Аранца Портабалес

Красота красная

Arantza Portabales

Belleza Roja

© 2019, Arantza Portabales Santomé

© Пивоварова И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Нандо, с любовью и по любви.

Хоане и Сабеле, всегда верным, всегда преданным

– Почему художник не может нарисовать что-нибудь, на что приятно смотреть? Зачем лезть из себя в поисках уродства?

– Некоторые из нас, mon cher, видят красоту в странных вещах.

Агата Кристи, «Пять поросят»

А ты что знаешь? Если ты не живешь в этой клетке.

Микель Изал, «Пауза»

Кто-то хочет быть нормальным, а я хочу, чтобы по мне скучали.

Иван Феррейро и Амаро Феррейро, «Другая половина»

Красота красная

Красота красная, как миска с вишнями. Так говорила моя первая учительница рисования. Это первое, что приходит мне на ум. Стараюсь отбросить эту мысль, потому что она иррациональна. Но не могу отвести взгляда от пола в комнате. Меня поражает образ девственно-белого платья, наброшенного на огромный круг клубничного желе, который я однажды видела на выставке современного искусства. Я помню платье. Красный глянец желатина. Помню безумный запах клубники. Когда через две недели я вернулась туда, желатин уже начал разлагаться. Интересно, когда же начнет гнить этот пол?

У людей в организме содержится от четырех до шести литров крови. Этого хватит, чтобы покрыть пол помещения площадью девятнадцать квадратных метров. Я знаю размеры комнаты, потому что помогала Саре ее обставить. Девятнадцать квадратных метров залито кровью. Ни единого чистого от алой жидкости сантиметра. В комнате нет ковров. У Ксианы аллергия на клещей. Была. Еще у нее была аллергия на орехи. Сара была одержима этим. Точно, Сара. Я должна быть с ней. С Тео. Нужно их позвать. Я знаю, что обязана это сделать. Но если я открою рот, то получится только визжать. Просто я не хочу, чтобы они приходили. Ведь тогда они увидят тело Ксианы в этом воплощении моря.

Невозмутимого моря.

Гладкого.

Густого.

Гипнотического.

Красота – это клубничное желе, которое вот-вот сгниет.

Вот о чем я думаю, когда открываю рот и начинаю кричать.

Дело Сомосы

Глаза. Больше всего его поразили глаза, лишенные всякого выражения, похожие на две пластмассовые пуговицы, пришитые к мордочке плюшевого медведя. Коннор проигнорировал историю болезни, которая находилась в папке у стажера. Женщина закрыла глаза. Она казалась спящей, но Коннор знал, что она притворяется.

Он перевел взгляд на бинты на ее запястьях.

– Лия Сомоса. Женщина. Сорок лет…

Голос практиканта вывел Коннора из задумчивости.

– Лия Сомоса?

– Да.

– Разве она не пациентка доктора Валиньо? – едва закончив фразу, Коннор уже пожалел, что заговорил при женщине. Конечно, под этими веками, под словно бы мертвыми глазами она думала, что ей все равно, кто ее врач. Что у нее вовсе нет врача. Нет человека, который о ней позаботится.

Коннор поднял указательный палец, чтобы заставить стажера замолчать, и жестом предложил ему выйти из комнаты. Сам он двинулся следом, а покинув палату, забрал папку.

– Где Валиньо?

– Был на встрече с людьми из министерства. Сказал, по поводу внедрения каких-то новых протоколов. Также он поручил мне попросить вас позаботиться об этой пациентке. Его очень беспокоит шумиха вокруг ее дела.

– И он отправил вас разговаривать со мной? Дерьмо. Оставайтесь здесь. Проверьте лекарства. Увеличьте дозу, если увидите, что она не спит. Сейчас ей лучше отдохнуть. Возьмите историю болезни. Занесите, пожалуйста, ко мне в кабинет, как только закончите. Я побеседую с Валиньо.

Коннор стремительно спускался по лестнице, чувствуя, что сыт по горло выходками Адриана. Коннор был не прочь взяться за сложные дела, но ему надоело, что его никогда не предупреждают. Что его временем распорядились, не посоветовавшись с ним самим. На ум вновь пришло лицо женщины. Ее глаза. Именно они. Нет. Коннор не собирался мириться с тем, что это взваливают на его плечи. Такое дело должен был вести Адриан. Не зря ведь именно он главврач.

– Бреннан!

Обернувшись, Коннор увидел бегущего за ним Адриана.

– Послушай, Валиньо, так дело не пойдет. Как тебе это пришло в голову? Это дело? Ты с ума сошел?

– Подожди минуту.

– Не буду. Я намерен поступить так же, как и ты. Сначала ты передаешь это дело мне, не предупредив, позволив практиканту поставить меня в известность, а теперь просишь о чем-то. Поэтому я действую таким же образом: возвращаю тебе дело. И теперь, когда ты в курсе, если хочешь, я объясню почему.

– Успокойся-успокойся! Я не могу ей помочь! Точно нет. Это противоречило бы этике. Я близкий друг ее зятя. И мы говорим не только о пациентке. Полиция уже дважды приезжала. Я не позволяю ее допрашивать и опасаюсь, что мои намерения могут быть неверно истолкованы.

На них уставились две болтавшие на лестнице женщины, и Адриан внезапно замолчал.

– Лучше пойдем в твой кабинет, – предложил Коннор.

Адриан кивнул и поспешил вниз по лестнице. Адриан был самым близким другом Коннора в Сантьяго. Они познакомились в колледже, но тогда не сблизились. Позже он вернулся в Ирландию, и они потеряли связь. Когда Коннор вновь появился в Галисии три года назад, он оказался в Сантьяго совершенно один, и Валиньо стал хорошим товарищем. Слегка высокомерный, временами даже раздражающий, но, учитывая все обстоятельства, он всегда протягивал руку помощи, когда его просили. По четвергам они играли в падел-теннис[1] и время от времени встречались, чтобы выпить пива. Коннору нравилось общаться с Адрианом. Но только вне работы. В больнице у Адриана имелась чертова привычка организовывать все так, как удобно ему, не задумываясь об окружающих.

Они вошли в кабинет, и Адриан закрыл дверь.

– Ты должен заняться этим делом. Она пыталась покончить с собой всего через несколько дней после того, как убили ее племянницу.

– Я в курсе. И это убийство – самое медийное событие в городе со времен дела девочки Асунты. Я не против помочь этой женщине, но ты лучше меня знаешь, что это значит: терпеть копов, готовить экспертное заключение для будущего судебного разбирательства и даже делать заявления для прессы.

– Прессу я беру на себя. Обещаю. Буду делать заявления от твоего имени. И попрошу руководство больницы позаботиться о том, что касается полиции. Мы сошлемся на соблюдение врачебной тайны.

– Тут не на что ссылаться. Врачебная тайна – это чересчур. Я повторюсь: тебе следует самому заняться этим делом. Это попытка самоубийства. Ты специалист.

– Ты что, не слушал меня? Я друг Тео Алена. Мы вместе учились до курса университетской ориентации. Я присутствовал на их с Сарой свадьбе. Черт, они даже пригласили меня на ужин в честь Ночи Святого Хуана к себе домой в день убийства. И не поехал я только потому, что находился на конгрессе в Мериде. Знаешь, кому позвонил Тео, когда нашли девушку? Мне. Я не могу заниматься этим делом.

– Строго говоря, ничто не мешает тебе лечить эту женщину.

– Эту женщину, как и остальных пятерых человек, находившихся в том доме в Ночь Святого Хуана, подозревают в убийстве. Фактически, если верить газетам, после попытки самоубийства она является основной подозреваемой. Я друг семьи. Ты все еще не понимаешь, что должен сам о ней позаботиться?

– Думаешь, это она?

– Что за вопрос, черт возьми! Я знаю близнецов Сомоса много лет. Лия – художница. У тебя не хватит месячной зарплаты, чтобы купить ее картину. Как творческая личность, она немного эксцентрична, всегда немного не в себе и в прошлом страдала депрессией. Но там что-то поддающееся контролю. Разумеется, я не верю, что она убила девочку. Но в том доме было всего шесть человек. И один из них сделал это.

– Если я займусь этим делом, можешь гарантировать, что на меня не будут давить или вмешиваться в лечение? Я имею представление, с чем связываюсь. Меня ждет много работы.

– Без вариантов, Бреннан. Ты берешься за дело или ты за него берешься. Нет другого врача, способного вылечить Лию.

– В нашей больнице их полно.

– Коннор…

– Ладно. Но ты садишься со мной и рассказываешь все, что знаешь о Лии Сомосе, ее прошлом, ее отношениях с сестрой и зятем. Рассказываешь все о тех депрессиях, которые, по твоим словам, поддаются контролю. И ничего не замалчиваешь. Ясно?

– Ничего?

– Ничего.

– Тогда я скажу тебе правду.

– Какую правду? Ты что-то скрывал от меня?

– Ничего я от тебя не скрывал. Если бы я что-то знал, сказал бы уже полиции. Правда состоит в том, что я не верю в ее невиновность. Не могу избавиться от мыслей, что внутри ее что-то не так. Не знаю… возможно, какой-то надлом в сознании. С тех пор как это случилось, я не могу перестать думать, что, возможно, именно она взяла нож и перерезала горло племяннице. Не знаю почему, но я думаю об этом. Мне кажется, это сделала она, поскольку это единственно возможное объяснение. Я считаю, это была она, да, но ты не заставишь меня повторить это ни перед кем.

Врачебная тайна

– Доктор Бреннан, вас спрашивает какой-то мужчина.

– Пациент? Пусть подойдет около двух.

– Говорит, что он полицейский.

Только этого не хватало. Коннор выругался себе под нос. Ему захотелось снять трубку и набрать домашний номер Адриана, чтобы тот приехал. В конце концов, он обещал позаботиться о прессе и полиции.

– Пригласите его, пожалуйста.

В ожидании визитера Коннор обратил внимание на лежавшую на столе папку и почти машинально перевернул ее так, чтобы наклейка с именем пациента была обращена вниз. Накануне вечером он брал домой историю болезни Лии Сомосы. Содержание его разочаровало. В записях имелись данные лишь о нескольких консультациях Адриана: депрессивная картина разрешилась обычными для подобных случаев лекарствами. Ничего примечательного, даже попытки самоубийства. Да и с момента госпитализации они так и не заставили ее говорить.

– Доброе утро, я Санти Абад, инспектор полиции.

Мужчина вошел без стука. Он оказался моложе, чем предполагал Бреннан. На самом деле, коротко стриженный и одетый в ветровку и джинсы, он не походил на полицейского.

– Доброе утро, инспектор. Входите. Я знаю, зачем вы пришли, но боюсь, что не смогу вам помочь.

– Я еще ни о чем вас не просил.

– Да, но думаю, вы собирались допросить Лию Сомосу. Полагаю, вам сообщили, что я ее лечащий врач. И если это так, мне придется попросить вас подождать, пока моя пациентка не будет в состоянии пообщаться с вами.

– И можно ли узнать, когда это случится?

– Тогда, когда я, и только я, посчитаю это целесообразным. И имейте в виду: до тех пор, пока я не буду уверен, что разговор с вами не нарушит эмоционального равновесия Лии Сомосы, он не состоится.

Пока говорил, Коннор заметил, что у полицейского на внутренней стороне запястья есть татуировка. Маленький якорь.

– В том доме находилось шестеро. Только один из них мог убить Ксиану Ален. – Полицейский достал из кармана куртки мобильник, скользнул по экрану указательным пальцем и протянул доктору. – На тот случай, если вы не в курсе, что сотворили с девушкой.

Он водил пальцем по экрану, показывая фотографию за фотографией. Коннор посмотрел на изображение девушки. Она ничком лежала на полу комнаты. Казалось, она плавает в большой луже крови. На следующем кадре девушка была перевернута, глаза распахнуты, а лицо залито кровью. Красный еще сильнее подчеркивал бирюзовый оттенок ее радужки. Совсем недавно Коннор видел такие глаза. Такие же синие. Такие же глубокие. Такие же мертвые. На следующем снимке девушка, уже чистая, лежала на носилках.

Коннор отвел взгляд от мобильного.

– Вам не стоило этого делать. Полагаю, что снимки находятся под грифом «секретно». Не нужно сидеть здесь и ожидать, что я подвергну риску жизнь своей пациентки, пожалев девушку, для которой уже ничего не могу сделать. Лия Сомоса лишь чудом жива. Ее просто вовремя обнаружил зять. Я не допущу, чтобы ее жизни вновь угрожала опасность.

– Она перерезала себе вены, да? Похоже, ваша пациентка очень любит кровь и лезвия.

– Я не намерен ничего вам об этом рассказывать. Хочу напомнить…

– Врачебная тайна. Не волнуйтесь. Тео Ален уже рассказал нам, что нашел ее в ванной своего дома.

– Ну если вы в курсе, тогда не задавайте мне вопросов. – В голосе Коннора проскользнули нотки агрессии.

– Эта женщина находится под подозрением в убийстве. Я собираюсь допросить ее, и вы не сможете мне помешать. Я это знаю. Вы это знаете. Давайте не будем терять время.

– Да, я не в силах вам помешать. Но когда придет время, я смогу составить отчет, определяющий вашу несостоятельность. Тем самым будет доказана неправомерность ваших действий. Полагаю, вы не захотите, чтобы тень нарушения основных прав человека, в отношении которого ведется расследование, омрачала ваши действия.

– Никакого нарушения не будет. Она может вызвать адвоката и хранить молчание. Или нет, это уж как ей заблагорассудится.

– Она психически больна. И пока мы не поставим диагноз, не будем знать, в какой степени защищено ее право на эффективную защиту.

– Мне нужно найти убийцу. Я здесь не для того, чтобы защищать права живых.

– В этом я не сомневаюсь. Однако в данный момент я обязан обеспечить физическую неприкосновенность своей пациентки. Ее госпитализировали всего четыре дня назад. Полагаю, для всех будет лучше, если мы достигнем взаимопонимания. Я абсолютно убежден в том, что моя пациентка сейчас не в состоянии давать показания. Но если хотите, инспектор, я обещаю позвонить вам, как только она будет в состоянии. Дайте мне несколько дней. Я хочу убедиться, что она может говорить с гарантией, что все сказанное не причинит ей вреда. И прежде всего это может быть полезно вам, ребята.

Полицейский в недоумении посмотрел на него. Он знал: выход, который предлагает врач, наиболее удобен для них обоих, хотя и не мог не чувствовать себя обманутым, как простофиля перед наперсточником. Он не привык, чтобы ему указывали время, но понял, что доктор не оставил ему возможности для маневра.

– Что ж, тогда делайте свое дело побыстрее, чтобы я мог приступить к своему, – наконец согласился он. – Оставлю вам свою визитку. Держите меня в курсе.

– Вы знаете, где меня найти.

Несколько мгновений они стояли и смотрели друг на друга. А после полицейский наконец махнул рукой на прощание и вышел.

Только когда дверь полностью закрылась, Коннор позволил себе перевернуть папку, открыть ее и сунуть внутрь визитку.

Кровь

Когда мы были детьми, тетя Амалия рассказывала нам на ночь сказки. Мы с Сарой сворачивались калачиком в своих кроватях и с упоением слушали.

Все ее истории не подходили для девочек, но тогда мы этого не замечали. Нам казалось нормальным слышать о демонах из другого мира, огнеглазых чертях и девушках, которые занимаются черной магией. Добавьте сюда фей и других фантастических существ, и вы получите четкое представление о том, какие сказки мы слушали в детстве.

Я не могу выбросить из головы мысли о них. С годами мы перестали бояться старых сказок. Но в детстве, когда после очередной истории тетя Амалия выходила из нашей комнаты, я умоляла Сару перебраться ко мне в постель. Множество раз мы просыпались в обнимку. Мне нравилось спать в объятиях ее тела, такого же и при этом отличного от моего. Просыпаться и видеть ее глаза, ее нос, ее рот. Ее лицо, которое я воспринимала как мое лицо вне меня. Видеть лицо Сары было все равно что умереть и парить в вышине, наблюдая оттуда за собой.

Я не могу выбросить из головы мысли о них. Истории о заклинаниях, демонах, об украденных детях, о кровавых жертвоприношениях. И я не могу перестать думать о Ксиане. О Саре. О Тео. О крови. О красоте той первой капли, которая робко появляется, стоит с силой прижать лезвие к запястью. О той капле, которая скользит по ранее неопределенному пути, направляя остальную кровь, пока все не станет красным.

А потом тьма.

И сразу за этой тьмой должно прийти небытие. После крови должна наступить тишина. Мир.

И все же я по-прежнему здесь. С воткнутой в руку иглой. Притворяюсь спящей. Делаю вид, будто не слушаю врача, который ничего не хочет знать обо мне. Того, другого, начинающего врача, который шепчет мое имя. Мой возраст. Лия Сомоса. Сорок лет.

Я не могу выбросить из головы мысли о тех днях, когда Сара лежала в соседней кровати. О тех днях, когда мы были одним целым, разделенным на два одинаковых тела. Так было раньше.

До всего.

До Тео.

До крови.

До Ксианы.

До.

Молчание

У ворот шале стоял фургон клининговой компании. Тео припарковался позади него и вошел в дом. Посмотрев на часы, отметил, что у тети Амалии сонный час. Наверху послышался шум. Тео поднялся по лестнице и остановился в коридоре. Дверь в комнату Ксианы в глубине коридора была открыта. Утром, когда он уходил на работу, там все еще оставались работники полиции. Двенадцать дней. Завтра тринадцатый. А ведь раньше он не задавался вопросом, сколько времени должно пройти, чтобы из дома исчезли следы убийства. Сколько времени требуется для проведения вскрытия. Сколько допросов должно быть проведено. Никогда не знаешь, что случится на следующий день после конца света.

– Привет! – без особой убежденности проговорил он, представив на мгновение, как Кси выглядывает из своей комнаты.

– Добрый день, – отозвался мужчина в белоснежной униформе и с тряпкой в руке.

Тео уставился на красные капли на тряпке. Кровь его дочери.

Он отвел взгляд.

– Привет. Вы в курсе, где моя жена?

– Нам открыла хозяйка дома. Она сказала, что будет на заднем дворе и, если нам что-то понадобится, обращаться к сиделке вашей тети.

– Спасибо. – Тео снова бросил взгляд на тряпку. – Действительно, если вам что-то будет нужно, обратитесь к Ольге. Я буду с женой.

– Думаю, нам ничего не понадобится. Мы скоро заканчиваем.

Тео кивнул и направился вниз. Сара решила не работать до августа. В отличие от нее, сам он уже через несколько дней отправился в офис, чтобы вернуться к нормальной жизни. Первую неделю он провел дома, общаясь с родственниками. С друзьями. Снова и снова отвечая на одни и те же вопросы полиции. Тео задавался вопросом, в самом ли деле полицейские верят, что все может обернуться по-другому, просто если твердить об одном и том же тысячу раз. Словно факты со дня на день меняются. Те же вопросы. Те же ответы. Это было невыносимо. Каждый день начинался одинаково, и ему нечем было заняться, кроме как часами стоять перед этой дверью, уставившись на что-то пишущих полицейских.

Сара сидела в саду. На коленях у нее лежала перевернутая обложкой вверх книга.

– Они убираются в комнате, – произнес Тео, и тут же осознал, насколько глупо прозвучала его реплика.

Это ведь Сара наняла компанию по телефону. Она же открыла дверь рабочим. В последнее время они часто озвучивали очевидные факты, чтобы обойти молчанием другие, не менее очевидные. Впрочем, говорил, скорее, Тео. Она этого не делала.

Сара сняла солнцезащитные очки. Сегодня она уложила волосы, хотя почти никогда не делала такую прическу. Отсутствие обрамляющей лицо черной гривы подчеркивало ее сходство с Лией. Эта мысль едва не заставила Тео вздрогнуть.

– Хочешь пива? – спросил он, словно обращаясь к себе.

Сара кивнула, не издав ни звука. Они уже несколько дней общались таким образом. Лишь короткие жесты. Кивки. Отрицательное покачивание головы. Ее легкий наклон. Взмах руки. Как будто они открывали новый код связи друг с другом.

Тео направился в дом за пивом. Открыв дверцу холодильника, услышал, как Ольга командует тете Амалии крепче держаться за ходунки. Взял две бутылки пива и пару стаканов и быстро вышел, чтобы избежать встречи со старухой. В эти дни она находилась не в себе. Растерянная. Да, точнее не скажешь. Именно растерянная. До такой степени запутавшаяся между прошлым и настоящим, что накануне заявила, будто Ксиана в тот день заходила к ней в комнату и просила двадцать евро.

Сара все еще держала книгу на коленях. Она снова надела очки. Но даже сквозь темные стекла Тео заметил ее закрытые глаза. Казалось, она сосредоточилась на том, чтобы впитать последние лучи заходящего солнца.

– Вот, держи.

Еще один кивок как выражение благодарности.

– Звонил мой брат. В четверг он прибывает из Италии.

Легкое движение головой.

– Думаю, тебе стоит сходить в больницу и навестить Лию. Я говорил сегодня с Адрианом. Этим делом занялся его коллега. Сам он сказал, что не может, поскольку мы друзья. Ей становится лучше. Она пришла в себя. И сегодня даже немного поела. Хочешь, сходим завтра?

Быстрый и решительный отказ.

– Уверен, это пойдет ей на пользу.

Протянутая рука. Как знак «Стоп» на дороге.

Тео предпринял последнюю попытку:

– Звонил инспектор Абад, попросил меня завтра подойти в полицейский участок. Мне хочется послать его к черту. У них не осталось ни единого незаданного вопроса. Я переживаю, Сара. Думай, прежде чем что-то сказать. Он до сих пор настаивает на том, что это один из нас шестерых, находившихся в доме. Не знаю, стоит ли позвонить адвокату. Но если мы это сделаем, подумают, будто нам есть что скрывать. Иногда мне кажется, он уверен, что это сделали мы.

Сара сняла книгу с колен и положила ее на садовый столик. Он сделал последний глоток пива и поднялся со стула. Посмотрев на Тео, она впервые за весь вечер открыла рот:

– Как же ты еще не понял, Тео. Тот коп, который так тебя напрягает, абсолютно прав. Этот полицейский прекрасно понимает, что здесь произошло в ту пятницу. Кси мертва, потому что ее убил один из нас. Вот что произошло. Кто-то вошел в комнату нашей дочери и убил ее почти на наших глазах. Взял нож, перерезал ей шею и позволил истечь кровью. Один из нас убил ее. И это не я. А ты, Тео, имеешь хоть какое-нибудь гребаное представление о том, кто из нас убил нашу дочь?

Фотоматериалы

В среду днем в полицейском участке Сантьяго-де-Компостела перестал работать кондиционер. Санти распахнул окно в кабинете и закрыл его снова, как только понял, что снаружи жарче, чем внутри.

Поверхность стола занимала стопка фотографий. Только что он позвонил Тео Алену и назначил встречу с ним на следующий день. Алены демонстрировали нормальное поведение пары, столь травмирующим образом потерявшей единственную дочь. И все же Санти казалось, будто этот человек неискренен. Конечно, тут не было ничего странного. Каждый что-то скрывает. У всех есть тайны. Санти оставалось только гадать, связаны ли эти тайны со смертью Ксианы Ален или нет.

Он посмотрел на усыпавшие стол фотографии. Тело лицом вниз, лежит абсолютно прямо, строго параллельно кровати. Ни малейшего изгиба. Похоже не на место преступления, а скорее на театральную постановку. Этот снимок можно было бы отправить в музей на выставку. Идеальное цветовое сочетание. Белые стены. Красный пол. Белая мебель. И тело, которое сливалось с полом. Тело девушки обнаружили, когда он отсутствовал на дежурстве. Но стоило на следующий день увидеть фотографии, как он понял: вся эта кровь не могла принадлежать ей.

– Санти.

Он откинулся на спинку стула.

– Ана! Не стоило входить без стука.

– Извини, поскольку ты был один и не разговаривал по телефону…

– Ладно. Чего тебе?

– Слышала, ты завтра собираешься допрашивать Аленов.

– Начну с них утром, потом позвоню другой парочке.

– А тетя девушки?

– Все еще в больнице. Я побывал у ее врача, очень умный парень. Серьезно. Жаль, ему наплевать, что эта женщина – главная подозреваемая в убийстве своей племянницы. Нет шансов поговорить с ней в ближайшее время.

– Ты действительно думаешь, что это сделала она?

– Откуда мне знать! Я знаю только одно: этот дом – настоящая крепость. Камеры видеонаблюдения оборудованы на въезде в жилой комплекс, у ворот шале, в саду, в холле. С восьми вечера никто не выходил из дома и никто не входил. Мы ничего не нашли на записях с камер. У нас есть только пятеро взрослых, которые обедали в саду в Ночь Святого Хуана, почти слепая старуха, которая спала в своей комнате, и мертвая маленькая девочка.

– Не такая уж и маленькая. Пятнадцать лет. Разве не странно, что она оставалась дома? В Ночь Святого Хуана?

– Ее наказали. Учебный год как раз окончился, оценки еще не выставили официально, но родители узнали, что она провалила экзамен – сдала на шестерку[2].

– Покажешь фотографии?

– Проявляешь любопытство?

– Дело кажется мне интересным. Хотела бы протянуть руку помощи.

– Шеф говорил, что если мне понадобится помощь, я могу позвать Хави.

– Шеф не говорил, что я не могу помочь. Ты же знаешь, что Хави ни единой лишней минуты не собирается отдавать этому делу.

Ана Баррозу, несомненно, являлась самым умным офицером полицейского участка. Санти не сомневался, что вскоре она дослужится до младшего инспектора. Ему нравилась ее любознательность и, прежде всего, инициативность.

– Ладно, заходи.

Ана вошла и закрыла дверь. Села напротив него, взяла со стола стопку фотографий.

– Я знаю близняшек Сомоса.

– Знаешь их? Откуда? Я не позволю тебе помогать, если у тебя обнаружится личный интерес. Мне не нужны проблемы.

– Нет-нет, приятель… я знаю их в лицо. Скорее, маму девочки. Тетя там не живет, хотя подолгу гостит у сестры. Моя мать подрабатывает в жилом комплексе, где их дом. У супругов, которые постоянно обитают в Швейцарии и приезжают сюда только на лето. Это небольшой жилой комплекс. Там все знакомы между собой. Видишь ли, я знаю, о чем говорю. Пару раз я ходила с мамой, помогала подготовить дом к приезду ее нанимателей. И ты прав в том, что туда не каждый может попасть. На подъезде к комплексу работает частная охрана, дома оборудованы системой безопасности.

– Это все нам известно.

– Дай мне остальные фотографии. Давай их рассортируем. Это те, что из комнаты девочки, да? Ее нашел отец?

– Нет, тетя. Поднялась наверх и обнаружила тело. Она начала кричать, и в комнату вошел Тео Ален. Все брызги, которые ты видишь на стенах, были оставлены отцом, когда он вошел. Когда прибыла полиция, он все еще обнимал девочку.

– А мать?

– Поднялась и осталась у порога.

– Кажется почти противоестественным, что она не вошла, правда?

– Противоестественно найти свою дочь мертвой в двадцати литрах крови.

– В двадцати?

– Двадцать, пятнадцать… это я образно выражаюсь. Когда Ксиана Ален истекла кровью, весь пол уже был покрыт слоем искусственной крови.

– В газетах об этом не упоминалось.

– Как и о многом другом. Газеты публикуют то, что мы им позволяем. Единственное, что точно известно, – в доме находилось всего шестеро: Тео Ален; Сара и Лия Сомоса; пара их друзей, Фернандо Феррейро и Инес Лосано, и пожилая женщина, тетя близнецов, которая жила с Сарой, Амалия Сиейро.

– А при обыске вы ничего не нашли?

Санти протянул ей два снимка. На первом было восемь пустых бутылок со следами крови. На втором – нож, испачканный чем-то красным.

– Искусственная кровь?

Санти кивнул.

– Где были бутылки?

– В комнате девочки. В шкафу. И нож там же.

– Полагаю, отпечатков никаких нет.

– Ты совершенно права. Работали в перчатках.

– Похоже, убийца очень любит кровь.

– Или нет. Возможно, он просто хочет, чтобы мы в это поверили.

– В чем причина?

– Завтра постараемся выяснить. Я отправляюсь домой. В такую жару никто в этом кабинете просто не выдержит.

– Позволишь мне разместить твои фотографии на пробковой доске? Знаешь, попытаюсь посмотреть с другого ракурса. Расширить перспективу.

– Нет, оставь все как есть. Посмотри, если хочешь. Вот некоторые примечания к делу. А еще у нас есть результат вскрытия. Перед уходом запри дверь. И перестань смотреть фильмы, Ана. Куча фотографий, пришпиленных к доске разноцветными кнопками, не поможет тебе раскрыть дело.

– Смогу ли я присутствовать на допросах?

– Не-а.

– Молча. Просто послушаю. Четыре уха слышат больше, чем два.

Санти взял фотографии у нее из рук и положил их на стол.

– Я ухожу.

– Пожалуйста…

Санти нахмурился.

– Ты очень упертая! Завтра в половине одиннадцатого. Откроешь рот – отстраню тебя от дела. И еще одно условие.

– Какое?

– Вызови техобслуживание. Учитывая твою настойчивость, я не сомневаюсь, что ты заставишь их починить гребаный кондиционер.

Исповедь в спиральном блокноте

Лия не отрывала взгляда от блокнота на оранжевой спирали. На верхней строчке врач написал ее имя и дату. «Лия. 5 июля». Потом он замолчал, пристально посмотрев ей в глаза. Несколько секунд они не разрывали зрительного контакта. Балансировали на проводе тишины.

– Ирландец.

– Что?

– Я ирландец. Вы думаете о том, откуда я родом. Из Дун-Лэаре, недалеко от Дублина.

У него был интересный акцент – результат сочетания ирландского акцента его отца, с которым тот всегда говорил по-английски, и акцента матери, которая, хоть и прожила в Ирландии почти двадцать лет, так и не отказалась от певучего говора Риас-Байшас[3].

– Нет. Я об этом не задумывалась.

– А мне кажется, задумывались. Я немного колдун, понимаете? Привык угадывать, о чем думают мои пациенты.

– И о чем же я думаю?

– Вы думаете, что я, по всей видимости, иностранец, ведь к моему халату прикреплен бейджик с надписью «Коннор Бреннан». Также вы думаете, что не будете со мной общаться, пока я не расскажу, какого черта ирландец работает в Галисийской службе здравоохранения. Также вы хотите, чтобы я увеличил вам дозу антидепрессантов. Или уменьшил ее. Не очень понятно. Вот почему я так пристально смотрю в ваши глаза. И вы не хотите говорить о том, что случилось с вашей племянницей.

Лия открыла рот, собираясь ответить. Сказать «нет». Заявить, что ей без разницы, ирландец он или шотландец. Что ей не нужны таблетки. Что она ничего не хочет. Вернее, сама не знает, чего хочет.

– Не-а.

– Я не угадал? Ни в чем?

– Я не хочу говорить о Ксиане.

– Не хотите или не можете?

– Хочу, могу… Какая разница? Мне нечего рассказывать. Все есть в газетах.

– Журналистов в той комнате не было.

– Почему вы работаете в Галисии?

– Моя мать – галисийка. Из Кангаса. Теперь моя очередь.

– Вот, значит, как? По одному вопросу от каждого?

– Все будет так, как вы захотите. На самом деле, мне кажется, это хорошая система. Я начинаю.

Лия снова посмотрела на спиральный блокнот. Психиатр рисовал пересекающиеся линии, пока не получилась своего рода шахматная доска. Лия начала пересчитывать клеточки.

– Не могли бы вы рассказать мне, что вы помните из того дня, дня убийства? – произнес Коннор.

Семнадцать клеток. Девять черных. Восемь белых. Доктор принялся рисовать следующую.

– Лия, вы приехали сюда пять дней назад. Вы чуть не умерли. Я хочу вам помочь.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать одна. Двадцать две клетки. Одиннадцать черных. Одиннадцать белых. Врач закрыл блокнот.

– Послушайте меня внимательно. Учитывая ваши физические повреждения, я через пару дней могу вас выписать. Могу попросить ненадолго поместить вас в психиатрическую больницу. Более того, полагаю, это будет наиболее целесообразно. Если только вы – или кто-то из ваших родственников – не решите отправиться в частное учреждение…

– Я хочу поехать к Саре, – перебила его Лия.

– Я не могу этого допустить, Лия, поскольку это будет означать то, что вы уже знаете. Еще больше допросов. Еще больше нервного напряжения. Больше беспокойства. Не сомневаюсь, через несколько недель вас снова привезут в эту больницу. Единственное, не уверен, будете вы живы или мертвы.

Несколько мгновений Лия молчала.

– Я хочу домой, – повторила она наконец.

– Вы осознаете, что это значит?

Лия утвердительно кивнула. Коннора поражало, насколько она миниатюрна по сравнению со своей близняшкой. Несмотря на практически идентичные лица, Лия выглядела хрупкой, имела почти андрогинную внешность: очень короткие волосы, маленькая грудь и крайняя худоба. Она казалась ледяной фигуркой, которая вот-вот растает, капля за каплей. Сара Сомоса, напротив, была женщиной в самом соку. Скорее даже, сексуальной. Коннор видел близняшку Лии только в газетах и по телевизору, но, если не считать черт лица, они выглядели настолько по-разному, что можно забыть о том, что они близнецы.

– Лия, если вы сейчас вернетесь домой, вам не удастся избежать внимания полиции. Полагаю, вы не в том состоянии, чтобы подвергаться допросам.

– Мне все равно. Подпишите мою выписку.

– Мне нужно быть уверенным, что вы не попытаетесь совершить какую-нибудь глупость.

– Я в порядке.

– Вы пытались покончить с собой.

Лия покачала головой.

– Нет. На самом деле нет. Просто я была измотана.

– Когда люди устают, они принимают снотворное, а не режут себе вены.

– Мне нужно выбраться отсюда. – Лия слегка повысила голос.

– Я ваш врач и решу, что вам нужно и что будет лучше для вас. Выбраться отсюда и столкнуться с тем, что вас подозревают в убийстве, – не лучшая идея.

– Я могу уйти. Мне нужно уйти. Сара, должно быть, абсолютно разбита. Мне нужно увидеть сестру.

– Что вам нужно, так это отдохнуть.

– Именно это я и пыталась сделать.

– Ответьте мне на простой вопрос: когда вы плакали в последний раз?

Вопрос застал ее врасплох. А врач снова открыл блокнот и снял колпачок с ручки. Лия уставилась на стержень, застывший в ожидании ответа. Она еще не плакала. Но не могла этого сказать. Может, в тот день. Возможно, и нет. Она не помнила себя в слезах. Помнила, как позади нее появился Тео. Помнила, как стояла, прислонившись к двери, и кричала. Не могла перестать кричать. Обняла его. Спрятала лицо на его груди, чтобы не видеть тело. Он резко отстранил ее, чтобы войти в комнату. Она видела, как он пересекает комнату, идет по озеру крови, пока не падает рядом с Ксианой и не переворачивает ее тело.

Она помнила, как Тео обнимал свою дочь, которая сейчас представляла собой всего лишь красный кровоточащий комочек. Помнила, как время застыло, превратившись в какую-то грязную и мучительную жалость. Лия слышала его рыдания. Он действительно плакал. И Сару. Она помнила Сару рядом с собой. Сестра появилась почти одновременно с Тео. Неподвижная. Молчаливая. Как застывшая картинка. Она не издавала ни звука. Словно парализованная. Сначала она просто молчала, а потом – тихонько шептала имя девушки. Ксиана. Ксиана. Ксиана. Все громче. Громче и громче. Пока пространство не наполнилось рыданиями Тео, голосом Сары, зовущим дочь, и ее собственными криками, все более пронзительными и истеричными. Громовая симфония, которая не прекращалась. Даже сейчас не прекратилась. Лия словно наяву слышала эти звуки. Следом поднялись Инес и Фер. Они все сгрудились у двери в комнату Ксианы, где линия крови проводила воображаемую границу. А потом еще больше криков. Лия помнила… помнила все, кроме того, что она плакала. Но этого она и не собиралась вспоминать. Не желала вспоминать. И отвечать. Она не могла сказать, что не плакала. Нет, не могла этого сказать. Признаться. Не хотела видеть эти слова записанными в блокноте на оранжевой спирали.

– Лия?

– Вчера. Кажется, вчера.

Коннор захлопнул блокнот.

– Не плакать – не преступление, Лия.

Вскрытие

Место: Сантьяго-де-Компостела.

Дата и время проведения: суббота, 24 июня 2017 г., 13 ч. 00 мин.

Судебный медик: Сальвадор Терсеньо Рапосо.

Удостоверяет, что в соответствии с судебным запросом проведено вскрытие:

• Имя и фамилия: Ксиана Ален Сомоса.

• Род занятий: учащаяся.

• Возраст: 15 лет.

• Пол: женский.

• Лицо, опознавшее труп: Тео Ален Лоренцо.

• Справочная информация: смерть в доме семьи, расположенном в жилом комплексе Лас-Амаполас, № 3, в ночь на 23 июня 2017 г. Тело оставалось на месте происшествия до выноса в 00:15 24 июня.

• Данные, полученные при выносе тела: труп обнаружен в большой луже крови, покрывавшей весь пол помещения. Обнаруженная кровь имеет искусственное происхождение, смешана с кровью жертвы. Локализовано 8 флаконов из-под крови (бутафорская кровь для кинематографа Grimas Filmblood, 1000 мл. Тип Б: темная). Найдено возможное орудие убийства: нож марки Yamawaki, модель «Yasushi Steel White № 2». Размеры: 1,8 х 2,7 х 41 см. Материал: белая сталь. Рукоять: рог буйвола.

НАРУЖНЫЙ ОСМОТР

Труп в положении лежа на спине, на столе для вскрытия Института судебной медицины.

• Одежда: белое льняное платье (снято для медицинского осмотра).

• Физическое телосложение: астеническое.

• Рост: 1,71 м.

• Вес: 57 кг.

• Цвет кожи: светлый.

• Волосы: длинные, светлые.

• Глаза: темно-синие.

• Зубы: идеальное состояние. Идеальный прикус.

• Особые приметы: отсутствие татуировок.

• Другие особенности: нитевидная бородавка под правой подмышкой.

ОСМОТР ТРУПА

• Температура тела: не зарегистрирована.

• Глазные явления: роговица с расширенными зрачками.

• Генерализованная трупная ригидность средней интенсивности.

• Признаки разложения отсутствуют.

• Трупные пятна: дорсальные, фиолетовые.

• Трупная фауна: не подтверждено.

• Примерное время смерти: 15–17 часов.

• Череп: особенностей не выявлено.

• Грудная клетка: особенностей не выявлено.

• Брюшная полость: особенностей не выявлено.

• Отбор проб проведен:

• Периферические ткани резаной раны.

• Кровь.

• Содержимое желудка.

ТРАВМАТОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Одиночное повреждение передней и левой боковой поверхности шеи длиной 14 см и глубиной 3 см, прямолинейная траектория, параллельная плоскости опоры. Входное отверстие с левой стороны, выходное отверстие с правой стороны.

ВНУТРЕННЕЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Травма поверхностно разрывает левую грудино-ключично-сосцевидную мышцу и увеличивается в глубину вблизи средней линии, пока не достигает максимальной глубины 3 см. Рассечен участок правой сонной артерии на расстоянии 1,5 см от ее разветвления, участок правой яремной вены и полностью рассечена трахея на уровне 1,5 см от ее разветвления на уровне перстнещитовидной связки. Наблюдается разрез нижнего правого рога щитовидной железы.

ВЫВОДЫ

• Причина смерти:

• Первоначальная причина: ножевое ранение с разрывом сонных/яремных сосудов.

• Непосредственная причина: гиповолемический шок[4].

• Медико-правовая этиология смерти: смерть от убийства.

Длина раны, ее глубина и отсутствие перфорационных повреждений исключают версию о самоубийстве.

Примечательно отсутствие защитных ран, типичных для нападений с убийствами. Нападавший, вероятно, правша, о чем свидетельствует направление входных и выходных раневых отверстий. Возможен удар сзади с захватом шеи. Рана совместима с возможным орудием убийства, найденным на месте преступления.

• Время смерти: после 20:00 дня совершения преступления.

Вскрытие носит предварительный характер до получения результатов назначенных анализов после отбора проб, описанных в настоящем вскрытии.

Сальвадор Терсеньо Рапосо

Отчет заканчивался серией фотографий, которые многие сочли бы отталкивающими. Ану же они не впечатлили. Она внимательно осмотрела перерезанное горло, на котором четко виднелись следы рассеченных трахеи и сосудов. Обратила внимание на чистоту пореза, соответствовавшего острию найденного в комнате девушки ножа. Убийца был опытен. Или амбидекстр. Никаких попыток защититься. Жертва не ожидала нападения. Вскрытие мало что прояснило. В полиции все это уже знали.

Согласно записям Санти, все шестеро находившихся в доме были правшами. И все они принадлежали к ближнему кругу Ксианы. Ее родители. Могут ли мать или отец взять нож и перерезать горло собственной дочери? Да. В том, что касалось убийств, ответ всегда «да». Она изучила снимок вскрытой трахеи Ксианы, напоминавший головы животных в мясных лавках на Пласа-де-Абастос. Ни один из подозреваемых врачом не был и, теоретически, не имел опыта обращения с ножом. Однако удар получился точным и уверенным.

Ана закрыла отчет о вскрытии и положила папку рядом со снимками, которые тщательно отсортировала. Ей хотелось показать Санти свое желание работать над этим делом. Уверить его, что может быть полезной.

Ана нуждалась в том, чтобы он принял ее во внимание. Чтобы перестал думать о ней как о тетке, вынужденной вызывать техников по ремонту кондиционеров.

Факты

Встретив босса у дверей полицейского участка, Санти постарался скрыть недовольство и кивнул в знак приветствия. Дело не в том, что они с начальством плохо ладили, просто практически никак не пересекались. Босс ограничивался делом. Звонил и спрашивал: «Как дела, Абад? У нас уже что-то есть, Абад?» И Абад прекрасно с этим справлялся. Эти двое знали, чего ожидать друг от друга.

– С добрым утром, Санти. Сегодня подъедут родители девочки, верно?

– Ну да.

– Посмотрим, добьешься ли ты от них чего-то полезного. Я уже дважды общался со СМИ. Надо бы продвинуться в расследовании.

– Ну, вы можете сказать правду: что бы мы ни нашли, судья постановил хранить тайну следствия.

Комиссар нахмурился.

– С тобой будет Лоис или Хави?

– Ана Баррозу.

– С чего бы?

– Женская точка зрения в небольшом количестве нам не повредит. Она довольно активная, к тому же живет в районе места преступления. Это может оказаться полезным.

Они подошли к двери кабинета Санти.

– Доложи мне, как только закончишь.

– Конечно, босс, – пообещал Санти и шагнул в свой кабинет.

Фотографии по-прежнему лежали на столе, но Санти заметил, что теперь они сложены в четыре небольшие стопки, рассортированные по тематике. В дверь постучали. Тихо буркнув: «Войдите», он одним движением разбросал фотографии. Вошла Ана.

– Привет, Санти. Ребята по ремонту кондиционеров уже побывали здесь. Им понадобилось заказать какую-то деталь. Полагаю, придется терпеть до завтра. – Она посмотрела на хаос на столе. – Что случилось? Могу поклясться, тебе нравится, чтобы все было аккуратно разложено.

– Просто хотел тебя немного позлить. Что ты узнала из этих снимков?

– Ничего такого, чего ты сам еще не понял.

Санти мысленно отметил, что она собрала волосы в пучок. Вообще, он не назвал бы Ану красавицей: угловатые черты лица, небольшие и близко посаженные глаза. Разве что она обладала спортивной фигурой, из тех, что являются результатом многих часов в тренажерном зале. Впрочем, среди молодых полицейских это было обычным явлением. Большую часть дня Ана хмурилась, что придавало ей настороженный вид и делало еще менее привлекательной. Казалось, она всегда в напряжении. Хотя Ана считала, что это нормально, если учесть, что работать ей приходилось в мужском коллективе.

– Жаль, – откликнулся Санти. – Родители девочки уже подъехали?

– Только что.

– Проводи их во вторую комнату.

– Могу я задать тебе один вопрос?

– Ты уже задаешь.

– Черт, Санти, не сбивай меня с мысли. Речь идет об этой фотографии. – Ана взяла снимок с места преступления. На нем Ксиана Ален лежала лицом вниз, очень прямо, параллельно изножью кровати.

– И что с ним не так?

– Ты говорил, что в комнату вошел отец, а здесь все так, так…

– Настолько удачное расположение, что выглядит искусственным. Я понял. Добравшись до дома, наши ребята увидели сцену, о которой я тебе рассказывал. Тео Ален находился в комнате и обнимал дочь. Все остальные столпились у двери, уставясь внутрь так, словно рассматривают картину в музее. Позаботившись об отце, наши коллеги попросили его оставить тело в том виде, в котором он его нашел. Присмотрись: на платье Ксианы сзади два пятна крови. Думаю, до того, как отец вошел в комнату, тело девушки было идеальным белым островом в этом море крови.

– Зачем столько крови?

– Не могу сказать…

– Я хочу сказать, что вся эта кровь свидетельствует о серьезном умысле. Возможно, убийца оставлял сообщение…

– И я хочу сказать то, что имею в виду, – перебил ее Санти. – Мы находимся на той стадии расследования, на которой не стоит строить догадки. Не желаю спекулировать фактами, пока они окончательно не прояснятся.

Санти собирался еще раз поговорить с каждым из людей, находившихся в доме, наедине. Первые дни расследования были напряженными, со всей этой кровью, проблемой безопасности в жилом комплексе, анализом социальных связей Ксианы Ален. А когда выяснилось, что только один из шестерых присутствовавших мог совершить преступление, Лия Сомоса попыталась покончить с собой, совершив непредсказуемый поступок, который, по сути, стал признанием.

– Согласись, что фотография получается как будто нарочитой. Несмотря на кровь, это не похоже на место преступления, – настаивала Ана.

– Похоже, что убийца подготовил театральную декорацию, картину из тех, что выставляются в музеях. Настоящее произведение искусства.

Ана сделала удивленный жест.

– Очевидно, ты не сомневаешься, что это дело рук семейного художника, – заметила она.

– Либо так, либо убийца приложил немало усилий, чтобы заставить нас в это поверить.

Танцующие скульптуры

Однажды, когда мне было десять, я без спроса вошла в мамину студию. Это произошло в воскресенье после обеда. Папа читал на диване в гостиной. Тетя Амалия с мамой пили кофе на кухне. Сара в библиотеке репетировала танец к выпускному концерту.

До сих пор не могу слушать музыку «Щелкунчика», не вспоминая тот майский вечер. Тогда я впервые не участвовала в том же праздничном мероприятии, что и Сара. В том году мама наконец-то перестала заставлять меня посещать уроки балета. А еще я впервые добилась того, чтобы меня отвели на рисование.

Вряд ли моя мать когда-нибудь считала, что мое искусство дотягивает до уровня ее творений.

Я и сейчас в это не верю.

Сегодня, когда все ее работы каталогизированы и выставляются во многих национальных и международных музеях, я знаю, что была неправа. Тогда я этого не знала. В то время мамино искусство представлялось неразрешимой тайной, скрывавшейся за дверью студии, где она работала.

Итак, в тот вечер, в воскресенье в конце мая, я решила взять со шкафа у входа ключи от сарая, служившего студией, и зайти внутрь, чтобы узнать, что моя мать прячет за этой дверью.

Мама к тому времени покончила с тем, что исследователи позже назовут ее красным периодом. Тем не менее время от времени этот цвет все еще проскальзывал в ее работах. И там, на кипе алых шелков, стояли пять гипсовых скульптур. Белых. Лысых. Безликих. Без конечностей. Бюсты венчались сферами, подобно детским игрушкам-неваляшкам, которые всегда стоят вертикально и покачиваются при касании к ним человеческой руки. Я не удержалась и одну за другой приводила их все в движение. Помню, как фигуры раскачивались в том направлении, которое выбрала я. Колебательные движения ускорялись или замедлялись по мере того, как я прикладывала больше или меньше силы.

И тут одна из скульптур столкнулась с другой, нанося сокрушительный удар. Помню, я стояла и смотрела на осыпающийся гипс, а трещины неудержимо извивались по белому хрупкому телу.

Я убежала оттуда. Закрыла дверь и бегом пересекла сад. Сунула ключи в шкафчик в прихожей и поспешила запереться в нашей комнате. Прошло два дня, прежде чем мама обнаружила беспорядок. Она вцепилась в нас с Сарой и, очень рассерженная, пригрозила оставить без поездки в конце года, если не признаемся, кто из нас двоих заходил к ней в студию.

Мы обе упорно отрицали свое участие. Нас наказали: на весь день заперли в комнате, не позволяя выйти. Во время ужина Сара изо всех сил старалась убедить маму, что ни одна из нас не заходила в ее студию и что это, наверное, порыв ветра столкнул статуи. Или вовсе виновата наша кошка Мяу, ведь в студии имелось небольшое оконце, которое частенько оставалось открытым.

Мама отменила наказание, и в том году мы отправились в поход в дюны Коррубедо.

В ту ночь, после того как моя близняшка убедила маму в нашей невиновности, Сара, лежа в своей кровати, очень тихо сказала мне: «Я знаю, что это была ты, Лия».

И тридцать лет спустя, в ночь, когда умерла Ксиана, после приезда полицейских и криминалистов, после того, как унесли тело, после того, как мы уложили в постель тетю Амалию, после того, как попрощались с Фером и Инес, после того, как Тео, подобно роботу, направился в свою комнату, в первую из тысяч ночей без Ксианы… после всего этого перед дверью гостевой комнаты, которую я занимала, навещая Тео и Сару, моя сестра, моя половинка, посмотрела мне в глаза и произнесла по слогам те же самые семь слов. «Я знаю, что это была ты, Лия».

Слова, которых нет в словаре

Сара Сомоса была одной из самых элегантных женщин, которых Ана когда-либо встречала. Привыкшая видеть ее издалека, в каком-нибудь кафе Кашейраса или газетном киоске, покупающей газету, Ана никогда не замечала строгости ее стиля. Совершенства, с которым одежда подчеркивала ее тело. Мускулистое, подтянутое тело, ничем не напоминавшее анемичную, детскую фигурку Лии Сомосы.

На Саре была узкая черная юбка ниже колен и белая блузка, облегающая ее пышную, хотя и не чрезмерно большую грудь. Слишком идеальную, чтобы благодарить генетику. Ана обратила внимание, что Санти тоже изучает ее внешность. Та этого не замечала. Женщины, подобные Саре Сомосе, привыкли к подобным взглядам.

Она выглядела скорее экзотичной, нежели красивой, с пышной черной гривой, обрамлявшей пропорциональное лицо, на котором выделялись глубокие голубые глаза. Если присмотреться, под сдержанным макияжем угадывались темные круги под ними.

Тео Ален собирался сопровождать жену, но Санти в последний момент решил допросить их по отдельности. Ана не позволила себе выказать удивление, когда он сообщил об этом ей, и просто попросила Тео подождать в соседнем кабинете. Она не совсем поняла маневр Санти, но сейчас было не время подвергать его сомнению. Она буквально сгорала от желания присутствовать на беседах. Работа над делом Аленов стала для нее долгожданной возможностью перестать быть невидимкой для начальства.

В тесном кабинете номер два помещались лишь круглый стол и шесть стульев вокруг. Ана села рядом с Санти, Сара устроилась напротив них.

– У вас нет камер или зеркал, скрывающих полицейских, которые будут слушать наш разговор?

Голос Сары Сомосы оказался теплым и обволакивающим. Санти едва заметно улыбнулся, а Ану слегка напрягло проявление чувства юмора со стороны босса.

– Это неофициальная беседа.

– Как и все те, что были у нас до сих пор, инспектор Абад. Полагаю, именно поэтому мы не берем с собой адвоката. И думаю, что нам больше нечего сказать. В любом случае, после я не знаю скольких неформальных бесед со всеми нами вы уже хоть что-нибудь прояснили? Добились ли прогресса в расследовании?

– Мы изучаем факты. Как поживает ваша сестра?

Лицо Сары внезапно исказилось.

– Я еще не была у нее. Лия – очень чувствительный человек. Произошедшее взволновало ее до невыносимых пределов.

– Но мать – вы, – возразил Санти.

Ану восхищала его способность подмечать мельчайшие детали на допросах.

– Я была матерью. Потеря ребенка – это нечто настолько ужасное, что ты никогда не будешь готов с этим столкнуться. В словаре нет слова для обозначения того, кто теряет ребенка, понимаете? «Сирота», «вдова»… существуют слова, описывающие всевозможные потери близких людей. Смерть ребенка – то, что мы даже назвать не смеем. Матерью была я, вы не ошибаетесь, но Лия намного слабее меня. Не все из нас обладают одинаковой способностью справляться с болью.

– Простите, я имел в виду несколько иное. Просто реакция вашей сестры оказалась немного… как бы это сказать… несоразмерной.

Сара не ответила.

– Если вы не возражаете, мы снова обсудим то, что произошло в Ночь Святого Хуана. Вы устроили у себя дома небольшую вечеринку.

– Просто дружескую встречу. Моя сестра провела с нами несколько дней… Пара друзей, соседей по жилому комплексу… Все это вы уже знаете. Сколько раз вы намерены задавать одни и те же вопросы?

– Как долго вы живете в Лас-Амаполасе?

– Почти семнадцать лет. Мы поженились в ноябре двухтысячного года и после свадьбы вселились в этот дом.

– У вас приняты серьезные меры безопасности.

– Сначала в каждом из домов устанавливались собственные охранные сигнализации и камеры. Девять лет назад произошла череда краж со взломом, и мы решили построить ограждение вокруг жилого комплекса и нанять частную охрану.

– Благодаря чему постороннему человеку практически невозможно войти на территорию комплекса, не зарегистрировавшись у охраны.

– К такому выводу вы пришли уже неделю назад.

– Где вы работаете?

Смена темы удивила Сару, но ответила она без колебаний:

– Я директор юридического отдела компании, занимающейся ветроэнергетикой. Ветра Галисии-Венгалии.

– Вы юрист?

– Да.

– Ваша сестра, как и мать, художница. Вы увлекаетесь искусством? Рисуете? Лепите?

– Боюсь, все художественные способности унаследовала Лия. Но у Ксианы есть… у нее был невероятный талант к живописи. Вот почему она была так близка с Лией.

– Есть ли на вашей работе кто-нибудь, у кого имелись бы какие-либо причины быть недовольными вами?

– Множество.

– Множество?

– Разумеется. Но это не значит, что у кого-то был мотив убить мою дочь. Я занимаю руководящую должность. Я хожу на работу не для того, чтобы заводить друзей. К своей команде я требовательна, не терплю некомпетентности, критична, не склонна прощать неоправданные ошибки. Второго шанса не даю. Полагаю, найдутся люди, которые не поймут моего отношения, но именно такой подход к работе позволил мне стать лучшей.

– Вы кого-нибудь увольняли в последнее время?

– Не совсем так. Я не наняла двоих из четырех стажеров, работавших со мной в последние полгода. В частности, один из них, Рафаэль Гутиан, очень расстроился, когда я сообщила ему об этом.

– Что вы подразумеваете под «расстроился»?

– Сказал, что очень рад не продолжать работать на холодную и коварную сучку. И что ушел он сам, а не я его выгнала. Также он пожелал мне однажды почувствовать себя так же, как и он: дерьмом.

– Вы были расстроены?

– Чтобы меня расстроить, нужно нечто большее. Оскорбление – последнее средство заурядных личностей.

– Вы с ним встречались после этого?

– Нет. Ему хватило благоразумия не появляться в ритуальном зале.

– Что касается ритуального зала… был ли там кто-нибудь, чье присутствие привлекло ваше внимание?

Сара Сомоса вскинула брови и возвела глаза к потолку.

– Помимо желтой прессы, розовой прессы, полиции и половины населения Сантьяго-де-Компостела и окрестностей?

– Еще раз приношу свои извинения. Вы видели Фернандо Феррейро и Инес Лосано после ночи убийства?

Ана осознала, что Санти впервые произнес это слово в присутствии Сары.

– Нет.

– Они пытались связаться с вами?

– Нет.

Санти принялся тихонько постукивать ручкой по столу, молча, словно раздумывая, о чем еще ее спросить. Сара Сомоса задала вопрос вместо него:

– Хотите знать, верю ли я, что это сделали они?

Санти перестал барабанить по столу и внимательно посмотрел на Сару.

– Разумеется, вы хотите знать, – добавила она. – И я скажу: да. Думаю, они пришли в мой дом с двумя бутылками годелло, чтобы поесть сардин в моем саду. И в какой-то момент зашли внутрь, чтобы сходить в туалет, принести хлеба или воды, поднялись на второй этаж, зашли в комнату моей дочери и убили ее. И потом, не спрашивайте меня как, полагаю, они залили всю комнату кровью с единственной целью – разрушить нашу жизнь.

Санти оставался неподвижным.

– Но почему?

– Почему? Потому что. Нет никаких причин. Но иначе это была тетя Амалия… или Лия… или Тео… а подобного я не могу себе представить.

Ана взглянула на женщину, пораженная и одновременно восхищенная ее силой.

– Вы упускаете еще одну версию, сеньора Сомоса, – заметил Санти.

– Какую?

– Что это были вы.

Одиночество Лии Сомосы

Коннор Бреннан набрал номер Сары Сомосы в третий раз. Телефон был выключен. Он отыскал номер Тео Алена. Ответа тоже не последовало.

Выйдя в коридор, он направился в кабинет Адриана.

У двери ждали двое пациентов. Коннор постучал костяшками пальцев и открыл, не дожидаясь разрешения. Перед Адрианом сидела женщина лет пятидесяти.

– Бреннан! Я занят. Что-то случилось?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Подожди за дверью, я сейчас закончу.

Коннор повиновался. У него тоже имелось несколько нуждавшихся во внимании пациентов, но случай Лии Сомосы тревожил, и ему требовалось принять решение уже сейчас. Он не знал, как поступить. Будь это обычный случай, он, несомненно, посоветовал бы Лии вернуться домой. Только вот этот случай обычным не был.

Женщина вышла, и Коннор стремительно проскользнул внутрь.

– Не врывайся в мой кабинет без предупреждения, – проворчал Адриан.

– Буду. Скажем так, я могу позволить себе такую вольность, поскольку избавил тебя от дела Лии Сомосы.

– Полагаю, о ней ты и хочешь поговорить.

– Что, черт возьми, творится с ее семьей? Прошло шесть дней с тех пор, как она к нам поступила, а никто из них даже не подумал здесь побывать. Я могу отправить ее домой, если у нее есть поддержка со стороны близких. Ты лучше меня знаешь: я не могу отправить самоубийцу домой, не получив полное содействие ее родственников. И вариант с помещением ее в психиатрическую больницу мне не нравится. У меня такое впечатление, будто единственное, в чем нуждается Лия Сомоса, – немного нормальности. И единственное, что могу предложить ей я, – пребывание в больнице или общество сестры, которая к ней не приходит, поскольку наверняка думает, что Лия убила ее дочь. Не говоря уже о том полицейском, похожем на Брюса Уиллиса, который с нетерпением ждет возможности наброситься на нее и допросить. Если я подпишу ее заявление, а Лия Сомоса в течение недели умрет, не хочу нести ответственность за это решение.

– Ты прав, – признал Адриан.

– Разумеется, я прав. Дело в том, что я не вижу никакого определенного выхода.

– Полагаю, нам стоит поискать золотую середину – решение, не предполагающее ее изоляцию, но позволяющее немного защитить ее. На самом деле, вчера я звонил Тео, чтобы обсудить с ним ситуацию и попросить приехать сюда, побыть с ней. Но Сара тоже сильно пострадала. Не знаю, хорошая ли вообще идея вернуть Лию в тот дом. И дело не только в том, что убита дочь Аленов. Дело в том, что полиция не дает им передышки. Они не очень хорошо проводят время.

– В самом деле? А каково Лии?

– Ты несправедлив. Ты не знаешь их так, как я.

– Мне приходится. Если я вынужден лечить Лию, мне стоит узнать их получше. Кстати, почему она живет с ними? У нее нет своего дома?

– Есть пентхаус в Мадриде, который служит ей студией. А здесь она месяцами живет вместе с сестрой.

– Дома в Галисии у нее нет?

– У сестер есть летний домик в Санхенхо. Раньше он принадлежал их родителям, теперь им. Но если мы отправим Лию туда, кто о ней позаботится?

– А в какое-нибудь частное учреждение, только не в обычную психиатрическую больницу?

– В «Родейру»?

– В «Родейру»! Как мне это раньше не пришло в голову?

«Родейра» была домом отдыха. Во всяком случае, так утверждала в интернете основательница проекта, их коллега Альба Фернандес. Почти двадцать лет назад Альба начала экспериментальную программу психиатрического лечения, выходящую за рамки традиционных методов. Через «Родейру» проходили люди с зависимостями, расстройствами пищевого поведения или депрессией. Пребывание там стоило дорого, но вряд ли деньги станут проблемой для Лии.

– Думаю, это отличная идея. Полагаю, я мог бы отправить ее туда хотя бы на месяц. Также было бы неплохо дать полицейским разрешение ее допросить, – предложил Коннор. – Попрошу, чтобы мне позволили присутствовать, если возможно. Прежде всего, чтобы избавиться от этого инспектора Абада. Сегодня он опять мне звонил.

– Ты сможешь пару раз в неделю появляться в «Родейре» и сам заниматься ей?

– Но почему я? Альба вполне способна справиться. Я почти не разговаривал с Лией Сомосой. Она многое держит в себе. Это потому, что живет в аду. Убивала она свою племянницу или нет.

– На днях я сказал тебе, что считаю ее виновной. Извини. На самом деле я имел в виду, что такое возможно, но ни малейших доказательств у меня нет. Я ляпнул не подумав. Похоже, дружба с Тео заставила меня лишиться беспристрастности.

– Мне все равно. Выяснять, кто убил Ксиану Ален, – не моя работа. Моя задача – угадать, что творится в голове Лии.

– Если ты не против, я позвоню Тео и Альбе, и мы закроем тему об отправке в «Родейру». Прежде чем переводить ее, нам необходимо убедить инспектора Абада в необходимости твоего присутствия на допросе. Полицейские могут разговаривать с ней, когда захотят, но если мы установим временные рамки, Лии будет спокойнее. А потом переговорим с Альбой, чтобы ты мог посещать Лию в «Родейре». Что до твоих гонораров, договаривайся с Альбой. Наши и раньше работали у нее со сложными случаями. Таким образом мы обеспечим дальнейшее лечение Лии и будем держать ее под наблюдением.

– Я еще не согласился. Почему бы Альбе самой не взяться за пациентку? – настаивал Коннор. – Я уже пару дней хожу в поликлинику Розаледо и веду диссертации двух студентов. Работы выше крыши.

Адриан взял со стола мобильный и принялся что-то в нем искать. Затем протянул телефон Коннору.

– Эту фотографию мы сделали в Санхенхо в прошлом году, в доме близняшек Сомоса.

На снимке были сестры, Тео Ален, Ксиана, Адриан, его жена и сын. Они все сидели за столом в саду. Адриан устроился между близняшками, обнимая их. Его сын наставлял рожки Ксиане Ален, та в свою очередь вытянула руку вперед и демонстрировала на пальцах победную V. Тео Ален обхватывал талию Сабелы, жены Адриана.

– Эти люди мне как родные. Моему сыну снятся кошмары. Я психиатр. Я знаю, ему нужно время, чтобы понять: то, что случилось с Ксианой, не произойдет с ним. И все же я совершенно уверен, что пройдут годы, прежде чем мне удастся забыть об этом. Вот почему мне нужно, чтобы ты лечил Лию Сомосу. Я прошу тебя об этом как коллегу и друга.

Коннор молчал, зная, что ему ничего не остается, кроме как принять предложение Адриана.

– Хорошо. Я постараюсь вылечить Лию, – в конце концов сдался он.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы ты ее вылечил. Чего я действительно хочу, так это чтобы ты узнал правду. Сделала ли это она. Я должен рассказать правду Тео. И не только Тео, всем. Должен объяснить им. Что творится в голове убийцы? Предполагается, что мы умеем погружаться в мысли наших пациентов. Я должен предложить им утешение. Правду. И спокойствие. Немного спокойствия нам всем.

Вопросы

Ана попрощалась с Сарой и сообщила ей, что скоро они пригласят ее мужа. Стоило им остаться наедине, Санти поинтересовался:

– И что ты о ней думаешь?

– Она показалась мне одной из самых сдержанных женщин, с которыми я когда-либо общалась в своей жизни. Прошло всего две недели со дня смерти ее дочери, а она даже не вздрогнула. Четко отвечала на все твои вопросы, как на экзамене.

– Это и есть твои выводы? Что Сара Сомоса не переживает из-за смерти дочери?

– А что думаешь ты?

– Она не может спать. С трудом выражает эмоции. Она одинока. Тяжесть потери единственной дочери усугубляется тем, что ее сестра едва не умерла. И еще хуже, я убежден: она верит, что Ксиану убила ее родная сестра.

– Но она ее защищала!

– Не защищала. Единственный раз, когда Сара заняла оборонительную позицию, – когда я спросил у нее о сестре.

– Не обратила внимания.

– Когда я заговорил о Лии, она положила ладони на стол и дважды облизнула губы. И она не ходила к сестре в больницу. Они не просто сестры, они близнецы. Уверен, между ними есть особая связь, о которой всегда говорят, имея дело с близнецами. У сестры нет даже дома в Галисии. Она практически живет с ними четыре месяца в году. Вряд ли это назовешь типичными семейными узами. И все же Сара утверждает, что для нее нормально до сих пор не прийти в больницу и не увидеть Лию, после того как та несколько дней назад едва не умерла. Вот что я тебе скажу. «Я еще не была у нее» – самое примечательное в разговоре с Сарой.

– Я ничего такого не заметила.

– Учись быть внимательнее. Эта женщина ужасно страдает. Чего я не знаю, так это причины: потому ли, что умерла ее дочь, или потому, что она убила ее.

– Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты позволил мне присутствовать на допросах, Санти.

– Полагаю, с моей стороны наивно было надеяться, что четыре глаза увидят больше, чем два.

– Ты и вправду считаешь, что она могла это сделать?

– Конечно. Не имею права кого-то исключать.

– Даже полуслепую старуху?

– Говорю же, никого, Ана. Иди пригласи отца, пусть заходит.

Ана вышла и направилась к кабинету, в котором ждал Тео Ален. Сара сидела с ним.

– Не могли бы вы пройти со мной?

– Скоро вернусь, – пообещал жене Тео.

Сара не сводила глаз с экрана мобильного телефона.

Ана знала Тео в лицо, как и Сару. Но если Сару она всего пару раз видела в Кашейрасе, Тео попадался ей значительно чаще. Преимущественно после обеда на одной из веранд кафе, где он пил кофе в одиночестве или вместе с дочерью. Она читала в газете, что Тео был государственным служащим. С учетом того, что Сара работала топ-менеджером частной компании, логичнее было бы, если бы больше времени с дочкой проводила она.

Постаравшись проанализировать жесты Тео, как рекомендовал Санти, Ана заметила, что при ходьбе он волочит ноги, являя собой живой образ сломленного человека.

Когда они вошли в кабинет, Санти что-то писал в своем блокноте. Поднявшись, он протянул Тео руку.

– Доброе утро, и благодарю за терпение и за то, что пришли в полицейский участок.

Тео лишь слегка кивнул в ответ.

– Я хотел бы начать с такого вопроса. Не вспомнили ли вы после первых допросов какие-нибудь детали, которые могли бы нам помочь?

Тео покачал головой.

– Вы разговаривали со своей невесткой после инцидента в прошлую субботу?

– Нет. Я общался с нашим другом, он работает в больнице. Он сказал, что ей уже лучше. Наверное, загляну туда сегодня.

– Вы один? Ваша жена не поедет?

– Эта ситуация дается нам всем нелегко.

– В каких отношениях находятся Сара и Лия?

– В хороших. В очень хороших. Они близнецы. Лия каждый год подолгу живет с нами. Ей нравится наше шале. Она говорит, что ей здесь хорошо спится и рисуется лучше, чем где-то еще. У них прекрасные отношения. Порой создается впечатление, что они общаются почти без слов.

– А что насчет отношений между Лией и Ксианой?

– Они друг друга обожали. Лия была крестной матерью Кси. Мой брат, он живет в Италии, был крестным отцом. Ксиана восхищалась своей тетей больше, чем кем-то на свете. Хотела, как и она, изучать изобразительное искусство. Если честно, у нее тоже был огромный талант. А Лия во всем шла у нее на поводу. Кси была ее единственной племянницей, а детей, как вы уже знаете, у Лии нет.

– А как насчет партнера?

– Нет.

– А раньше был?

– Лия – одиночка, хотя я не понимаю, какое это имеет значение. Кроме того, я не думаю, что мне стоит обсуждать ее личную жизнь.

Тео Ален был напряжен и нервничал, а еще не брился уже несколько дней. Впрочем, Ана и не заметила бы его светлую щетину, если бы не подошла достаточно близко. Он был красивым мужчиной. Выглядел как английский мальчик из хорошей семьи. Из тех, кто снимается в рекламе Burberry. Ксиана Ален тоже имела внешность иностранки. Будучи блондинкой, она напоминала героинь из фильмов о подростках, которые всю жизнь занимаются серфингом на пляжах Калифорнии. От Тео она унаследовала цвет волос и золотистый тон кожи. Только глаза были материнскими.

Ана решила вмешаться, хотя и обещала молчать.

– Инспектор не собирался обсуждать вашу невестку. Он просто пытается очертить круг ее друзей, чтобы исключить возможных подозреваемых.

– Но ведь это и без того понятно, верно? Подозреваемыми являются только те, кто находился в доме. Именно об этом круглосуточно твердят газеты и телевидение. – Тео закрыл лицо руками.

– Мы ни в чем ее не обвиняем, – добавил Санти.

– Нет. Конечно нет, – без особой убежденности откликнулся Тео.

– Вы что-нибудь узнали о парне Ксианы?

– Я вам уже говорил, у них не было ничего серьезного. Ей едва исполнилось пятнадцать. К тому же она давно бросила Уго. Вроде бы в феврале или где-то около того.

– И он разозлился?

– Нет. На самом деле они остались друзьями. И мы возвращаемся все к тому же. В ту ночь он не мог попасть в дом.

– За что была наказана Ксиана?

– Мы уже рассказывали: потому что сдала экзамен на шестерку, провалилась. Она рисовала в комнате. Можно сказать, устроила небольшой бунт. Мы постарались справиться с этим. Подумали, что ей нужна передышка, и в конце концов, понимаете…

У Тео дрожал голос. Судя по виду, он едва сдерживал рыдания. А потому Санти решил сменить тему.

– У вас есть враги на работе?

– В Хунте[5]? Ради всего святого! Я чиновник!

– Думаю, на этом все. Только еще один вопрос: имелись ли у Ксианы собственные средства?

– Да.

– Откуда?

– От бабушки и дедушки со стороны матери. Родители жены оставили ей весьма значительную сумму. Нас назначили управляющими. Ксиана получила бы деньги, когда ей исполнится двадцать пять. Если бы у моей невестки была семья, эти деньги бы поделили с моими племянниками.

– О какой сумме идет речь?

Тео откашлялся, словно испытывал неловкость от вопроса, и еле слышно ответил:

– Доходы от продажи семейного дома тестя с тещей в Эймсе. Почти миллион евро.

Исаия, глава 63, стихи 5–6

Ольга Виейтес успела свыкнуться с тишиной, воцарившейся в доме Аленов после смерти юной Ксианы. Проработав у них уже четыре года, она ни на что не могла пожаловаться. Но правда заключалась в том, что в последние дни она обдумывала поиск другой работы.

За последнюю неделю она получила несколько предложений принять участие в различных телешоу, но вежливо отклонила все до единого. Никогда бы так не поступила ни с Аленами, ни с Ксианой.

Ольга не могла поверить в смерть девочки. В голове не укладывалось, что какой-то сумасшедший перерезал ей горло, пока семья тихо ужинала. Перекусывала сардинами в ожидании традиционного костра.

В приличных домах такого не происходит. Так заявила Ольге мать. Но Алены, не проявляя особой любезности, относились к ней хорошо, уважали ее выходные и отпуска и платили вполне приемлемую зарплату. Учитывая нынешние времена, это было больше, чем можно желать.

Ольга хорошо ладила с капризной старушкой. Иногда та путала сны с реальностью, а порой возвращалась в прошлое, но большую часть времени мыслила ясно и вела себя спокойно.

Так что Ольга не собиралась рисковать хорошей работой ради того, чтобы посплетничать в телешоу. И хотя телевизионщики предлагали три тысячи евро за рассказ о частной жизни работодателей, она знала: это хлеб на сегодня и голод на завтра. Никто не пустит в свой дом человека, способного раскрыть тайну личной жизни нанимателей в обмен на деньги.

Ольга не верила газетным статьям, в которых утверждалось, будто Ксиану убил один из собравшихся на ужин гостей. Тео или Сара не могли этого сделать – такое было просто немыслимо. Старушка почти не передвигалась без ходунков, к тому же практически ничего не видела. Остальные являлись друзьями семьи. Нормальными людьми, которые ничего не выигрывали от смерти девушки.

И еще была тетя. Все твердили о том, как низко она пала. Лия даже не смогла посетить похороны. Осталась дома. Сидела на диване, обнимая подушку и не пролив ни слезинки. Закрыв глаза. Ольга пару раз подходила к ней, проявляя внимание и предлагая перекусить, аспирин или кофе. Однако Лия каждый раз отклоняла ее предложения. Потом призналась, что она трусиха. Что хотела бы появиться в ритуальном зале и церкви, но не может. Единственное, на что она способна, – оставаться на диване, уткнувшись носом в подушку Ксианы. «Она все еще пахнет ею», – сообщила Лия. А потом сунула подушку ей под нос. Ольга уловила слабый запах ванили, аромат шампуня Ксианы. «Что, если я уйду, и запах исчезнет? Вы меня понимаете, правда? Если я закрою глаза, я почувствую, что она здесь. Но стоит мне уйти, и аромат исчезнет, и ничего не останется. Больше ничего не останется, Ольга».

Эти слова показались более опустошающими, чем рыдания Тео, чем слезы Сары у двери той запертой комнаты, в которую Ольгу не впустили.

Поэтому она не могла поверить, что Лия так поступила с девочкой.

А старуха тем временем изрыгала проклятия и призывала демонов. Ольга не верила ни единому слову полубезумного бреда, но не могла отрицать, что каждый день при входе в шале ее бросает в дрожь.

Она посмотрела на часы и решила, что пора разбудить донью Амалию и дать ей лекарство. Направилась на кухню, взяла стакан воды и таблетки. Она также взяла с собой кусок торта. Повезло, что донья Амалия, сладкоежка, не имела проблем с уровнем сахара. Тео и Сара должны были вот-вот вернуться. Уезжая утром, они предупредили, что ненадолго. У доньи Амалии выдался спокойный день. Она без возражений пообедала и больше часа провела в саду, на свежем воздухе.

Лифт установили два года назад, когда пожилая женщина начала терять подвижность. Ольге нравилось вывозить ее на прогулку в инвалидной коляске или с ходунками, в зависимости от того, как себя чувствовала донья Амалия. В некоторые дни боль от артрита была настолько невыносимой, что она оставалась в постели, и тогда Ольга делала ей массаж с маслом розмарина.

Крик застал ее врасплох. Ольга невольно опрокинула стакан, и вода разлилась по кухонному столу.

Она бросилась бежать. Взлетела по лестнице, кинулась к двери и распахнула ее. Сильный запах заставил Ольгу оцепенеть.

Донья Амалия лежала в постели совершенно обнаженная. Под ней расползлась огромная темная лужа, пропитывая простыни. Сначала Ольга подумала, что это кровь, и застыла, парализованная, уставясь на старуху, которая громко визжала от дикого ужаса. Потом до нее дошло: это не кровь. Ольга подошла к старухе, чтобы попытаться привести ее в чувство.

– Успокойтесь, донья Амалия! Ничего не случилось. Вы не позвали меня вовремя, но с вами все в порядке. Ничего не произошло.

Запах дерьма заполнил всю комнату. Ольга обняла старушку и заговорила с ней, тихонько, словно нашептывала сказку ребенку:

– Тс-с-с, ничего страшного. Ну, упустили немножко. Сейчас мы все приведем в порядок. Ну же, ну же…

У старухи был потерянный взгляд, глаза широко раскрыты, так что, казалось, вот-вот выскочат из глазниц.

– Мы все умрем. В книге Откровения написано: «И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца»[6].

Подумав, что старуха не в своем уме, Ольга направилась в ванную. Взяла там полотенце, намочила его водой с мылом и вернулась в комнату. Старуха продолжала говорить сама с собой:

– Это уже предсказал пророк Исаия: «Отчего же одеяние Твое красно, и ризы у Тебя, как у топтавшего в точиле?»[7]

Ольга сняла со старухи ночную рубашку и, насколько могла, обтерла ее. Затем подхватила под руку и усадила голышом в инвалидное кресло, стоявшее рядом с кроватью.

– «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое…»

Ольга сорвала сразу все простыни и бросила их на пол. Затем затолкала инвалидную коляску в ванную, запихнула старуху под душ и вымыла горячей водой с мылом. Донья Амалия, не прекращая, декламировала строки из Библии.

– «…ибо день мщения – в сердце Моем, и год Моих искупленных настал».

Ольга вытерла и одела старуху, которая все сильнее нервничала. Громкость ее голоса все возрастала.

– Замолчите, ради бога, донья Амалия. Ничего не случилось. Вот и все! – прошептала Ольга ей на ухо по пути в комнату.

Стоило им зайти в спальню, как донья Амалия поднялась с кресла. Ольгу удивило то, с какой легкостью старуха выпрямилась. Та встала рядом с ней и указала на нее пальцем.

– Мы умрем, потому что так написано. И пророк Исаия сказал: «Я смотрел, и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла Мне мышца Моя, и ярость Моя – она поддержала Меня: и попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их».

Ольга отступила назад и подобрала с пола комок простыней. Спустилась по лестнице и оказалась лицом к лицу с как раз вошедшими в дом Тео и Сарой. Не в силах себя контролировать, Ольга уронила простыни и расплакалась.

Затем сообщила об увольнении и отправилась в заднюю комнату собирать вещи, оставив онемевших от удивления нанимателей.

И сильный запах дерьма в холле.

Доверчивость

– Около миллиона евро! Деньги. Всегда деньги…

Они находились в кабинете Санти. Ана делала записи в блокноте.

– Что ты пишешь? – буркнул он.

– Все, что приходило мне в голову, пока я их слушала.

– Может, сходим выпить кофе? Пока не починят кондиционер, никто не сможет нормально обсуждать дела в этом кабинете.

– Давай.

– А потом я собираюсь побывать дома у Уго Гильена, парня, который встречался с Ксианой несколько месяцев назад. Пойдешь со мной?

– Ну, тогда я сюда не вернусь. Уже половина двенадцатого, а сегодня я работаю до двух. Теоретически. Сейчас, схожу за сумочкой. Но… постой, парень ведь несовершеннолетний. Ты собираешься явиться к нему домой вот так, не предупреждая родителей?

– Пока есть родители, проблем не возникнет. Иди собирай свои вещи. Жду тебя снаружи.

Пока Ана ушла за сумкой, Санти постучал в дверь комиссара и вошел.

– Гонсало, мы закончили с родителями. Все нормально. Единственное, что я выяснил, – мать девочки не собирается навещать сестру, а у отца скоро случится нервный срыв. И есть еще кое-что…

– Важное?

– Бабушка и дедушка Ксианы Ален оставили ей наследство в размере почти одного миллиона евро. Я хотел бы получить судебное разрешение на проверку счетов руководства этого фонда. Также хочу запросить ордер на повторный обыск их дома. На всякий случай. Там проживает более половины подозреваемых. Сделаешь?

– Да, разумеется.

– Мы с Аной ушли. Собираемся заглянуть к парню, который встречался с Ксианой Ален.

– Этот парень всю ночь провел у костра на Лос-Тилос. Его вряд ли можно заподозрить.

– Я не говорил, что подозреваю его. Но мне нужно знать, какой была Ксиана Ален, что ее беспокоило, какие отношения складывались у нее с близкими.

– Хорошо. Но веди себя нормально, а то я тебя знаю. Не проявляй агрессии. Мне не нужны жалобы разгневанных родителей из-за того, что ты издеваешься над несовершеннолетним.

Санти неохотно кивнул и вышел из кабинета. Ана уже ждала его.

– Может, сначала кофе?

– Договорились. На веранде?

– Тут, напротив.

– В «Токио»?

– Так точно.

Веранды на проспекте Фигероа всегда были переполнены. Летом Компостела гудела от паломников и туристов словно улей. Местные жители этого не выносили и старались в особую жару и праздники сбежать на побережье. В надвигающийся День апостола[8], например, Санти планировал запереться в собственном жилище с задернутыми жалюзи и хорошим запасом пива.

– Ты живешь недалеко отсюда? – спросила Ана.

– В той стороне. В Помбале, – откликнулся он. – Не могла бы ты не курить?

Ана сунула сигарету обратно в пачку.

– Мы на веранде!

– Курение – это отстой. Моя мать пять лет назад умерла от рака. Я этого не выношу, правда.

Ана застыла, шокированная признанием. Обычно Санти был сдержанным собеседником. Даже резким. Временами недружелюбным. А потому открытие столь личного факта ее удивило. Испытав чувство вины, она спрятала пачку сигарет обратно в сумку.

– Я… мне очень жаль. Если честно, я… – Ана помедлила, не представляя, что уместно сказать в подобной ситуации. Но внезапно она заметила на лице Санти странное выражение. Как будто он сдерживал смех. – Чертов сукин сын! Ты соврал?

– Конечно. Моей «покойной» матери вот-вот исполнится семьдесят пять, и она до сих пор готовит восхитительный кукурузный пирог, – с легким смешком проговорил он, больше не скрывая эмоций. – Но мне понравилась грусть на твоем лице.

– Знаешь, у тебя довольно странное чувство юмора.

– Я просто проверял, насколько легко тебя обмануть.

– Ну, я тебя раскусила.

– Только потому, что я не смог удержаться от смеха. Ты очень доверчива. Не лучшее качество для следователя. А ты ведь хочешь подняться в должности, верно? Ты собираешься подать заявку на повышение внутри управления?

– Да, в этом году. До сих пор мне это не удавалось. Я надеюсь скоро сдать экзамен и стать младшим инспектором. Также я начала изучать криминологию.

– И почему ты поступила наоборот? Хочешь подниматься с нижних ступеней?

– Иначе не получилось. Я подала заявление в полицию, как только достигла необходимого возраста. Мне требовалось работать. Я не могла позволить себе получать высшее образование.

– А подробнее?

– У меня есть ребенок. Его нужно содержать. Ему одиннадцать.

Санти знал, что у нее есть ребенок. Они работали вместе с две тысячи тринадцатого, и за это время он слышал, как Ана рассказывала о нем. Что привлекло внимание Санти, так это возраст.

– Одиннадцать? – На вид Ане было не больше двадцати пяти. – А сколько лет тебе?

– Двадцать семь.

Санти промолчал.

– Не пытайся подсчитывать, я забеременела в пятнадцать.

– В том же возрасте была Ксиана Ален.

– Может, это-то мы и упускаем.

– Ты о чем?

– О том, что мы всегда говорим о ней как о маленькой девочке. А стоит взглянуть на нее с другой точки зрения. Ксиана Ален уже была женщиной.

Руки

В руках Ксианы был свет. Мы, художники, всегда ищем свет, но Ксиане не требовалось его искать. Она повелевала светом. Могла рисовать одно и то же десять раз, и всегда получалось по-разному. В декабре прошлого года, будучи в Мадриде, я получила от нее посылку. Двадцать листов. И заметка: «Руки. С любовью. Кси».

Руки.

Двадцать листов, исчерканных углем.

Руки.

Морщинистые руки тети Амалии. Искривленные артрозом. Деформированные. Пальцы, словно голые ветви дерева зимой. Боль, раздвигающая границы белого листа. Болезненные, раненые, измученные, исчезающие руки. Освещенные углем Ксианы. Двадцать одинаковых, но разных рук.

Руки.

Руки Ксианы рождали руки.

«Они тебе понравились?» – спросила она в WhatsApp.

«Они мне понравились», – ответила я, а после написала сообщение о том, что у нее потрясающий талант. Способность отражать мир, захватывая душу.

Я бы убила ради обладания таким талантом. Ее талантом. Талантом моей матери.

Я бы убила, чтобы перестать чувствовать себя фальшивкой.

А потом я удалила это сообщение перед отправкой.

И теперь я не могу отделаться от мысли, что свет Кси погас. Она никогда больше не будет рисовать миры, запечатлевать мгновения или привлекать души.

Я никогда больше не захочу быть ею. И я не буду желать ее таланта. И не смогу сказать ей, что она королева света.

Вот о чем я думаю, когда доктор Бреннан спрашивает меня: «О чем вы думаете, Лия?» Вот о чем я думаю, когда отвечаю: «Ни о чем».

Хлоп, хлоп, хлоп

– О чем вы думаете, Лия? – спросил Коннор.

– Ни о чем.

– Я не женат.

– В смысле?

– Вы смотрите на мои руки. Я думал, вы ищете кольцо.

– Я думала о том, чтобы нарисовать их.

– Вам хочется рисовать?

Она кивнула. А у Коннора мелькнула мысль, что она выглядит очень юной, почти девочкой. В ней ощущались хрупкость и беззащитность. Те самые качества, которые побуждали желание защитить ее. Обычно он отстранялся от подобных эмоций. Всякий раз, беседуя с пациентом, старался привести мысли в порядок. Но в данном случае он не мог перестать думать о фотографиях Ксианы Ален, которые показывал ему на мобильнике Санти Абад. Поэтому напрягался едва ли не сильнее, чем Лия, стараясь сосредоточиться на правильных вопросах, чтобы проникнуть в ее разум. Хотя он по-прежнему не знал, готов ли узнать то, что там обнаружит.

– Я рад, что вы снова хотите рисовать. И думаю, я смогу вам помочь. Как вы смотрите на то, чтобы провести некоторое время в доме отдыха у нашей коллеги? Это не так уж далеко. Возле Муроса. С видом на устье реки. Там очень тихо. Идеальная обстановка для восстановления после нервного стресса, от которого вы страдаете. И если вы не против, я мог бы пару раз в неделю приходить проводить терапию.

Дом отдыха. Терапия. Нервный стресс. Время.

Лия стремительно обрабатывала новую информацию.

– Как там со светом?

– Со светом?

– Я хочу рисовать.

– Вы это упоминали.

– Смогу ли я увидеть Сару?

– Да, вы сможете принимать посетителей. Но сначала к вам придет инспектор Абад. Вы с ним уже знакомы. Я буду присутствовать на встрече.

Он намеренно употребил слово «встреча» вместо «допрос». Лия кивнула, не придав этому значения.

– Могу ли я сначала сходить на кладбище? Я не была у Кси.

– Какие у вас с ней были отношения?

«Какие были отношения с Кси? Как уместить пятнадцать лет в пятнадцати строках, начерченных в блокноте с оранжевой спиралью? Какими были их отношения? Как черно-белые клетки шахматной доски, которую он нарисовал на днях», – подумала Лия.

– Давайте поступим вот как, – предложил Коннор. – Начните произносить слова, которые напоминают вам о Ксиане. Это могут быть предметы, например, велосипед. Или чувства. Или просто слова, которые вам о ней напоминают. Произносите их быстро, не задумываюсь.

– Не знаю, смогу ли это сделать.

– Я помогу вам. Я буду хлопать в ладоши. И с каждым хлопком вы говорите слово, которое напоминает вам о Ксиане. И мы начинаем… сейчас!

Хлоп.

– Свет.

Хлоп.

– Блондинка.

Хлоп.

– Париж.

Хлоп.

– Тео.

Хлоп.

– Истории.

Хлоп.

– Фоски[9].

Хлоп.

– Не знаю, что еще сказать. Я в ступоре.

– Не задумывайтесь, – настаивал Коннор.

Хлоп.

– Велосипеды.

Хлоп.

– Лазанья.

Хлоп.

– Санхенхо.

Хлоп.

– Кровь.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Хлоп.

Тишина.

Двойной кофе

Мать Уго Гильена, как выяснилось, продавала фрукты в супермаркете «Гадис» в Кашейрасе. Ана тепло поздоровалась с ней и тут же успокоила. Пусть женщина не переживает, они уже и так знают, что Уго тут ни при чем. Просто хотят задать ему несколько обычных вопросов, уточнить, какие у Ксианы были привычки. Что мать может присутствовать при разговоре и что они очень скоро закончат.

Пока его спутница разговаривала с женщиной, Санти наблюдал за самой Аной. Она обладала хорошими навыками общения с людьми, и Санти с облегчением оставил ей эту социальную составляющую допросов. Парень стоял рядом с матерью, на лице его читался испуг. Он выглядел типичным подростком в черной футболке, шортах с заниженной талией, которые демонстрировали резинку трусов, и в дизайнерских кроссовках.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? Или… – предложила женщина.

– Нет, спасибо.

Санти устроился в кресле, одном из тех, что стояли в гостиной. Ана последовала за ним и жестом предложила Уго сесть. Его мать осталась стоять.

– Что ж, Уго, мы проверили мобильный телефон Ксианы и можем утверждать, что ты последний, с кем она общалась в день своей смерти. В двадцать один тридцать она отправила тебе сообщение в WhatsApp.

– Ага. Мы с ребятами были в Лос-Тилосе, недалеко от баскетбольных площадок. Я написал ей сообщение, хотел узнать, отменили ли в конце концов ее предки наказание. Она ответила. Точно не знаю, во сколько это было.

– «Гребаные родители» – так звучит ее последнее сообщение. Вы с ней дружили?

– Да, конечно. Кси была замечательной девчонкой.

– Вы встречались.

– Всего пару месяцев.

– Кто предложил расстаться?

– Она.

– И как ты к этому отнесся?

– На что вы намекаете? – вмешалась мать Уго.

– Мы ни на что не намекаем, просто хотим знать, какие между ними были отношения.

– Ну, я уже говорил вам, – продолжал парень. – Мы дружили, и поначалу я был в шоке. Кси была потрясающей, очень красивой девчонкой, и все такое, но я не стал устраивать драму. Мы продолжали общаться.

– У вас в Инстаграме[10] есть фотография в бассейне, сделанная за неделю до ее смерти.

– С вечеринки по случаю днюхи Мауро, мы отмечали в общественном бассейне Кало.

– Мы уже поняли, что вы по-прежнему общались в одной компании. Ты не знаешь, встречалась ли она с кем-нибудь?

– Без понятия.

– А ты, ты с кем-нибудь встречаешься?

Не ответив, Уго искоса посмотрел на свою мать.

– Полагаю, мы бы не отказались от кофе, мэм, – обратился к ней Санти.

Ана уже открыла рот сказать, что в этом нет необходимости, но наткнулась на взгляд Санти.

– Да, конечно, сию минуту. Черный?

– Немного молока.

Стоило матери выйти за дверь, Санти повернулся к юноше.

– Ну вот, когда твоя мама вышла, я попрошу тебя побыстрее рассказать все, что ты знаешь.

– Ничего я не знаю, правда.

– Ты разговариваешь с полицейскими. Если я заподозрю тебя во лжи, отвезу в полицейский участок.

Парень поспешно заговорил:

– Она меня бросила, когда увидела с другой девчонкой. Это случилось на ботеллоне[11], на карнавале. Я перебрал, а она в тот день не пришла, потому что была в Париже со своей тетей. Кто-то сбросил ей фотки в WhatsApp, и она меня бросила. Не разговаривала со мной почти месяц. После этого все стало по-прежнему. Сейчас я встречаюсь с одноклассницей, Кларой.

– Ладно, все нормально. Все в порядке, Уго. А Ксиана, она с кем-нибудь встречалась?

– Ага. Она сообщила мне об этом на вечеринке у Мауро. Говорила, что влюблена, но больше ничего не может мне рассказать.

– И все, никаких намеков?

– И все. Вы смотрели в ее мобильнике?

– Конечно, и ничего не нашли, поэтому мы здесь и беседуем с тобой, – пояснила Ана.

– Ну, она не призналась, кто это. Но я знаю, что это был кто-то, кто не понравился бы ее родителям. Она говорила, что узнай ее предки, с кем она встречается, отправили бы ее в школу-интернат за границу. И я ей поверил. Они у нее очень строгие, и бабла у них хватает. Знаете же, ее бабушка была известной художницей.

– Вот, держите, – прервала их мать Уго, подавая поднос с кофе, молоком, сахаром и макарунами.

– Что ж, большое спасибо, – откликнулся Санти.

Они быстро выпили кофе. Санти достал из кармана визитку и протянул ее матери.

– Если вспомните что-нибудь, что может оказаться полезным, не стесняйтесь звонить нам.

Ана еще раз поблагодарила собеседников, и они с напарником покинули квартиру. Санти не открывал рта, пока они не шагнули в лифт.

– Полагаю, у тебя кофе уже скоро из ушей польется, – заметила Ана.

– Давай договоримся. Ты в последний раз начинала говорить раньше меня. Зачем ты предложила матери присутствовать при разговоре?

– Он несовершеннолетний!

– Вот именно. Несовершеннолетние ни слова не скажут в присутствии родителей. Мы здесь не для того, чтобы заводить друзей. Если идешь со мной, ты говоришь после меня, если не получишь других указаний. Тебе понятно?

Ана резко вдохнула, собираясь ответить, но тут же выдохнула. Они вышли на улицу и сели в машину Санти.

– Куда тебе? – спросил он.

Ана взглянула на часы. Почти два. Ее сын находился у матери, поэтому она могла не торопиться. Оставался запас по времени.

– Ты больше ничего не планируешь делать?

– Планирую. Поесть, вздремнуть и еще разок прочитать отчет о вскрытии. Он пришел вчера, и я пролистал его по диагонали. Хотя, очевидно, ничего интересного не найду.

– Я вчера прочитала. Подтверждает то, что нам уже известно. Никаких следов. Искусственная кровь. Ловкий убийца. Отсутствие ранений, характерных для самообороны.

– Ты очень хорошо все изложила, но я в любом случае перечитаю его.

– Разве ты не собирался сегодня поговорить с другой парой, Фернандо и Инес? – поинтересовалась Ана, обрадованная неожиданным комплиментом.

– Отложу на завтра. Не помешало бы, если бы ты кратко изложила то, что мы услышали сегодня. У меня есть одна идея. Так что теперь у тебя есть домашнее задание на вечер.

– Принято. Отвезешь меня обратно в Сантьяго?

– Но разве ты не здесь живешь? Насколько я понял, ты думала здесь и остаться.

– Да, в Ла-Рамаллосе, но намерена воспользоваться тем, что ребенок пристроен, и выполнить кое-какие поручения.

– Как скажешь. Где тебя высадить?

– Без разницы. В центре.

На обратном пути они практически не разговаривали. Санти высадил ее на площади Галисии. А после обогнул площадь, чтобы вернуться обратно в Кашейрас, при этом чувствовал себя немного виноватым за то, что не взял Ану с собой.

Она же поймала такси до Города культуры[12], чувствуя себя немного виноватой, что не взяла с собой Санти.

В центрифуге

Тео Ален звонил в агентство по трудоустройству, на чем свет стоит проклиная Ольгу.

Он бросился за ней, пытаясь успокоить, но ничего не смог поделать. Ольга заявила, что они все сумасшедшие. Что она бедная, но честная. Что дом проклят, и она никогда больше не ступит в него даже за все золото мира. Что ей очень их жаль, и они были к ней очень добры, но она больше не может здесь находиться. «А что, если я следующая?» – заключила она.

Тео понимал ее. Он сам балансировал на грани нервного срыва, когда коп задавал вопрос за вопросом. И в тот день вдобавок ко всему он поднял тему денег.

Тео услышал, что Сара внизу, в прачечной. Она не могла оставить грязное постельное белье Лоле, которая придет только на следующее утро. Должно быть, стиральная машина вот-вот закончит цикл. Тетя Амалия сидела в кресле в своей комнате с четками в руках и беззвучно молилась. В августе ей исполнится восемьдесят лет. Не так уж много, но произошедшее с Ксианой полностью выбило ее из колеи. Она всегда любила истории о чертях и колдунах, но в последние две недели не говорила ни о чем, кроме апокалипсиса и кровавой расплаты. Впрочем, никто не считал уже это странным.

А вот что касается Ольги, было обидно. Эта сдержанная и очень опытная женщина работала у них уже три или четыре года. Они жили, не беспокоясь о старухе. К тому же Ольга всегда без проблем сопровождала их в Санхенхо. Он пытался уговорить Сару отправить тетку в дом престарелых, но жена наотрез отказалась. Донья Амалия всегда жила с матерью и воспитывала Лию и Сару, тогда как Аврора жила от выставки к выставке. А Сара всегда была преданна семье.

Он быстро справился с задачей. Договорился с менеджером агентства на следующий день, после чего сделал второй звонок. Спустя три гудка на том конце подняли трубку.

– Привет, Адриан! Как там дела?

– …

– Ну, это хорошо, правда? А что насчет этого коллеги? Я помню, ты говорил, что он из ряда вон выходящий, но ты уже знаешь, что Лия особенная, в курсе ее паранойи. Любой, кто плохо ее знает, может решить, что…

– …

– Я знаю, ты говорил, но я не могу сейчас думать о себе. Меня больше беспокоит Сара. Она почти не разговаривает, ведет себя едва ли не агрессивно. И самое ужасное, не хочет видеть Лию. Это меня совершенно сбивает с толку. Ты же знаешь, что они ничто друг без друга. Я не понимаю Сару.

– …

– В «Родейру»? Нет, ты никогда мне не рассказывал.

– …

– Альба? Нет, и ее тоже не помню. Я изучал экономику, помнишь?

– …

– А, ну да, теперь понял. Она вышла замуж за Фермина Сасидо, филолога, верно? И где, ты говоришь, находится этот дом?

– …

– Нет, никогда там не был. Раньше мы больше ездили в район Санхенхо.

– …

– С деньгами проблем не будет, у Лии есть. Но ты уверен? Может, лучше, чтобы она вернулась к нам?

– …

– Не думаю, что это хорошая идея. Но полагаю, вы не сможете помешать им выполнять свою работу. Как ни крути, а этот коп явно очень упертый. Мы сегодня побывали на допросе в отделении полиции. Очень неприятное ощущение. Он расспрашивал о деньгах Кси, знаешь, о тех, которые ей оставила наша родня. Короче говоря, не буду вдаваться в подробности. Он смотрит на всех нас так, словно мы могли…

– …

– Спасибо, я знаю.

– …

– Нет, ни звука. Они присутствовали на похоронах. Откуда я знаю! Он в отпуске, но не думаю, что и Инес тоже.

– …

– Я тебе повторяю, меня беспокоит Сара. Дело не только в том, что она не навещает Лию. Скорее в том, что она почти не ест, не разговаривает и вообще ничего не делает. Но в какой-то момент начинает действовать так, словно ничего не произошло. Например, беспокоиться по поводу поездки в супермаркет или в банк. Это очень странно.

– …

– Что ж, неплохая идея. Но прежде чем отправиться в Санхенхо, нам нужно уладить вопрос с тетей Амалией. Сегодня Ольга уволилась. Я был… мы все были в шоке.

– …

– Не переживай, занимайся своими делами. Пациенты на первом месте. Завтра продолжим разговор. Я попрошу денек на работе. Как только разберусь с тетей Амалией, загляну повидать Лию. И позаботься о ней, ты знаешь, она особенная. Чао.

– …

Тео повесил трубку и откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза. Под сомкнутыми веками вспыхнуло залитое кровью лицо Кси. Та кровь на его собственных руках после того, как Тео поднял ее. Он вспомнил раковину, полную розоватой водой, и медленно алеющую мыльную пену. Каждую ночь перед внутренним взором всплывали светлые волосы Кси, превратившиеся в слипшийся комок. Под этим алым покрывалом он не узнавал собственную дочь.

В настоящее его вернули прикосновения холодных рук. Открыв глаза, Тео увидел стоящую перед ним на коленях Сару. Посмотрел ей в глаза. Глаза женщин Сомоса. Сары, Лии, Ксианы. Сара одну за другой расстегнула пуговицы на его брюках. От удивления Тео не смог издать ни звука. Лишь немного приспустил штаны. Сара скользнула губами чуть ниже пупка. Кончиком языка медленно спустилась вниз. А после стянула с него трусы, взяла в рот его член и принялась ритмично сосать. Внутрь. Наружу. Внутрь. Наружу.

До его слуха донесся шум стиральной машины. Начинался отжим.

Внутрь. Наружу. Быстрее. Сильнее. Еще сильнее.

Бум, бум, бум, бум, бум, бум.

Тео кончил одновременно с отключением стиральной машины.

Сара встала и, даже не взглянув на него, сняла трубку стационарного телефона и заказала на ужин пиццу «Четыре сыра».

Кем была Аврора Сиейро?

Из всех библиотек Ана предпочитала именно библиотеку Города культуры. Раньше она ездила в нее по учебе, поскольку там не возникало проблем с парковкой, ни разу не пропадал Wi-Fi, и не сказать, чтобы он был сильно загружен. Все-таки туристов здесь было больше, чем студентов. Ане также нравился архитектурный комплекс, хотя этого мнения многие ее сокурсники не разделяли. Она же восхищалась чистотой и белизной линий модерна, а также высотой потолков и ярко освещенными залами.

Она направилась в секцию современного искусства, ведь Аврора Сиейро являлась самым известным галисийским скульптором второй половины двадцатого века.

Ана не очень интересовалась современным искусством и мало что знала о его особенностях, за исключением культовых алых туфель с шипами. И то лишь потому, что репродукции этой обуви можно было купить меньше чем за десять евро в любом сувенирном магазине в старом районе Сантьяго. Футболки, значки, магниты на холодильник… Наверняка близнецы Сомоса жили за счет авторских прав на эту несуразицу.

Ана пробежала взглядом по стеллажам. Если нужное сразу же не попалось на глаза, можно сделать запрос на компьютере или попросить о помощи. Впрочем, она не сомневалась, что отыщется несколько томов, посвященных матери девочек-близняшек.

Конечно же, они нашлись. Ана взяла две книги: «Аврора Сиейро. Рождение социальной скульптуры» и «Аврора Сиейро. Все работы. Детальное исследование красной стадии».

Нагруженная обоими томами, она направилась к столу. Выудила из сумки блокнот и ручку. И начала с более тонкой книги. Это оказалось эссе о важности Авроры Сиейро в феминистском движении, в котором описывалась эволюция ее творчества. В начале творческой деятельности та затрагивала этические области, вплоть до социальной сферы. Особое внимание уделялось переосмыслению социальной концепции скульптуры, сочетающей чистые белые формы с протестным посылом. Женщины и их роль в обществе были центральной темой работ Авроры. Скульптура туфли с шипами в шестидесятых годах была запрещена в Испании, а в мае шестьдесят восьмого во Франции стала символом студенческих движений. Работа изображала туфлю, усыпанную алыми лепестками роз. Каблук был в виде стебля розы, на котором выделялись шипы. Красота и боль шли рука об руку, символизируя женственность. Оригинал, ознаменовавший начало ее красного периода, автор передала в дар Галисийскому центру современного искусства.

Даты основных выставок и подробности наиболее выдающихся работ Ана записывала в блокнот.

Она понятия не имела, что ищет. Или все же знала. Что-то, с помощью чего можно доказать Санти: она знает, что делает. Чаще всего коллега оказывался прав, и Ана терпеть не могла самоуверенный тон, которым он всегда разговаривал с ней. Как будто сам никогда не ошибался.

Во втором талмуде, менее описательном, были собраны репродукции большей части работ Авроры Сиейро. В пятидесятые годы выделялись фигуры деревенских женщин. Они представляли собой белые силуэты, изображавшие женщин, которые выполняли работу в полях и на море. Ни у одной из них не было рта. В конце шестидесятых годов начался ее красный период, который продлился до конца семидесятых или даже начала восьмидесятых. В те времена появились туфли и свадебная серия. В восьмидесятые Аврора Сиейро перешла на более простые формы. Женщины без конечностей, без глаз и, опять же, без рта. Ближе к концу двадцатого столетия художница начала экспериментировать с разложением эфемерных материалов, что всегда было связано с общественным осуждением.

Изучая снимки, Ана ощутила сильное беспокойство. Она быстро перелистала страницы и начала с последней главы книги, в которой обсуждалась работа Авроры как фотографа. Первые ее работы были черно-белыми, но на них все равно четко угадывалась рука скульптора: расположение объектов придавало им почти архитектурный вид. Ее фотографические работы являлись точной копией скульптур, а к шестидесятым годам начали окрашиваться в красный.

В очередной раз перевернув страницу, Ана оказалась лицом к лицу с фотографией, от вида которой ее парализовало. Чувствуя, как крик подступает к горлу, она с трудом удержала его. Зажала рот, не позволяя звуку вырваться и вторгнуться в царившую в библиотеке тишину. Пульс ее участился, а горло перехватило, словно она подавилась рыбьей костью. Ане не хватало воздуха. Немного взяв себя в руки, она достала из сумки мобильный, сделала три или четыре фотографии, а затем собрала свои вещи и ушла.

Послеполуденное солнце сильно припекало. К ней подошла супружеская пара из Германии и попросила сфотографировать их на фоне полок с книгами, стоявшими у дверей библиотеки. Ана извинилась как могла и вызвала такси. Побежала к стоянке, по дороге набирая номер Санти. Он ответил только после пятого гудка.

– Ана?

– Санти, ты не поверишь, что я только что обнаружила…

Любовь/ненависть

Мне хочется рисовать. Настолько сильного желания я давно не испытывала. Похоже, это и значит быть живой. Это значит, что я хочу быть живой. А все, что произошло на прошлой неделе, – всего лишь несчастный случай. Что-то, чего не должно было случиться.

Мне нужно порисовать. Будь у меня сейчас в руке кисть, я бы нарисовала кусочек неба, который вижу из окна больницы. На меня словно бы нападают формы. Возможно, если бы я могла рисовать, нарисовала бы только это. Картина в гиперреализме, на которой я бы воспроизвела раму окна и голубое небо. И стекло, приглушающее яркость этого неба. Стекло имеет значение. Это то, что мешает вам вступать в контакт с внешним миром.

Иметь собственные идеи – это облегчение. Ощущение, будто я рисую, представление расположения элементов картины в голове. Выбор цветов из воображаемой мысленной палитры.

Так было не всегда. Когда-то я преклонялась перед своей матерью и захватывала ее искусство, пытаясь сделать его своим.

Когда Сара и Тео поженились, я подарила им картину. Некоторое время я провела, размышляя о том, что могло бы по-настоящему произвести на них впечатление. В конце концов я решила нарисовать гигантскую клубнику. Сара с детства любила эту ягоду. Я выбрала холст размером два на два метра. Клубничина площадью четыре квадратных метра. Я изобразила ее усыпанной лепестками роз, а вместо характерных семян покрыла шипами. Знаменитая туфля на высоком каблуке Авроры Сиейро превратилась в любимую ягоду моей сестры.

Сара и Тео поженились зимой двухтысячного года. Сара была прекрасна в платье из кружева шантильи и пальто, отделанном горностаем, с таким же шлейфом, что и платье. Длинные черные волосы придавали ей романтический вид. Почти трагичный. Она походила на Снежную королеву.

Я вручила им картину на банкете. Там они ее и открыли. Люди аплодировали. Это я помню. Я все помню.

Искренние аплодисменты. Лицо Тео. Он поцеловал меня в щеку и сказал: «Спасибо, Лия». Я помню его благодарность. И «спасибо» от матери, которая хвасталась тем, насколько я ее почитала. А еще обращенную к Саре фразу: «Она уже достаточно взрослая, чтобы начать рисовать что-то свое». Папин тост: «Счастлив, что ты вышла замуж за своего любимого адвоката, того, кто может пойти по твоим стопам». Реплику Сары «на случай, если кому-нибудь нужно, у меня есть свободная копия». Я помню все больше смеха. Все больше тостов. Вальс. Танец с папой. Еще один – с Адрианом. И один с Тео. «Спасибо, Лия», – снова пробормотал он. И лицо Сары – Снежной королевы в зеркале дамской комнаты, когда она подкрашивала и без того красные губы. «Тебе понравилось?» – спросила я у нее. В ответ она рассмеялась: «Это прекрасно, сестренка». Она подошла ближе и крепко поцеловала меня, оставляя на щеке след своих губ. «Амородио. Идеальная клубничная любовь-ненависть»[13]. Она громко засмеялась собственной шутке. Снова накрасила губы и вышла из туалета, волоча за собой шлейф с горностаевой оторочкой.

Клубничная любовь-ненависть.

Я не вспоминала об этом до сегодняшнего дня.

Еще вопросы

Санти много раздумывал о том, взять ли свою помощницу на допрос Фернандо Феррейро и Инес Лосано. Ана ему нравилась. Она была инициативной и обладала достаточно развитой интуицией. К тому же ее восприимчивость облегчала общение с людьми. В свое время он тоже был таким. Ему потребовались годы, чтобы осознать: человеческая природа подобна ненасытной твари, пожирающей все на своем пути. Он никогда не работал с Аной, но заметил ее проницательность. Ей просто требовалось набраться немного опыта. С ее стороны было неплохой идеей поработать с ним над этим делом. Санти лишь надеялся, что оно не окажется для Аны слишком серьезным. Она была слишком впечатлительна. Он – нет. Больше нет. Пока допрашивал Сару и Тео, он ни на минуту не отвлекался от мыслей о том, как Сара Сомоса перерезает горло своей дочери, или Тео, который делает то же самое, а затем спускается в сад и продолжает жарить сардины. По его мнению, в ту комнату могла войти Лия Сомоса, убить свою крестницу и вылить на пол восемь литров искусственной крови. А еще он представлял, как старая Амалия встает с постели и убивает Ксиану в порыве безумия. Или здравомыслия.

И Санти не сомневался, что во время предстоящего допроса его взгляд будет прикован к рукам Фернандо Феррейро. Мысленно он вложит в эти самые руки японский нож стоимостью почти пятьсот евро, который обнаружился в шкафу Ксианы Ален. Он также будет прикидывать, достанет ли сил Инес Лосано, невысокой женщине, справиться с девушкой выше ее. И допустит, что на Ксиану напали сзади и врасплох, так что да, это возможно.

Ана такого не увидит. Он знал. Ана переживала только о том, чтобы не задеть их чувства как родителей и друзей девушки. Ана замечала слезы Сары на похоронах или нервическое подергивание правого века Тео. И его походку странствующего бродяги, мифического существа, которое слоняется по миру, обреченное нести на своих плечах тяжесть земного шара.

Санти не стоило отвлекаться на Ану. И так уж слишком многое из того, что не имеет особого отношения к расследованию, отвлекало его. Поэтому он решил не приглашать ее, но на следующий день поделиться беседой с Фернандо и Инес. Ана стерпит его грубость, а Санти с радостью напомнит ей, кто руководит расследованием.

Пройдя мимо контрольно-пропускного пункта Лас-Амаполас, он отыскал охранника.

– Я инспектор Абад. Еду к Фернандо Феррейро и Инес Лосано. Номер 12, верно?

Парень кивнул и поднял барьер.

Лас-Амаполас был относительно новым жилым комплексом. Построенный в разгар бума на рынке недвижимости, он мало напоминал типичный квартал на окраине Сантьяго. В то время как большинство жилых комплексов представляли собой сотни прилепленных друг к другу шале, похожих между собой и практически не имеющих земли вокруг, здесь располагалось всего пятнадцать домов. Пусть и построенные из одинаковых материалов и выдержанные в определенном архитектурном стиле, все они отличались друг от друга. Улиц имелось всего две, по семь домов на каждой. В дальнем конце двух улиц находился самый большой дом, который застройщик зарезервировал для себя. У каждого из домов был собственный бассейн и участок площадью более тысячи квадратных метров. «Зарплаты полицейского определенно на такое не хватит», – подумал Санти, паркуя машину у дверей двенадцатого шале.

Ему открыла Инес Лосано, и Санти снова поразился тому, насколько она миниатюрна. Еще миниатюрнее, чем ему помнилось. Сейчас она была одета в спортивный костюм и кроссовки, тогда как при первом разговоре была на каблуках. Санти предположил, что ее рост не достигает и полутора метров. Его снова охватило сомнение, сможет ли женщина такого роста убить девушку, которая выше ее более чем на двадцать сантиметров.

– Здравствуйте. Не знаю, помните ли вы меня. Я инспектор Абад. Сожалею, что пришел без звонка. Мне нужно поговорить с вами и вашим мужем.

– Мы ужинаем…

– Всего несколько вопросов. Но я могу подождать в машине, пока вы закончите.

– Никоим образом. Входите.

Дом Фернандо и Инес оказался немного меньше, чем шале Аленов, но оба отличались яркой индивидуальностью, в которой узнавалась рука одного и того же строителя. Инес проводила его в гостиную. Обстановка была более консервативной, чем в доме их соседей: мебель современных линий, но из красного дерева и каштана; черные кожаные диваны; полки с книгами и руководствами по праву.

Фернандо Феррейро появился внезапно.

– Я не против подождать, пока вы закончите ужинать, – повторил Санти.

– Мы почти закончили. – Фернандо протянул ему руку в приветственном жесте.

Он явно был общительным человеком и выглядел как американский политик в разгар предвыборной кампании: безупречно уложенные черные волосы, уже начинавшие седеть на висках, белоснежные зубы, тело теннисиста и улыбка продавца энциклопедий. Он производил впечатление знатного притворщика, но Санти привык к подобному поведению людей. Перед ним часто притворялись нормальными, делая вид, будто их жизнь проходит спокойно, а сами считали до десяти и ждали, пока копы выйдут за дверь, чтобы снова стать такими, какие они есть. Или кем хотели бы быть.

– У меня не было возможности поговорить с вами с тех пор, как я расспрашивал вас на следующий день после происшествия в доме Аленов.

– Мы уже рассказали все, что знали, двум полицейским, которые приходили в ту ночь… в Ночь Святого Хуана, – вмешалась Инес.

Санти уже просмотрел записи Хави и Лоиса, дежурных полицейских, и не обнаружил ничего примечательного в их записях.

– Я знаю. Но иногда по прошествии нескольких дней все становится более ясным.

– Как Лия?

– Нам пока не разрешили с ней пообщаться. Полагаю, она вне опасности. Безусловно, у Тео и Сары больше информации. Вы с ними общаетесь?

Фернандо и Инес хранили молчание.

– Были ли у вас с ними какие-либо разногласия после похорон?

Они продолжали молчать, ожидая реакции другого. Так два незнакомца медлят, уступая друг другу дорогу в лифте или у дверей стоматолога. Санти посмотрел на Инес, приглашая ее высказаться.

– Мы не хотели их беспокоить. Это очень травмирующая ситуация.

– Но вы же друзья.

– Да, конечно. Мы живем в этом комплексе уже два года. Они поселились гораздо раньше. Мы сразу нашли общий язык. Мы почти ровесники, они старше нас едва ли не на пару лет.

– У вас нет детей?

– Нет, – ответила Инес. – Пока.

– Чем вы занимаетесь?

– Я школьный учитель, – вмешался Фернандо, – а Инес – нотариус.

Нотариус. Эти доходы уже больше соответствовали уровню жилого комплекса. Как и стоявшая в той комнате куча книг по праву.

– Учитель чего?

– Математики.

– Где?

– Здесь, в Кашейрасе.

– Ксиана там училась. Вы вели у нее уроки?

– В прошлом году. Но, естественно, я знал ее и раньше. Мы были соседями.

– Она хорошо училась?

– Нормально.

– Но в этом году сдала на шестерку.

– Она сходила с ума по рисованию, а Сара и Тео – не самые понимающие родители на свете. Все исправляют с помощью наказаний.

– Ты несправедлив, – перебила Инес. – У Ксианы был сложный возраст. Единственное, чего она хотела, – уехать в Мадрид к своей тете и жить с ней.

– В первый раз об этом слышу, – заметил Санти. – Это было просто желанием девушки? Тетя была согласна? Выясняла ли Ксиана, что об этом думают родители?

– Ну, я не так уж много знаю, – откликнулась Инес. – Мы друзья Сары и Тео, но не всей семьи. Сара как-то рассказала мне об этом. И она не запрещала девочке рисовать. Я имею в виду, она не была как обычная мать, которая считает изобразительное искусство бессмысленным занятием. Такое немыслимо со стороны дочери Авроры Сиейро и сестры Лии.

– Что вы думаете о Лии Сомосе?

– Что вы имеете в виду? – заметно растерявшись, Инес задала встречный вопрос.

– Я имею в виду, считаете ли вы ее психологически стабильным, нормальным человеком.

– Всего несколько дней назад Лия пыталась покончить жизнь самоубийством, – заметил Фернандо. – Очевидно, она очень чувствительный человек и не смогла вынести случившегося. Полагаю, это не то же самое, что намекать на…

– Я ни на что не намекаю. Но вы знакомы с этой семьей.

– Абсолютно невероятно, чтобы кто-то из семьи убил Ксиану.

– Что позволяет нам прийти к единственному выводу.

– Я уже знаю, на что вы хотите намекнуть. О чем пишут газеты. Мы – одни из шести. Но это мог сделать кто-то из тех, кто там работает. Задержался в доме, а потом скрылся на машине. Не знаю уж, та Ольга или дама, которая приходит убираться по утрам. И садовник, который появляется раз в неделю. Или, может, работник из другого дома.

– Немного надуманная теория, как мне кажется. К тому же ее опровергает куча записей. И не забывайте об одной важной детали.

– О какой именно?

– Убийца, кем бы он ни был, желал именно этого. Давал понять, что девушку убил один из вас.

– Не говорите так об этом! – взвизгнула Инес. – Мы не имеем никакого отношения к той семье. Мы просто друзья. Наши отношения не выходят за рамки совместных обедов и ужинов или встреч за кружкой пива время от времени… И я не позволю вам запятнать мое имя или имя моего мужа подозрениями только потому, что…

– Успокойтесь. Никто вас ни в чем не обвиняет, но я советую вам держать себя в руках. Давайте вернемся к вопросам. С какой сумкой вы были в вечер ужина?

– Сумка? Вы спрашиваете о моей сумке? – недоверчиво повторила Инес.

– Точно.

– Не знаю… не помню…

– С черной, которую тебе подруги подарили на день рождения, – вспомнил Фернандо.

– Можете показать ее?

– Да, конечно, – отозвалась Инес, прежде чем покинуть гостиную.

Фернандо начал играть со своим обручальным кольцом, снова и снова снимая и надевая его.

– Вот, держите, – прервала молчание вернувшаяся Инес, протянув маленькую черную сумочку без ручек, которые часто носили на официальных приемах. В нее едва ли поместились бы кошелек и мобильный телефон.

– Немного маловата, правда?

– Простите, но я не понимаю…

– Все нормально, не переживайте. Был ли кто-нибудь из вас двоих у Аленов в тот день перед ужином?

– Я заходила выпить кофе с Сарой, – ответила Инес. – Мы находились в саду. Посидели всего полчаса, потому что мне нужно было поехать к маме в Сантьяго, а она собиралась за покупками. Тео остался дома.

– А вас не было там весь день? – уточнил Санти у Фернандо.

– Нет.

– Как же, ты ходил, – вклинилась Инес. – Отнес сардины.

– А, ну да, точно, я уже и забыл. Дело в том, что я согласился захватить их после лекций и зашел к Аленам, чтобы отдать. Сара и Тео еще не вернулись с работы, хотя была уже половина третьего.

– Кто находился в доме?

– Мне открыла Ольга, сиделка.

– Вы передали сардины ей или сами отнесли на кухню?

– Отнес, она вернулась наверх, потому что кормила тетю Сары.

– Вы видели еще кого-нибудь?

– Нет. Когда я выходил за дверь, Ксиана помахала мне рукой с верхней площадки лестницы.

– Хорошо. Больше не буду отнимать у вас время. Я оставлю вам визитку на случай, если вы что-нибудь вспомните.

Санти пожал им обоим руки и направился к выходу. Когда он собирался сесть в машину, зазвонил мобильный. Это была Ана.

Фернандо и Инес наблюдали за ним из окна гостиной.

– Что это за хрень с сумкой? – пробурчала Инес. – Он свихнулся?

– Нет. Ничего сумасшедшего. Он пытался выяснить, могла ли ты добраться до дома Сары со всеми теми бутылками искусственной крови, которые нашли копы.

– Это же не точно, всего лишь сплетни прислуги. Лола рассказала Марибель, но мы не можем быть уверены…

– Лола – сплетница, но она работает в этом доме и слышала разговоры Сары и Тео. Не сомневайся, это правда. Ты же видела, сколько крови было в той комнате!

– Что ж, полагаю, он убедился, что в такой сумке я ничего не могла пронести.

– Да, но теперь думает, что я воспользовался визитом в их дом, чтобы принести что-нибудь помимо сардин.

Инес посмотрела ему в глаза, выражая взглядом глубочайшее презрение.

– Так оно и было, Фер?

Тоска по дому

Коннор Бреннан надел шорты и футболку с рекламой пива и отправился на пробежку. Он не взял с собой ни музыки, ни каких-либо устройств для измерения сердечного ритма, пройденных шагов или израсходованных калорий. Он бежал ради простого удовольствия двигаться, слышать собственное дыхание. Замечать стук сердца, которое билось в груди, словно эти пульсации оставались единственным свидетельством того, что он жив. Он свято верил в целебную силу спорта. Утверждал, что ощущение стекающего по спине пота куда более эффективно, нежели все антидепрессанты и успокоительные препараты.

Коннор жил в маленькой квартирке в Понтепедринье, поэтому обычно бегал по парку Эухенио Гранелла. Сегодня народа было больше, чем обычно, и он бежал, уворачиваясь от детских трехколесных велосипедов, держащихся за руки парочек и детишек с самокатами, одновременно стараясь выбросить из головы мысли о Лии Сомосе.

Он беспокоился о своей пациентке. Лия представлялась ему странной. Когда ее собирались перевести в дом отдыха, она переживала исключительно об освещении. Освещение. И что тут скажешь? Эта женщина смотрела на мир другими глазами. Она смотрела на мир, думая о том, как его изобразить. Шла по жизни, не погружаясь в нее. А потому случившееся с ее племянницей оказалось для нее чересчур. Требовалось заставить ее говорить. Она нуждалась в том, чтобы рассказать о своих чувствах, когда обнаружила мертвую девушку в море крови. Изображение. В этом-то и проблема. Лия терпеть не могла переходить из двухмерного мира в трехмерный.

Завтра Коннор планировал принять инспектора Абада. А потом, после обеда, сопроводить Лию в «Родейру». Он собирался в Кангас, повидаться с матерью, а потому мысленно сделал пометку позвонить ей и отложить встречу.

Коннор бегал почти час, прежде чем направиться к дому. Ему нравилось жить в центре города, хотя иногда он скучал по морю. Не по тому, которое в Кангасе. По тому, что у Дун-Лэаре. И не только по морю: по суете на Джордж-стрит, поездкам на «Дарте» в Дублин, вечерам у О'Нила. И он скучал по Эллисон. Иногда, просыпаясь ночью, он протягивал руку в надежде ощутить ее рыжие волосы, которые разметались по подушке. Или ее обнаженное тело между простынями. Она всегда спала обнаженной.

Отбросив эту мысль, Коннор вошел в ванную. Принял чуть теплый, почти холодный душ. Перед его мысленным взором всплыл образ Эллисон, которая, подобно Венере Боттичелли, выходит из воды. Ее рыжие вьющиеся волосы, прилипшие к лицу. Ее ледяные серые глаза. Ее бесконечные ноги. Белоснежные. Почти призрачно бледные. Ее пылающий лобок. Упругие маленькие груди. Казалось, вся она здесь, под водой, и, как раньше, шепчет его имя: «Коннор, Коннор, Коннор…» Он снова потряс головой, пытаясь выбросить ее из головы.

Выйдя из душа, он быстро вытерся. Глядя в зеркало, взъерошил волосы рукой. Он очень давно не смотрел на свое отражение. Фигурой он мало походил на отца. Честно признаться, от ирландцев ему досталось только имя. Оно и зеленые глаза Бреннанов. Все остальное он унаследовал от родни из Кангаса. Когда Эллисон была беременна, они делали ставки на то, будет ли девочка галисийкой или ирландкой. Эта мысль причинила боль. И ее Коннор тоже отбросил. Надев джинсы и белую футболку, он направился на кухню за пивом. Затем уселся на диван и взял в руки мобильный.

– Привет, мам!

– Привет, сынок. Ты приедешь завтра к обеду или позже?

– Я не смогу приехать, дела на работе.

– После обеда? Мне казалось, пятница – единственный день, когда у тебя остается свободное время.

– Мама, лучше, если ты узнаешь это от меня. Я занимаюсь лечением Лии Сомосы.

– Той тети, которая убила девочку?

– Ничего подобного, мама! Или, по крайней мере, ничего определенного. Для меня она не более чем пациентка. На данный момент она лежит в больнице. Больше ничего не могу тебе рассказать.

– Как же ты напоминаешь мне своего отца! Такой же упрямый! Так когда ты приедешь? Или хочешь, чтобы мы сами поехали в Сантьяго? Можем перекусить в выходные.

– Нет, я сам появлюсь в субботу или воскресенье.

– Сынок…

– Что?

– Мне звонила Элли.

Коннор почувствовал себя так, словно пропустил удар в живот.

– И как она?

– Все хорошо. Расскажу тебе, когда приедешь.

– Я выдержу, мама. Я знаю, что она встречается с парнем из Монкстауна, футбольным тренером. Очень приятный парень, он даже бросил мне заявку в друзья на Фейсбуке. Что случилось? Они женятся?

– Коннор, не защищайся.

– Я психиатр, не надо подвергать меня психоанализу. Я не собираюсь защищаться. Очевидно, это могло произойти.

– Она беременна.

Мысли, которые Коннор гнал от себя весь день, вновь вернулись. Иногда такое случалось. Бывали дни, когда он не вспоминал об Элли. Некоторые дни он едва ощущал. Свидания, которые следовали одно за другим. Один за другим пациенты. Дни сменялись ночами, ночи – днями. Неделя, месяц… пролетали, а он практически о ней не вспоминал. Но бывало и по-другому. Дни, когда он даже душ не мог принять, не думая об ощущении ее влажной кожи. Всякий раз, когда это случалось, Коннор чувствовал себя так, словно он – герой видеоигр, в которые играл в детстве. Тех самых, где ты едешь по дороге и должен уворачиваться от встречных машин. В такие дни присутствие Эллисон ощущалось повсюду. И Коннор уже научился отбрасывать ее образ, воспоминания о ней, о ее аромате.

А теперь – всего два слова, и все образы и воспоминания об Эллисон, отброшенные за прошедшие три года, гигантской волной нахлынули на него. Когда-то она сказала ему: «Я беременна, Коннор». Тогда она была беременна от него. Девочкой с рыжими волосами и зелеными глазами, которую она называла Мэри, а он – Марухой.

– Коннор.

– Все нормально, мам. Буду в субботу.

Коннор повесил трубку, не дав матери времени на ответ. Схватил пиво и швырнул его об стену. Звон бьющегося стекла немного утешил его. А после он пожалел, что так сильно рыдал три года назад. Настолько, что больше не мог сомкнуть веки, ослабить этот проклятый ком в горле и снова заплакать.

Красная смерть

Ана вышла из такси перед полицейским участком. Войдя внутрь, убедилась, что Санти еще не приехал. Кроме двух дежурных офицеров, там никого не было. А она вдруг осознала, что ничего не ела и не пила после второго кофе в доме Уго, приятеля Ксианы.

Пока ждала Санти, она пролистала сделанные на мобильный телефон фотографии. Воспользовалась возможностью позвонить матери. Та повела ребенка в общественный бассейн Лос Тилос. Ребенок. Ане следовало бы перестать называть его так. Сын уже почти одного с ней роста, и это притом, что Ана не такая уж низкая. Через пару месяцев он пойдет в шестой класс, а в следующем году – в среднюю школу. Пока Мартиньо оставался довольно серьезным ребенком. Конечно, когда не забывал обо всем и не начинал сводить ее с ума, выпрашивая мобильник и поездку в Мадрид на «Сантьяго Бернабеу»[14]. Ана уже приобрела билеты на поезд до Пон-дель-Пилар, хотя ему об этом и не сказала – хотела сделать сыну сюрприз.

Отец в жизни ее ребенка отсутствовал, и в нем не нуждались. Тони работал в автомастерской в Кало, у него были пятилетняя дочь и двухлетний сын. Мартиньо не носил фамилию Тони, а Ана ни разу и пальцем не пошевелила, чтобы заявить о его отцовстве.

Она хотела, чтобы именно Мартиньо этим занялся, когда придет время. Если, конечно, он вообще этого захочет. Сама Ана в этом не нуждалась. Ни тогда, ни сейчас.

В кабинет ворвался Санти. Он прибыл разгоряченный, поскольку едва ли не бежал.

– Когда, черт возьми, уже починят кондиционер? На улице и то лучше!

– Я же тебе говорила, мастера ждут запчасть. Вчера я опять звонила.

– Что ты нашла? Фотографию? Где она у тебя?

Ана протянула ему мобильник.

– Где взяла?

– В книге. В публичной библиотеке.

– Какого черта ты искала?

– Дело не в том, что я искала. Дело в том, что нашла.

Санти посмотрел на экран мобильного.

– Они одинаковые, – заметила Ана.

– Не совсем.

– Ты ищешь восемь отличий?

На фотографии, которую Ана нашла в книге, была изображена белая комната с полом, залитым красной жидкостью. Человеческая фигура, также одетая в белое, лежала на полу лицом вниз. Рядом стояла только кровать, тоже белая. Под снимком можно было разобрать: «Красная смерть» (1979).

Разумеется, мебель выглядела иначе, поскольку принадлежала другой эпохе. Человек на полу был крупнее Ксианы Ален. Открытое окно на заднем плане отличалось от современной металлической конструкции рамы дома в Лас-Амаполас.

– Теперь мы знаем, для чего залили весь пол кровью.

– Расскажешь? – вскинулась Ана.

– Воспроизводили произведение Авроры Сиейро.

– Браво, босс. Этот ответ подводит нас к другому вопросу: зачем.

– Я уже говорил тебе на днях, что сейчас не время строить гипотезы. Ты обедала?

– Нет. Но уже почти пять. Я совсем не голодна.

– Пойдем перекусим. Я тоже не ел. Наведался домой к Фернандо и Инес.

– Что? Куда ты наведался? Могу ли я узнать, о чем вы говорили?

– Я не мог взять тебя на этот разговор. Мне требовалось сделать собственные выводы, не позволив тебе подружиться с этой женщиной или попасть под обаяние улыбки Фернандо Феррейро.

– Не такой уж он и красивый. Я его знаю. Он давал уроки моей племяннице, а еще ходит в спортзал в Ла-Рамаллосе.

– Пицца или сэндвич? – спросил Санти, меняя тему.

– Сэндвич. В это время уже…

Они вышли на улицу и направились к пристани.

– Тебе нравится итальянская кухня?

– Я уже говорила, что мне все равно. Я все еще злюсь. Полагаю, ты считаешь меня неспособной на серьезный допрос. Может быть, ты думаешь, что я умею говорить добрые слова только мамочкам, которые истерят из-за того, что полицейские допрашивают их сына. Я в состоянии сделать собственные выводы. Я способна анализировать разум убийцы. Я только что доказала тебе это. Но, конечно, мне должно быть понятно, кто здесь главный, верно?

Санти не ответил.

– Я облажалась дома у Уго. Ладно, я поняла. Ты прав. Но думаю, я доказала тебе, что могу помочь с расследованием, – заявила Ана, открывая сумку и закуривая сигарету.

– Если ты ждешь от меня подтверждения, то я скажу: да, ты облажалась. Правильно, Баррозу! Но какого черта! Это не соревнование. Все, абсолютно все, что я тебе говорю, я говорю для того, чтобы ты чему-то научилась. И бросай курить, это полное дерьмо.

– Мы на улице, – возразила Ана, но все же сменила тон: – И спасибо.

Они устроились на террасе. Заказали по пиву и закуску: кальмаров и жареную ветчину.

– Полагаю, нам стоит начать конкретизировать факты, – заметила Ана. – Неопровержимые факты. Ксиана Ален была жива в 21:43, поскольку в это время она отправила Уго сообщение в WhatsApp. С этого времени и до 22:25, момента звонка в службу спасения, в дом никто не входил и никто оттуда не выходил. В доме находились только шестеро подозреваемых. Старуха сидела в своей комнате, но, насколько нам известно, ходить она может. Кому-то еще удалось зайти в дом, подняться в комнату Ксианы и убить ее. Все собравшиеся в тот или иной момент покидали сад. Ходили за выпивкой. В туалет. Инес Лосано ходила туда-сюда не один раз – у нее телефон стоял на зарядке. Ее муж приносил сардины и пиво. Сара – хозяйка, она постоянно появлялась и исчезала. То же самое можно сказать и о Тео. Лия Сомоса дважды поднималась в свою комнату: один раз за джемпером, а второй – чтобы спросить Ксиану, не хочет ли она перекусить. Именно тогда она и обнаружила труп.

– Точно. Меня беспокоит тема крови. Ее отдали на анализы, и в лаборатории полагают, что завтра мы сможем выяснить, кто ее продавал. Но это не точно. Однако меня тревожит то, что эти восемь литровых бутылок занимали довольно много места. Их пришлось прятать в доме, как и нож, который ни Тео, ни Сара не признали своим. В тот день в доме появлялись и Фернандо Феррейро, и Инес Лосано. Фернандо заносил купленные на ужин сардины, а Инес пила кофе с Сарой. Без сомнений, они не могли принести кровь, когда шли на вечеринку, поскольку у Инес была маленькая сумочка, а у него – две бутылки вина в упаковке, из тех, что продаются в магазинах для гурманов. Я уже проверил все это в записях, но сегодня расспросил их обоих с единственной целью: пусть знают, что мы не спускаем с них глаз.

– И что ты о них можешь сказать?

– У него от собственной неотразимости скулы сводит, а она впадает в истерику от страха, что скандал навредит ей. И она на него злится.

– Наставляет рога?

– Понятия не имею. Сара Сомоса – очень красивая женщина. Ты же ее видела.

– И ее сестра тоже.

– На мой вкус… слишком уж изящная.

– Я все еще размышляю об этой фотографии, – призналась Ана. – Зачем бы убийце воспроизводить снимок работы Авроры Сиейро?

– Затем, что ответы на эту загадку могут находиться в прошлом семьи.

– Это исключило бы Инес и Фернандо.

– Никогда не знаешь, что найдешь, когда копаешься в прошлом людей, – заметил Санти, прежде чем с нетерпением наброситься на закуску.

Три пива, шесть коктейлей

Впервые я увидела его в пивном баре на Нуэва-де-Абахо. Он угостил меня пивом. А я предложила ему еще выпить. Он был очень высоким. Мне понравились пропорции его тела. Длина рук. Ширина плеч. Размер головы. Дело было не в мускулатуре или красоте, а в пропорциях. Стоило мне его увидеть, как захотелось нарисовать, снять с него одежду и измерить точное расстояние от талии, бедер, груди. Пропорции. Пальцы – по отношению к руке. Бедренная кость по отношению к голени. Ширина бедер по отношению к ширине плеч. Я думала о пропорциях, пока мы пили пиво. И еще одно. И еще. А потом мы отправились в галереи. Текила. Еще. Лимон. Текила. Лизнуть. Его язык на моей шее. Мне захотелось это нарисовать. Я почувствовала его дыхание на своих волосах. «У тебя сумасшедшие глаза», – сказал он, а потом засунул руку мне под юбку. Под трусики. Отвел меня в угол. Задрал юбку. Мы сделали это там. Никто не заметил. Я чувствовала его внутри. Ощущала его стон возле своего уха. Я висела у него на шее. Мы двигались в едином ритме. Словно мамины скульптуры. Те самые, что выходят из-под контроля. Мы тоже потеряли контроль. Я застонала. Он застонал. Мы оба стонали. Я погладила его волосы, удивившись тому, насколько они светлые.

Мы стояли, обнявшись там, в галереях на улице Нуэва-де-Абахо. Неразлучные. Если у меня спросят, какой был самый счастливый момент в моей жизни – возможно, тот самый. Когда прижималась спиной к стене. Когда висела на нем. Когда глаза скользили по его шее.

И ничего не было, кроме его светлых волос. Таких светлых. Как у Кси.

Я представилась первой: «Меня зовут Лия».

Он посмотрел мне в глаза и впервые за этот вечер назвал свое имя: «А я Тео».

Лия начинает говорить

Инспектор Абад убедился в том, что Лия Сомоса выглядит намного хуже, чем до попытки самоубийства. Она была очень бледна. Он задавался вопросом, осталось ли хоть немного крови в ее почти подростковом теле. Правда в том, что Ксиана Ален в пятнадцать лет казалась гораздо большей женщиной, чем ее тетя. Вспомнилась фигура Сары Сомосы, которую он видел накануне во время допроса, и теперь Санти рассматривал анемичную и болезненную фигуру ее близняшки. Он сконцентрировался на лице Лии, пытаясь увидеть в ней точную копию матери Ксианы.

Рядом с Лией сидел доктор Бреннан и крутил в пальцах ручку. Он настоял на своем присутствии, и Санти согласился. Наладить отношения с доктором было в его интересах. По крайней мере, на данный момент. Меньше всего им сейчас требовался отчет о процессуальной недееспособности Лии Сомосы.

Абад заметил, что психиатр тоже не очень-то хорошо выглядит. Небрит, устал. По всей видимости, ему тоже нелегко. Сам Санти паршиво спал. Снились реки крови, которые заливали Город культуры.

– Инспектор, я уже объяснял вам, когда звонил: пока мы не планируем выписывать сеньору Сомосу. Мы направляем ее в клинику «Родейра». Если вам потребуется допросить ее там, договоримся о встрече с руководителем центра. Вы должны понимать, что в данный период необходимо следить за внешними раздражителями, чтобы избежать ненужного напряжения пациентки. Полагаю, вы не сомневаетесь в нашей способности хранить профессиональную тайну.

Санти был сыт по горло профессиональной тайной Коннора Бреннана. Его достал самодовольный вид этого типа. Парень, уж конечно, считал, будто он стоит выше добра и зла. Такие ребята, как Коннор Бреннан, заслужили, чтобы какой-нибудь сукин сын перерезал горло их дочери. И пусть тогда психиатр защищает убийцу в суде, ссылаясь на эмоциональную неуравновешенность. Хотел бы он посмотреть, как долго доктор Бреннан сможет соблюдать врачебную тайну и охранять душевное равновесие подозреваемого. Конечно, человек, убивший Ксиану Ален, независимо от того, Лия это или нет, был неуравновешенным. Но это не оправдывало того, что ему не дают выполнять свою работу.

– Сеньора Сомоса, надеюсь, вы чувствуете себя лучше. Мы постараемся закончить как можно скорее.

Лия не ответила.

– Я хотел бы спросить вас о ваших отношениях с Ксианой.

– Ксиана была моей крестницей, моей единственной племянницей и дочерью, которой у меня никогда не будет.

– Вы были очень близки?

– Конечно.

– До такой степени, что она захотела переехать к вам в Мадрид?

– У Ксианы был сложный возраст. Я прекрасно помню собственную юность. В таком возрасте родители… сами понимаете.

– Нет, не понимаю, – отозвался Санти. – У нее были плохие отношения с родителями?

– Я этого не говорила, – заявила Лия. – Просто они пользовались своим родительским авторитетом, а я ее баловала. Кроме того, она хотела стать художницей, и я думаю… она очень мной восхищалась.

– Так же, как вы восхищались своей матерью?

– Конечно.

– Тогда я полагаю, вы узнаете эту фотографию.

Санти протянул ей свой мобильный и показал снимок, обнаруженный Аной в библиотеке. Лия молчала, словно под гипнозом. Инстинктивно она поднесла руки к запястьям и коснулась бинтов.

– Сеньора Сомоса, вы узнаете эту фотографию или нет?

Лия продолжала молчать.

– Сеньора Сомоса…

– Сеньора Сомоса прекрасно расслышала вопрос. Она обдумывает ответ, – прервал его Коннор. – Лия, не торопитесь.

Лия кивнула и взяла мобильный. Некоторое время она молчала, затем вернула телефон Абаду.

– «Красная смерть». Эту фотографию сделали в маминой студии. Я не помню, когда именно. Мы были совсем маленькими. Не знаю, что вам сказать. Нам было года два-три примерно. Мама всегда рассказывала, что залила краской весь пол и что кровать из дома перенесли в сарай, который она использовала как студию. Стены она покрасила в белый. Женщина на полу – тетя Амалия. У нее есть оригинал фотографии.

– И, зная все это, вы молчали до сегодняшнего дня? – упрекнул ее полицейский.

– Хочу вам напомнить, что сеньора Сомоса не вполне здорова, – заметил Коннор.

– А я хочу вам напомнить, что убийца Ксианы Ален Сомоса воспроизвел эту фотографию, когда ее убивал, – проговорил Санти, глядя на Лию.

– Я не убивала свою племянницу.

– Мы вас ни в чем не обвиняем, – возразил Санти.

– Вам и не нужно меня обвинять. Вы думаете, что убийство Кси воспроизводило произведение искусства. Думаете, что я убила Кси в подражание своей матери. Думаете, что я сумасшедшая. – В голос Лии зазвучали нотки истерики.

Санти настороженно смотрел на нее, ожидая следующего слова, следующей фразы.

– Может, закончим на этом?

«Нет! Ты спятил, Бреннан? Она говорит. Собирается что-то рассказать. А этой женщине есть что рассказать. Ты чертов идиот, кого, черт возьми, ты думаешь защитить?» Эти слова почти слетели с губ Санти, но в последний момент он заменил их на другие, и звучали они почти искренне:

– Если нет другого выхода… но я еще не закончил. Нам придется продолжать говорить об этом. Мы никого ни в чем не обвиняем, но вы должны понимать, что мы делаем свою работу.

Лия кивнула и покачала головой.

Коннор встал и проводил инспектора Абада из кабинета.

– Я понимаю, что вы злитесь, но присутствие на допросах заставляет сеньору Сомосу очень нервничать. Мы только начали терапию. Обещаю, что как только наши отношения врача и пациента установятся и мне станет ясно, что она со значительной степенью вероятности уже способна выдержать допрос, я дам вам знать. Я понимаю, что вы ведете расследование. Просто я должен позаботиться о здоровье этой женщины.

– Знаете что, Бреннан. Я скажу вам, о чем думал, пока мы были там. Я думал о том, сможете ли вы поставить себя на место родителей этой девочки. Они подозреваемые, и в то же время они видели, как дочь умерла у них на глазах. Вы думали о своей пациентке. Я – о том, что мне нужно поймать убийцу. И знаете почему? Потому что в доме было еще пятеро, и они не убивали Ксиану Ален. Этим пяти людям нужно продолжать жить своей жизнью. Так что прекратите смотреть на меня как на врага. Враг – это чудовище, способное перерезать горло пятнадцатилетней девочке. Если вам ее не жаль, попробуйте представить, что она могла бы быть вашей дочерью.

Коннор молчал, не зная, что ответить. Точнее, стараясь удержать то, что отчаянно пыталось вырваться наружу. Что он тоже должен выполнять свою работу. Поиски виновного не вернут Ксиану Ален к жизни. Он слишком хорошо знал, каково это, когда умирает ребенок. Когда умирает ребенок, ты и сам умираешь внутри. Высыхаешь. Пустеешь. Становишься ободранным. Меченым. Потерянным. Запутавшимся. Потемневшим. Обозлившимся. Виноватым. Вынужденным преодолевать. Когда ребенок умирает, ты, наконец, перестаешь бояться, потому что его больше нет. Тебе нечего бояться и нечего больше терять. На кой черт ему знать, каково это – обнимать безжизненное равнодушное тело дочери на полу.

В конце концов он ответил:

– Нет, я не могу себе этого представить.

Близнецы

– Кондиционер починили, – сообщила Ана, врываясь в кабинет Санти.

– Ана, я же просил тебя не входить без стука. Где, черт возьми, ты была? Вчера днем мне позвонили из больницы, пригласили на сегодня поговорить с Лией Сомосой. Я пришел рано утром, а тебя нет.

– Сегодня мне пришлось отвезти Мартиньо к педиатру.

– У тебя был выключен мобильный.

– Повторяю, я была у педиатра.

– Мне пришлось идти одному.

– В чем дело? Ты сегодня проснулся с ощущением «мы – команда»? Напоминаю: вчера ты один навестил соседей Аленов, после того как солгал мне, что едешь домой.

– Вчера было вчера. И хорошо бы, если бы ты время от времени вспоминала, кто руководит расследованием, а это – я. И, если не ошибаюсь, вчера ты мне тоже солгала.

– Ладно. Оставим это.

– Я еду в шале Аленов. Хочу поговорить со старухой. Ты идешь?

– Разумеется.

Ана ни за что на свете не упустила бы возможности съездить туда. Она просматривала снимки один за другим. Смотрела видео. Но ей не терпелось взглянуть на дом.

По дороге в машине Санти рассказал ей о разговоре с Лией Сомосой.

– Она выглядит такой виноватой, что я могу думать только о том, что это не так. Ее глаза, ее нервозность… этот вид, словно она скрывает какую-то невероятную тайну, приведут ее прямиком в тюрьму. Не знаю. Не может все быть так просто.

– Это не так и просто. У тебя никаких доказательств. И она собиралась умереть.

– Кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая. В реальной жизни, когда кто-то выглядит виноватым, обычно он и виноват.

– Но?

– Но я думаю, что эта женщина действительно любила девочку.

– С чего ты взял?

– Она с трудом произносит имя Ксианы. Она в шоке. Мне кажется, даже доктор немного растерян из-за нее. Мы предполагали, что эта женщина пыталась убить себя, поскольку не в силах вынести того, что сделала. Но, думаю, она просто не выдерживает случившегося.

– Неужели ты полагаешь, будто это сделал кто-то из остальных?

– Не говори ерунды. Я хожу по кругу. Безусловно, она остается главной подозреваемой. Мы всегда можем допустить, что она великая актриса и инсценировала самоубийство, чтобы заставить нас пожалеть ее.

– Что там с попыткой суицида?

– Это произошло в прошлую субботу. Тео и Сара отправились на дневную мессу. Их не назовешь набожными прихожанами, но, похоже, после смерти дочери они решили побывать на службе. Из дома вышли в восемь, но когда добрались до церкви, Тео вспомнил, что не оставил старухе лекарство. По субботам и воскресеньям сиделка не работала. Он вернулся домой и нашел старуху спящей. Позвал Лию, но та не ответила. Уже собирался выходить, когда заметил, что из-под двери ванной льется вода. Вышиб дверь и обнаружил Лию, которая истекала кровью в ванне. Она оставила кран открытым, и это спасло ей жизнь. Это не было фарсом.

Санти махнул рукой охраннику.

Тео и Саре принадлежал дом под номером три, должно быть, один из самых больших в их районе. Санти вспомнил, что супруги жили там почти семнадцать лет, с самого начала. Наверняка купили дом еще на этапе планирования. Как и остальные шале, их жилье было построено из мелкого дикого камня и имело веранду, выходящую в сад, с деревянными перилами в тон ставням по всему дому. Сад выглядел прекрасно ухоженным, а лужайка – так, словно ее нарисовал ребенок: зелень из коробки с акварелью, азалии и гортензии в цвету. Территорию огораживала каменная стена, часть которой закрывали кусты жасмина, чей аромат разносился по всей округе.

– Дом, где работает моя мама, находится на другой улице, номер четырнадцать.

– Ну что ж, выходим. Позволяю тебе говорить.

Дверь открыл Тео Ален.

– Инспектор? Извините, я кое-кого ждал.

– Вы сегодня не на работе?

– Отпросился на день. Вам что-то нужно?

– Нам нужно поговорить с доньей Амалией.

– Хорошо, проходите. Проходите. Конечно. Да, конечно. В общем… дело в том, что… понимаете, нашей сиделке пришлось уволиться. На самом деле я жду кандидата от агентства по трудоустройству. Наконец. В любом случае. В общем… я еще не помогал ей встать. Сара утром привела ее в порядок, и она в своей комнате, так что вам лучше поговорить с ней там. Пойдемте за мной.

Ана осмотрелась по сторонам. Двухэтажный дом производил впечатление очень просторного жилища. На первый взгляд на первом этаже располагались только кухня и огромная гостиная-столовая. Внимание моментально привлекла репродукция знаменитой «Туфельки» Авроры Сиейро на стене столовой – Ана заметила снимок из холла.

Дальше находилась кухня. А рядом с лестницей обнаружился лифт.

На втором этаже комнат было значительно больше. Семь дверей. Все закрыты. Ана насчитала пять спален и две ванные комнаты. На стенах висели картины Лии Сомосы. Ее живопись воспринималась энергетически очень насыщенной. Геометрия, разноцветные фигуры, заключающие в себе образы сюрреалистического характера. Все равно что взять Пикассо и Дали и смешать их в компьютерной программе.

– Какая комната принадлежала Ксиане? – спросила Ана.

Тео указал на дверь в конце коридора.

– Там уже убрались, – сообщил он, открывая дверь в комнату старухи.

Обставлена комната Амалии Сиейро была очень аскетично: только кровать, комод и тумбочка с Библией.

– Доброе утро, донья Амалия.

Раздался звонок в дверь.

– Никаких проблем, – заверила Ана. – Мы всего на несколько минут.

Тео извинился и вышел из комнаты.

Амалия Сиейро была одета во все черное, чему с учетом недавних событий никто бы не удивился. Ану поразило другое: губы старухи оказались накрашены красным. Краска беспорядочно просачивалась в морщинки вокруг рта, и смотрелся он почти кровоточащей раной. Никаких украшений она не носила, кроме толстой золотой цепочки-шнура на шее и двух одинаковых подвесок с буквой А.

– Донья Амалия, прежде всего мы хотим выразить соболезнования в связи с утратой в вашей семье, – произнесла Ана.

– Все умирают. Аврора умерла. «Я не умру раньше тебя», – говорила она. Но умерла. Ксиана умерла. Лия чуть не умерла. Все предрешено. Мы все умрем. И мы все воскреснем на третий день.

«Она заговаривается», – подумала Ана и быстро взглянула на Санти.

– Донья Сиейро, – начал он, – я понимаю, что вы всю жизнь прожили со своей сестрой Авророй и воспитали девочек-близняшек.

– Вдвоем. Мы всегда были вдвоем. Всегда вместе. Вместе. Я с ней никогда не расставалась. А потом появились они, такие крошечные, понимаете? Такие же, как мы. Они были похожи на нас. Мы снова стали вместе.

Старуха говорила быстро, и Ана старалась вникнуть в ее слова, не в силах отвести глаза от словно бы окровавленных губ, скрывавших мелкие желтые острые зубы.

– Подождите минутку, – вклинился Санти. – Вы с Авророй тоже были близнецами?

– Близнецами. Сестрами. Точными копиями. Мы были двумя одинаковыми половинками. Я никогда не оставляла ее и никогда не брошу наших девочек.

– Так. Вы помогали сестре в написании ее произведений. В частности, помните ли вы эту работу Авроры?

Санти показал фотографию старухе.

– «И сказал Господь [Бог] Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли»[15].

По спине Аны пробежал холодок.

– Донья Амалия, данная фотография основана на истории Каина и Авеля? Олицетворяла ли ваша сестра его смерть?

Старуха, казалось, немного пришла в себя.

– Это было просто ее искусство, понимаете? Она была одержима кровью. На том снимке я умерла за нее. И я воскресла. Так же, как это сделала Ксиана.

Санти и Ана посмотрели друг на друга.

– Ксиана мертва. Вы знаете это, правда?

Старуха подняла взгляд. Она снова казалась оторванной от реальности.

– Ксиана воскресла. Она приходила ко мне несколько дней назад ночью. Она сидела в изножье кровати. Это была она. В белой ночной рубашке. Я видела ее так же, как вижу сейчас вас. Было темно, но это точно она. Ее светлые волосы сияли под луной. Я слышала ее голос. Она разбудила меня, коснувшись руки. Я открыла глаза и увидела ее. Затем она подошла к двери. Перед тем как уйти, она тихо сказала мне: «Тетя Амалия, почему моя крестная так поступила со мной?»

В едином ритме

Адриан Валиньо просматривал свою лекцию для конференции по психическому здоровью, которая должна была состояться в Сантьяго-де-Компостела в сентябре. Хотелось все подготовить, прежде чем уйдет в отпуск. А еще хотелось понять, где взять достаточно времени на это, учитывая его рабочий график.

В дверь постучали.

– У тебя найдется минутка для старого друга?

Говорившей оказалась Сара Сомоса. Адриан обрадовался, увидев ее в больнице. Как психиатр, он привык анализировать поведение окружающих, даже не осознавая этого. Так что он хорошо знал о характере отношений Сары и Лии. Они являлись почти взаимодополняющими существами. Тот факт, что Сара пока не появлялась в больнице, озадачил его, хотя, если честно, произошедшее было настолько травмирующим событием, что можно ожидать любой реакции.

– Конечно, заходи. – Он поднялся и поцеловал ее. – Решила навестить Лию?

– Наверное, – произнесла Сара, поигрывая стеклянным пресс-папье, стоящим на столе.

Адриан промолчал, предлагая ей высказаться.

– Мне бы хотелось, чтобы ты прописал мне что-нибудь, что поможет уснуть. Первые несколько дней я принимала таблетки, но они мне не подошли, поэтому я от них отказалась. Не знаю, может, у тебя есть что-то менее сильное. И кстати, я могу поделиться с Тео. И еще я хочу, чтобы ты рассказал мне, что происходит с Лией.

– Конечно. На самом деле, после похорон я оставлял Тео коробку с таблетками.

– Мы с Тео в последнее время мало разговаривали.

– Это нормально в таких ситуациях.

– В этой ситуации нет ничего нормального. Тео вернулся к работе как ни в чем не бывало. Инес и Фернандо прячутся в своем доме, как будто это их не касается. Моя тетя повредилась рассудком и твердит, что Ксиана является ей ночью. Меня, как и всех нас, подозревают в убийстве дочери. А моя сестра едва не умерла, когда мы с мужем отправились в церковь в Кашейрасе, потому что тетя настаивала на еженедельной мессе за мою дочь. Нет, это не нормально. И самое страшное, мне все равно. Единственное, что имеет для меня значение, это то, что я потеряла дочь. Мне очень больно. Я не могу ничего делать, только плачу и плачу. Это нормально, я знаю. Но тогда объясни мне, почему Лия, которая любила ее, как любила бы собственную дочь, не плачет. Вообще. Ни единой чертовой слезы. Абсолютно. Я не понимаю. Поэтому не прибегай к понятию нормы, когда говоришь со мной.

– Сара, потерять дочь очень тяжело, но ты сможешь это пережить. И думаю, мысль о том, что ее убила твоя сестра, слишком тяжела для всех, даже для тебя. Я хорошо тебя знаю. Ты яркая и жесткая. Как алмаз. Но подумай, возможно, тебе нужно обратиться за помощью, чтобы не оказаться в той же ситуации, что и Лия.

Сара встала и, подойдя к окну, повернулась к Адриану спиной.

– У меня нет ни единого воспоминания из жизни, не связанного с Лией. Я всегда знала, что происходит у нее в голове. Я всегда знала, что она слишком чувствительна для этого мира, Адриан. Удивительна человеческая природа, ведь мы такие одинаковые снаружи и такие разные внутри. Или не настолько уж разные. В конце концов, мы влюбились в одного и того же мужчину.

– Между вами никогда не было проблем.

– Нет, я думаю, нет. Когда они с Тео встречались, я была в Мадриде, заканчивала учебу. Когда я вернулась, она уже сосредоточилась на рисовании, они больше не были вместе. Я влюбилась, стоило только увидеть его. Как только ты мне его представил. Я догадалась, что это Тео моей сестры, о котором она говорила весь семестр перед отъездом в Лондон. А он к тому же понимал, что она не собирается возвращаться к нему. Это было так. Я видела это и знала. Я сразу поняла, что хочу провести с ним остаток своей жизни. Для него все происходило иначе. Я думаю, он все еще был одержим ею, понимаешь? Загадочный образ художницы очень привлекателен. Конечно, Лия не была готова вести нормальную жизнь. Она всегда находилась в поиске, погруженная в творчество. Любовь, семейная жизнь… все это отступало на второй план. Так мне удалось заполучить Тео. Я вынудила его влюбиться в меня. В мое тело, не принадлежащее Лии. В мой разум. В мои взгляды на жизнь. И всего через полгода мы поженились. Он оставил Лию и женился на мне. Ты можешь себе представить, что бы случилось, если бы об этом узнали копы? Это стало бы поводом заподозрить Лию в ревности.

– А она ревновала?

– Адриан, ты поверишь, если я скажу, что это я к ней ревновала?

Адриан прекрасно знал, когда кто-то лжет, а когда нет. Сара не врала. И все же казалось невероятным, что Сара могла ревновать к сестре. Она была в тысячу раз привлекательнее Лии. Он знал, что Тео без ума от своей жены. Начав с ней встречаться, он вычеркнул Лию из своей жизни. Лия уехала в Лондон на курсы, и его это сокрушило, а потом он встретил Сару. Адриан сам познакомил их, и они больше не расставались. Тео был полностью поглощен ею, и Адриан понимал его. Лия по сравнению с Сарой выглядела не более чем бледным отражением. И вот перед ним Сара, одетая в черное платье, прислонившаяся к окну, признается, что ревнует к своей близняшке.

– Мне трудно в это поверить.

– Мне следовало быть умнее. Мне следовало сделать то же, что и она, просто жить своей жизнью, не отдавая себя никому. Когда разделяешь с кем-то жизнь, ты отказываешься от части себя. Став матерью, ты отходишь на второй план. Она была намного умнее меня, поставив творчество превыше всего. Ее творчество всегда останется с ней. И теперь, когда моя дочь умерла, что осталось мне, Адриан? Что мне осталось?

– У тебя осталась Лия. Иди и поговори с ней. Вам нужно помириться. Ты не можешь всерьез поверить, что она…

– Как ты ее находишь? А тот врач, что ею занимается?

– По словам доктора Бреннана, Лия находится в состоянии глубокого шока. Она пыталась покончить с собой. С ней нужно быть очень осторожными. Бреннан – отличный профессионал. Он получил степень здесь, но долгое время практиковал в Ирландии. Он там родился, прожил много лет. Учился в Галисии, а затем вернулся в Ирландию. Приехал сюда три года назад. Если это тебя успокоит, я бы доверил ему психическое здоровье собственного сына. Он серьезный, образованный и, главное, очень ответственный парень. Никогда не оставляет ничего сделанным наполовину. Это касается очень многого. Можешь быть спокойна. Думаю, если Лия отправится в «Родейру» и Коннор регулярно будет ее посещать, мы сможем помочь ей пережить плохие времена. Но я не собираюсь тебе лгать: твоя помощь очень важна.

Сара кивнула.

– Отведи меня к ней.

Адриан проводил ее на верхний этаж.

– Она наверняка уже оделась и ждет с чемоданом наготове. На самом деле, я не знаю, найдем ли мы ее еще в палате. Коннор вызвался сопровождать ее.

Лия еще не ушла. Она сидела в синем кресле, предназначенном для родственников больного. Все те дни, что она провела в больнице, никто в нем не дремал.

Сара замерла у двери. Лия подняла глаза и, как только увидела сестру, встала.

– Сара!

Лия подошла к сестре и обняла ее. Сара не пошевелилась. Она стояла, опустив руки вдоль тела. Тогда Лия разрыдалась. Сначала тихо. Затем все громче и громче. Видя, как слезы катятся по ее щекам, Адриан решил оставить сестер наедине.

Продолжая плакать, Лия сбивчиво и торопливо проговорила:

– Боже, Сара! Я не знаю, почему плачу. Кажется, я все это время держала эмоции в себе. Думаю, мне нужно поплакать вместе с тобой. И я так рада тебя видеть… Я думала, думала… а ты думала, что я… Я никогда не смогла бы причинить вред Кси. Потому что она была частью тебя. Нас. Я никогда… И я не могла этого вынести, понимаешь? Я не могла вынести того, что ты думала, будто это сделала я. Я всегда… всегда знаю, о чем ты думаешь, и ты подумала, что я… это из-за маминой фотографии. Ты думала, что я сошла с ума. Я никогда… Сара, я так рада, что ты пришла… Меня не волнует, что думает этот полицейский, правда, мне все равно, но мне нужно, чтобы ты сказала, что веришь мне. Потому что ты мне веришь, да? Ты мне веришь?

Сара посмотрела на сестру. Подняла руку и погладила ее короткие волосы. Откинула со лба короткую черную челку. Прижала ее к себе.

– Ты мне клянешься? – спросила Сара.

Лия кивнула, не переставая плакать.

Сара обняла ее еще сильнее. Пока у Лии почти не перехватило дыхание. Так они и остались, слившись вместе. Утешение. Никаких действий – только чувства, которые сопровождались ударами их сердец.

Как это было всегда. Так должно быть всегда.

Дуб на закате

«Родейра» меньше всего походила на психиатрическую клинику, какой ее обычно представляют. Альба, ее основательница, так и планировала. Она мечтала о тихом уединенном местечке, где ее пациенты могли бы прийти в чувство, не ощущая себя заключенными в психиатрической лечебнице. Конечно, такой подход давно не был новаторским, но за плечами Альбы стоял безупречный послужной список и авторитет среди коллег. Все это и сделало «Родейру» идеальным местом для выздоровления.

Лия уснула. Коннор краем глаза наблюдал за ней, пока они ехали по шоссе, по Камино де Нойя. Он выключил музыку. Хороший сон куда лучше кучи таблеток и всевозможных снадобий.

«Родейра» находилась в Абелейре, на дороге между Нойей и Муросом. Она представляла собой огромный каменный дом, окруженный большими ухоженными садами. Высокие каменные стены, казалось, вовсе не призваны изолировать пациентов от внешнего мира. «Но именно в этом и заключается их задача», – подумал Коннор, проезжая через главные ворота.

Альба Фернандес была невысокой пышной женщиной. Коннор где-то читал, что люди склонны больше доверять толстым людям, но считал такое предположение глупым. Даже не сомневался, что это не научное исследование, а скорее всего журнал из тех, что раздают вместе с воскресной газетой. Но правда заключалась в том, что в присутствии Альбы все сразу чувствовали себя очень комфортно.

Лия до сих пор спала. Коннор знал, что это нормальная реакция после преодоления сильного эмоционального напряжения. Визит Сары, возможно, принес больше пользы для выздоровления его пациентки, чем приветливость и профессионализм Альбы вместе взятые.

Он припарковал машину и склонился над Лией, чтобы разбудить ее. Каждый раз, когда она находилась рядом, Коннора охватывало чувство сродни отцовскому. Хотелось обращаться с ней как с маленькой девочкой. Он смотрел на длинные ресницы Лии, когда она внезапно распахнула глаза. Коннор отстранился. Его по-прежнему впечатлял ее беспомощный, глубокий и пытливый взгляд.

– Мы приехали.

Лия заозиралась по сторонам, в какой-то момент задержав внимание на лошади в глубине сада. Было без четверти десять вечера, и солнце близилось к закату. Коннор сразу понял, что Лия впитывает в себя окружающую картину, чтобы позже воспроизвести ее. Он завидовал ее фотографической памяти и художественному мышлению. Когда у человека есть такое страстное увлечение, как у Лии Сомосы, пережить трагедию гораздо легче. Ему стоит поговорить с Альбой, чтобы та в основу восстановления Лии заложила ее желание снова рисовать. Коннор не будет торопиться с терапией, отложит до следующей недели.

Альба поприветствовала их и проводила Лию в комнату, а Коннор остался в саду. Да, он завидовал Лии. Здесь хотелось остаться. Ничего больше не делать, кроме как погрузиться в размышления.

Ничего не делать, кроме как забыть прошлое и научиться не винить себя.

Возможно, Лия Сомоса этого достигнет. Только при условии, что не виновна в смерти девочки. «Чего нельзя сказать обо мне», – подумал Коннор, пристегивая ремень безопасности и поворачивая ключ в замке зажигания.

Чем заняться в пятницу в июле

По пятницам вечером Инес и Фернандо ходили в кино. Всегда, если только у них не имелось каких-то обязательств. В полдень они просматривали афишу и спорили о том, какой фильм посмотреть. Фернандо нравились европейские картины, желательно с субтитрами, и он предпочитал старинные. Инес больше нравились фильмы ужасов и крупные американские блокбастеры. В итоге они тянули жребий. В тот полдень Фернандо не сверялся с афишей, а Инес не касалась этой темы. Они ели молча, как обычно в последние две недели. Инес сидела на диване и листала книгу. Фернандо вцепился в свой айпад и бесцельно бродил по интернету. Так они провели день. Ближе к вечеру он предложил приготовить суши и сашими, поскольку утром ходил на площадь, где купил паштет из тунца и хорошего норвежского лосося. Инес оторвалась от книги и спросила, нашел ли он уже японский нож, который им подарили на свадьбу. Он не ответил и через десять минут позвонил в ресторан «Портико», чтобы заказать картофельный омлет с чоризо.

На соседней улице, в доме номер три комплекса Лас-Амаполас, старая Амалия читала Библию. Тем утром к Тео пришла женщина, желающая получить работу сиделки. Тео нашел кандидатуру подходящей и отправился к Амалии представить ее. Амалии та показалась слишком маленькой, а ведь порой она была не в состоянии самостоятельно встать с постели. В ту ночь она смогла. В отличие от очень сильной Ольги, которая могла нести ее практически без усилий, эта Мерче выглядела так, что вряд ли сможет помочь. Амалия продолжила читать книгу Откровения.

Амалии было страшно. Она чувствовала себя одинокой в этом доме. А еще скучала по Авроре. Она нарушила данное сестре обещание позаботиться о девочках. Неделю назад ее маленькая Лия чуть не умерла. А ведь она больше всех походила на Аврору. И Амалия не ожидала, что это произойдет. А потом появился полицейский, и она рассказала ему о Ксиане. Она сомневалась, что это не сон. И теперь полицейский и та женщина плохо думали о Лии. Из-за нее. Ей стоило попросить Сару позвонить им. Амалия сказала бы им, что ошиблась. Это был всего лишь кошмар. Но Амалия заснула. Прежде чем выключить свет, помолилась. Она молилась Авроре, чтобы та дала ей силы защитить своих девочек. Она попросила Ксиану не беспокоить ее сегодня вечером. Ей нужно было поспать.

Этажом ниже Сара и Тео сидели в гостиной и делали вид, что смотрят телевизор. Тео подумывал о том, чтобы начать разговор и рассказать Саре, что новая сиделка живет в Кало, зовут ее Мерче и она, по всей видимости, очень хочет получить место. Он также подумывал предложить жене на несколько дней съездить в Санхенхо. Он смог бы ездить оттуда на работу и возвращаться туда. И что звонил Адриан, говорил, что Лия уже в клинике в Муросе. Впрочем, Тео не открыл рта. За пару дней он обнаружил, что молчать удобнее.

Сара же в этот самый момент решила заговорить.

И, к удивлению Тео, рассказала, что заглядывала в больницу и уверена, что Лия поправится. Она также заметила, что следует попросить Адриана как-нибудь зайти и поговорить с тетей Амалией, поскольку та не в себе чаще, чем обычно. Затем она подошла и села на Тео сверху. Начала целовать его в шею. Взяла его руки и положила себе на грудь. А после продолжила его целовать и ничего больше. Тео ожидал, что она задерет юбку, но этого не произошло. Он сидел неподвижно, позволяя себя целовать. Внезапно Сара прошептала ему на ухо, чтобы он успокоился. Что никто не узнает о деньгах траста, возвращенных неделю назад. И ей не следовало скрывать это от него. Потом да, потом она задрала юбку и спустила с него штаны, так что Тео уже не мог, да и не хотел, и не был способен думать ни о чем другом.

В этот момент Лия Сомоса ворочалась в постели, не в силах уснуть. Она скучала по прежней палате. Почти скучала по присутствию медсестер, врачей-ординаторов. По Коннору с его неудобными вопросами. Но по кому она действительно скучала, так это по Саре. В тот день сестра была рядом с ней, хотя в то же время чувствовалось, что она очень далеко. Лия снова повернулась в постели. «Ты мне клянешься?» – спросила Сара. «Есть вопросы, которые лучше не задавать», – сказала себе Лия, думая о том, какой долгой будет эта ночь. Конечно, Сара тоже не могла уснуть. Ведь они обе знали, что в этом вопросе нет необходимости. Потому что они обе знали все ответы.

В то же время в Ла-Рамаллосе Ана пила пиво на террасе со своей подругой Лореной и ее парнем Брейсом. Они оба говорили о том единственном, что все обсуждали в те дни. В барах, у врача, в супермаркете, в общественном бассейне. Об убийстве девочки Аленов. Ана не рассказывала о своей причастности к этому делу. Просто слушала версии друзей. Наверняка это была мать, высокомерная зазнайка. Лорена думала, что это сделала ее тетя. Она из достоверных источников знала, что нашли предсмертную записку, в которой та призналась в совершении преступления. Брейс знал Фернандо и Инес и был уверен, что у пары все не слишком хорошо. Он не удивился бы, если бы парень встречался с кем-то еще, и что кем-то еще вполне могла быть Сара Сомоса. Потому что какого черта, любой парень мечтал бы залезть в трусики этой бабенке. Лорена ткнула его локтем под ребра, отчего у Брейса перехватило дыхание. Ана их почти не слушала, ведь Тони и его жена находились всего в двух столиках от них. Ане внезапно пришло в голову, что она хотела бы провести выходные за кружкой пива с человеком, который понимал бы, о чем она думает, с человеком, который угадывал бы ее заботы и желания. Тони никогда не был таким человеком. Единственное, на что он сподобился, – трахнул ее в женской раздевалке в средней школе Кашейраса. Этим человеком вполне мог быть парень со странным чувством юмора, который часто провожал ее взглядом, хотя думал, что Ана этого не замечает. Поэтому она встала из-за стола и, отойдя немного от террасы бара, набрала номер телефона Санти. Раздался гудок. Два. Три. Четыре. Пять. «Набранный номер в настоящее время недоступен. Оставьте свое сообщение после сигнала». Ана вернулась к столу, ощутив неприятное чувство в животе и пристальный взгляд Тони на своей заднице.

В этот момент Санти смотрел на свой мобильный телефон, загипнотизированный появившейся на экране надписью: входящий звонок от Аны Баррозу. Он собрался ответить, хотя и понимал, что сегодня вечер пятницы. Он не сомневался, что этот звонок не имел ничего общего с семействами Ален или Сомоса. По всей видимости, Ана думала, что он отличный парень со странным чувством юмора и что они очень хорошо ладят. Конечно, так она и думала. К тому же Ана ему тоже нравилась. Будучи сильным и мускулистым, ее тело все равно оставалось женственным. Санти нравились ее внимательные глаза. Ее любопытство. Ее мысли. Ее сила. Прошло много времени с тех пор, когда ему кто-то нравился настолько, чтобы позволить себе смеяться, шутить или нарушать собственное правило не думать ни о чем, кроме работы. Поэтому Санти остановил палец как раз вовремя, в миллиметре от экрана мобильного, и не ответил. Ана Баррозу заслуживала хорошего парня. Ана Баррозу не заслуживала парня, способного избить свою жену и отправить ее в больницу.

А пока Санти наблюдал, как темнеет экран мобильного, Коннор включил свой и, немного поколебавшись, поискал Эллисон в контактах. Подумал о том, чтобы позвонить ей. Сказать, что рад за нее. Только вот он не был рад. Он пребывал в ярости. В ярости от того, что она смогла найти замену Марии. Найти замену ему. Изменить свою жизнь. От того, что завидовал ей. Завидовал тому, что она смогла проснуться однажды утром, не пройдя через то состояние полуяви, в котором не отличаешь реальность от снов. То состояние, в котором просыпаешься и думаешь, что находишься в своей квартире в Дун-Лэаре, твоя жена спит рядом с тобой, а твоя дочь собирается зайти в спальню. Потому что за этим состоянием полуяви следует состояние настоящего сознания. Состояние, в котором чертова реальность смотрит тебе в лицо и напоминает, что Марии больше нет, нет больше «моей прекрасной Марухи», нет больше Эллисон, нет больше ночей в пабе в Дун-Лэаре. В Понтепедринье нет ничего, кроме квартиры, где так тихо, что единственное, что ты можешь сделать в пятницу вечером, – это взять в руки сотовый и застыть перед ним, решая, позвонить или отправить сообщение. В конце концов он открыл WhatsApp и отправил Эллисон сообщение из одного слова: «Поздравляю». Мгновенно появилась серая галочка. Отправлено. Двойная серая галочка. Получено. И через несколько секунд двойная синяя галочка. Прочитано. И потом – ничего. Ничего. Ничего больше не остается, как стоять с мобильным телефоном в руке и ждать ответа.

Июльскую пятницу каждый проводит так, как хочет.

Или как может.

Клятвы

Номера в «Родейре» названы в честь растения или животного. Мой называется «Мимоза». Мне нравятся мимозы. Это скромное и красивое растение. Неприхотливое. Мне нравится его способность раскрашивать пейзажи. Те желтые моря, которые покрывают горы с приходом весны. Мне всегда нравились простые полевые цветы.

Комната просторная. Это мог бы быть отель, если бы здесь имелось телевидение. Если бы был Wi-Fi. Если бы мне позволили держать при себе мобильный телефон, планшет или ноутбук. Альба все забрала. Это мог бы быть отель, если бы высокие стены не напоминали, что они здесь, чтобы не дать мне уйти. Если бы внешние ворота не были заперты. Если бы Альба, такая добрая и понимающая женщина, не обращалась со мной как с китайской фарфоровой вазой, которая может разбиться на тысячу осколков, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Виды из моего окна великолепны. Я мельком вижу великолепный дуб, который заметила сразу после приезда. Я собираюсь нарисовать его. Хочу нарисовать его таким, каким увидела, когда открыла глаза в машине. Залитым солнечным светом, почти горящим. Возможно, красным. Наверное, мне нужно пройти красную стадию, как Авроре Сиейро. Стены высоки, но за ними царит картина спокойствия и умиротворения.

Мне хочется все это нарисовать. Устье реки, мимозы, дуб, увитую плющом каменную стену, руки Коннора Бреннана. Все. Меня должны выпустить – вот чего я хочу. Вернуться к Саре. «Ты мне клянешься?» – единственное, что она сказала мне. Три слова, заключающие в себе: «Поклянись мне, что ты не убивала мою Кси. Поклянись мне».

Обещания, клятвы. Какую ценность мы им придаем? «Поклянись, что вернешься», – говорил Тео, когда я уезжала в Лондон. Что стало бы с нами, если бы мы не разошлись? Останься я в Сантьяго. Будь я нормальной женщиной, желающей жить с мужчиной. Женщиной, у которой есть дети. Возможно, у меня родилась бы своя Ксиана Ален. Ксиана, которая теперь была бы жива. Меня всегда интересовало, сумела ли бы я быть Сарой. Прожить жизнь с Тео. Выйти замуж. Обзавестись детьми. Жить, жертвуя своим временем, чтобы поделиться им с ними. Я знаю, что это значило бы. Никаких выставок в Европе. Никаких поездок в Нью-Йорк. Никаких презентаций в Берлине. Никаких летних курсов в Римском или Лондонском университете. Никакого затворничества под крышей в Аточе, где рисуешь пятнадцать дней подряд, почти без сна, почти без еды и питья. Только рисуешь, становясь жертвой творческой лихорадки, которая нападает, когда этого не ждешь.

Ответ мне ясен. Нет, я не могла бы стать Сарой. И слава богу, поскольку это уже была бы не я. Вот что я подумала у двери комнаты Ксианы. Это не я. Она не моя дочь. Это не я вышла замуж в белом платье с горностаевым подбоем. Не я родила девочку-блондинку с голубыми глазами. Это не я осталась с ним. Я отказалась от него. И тут появилась Сара. Он был таким идеальным… Как будто все еще частью меня. Тео и Сара. Так и должно быть.

«Ты мне клянешься?» – спросила Сара.

Как будто моя клятва имела какую-то ценность. В тот день в аэропорту я поцеловала Тео. Обняла его. Прижалась к нему. К его идеальному телу, которое уже устала рисовать. Я поцеловала его. Наш последний поцелуй перед тем, как мы расстались. «Я люблю тебя, – сказал он. – Поклянись, что вернешься». И я продолжала обнимать его, так же, как сегодня днем обнимала Сару. Обнявшись, мы чувствуем себя единым целым. И зная, что лгу, я поцеловала его. Я поцеловала его в последний раз.

И прошептала ему на ухо: «Клянусь».

В ожидании понедельника

Санти любил проводить субботы на Пласа-де-Абастос. Ему нравилось гулять среди людей. Разглядывать лотки и выбирать что-то. Торговаться о цене на рыбу. Санти почти всегда покупал ее у одного и того же продавца. На этот день выбрал хорошего губана. По субботам он проводил время на кухне. Приходил домой, прогулявшись по площади и выпив пива в старом городе, и запирался на кухне. Открывал бутылку вина, включал музыку и готовил. Обычно запеченную рыбу. Только не губана. Губан, как бы ни был хорош, на самом деле требовал приготовления по-галисийски, с гарниром.

Чистя картошку и слушая Джонни Кэша, он думал о том, чем сегодня заняться. Тело требовало продолжения расследования. Вернуться в дом Инес и Фернандо. Еще раз пообщаться со старухой. Позвонить уволившейся сиделке, чтобы узнать истинные причины ее ухода. Попробовать поговорить с близкими друзьями Ксианы, чтобы угадать, с кем, черт возьми, она тусовалась… но мир для него остановился. Это были выходные.

Он начал вспоминать выходные с Самантой. Сэм всегда строила планы. Сезонное шоу, нудистский пляж Сан-Винсент, где нечем заняться, кроме как позволить солнечным лучам ласкать себя. Фестиваль раков, крабов или ракушек. Нет морепродуктов, у которых летом не имелось бы собственного фестиваля. Или ужин в Casa Marcelo, его любимом ресторане. В те дни по воскресеньям время останавливалось, и он проводил всю неделю в ожидании пятницы. Теперь он ждал понедельника. Единственное, что предлагали ему выходные, – это прогулка по площади Пласа-де-Абастос и замирание жизни до тех пор, пока снова не наступит понедельник, чтобы внимательно изучить жизнь других, забыть пустоту, населявшую ту квартиру в Помбале, в которой они раньше жили с Сэм. С тех пор как несколько лет назад мать Санти умерла от рака легких, он больше не появлялся в Ферроле, кроме как на Рождество, чтобы повидаться с братом и подарить племянникам рождественские подарки. Нет, в июльскую субботу было нечем заняться. Он почти позволил себе завидовать тысячам туристов, наводнивших улицы Компостелы. Они напомнили одну из тех записей братьев Люмьер, где пейзаж кажется нарисованным, почти невозмутимым, в то время как фигуры скользят механически, с единственной целью – находиться в движении, чтобы тебя запечатлела камера.

Санти ел губана в тишине, не вставая, чтобы поставить еще один компакт-диск. Соус показался ему слишком острым, да и с вином он переборщил. Давненько столько не пил. Почувствовав, что начал потеть, он снял рубашку.

После мытья посуды Санти сел перед компьютером. Стоило войти в рабочую почту, как всплыло уведомление о сообщении из лаборатории. Письмо пришло вчера. Специалисты подтверждали, что искусственная кровь соответствует коммерческой марке, указанной на бутылке, и что, согласно партии, она продавалась через сайт компании из Вальядолида, специализирующейся на косметической продукции. Санти взял сотовый телефон, чтобы набрать контактный номер компании, и тут же осознал, что ему никто не ответит. Первое, что он сделает в понедельник, – запросит информацию о заказе на восемь бутылок крови. Санти просмотрел сайт компании по распространению косметических товаров. Кровь, пролитая в комнате Ксианы Ален, обычно использовалась героями фильмов. Она выпускалась во многих видах, светлая и темная, в таре различных размеров. Конечно, в понедельник можно попробовать отследить покупку. Бог ее знает. Круто получится, если ее купил Сверчок из диснеевского мультфильма и заплатил при доставке. Ему не верилось, что убийца мог расплатиться кредиткой.

Насколько сложен человеческий разум. Сколько ненависти потребовалось накопить внутри, чтобы спланировать подобное преступление? Каково это – взять нож и перерезать горло девочке, которой едва исполнилось пятнадцать лет? Первое, что приходит на ум, – попытка провести сатанинский ритуал. А вдруг старуха действительно повредилась рассудком? Что, если Лия Сомоса одержима кровью или своей матерью? Что, если Сара и Тео так плохо относились друг к другу, что единственный способ уязвить другого – уничтожить общую дочь? Санти не исключал, что таким вариантом стоит заняться. Он мог представить, как Сара Сомоса поднимает нож. Она держалась очень хладнокровно. Санти достаточно долго работал в полиции, чтобы заметить эту особенность. А Тео? Что, если Сара Сомоса спала с мужем Инес? Это открывало новые перспективы. Тео и Инес, оскорбленные, могли бы решиться на жуткую месть. Как бы они встречались? «Берегитесь ревности, сеньор. То – чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[16]. Страсти нередко становятся мотивами преступлений. А Сара Сомоса – женщина, способная свести с ума множество мужчин. Ее сестра такой способностью не обладала. Санти нравились сильные женщины. Как Сэм. Как Сара. Как Ана. Женщины, которые знали, чего хотят и как этого добиться. Такие женщины тоже представляли опасность. Чего хотела Ана? Того же, чего и он, – найти убийцу, сложив кусочки головоломки воедино.

Санти удивляло, насколько хорошо они продвинулись в расследовании благодаря работам Авроры Сиейро. Сколько раз за последние две недели он говорил себе, что место преступления похоже на выставленную в музее картину?

Легкая вибрация мобильного телефона вывела его из задумчивости. Он открыл WhatsApp.

«Что делаешь?»

«Ничего особенного. А ты чем занимаешься?»

«Ничем особенным. Пригласишь меня на кофе?»

«Где ты?»

«Прямо в Помбале. Номер?»

«Рядом с отелем. Второй».

Смайлик в виде поднятого вверх большого пальца. И больше ничего.

Санти встал со стула и опустил крышку ноутбука. Схватил рубашку и стремительно надел ее. Осмотрелся. Все выглядело относительно аккуратно. Чушь собачья! Он был очень аккуратным парнем. Снизу позвонили, и он поспешил открыть. Подождал у входной двери и распахнул ее, как только раздался звонок.

Ана оказалась в белом летнем платье и с распущенными волосами. Санти никогда не видел ее такой. Он открыл рот, чтобы пригласить ее войти. Ана накинулась на него. Он обнял ее и прижал к дверному косяку. Они целовались так, словно ждали этого всю жизнь.

Санти почти без усилий поднял ее и понес к дивану. Не переставая думать, что Ана заслуживала чего-то большего, чем такой парень, как он. Что ему стоит попросить ее уйти. Как они смогут снова работать вместе, если переспят? Обо всем этом Санти думал, когда срывал с Аны платье, а она стягивала с него рубашку. Он подумывал о том, чтобы сказать нет. Это стало бы ошибкой. Он босс Аны. Санти не переставал целовать ее, думая о том, чтобы спросить, что произойдет, когда закончатся выходные. Что произойдет, когда они доберутся до управления. А потом подумал: «А какое, черт возьми, это имеет значение?» Он умирал от желания затащить Ану в постель. И хотел бы, чтобы понедельник никогда не наступал.

«Родейра»

Туман вошел через устье реки Муроса, вырисовывая фигуру гигантского белого червя. Наверняка к полудню прояснится, но Лия взяла куртку, чтобы надеть поверх футболки. Она сбросила шорты и натянула джинсы.

Альба вчера сказала, что, поскольку это первый день и выходные, она может спуститься, когда проснется. В течение недели здесь придерживались более строгого графика. Часы показывали только девять часов, а Лия уже распахнула окно и застелила постель. Внизу послышался шум. Альба упоминала, что они с мужем живут в этом доме. Лии стало интересно, когда же они берут отпуск, когда отрываются от работы.

Спустившись на первый этаж, она услышала голоса из столовой. Без сомнений, ворота в заведении запирались. Отпустят ли ее, если она попросит? Лия почувствовала, что ей не хватает воздуха, в груди появилась тяжесть. Не стоило так нервничать. Она попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох, выдох. Она не пленница. Она может уйти, если спросит разрешения. Она не пленница. Вдох. Выдох.

Когда Лия вошла в столовую, Альба пила кофе. Кроме нее, там обнаружилось трое мужчин и еще одна женщина.

– А вот и ваша новая спутница, Лия. Проходите, Лия, и располагайтесь поудобнее. Есть кофе, тосты, помидоры, ветчина и оливковое масло, свежие фрукты. Мы здесь не особо любим сладкое. Хотя так и не подумаешь, – с улыбкой произнесла Альба, коснувшись правой рукой бедра.

– Доброе утро, – поздоровалась Лия, не осмеливаясь взглянуть на окружающих. Она взяла яблоко и налила себе черный кофе без сахара.

– В нем нет кофеина, – подсказала оказавшаяся рядом с ней женщина.

Лия попыталась улыбнуться, но поняла, что натянула на лицо странную гримасу, и поспешно поднесла чашку к губам.

– Похоже, сегодня обычный день. С наступившей весной! И вот еще что. Это мой муж, Фермин. – Не переставая улыбаться, Альба указала на одного из троих мужчин. – Он учитель литературы. Здесь, в «Родейре», ведет семинар по творческому письму. В данный момент вас только четверо. Обычно мы принимаем не более полудюжины гостей. В настоящее время вас шестеро, но двое проводят выходные с семьей. Итак, это отвечает на вопрос, который вы наверняка задаете себе, Лия. Вы можете уехать и можете пригласить родственников. Мы еще поговорим об этом. Ваши спутники – Тереза, Педро и Иван. Теперь, если захотите, можете ненадолго выйти и показать Лии сады и остальные строения.

Лия держала чашку у губ, чтобы не отвечать. Она чувствовала себя шимпанзе в зоопарке. Возможно, эти люди уже знали, кто она такая. А может, и нет. Здесь ведь не имелось ни телевизоров, ни мобильных телефонов. Возможно, Коннор был прав, и это для нее действительно лучшее место. Место, где люди не знают, что она – основная подозреваемая в убийстве Кси.

Она допила кофе и попросила разрешения подняться в свою комнату.

– Я просто хочу почистить зубы, – пояснила она.

Альба улыбнулась.

– Это не тюрьма, Лия. Мы соблюдаем ряд правил совместного проживания и следуем графику мероприятий, но вам не нужно спрашивать разрешения сходить в ванную.

Лия поймала себя на том, что краснеет. Она испытывала жуткое смущение, убежденная, что все уставились на нее, пытаясь угадать, почему она здесь. Вязаная кофта прикрывала повязки на ее запястьях. Она забыла спросить Коннора, когда сможет их снять. Она и не знала, что хуже: бинты или шрамы. Шрамы, которых не видно.

Во время чистки зубов Лия взглянула в зеркало. Она стала тоньше, чем когда-либо. Наверняка ее сверстники считают, что она страдает расстройством пищевого поведения. Она попыталась привести себя в порядок, нанеся немного блеска на губы. Коснулась кожи духами. Это Коннор принес чемодан, в котором обнаружилось все необходимое для приятного времяпрепровождения вдали от дома. Должно быть, вещи подготовила Сара. Лия спросила его только о его чемоданчике с красками и о холстах. Рабочие материалы появятся в понедельник.

Она снова спустилась и обнаружила, что ее ждет Тереза.

– Альба попросила меня показать вам дом.

– Спасибо, – ответила Лия, не представляя, что еще добавить.

Когда они вышли, выяснилось, что окна ее комнаты выходят на фасад здания.

Дуб выглядел внушительным. Лии вообще нравились вековые деревья. В поместье Бертамиранов, где она выросла, росло огромное каштановое дерево, которое стало главным героем ее первых полотен. Работ, которые ее мать высмеивала как реалистичные, не новаторские и в высшей степени предсказуемые. В результате Лия возненавидела эти картины. С деревом ничего подобного не произошло. Позже она нарисовала тот же каштан в другой технике. В мозаичной. Целое дерево состояло из маленьких нарисованных каштановых ежиков. Ее мать никак не прокомментировала. Однако Лия знала, что ей понравилось, поскольку, возвращая картину, мать заметила: «Ты выросла». И ее оставили в покое. Теперь ей не терпелось узнать, как она намерена нарисовать этот дуб.

Пока ее мысли блуждали вокруг дерева, Тереза безостановочно рассказывала об удобствах, распорядке и мероприятиях «Родейры».

– А еще нас ежедневно заставляют по часу заниматься физическими упражнениями. В подвале есть хороший тренажерный зал. Я предпочитаю плавать. Идите сюда, я покажу вам где.

Обогнув дом, они подошли к бассейну. Там же в сложенном виде лежал тент, наверняка дающий возможность плавать зимой, несмотря на холод. Лию удивил большой участок земли за домом. Вдалеке ей удалось различить ограду.

– Это что, лошади?

– Ну да. Вы ездите верхом?

– В детстве было, – хмуро отозвалась Лия.

Она ненавидела верховую езду. Она вообще ненавидела животных. Даже Фоски, собаку, которая была у Кси в детстве. Она никогда не мечтала о домашнем питомце. Животные, как и люди, требовали преданности, которую Лия не желала проявлять по отношению к кому-либо. И животные это чувствовали.

Они вернулись в дом.

– По понедельникам и средам мы катаемся верхом. Я уже упоминала, мы тренируемся ежедневно. Немного занимаемся релаксацией, йогой, пилатесом. По пятницам танцуем.

– Вы танцуете?

– С преподавателем современных танцев. Мне нравится. Кроме того, мы пишем и загораем. И когда мы почти готовы забыть настоящую причину, по которой попали сюда, у нас проходит сеанс с нашей любимой шарлатанкой. Альба напоминает нам, что все мы здесь для того, чтобы нас заперли. Хотя, конечно, это невозможно, потому что мы уже взаперти.

– А вы почему здесь?

Тереза рассмеялась.

– Да, вы прямолинейны, ха-ха-ха. Ничего особенного. Нервы. Некоторая тревожность.

– Депрессия?

– Наверное, мне не очень нравится это слово. А вы?

– Я пыталась покончить с собой. И говорят, что я убила свою племянницу, – откровенно, почти не задумываясь, ответила Лия, движимая необходимостью поделиться с кем-то своей болью.

– И это правда?

Вопрос не застал ее врасплох. Это был тот самый вопрос, о котором умалчивали все, кто к ней приближался. Вопрос, который Лия угадывала в глазах у всех. В глазах Тео, Сары, тети, инспектора, который допрашивал ее, Альбы, в глазах доктора Бреннана. Так что услышать вопрос вслух, вот так прямо, стало для нее облегчением. Вот почему она ответила. Не задумываясь. Лия открыла рот и ответила первое, что пришло ей в голову:

– Иногда я думаю, что да.

Мэри, дорогая

«Сегодня утром доктор Адриан Валиньо опубликовал заявление от имени психиатрической службы Университетского больничного комплекса Сантьяго-де-Компостела, в котором сообщил, что пациентка Розалия Сомоса Сиейро выписана вчера днем. Доктор Валиньо уточнил, что, хотя пациентка оправилась от физических травм, ей была рекомендована добровольная госпитализация в психиатрическое учреждение. Пациентку вчера днем перевели в частное учреждение. Доктор Валиньо не раскрыл его местонахождения, хотя проверенные источники радио „Галисия“ утверждают, что речь может идти о доме отдыха „Родейра“, расположенном в Абельейре, в муниципалитете Мурос. Напоминаем, что Лия Сомоса Сиейро – тетя Ксианы Ален Сомосы, девушки, убитой 23 июня в Кашейрасе во время семейного торжества. Дело Ксианы Ален находится под грифом „секретно“. Планируется, что сегодня в двенадцать часов дня комиссар полицейского участка Сантьяго-де-Компостела Гонсало Лохо выступит с заявлением по этому поводу.

Уже на международном уровне президент Соединенных Штатов Дональд Трамп…»

Коннор выключил радио и сосредоточился на шоссе. Он предпочитал думать о Лии Сомосе, нежели об Эллисон. Работа – единственное, что позволяло ему существовать. Он прекрасно понимал чувство, которое охватило его пациентку: желание покончить со всем этим. Он сам хотел умереть, но всегда осознавал, что остаться в живых – его покаяние. Поэтому и сосредоточился на жизни. На том, чтобы начать все сначала. Красивая фраза. Начать все сначала. Как будто можно нажать кнопку сброса и начать как ни в чем не бывало. Как будто жизнь – это доска в настольной игре, заставляющая тебя вернуться к началу, когда попадаешь на череп. Начать все сначала. Это невозможно, нет. Потому что прошлое упрямо и обладало привычкой держаться за спиной. Не имело значения, что он за сотни миль от нее. Со вчерашнего дня присутствие Эллисон снова вторгалось в настоящее.

Коннор выбрал скоростную дорогу, чтобы не проезжать через Буэу. Мимо ресторана, где они отмечали свою галисийско-гэльскую свадьбу. Эллисон была полна решимости отпраздновать там. Ему не хотелось. Все ее друзья и родственники находились в Дублине. Но она желала угодить свекрови, которая и так достаточно расстроилась, когда Коннор сообщил, что намерен вернуться в Ирландию.

Родители Коннора вернулись в Галисию как раз в то время, когда он получал степень. Пока жил в Компостеле, он ограничивался учебой и общением с несколькими девушками. Ничего серьезного. После окончания аспирантуры он уехал на пару месяцев к своему дяде по отцовской линии в Дун-Лэар. А потом не захотел возвращаться. В тот момент, когда встретил Эллисон О'Нил, он понял, что не вернется в Галисию без нее. Поэтому, ничего не сказав родителям, устроился на работу в Дублине и нашел место в психиатрическом отделении больницы Бомонт. В Ирландии еще не закончилось лето, а он уже сделал Эллисон предложение.

На это у них ушел год. Эллисон уговорила его поехать в Кангас. Они устроили банкет в Буэу, а на первую брачную ночь Коннор отвез ее в небольшой отель на берегу моря в Агрело. Он помнил, как брал ее той ночью на пляже. И сияние в холодных водах залива, где они купались обнаженными. Коннор вспоминал ее тело, миллиметр за миллиметром. Тогда такое худенькое. Именно излишняя стройность вызвала у нее серьезный гормональный сбой, не позволявший забеременеть. Но спустя почти десять лет, когда они уже потеряли надежду, появилась Мэри. Он вспоминал беременную Эллисон, более красивую, чем когда-либо, с округлым, наполненным животиком, которая готовилась родить. Белая линия проходила по ее животу, полному жизни. Вспоминал, как целовал эту линию, произнося по слогам точный медицинский термин. Апоневроз. И Эллисон смеялась. Она всегда смеялась. Пока Мэри не умерла, а затем между ними разверзлась невидимая пропасть. Как те овраги в горах, призванные предотвратить распространение пожаров. И они остались в одиночестве, с обеих сторон, не имея возможности прикоснуться друг к другу.

Коннор оставил позади туннель Моррасо и направился к дому своих родителей. Дом Уилла Бреннана и Марухи Кабалейро находился в Койро. Для Коннора дом по-прежнему хранил все воспоминания о детстве, о том, как он летом и на Рождество ездил к бабушке и дедушке. Там он играл со всеми своими кузенами Кабалейро и там же впервые поцеловался с троюродной сестрой, которую звали Мария дель Мар. Им обоим едва исполнилось по семь лет. Это был дом его детских воспоминаний. Детства. Горячего хлеба. Охоты на светлячков. Поджаренного на огне хлеба.

Они купались в прачечной, когда им не хотелось спускаться на пляж. Играли в прятки ночью. «Как приятно иметь такие воспоминания», – подумал Коннор, паркуясь.

Его мать Маруха ждала у дверей дома. Стоило выйти из машины, до него донесся аромат сардин.

– Ох, сынок! Твой отец уже едва не лез на стену. И это несмотря на то, что я уже сказала ему – ты скоро будешь, прислал сообщение, что выезжаешь.

Маруха Кабалейро была еще молодой женщиной. В сентябре ей стукнет шестьдесят пять. Худенькая, с кожей, покрытой загаром от тяжелой работы на ферме. С тех пор как вернулась из Ирландии, она помолодела лет на десять. С Уиллом Бреннаном она познакомилась благодаря своему брату, отправившись вместе с ним в Корк. Уилл приехал на свадьбу Антонио в Кангас. Марухе этот светловолосый зеленоглазый ирландец показался самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Они танцевали всю свадьбу, а потом Уилл пообещал написать ей. Конечно, в то время она не говорила ни слова по-английски, а он знал только две фразы на ее языке: «Поцелуй меня, Маруха» и «Еще бренди на травах, пожалуйста». Так она оказалась в Дублине. Маруха никогда не жалела о том, что последовала за Уиллом Бреннаном, но с первого и до последнего дня, проведенного в Ирландии, у нее в груди не утихала тоска. И когда люди говорили ей о том, как Ирландия похожа на Галисию, о зелени ее полей, о скалах, похожих на скалы Коста-да-Морте, она улыбалась, не желая объяснять, что в мире не бывает рассветов, подобных тем, что есть в Риас-Байшас. Что морская соль в Галисии пахнет по-другому. Что красота – это не что иное, как закат на мысе Хоум. Что она скучает по разделке свинины, приготовлению колбасы, посадке картофеля, помолу кукурузы и замесу хлеба. Хлеба. Маруха жизнь готова была отдать за настоящий хлеб. В течение почти двадцати лет она готовила своему сыну бутерброды из хлеба в нарезке, похожего на пластилин.

Вот почему она настояла на том, чтобы говорить с Коннором по-испански и хотя бы раз в год брать с собой в Кангас, чтобы он мог побыть с дедушкой Эухенио и бабушкой Долорес. Чтобы его детство было наполнено теми же воспоминаниями, запахами и звуками, что и ее.

Когда Коннор решил вернуться в Дублин, она ничего не сказала. Однако Маруха с болью осознавала, что ее сын идет тем же путем, что и она много лет назад. И она испытывала чувство вины из-за молитв о том, чтобы случилось что-то, что заставило бы его вернуться.

И это случилось.

Малышка, милая Мэри, умерла. И все они немного умерли вместе с ней. Маруха не могла винить Эллисон в том, что та не смогла простить Коннора. Иногда она сама винила его. И в глубине души таила глухой гнев. Конечно, это длилось всего несколько секунд. Достаточно, чтобы осознать, что винит своего Коннора. И ему этого тоже хватало. Им всем хватало.

– Мой дорогой, поцелуй мамочку. Мне придется перебраться в Сантьяго, чтобы кормить тебя, поскольку ты с каждым днем становишься все тоньше.

– Я занимаюсь спортом и хорошо питаюсь, мама.

Мама. Он всегда называл ее мамой, потому что Маруха всегда просила не называть ее по имени.

– Иди к своему отцу, помоги ему с сардинами. Я уже довариваю картошку. Как прошел день в Сантьяго?

– Хорошо. Я позвонил Пабло, после обеда заеду к нему.

– По-моему, у него все в порядке. Он говорил, что его сделали постоянным сотрудником? Твоя сестрица только и делает, что хвастается, но, черт возьми, если у нее родится ребенок-врач, такой как ты, его никто не выдержит.

Коннор улыбнулся болтовне своей матушки и отправился в заднюю часть дома. Отец жарил сардины. Уилл Бреннан был человеком немногословным. Никто не знал, действительно ли он по натуре сдержан или ему лень говорить на галисийском, который к этому времени он уже очень хорошо освоил. С Коннором он всегда разговаривал по-английски, если только рядом с ними не было Марухи. Коннор обожал этого старого моряка, который смог уйти на пенсию в приход в Кангасе только потому, что его попросила об этом жена. Он знал, как Уиллу не хватает вечеров в пабе, великолепного Рождества на Графтон-стрит и хорошего чая, а не той смеси, которую готовили здесь.

Они принесли сардины. Поели за старым обеденным столом. Дом был из камня, и там царила прохлада, которую все присутствующие оценили по достоинству.

– Ну что, сынок, что случилось с той женщиной, которую подозревали в убийстве? Она действительно сумасшедшая, правда? – поинтересовалась Маруха.

– Ты же знаешь, что мне нельзя говорить об этом. Но поскольку понимаю, что тебе очень любопытно, просто скажу: она очень талантливый художник и кажется очень милой женщиной.

– Просто замечательно. Эта кучка сумасшедших, которыми ты себя окружаешь, всегда кажутся очень милыми. Я боюсь, что однажды с тобой что-нибудь сделают, сынок.

– Психически больные не опасны, мама. В мире куда больше людей, которые не выглядят больными, но творят настоящие злодеяния.

Как только он произнес эту фразу, все трое замолчали, думая об одном и том же. Коннор взглянул на сервант в столовой, в котором до сих пор стояла его фотография с Мэри. Он каждый раз собирался попросить мать убрать ее, но так и не смог этого сделать. На снимке Мэри было всего тринадцать месяцев. Коннор шел, держа ее за обе руки, пока она делала свои первые шаги. Она очень походила на маленькую Эллисон, с огненными взъерошенными волосами, стянутыми огромным зеленым шелковым бантом в тон глазам. Коннор вспомнил, как однажды летом они фотографировались в торговом центре Кангаса. Внезапно он почувствовал необходимость поговорить об Эллисон, о девочке, о том, каким одиноким себя чувствовал. Рассказать родителям, что иногда ощущает себя настолько мертвым, что единственный способ вспомнить, что это не так, – выбежать на пробежку, ощутить биение пульса в сонной артерии. Что иногда открывает контакт Эллисон на мобильнике и, не нажимая зеленую кнопку вызова, беседует с ней. Что удалил все фотографии с мобильного телефона, из облака, с ноутбука и с жестких дисков. В результате единственное, что у него осталось, – это фотография Мэри, сделанная в то воскресенье на празднике Христа в Кангасе, когда он учил ее ходить.

Однако Коннор не стал рассказывать.

Он съел три сардины. Две картофелины. Немного испеченного матерью кукурузного хлеба. Выпил кофе. И вместе с отцом уселся смотреть выпуск новостей. Наконец поднялся и сказал, что собирается спуститься в дом своего кузена.

А прежде чем уйти, обнял мать и поцеловал ее. Коннор сообщил, что на обратном пути не будет проезжать мимо, направится прямиком в Сантьяго. И еще, прежде чем выйти, перевел взгляд на сервант. А потом, набрав воздуха, произнес:

– Мам, в следующий раз расскажу об этом снимке, ладно?

Чересчур

Настоящий абсурд – брать машину, чтобы отправиться на пробежку по беговой дорожке в спортзале. Но такова была его жизнь. Абсурдная. Инес размышляла об этом, пока Фер припарковывал БМВ у ворот спортзала в Ла-Рамаллосе.

Он направился в мужскую раздевалку. Оставил вещи в шкафчике. Переоделся и вышел. Она переоделась еще дома. Войдя в зал, села за тренажер гребли. Инес была настолько невысокой, что для удобства процесса пришлось отрегулировать машину до упора. Она начала ритмично двигаться. Ускорилась настолько, насколько могла, пока не почувствовала, как пот стекает по лбу. Через двадцать минут она приступила к тренировкам с отягощением. Затем направилась к беговой дорожке. Увеличила наклон и набрала скорость одиннадцать километров в час.

Инес внезапно осознала, что на нее обращены все взгляды. В зеркале напротив она видела отражение двух женщин на эллиптических велосипедах, которые вполголоса общались между собой. По соседней дорожке медленно шел толстяк, не сводя с нее глаз. Во всяком случае, Инес так казалось. Затем она заметила, как двое подростков фотографируют ее с порога спортзала. Она была на грани того, чтобы спрыгнуть с беговой дорожки и подойти к ним, обвинить их – неизвестно, в чем именно. В том, что фотографировать в спортзале запрещено. В том, что они вторглись в ее личное пространство.

Продолжив бежать, Инес закрыла глаза. Все это чушь собачья. Они ни во что не вторгались. У нее не осталось личного пространства. За день до этого брат прислал сообщение в WhatsApp со ссылкой на утреннюю программу Telecinco. Известная ведущая вела дискуссию, в которой обсуждали всех их, мотивы, которые могли быть у каждого из присутствующих на званом обеде в Сан-Хуане, чтобы убить Ксиану Ален. Рассуждали о предполагаемых отношениях между ней и Тео. Между Сарой и Фером. Ведущая рассказывала о том, что обмен партнерами – обычное дело в Кашейрасе. Мусор. Дерьмо. Инес даже не знала, стоит ли подавать в суд. Нет, оно того не стоило. Лучше всего было вести себя нормально, чтобы инспектор Абад думал, что жизнь продолжается, как будто ничего не произошло. Этого хватит, чтобы выглядеть нормальной. Ходить в спортзал по воскресеньям утром, даже если для этого придется мириться с пристальными взглядами всех жителей Кашейраса, устремленными в ее спину. Принимать душ в раздевалке, уворачиваясь от тысяч глаз, пока надевает нижнее белье.

Они с Фером вышли на террасу выпить вермута, почти не обменявшись ни словом.

Достав из спортивной сумки сменную одежду, Инес надела ее. Она никогда не сушила волосы феном. Взглянула на себя в зеркало. Короткие светлые волосы идеально подходили к ее миниатюрной фигуре. Все в ней было маленьким и идеально пропорциональным. В первые дни, когда она начала встречаться с Фером, он часто целовал все ее тело. Ему нравились ноги Инес. Он всегда начинал со ступней, затем поднимался по лодыжкам, пока не добирался до внутренней поверхности бедер и, ненадолго задержавшись внутри ее, продолжал скользить вверх по пупку к груди. Инес почувствовала, что у нее болит живот. Грудь. Рот. Вот последствия неудовлетворенного желания. Они больше месяца не занимались любовью. Больше месяца спали в разных постелях, с тех пор как Инес нашла упаковку презервативов, спрятанную в кармане его джинсовой куртки. Это происходило не в первый раз. Он всегда говорил, что в последний.

Она вышла и увидела, что Фер уже ждет у дверей спортзала. Слишком красивый. Так сказала ее мать, когда Инес их знакомила. «И что скажешь, мам?» – спросила она в тот день, когда впервые привела его домой. И услышала ответ. Слишком красивый. Слишком добрый. Слишком вежливый. Слишком. Все в Фере было слишком. Таких мужчин, как Фер, всегда слишком много для таких женщин, как она. Женщин, которые детство и большую часть юности провели, уткнувшись носом в учебник по юриспруденции, готовясь к экзаменам. Умных женщин, не особенно красивых, не особенно светских и вообще не особенных. Обычных женщин, которые мечтают найти такого мужчину. Мужчину, которому нравятся все женщины. В этом и заключалась проблема. В том, что ему нравились женщины. Все женщины.

Инес наблюдала за ним, пока он пристегивался. Фер обладал идеальным профилем. Он нравился Инес таким. Молчаливым. Сосредоточенным на том, чтобы выехать с парковки, одновременно подключая блютус мобильного телефона к машине, чтобы послушать музыку.

– Выпьем вермута? – предложил он.

Он говорил почти застенчиво. Как ребенок, которого застукали на школьном дворе за какой-то ерундой. Тело просило у Инес пощады уже сейчас. Не останавливаться в баре. Отправиться домой. Раздеться для него, целиком, чтобы помириться. Чтобы забыть ад последнего месяца. Последних двух недель. Это случилось не в первый раз. «Все кончено, детка», – говорил он.

– Нам лучше пойти домой, – произнесла Инес, выдавливая из себя улыбку.

Фер проехал три километра, которые оставались до дома. Как только они вошли, она почувствовала руки Фера на своей спине. Инес развернулась, чтобы оказаться лицом к нему. Пока Фер скользил губами вниз по ее шее, Инес пристально наблюдала за ним, и единственное, о чем могла думать, это о том, что он принадлежит ей. Что бы ни случилось, что бы ни произошло. Кто бы ни проходил мимо, пусть проходят.

Инес закрыла глаза и сосредоточилась на движениях его языка. Он принадлежал ей. Теперь да.

Только ей.

Днем позже

Ана указательным пальцем медленно спустилась по груди Санти, пока не достигла его бедер, где обвела вытатуированную букву «С».

– Ты очень эгоцентричен.

– С чего это?

– «С» у Санти.

– Полагаю, я понимаю, что никогда не подведу себя, – отозвался он, вспоминая Сэм, откинувшуюся на подушку точно в том же положении, в котором сейчас находилась Ана, и делающую тот же жест.

Часы показывали уже около полудня. Они знали, что должны покинуть постель. Однако оба не испытывали никакого желания делать это. За последние восемнадцать часов они мало разговаривали, много целовались, занимались любовью, ласкали друг друга, открывали друг друга, снова любили, слушали, расспрашивали друг друга, ласкали, прикасались, снова занимались любовью. Они нашли удовольствие молча смотреть друг на друга, кое-что рассказали друг другу, еще о многом помолчали и начали все сначала. Они жадно пробовали и смаковали друг друга, охваченные той настойчивостью, которую вызывают только первые поцелуи.

Ана встала с кровати и направилась в ванную. Пока она шла, Санти полюбовался на ее смуглое сильное тело, на широко посаженные груди, на шрам внизу живота – по всей вероятности, от кесарева сечения. Как только Ана закрыла дверь, он воспользовался возможностью, чтобы взглянуть на мобильный. Открыл цифровую интернет-газету и увидел фотографию Гонсало на первой полосе. «Убийца Кашейраса использовал искусственную кровь, чтобы воссоздать художественную фотографию Авроры Сиейро».

– Проклятый ублюдок! – рявкнул он.

– Что стряслось? – спросила Ана из ванной.

– Гонсало сообщил прессе о крови и фотографии. У него даже не хватило смелости сказать это прямо. Он слил информацию, а потом не стал отрицать. Ты только послушай: «Учитывая непроверенную информацию о том, что убийца покрыл искусственной кровью пол в комнате, где была убита Ксиана Ален, комиссар Гонсало Лохо заявил, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть эту новость. Отвечая на вопрос о слухах о том, что на месте преступления была воспроизведена работа Авроры Сиейро, комиссар, напомнив, что расследование проводилось в условиях строгой секретности, подтвердил, что место преступления имеет сходство с произведениями искусства бабушки Ксианы Ален».

Одеваясь, Ана слушала его.

– И чего ты ожидал? Что он выйдет к прессе и заявит, что мы понятия не имеем, была ли девочка убита кем-то из соседей, ее родителями, тетей или сумасшедшей старухой, которая целыми днями читает Библию? Гонсало должен появиться и что-то сказать. Завтра он заявит тебе, что эта информация может открыть новые возможности для помощи со стороны граждан. И точка. Я не знаю, что тебя удивляет. Ты занимаешься этим больше лет, чем я, Санти.

Надев футболку и джинсы, Санти подошел и поцеловал Ану.

– Рано или поздно мне придется уйти, – заметила она.

– Тебе нужно к сыну?

Она отрицательно покачала головой.

– Он в Луро, проведет несколько дней с моим братом и невесткой.

– И зачем тогда торопиться?

Она улыбнулась.

– Затем, что мне пора начинать репетировать перед зеркалом фразу «вчера я не спала со своим боссом».

Санти пристально посмотрел на нее.

– Да уж, это проблема. Разве мы не можем быть здесь Санти и Аной, а завтра утром снова стать Абадом и Баррозу?

– Я полагаю, что да. И ты сможешь не смешивать произошедшее только что с работой?

– Я никогда ничего не смешиваю с работой.

– Тогда перестань говорить о Гонсало и дай мне что-нибудь поесть.

Он рассмеялся, разрушив повисшее между ними напряжение. Было странно слышать, как он смеется. Ана знала его четыре года. Санти казался ей довольно интересным парнем. Тем более он был из тех, кто больше молчит, чем болтает. А еще он был из тех, кому не сложно объяснить свои методы ведения расследования. Она искренне уважала его за страсть, которую Санти проявлял по отношению к работе, в то время как хвастался тем, что бесстрастен. Ане нравились и другие его черты. Например, ямочки, которые появлялись на его щеках, когда он улыбался. Жаль только, что он так мало улыбался. Его длинные ресницы, его черные глаза, и спокойные, и настороженные одновременно. Нравилось, как Санти на нее смотрит. И его руки.

Ане нравилось, что он совсем не похож на Тони.

– У меня есть хлеб, ветчина, фрукты, йогурт, хлопья и кофе без кофеина.

– Не ешь ничего вредного для здоровья?

– Не-а.

– И мне нельзя курить?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос на первом свидании.

– Я знаю, мне придется уйти. В общем, сделай мне кофе, один из тех, что не слишком полезны.

Они сидели на кухне, и Ана с интересом осматривалась вокруг, стремясь немного больше узнать о мужчине, с которым провела минувшую ночь. Она многое знала об инспекторе Абаде и лишь чуть-чуть о Санти. Ана обратила внимание на чистоту на кухне и его навязчивое стремление к порядку. На симметрично сложенные бумажные салфетки. На расположение по размеру пакетов с едой в шкафу, откуда он достал хлопья.

На работе он тоже старался содержать свое место в порядке, но Ана не ожидала, что и дома.

– О чем задумалась? Ты как-то затихла.

– Я думала, что совсем тебя не знаю.

– Ладно. Что ты хочешь знать?

– Сколько тебе лет?

– Как ты думаешь, сколько?

– Это вопрос-ловушка. Шаг к ответу.

– Продолжай, я не разозлюсь. – Он снова улыбнулся. Она тоже.

– Тридцать пять, – рискнула ответить Ана.

– Тридцать три.

– Вот дерьмо!

– Без проблем. Я в курсе, что как побрил голову, стал выглядеть старше. Что еще ты хочешь знать?

«У тебя была девушка? Ты был женат? Я тебе нравлюсь? Почему ты переспал со мной? И что теперь? И что же нам теперь делать, черт возьми?» – крутилось в голове. Ана молчала, маленькими глотками отхлебывая фальшивый кофе, и прикидывала, о чем спросить, чтобы не выглядеть сумасшедшей.

– Я хочу знать, что мы будем делать завтра. Я имею в виду дело Алена. Работа. Абад и Баррозу.

– Ну, завтра нам нужно выяснить, кто купил кровь через интернет. Хотя я думаю, что мы ничего не выясним, а потому подумываю о том, чтобы снова поговорить со старухой. Мне нужен оригинал фотографии.

– И нож. Мы должны начать с вопроса о ноже.

– Я уже начал в прошлый вторник. Это очень редкая модель. Бренд «Ямаваки». Стоит целое состояние. Я получил список тех, что были проданы Amazon за последний год. Не повезло. Все они отправились в специализированные рестораны. Кто, черт возьми, убивает маленькую девочку таким странным ножом? В доме его не узнали ни Лола, женщина, которая там убирается, ни Тео, ни Сара.

– Я знала марку. Прочитала об этом в отчете о вскрытии. Однако я не предполагала, насколько это странно. А как насчет соседей? Разве он не мог принадлежать им?

– Ну, я их не спрашивал. Но если бы он принадлежал кому-то из них, как думаешь, они бы узнали его вот так, как ни в чем не бывало?

– Я сама спрошу. Не их. Девушку, которая работает у них дома. Ее зовут Марибель.

– Неужели ты знаешь всех жителей Кашейраса?

– Нет. Я просматривала документы, которые лежали у тебя на столе, помнишь?

– Когда?

– На днях, когда задержалась в твоем кабинете, сортируя фотографии. Я видела снимки, читала отчет о вскрытии и твои записи. Фактически когда я прочитала, что место преступления оформлено в художественном стиле, мне пришла в голову мысль, что сюжет может быть основан на работе Авроры Сиейро.

– Меня смущают несколько вопросов, на которые нет ответа. Зачем такой дорогой нож? Зачем воссоздавать произведение искусства? Зачем так поступать со всеми этими людьми в доме, зная, что замышляешь убийство, и замыкая круг подозреваемых? Зачем убивать пятнадцатилетнюю девочку?

– Отвечу на последний вопрос: за миллион евро.

– Деньги находились у родителей. Гонсало уже запрашивает разрешение на проверку перемещений траста.

– А если мы найдем что-нибудь необычное?

– Хорошо, давай поставим себя в такое положение. Предположим, что да. Предположим, мы обнаружили, что Сара Сомоса или Тео Ален украли оттуда деньги. И что? Оправдывает ли это смерть ребенка? Хуже всего, что я могу ясно представить, как Сара Сомоса убивает дочь. С ним сложнее. В жилах этого парня не хватит крови. И все же я могу представить, как они оба физически совершают убийство, но не представляю почему.

– Разве будет недостаточно, если мы сможем доказать, что это они?

– Нет, не для меня. Я не из таких детективов. Если я не пойму, почему они это сделали, у меня навсегда останутся сомнения в поимке по-настоящему виновного человека.

– Какой перфекционист.

– Дело не в этом. Наверное, я способен смириться с тем, что не поймаю убийцу, но не с тем, что посажу невиновного. А без понимания мотивов у меня навсегда останутся сомнения.

– С тобой такое уже случалось?

– Однажды. Дело о краже. Парень был наркоманом в завязке. Я помешал ему вылечиться.

– Что с ним сталось?

– Понятия не имею. После того, как его отпустили, мне не хотелось ничего о нем слышать. Но, думаю, тогда меня впервые подвело чутье.

– И что же твое знаменитое сыщицкое чутье подсказывает в этом случае?

– Я в тупике. Как будто есть какая-то завеса, которая не позволяет мне увидеть, что за ней.

– Ты возвращаешься к тому же, к инсценировке преступления.

– Эта инсценировка – ключевая деталь. Если нам удастся ответить на вопрос, почему была воссоздана работа Авроры Сиейро, мы найдем и другие ответы.

Ана встала, взяла со стола чашки и, когда принялась мыть посуду, почувствовала его у себя за спиной. Санти положил руки ей на бедра и зарылся лицом в волосы. На работе Ана всегда носила их собранными, и он никогда бы не подумал, что они такие длинные. Да и вообще Санти никогда бы не подумал, что она окажется здесь, перед ним. Честно признаться, он когда-то представлял это, но и предположить не мог, что мечты воплотятся в реальность.

– Что, если ты прекратишь намывать чашки и мы на время забудем о разговоре между Абадом и Баррозу, посвятив себя Ане и Санти? – предложил он.

Ана повернулась к нему и положила руки на его плечи.

– Идет. Но потом мы спустимся, чтобы выпить настоящего кофе и выкурить сигарету. И не возражай.

Вместо ответа Санти просто поцеловал ее.

– Кофе и сигарета, – не унималась Ана.

Он наконец-то кивнул, одновременно опуская бретельки ее платья.

Шрамы

Отправившись в первый раз на урок балета, я почувствовала именно это. Неуместность. Я помню нас обеих в огромном классе, полном зеркал. В розовых лосинах, которые сочетались с колготками и кроссовками. Наши одинаковые гривы, собранные в одинаковые пучки. Мы были идентичны. Под лосинами у меня имелся шрам на колене, оставшийся после падения с каштана, на который я пыталась взобраться в поместье. А Сара обожгла руку сковородкой, пытаясь испечь блинчики с тетей Амалией, и на правом предплечье у нее остался знак в виде длинной темной линии. Однако все эти знаки прятались под одеждой. Снаружи мы выглядели абсолютно одинаковыми.

Я неподвижно стояла перед зеркалом. Сара танцевала, подражая балеринам с телевидения. Она подняла руки, рисуя дугу над головой, и счастливо улыбнулась. Она действительно хотела посещать эти занятия. Я возненавидела их с того самого момента, как мы вошли в дверь академии. Преподавательницей была пожилая женщина, на первый взгляд очень суровая и жесткая, но правда в том, что я не могу вспомнить о ней ничего плохого. Единственные воспоминания, которые у меня остались об этих занятиях, – это воспоминания о Саре. Она танцевала и кружилась без остановки. Казалось, она создана для того, чтобы на нее смотрели. И сегодня это по-прежнему так.

Альба и Фермин спрашивают меня, как я себя чувствую в «Родейре». Как посреди того балетного класса. Я готова до мелочи делать то, чего не желаю. Мне не нужно лечиться. Лечить нечего. Мне просто нужно перестать думать о Кси. Однако я не перестаю думать о ней. О Саре. О себе самой. О том, во что мы превратились за эти годы. Теперь все как раз наоборот. Теперь мы разные снаружи. Наши тела изменились, но внутри мы идентичны. С одинаковыми шрамами.

День после

Санти оставался под струями воды более десяти минут. Он оттягивал момент выхода из душа. Выхода из дома. Встречи с Аной в полицейском участке. Накануне он солгал, сказав, что не беспокоится о том, что им вместе работать. Это его беспокоило, и очень сильно. Хотя, по правде говоря, его беспокоило не совсем это. На самом деле в ту ночь ему не давал уснуть вопрос о том, можно ли позволить себе иметь отношения с женщиной.

Пока Ана дремала, повернувшись спиной к нему, Санти наблюдал за ней, не в силах заснуть. Он сравнивал смуглое тело и каштановые волосы Аны с золотистым телом Сэм и ее рыжей гривой. Сэм красила волосы в невозможные цвета: синий, розовый, фиолетовый… В последний раз, когда они виделись, она носила рыжие. Это происходило в больнице. Он вошел в комнату, и, ощутив его присутствие, Сэм обернулась. Этот образ Сэм стал последним, оставшимся в памяти Санти. Ее рыжие волосы. И распахнутая больничная рубашка, которая демонстрировала синяки на ее коже.

Сэм не написала на него заявление. В больнице сказала, что все забыла и не знает, кто на нее напал. Что она была очень пьяна. Только пьяна была вовсе не она. А вот Санти напился. Он был пьян и измотан. Устал искать ее по улицам. В барах. В Агаримо. В Эль-Сузо. В Атлантике. Одно пиво за другим. Виски. И еще. Это повторялось каждый день. Она напивалась. Он – нет. Но это действительно было так. Это он ее нашел. Санти бродил по улицам ночной Компостелы, пока не обнаружил ее с тем парнем у дверей паба. Он схватил Сэм за руку и потянул оттуда. Он притащил ее домой на буксире. В то время как она кричала на Санти, спрашивала, кем, черт возьми, он себя возомнил. Твердила, что она делает, что хочет. Что ей надоело ждать его изо дня в день. Что ей надоело быть женой инспектора. Что он ей надоел.

Первой же пощечиной он разбил Сэм губу. Схватил ее за волосы. Прижал к стене. А потом ударил ее. Санти бил ее до тех пор, пока не изгнал гнев, ярость и воспоминание о ее поцелуе с чужим мужчиной. После они остались вдвоем на полу. Побежденные. Опустошенные.

Санти находился на грани того, чтобы добровольно явиться в полицейский участок. Каждый день ждал от нее заявления. При этом повторял себе, что это сделал не он. Что это был алкоголь.

Он больше не видел Сэм. Ее двоюродный брат подал на развод. Бумаги прибыли заказным письмом. На Рождество исполнится как раз два года.

Санти следовало предупредить об этом Ану. Накануне он собирался так и поступить. Во время рассказа о том, что играл в университетской баскетбольной команде, он мысленно репетировал историю, стараясь приукрасить ее наилучшим образом. Оправдать себя тем, что сильно напился. А за несколько дней до случившегося обнаружил на мобильном телефоне Сэм несколько сообщений, из которых становилось ясно, что она спит с коллегой. Что из-за сильного опьянения даже не смог вызвать скорую помощь. Что там, лежа на полу, он тихонько говорил, вытирая ее лицо. Что каждый вечер проводил в одиночестве, на диване, в ожидании Сэм. Его достали вопросы без ответов. Попытки поговорить, на которые она не обращала внимания. Отсутствие слов.

В его воображении Ана понимала Санти. Соглашалась, что любой может потерять контроль.

Тогда Санти решил признаться ей. А сейчас не смог. Поэтому сменил тему и вместо истории об избиении Сэм поведал о колумбийских наркоторговцах, которые промышляли в Лас-Риас-Байшас пять лет назад, когда Ана еще не работала в их полицейском участке. Пусть о Сэм рассказывать было нечего, именно о ней Санти и стоило рассказать. Хотя что он мог сказать? «Я не очень хороший парень, Ана. Я разбил своей жене губу и сломал два ребра, потому что она спала с другим. И вместо стыда я испытал облегчение. Какое облегчение, что она не заявила об этом. Умолчала. Я позволил ей умолчать. Мы оба промолчали. Я подписал документы о разводе и продолжил жить своей жизнью. Что я за парень, Ана?»

Только вот Санти ничего не сказал, будучи по-настоящему измученным своей болью. Он по-настоящему нуждался в контакте с женским телом. По-настоящему хотел снова начать жить за пределами своего кабинета. А потому просто взял ее на руки и отнес в постель.

Санти быстро вытерся и надел черную футболку и джинсы. Вышел из дома и направился в полицейский участок.

Там он без остановок прошагал в свой кабинет и посмотрел на мобильный, проверяя, не прислала ли Ана сообщение. Как выяснилось, не прислала.

Тогда Санти включил компьютер и позвонил в компанию-дистрибьютор косметических товаров. Представившись, попросил соединить с директором. Далее объяснил, что лаборатория определила номер партии, к которой принадлежали те восемь бутылок. Продиктовал номер и попросил открыть данные заказа. Он также предупредил о конфиденциальном характере такой информации. Директор компании, некий Анхель Фернандес, пообещал перезвонить.

Чуть позже Санти заглянул в дверь кабинета Гонсало.

– Его нет.

Он остался на пороге, прислушиваясь к голосу Аны у себя за спиной. Напомнив себе, что здесь они только Абад и Баррозу, не больше, Санти повернулся.

– Хорошо. Не особо-то он мне и нужен.

– Ты хотел упрекнуть его за субботнее интервью. Высказывать начальнику то, что о нем думаешь, обычно не лучшая идея.

На лице Санти не шевельнулся ни единый мускул.

– Ты уже звонил в компанию по продаже крови? – спросила Ана.

– Да. Обещали перезвонить мне сегодня.

– Я позвонила домой Фернандо и Инес и поговорила с ней. Она еще не ушла на работу.

– Что, прости, ты сделала?

– Я сделала то, о чем мы говорили. Позвонила и спросила о ноже. Четко. Разговор с горничной я отложила на потом. Инес Лосано сказала, что у них есть японский нож, но она не помнит марку. Не помнит и его стоимости, поскольку его им подарили на свадьбу, хотя она считает, что он был очень дорогим. Я спросила, видела ли она этот нож в последнее время, и она ответила, что нет. Я попросила ее проверить, отыщется ли он, и… она не нашла нож.

– Дерьмо. Почему ты меня не дождалась? Что она сказала? Нервничала? Злилась?

– Была спокойной. Вела себя нормально. Только спросила, являлся ли нож, который мы искали, орудием преступления.

– И какое чувство это у тебя вызвало? Я бы переживал.

– Абсолютно нет. Она сообщила, что уезжает в нотариальную контору и будет дома около двух часов дня. Не позже. Она также сказала, что ее муж может приехать к нам утром.

– Я должен был позвонить сам.

– Я умею допрашивать свидетелей. Хотя первым делом я начала искать тебя, но ты отсутствовал. Вот почему я позвонила. И если хочешь знать правду, я уверена, что она его уже хватилась. Если дословно, она произнесла «он был очень дорогой», а не «он очень дорогой».

Санти видел, что Ана расстроена, но избегал смотреть на нее.

– Абад, – позвал его Луи с коммутатора, – тебя просят к телефону. Некий Анхель Фернандес из Вальядолида. Он говорит, что ты звонил ему десять минут назад.

– Переведи звонок в кабинет.

– Тот, что с кровью? – поинтересовалась Ана.

– Тот самый, – кивнул Санти, направляясь в кабинет.

Ана вошла вместе с ним. Санти велел закрыть дверь, и она наблюдала за ним, пока он разговаривал по телефону. Санти чувствовал себя очень странно. Впрочем, он не сомневался, что так и получится. Им стоило прояснить ситуацию накануне. Его тело требовало поговорить с Аной, сказать, что им лучше забыть о прошедших выходных.

– Это невозможно, – сказал он мужчине по телефону.

Ане не терпелось узнать, что произошло. Санти поблагодарил собеседника и попросил переслать ему все, что связано с заказом, по электронной почте.

– Кто это был? Кто заказал кровь? – встревоженно спросила Ана.

– Это гребаная шутка.

– Так кто это был?

Санти сложил руки на столе и покачал головой. Затем поднял глаза и впервые за все утро посмотрел Ане в лицо.

– Ксиана Ален.

Облегчение

Коннор покинул кабинет, сел в машину и, не теряя времени, направился в Абеллейру. Утром ему позвонила Альба и сказала, что было бы лучше, если бы он приступил к терапии с Лией как можно скорее.

День выдался пасмурный, стояла сильная жара, из тех, что предвещают грозу. Коннор обратил внимание, что на дороге почти нет машин. Возможно, стоило бы ненадолго вывезти Лию из «Родейры». Например, взять на прогулку по пляжу, чтобы она чувствовала себя более комфортно.

Коннор нашел ее в саду. Перед дубом и с блокнотом в руке. Мужчина рядом с ней читал книгу. Он подошел к ним.

– Привет!

Лия подняла глаза и поспешно захлопнула блокнот.

– Здравствуйте, доктор!

Коннор огляделся по сторонам.

– Похоже, здесь совсем неплохо.

Мужчина поприветствовал Коннора кивком.

– Это мой врач, Коннор Бреннан. Это Иван, знакомый.

Коннор протянул ему руку, но Иван не сделал попытки ответить на приветствие.

– Я разговаривал с Альбой по телефону. Сказал ей, что мы спустимся на пляж прогуляться. Вы не против?

– На пляж? Тогда пойду переоденусь.

– В этом нет необходимости, мы просто прогуляемся. Пасмурно. Может даже пойти дождь. Но можно пообщаться. Пойдемте.

– Я оставлю блокнот в комнате. Сейчас приду.

– Я провожу вас; поздороваюсь с Альбой.

Войдя в дом вместе с ней, Коннор нашел Альбу в ее кабинете.

– Привет, Коннор! Ты уже встречался с Лией?

– Да. Она отправилась в свою комнату отнести блокнот. Как она тебе?

– Молчаливая. Скрытная. Напуганная. И очень грустная. Если хочешь услышать точное определение ее состояния, я бы сказала «пристыженная».

– Да, я уже заметил это, пока она находилась в больнице. Как будто чувствует, что ее эмоции не такие, какими должны быть, и ей стыдно за них. Иногда такое впечатление, будто она испытывает чувство вины. И я не имею в виду виновность в убийстве племянницы. Этого я не намерен касаться. Это не моя задача.

– Тогда в чем она виновата, Коннор?

– Виновата в том, что не испытывала правильных эмоций. Виновата в том, что не плакала. Виновата в том, что больше ничего не чувствует. Я не знаю, как это объяснить. Я собираюсь прогуляться с ней и еще немного поговорить.

– Она рисует в блокноте с тех пор, как приехала. Ее холсты прибыли сегодня утром. Когда ты приедешь в следующий раз? В среду?

– Попытаюсь.

Поцеловав Альбу на прощание, Коннор покинул кабинет. Лия ждала его на пороге дома в белых льняных брюках и белой рубашке. Ее черные коротко остриженные волосы подчеркивались бледностью и светлой одеждой.

– Пойдем, – предложил он, направляясь к машине.

Пляж О-Рибон покрывал мелкий и чистый песок. В середине благодаря устью небольшого ручья образовалась заводь. Коннор предложил прогуляться по песчаному языку, и Лия закатала льняные брюки. Сначала они шли молча. Вода была холодной, и море жадно лизало им ноги.

– Вы промокнете насквозь, – проговорила Лия, заметив, что Коннор не потрудился подвернуть джинсы.

– Я вырос в Ирландии. Каждый раз, когда я промокал, мама говорила мне: «Это вода, малыш, а не серная кислота».

Лия рассмеялась, и Коннор поймал себя на мысли, что впервые видит, как она смеется.

– Расскажите о каком-нибудь воспоминании, связанном с дождем, – попросил он.

– Я не знаю… – Лия задумчиво уставилась на море. – Ничего не приходит в голову.

– Подумайте.

– Однажды наша кошка Мяу сбежала из дома и забралась на огромный каштан, который рос в поместье Бертамиранс. Я хотела ее достать и убедила Сару пойти со мной. У меня не получилось забраться. Шел такой сильный дождь, что мы промокли насквозь, как только ступили в сад. В конце концов мне стало страшно подниматься наверх, и я попросила Сару сделать это самой. Она всегда была намного более ловкой. Из-за того, что занималась балетом и тому подобным. Она поднялась наверх, а потом не смогла спуститься. Мы пробыли там довольно долго. Я стояла под деревом и разговаривала с ней, а она пряталась среди ветвей и обнимала Мяу. Ближе к обеду нас нашла тетя Амалия. Пришлось вызывать пожарных и все такое. Нас наказали почти на две недели. А у Сары поднялась такая высокая температура, что я даже подарила ей свою любимую куклу.

– Почему? Вы чувствовали себя виноватой?

– Полагаю, что да. Это была моя идея. И к тому же она взяла вину на себя. Раньше она всегда так делала. Она переносила наказания лучше, чем я.

– Вы и сейчас чувствуете себя виноватой?

Лия посмотрела на него с удивлением, как будто ее только что вытащили из сна, чтобы погрузить в реальность.

– Что мне на это ответить? Не лучше ли вам спросить меня прямо, убила ли я свою племянницу?

Коннор нагнулся и подобрал камень, а потом бросил его в море, заставив трижды подпрыгнуть на поверхности воды.

– Давайте проясним кое-что. Меня не интересует, кто убил Кси. Я не инспектор Абад. Я спрашивал вас, испытываете ли вы чувство вины в чем-то. Есть ли что-то, что заставляет вас чувствовать себя плохо. Из-за того, что произошло, из-за отношений с вашей сестрой или Тео. Лия, для меня важно знать, какие эмоции вы испытываете. Вы можете молчать, и мы продолжим гулять, как парочка на первом свидании, или можете попытаться навести порядок в своем мозгу, чтобы попробовать пережить случившееся и продолжить жизнь.

Ничего не ответив, Лия схватила камешек и попыталась заставить его подпрыгнуть на воде. Камень затонул, как только коснулся поверхности.

– Больше наклон и меньше силы, – подсказал Коннор.

Лия попробовала еще. На пятый раз камень подпрыгнул дважды, что она и отметила легкой улыбкой. Потом они несколько минут продолжали идти молча.

– Почему вы считаете, будто я чувствую себя виноватой?

– Я так не считаю. Я знаю, что вы чувствуете себя виноватой. Не знаю, связано ли это с тем, что вы сделали, чувствуете ли вы, что могли этого избежать, думаете ли, что не предложили сестре достаточного утешения… Вы можете испытывать чувство вины много из-за чего.

– Мне трудно спать. Как только закрываю глаза, я возвращаюсь к порогу той комнаты. Я снова вижу Кси. Снова вижу ее лежащей на полу. Знаете, первая мысль, которая возникла у меня, когда я увидела ее: «Какая прекрасная картина!» В первый момент я подумала именно об этом. О красоте цветового сочетания. О симметрии тела в комнате. А потом я почувствовала ужас. За Сару и за Тео. Затем я закричала. Я завизжала, поскольку нуждалась в том, чтобы они пришли. И да, я чувствую себя виноватой. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и вспоминаю, что Кси мертва. Я помню ее маленькой. В месяц, в годик. Я помню ее первые шаги. Ее первый зуб. Свою первую картину она написала в восемь лет. Она сделала это вместе со мной. Точную копию гигантской клубники, которую я подарила Саре и Тео на свадьбу. А потом я думаю, что она могла бы быть моей дочерью. И тогда я стала бы матерью, у которой убили дочь. И я испытываю… я испытываю облегчение.

Коннор понимал, как тяжело Лии рассказывать ему об этом.

– Облегчение. Странное чувство. Итак, вы чувствуете себя виноватой, испытывая облегчение? Такой вывод вы делаете?

– Я никогда об этом не задумывалась.

– И почему вы испытываете облегчение?

Лия направилась к сосновому лесочку, пересекавшему песчаную косу пляжа.

– Я встречалась с Тео. Это ни для кого не секрет. Мы были вместе около девяти месяцев, в мой последний год учебы. Потом я уехала учиться в Лондон, и мы расстались. Затем он встретил Сару, они влюбились и сразу поженились. Ничего странного или травмирующего. Она не уводила у меня жениха. У меня всегда были очень хорошие отношения с Тео. Я действительно очень хорошо к нему отношусь, правда. Однако в последние дни я не перестаю думать о том, что она могла быть моей дочерью. Кси могла бы быть моей дочерью. И когда думаю об этом, я испытываю огромное облегчение оттого, что не была ее матерью. Я пытаюсь понять, что чувствует Сара. Что чувствует Тео. И клянусь вам, я даже представить не могу, через что они проходят. Серьезно. Мне больно об этом думать, мне по-настоящему больно. Физически. Но превыше жалости облегчение. И да, наверное, я чувствую себя виноватой из-за того, что ощущаю его. Черт возьми!

Лия заплакала. Молча. Вытерла тыльной стороной руки слезу, скатившуюся по ее правой щеке.

Коннор взял ее за руку и усадил напротив себя.

– Посмотрите мне в глаза, Лия, и послушайте внимательно. Плакать – это хорошо. Чувство вины – тоже. То, что вы испытываете, естественно. Пару лет назад я присутствовал на семинаре с врачами, которые лечили выживших после теракта одиннадцатого числа в Мадриде. Чувство, которое вы описываете, очень распространено. Облегчение при случившемся несчастье связано с инстинктом выживания.

Лия продолжала плакать. Теперь громче. Коннор обнял ее. Тот, кто видел их издалека, мог подумать, будто они пара молодоженов. Но объятия были не такого рода. Коннор дал ей возможность опереться на себя, чтобы выплеснуть наружу все страдания. Этой женщине очень хотелось плакать.

Он взял ее за руку и заставил сесть. Лия прислонилась спиной к стволу сосны.

– Есть кое-что хуже, чем чувство вины из-за облегчения, – произнесла она срывающимся голосом.

– Что? – спросил Коннор.

– Тот факт, что Сара меня прикрывает. Она думает, будто это сделала я, понимаете?

Коннор промолчал. Он знал, что и так уже слишком много наговорил за этот день. Не ему спрашивать у Лии, она ли это сделала.

Она ждала вопроса, готовая рассказать Коннору все.

Они остались сидеть в сосновой роще, наблюдая, как темные облака проносятся над заливом. Глаза Лии отражали серые тона морской воды. Коннор смотрел на нее в упор, ничего не говоря, и она закрыла глаза, ожидая вопроса, который так и не прозвучал. Между ними установилась теплая, уютная тишина. Коннор знал, что она испытывала в тот момент.

Облегчение.

Прыжок в пустоту

Санти отправил агента в промышленную зону Тамбре, чтобы тот изучил отчет курьерской компании, доставившей посылку с восемью бутылками крови. Менеджер компании передал ему скан подписи человека, который ее получил. Пусть она и выглядела как каракули, но инициалы К. A. различались четко, а потому Санти передал электронное письмо графологу.

– Ты думаешь, это она? – поинтересовалась Ана.

– Я думаю, что да. Подделка подписи – слишком веское доказательство даже для начинающего убийцы.

– И что теперь?

– Теперь мы прекращаем предполагать, что убийца пытался воспроизвести творение Авроры Сиейро, – признался Санти.

– Но он это сделал!

– Не он. Это сделала Ксиана. И он или она воспользовались этим, чтобы убить ее.

– В этом нет никакого смысла.

– В данном случае смысла ни в чем нет. Я тебя оставляю, – сообщил Санти. – Пойду пообщаюсь с шефом. Хочу сейчас же взглянуть на счета траста. Мне совсем не нравится этот Тео Ален, такой высокий, блондинистый и красивый, весь на грани нервного срыва, который может произойти в любой момент.

– Этот человек ничего не скрывает. Он простой парень.

– Простой? Что ты имеешь в виду?

– Что видишь, тем он и является.

– Не выражайся так однозначно. Ты не можешь быть столь категоричной.

– Пойми меня правильно: он ничего не скрывает. По крайней мере, ничего важного. Могу я пойти с тобой? – спросила Ана, почти не задумываясь.

Как раз такой рабочий момент больше не следовало допускать. На самом деле Ана задала серьезный вопрос. Вопрос, который имел целью узнать, можно ли ей продолжать с ним расследование. Строго профессиональный вопрос, который, совершенно точно, Санти сейчас интерпретировал по-другому.

Почувствовав, как вспыхнуло лицо, Ана опустила голову и уставилась в пол.

– Как пожелаешь. Я планировал отправить тебя пообщаться с Ольгой Виейтес, сиделкой, которая уволилась из дома Аленов. Просто чтобы убедиться, что она ушла по своей воле и что ее не попросили уволиться.

– Ну что ж, если ты так считаешь, я поеду туда и еще заскочу к Фернандо Феррейро. Чтобы убедиться насчет того дела с ножом.

– Тогда дай мне полчаса на разговор с Гонсало и со следователем, и я провожу тебя. Не позволю тебе пойти к этому человеку одной.

– Я вооруженный и прекрасно подготовленный агент правоохранительных органов.

– Но я все равно не позволю тебе идти к этому парню одной. Так что подожди меня, – настаивал Санти. – И хотя бы на мгновение вспомни, кто твой босс, пожалуйста.

Он покинул кабинет, оставив Ану с этим повисшим в воздухе замечанием.

Она подошла к своему рабочему месту и проверила электронную почту. Проверила мобильный, на случай если появились сообщения от Мартиньо. Он все еще гостил в Луро у ее брата. Ана не собиралась брать отпуск до августа, а пока разрывалась между матерью и сыном. Ее мать была поваром в столовой колледжа в Ла-Рамаллосе, поэтому летом не работала, за исключением пары часов в доме Кармен и Мануэля, супругов, живших в Лас-Амаполас.

Ана открыла WhatsApp и увидела сообщения, которыми обменивалась с Санти в субботу. «Где ты?», «пригласишь на кофе?», «я в Эль-Помбале». Она чокнулась. Было не лучшей идеей начать отношения. Ана догадывалась, что если останется с ним, так и произойдет. Она давно заметила, как Санти на нее смотрит. Хотя могла бы не обращать на это внимания.

К ней подошла коллега, и Ана быстро убрала мобильный.

Но тут шагнувший из кабинета начальника Санти позвал:

– Баррозу, идем!

Вскоре они оказались в машине. Санти ехал молча. Ана же снова достала телефон и притворилась, будто читает сообщения, чтобы не приходилось напрягаться над темой разговора. Ей хотелось поинтересоваться, что означает небольшой якорь, вытатуированный у Санти на запястье. Только вот спроси Ана об этом, он снова солжет. Как сделал, когда она спросила о букве «С» у него на бедре. Ана догадалась, что это женское имя. Сара, Сюзанна или Сабела, которая когда-то была для него настолько важна, что Санти сделал татуировку с ее инициалами. Сама Ана не любила татуировки. Хотя у Санти они выглядели неплохо. Во всяком случае, были маленькими. И, она не сомневалась, имели большое значение. Ана задавалась вопросом, влюбилась ли она в Санти. Ответом было «да». Не будучи особенно красивым, он обладал некой харизмой. Умный, резкий, ироничный – Ане это нравилось до такой степени, что она хотела быть с ним. Нравилось настолько, что каждую минуту она старалась показать Санти, что ничего подобного не происходит. И больше всего он нравился ей из-за выходных, которые они провели вместе. Не только из-за потрясающего секса. Хотя Ана давно ни с кем не спала, и сейчас вряд ли могла быть достаточно объективной в данном вопросе. Само то, как они общались, казалось ей ненормальным. Как будто они были незнакомцами и старыми друзьями одновременно. Ана с интересом открывала себя с новых точек зрения. И, черт возьми, умирала от желания вернуться в тот дом, в ту кровать, к тому телу. Она вела себя как подросток.

– Ты когда-нибудь перестанешь притворяться, будто пялишься в телефон, и послушаешь меня? – поинтересовался Санти.

Их взгляды встретились в зеркале заднего вида, и они оба рассмеялись.

– Вот и все? Кнопка «пуск»? Мы снова Санти и Ана?

– Я не говорил, что это легко, понимаешь? Я очень грубый. И это все очень странно.

Санти постепенно сбавлял скорость, а потом и вовсе остановил машину на светофоре перед Корт-Инглез.

– Знаешь, чего мне хочется?

– Поехать к тебе домой?

У него вырвался непроизвольный смешок.

– И это тоже. Но нет, думаю, я бы согласился, чтобы ты распустила волосы.

– Волосы?

– До вчерашнего дня я ни разу не видел тебя с распущенными волосами. Мне понравилось.

– Я не собираюсь распускать волосы. Я на дежурстве.

Светофор загорелся зеленым, и они снова замолчали.

– Что ты делаешь вечером? Освободишься к ужину? – поинтересовался Санти.

Вот и все. Он попросил Ану продолжить выходные. В тот вечер Санти не спускал с нее глаз, гадая, сможет ли она начать отношения со своим боссом.

– Ты имеешь в виду ужин в общественном месте, где нас может увидеть любой желающий?

– Нет, не об этом. Но если ты хочешь…

– Нет, я не хочу. И я не могу. Я должна быть со своим сыном.

И снова воцарилась тишина. Ана подумала о том, чтобы согласиться. Признаться, что соврала. Что ребенок все еще в Луро. Что она свободна. Что ей ничего не хотелось сильнее, чем вернуться в его дом. Но остаток пути она продолжала молчать.

Санти замедлился, приближаясь к будке охраны Лас-Амаполас, где его узнали.

– Мы едем к Фернандо Феррейро.

Охранник кивнул. Они проехали мимо дома Тео и Сары и в конце улицы повернули к дому Фернандо и Инес, однако там никто не ответил.

– Мы можем позвонить ему, чтобы узнать, где он находится.

– Не имеет значения. Вернемся позже. Раз уж мы здесь, пошли в банк. У меня назначена встреча с директором, чтобы проверить счета траста.

– Разве они не могли прислать их тебе по почте?

– Да, но я хочу с ним еще и поговорить.

Тишину улицы разорвал пронзительный звук сирены.

– Полиция? – предположила Ана.

– Скорая помощь. На другой улице.

Они бросились бежать одновременно.

Машина скорой помощи стояла перед домом Аленов.

– Черт, – пробормотала Ана.

Они обогнули машину и вдвоем поднялись по парадной лестнице. В дверях две женщины обнимали друг друга и плакали.

– Полиция. Я инспектор Абад. Что случилось?

Самая пожилая женщина, в которой он узнал помощницу Аленов, была не в силах перестать плакать. Другая достала из рукава куртки носовой платок и вытерла нос.

– Это мадам. О боже, она так страдала! На этом доме лежит проклятие.

– Что случилось? – нетерпеливо спросил Санти.

– Мадам выпрыгнула из окна своей комнаты. И теперь она мертва. Она там, на заднем дворе. Вся в крови. Она мертва, боже мой, – ответила женщина, переводя дух.

Санти и Ана побежали к задней части дома.

Там под открытым окном ничком лежало тело с согнутыми под неестественным углом ногами. Яркая зелень травы была окрашена кровью.

Санти подошел к телу и перевернул его.

Лицо женщины выглядело усталым. Ана почувствовала тошноту под ложечкой.

Санти закрыл глаза доньи Амалии и взял из ее рук две старые фотографии.

Облегчение

Ритуальный зал был переполнен людьми. У двери ждали средства массовой информации, чтобы запечатлеть семью на фотографиях. Накануне ничего, кроме новостей о смерти, не появилось, но в разных программах уже высказывались предположения о возможности самоубийства Амалии Сиейро, а также о существовании письма с признанием от тети близнецов Сомоса.

Тео Ален разговаривал в углу с двумя коллегами, когда увидел, как Адриан вошел с незнакомым ему смуглым мужчиной.

– Привет, Тео. Мои глубочайшие соболезнования, – произнес Адриан, крепко обнимая его. – Это Коннор Бреннан, парень, который лечит Лию.

– Очень приятно, – сказал Коннор, пожимая его руку. – Скорблю вместе с вами.

– Большое спасибо. Лия придет? – спросил Тео.

– Ее привезут. Из-за лекарств ей нельзя водить машину. И кроме того, в данный момент не стоит оставлять ее одну ни на секунду.

– Как она?

– Потрясена. Я разговаривал с ней по телефону. Это два очень сильных удара, – заметил Коннор.

– Их вырастила тетя Амалия. В последнее время она была очень взволнована и несколько не в себе. – Тео невесело усмехнулся. – И я не хочу знать, что происходило у нее в голове и правда ли, что… Боже, я терпеть не могу это место. Я только и делаю, что думаю о Кси.

– Хочешь сходить выпить кофе? – предложил Адриан.

– Через эти джунгли? Ты видел, сколько там репортеров?

– Вы наняли частную охрану?

– Это полицейские. Это безумие, Адриан.

– Как Сара? – поинтересовался он, выискивая ее среди собравшихся.

Наконец Адриан мельком увидел ее на заднем плане, разговаривающую с Лолой, женщиной, которая работала в их доме более десяти лет.

– Сара ничего не понимает. Она говорит, что тетя Амалия никогда бы не причинила вреда Кси. Это невозможно, – ответил Тео.

– По правде говоря, Сара предупредила меня, что ее тетя серьезно не в себе, и попросила меня зайти как-нибудь и взглянуть на нее. Мне стоило прислушаться к ней и поторопиться. Никогда бы не подумал, что она в опасности. Сара рассказала мне о письме с признанием. Полагаю, полиция в курсе. Что она написала?

Тео с сомнением посмотрел на Коннора.

– Все в порядке, Тео, – успокоил его Адриан. – Коннор лечит Лию. Разумеется, он уже многое знает.

Тео кивнул.

– Что не может жить с угрызениями совести. Что вместе с Ксианой заплатила требуемую кровавую дань. Что собирается встретиться с Авророй. И наконец, она попросила Сару и Лию всегда помнить ее с любовью.

– Во имя господа! Она и впрямь находилась в паршивом состоянии.

– Хуже всего, что мы не сумели этого понять. Я поймал себя на мысли, что, возможно, Лия… и не только я. И Сара тоже.

В этот момент снаружи послышался сильный шум. Град вспышек окружил человека, который направлялся к входу в ритуальный зал. Тео наблюдал через стеклянные двери за миниатюрной фигурой Лии, приближающейся с серьезным, почти невозмутимым видом и не произносящей ни единого слова. В солнцезащитных очках и одетая во все черное, она вошла в помещение, оставив позади кучу микрофонов, камер и журналистов. Лия приблизилась к ним, без единого слова обняла Тео и заплакала.

Тео утешающе бормотал что-то невнятное, словно убаюкивая ребенка. Не прошло и минуты, как рядом с ними появилась Сара. Лия отцепилась от Тео и прильнула к сестре. Тео вновь присоединился к Адриану и Коннору.

– Сейчас им стоит побыть вдвоем. И не для разговоров. Достаточно того, что они рядом.

– Взгляните, кто появился, – заметил Адриан.

Подняв глаза, Тео увидел приближающихся к ним Инес и Фернандо. Его лицо исказилось.

– Добрый день. Тео, нам очень жаль.

Тео помолчал, обдумывая подходящий ответ. И в конце концов не сказал ничего. Всем им определенно было не по себе.

– То, что говорят по телевизору – правда? Действительно ли она оставила письмо, в котором признавалась в убийстве Ксианы?

Тео посмотрел на них с презрением и негромко прошипел:

– У вас нет никакого уважения к случившемуся!

– Тео, я тебя не понимаю, – откликнулась Инес.

– Ты меня не понимаешь? Двадцать дней назад умерла моя дочь. Умерла на ваших глазах, а вы исчезли. Вы не подавали признаков жизни. Как будто мы заразные. Вы были слишком заняты своими опасениями не окунуться в наше дерьмо! А теперь… теперь… сейчас вы сюда приходите как ни в чем не бывало лишь для того, чтобы убедиться, что ваши задницы в безопасности. Полагаю, это единственное, что тебя тревожит, так? – проговорил Тео, постепенно повышая тон.

– Тео, не стоит.

Адриан схватил его за руку и буквально оттащил от Инес и Фернандо.

К ним присоединилась Сара.

– Фернандо, Инес, мне кажется, мы все немного в шоке. Я была бы признательна, если бы вы позволили нам пережить трагедию в семейном кругу.

Тео взглянул на Сару и восхитился той холодной сдержанностью, с которой она разговаривала с соседями.

Инес, задумавшись на миг, кивнула:

– Я понимаю. Мы просто хотели выразить свои соболезнования. Как только все это пройдет, я надеюсь, что мы вчетвером сможем поговорить.

Инес подошла к Саре и поцеловала ее в щеку. Затем взяла мужа за руку, и они направились к выходу. Вокруг них быстро собрался рой камер и микрофонов.

– Чертовы ублюдки, – пробурчал Тео.

– Не так уж все и ужасно. В конце концов, они просто чувствуют то же самое, что и ты, с тех пор как я вчера тебе сообщила, – произнесла Сара так тихо, что только Тео мог ее услышать. – Огромное облегчение.

Идеальные

Я погружаюсь в свои мысли в поисках самых ранних воспоминаний о тете Амалии. И не нахожу их. Каких-то особенных воспоминаний нет. Она везде, в любых осколках памяти. Она всегда находилась рядом. Всегда. Со мной и Сарой. Иногда проскальзывает мама, но большую часть времени она запиралась в студии или путешествовала по миру. Папа всегда пропадал в своем офисе в Сантьяго. А дома всегда была она, всегда ждала нас. Детство – это вечера с горячим шоколадом у камина, тетушкины рассказы о ведьмах и домовых. Детство – это объятия с ароматом лаванды. Детство – это те самые руки, так хорошо написанные Ксианой.

Из глубин памяти всплывает наш первый день в школе в Сантьяго. Мы с Сарой в одинаковой форме, с одинаковыми тугими косичками, обе в голубых туфельках, по такому поводу начищенных до блеска. Сара прыгает на одной ножке, потом на другой. Тетушке уже надоело провожать ее в туалет, но я-то знала: она просто нервничает. Знала потому, что тоже была напугана до смерти. Я просила тетю позволить мне остаться в поместье Бертамиранов, с ней.

Тогда тетя Амалия вынула из кармана камень. Самую обыкновенную гальку, из тех, что можно найти на обочине дороги. И сказала, что это волшебный камень. Его оставили феи, чтобы защитить волшебных существ.

Я ответила, что не являюсь волшебным существом.

А она рассказала мне историю о королеве кельтов, которая жила в замке и была удивительно красивой и потрясающе умной. В ней сочетались все достоинства фей: она прекрасно пела, убедительно говорила, обладала грацией и очаровательно танцевала. Была столь совершенна, что темные силы хотели с ней покончить. Они похитили королеву и увезли в лесную чащу, чтобы никто и никогда не смог ее отыскать. Шестьдесят дней и шестьдесят ночей жители замка умоляли богов и фей вернуть им королеву. По прошествии этого времени самая молодая женщина в деревне родила двух прекрасных девочек. И с тех пор каждый раз, когда в мире рождается красивая, умная и одаренная женщина, природа создает ее точную копию, чтобы гарантировать: даже если темные силы похитят одну из них, вторая останется в этом мире.

– А вы с Сарой, малышка, такие совершенные и чудесные существа, что природа была вынуждена создать вас двоих. А потому ты не должна ничего бояться. Тебе в этой школе будет хорошо. Потому что вас двое. И вы идеальны. И пока вы вместе, как мы с мамой, и храните этот волшебный камень, с вами не может случиться ничего плохого.

И я рука об руку с Сарой отправилась в свой первый школьный день, крепко сжимая в ладошке камень.

Такой была тетя Амалия. И именно такой я хочу ее помнить. Не женщиной, которая написала то ужасное письмо. Я уверена, она сейчас вместе с мамой. В чаще сказочного леса.

Не в силах сдержаться, я начинаю плакать, когда машина на полной скорости мчится по шоссе. Фермин ничего не замечает. Я смахиваю слезы, скрытые солнцезащитными очками. Засовываю руку в карман брюк, скользя пальцами по гладкой-гладкой поверхности камня в тщетной попытке вернуть то спокойствие, которое испытала в тот день, когда пошла в школу, – ощущение, что ничего плохого случиться не может, пока мы вместе. Уверенная, что мы прекрасны и очаровательны. И идеальны. Просто идеальны.

Ты убила моего ребенка

Пока Лия смотрела на гроб, окруженный траурными венками, Коннор смотрел на нее. Он подумал, что она выглядит необычайно спокойной. Словно то, что ее окружает смерть, утешает женщину.

Коннор подошел к ней.

– Как вы?

– Нормально. Сначала пребывала в шоке, но теперь думаю, она этого и хотела. С тех пор, как умерла мама, она перестала быть прежней.

– Давно это случилось?

– Мама умерла в две тысячи одиннадцатом. У нее случился инсульт, и она не поправилась. Умерла через неделю в отделении интенсивной терапии.

– Мне жаль…

– Да, наверное… а может, и нет. Не знаю, выдержала бы мама все, что произошло за этот месяц. Коннор…

– Да?

– Скажите, могу ли я остаться сегодня у Сары?

Коннор молчал, задаваясь вопросом, будет ли хорошей идеей так скоро отпустить Лию из «Родейры». Она провела там всего четыре дня.

– Лия, я знаю, вы думаете, что с вами все в порядке, но неделю назад вас привезли в больницу. Все не так просто.

К ним подошла Сара Сомоса.

– Полагаю, вы доктор Бреннан.

– Так и есть. Приношу глубочайшие соболезнования, Сара, – отозвался Коннор и дважды прикоснулся к ее щекам в поцелуе.

Появление Сары произвело на него неизгладимое впечатление. Она походила на улучшенный вариант Лии. Гораздо более женственная, чем выглядела на телеэкране. Он заметил, как мгновенно изменилось лицо Лии, стоило ее сестре оказаться рядом.

– Я обсуждала с Коннором остаться сегодня с тобой на ужин. Но доктор считает, что мне следует вернуться в «Родейру».

– В таком случае мне нечего сказать, кроме того, что доктор, возможно, решит изменить свое мнение, – заметила Сара, глядя на Коннора и вопросительно изгибая бровь.

– Полагаю, сражаться с вами обеими одновременно – больше, чем можно ожидать от меня, – вздохнул он. – Но Лие действительно желательно вернуться в «Родейру» сразу после отпевания.

– Ее мог бы отвезти Тео.

– Уверен, что вам этим вечером тоже не помешает компания, – возразил Коннор.

Сара посмотрела на него, словно оценивая. Коннор физически ощутил, сколь холоден ее изучающий взгляд. Эта женщина страдала от сильного нервного напряжения. Хрупкость Лии воспринималась куда менее опасной, чем те эмоции, которые переживала Сара Сомоса. Он был убежден, не сомневался: у нее вот-вот случится нервный срыв. Отношения между сестрами оставались для него загадкой. Очевидно, Лия сильно зависела от сестры в эмоциональном плане. После разговора с ней Коннору стало понятно, что после смерти дочери Сара разорвала эти узы со своей стороны. Возможно, смерть Амалии Сиейро изменит ситуацию. Нормализация отношений с Сарой для его пациентки была куда важнее, чем терапия и лекарства. Лие требовалось снова найти место в жизни сестры. В этот момент Коннор вспомнил о просьбах, с которыми она обращалась к нему с тех пор, как начала разговаривать. «Мне нужно увидеть сестру. Я должна уйти отсюда. Сара наверняка совершенно разбита». Все вращалось вокруг Сары. Возможно, ему следовало больше вовлекать ее в терапию.

Коннор изучающе посмотрел на Тео Алена. Странный треугольник. Если бы ему пришлось спорить, на какой из двух сестер тот женат, Бреннан бы ответил, что на Лии. Они походили на двух школьников. В них обоих ощущалось что-то детское. Тогда как Сара являлась зрелой копией Лии. Без сомнений, Сара контролировала эти отношения. Коннор понял, что не сможет понять Лию, не узнав немного больше ее близняшку.

Он отошел от Аленов и направился к Фермину, чтобы попросить его забрать Лию, как только закончится месса, которую намеревались служить здесь же, в ритуальном зале.

– Мы кажемся вам странной семейкой. Вы уже всех нас проанализировали?

Развернувшись, Коннор обнаружил практически прильнувшую к нему Сару Сомосу.

– Это моя работа. И вы не странная семейка. Вы – семья, в которой произошли странные события.

– Поэтический способ выразить то же самое. Доктор Бреннан…

– Коннор. Прошу вас, зовите меня Коннор.

– Я слышала, вы ирландец.

– Наполовину ирландец. Моя мать родом из Кангаса.

– Мы с Лией провели три лета в Брэе, в Уиклоу.

– Самая снобистская школа в Ирландии.

– Ну, теперь вы уже в курсе, что мы с Лией – две хорошие девочки из Компостелы.

– Мне не так уж много известно, как хотелось бы. Было бы неплохо, если бы мы продолжили беседу. Но, наверное, это не самое подходящее место.

– Коннор, я знаю, что вы сосредоточены на том, чтобы помочь Лии. И я уверена, вы отличный врач. Но мне нужно, чтобы вы ответили мне на один вопрос.

– Спрашивайте.

– Лия убила мою дочь?

Коннора удивила такая откровенность. Несколько мгновений он не находился с ответом кроме своей обычной речи о том, что его задача – не выяснить, кто убийца Ксианы, а вылечить Лию. Думал ли он, что она могла убить пятнадцатилетнюю девочку? «Да», – ответил Коннор на свой вопрос, стоило вспомнить чувство вины в глазах Лии. Ее одержимость кровью. Одержимость искусством. Одержимость сестрой.

– Сара, я не знаю, кто убил вашу дочь.

Сара Сомоса посмотрела ему прямо в глаза.

– И если узнаете, все равно не скажете, полагаю.

– Кажется, есть письмо от вашей тети… извините, я разговаривал с Тео.

– Ну разумеется. Задам вопрос иначе: считаете ли вы, что Лия могла убить Кси?

– Сара, сейчас не время и не место.

– А какое должно быть место? И какое время подойдет? Извините, если я забыла о манерах воспитанной леди, которых вы от меня ожидаете. Но так получилось, что убита моя дочь, а сестра-близнец перерезала себе вены в моем доме. Так получилось, что за неделю до смерти Ксианы я слышала, как моя сестра разговаривала с моей дочерью в саду. Знаете, что она говорила? «Купи кровь, Кси. Мы зальем весь пол в комнате. Получится замечательно». Об этом вам Лия рассказывала?

Коннор покачал головой.

– Лия поклялась мне, что это не она. Я всей душой хочу в это верить. Помогите мне поверить! Помогите мне поверить моей сестре, Коннор! Но спросите ее, что она знает о крови. О ноже.

– Вы что-нибудь говорили полиции?

– Ничего. Я на двадцать дней застряла дома. Думала, молчала, размышляла. Размышляла о том, что произойдет, если я заговорю. Я в замешательстве. Думала о том, что произойдет, если я спровоцирую цепочку событий, которые причинят вред моей сестре. Я устала молчать. Не рассказывать. Лежать на диване и пялиться в выключенный телевизор. Я сейчас же еду в участок. Я больше не могу этого выносить. Как только церковная служба закончится и Фермин заберет Лию, я поговорю с инспектором Абадом.

– Сара, подумайте о том, что вы собираетесь делать.

– Убили мою дочь.

«Ты убил моего ребенка», – эхом отдался в голове Коннора голос Эллисон.

– Конечно, но разве ваша тетя Амалия…

– Это бы так все и всем упростило… правда?

– Сара, не могли бы вы завтра зайти ко мне в больницу на консультацию?

– Я полагаю, что да. Вы не будете возражать, если послезавтра?

– Конечно, нет. Вы не думали о том, чтобы начать терапию у Адриана или другого врача?

– Я не Лия. Я не собираюсь резать себе вены. Все, что мне нужно, это знать, кто убил мою дочь.

«Ты убил моего ребенка», – заявила Эллисон в больнице.

Ей сообщили полицейские, и она примчалась промокшая после пробежки под дождем. Войдя, Эллисон увидела его. Коннор сидел, спрятав лицо в ладонях, и вспоминал, как фары другой машины вторглись в его поле зрения. Он снова и снова переживал последние несколько часов. Вечер у О'Нила, как и любой другой. Несколько пинт пива «Гиннесс» с друзьями. Еще одна, чтобы отпраздновать новую работу Эндрю. А потом звонок Эллисон, просьба забрать дочку от ее подруги. Сколько он выпил? Коннор мысленно сосчитал пинты. Четыре, пять. Может, шесть. Он подхватил девочку у дома Джордана и посадил на заднее сиденье. Коннор не помнил, пристегнул ли ее ремнем безопасности. Шел дождь. Это он помнил. Помнил частую работу дворников. Все быстрее и быстрее, но недостаточно, чтобы вытеснить поток воды. А еще он помнил автомобильные фары.

И больше ничего.

Больше ничего, кроме крови у нее на лбу. Кроме дыры в лобовом стекле, через которую она вылетела. Его милая Мэри.

И ее тело на обочине дороги. Мокрое. Инертное.

Эллисон в больнице рыдала и билась в истерике.

«Ты убил моего ребенка», – кричала она.

«Они убили мою дочь», – повторяла теперь Сара.

Хоре шакул

Санти собрал со стола все фотографии, включая две, которые нашел в руках Амалии. Оригиналы «Красной смерти». Идентичные, за исключением небольшого отличия. На втором снимке лежащая на полу женщина держала в левой руке нож. Накануне вечером Санти изучал эти фотографии в интернете и нашел упоминания только о первой из них. Все изображения появлялись без ножа. Наверняка Аврора Сиейро сделала два варианта и отбросила второй.

Не возникало никаких сомнений в том, что Амалия Сиейро покончила с собой. В то время в доме находились только Лола, женщина, которая приходила убирать, и Мерче, новая сиделка, в ее незабываемый первый рабочий день. Тео находился в Ла-Сунте, а Сара уехала в Санхенхо, взглянуть на дом, поскольку хотела провести в нем несколько дней. Несколько дней. Мерче сказала, что старуха вела себя очень спокойно. Утром она привела Амалию в порядок и оставила слушать мессу по радио, сидящей в кресле в своей комнате. Она также добавила, что та легко встала с постели и самостоятельно отправилась в ванную с ходунками. Говорила, что очень хорошо себя чувствует.

Графологи изучали предсмертную записку. Санти не сомневался, что ее написала Амалия и что она покончила с собой. Однако у него в голове не укладывалось, как она одна умудрилась убить девочку. Ксиана Ален была ростом метр семьдесят один. Молодая и энергичная. Казалось невозможным, что восьмидесятилетняя полуслепая женщина, какой бы сумасшедшей она ни была, сумела ее прикончить.

Как Амалии Сиейро удалось убедить Ксиану купить кровь через интернет? С какой целью? Какая нужда была у старухи убивать девушку?

Санти направился в кабинет Гонсало, чтобы попытаться вместе с ним определиться с дальнейшим ходом расследования. Предстояло решить множество вопросов. Был ли это нож Инес и Фернандо? Как он попал в дом Аленов? Что это за кровавая дань, о которой упоминала старуха в записке?

Гонсало разговаривал по телефону. Он жестом предложил Санти сесть. Тот терпеливо ждал, пока шеф закончит.

– Что это за чертовщина, Абад? Я должен выйти и заявить, что дело закрыто? Старая женщина, которая едва могла двигаться? Мы, по-твоему, безумцы?

– Нам не нужно заявлять, что дело закрыто.

– Ну, я полагаю, что именно это мне и придется сделать. Сказать, что первые две недели мы ходили по кругу, но как только обнаружили фотографию, старушка не выдержала давления. У нас уже есть новости по графологии? Есть уверенность, что записку написала старуха?

– Завтра нам что-нибудь скажут, но я совершенно уверен, что старуха покончила с собой.

– Сейчас же поговори с графологом. Я хотел бы как можно скорее выступить перед средствами массовой информации и заявить, что мы активно ведем расследование. Что вы нашли фотографию и что осаждали старуху до тех пор, пока она не сдалась. Блестящую работу вы проделали с этой фотографией, Абад.

– Ее нашла Баррозу.

– Хорошо. У этой девушки есть чутье. Отличная работа.

– В любом случае, мы с тобой знаем, что старуха не могла этого сделать. Нельзя закрывать дело. Понятно, что она покончила с собой, но гипотеза о том, что она убила Ксиану Ален, не выдерживает критики.

– У нас есть признание, у нас есть фотография и у нас есть мертвая убийца. Не расстраивай меня, Сантьяго. Поступим, как я говорю. Я выйду и сделаю заявление, что дело закрыто.

– И кто тебе поверит? А что с ее мобильностью?

– Мобильность? Какого черта! Старуха была совершенно безумна. Кровавая дань. Между прочим, как раз ты и рассказывал мне о вашем разговоре на прошлой неделе. Она видела мертвых. Декламировала отрывки из Библии. Ясно, как божий день, Абад.

– Я давно усвоил, что безумие само по себе никогда не является причиной преступления. Оно может быть фактором, который подстегивает убийцу, но никогда не выступает мотивом само по себе.

– Уже две с половиной недели на меня давят все кому не лень. Правительственная комиссия, региональная полиция, органы внутренних дел… Я не собираюсь выходить на улицу и заявлять, что старуха не виновата в убийстве. Я намерен выступить с речью и преподнести тебе чертовски хороший подарок: время для расследования втихую, почти неофициально. Об этом будем знать только мы с тобой. И Баррозу, если хочешь. И самое главное, мы заставим других подозреваемых забыть, что за ними присматривают. Возможно, они допустят ошибку, Абад. К тому же мы избавимся от давления со стороны СМИ. Я уже составил речь: насколько нам известно, старуха убедила Ксиану Ален воссоздать картину Авроры Сиейро, а затем убила ее в приступе безумия. Когда вы показали ей фотографию, загнали в угол, то она покончила с собой, признавшись в преступлении в записке. Противоречит ли что-нибудь из того, что я сказал, твоим выводам на данный момент?

– Как долго это будет продолжаться?

– Достаточно долго, чтобы ты мог еще что-нибудь нарыть. Я уже уведомил судью. Я даю тебе несколько свободных дней.

Санти замолчал, понимая, что в этом кабинете ему больше нечего делать.

– Понял, босс, – пробормотал он, вставая и направляясь к выходу.

– Ты собираешься продолжать работать с Баррозу?

Санти повернулся к Гонсало.

– Ты о чем?

– О том, что ты, возможно, намерен продолжать расследование с Аной. На пару вы проделали хорошую работу. Если хочешь, я могу освободить ее от рассмотрения жалоб и снять с нее часть административной работы.

– Я не хочу, чтобы она привыкла работать только со мной, однако Ана слишком хороша, чтобы заставлять ее вводить данные в компьютер. Ты мог бы отправить ее на те ограбления магазинов.

– А ты что намерен делать дальше?

– В каком смысле что я собираюсь делать дальше? Заниматься делом Аленов.

– Что ж, тебе придется потратить некоторое время на другие дела. Если мы делаем вид, будто закрываем дело, мы его закрываем.

– Меня ждет дело об изнасиловании в Сан-Хуане двух девчонок из Виты. Что касается девочки Ален, просто отправим Алекса на пару допросов. Я продолжу им заниматься. А в августе я иду в отпуск.

– Я собирался уехать на этой неделе, но не сделаю этого. И ты тоже. Я хочу все прояснить, Абад. Посмотри на меня. Я все еще здесь. Меня здесь не должно быть с первого числа, а мы все еще занимаемся делом Алена. Такими темпами со дня на день моя жена выставит мои чемоданы под дверью.

«Или уедет к своим старикам до тех пор, пока ты не приедешь за ней и не устроишь хорошую взбучку», – подумал Санти.

Когда он покинул кабинет начальства, было почти десять. Уже стемнело, поэтому он захватил ветровку в своем кабинете и направился к выходу. Чувствуя себя абсолютно вымотанным, он достал из кармана мобильный и в контактах поискал Ану. Потом поразмыслил об этом и убрал телефон обратно.

Ана обнаружилась на террасе напротив. В первый момент Санти не понял, что это она. Увидев, что он выходит, Ана подошла к нему. Санти испытал такое огромное облегчение, что оказался не в силах ничего сказать. Они направились к дому Санти. Молча.

– Мартиньо в Луро, – наконец призналась Ана.

Санти протянул руку, и она сжала его пальцы. Они медленно шагали и по-прежнему молчали. Санти очень хотелось вернуться домой и в то же время продолжить бесцельную прогулку, просто ради удовольствия украдкой наблюдать за ней. Никогда в жизни он не гулял рука об руку с женщиной. Совершенно забыл об удовольствии чувствовать кого-то рядом, замедлять шаг, замечать прикосновение ладони. Как только они приблизились к подъезду, он достал ключи.

Санти открывал дверь, когда услышала позади себя голос.

– Инспектор!

Они повернулись одновременно. Позади них стояла Сара Сомоса.

Санти открыл рот от удивления, и они оба быстро расцепили руки, как будто их только что ударили током.

– Извините, – произнесла Сара, – я знаю, что не должна была следовать за вами, но мне нужно с вами поговорить, и не в полицейском участке.

Санти и Ана в замешательстве посмотрели друг на друга.

– Хотите, пойдем куда-нибудь выпить? – предложила Ана.

– Да, конечно. Просто нам придется поискать укромное местечко. Нелегко выходить на улицу, понимаете?

– Поднимемся наверх? – почти не задумываясь, проговорил Санти.

– Если это не доставит вам особых хлопот…

Они поднялись на второй этаж пешком.

В квартире все пребывало в идеальном порядке. Санти включил свет и снял ветровку.

– Кофе?

Сара Сомоса покачала головой.

– Я не очень хорошо сплю. Лучше стакан воды. Какая красивая квартира. Вы двое живете здесь?

– Нет, – поспешила ответить Ана. – Мы не… я живу в Ла-Рамаллосе.

– В Ла-Рамаллосе? Очень близко от нас.

– Ну да. Мама работает в доме Кармен и Мануэля, в Лас-Амаполас.

– Ага-а-а! – протянула Сара.

Впрочем, Ана так и не поняла, знает ли она, кто они такие, или просто ограничилась вежливым ответом.

Все трое расположились за круглым столом в гостиной. Санти сходил за парой бутылок пива и стаканом воды для Сары. Он не совсем понимал, что эта женщина делает в его доме.

– Говорите, – предложил он.

– Инспектор Абад, мне нужна ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы продолжили расследование.

– Мы продолжаем расследование, – сообщила Ана.

– Вы не поняли. Я абсолютно уверена, что моя тетя не убивала Ксиану. Ее записка абсурдна.

– Вы думаете, писала не она?

– Разумеется, писала она, но тетя не убивала Кси. Она бы жизнь отдала за нее, так же как посвятила всю свою жизнь мне и Лии.

– Что вы имеете в виду?

– Единственная причина, по которой моя тетя выпрыгнула из того окна, заключалась в том, что она хотела избавить нас от преследования. Но если полиция прекратит расследование, я никогда не узнаю, кто убил мою дочь.

– Почему вы так говорите? Сеньора Сомоса, не буду вас обманывать. Как только графологи подтвердят, что письмо написано вашей тетей, комиссар Лохо закроет дело.

На лице Аны отразилось удивление. Санти прекрасно понимал, что она сочтет очень странным, если дело будет закрыто признанием и простой графологической экспертизой. Они поговорят позже.

Тем временем Сара Сомоса начала тихо плакать. Нет, она вовсе не рыдала, но слезы деликатно катились по ее лицу. Однако говорила она почти нормальным тоном, апатичным и усталым.

– Сегодня я похоронила женщину, которая меня вырастила. Пусть и не родила, но вырастила. Ее руки обрабатывали мои ссадины, когда я падала, она утешала меня, когда я плакала, она учила меня кататься на велосипеде, посещала каждое мое выступление на балете, приезжала на мой выпускной в Мадриде. Она помогала мне одеться на моей свадьбе. Она, после Тео, первой держала мою дочь на коленях. Ее любовь была сильнее, чем любовь матери. Именно потому, что она не рожала меня, я больше ценю каждое проявление ее любви. Эту женщину я сегодня похоронила. Женщину, которая выбросилась из окна, чтобы нас с сестрой защитить от вас. И я должна бы разрываться от боли, но нет. Мне почти не больно, потому что еще не прошло и трех недель, как я похоронила свою дочь. Дочь, которую я родила.

Помолчав, она продолжила:

– На днях я говорила вам, что для человека, потерявшего ребенка, не существует определения, но я хочу, увидев себя в зеркало, найти подходящее слово. Найти себе определение. Мне как будто ампутировали часть тела. Ампутировали мою дочь. В иврите есть такое определение – хоре шакул. Отец или мать, которые лишились своего ребенка. Мужественный народ – евреи. Только такой народ может дать имя подобной утрате. Назвать ее вслух. Я полагаю, все мы пытаемся делать вид, что не облеченное в слова – нереально. Мне все еще трудно выражать эту потерю в словах. Убили мою дочь. Вы не представляете, как мне тяжело это произносить. Но я могу. Это реально. Ксиана мертва. Я могу с этим справиться. С чем я не могу справиться, так это с тем, что не знаю, кто ее убил. Поэтому я не собираюсь мириться с тем, что расследование закрывают. Скажите мне, чего вы хотите. Что вам нужно.

– Что мне нужно? – эхом отозвался Санти. – Мне нужно, чтобы вы перестали что-то замалчивать, прикрывая сестру и мужа. Говорите свободно, не взвешивайте каждое слово. Я хочу знать, как обстояли дела с финансами Ксианы. Я хочу знать, что довело ее до такой степени, что она решила уехать жить в Мадрид с Лией. И возможно, у вас есть какие-то идеи о том, кем был парень, с которым она встречалась. Она уверяла, что вы убьете ее, если узнаете, кто он. Я хочу, чтобы вы честно сказали мне, имелся ли у Лии мотив для убийства вашей дочери. Имелись ли у вас причины ненавидеть сестру. Хранили ли вы верность мужу. Что вообще творится в вашем браке? Мне нужно знать, стабильны ли ваши отношения. Изменял ли он вам. Я хочу, чтобы вы сказали мне, связали ли вы место преступления с фотографией своей матери в тот же день. И если так, то почему не сообщили нам об этом. Мне нужно знать, были ли вы в курсе, что Ксиана купила кровь, бутылки из-под которой были обнаружены в ее шкафу. Сколько раз вы входили в ту ночь в дом. Если вспомните, сколько раз входили в дом Фернандо Феррейро и Инес Лосано. И прежде всего мне нужно, чтобы вы честно ответили на один вопрос.

– Какой из них?

– Если я продолжу расследование за спиной начальника, навлекая на себя дисциплинарное взыскание, и выясню, что человек, убивший вашу дочь, не посторонний, позволите ли вы мне пройти весь путь до конца?

– Поймайте убийцу. Не позволяйте комиссару Лохо закрыть расследование.

– Вы отдаете себе отчет в том, к чему это приведет? Подозрения снова падут на всех, кто присутствовал на ужине. Включая вас.

– Нет ничего такого, чего я не смогла бы вынести. Если придется жить, скрываясь за солнцезащитными очками и не выходя на улицу, я это сделаю. Мне все равно. Приходите домой, когда захотите. Я предоставлю в ваше распоряжение всю информацию. Я поговорю с Коннором Бреннаном, чтобы вам предоставили свободный доступ к Лии. Что касается денег Ксианы… ну, я дам вам всю информацию. Но, пожалуйста, не закрывайте дело.

Ана посмотрела на Санти, и оба поняли друг друга с первого взгляда. Озвучила их мысли Ана:

– Успокойтесь, Сара. Мы не будем этого делать.

Давай сделаем это

«Давай сделаем это», – предложила она.

Кси держала фотографию в руках. Я только что объяснила ей расположение объектов на снимке. Мы отмерили нужное расстояние между стеной и телом. Между телом и кроватью. Я рассказала ей о совершенстве симметрии тела по отношению к передней стенке, кровати и боковой стенке. О белых границах на красной плоскости, окружающей тело, тоже белое. Если прикрыть глаза, цвета смешиваются, вызывая любопытный оптический эффект.

Мы также обсудили их значение. Символику крови. Мама всегда твердила о жизненном смысле крови. Менструальная кровь как предпосылка создания жизни. Кровь как жертвоприношение в древних религиях. Кровь как очищающий элемент. Как катализатор. Кровь как освобождающая стихия.

«Давай сделаем это, крестная», – предложила она.

И начала говорить, что это будет прекрасная дань уважения бабушке. Что было бы неплохо подарить ее тете Амалии. И что мы могли бы познакомить ее с моими картинами. Что комната Кси идеально подошла бы. Что нам просто нужно купить искусственную кровь. И что мы даже могли бы реализовать оба варианта. Без ножа. С ножом.

Что у нее все получится.

«Давай сделаем это, тетя, пожалуйста», – умоляла она.

«Хорошо, – сказала я. – Мы это сделаем».

Абад и Баррозу

– Что это сейчас было? – спросила Ана.

– Понятия не имею. На самом деле ничего не случилось. Эта женщина явилась сюда и пыталась убедить нас, что Амалия Сиейро не убивала Ксиану. И ты пообещала ей не закрывать расследование. Полагаю, именно ты и доложишь Гонсало.

– Ты же не собираешься сказать мне, что думал о вине старухи? И, что еще хуже, ты не ожидаешь, что я поверю, будто в это поверил Гонсало?

– Нет. Я не поверил в это ни на секунду. Но меня беспокоит, что ты пришла к такому выводу после того, как Сара Сомоса сказала тебе об этом. Эта женщина также подозревается в убийстве. Тебе стоит научиться делать собственные выводы. Ты самый внушаемый человек, которого я когда-то видел.

– Ну, я не могу не испытывать сочувствия. Не каждый способен все время думать об остальном человечестве худшее. Наверное, грустно всегда иметь внутри столько дерьма.

Санти застыл.

– Вот таким ты меня воспринимаешь?

– Не напрягайся. Тебе никогда не надоедает образ крутого копа? Неужели тебе ее не жалко?

– Я ее пожалею, как только найду убийцу, и если окажется, что это не она. Как только мы узнаем, кто убийца Ксианы Ален, тогда я позволю себе посочувствовать остальным подозреваемым. А пока я собираюсь держать в поле зрения свое знаменитое дерьмо, чтобы ни на миг не забывать, что среди них есть человек, способный перерезать горло девушке, – продолжил Санти, постепенно повышая голос.

Ане захотелось уйти, хлопнуть дверью, но она предпочла промолчать и позволить ему высказаться. Он направился к холодильнику, чтобы взять еще пива. Она открыла окно и выглянула, давая ему возможность спокойно выпить.

Она ощущала, как Санти передвигается за спиной. Он говорил, что не смешивает работу и отношения. На самом же деле у него и не было ничего, кроме работы. Конечно, сейчас он к ней подойдет. И может, поцелует, разденет, увлечет в постель. Ана задалась вопросом, продолжал ли он размышлять об убийстве, пока был с ней. Если бы хоть на мгновение Санти мог сосредоточиться только на ней.

Он поцеловал ее в плечо, однако Ана не обернулась.

– Прости.

Ана понимала, чего ему стоило извиниться. Почувствовав, как Санти отстранился, она обернулась. Он сделал еще шаг назад.

– Абад и Баррозу. Давай поговорим о деле. Почему это не могла быть старуха? А вдруг выяснится, что она могла ходить? – жестко спросил он.

– Ходить она могла. Но как умудрилась выйти из комнаты, не оставив после себя кровавого следа? Каким образом это провернула? Как достала бутылки с кровью, откуда бы они ни появились у Ксианы Ален? Как уложила тело? А нож? Устройство картины преступления требует определенной ловкости. Старуха, возможно, и подходит на роль преступника по психологическим характеристикам, но думаю, что для нее это физически невозможно.

– А как насчет остальных?

– Посмотрим, узнаем ли мы завтра, что, черт возьми, творится с соседями. А между Сарой и Тео, возможно, был конфликт. Нет лучшего способа кого-то травмировать, чем убить ребенка. Ты что, новости не смотришь?

– Если ты и дальше будешь говорить со мной снисходительным тоном, я уйду, – фыркнула Ана.

– Принято. Ты же знаешь, что я собой представляю как начальник. Ты права, ты хорошо поработала над этим делом. На самом деле Гонсало недавно упомянул, что очень доволен твоей работой.

– Ты собираешься с ним поговорить? Сообщить, что мы намерены продолжать расследование?

– Не-а. Сегодня Гонсало дал мне понять, что собирается выступить в средствах массовой информации, сообщить, что дело закрыто, – солгал он. – Цель состоит в том, чтобы подозреваемые немного ослабили бдительность, пока я продолжу расследование самостоятельно.

– Мы. Мы продолжим.

– Мы, – согласился Санти, притягивая ее к себе.

– Как думаешь, Сара Сомоса предоставит тебе всю информацию, о которой ты просил?

– Завтра и узнаем.

Санти потянулся за поцелуем, и Ана ответила. Затем отстранилась от него и взяла со стола свою сумочку.

– Завтра мы работаем. Думаю, сегодня вечером мы оба устали и перенервничали. И ты прав, я очень хорошо знаю, какой ты начальник, но ты понятия не имеешь, какая я женщина за пределами полицейского участка. Я из тех, кому требуется время, чтобы переварить гнев. – Ана снова поцеловала его, не давая возможности возразить. – До завтра, босс.

Она направилась к выходу, завязывая волосы в хвост, и стремительно покинула квартиру. Санти даже не успел отреагировать.

Так и застыл, уставясь на закрывшуюся дверь и сгорая от желания выйти вслед за Аной. Однако он этого не сделал. Вместо этого отправился в спальню. Разделся и забрался в постель. Ему потребовалось еще два часа, чтобы заснуть.

Раскрашивать. Жить

Коннор припарковал авто рядом с машиной Фермина. Часы показывали три тридцать, и солнце заливало территорию «Родейры», ослепляя его. Только подойдя к дому, он обнаружил Лию в саду. Она стояла на ярком свету перед мольбертом и рисовала, не обращая внимания на происходящее вокруг. Коннор приближался медленно, не издавая ни звука, хотя и понимал, что даже если бы он это сделал, Лия не заметила бы его присутствия. Она сильно вспотела, и короткие черные волосы прилипли ко лбу. Она писала резкими и совсем не деликатными мазками, и Коннор задался вопросом, как такое маленькое тело вмещало столько энергии.

На картине был изображен огромный дуб. Только красной краской. На белом фоне холста Лия выписала обнаженное дерево. Только ствол и ветви, которые выглядели как совокупность вен, артерий и капилляров. Изображение дерева словно бы перетекало в изображение лимфатической системы. Внизу у красного ствола беспорядочно кружились листья, которые представляли собой не что иное, как капли крови.

Увидев это, Коннор ощутил сильное беспокойство.

– Привет, Лия!

– Коннор! Сегодня я тебя не ждала.

– Я ушел с работы, а студентка, у которой я веду диссертацию, отменила нашу встречу. Я подумал, после того что случилось с твоей тетей, ты, возможно, захочешь немного поговорить.

– Говорить. Какая-то навязчивая идея с этими разговорами. Инспектор Абад хочет, чтобы я говорила. Альба хочет, чтобы я говорила. Фермин проводит семинар по творческому письму, но тоже хочет, чтобы я говорила. Я не очень люблю болтать.

– Было бы проще, если бы все ограничивалось живописью?

– Иногда мне жаль тех, кто не умеет рисовать. Ты не представляешь, что чувствуешь, когда запечатлеваешь именно то, что видишь, и необязательно это является тем, что видят твои глаза. Человек не познает истинных чувств, пока не сможет раскрыть их в произведении искусства. Есть ли одиночество более безрадостное, чем то, которое демонстрирует Хоппер в «Ночных ястребах»? Когда впервые увидела эту картину в Чикаго, я провела перед холстом два часа, ощущая гнетущую тяжесть одиночества этих людей. То же самое происходит со мной, когда вижу его сценки в отеле. Разве ты не отдал бы полжизни за способность улавливать человеческие эмоции и воплощать их таким образом для потомков?

– Я бы отдал полжизни, чтобы почувствовать ту страсть, которую испытываешь ты. Так что ответь мне на один вопрос, – попросил Коннор.

– На какой?

– Что заставило тебя сдаться, опустить руки, отказаться от этой страсти? Если ты хочешь рисовать, ты хочешь жить.

Выражение лица Лии стало жестким.

– Это несправедливо.

Коннор знал, что зашел слишком далеко. Не стоило так на нее давить.

– Ты права. Можешь объяснить мне эту картину?

– Картины похожи на анекдоты: если они нуждаются в объяснении, значит, они нехороши, – с улыбкой отозвалась она.

– Я просто хочу знать, правильно ли интерпретирую.

– Нет правильного толкования. Искусство – это просто совокупность индивидуальных восприятий. То, что каждый человек испытывает при созерцании скульптуры, картины или фотографии, имеет право на существование.

– Ну, я понимаю, что ты используешь кровь как элемент жизни. Полагаю, ты визуализируешь внутреннюю жизнь дерева и представляешь всю его жизненную силу через кровь. И не нужно быть психиатром, чтобы понять, почему ты это делаешь.

– Нет, необязательно быть доктором Коннором Бреннаном.

– Ну как ты здесь?

– Полагаю, все в порядке. Альба – само очарование. Фермин часами пытается заставить нас записать все наши разочарования. Я уже написала три ужасающих рассказа. Ты знал, что он филолог? Правда в том, что кто-то нашел здесь свое призвание. Иван замечательно пишет. А еще здесь какая-то мания, связанная с терапевтической силой спорта. Йога. Это почти как курорт для снобов. Наверное, все это для того, чтобы присматривать за мной – не дать мне выброситься из окна, как сделала тетя. Должны быть более простые способы добиться этого. И значительно дешевле.

– Я слышу, в тебе пробуждается чувство юмора?

Лия рассмеялась. Она была прекрасна, когда смеялась. Коннор подумал, что хотел бы встретить ее в кинотеатре или на террасе на Красной площади. Пригласить ее на кофе. Не быть ее психиатром. Чтобы Лия не была женщиной, способной перерезать себе вены.

– О чем задумался? – поинтересовалась она.

– Я просто подумал, что ты очень красивая женщина. Что я хотел бы встретиться с тобой за пределами клиники.

– Ты флиртуешь со мной, Коннор?

– Конечно нет. Я твой психиатр. Просто ты очень красивая женщина, очень талантливая, и ты только что доказала мне, что умеешь увлекательно общаться. Это приятно.

– Повышение моей самооценки – часть терапии?

– Да. Но это не значит, что я тебе лгу.

– А если бы я спросила, кто из нас двоих кажется тебе более привлекательной, Сара или я, что бы ты ответил?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

– Ты уже ответил на него.

– Нет, не ответил.

– А я думаю, да.

– Ладно, я отвечу. Конечно, мне больше хотелось бы переспать с Сарой, чем с тобой. И конечно, я больше хотел бы жить с тобой, чем с ней. Но настоящий ответ заключается в том, что твой вопрос очень полезен для меня как психиатра.

– С чего бы?

– Это всегда было так, с детства? Это соперничество?

– Нееееет! Конечно нет! – Голос Лии звучал сердито.

– Ты сама задала вопрос.

Лия задумалась.

– Это не мы соперничаем. Весь остальной мир стремится сравнивать нас. Наверное, я завидовала ее нормальной жизни, ее браку, ее интеллекту. Знаешь, у нее аналитический склад ума… она такая прагматичная… она так напоминает мне отца! Она юрист, как и он. А я как мама, абстрагировалась от мира, беспокоюсь лишь о том, чтобы придать жизни формы и цвета. Мы как две половинки, которые идеально подходят друг другу. Здесь нет конкуренции. Она моя половинка.

– Это звучит почти извращенно. Большинство людей в таких выражениях говорят о своем партнере, а не о сестре. А как же любовь, Лия?

– Любовь – это невыполненное обещание. Любовь – это отречение.

– Ты влюблена в своего зятя?

– Что это за вопрос, черт возьми?! – воскликнула Лия. На этот раз ее голос звучал сердито.

– Обычный вопрос. Я спросил, влюблена ли ты в Тео. Он был твоим парнем. Ты рассказала мне об этом на днях. Я видел вас вчера вместе.

– Он муж моей сестры!

– Это я уже знаю.

– Это просто смешно.

– Теперь именно ты ответила на мой вопрос.

Лия замолчала, не зная, что сказать. Затем начала собирать художественные принадлежности. Коннор заглянул в ее коробку с материалами и увидел несколько альбомов для рисования. Пока Лия чистила кисти, он взял их и начал перебирать листы, рассматривая наброски.

– Можно? – спросил он.

– Ты уже смотришь, – заметила Лия.

Коннор понимал, что достигнутое ими на сегодняшний день взаимопонимание рассыпалось, но это его не волновало, это пройдет.

Ему очень понравились эскизы. Когда Коннор рассматривал изображенные на них туман над рекой, дуб в нескольких видах, деревянную скамью, у него возникло желание попросить у Лии какой-нибудь из них.

Он взял другие альбомы. Здесь нашлись и абстракции, и кубизм, и измененная реальность. А еще множество глаз разных цветов и форм, отражающих и преломляющих свет. В папке на двадцати листах углем были написаны всевозможные руки. Также имелся альбом с изображением обнаженного мужского тела в различных позах – тоже уголь. Это было красивое, пропорциональное тело, как у греческих статуй. Коннор подумал, что эти наброски не соответствуют остальным ее работам, которые относились скорее к экспериментальному жанру. Здесь же, казалось, реалистичность тела пронизывает альбом насквозь.

– Это потрясающе.

Лия взяла альбом. Глаза ее наполнились слезами.

– Это не мои. Кси. И руки тоже.

– Ксианы! В самом деле? Это невероятно, это было…

– Это было чудесно. Было. Поверить не могу, что она больше никогда не будет писать. Я должна отдать их Саре и Тео. Я… я думаю, у меня пока не хватает смелости. Она отправила их мне в Мадрид. Полагаю, теперь они должны принадлежать Тео и Саре.

– Хочешь, чтобы я их взял?

– Сделаешь это для меня?

– Конечно. Ты знаешь, кто был моделями?

– Руки тети Амалии. Других я не знаю.

– Лия, если ты не возражаешь, с твоего разрешения я заберу листы и альбом сегодня. Но не думаю, что отдам их твоей сестре.

– Почему?

– Я считаю, что их должен увидеть Санти Абад.

– Но зачем?

– Потому что для пятнадцатилетней девочки это необычные картины.

Лия сделала странный жест.

– Я тебя не понимаю.

– Не имеет значения. Ты не возражаешь, если я их отнесу?

– К чему такая спешка?

– Мне хотелось бы, чтобы тебя перестали подозревать в убийстве племянницы.

– Почему бы тебе просто не спросить меня, я ли ее убила?

– Потому что дело не в том, что думаю я. И мы поговорим о том, что произошло в тот день, когда ты будешь готова. Так что, могу я взять их с собой?

– По-моему, они мне не принадлежат. Может, тебе стоит спросить разрешения у Тео и Сары.

– Я позвоню им. Не хотела бы ты провести выходные с Сарой?

Лицо Лии просветлело.

– Это возможно?

– Я думаю, да. В общем, я ухожу. Тебе привезти что-нибудь?

Лия отрицательно покачала головой. Она улыбалась очень открыто.

Всю дорогу, пока вел машину, Коннор не мог выбросить из головы странные отношения сестер. Пришлось даже включить музыку. В конечном итоге он решил не звонить Тео и Саре и отнести альбом прямо Абаду. А потом постарался сконцентрироваться на дороге, чтобы не думать. Ему нужно было очистить разум. Коннор увеличил громкость музыки, чтобы не заснуть, ведь в последнее время у него начались проблемы со сном.

Около половины шестого он добрался до полицейского участка. Возможно, Абад отсутствовал на рабочем месте, но Коннор все равно решил попробовать. Он приходил сюда лишь раз, когда продлевал удостоверение личности. А сейчас спросил об инспекторе Абаде, и ему доложили о посетителе.

У Абада тоже было усталое лицо и темные круги под глазами.

– Доктор Бреннан, какой сюрприз!

– Инспектор, – кивнул Коннор, пожимая ему руку в знак приветствия.

– Пройдемте со мной.

Коннор последовал за ним. Кабинет Санти Абада оказался совсем не таким, каким он себе представлял. Коннор ожидал обнаружить кучу бумаг, тусклый свет маленькой лампы и стопку заметок и фотографий. На самом деле его взору предстал самый обычный офис, который мог принадлежать налоговому консультанту или менеджеру банка, с компьютером, принтером и шкафом. Он обратил внимание, что на одной из полок стояло несколько томов по юриспруденции. Абад оказался аккуратным парнем. Даже чересчур.

– Я из «Родейры», общался с Лией, – начал Коннор. – Полагаю, ее выздоровление проходит удовлетворительно. Я предложил ей провести выходные у Сары. Если все получится и если желаете поговорить с ней, вы могли бы навестить их, при условии, что не против поработать в субботу. Я бы тоже подошел.

– Вам нечем заняться в свободное время, доктор? Вы не возражаете, если мы перейдем к менее формальному общению?

– Не вопрос. Просто я слишком привык держать дистанцию. Всегда предполагал, что полицейские тоже к этому склонны. Но как вам будет удобнее.

– Ну, мне так удобнее.

– Сантьяго? Санти? Абад?

– Санти. Или Абад. Или как тебе больше нравится. Короче, сам решай. Я полагаю, ты пришел не просто для того, чтобы пригласить меня на кофе в субботу в Лас-Амаполас.

– Я нашел это среди альбомов Лии. Ей их прислала Ксиана. На листах изображены руки покойной Амалии. Как видишь, они необыкновенные. Но альбом поставил меня в тупик.

Санти открыл его и обнаружил более пятнадцати набросков мужского тела. Лицо, спина. Ноги. Снова спина. Гениталии. Бедра. Плечи.

– Они очень…

– …слово, которое ты подыскиваешь, – сексуальные.

– Ты уверен, что они принадлежат ей? Что Лия Сомоса тебе не солгала?

– Я думаю, что нет. Она сказала, что Ксиана отправила их по почте в Мадрид. Что Лия пока не нашла в себе сил вернуть их Тео и Саре. И действительно, конверты с адресом все еще оставались в коробке, где их хранила Лия.

– Коннор, я знаю, что ты ничего не можешь мне сказать, но как она? Как ты думаешь, возможно ли, что?..

– Не стоит, инспектор! Мое личное мнение не имеет значения. Позднее, когда терапия окажет действие, если ты обратишься ко мне по официальным каналам, я составлю экспертное заключение. Но я не могу говорить с тобой о том, что она рассказывает мне в рамках лечения.

– Я в курсе. В любом случае, мы собираемся закрыть расследование.

– Убедились в том, что это была донья Амалия?

– Я этого не говорил. Я сказал, что мы намерены завершить расследование. В любом случае. Я согласен поговорить с Лией Сомосой в субботу. Довольно печально, что нам нечем заняться в выходной день.

Они оба рассмеялись.

Оба думали, что это справедливо только по отношению к ним самим.

Альбом Ксианы

Санти взял мобильный, собираясь позвонить Ане. За целый день она ни разу не заглянула к нему. Приехала в половине восьмого и уехала с Хави в Энсанче. За последнюю неделю ограбили четыре магазина, а в участке еще не приступили к серьезному расследованию этого дела. Слишком многие сотрудники находились в отпусках, и Гонсало распорядился уделить делу Аленов первоочередное внимание. Они с Хави вернулись около двенадцати, и с тех пор Ана не отлипала от своего компьютера. Санти трижды выходил из кабинета. Все три раза собирался подойти к Ане, и все три раза этого избегал. Посетил туалет, поговорил с Хави и даже заглянул в кабинет Гонсало, не в силах набраться смелости и обратиться к ней.

Сейчас Санти тоже не чувствовал себя способным на это, хотя, по сути, следовало обсудить с ней рабочий вопрос. Он сфотографировал рисунки мужских тел и отправил их Ане по WhatsApp, сопроводив подписью: «Они от Ксианы Ален. Психиатр Лии принес».

Санти ждал ответа, а когда его не последовало, разозлился на себя. Раньше он работал один, а тут захотел помочь Ане, поскольку видел в ней большое желание работать. И много ошибок. Он не привык делиться информацией или говорить что-то деликатно.

Или просто говорить что-то. Он испытывал трудности с общением.

После случившегося с женой Санти понял, что у него проблемы с контролем гнева, и записался на прием к психологу. Он подошел к двери кабинета заранее и стал ждать приглашения. Перед ним вошла девочка-подросток со своей матерью, а затем женщина средних лет. Однако когда психолог выглянул в коридор и произнес его имя, он остался сидеть, словно прикованный к стулу. Сантьяго Абад. Психолог повторил это трижды. Он остался сидеть, не поднимая глаз. Затем специалист назвал следующее имя, и парень, сидевший рядом с ним, встал и вошел в кабинет. Санти выскочил оттуда почти бегом.

Он не мог сказать это вслух.

И сейчас он чувствовал то же самое. Санти словно парализовало. Хотя он и не знал почему. Уже два года ему не было так хорошо, как неделю назад. Ана понимала, о чем он думает. Санти же понимал работу ее ума, то, что она осознает всю важность допроса, обысков. Ана напоминала его самого в молодости. Отличалась врожденным любопытством и прекрасной интуицией. Санти нравилась ее способность понимать психологию других людей. Вот что он о ней думал. Но даже не представлял, как ей об этом сообщить. А потому недооценивал ее, пренебрегал ее замечаниями, ставил себя выше. Я. Я. Я. Я проведу расследование. Я знаю. Я верю…

Он вспомнил, как на кухне Ана собрала волосы в хвост, как взяла сумочку и покинула его дом. Этот поступок многое о ней сказал. Я поступаю со своими волосами так, как хочется мне. Не тебе решать, распускать ли мне волосы. Не тебе решать, где я буду спать сегодня ночью. Здесь ты не мой босс. Там – да, но не здесь.

Теперь Санти требовалось поговорить с ней. Занимайся он делом с Хави или Алексом, уже позвонил бы им на мобильный. Но сейчас не мог. Он чувствовал себя так же, как в тот день у двери психолога.

Пригвожденным к стулу.

Телефон мягко завибрировал, и Санти поспешил просмотреть сообщение. Ни слова. Просто поделилась с ним местоположением. Ана находилась в Ла-Рамаллосе. Санти вышел на улицу и взял машину у полицейского участка.

Через двенадцать минут он стоял на пороге ее дома. Сделал дозвон, и Ана тут же спустилась вниз.

– Привет! – произнес он.

– Привет. Ты принес рисунки?

– Да, они там.

– Поехали в Лас-Амаполас, – предложила Ана, оборачиваясь и протягивая руку, чтобы взять альбом. Она перебирала листы один за другим. – Здорово сделано.

– Да, согласен. Внизу, в конверте – руки. Впечатляют. Нам придется найти модель этих набросков.

– Чертов ублюдок!

– Кто?

– Как его еще назвать? Как думаешь, кто способен раздеться догола, чтобы его нарисовала Ксиана? Я же говорила, что мы относимся к ней как к маленькой девочке. А Ксиана Ален тайно с кем-то встречалась. Уго об этом говорил. И мы оказались настолько глупы, что не осознавали, что у нас перед глазами. Это взрослое тело, так что сворачиваем на улицу и идем к вилле единственного мужчины, который находился в том доме в ночь убийства и который мог трахать Ксиану Ален.

– Ты о ком? Фернандо Феррейро? Полагаешь, тайным парнем Ксианы был учитель? – Санти мгновенно осознал, что она права. Он чувствовал себя полным идиотом из-за того, что не заметил этого раньше.

– Поверь, я знаю этого парня. Много раз видела его в бассейне. И это тело, по-моему, похоже на него. Он целыми днями зависает в тренажерном зале. И его жена тоже.

– У тебя нет никаких доказательств. И ты чересчур хорошо его рассмотрела для парня, который тебе не нравится.

– Да ладно тебе, не говори ерунды. Пойдем, поговорим с ними. Я абсолютно уверена. К тому же у Фернандо Феррейро кто-то был. Ты сам упоминал, что его жена злится на него.

– И ты думаешь, что он крутил роман с пятнадцатилетней девушкой?

– Хочешь, я расскажу, чем занималась в школьной раздевалке, когда мне было пятнадцать?

Санти промолчал и, миновав пост охраны, направился к дому Фернандо и Инес.

Дверь им открыла Инес. Санти всегда удивлял ее рост. Он заметил изумление Аны, которая не присутствовала ни на одном допросе с ней.

– Добрый день. Это офицер Ана Баррозу. Мы хотели бы поговорить с вами и вашим мужем.

– Да, конечно. Без проблем. Я только что говорила Феру, что нам нужно с вами связаться. Мы хотели знать, правда ли то, что пишут газеты в отношении письма с признанием Амалии Сиейро. Знаю, это может показаться ужасно эгоистичным, но, понимаете, мы с нетерпением ждем момента, когда сможем просто жить по-прежнему. Все это расследование… это очень неприятно.

Инес отступила в сторону, позволяя им пройти.

Фернандо Феррейро был на кухне. Он вышел и тепло поприветствовал их. Санти посмотрел на Ану и сделал ей знак подбородком, приглашая начинать, как бы говоря: «Ты хочешь взвалить на себя бремя допроса? Вперед».

– Сеньор Феррейро, я Ана Баррозу. Мы хотели поговорить с вами в основном на две темы. Первая – это нож. – Санти удивился, что она начала именно с этого. – В понедельник я первым делом пообщалась с вашей женой. У нас есть подозрение, что нож, которым была убита Ксиана Ален, – тот, который пропал у вас.

Ана достала из кармана мобильный телефон, нашла фотографию, сделанную в понедельник, и показала ему.

– Вот этот.

Фернандо и Инес молчали. Первой голос подала Инес:

– Он похож на наш. Не собираюсь это от вас скрывать. Мне очень хочется отрицать, но, если честно, он один в один такой же, как был у нас. Тем не менее, уверяю вас, мы понятия не имеем, как этот нож туда попал.

– Вы говорили, что это подарок на свадьбу. Как давно вы поженились?

– Два года назад. И с тех пор живем здесь.

– Это будет легко проверить. Нож очень редкий.

– И как он мог попасть в руки доньи Амалии? – поинтересовалась Инес.

– Мы выясним. Второй вопрос связан с этими рисунками.

Ана открыла альбом и положила его перед собой. Инес побледнела. Затем ее лицо стремительно покрылось румянцем.

– Фернандо, мы убеждены, что именно вы являетесь моделью для этих рисунков.

Фернандо Феррейро опустил взгляд.

– Сеньор Феррейро? – настаивала Ана.

– Фер? – окликнула Инес.

Санти решил, что настало время вмешаться.

– Фернандо, если вы хотите вызвать адвоката, вы в своем праве.

– Адвоката? Я юрист, – заявила Инес. – Нам не нужен никакой адвокат. Послушайте, являлся ли Фер моделью для Лии Сомосы или нет, не имеет значения. Даже если вы думаете, будто между ними что-то произошло, это не имеет отношения к расследованию. В газетах писали, что Амалия Сиейро оставила письмо с признанием, так что я не понимаю…

– Эти рисунки не принадлежат Лии Сомосе, – отрезала Ана.

Инес посмотрела на мужа. Фернандо сел на диван и закрыл лицо руками.

– Их рисовала Ксиана Ален, – добавила она.

В последний раз

В последний раз, когда я занималась любовью с Тео, мы были совершенно пьяны. Думаю, так и должно было быть. Чтобы замкнуть круг.

Как и в нашу первую встречу.

Это произошло в его день рождения. Я не могу вспомнить, сколько мы выпили. Помню только, что была смертельно расстроена, поскольку мне отказали в лондонской галерее, поэтому и налегла на выпивку. Я сидела в углу, пока его друзья играли музыку, а я один за другим потягивала джин с тоником. В какой-то момент Адриан подошел ко мне и потащил танцевать. Я вспоминаю, как он обнимал меня. И помню озадаченный взгляд Тео с другого конца паба, закрытого, чтобы мы могли отпраздновать его день рождения.

Адриан отвел меня в темный уголок, но я чувствовала себя жутко пьяной и просто хотела поскорее уйти. Как могла быстро я избавилась от Адриана и вышла на улицу. Добрела до площади Галисии, собираясь поймать такси. Тео появился словно из ниоткуда. Сказал, что у него машина в Южном кампусе и он может отвезти меня домой. Наверняка он был так же пьян, как и я. Я не думала об этом. Просто последовала за ним, держась за его руку.

Я почти не помню, о чем мы говорили. Вернее, о чем он говорил. Я просто шла рядом с ним, обнимала его и искоса поглядывала. Нет, я не помню, что он мне рассказывал, помню только его смех. У него всегда была прекрасная улыбка. Не в силах сдержаться, я внезапно поцеловала его. Прямо перед химическим факультетом. Он снова рассмеялся. Мы оба рассмеялись. Тем бессознательным, неизбежным смехом человека, понятия не имеющего, почему смеется. Он потащил меня за собой к машине. Усадил на капот. Мы продолжали целоваться как два подростка, оттягивая момент, когда скроемся в салоне. Наслаждаясь поцелуями, которые, как мы знали, будут последними.

Это был последний раз, когда я спала с ним. Там, на заднем сиденье его машины. Когда все закончилось, мы продолжили обниматься. Молча. Мне всегда нравилось класть голову ему на грудь. Закрывать глаза. А потом открывать, чтобы посмотреть вверх и изучить его профиль. Гладить лицо, чтобы сохранить на кончиках пальцев точные контуры его черт. Думаю, даже сегодня я могла бы нарисовать его с закрытыми глазами. Это мое последнее воспоминание о том дне. О том нашем последнем разе. Там. На заднем сиденье автомобиля. Полуодетые. Полуголые. В обнимку.

Я думаю, в какой-то момент мы заснули. А когда проснулись, не говоря ни слова, оделись. Он отвез меня в дом моих родителей, в Бертамиранс. Вернулся к себе. К Саре, которая не пошла на вечеринку, потому что у Ксианы начали резаться зубки и поднялась температура.

Баррозу и Абад

– Когда начались ваши отношения с Ксианой? – спросила Ана.

– Фер, не отвечай. Просто молчи, – скомандовала Инес.

Фернандо Феррейро опустился на диван.

– Нет, я хочу рассказать. Это почти облегчение. Просто я… – Он перевел взгляд на свою жену.

Та пребывала в ярости. Ана поняла, что она вот-вот потеряет над собой контроль.

– Фернандо, этот разговор может оказаться не совсем удобным. Вы не против, если мы поедем в участок? – предложила Ана.

Он кивнул. Поднялся и подошел к Инес.

– Фер, не ходи. Как ты мог? Фер, оставайся дома. Тебе не следует ехать без адвоката, специализирующегося на уголовном праве. Я позвоню Альваро, моему сокурснику по колледжу.

– Хорошо. Мне нечего скрывать. Серьезно. Я… я… мне очень жаль, – произнес он, поцеловал жену в щеку и направился к полицейским.

– Вы не против ехать на патрульной машине?

Фернандо отрицательно покачал головой.

Всю дорогу он молчал.

Уже в полицейском участке Санти и Ана отвели его в комнату для допросов. Санти настаивал на том, чтобы Феррейро позвонил адвокату, но тот вновь отклонил предложение. Ана была в замешательстве. С одной стороны, она почти жалела парня. Но если задуматься, у нее возникало желание пнуть его как можно больнее. Ксиана Ален была всего лишь ребенком, а он – ее учителем.

Они оба сели напротив Феррейро.

– Фернандо, мы будем записывать нашу беседу. Вы подтверждаете, что отказались от присутствия адвоката?

– Вы меня в чем-то обвиняете?

– Нет.

– Тогда, думаю, в этом нет необходимости.

Ана снова взяла альбом Ксианы и раскрыла его перед Фернандо. Вопросы начал задавать Санти.

– Вы узнаете эти рисунки?

– Да. Их рисовала Ксиана.

– Это вы были моделью?

– Да.

– Учитывая степень интимности, которая проявляется в рисунках, не могли бы вы прояснить ваши отношения с убитой?

Ана заметила, насколько Фернандо стало не по себе, когда Санти произнес последнее слово.

– У меня с ней кое-что было.

– Вы были любовниками?

Фернандо кивнул.

– Как давно вы находились в отношениях с Ксианой?

– С апреля. Это случилось как раз на Пасху.

– Вы были в нее влюблены?

Он помолчал, обдумывая ответ.

– Я не думал об этом, когда был с ней. Каждый раз, когда мы были вместе, я обещал себе, что этот станет последним. Я понимал, что она еще ребенок. И я… вы не думайте, я очень люблю Инес. Просто Кси была такой идеальной… такой молодой… такой… Она была великолепна. Все в ней. Каждый раз, когда она появлялась у нас дома под каким-то предлогом, я пытался убедить ее, что это неправильно, но она…

– Вы пытаетесь возложить вину за эти отношения на пятнадцатилетнюю девочку?

– Знаю, это звучит ужасно, но дело в том, что она не была ребенком. Посмотрите на рисунки. Она была очень зрелой. Я не знаю, возможно, отношения с Лией заставили ее так повзрослеть. Раньше они путешествовали вместе. В этом году, чтобы далеко не ехать, Лия взяла ее с собой в Париж. И Ксиана была одержима мной. Всерьез. Она появлялась у меня дома каждый вечер, как только Инес уходила в нотариальную контору. Сначала приходила под предлогом, что не понимает домашнее задание по математике. Потом это случилось… и с тех пор она едва ли не преследовала меня.

«Бедняжка», – подумала Ана. Вспомнился образ Ксианы Ален, обнаженной, на холодных металлических носилках, в морге, с вскрытым горлом. Да, она была очень красивой девушкой. Но так или иначе она была подростком.

– Вы были влюблены в нее?

– Я полагаю, что да. Или нет. Я не знаю. Если спросите, мог бы я оставить ради нее жену, я отвечу отрицательно. Она была слишком юной. Если спросите, чувствовал ли я себя способным бросить ее… не знаю, как это объяснить. Это походило на наркотик.

– Вы впервые изменили своей жене?

– Я не понимаю, какое это имеет значение.

– Вопросы задаю я, – жестко произнес Санти. – И повторяю: вы впервые изменили Инес? Если хотите, ответьте, нет – можете молчать.

– Нет.

– Нет – что?

Ану увлекло то, как Санти задает темп допросу.

– Это случилось не в первый раз. Я изменил ей однажды, когда мы уже были женаты, и два раза, когда только встречались. Она в курсе и простила меня.

– Она знала о ваших отношениях с Ксианой?

– Она знала, что я встречаюсь с другой женщиной. Но не знала, что это Ксиана.

– Вы уверены в этом?

– Конечно, уверен!

– Что именно она знала?

– Она нашла пачку презервативов в моем пиджаке. Понятно, что я не просто носил их с собой. А с ней не использовал. Мы пытаемся завести детей.

– Когда это произошло?

– Не скажу точно… в прошлом месяце.

– До или после смерти Ксианы?

– Вы же не намекаете…

– Я ни на что не намекаю, – покачал головой Санти. – Раньше или позже?

Фернандо промолчал. Ана решила вмешаться, чтобы успокоить его.

– Фернандо, – проговорила она, – я уверена, что вы сумеете вспомнить. Это произошло до смерти Ксианы?

Он неохотно кивнул.

– Как вы думаете, Тео или Сара знали о ваших отношениях с Ксианой?

– Нет. Я уверен, что нет. Они нормально со мной общались. На самом деле, это я не мог смотреть им в глаза. Чувствовал себя…

– Как вы себя чувствовали? Виноватым? – вновь подключился Санти.

– Я полагаю, «виноват» – подходящее слово. Хотя не знаю почему. Я ничего не делал, клянусь вам. И, уверен, никто из тех, кто находился в доме, не мог ничего сделать с Ксианой.

– Один из тех, кто находился в том доме, убил Ксиану.

– Вы думаете, я не знаю? Я просто повторяю себе, что кто-то убил Кси. И не могу перестать думать, связано ли это с тем, что она была влюблена в меня. Что я… боже, она была такой юной!

Фернандо заплакал. Казалось, он ждал несколько недель, чтобы сделать это. Он плакал, не стесняясь. Ана почувствовала себя жестокой.

– Фернандо, успокойтесь. Мы сейчас закончим, – заверила она. – А что с ножом?

– Ксиана попросила его у меня. Я знаю, вы не поверите, но это сделала она. За неделю до того дня, когда… однажды днем она пришла ко мне домой. Мы были вместе, а потом она сказала, что ей нужен нож с длинным лезвием. Я отвел ее на кухню, и она выбрала этот. Я помню, как просил ее быть осторожной, потому что он очень острый и…

Фернандо замолчал, осознавая, что говорит. Ана поспешила с вопросами.

– Она объяснила вам, для чего ей понадобился нож?

– Нет, просто сказала, что он нужен для художественного произведения.

– Последний вопрос, – прервала Ана. – У вас есть камеры на входе в дом. Разве визиты Ксианы не записывались?

Он кивнул.

– После каждого ее визита мне приходилось удалять файл, в котором хранились записи.

Санти подал Ане знак остановиться.

– Я думаю, на сегодня достаточно. Благодарю. И мы будем признательны, если с данного момента, если у вас есть что нам рассказать, вы не будете держать это в себе. Если вам действительно нечего скрывать, нет причин не сообщать полиции все, что вы знаете в связи с убийством Ксианы.

Фернандо кивнул и направился к выходу.

Как только дверь закрылась, Санти выключил диктофон.

– Ууууууу! Ты был потрясающ! – воскликнула Ана.

– Да. Абад и Баррозу атакуют.

– Баррозу и Абад.

– С чего бы?

– Ты всегда впереди.

– Я впереди, потому что я твой начальник. И я окажусь там, где ты захочешь, если мы выберемся отсюда и ты, черт возьми, приедешь ко мне домой. Ана и Санти. Санти и Ана. Как пожелаешь.

Ана украдкой посмотрела на него, убирая диктофон в футляр.

– Ты хочешь, чтобы я попросил об этом? – предположил Санти. – Пожалуйста.

Она улыбнулась.

– Я уезжаю домой.

Он опустил взгляд.

– Захвачу пару вещей на завтра, а потом поеду к тебе.

– Тебе это нравится, не так ли? – поинтересовался Санти, поднимая глаза.

– Ну ладно, да.

Он сомневался, стоит ли целовать Ану в участке. В итоге Санти отбросил эту идею и позволил ей уйти. Ана собрала вещи и направилась к двери.

Когда десять минут спустя покидал здание, Санти испытывал облегчение. Прошлой ночью ему не удалось сомкнуть глаз. Если повезет, он сможет, наконец, немного поспать.

Или нет.

Совместно нажитое имущество

Тео Алену никак не удавалось заснуть. Его не покидала мысль, что в этот момент они дома лишь вдвоем. Утром он сходил на работу и попросил начальство перенести отпуск на более ранний срок. Давление было почти невыносимым. Первые несколько дней коллеги относились к нему с сочувствием. В последнее время он начал замечать, что за его спиной шушукаются.

Он понял, что Сара рядом с ним тоже не спит. Накануне она разговаривала с врачом Лии. А после похорон на пару часов исчезла. Тео не спрашивал, где она была. Сам он оставался на кладбище. Перед могилой Кси. Позже он узнал, что попал на две камеры.

В телевизионных передачах рассуждали о том, что их с Сарой брак переживает не лучшие времена, что они держат дистанцию. Показывали его фотографии с кладбища. И все.

Он перевернулся на кровати. Включил мобильный: часы показывали час ночи. Тео еще не сказал Саре, что взял отпуск, и задумался, захочет ли она поехать в Санхенхо. Теперь, когда не нужно присматривать за Амалией, и если дело будет закрыто, возможно, они смогут отправиться на пляж. Или даже за границу.

– Ты что, не можешь уснуть? – спросила Сара.

– Удастся ли нам когда-нибудь поспать? – нахмурился Тео.

Она зажгла лампу на своей тумбочке. Он сел на кровати.

– Вчера я разговаривала с инспектором Абадом.

– Вчера? И ты мне ничего не сказала?

– Просто я не знала, как тебе сказать.

– Почему?

– Почему? С самого начала ты считал, что он преследует нас. Я думаю, нам нужно четко понимать, чего мы хотим. И я не знаю, как ты, но мне все ясно: я хочу знать, кто убил Кси.

– Я боюсь.

– Боишься? Чего? – слабо удивилась Сара.

– Боюсь, что им взбредет в голову, будто это была ты, или я, или мы вместе. Или Лия.

– Ну, если это сделали не мы, значит, не мы. Был ли это Фер, или Инес, или Лия… Я хочу знать. А теперь расследование собираются закрыть. И не говори, что ты этого хочешь. Ведь если ты этого хочешь, то это из-за того, что ты не хотел Ксиану.

– Почему ты не можешь поверить, что это сделала твоя тетя?

– Даже не задавай мне таких вопросов, – повысила голос Сара. – Я прекрасно знаю, какой была тетя Амалия. Я знаю, что она любила меня и что любила Кси. Она бы не сотворила такое. Ради бога, она была моей семьей!

– Твоей семьей? А как же Лия? Она – твой близнец! Но я ни разу не видел, чтобы ты так защищала ее.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что я обвиняю Лию?

– Ну же, Сара! Не задавай мне таких вопросов! Два дня в отделении интенсивной терапии, пять дней в палате, а ты не навестила ее. Ты считаешь меня глупым? Все это заметили. Вплоть до Абада.

– Я не собираюсь говорить с тобой о Лии. Ты думаешь, что хорошо ее знаешь? Ты думаешь, что знаешь ее так же, как знаю ее я? Ты понятия не имеешь, что творится у нее в голове. Хотела бы я, чтобы однажды ты смог увидеть ее такой, какой я ее вижу. Но ты не способен, Тео. Ты ни хрена не понимаешь.

– Ты о чем вообще? Полагаешь, это она?

– Я этого не говорила.

Они замолчали, не зная, что еще сказать друг другу. Через время Сара взяла себя в руки.

– Нет, я не думаю, что это была она. В самом деле. Просто не могу забыть, как она пыталась убить себя. И не могу забыть кровь в ванной. Кровь в комнате Кси. И еще есть фотография. Что я еще могу сказать? Разве что есть кое-что, о чем я тебе не рассказывала.

– Что же?

– За несколько дней до Сан-Хуана я услышала через открытое окно разговор между Кси и Лией. Они обсуждали покупку крови для воспроизведения фотографии.

– Как ты могла промолчать?

– Я не могла этого рассказать! Стоит Абаду узнать об этом, и он задержит Лию. Потому и промолчала, но в то же время я чувствую, что мне нужно, чтобы расследование продолжали. Я знаю, ты меня не понимаешь.

– О чем вы с Абадом вчера беседовали? Ты рассказала ему об этом, когда отправилась в участок?

– Я не ходила в участок. Я последовала за ним, когда он ушел с работы. Он шел с этой женщиной, с Аной.

– Это нормально, они коллеги.

– Нет, они не просто коллеги.

– Ладно, это не наше дело. Ты рассказала ему о разговоре между Лией и Кси или нет?

– Я просто попросила его не закрывать расследование. И пообещала предоставить ему любую информацию, о которой он меня попросит. Тео…

– Что?

– Я собираюсь рассказать ему о трасте.

– Ты считаешь, что это необходимо? – спросил он после небольшой паузы. – Что, по-твоему, они подумают?

– Они ничего не подумают. Мы просто скажем правду: что ты сделал несколько рискованных вложений и что деньги уже на исходе. У нас достаточно денег. У них нет причин в чем-то нас подозревать.

– У нас нет денег. Они есть у тебя.

– Все мое – твое. Я позабочусь о том, чтобы они не сомневались в этом, – заявила Сара, выключая свет и приготовившись не спать.

Ошибки

Ана открыла окно и закурила сигарету. Санти спал. Они так и не поговорили. Впрочем, они в этом и не нуждались. Они ждали четыре дня, чтобы быть вместе, отказываясь признавать это. Ане понравилось, что он попросил ее поехать к нему домой без дальнейших объяснений. Всего одно слово: «Пожалуйста». Одно слово. Только одно.

Она сделала глубокий вдох. Ей не спалось. Было три часа ночи. Ей хотелось разбудить Санти, просто так, просто чтобы почувствовать, как он просыпается рядом с ней. Но куда больше ей хотелось оставаться в постели на следующий день, не думая ни о Сомосе, ни о Тео, ни об ублюдке Фернандо, ни о его невротичке-жене. Ане требовалось слиться с ним. Ласкать. Целоваться.

– Что делаешь? – раздался голос Санти из-за спины.

Ана чувствовала, как он вплотную приблизился.

– Курю тайком.

Он обнял ее за талию.

– Я почти собираюсь простить тебя.

Они стояли молча, обнявшись, не видя лиц друг друга. Она догадывалась, как тяжело Санти говорить, и задавалась вопросом, всегда ли он был таким, со всеми или только с ней. Честно признаться, ей больше нравилось, когда они не разговаривали.

– О чем задумалась? – поинтересовался Санти.

«О том, что ты очень сложен для меня», – мысленно ответила она, а вслух произнесла:

– О работе.

– Может, хоть на минуту прекратишь думать об этом деле?

– Ни за что, – солгала Ана.

– По правде сказать, я не ожидал от Фернандо такого. Как, черт возьми, он мог трахаться с пятнадцатилетней девушкой? – пробурчал Санти.

«Как, черт возьми, я легла в постель со своим боссом?» – подумала Ана.

– Не знаю. Она действительно была красавицей. Но при этом не переставала быть совсем юной девушкой. В любом случае, что теперь? Как думаешь, Гонсало продолжит придерживаться идеи делать вид, будто закрывает расследование?

– Могу спорить на что угодно, так и будет. Результаты графологической экспертизы пришли сегодня днем. Завтра он собирается дать пресс-конференцию, на которой заявит, что старуха призналась. Что мы на коне. Что мы раскрыли дело менее чем за три недели. Он выиграет немного времени. Придется избегать определенности, но идея состоит в том, чтобы намекнуть, что это сделала старуха. Утром мы немного замаскируемся, и я потрачу свободное время, чтобы понаблюдать, как отреагируют на известие о закрытии расследования подозреваемые. В любом случае, это будет завтра. А теперь нам пора спать. Ты не устала?

– Наверное, мне странно находиться здесь.

– Идем-идем, – потянул ее за собой Санти.

– Что ты намерен делать? – спросила Ана.

– Совсем не то, о чем ты думаешь. Я намерен уложить тебя в постель, а после планирую тебя убаюкать. Завтра мы едем к Саре Сомосе.

– Ты собираешься рассказать ей о Фернандо? – поинтересовалась она, забираясь в постель.

– Ты с ума сошла? Что бы ты сделала, окажись на месте Тео или Сары, если бы тебе сообщили, что твой сосед спал с твоей дочерью-подростком, которая убита?

– Наверное, перерезала бы ему горло ножом за пятьсот евро. Не знаю. Ты думаешь, это сделал он? Что касается меня, хочешь честно? Мне кажется, она куда более подозрительна.

– Инес? – догадался Санти.

– Ну. Кто, черт возьми, выскочит замуж за парня, который дважды изменил тебе? А ведь она так и поступила. Защищает его! Фер, не отвечай. Фер, не ходи с ними. Я позвоню своему коллеге-юристу, который специализируется на уголовном праве. Боже, они отдельная порода. Дорогие ножи и адвокаты, которые всегда под рукой, чтобы разобраться с дерьмом. Не знаю. Как по мне, у них нездоровые отношения.

– Ты с чего так завелась? Ты из тех, кто не прощает ошибок?

– Ошибок? Парень спит со всем, что попадается ему на пути. Это не ошибка.

– Ты никогда не совершала ошибок? Ты никогда не просыпалась утром и не говорила: «Черт возьми, я хочу перевести часы на двенадцать часов назад!»?

– Бывало.

– И как часто?

«В прошлую субботу», – подумала она, но вслух проговорила:

– Хорошо, я расскажу тебе, но поклянись выслушать молча. И не осуждать меня. И не смеяться. И не шутить. Обещаешь? – потребовала Ана.

– Обещаю.

– Три года назад, на рождественском ужине в полицейском участке…

– Не верю! С кем? – воскликнул Санти.

– Я была очень пьяна.

– Ладно. С кем?

– С Хави.

– С Хави?! Но какого черта…

– Ты пообещал, ни слова.

– Ни единого слова. Ладно. Но я изменю график дежурств так, чтобы до конца года у тебя не было ни одного свободного выходного.

Они рассмеялись.

– Он хороший парень. И к тому времени у него была девушка. Это ни к чему не привело, – заверила Ана.

– С Хави… – пробормотал Санти, усваивая информацию. – Ты серьезно?

Ана приложила указательный палец к его рту.

– Ни слова больше. А ты? В чем твоя непоправимая ошибка?

«Я жестокий человек. Вот и все, – подумал Санти. – Самое время признать это». Он замолчал. Приблизился к ней и обнял, прижимаясь всем телом к спине. Прошептал ей тихонько на ухо:

– Если они непоправимы, в них нельзя признаваться.

Он обнял Ану и поцеловал, на этот раз без всякой деликатности, словно желая заставить ее замолчать. Санти не желал дать ей возможность высказаться. Расспросить его. Ему больше не требовались слова. Он хотел Ану вот так, в своей постели. Хотел ее тело. Хотел ласкать ее. Сливаться с ней. Растворяться в ней.

Зазвонил мобильный, и Санти инстинктивно протянул к нему руку. Ана прильнула к нему, обнимая за шею и продолжая целовать.

– Нет, не сейчас, – прошептала Ана на ухо, пока Санти все еще оставался внутри ее. Он застонал ей в ухо. – Не сейчас.

Но Санти уже оттолкнул ее одной рукой. Отстранился. Тональный сигнал телефона смешивался с взволнованным дыханием Аны, которая недоверчиво уставилась на его спину.

Голос на другом конце трубки услышали они оба.

– Санти, это Сэм. Мне нужна помощь.

Терапия

Коннор внимательно посмотрел на Сару. Если бы он сосредоточился только на ее лице, почти мог бы видеть Лию. Однако Сара нервничала значительно сильнее. Эта женщина нуждалась в том, чтобы выспаться, забыться, поговорить.

– Сара, вы вообще спали?

– Урывками.

– Вы принимаете лекарства?

– Принимала в первые дни. Мне удавалось спать несколько часов подряд, а стоило проснуться, как я чувствовала себя виноватой из-за того, что отдохнула. По-моему, так было куда хуже, чем сейчас.

– Сара, я задам вам единственный вопрос: вы действительно думаете, что Лия могла убить Ксиану? Вы – человек, который знает ее лучше всех. И если ответ утвердительный, скажите мне самое главное: почему?

– Она не в состоянии ничего от меня скрыть. Ничего. С детства я знаю, о чем она думает в каждый момент. Это почти телепатия. И я не могу забыть ее лицо, когда она стояла на пороге спальни. Ее очаровала эта сцена. А потом она вскрикнула, как ребенок, который визжит, швыряя тарелку на пол и видя, как та разлетается на тысячу осколков. Почему? Я не знаю, Коннор.

– Вы думаете, она могла ревновать к Тео?

– Именно она бросила Тео. Это не имеет смысла.

– Вы осознаете, насколько она зависима от вас?

– Конечно. И я от нее. Когда она в Мадриде, мы разговариваем каждый день. Это похоже на ритуал. Вечером я чищу зубы, снимаю макияж, надеваю пижаму и болтаю с ней по телефону.

– И все это одновременно? – с улыбкой спросил Коннор.

– Очень забавно, – фыркнула Сара.

Коннор заметил, как она расслабилась.

– Я тоже потерял дочь, – проговорил он.

Сара удивленно подняла глаза, явно не ожидая такого доверия, такой откровенности. По правде сказать, Коннор тоже нечасто говорил о своей личной жизни, но на мгновение он почувствовал необходимость помочь Саре. Возможно, из-за того, что мог понять, что происходит у нее в голове. Когда он общался с Лией, такого не случалось ни разу.

– Что произошло?

– Мы попали в аварию. Три года назад. Ей было четыре. Я находился за рулем.

Сара промолчала.

– Самое худшее – это думать о том дне, – призналась она, как только обрела дар речи. – И я не имею в виду момент ее смерти или что-то в этом роде. Я имею в виду предыдущие часы. Думать о том дне как об обычном. Вспоминать все подробности произошедшего, не находя ни единого намека на то, что на этом все закончится. Знаете, что я помню об этом дне? У нас закончились шоколадные хлопья, и Ксиана возмущалась, поскольку ей не понравилась моя овсянка. Она попросила у меня футболку, которая еще сохла. А еще заявила, что если я не отпущу ее к костру в Лос-Тилосе, мне не стоит ждать, что она спустится ужинать с нами. Я также помню, что, когда оставила ее утром у входа в школу, она не поцеловала меня. А днем, когда мы с Инес пили кофе в саду, она сообщила, что не очень хорошо работает Wi-Fi. Не знаю. Кто-то должен предупредить тебя, что это последний день, который ты проживешь со своей дочерью. Чтобы я могла провести весь день, обнимая ее, а не болтать с гребаным рекламным агентом телефонной компании или в супермаркете, покупая гребаные хлопья.

Коннор позволил ей успокоиться.

– Все так и есть, – согласился он.

– Спасибо.

– Мне кое-что нужно от вас.

– Слушаю.

– Я думаю, Лия пыталась покончить с собой из-за ощущения, что вы порвали с ней отношения. Поэтому я попрошу вас побыть с ней в эти выходные. И чтобы вы поговорили. И чтобы вы восстановили связь с ней. Только тогда она перестанет представлять опасность для самой себя. А если вы этого не сделаете, и неважно, если через месяц-другой придут к выводу, что Кси убила твоя тетя, или обнаружат, что это сделал кто-то еще, за это время Лия совершит еще один безумный поступок и умрет. Тогда, поверьте, вы не сможете оправиться от этого.

– Вы пытаетесь убедить меня, что Лия хотела покончить с собой из-за моих подозрений в том, что она убила мою дочь? Вот и все? И с этим мне придется смириться? Неужели я должна нести ответственность за попытку самоубийства Лии? Вы и вправду к этому ведете? Пока занимаетесь Лией, вы могли бы встретиться с Абадом и выяснить, кто убил мою дочь. И когда вы это узнаете, сможете привлечь к ответственности и меня, потому что наверняка кто-то сошел с ума из-за меня и убил Кси. А может, и нет. Возможно, это я взяла нож и убила Ксиану. Не знаю, может, это и впрямь моя вина. Расплата за то, что осмелилась быть счастливой. Выйти замуж за Тео. Родить дочь. Возможно, это я во всем виновата! – нахмурилась Сара.

Она встала со стула и направилась к двери. Обернулась, чтобы попрощаться.

– Я не знаю, считаете ли вы себя первоклассным психиатром. Полагаю, что да. Но сегодня вы блистали. Что касается меня, то ухожу я отсюда в гораздо худшем состоянии, чем когда пришла.

Напоследок Сара хлопнула дверью.

А Коннор подумал, что прекрасно ее понимает.

Объяснения

Ана позвонила на работу и сказала, что у нее температура. Это было неправдой. Дело в том, что она действительно чувствовала себя плохо. Спала едва ли пару часов, и у нее болела голова.

После звонка Санти одним прыжком поднялся и торопливо оделся. Единственные слова, которые он произнес, были обращены не к ней. «Успокойся, Саманта. Дай мне минутку. Сейчас».

Ана не сдвинулась ни на сантиметр. Ждала, что он объяснит происходящее. Он же просто заявил: «Я должен уйти», почти не глядя на нее. Внезапно Санти перестал быть собой. Сейчас он не был ни ее боссом, ни мужчиной, который спал с ней. Нахмуренные брови, напряженная усмешка, пристальный взгляд. «Я должен уйти». Вот и все, что он сказал. Ни слова о том, кто такая Сэм. Сэм, которая появилась в его жизни и внезапно без малейших объяснений оттолкнула Ану на другую сторону кровати. Она все еще чувствовала ритмичные толчки Санти внутри. Он оставил после себя колеблющуюся пустоту, тревожное отсутствие и зависшую неудовлетворенность.

Как только он ушел, Ана тоже оделась и отправилась в душ. Где-то она слышала фразу, что цивилизованные люди трахаются в постели и плачут в душе. Ана не позволила себе заплакать. Не здесь. Только не у Санти. Просто поспешила уйти, даже не высушив волосы. Быстро оделась, заправила постель, собрала свои вещи и вышла на улицу.

Пятнадцать минут до дома показались ей вечностью. Ана не стала плакать и на заднем сиденье такси. А оказавшись дома, улеглась на диван и, потягивая теплую колу, принялась смотреть второй сезон сериала «Нарко» по Netflix.

На коленях лежал мобильник.

Первое сообщение Ана получила только в половине восьмого.

«Где ты?» – писал Санти.

Она не ответила, поскольку ждала объяснений.

В течение еще пары часов Ана поглядывала на телефон, а к десяти поняла, что он не приедет. Она набрала номер своей невестки, чтобы поговорить с Мартиньо. Тот еще не проснулся, потому что накануне был на гуляниях в Муросе. Ана подтвердила невестке, что приедет за сыном в воскресенье.

Потом да. Потом она решила, что больше не выдержит гнева, ярости и унижения, и расплакалась. Ана чувствовала себя глупой. За надежду на то, что происходящее чего-то стоит. За веру, что он другой. Санти оказался помешанным на работе, который всего лишь хотел потрахаться и был способен бросить ее в постели, чтобы рвануть черт знает к кому. К бывшей девушке. К бывшей жене. К кому-то настолько важному, что он вытатуировал ее инициалы на заднице и умчался к ней в пять утра, даже не попрощавшись с женщиной, с которой только что переспал.

В одиннадцать часов Санти ей позвонил. Ана не ответила. Потом она заснула. А когда проснулась в половине пятого, вспомнила, что есть дома нечего. Впрочем, голода Ана не ощущала. У нее до сих пор болела голова. Она надела спортивные легинсы и футболку, собрала волосы в хвост и направилась к выходу. Хотелось прогуляться. Дома ей стало не хватать воздуха.

Открыв дверь, в коридоре Ана увидела его. Санти сидел на полу и смотрел на мобильный. При виде нее он одним прыжком вскочил на ноги.

– Ана!

Она отступила и захлопнула дверь, хоть и понимала, что это ребячество.

– Ана! – повторил он с другой стороны двери.

Она ничего не ответила.

– Ана, я еду к Аленам. Мне нужно, чтобы ты поехала со мной.

Ана открыла дверь и впустила его. Санти вошел и огляделся по сторонам. Ану он не напряг, она знала, что это бессознательный визуальный осмотр. Сама так делала.

– Не думаю, что моим соседям интересно знать все подробности дела Алена.

– Гонсало уже дал пресс-конференцию, и дело, по-видимому, закрыто.

– Ладно.

– Ана!

– Ана? Это единственное, что ты можешь сказать? Ана? Ты уже трижды повторил. Я скажу тебе кое-что, Санти. Когда мне было пятнадцать, я забеременела. В моей жизни нет ни одного дня, чтобы я не вспоминала тот момент, когда смотрела на полоски теста в ванной моей подруги Карлоты. Я не бросила школу, хоть и была в выпускном классе. Ты знаешь, каково это – ходить на учебу с большим животом? Поверь мне, дерьмово. Ты знаешь, каково это, когда отец твоего ребенка заявляет всему миру, что бог знает, кто его заделал? А я знаю. Что ж, слушай внимательно. Несмотря на все это, никогда, никогда, никогда в своей жизни я не чувствовала себя настолько униженной, как сегодня утром. Ты поступил со мной как с дерьмом. Просто оставил меня в своей постели, не дав мне ни малейшего объяснения, не сказав, куда идешь, или не извинившись за то, что не смог закончить трахаться. Никогда в жизни. Ты понял это? Никогда!

Санти промолчал.

– Так что, если хочешь, возвращайся в участок, выпей с Хави пару кружек пива, по-мужски, и скажи тост. Ты можешь сказать ему примерно так: «Эй, чувак! Я тоже трахнул Ану Баррозу». И объясни мне одну вещь. Скажи, ты действительно просил меня помочь поймать убийцу, потому что считаешь подходящей для этого дела? И насколько правдива твоя болтовня о моей интуиции, моих шансах на продвижение по службе или моих способностях к психологическому восприятию? Потому что в данный момент у меня такое впечатление, что ты наговорил все это, чтобы переспать со мной. И даже это тебя не особенно зацепило. Это очевидно! И когда все это закончится, ты продолжишь работать, вести расследования, разговаривать с Гонсало с глазу на глаз, решать, расследовать ли ограбление, сексуальное насилие или убийство. Потому что ты мужчина, ты инспектор, и никто не будет подвергать сомнению твои действия. А я буду той идиоткой, которая переспала со своим боссом, и не посмею поднять глаза от компьютера, на котором рассматриваю жалобы пятнадцатилетних девушек, потерявших айфон.

– Ана…

– Если ты еще раз повторишь мое гребаное имя, клянусь, я не знаю, что с тобой сделаю.

– Мне очень жаль.

Ана замолчала, не в силах вымолвить ни слова. Подошла к дивану и, полностью вымотанная, упала на него. Санти сел рядом, но прикоснуться к ней не осмелился.

– Мне звонила бывшая жена. Ее задержали в аэропорту Компостелы. Они прилетели из Марокко. Она и ее сопровождающий – каждый из них пытался провезти полкило запрещенных веществ. Наверное, мне следовало тебе сказать. Я… я развелся два года назад и больше не слышал о ней. Неважно. Я тогда не очень хорошо себя с ней вел, и… я чувствовал, что должен ей помочь. Думаю, следовало объяснить тебе это, а не молча убегать. Я обычно никого не предупреждаю, поскольку не привык, чтобы кого-то заботило, что я делаю или что прекращаю делать. Я услышал ее голос и испытал потрясение. Это непростая история, и ее так сразу не расскажешь. И когда она заявила, что я ей нужен, я… черт возьми! Я еще сильнее облажался.

Очевидно, в этой речи Санти открыл ей больше, чем можно ожидать от такого человека, как он.

Они сидели молча, ожидая реакции друг друга. Наконец Ана встала и направилась в свою комнату. Через десять минут она вернулась одетая в униформу.

– Поехали в Лас-Амаполас.

Санти встал и вышел вслед за ней. Почти три километра они преодолели в полной тишине.

Дверь им открыла Сара Сомоса.

– Добрый день! Проходите сюда.

Гостиная Сары и Тео оказалась огромной. На передней стене висела гигантская репродукция знаменитой туфли Авроры Сиейро, которую Ана уже видела во время своего первого визита. Напротив нее располагалась большая картина с изображением гигантской клубники, но в той же технике, что и туфля. Ягоду покрывали алые лепестки и шипы. Картина производила неизгладимое впечатление. Ана заметила подпись «Лия Сомоса» внизу. Все в этой комнате было бело-красным.

Сидевший на диване Тео Ален встал, чтобы поприветствовать их, как только они вошли в дверь.

– Привет! Мы как раз обсуждали пресс-конференцию комиссара Лохо, которую показывали по телевидению.

– У шефа свои соображения. В любом случае, мы считаем, что есть много неясных моментов, которые нам нужно прояснить.

– Например? – поинтересовалась Сара.

– Например, мы знаем, что именно Ксиана заказала кровь по интернету.

Данная информация явно не застала врасплох ни Тео, ни Сару. А Ана не помнила, говорил ли Санти накануне об этом Саре.

– Вы имели представление об этом? – спросила она. Сара и Тео посмотрели друг на друга. – Вспомните, о чем мы говорили вчера, Сара.

– Инспектор на что-то намекал вчера во время разговора. Но есть еще кое-что. Я слышала, как Ксиана разговаривала с моей сестрой. Они обсуждали покупку крови и воспроизведение маминой фотографии.

– И вы не сочли эту информацию актуальной для нас? – Санти повысил голос.

– Я защищала свою сестру, – возразила Сара.

– А как насчет вас? – Санти повернулся к Тео.

– Я ничего не знал. Сара рассказала мне об этом вчера вечером.

– Понимаю. Как поживает ваша сестра?

– Я думаю, лучше. Сегодня утром я общалась с Бреннаном. Она приедет на выходных.

– Абсолютно невозможно, чтобы Лия причинила Кси вред, – заметил Тео.

Ану поразило то, как Тео защищал сестру жены. Она перевела взгляд на видневшийся через большое окно сад за домом. Тот самый сад, где три дня назад умерла старуха.

– И я думаю, что вам нужно кое-что узнать, – продолжил Тео. – Я знаю, вы спрашивали о финансах Ксианы. В этом году я инвестировал около трехсот тысяч евро в высокорисковые фонды. Хочу, чтобы вы знали: мы уже компенсировали эти деньги. И что мы, конечно же, никогда бы не забрали деньги у Ксианы и не причинили бы ей вреда.

Санти никак не прокомментировал его заявление. Он ждал подобную информацию. Даже представил себе разговор, который вели эти двое ночью. Сара Сомоса выполнила обещание. И да, очевидно, отношения в этом браке переживали не лучшие времена.

Санти наблюдал за Аной, которая таращилась в окно. Она до сих пор злилась. Наверняка потребуется время, чтобы справиться с ситуацией. Хотя он сомневался, что это пройдет.

– Та камера в соседнем доме, она направлена сюда? – вдруг спросила Ана.

Остальные трое уставились за стекло. В соседнем саду маячила видеокамера.

– Она обращена на подъезд наших соседей. Скорее всего, весь наш сад она не охватывает.

– Но да, как раз в той стороне, где вы обедали, – заметила Ана.

– Эту часть да, но больше ничего не видно.

– Санти, не могли бы мы достать записи того вечера?

– Те, что в саду? – уточнил Тео.

– Да. Те, что в саду, да.

– Кто там живет?

– Пако и Лора. Хирург на пенсии и его жена.

– Хорошо. Завтра, как только у нас будут записи, мы поговорим, – отрезала Ана.

Она пожала Тео и Саре руки и направилась к выходу. Санти не посмел возразить ей. Пока они не сели в машину, он не открывал рта.

– Сад? Ее убили не в саду, – произнес он.

– Убийцы не было в саду в 21.43 и 22.25. Мы сможем проверить, кто встал из-за стола в этот промежуток времени. И не говори, что это плохая идея, поскольку это лучшее, что придумал любой из нас с тех пор, как мы начали расследование.

– Ты совершенно права.

– И перестань со мной соглашаться, как будто я буйно помешанная.

Они не проронили больше ни слова, пока Санти не отвез ее домой. Ана напряженно ждала, что он попытается подняться, однако Санти этого не сделал. Просто высадил ее перед подъездом. Открывая дверь, она снова услышала свое имя. Обернулась к машине.

– Я бы никогда не стал пить пиво с Хави, по-мужски, – проговорил Санти в опущенное окно.

Она отвернулась и захлопнула дверь подъезда со всей возможной силой, надеясь, что звук долетит до патрульной машины.

Еще одна пятница июля

Коннор знал, что не выдержит целой ночи на диване с мобильным в руке в ожидании сообщения от бывшей жены. Он снова представил Эллисон беременной. Она сидела в своей гостиной, которая раньше принадлежала им обоим, возможно, в зеленой футболке, которую они купили в Нью-Йорке. Той самой, что доходила ей до колен. Очень большого размера. Будучи беременна Мэри, она носила ее постоянно. В том числе и в качестве ночной рубашки. И теперь он представлял, как Эллисон сидит в этой, теперь уже не его, комнате, рядом с футбольным тренером. Мобильный телефон лежит на столе, и она не собирается потратить и минуту на то, чтобы ответить на единственное за три года сообщение. «Поздравляю». Ничего оскорбительного. Просто Коннор не был с Эллисон честен. Не написал, как скучает по ней. Не сказал, что не понимает, как она могла наполнить их дом другим ребенком, другим мужчиной, другой жизнью.

Мобильный ожил, когда Коннор уже решил ложиться спать. Звук падающей капли дождя оповестил о новом сообщении. Он сразу догадался, что это Эллисон. Ей потребовалась неделя, чтобы ответить ему хоть одно гребаное слово. Она написала два. «Пошел ты».

В «Родейре» Лия Сомоса рассматривала свое отражение в зеркале, задаваясь вопросом, поверит ли полиция, что тетя Амалия убила Кси. Она была уверена, что нет. Она бы полжизни отдала, чтобы Сара получила передышку. И Тео. Лия схватила щетку и с силой ударила по зеркалу, отчего оно разлетелось на тысячу осколков. Она выбрала средний по размеру. Достаточно большой, чтобы его было удобно держать. Достаточно острый, чтобы разорвать ее бледную хрупкую плоть. Все началось с небольшого пореза на левом предплечье. Как только первая капля крови упала в раковину и медленно заскользила по белой поверхности, Лия поняла, что не сможет остановиться. Она начала царапать руку, словно лишенный воли автомат. Сорвала бинты и приложила осколок к краю свежего шрама. Глубоко вдохнула, собираясь с духом. И вдруг вспомнила, как Коннор спрашивал: «Как ты могла сдаться? Как ты могла отказаться от рисования?» Она разрыдалась. Сняла футболку и вытерла ею раковину и пол, не переставая думать о том, что оказалась трусихой. Что даже этого не могла сделать ради Тео и своей сестры.

Инес и Фернандо сидели в гостиной. И снова ни один из них не предлагал пойти в кино. Он не рассказывал, о чем говорил в участке, да она и не спрашивала. Как только комиссар появился с выступлением на пресс-конференции, Инес открыла бутылку кавы. Они выпили за то, что наконец-то можно успокоиться. Можно уже не сомневаться в том, кто убил Ксиану. Все кончено. И только тогда Фернандо осознал, что да, все кончено. Перед мысленным взором появился образ обнаженной Ксианы в этой самой комнате. Она говорила: «Иди ко мне, учитель», расстегивая одну за другой пуговицы его рубашки. Ксиана всегда так его называла. Учитель. «Поцелуй меня, учитель». «Прикоснись ко мне здесь, учитель». «Сильнее, учитель». «Быстрее, учитель». «Я люблю тебя, учитель».

Инес догадывалась, что муж думает о ней. Сейчас у него был тот же взгляд, что она видела каждый раз, когда эта шлюшка являлась к нему. Каждый раз, когда Фернандо спал с ней в этой гостиной, где Инес установила дополнительную камеру, ничего не сказав ему, когда начала подозревать о происходящем. Камеру, записи которой видела только она. Вот почему она знала этот взгляд. Поэтому Инес полностью разделась и обняла своего мужа. Фернандо сказал, что устал. И тогда, расстегивая его рубашку, Инес очень тихо прошептала ему на ухо: «Сделай со мной то же, что и с ней, учитель».

Тео и Сара были в постели. Оба читали. У нее на языке вертелся вопрос, не сожалеет ли Тео о том, что вообще женился на ней. Возможно, женись он на Лии, та отказалась бы заводить детей. И Ксиана бы не родилась. И не умерла бы. Хотелось бы Саре набраться смелости и спросить мужа, любит ли он Лию по-прежнему. Спросить, что еще она может сделать. Спросить, почему он убирал волосы с ее лица каждый раз, когда они занимались любовью. Почему он защищал Лию перед полицейскими, но не сказал, что Сара, его жена, не смогла бы причинить вред их дочери. Почему он всегда с гордостью говорил, что у Ксианы творческие гены Лии. Почему Тео любил ее не такой, какая она есть, а лишь за то, что она являлась упрощенной копией Лии. Саре хотелось сказать ему, что за семнадцать лет она ни разу не спала с другим и не смотрела на другого. В отличие от Тео, который смотрел на Лию, когда думал, будто она этого не замечает. Однако Сара ничего не сказала. Ее глаза наполнились слезами. Как и многими другими ночами. Тео, как всегда, спросил, о чем она думает. Она, как всегда, ответила: «О Кси».

После работы Ана Баррозу решила прогуляться по Старому району, но встретила Алекса и Хави, которые тоже только что вышли из полицейского участка. Сидя на террасе и потягивая пиво, парни попытались вытянуть из нее информацию по делу Алена. Ана только сказала, что, по ее мнению, Гонсало закрыл расследование ошибочно и всем им стоит оставаться начеку, поскольку нет еще никакой определенности. Алекс поделился, что Абад, по всей видимости, по этой причине поссорился с Гонсало, ведь в тот день у него было просто отвратительное настроение. Никто из их троицы не заметил, что Санти стоял менее чем в паре сотен метров.

Зато он убедился, что жизнь продолжается, и Ана способна выпить пива с коллегами, не ответив на утреннее сообщение. Он написал «прости». Сколько раз Санти просил прощения за последнюю неделю? Сколько раз он мог облажаться, чтобы Ана не послала его к черту? Наблюдая, как она смеется вместе с Алексом и Хави, он почувствовал глухую ярость. И необходимость разбить Хави лицо. Особенно ему. Однако вместо этого Санти развернулся и отправился домой переодеваться. Попав в спортзал уже перед самым закрытием, он натянул боксерские перчатки и с силой бил по мешку, пока не заболели костяшки пальцев. Санти бил снова и снова, пока не удалось выплеснуть всю бушевавшую внутри ярость. Или он так думал.

Твой ход

Звонок мобильного разбудил Коннора. Не успев прийти в себя, он не совсем понимал, где находится и который час. Впрочем, ему хватило пары мгновений, чтобы понять: он заснул в гостиной. Он поспешно схватил трубку.

– Коннор, у Лии случился приступ паники, – сообщила Альба. – Она разбила зеркало и причинила себе вред. Прости, что беспокою тебя в час ночи, но я уже почти полтора часа пытаюсь ее успокоить. Она спрашивает о тебе.

– Успокойся, Альба. Ты правильно сделала, что позвонила мне, – произнес Коннор, пытаясь хотя бы звучать нормальным. – С ней все в порядке?

– Физически да. Но она настолько расстроена, что я не знаю, давать ли ей успокоительное. Она просит отвезти ее к Саре. Не знаю, что случилось, но я не ожидала этого. Она была в относительном порядке. Даже радовалась, что завтра поедет увидеться с сестрой.

– Слушай, я сейчас оденусь и через сорок минут буду у вас.

– Благодарю.

Коннор прибыл через полчаса. И надеялся, что в столь позднее время на его пути не попались камеры, поскольку значительно превысил допустимую скорость.

Лия сидела на кухне с Альбой и Фермином. Как только он вошел, она посмотрела на него и расплакалась.

– Коннор…

– Что случилось?

– Я… отвези меня к Саре, пожалуйста.

Коннор посмотрел на Альбу и Фермина, знаком предлагая оставить их наедине. Они немедленно ушли.

Он сел напротив Лии, схватил ее за руки и, несмотря на сопротивление, задрал рукава куртки.

– Почему, Лия?

Она продолжила плакать.

– Ты не собираешься говорить? Это так не работает, помнишь? Ты установила правила. Один вопрос твой, а другой мой. Я начал. Ответь на мой вопрос. Почему, Лия?

– Потому что, если я умру, они перестанут искать виновного. Потому что Сара и Тео должны продолжать жить, и они не успокоятся, пока все это не закончится.

– Ладно. Твоя очередь, – произнес Коннор.

– Почему ты не спрашиваешь, убила ли я Ксиану?

– Потому что, когда ты захочешь рассказать о случившемся в тот день, тебе не понадобится, чтобы я спрашивал тебя об этом. Теперь моя очередь. Почему ты остановилась? Почему ты не перерезала себе вены сегодня?

– Потому что вспомнила наш вчерашний разговор. Когда мы говорили о страсти к живописи. И еще, наверное, я трусиха. Я испугалась. Моя очередь. Можешь ли ты отвезти меня сейчас в Сантьяго, пожалуйста?

– Могу. Но… ты хочешь разбудить сестру? Сейчас два часа ночи.

– Пожалуйста… – попросила она.

– Собирай вещи. Я поговорю с Альбой, но только в обмен на обещание.

– Какое?

– В следующий раз, когда захочешь увидеть кровь, сначала позвони мне.

Лия замолчала, не в силах вымолвить ни слова.

– Иди собирай вещи, пока я не передумал.

Пока она скрылась наверху, Коннор пошел сообщить Альбе, которая ждала в кабинете, что они с Лией уезжают.

– Но после случившегося, Коннор, ты все еще считаешь хорошей идеей, чтобы она поехала в Сантьяго?

– Как ни странно, мне кажется, что я оказываю на нее хорошее влияние. Я отвезу ее к себе. Устрою ее, а завтра отвезу к Саре. Я думаю, ей это нужно.

– Маловато, чтобы меня переубедить.

– Ну, ты с ней не работаешь. Это я установил доверительные отношения.

– Хорошо, что ничего не случилось. Я все еще в шоке.

– Успокойся. Причина произошедшего – не в этом месте. Кроме того, это не твоя вина. Во всяком случае, именно мне следовало понять, что она дестабилизирована. Ложись и спи спокойно.

В холле послышались шаги Лии. Перед уходом она попрощалась с Альбой.

По дороге они почти не разговаривали. Было без четверти три, когда они добрались до дома Коннора.

– Хочешь принять душ или что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Ты останешься в моей комнате. Я буду спать на диване. Завтра я отвезу тебя к Тео и Саре.

– Мне неловко.

Коннор только собрался сказать, что спал на диване перед тем, как ему позвонила Альба, но Лия его опередила:

– Коннор…

– Что?

– Спасибо. Это куда больше того, что можно ожидать от психиатра.

Коннор не ответил, просто проводил ее в комнату и закрыл дверь.

Лежа в постели, Лия думала о том, что хотела бы вернуться в прошлое и встретиться с Коннором при других обстоятельствах. Находиться с ним в этом доме и иметь чистые, без шрамов, руки.

Коннор, лежа на диване, думал, как обидно, что Лия оказалась его пациенткой. И прежде всего жаль, что она так влюблена в Тео.

Абад говорит десять минут

Санти набрал номер Аны, не очень хорошо представляя, что сказать. В тот день он должен был приехать в Лас-Амаполас, чтобы еще раз допросить Лию Сомосу, как и договаривался с Бреннаном. Сара только что подтвердила, что проведет с ней выходные.

«Абад и Баррозу, – повторял он себе под нос, – только Абад и Баррозу». Санти был уверен, что она не ответит. Он ошибся. Она ответила после второго гудка.

– Ана, я приду в Лас-Амаполас в двенадцать. Лия Сомоса здесь. Я не знаю, захочешь ли ты приехать. Знаю, что сегодня суббота, и если ты не хочешь…

– Я поеду, – отрезала Ана. – Увидимся там в двенадцать.

– Ты хочешь, чтобы я за тобой подъехал?

Она не ответила. Взглянув на экран на мобильного, Санти обнаружил, что она уже повесила трубку. Ладно. Ана сама сказала, что из тех, кому требуется время, чтобы переварить гнев. И Санти понимал, почему она испытывала такие эмоции. Она слышала голос Сэм и теперь не могла думать ни о чем другом.

Сэм была стройнее. Блондинка. И хорошенькая. Очень хорошенькая. Стоило снова увидеть ее, и показалось, будто и не прошло столько времени. Впрочем, так Санти думал лишь несколько секунд. Потом понял, что перед ним больше не та Сэм, за исключением маленького якоря, вытатуированного на ее правом запястье. Такого же, как и у него.

Санти пообщался с полицейскими аэропорта. Наркотики обнаружили в чемодане у парня, поэтому он добился, чтобы Сэм отпустили. Ее парень остался под стражей. Санти предложил отвезти ее в Сантьяго, однако она не захотела. Потом Сэм поблагодарила его. Санти повторил, что это не проблема, но она снова отказалась. Затем Сэм заметила, что он выглядит великолепно, и даже поцеловала его, прежде чем сесть в такси. Санти собирался спросить у нее номер телефона, но понял, что, если бы хотела, она бы сама продиктовала. Но хуже всего было то, что в жалкий час, который Санти провел с бывшей женой, он ни на минуту не вспомнил об Ане, о том, что оставил ее дома одну, ничего не сказав и не предупредив.

И лишь когда вернулся в свою квартиру и увидел застеленную кровать, Санти понял, как облажался. Такого ему Ана не простит. Не того, что он ушел, а того, что промолчал. Ана рассказала ему все, что касалось ее жизни. О беременности. О парне, который у нее появился после сдачи экзаменов и с которым встречалась три года, пока он не заявил, что ребенок – очень серьезное препятствие. А также о Хави, который был просто придурком. А Санти сказал только, что играл в университетской баскетбольной команде. Не будучи идиотом, он понимал, что невозможно построить отношения, играя в одни ворота.

Накануне, когда извинялся, он мог бы сказать Ане об этом. Но не хотел, чтобы это случилось так. Нет, пока она пребывала в ярости.

Санти посмотрел на часы. Они показывали половину одиннадцатого. Он снова набрал номер Аны и, как только она подняла трубку, предложил:

– Не хочешь выпить кофе, прежде чем отправиться туда?

Она молчала три или четыре секунды. Санти даже успел проверить, не повесила ли она трубку.

– Я смогу курить? – поинтересовалась она наконец.

– У меня есть выбор? – ответил он вопросом на вопрос.

– В одиннадцать часов на Каналетто, напротив Гадиса.

И снова, не попрощавшись, повесила трубку.

Санти собирался более тщательно, чем обычно. Надел белую рубашку и самые новые джинсы из имеющихся. Устроил настоящий бардак, пока разыскивал одежду. Хотелось, чтобы Ана поняла, что небезразлична ему. Сейчас Санти желал быть из тех парней, которые покупают цветы своим подругам и умеют улыбаться, даже если не хочется. Но он был другим.

Придя на десять минут раньше, он заказал чай. Учитывая, что она захочет закурить, он выбрал место на террасе.

Ана появилась в одиннадцать часов. Вместо униформы на ней было небесно-голубое платье, а волосы распущены.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Рубашка, Абад? Ты и в самом деле пришел, чтобы помириться.

– Платье и распущенные волосы, Баррозу?

– Сегодня суббота. Чай? Ты заболел?

– Очень смешно. Я думал, ты поедешь в Луро за ребенком.

– Поеду завтра. На следующей неделе оставлю его здесь со своей матерью, чтобы отвезти потом на праздник Апостола.

– Я видел тебя вчера. – Едва слова сорвались с губ, он уже пожалел.

– Где?

– В Старом районе. С Хави и Алексом.

– Ты следил за мной?

– Конечно нет.

– И что в этом такого? Я пила пиво с ребятами с работы, – заявила Ана, повысив голос.

– Успокойся. Дай мне высказаться. Десять минут. Не перебивая меня.

– Ты не в состоянии говорить десять минут подряд.

– Я попросил дать мне высказаться.

– Хорошо, шеф.

– Я не следил за тобой, но клянусь, единственное, чего я хотел, – это вытащить тебя оттуда и забрать с собой. И я отдавал себе отчет, что причина, по которой ты не со мной, в том, что я повел себя как идиот. Ты заслуживаешь объяснений. Ты заслуживаешь услышать рассказ о том, что случилось с Самантой. Просто я обычно не говорю о себе.

– Ты спишь со мной.

– Я в курсе. Вот почему я должен найти подходящий момент и рассказать тебе эту историю. Похоже, звонок Саманты застал меня врасплох, и от неожиданности я лишился разума. Она долгое время присутствовала в моей жизни.

– Долго – это сколько?

– Восемь лет. Но сейчас не время и не место обсуждать эту тему. Если ты не против, мы поедем к Аленам, сделаем свою работу, а потом пообедаем или пойдем куда ты захочешь и поговорим о случившемся. Я согласен, что ты права, но ты все равно несправедлива.

– И где же я несправедлива? – недоверчиво протянула Ана.

– Видишь? Ты уже злишься. Дай мне высказаться. А то потом будешь жаловаться, что я ни о чем не говорю, кроме работы!

Она замолчала.

– Ты намекнула, что я воспользовался фактом, что являюсь твоим боссом, чтобы переспать с тобой. Это ложь. И я хочу, чтобы ты это признала. Это не я пришел к тебе домой в субботу днем и постучал в твою дверь.

– Ты знаешь, в какое положение я попадаю, имея с тобой какие-то отношения? Ты можешь себе представить, что сказали бы мои коллеги, если бы узнали, что мы вместе? Если вообще то, что мы делаем, это каким-то образом быть вместе. Вот что я имею в виду. Если об этом станет известно, мне придется несладко. И если это причинит мне вред, нужно, чтобы, по крайней мере, ты хоть как-то компенсировал мне его. Если вокруг будут болтать, что ты позволяешь мне заниматься твоим звездным делом из-за того, что я сплю с тобой, мне нужна уверенность в том, что это не так.

– Конечно, это не так! Ты сама напросилась заниматься этим делом! И это случилось в самом начале. После всего пережитого, думаю, ты заслужила право продолжать в нем участвовать. И если ты прямо сейчас скажешь, что не хочешь сегодня обедать со мной и никогда не вернешься ко мне домой, я пойму. Если ты попросишь меня забыть прошлую неделю, я забуду. Я перейду в режим Абада и Баррозу, но хочу, чтобы ты оставалась со мной, пока мы не поймаем ту, что убила Ксиану Ален.

– Баррозу и Абад. И почему ты говоришь «ту, что убила»?

– Не знаю, так вышло.

– Благословенное подсознание!

– Если вспомнить теорию вероятностей, то в доме находилось четыре женщины и двое мужчин.

– Убийства не подчиняются законам вероятности. Но, учитывая твой опыт и твое чутье, я придерживаюсь мнения, что твое подсознание считает, будто убийство совершила женщина. Инес, Амалия, Лия или Сара.

– Мое чутье тоже подводит.

– Уже без четверти двенадцать. Пойдем?

– Ладно.

– Я заплачу, – сказала Ана.

– Хорошо, – согласился Санти. – Но тогда за еду плачу я.

– Если ты настаиваешь, – кивнула Ана.

– Ты не курила!

– Я бросаю, – сообщила она, заставив Абада улыбнуться в первый раз за все утро.

Встреча в Лас-Амаполас

Санти обратил внимание, что Лия одета слишком тепло – в куртку, которая закрывала руки. На фоне сестры-близнеца она выглядела еще более бледной. Санти не находил ничего привлекательного в ее почти болезненной худобе. Сара Сомоса, напротив, показалась ему очень привлекательной женщиной. И опасной. Он не мог не чувствовать этого. В голове не укладывалось, что такая женщина, как она, делает с настолько никчемным мужчиной, как Тео Ален. Также Санти не мог понять, что Ана видит в нем. Как-то она заметила, что находит его очень красивым. Абад был уверен, что тот же доктор гораздо привлекательнее. Он был симпатичным парнем, чем-то похожим на актера или модель. И хотя бы теперь он стал более сговорчивым.

Ана представилась Коннору и Лии и поздоровалась с Аленами.

– У вас уже есть записи? – поинтересовалась Сара.

– Появятся в понедельник, – ответила Ана. – Оказалось непросто связаться с вашими соседями.

– Какие записи? – удивилась Лия.

– Офицеру Баррозу пришло в голову просмотреть записи с соседских камер. На тех, что у нас в саду, видно, как Тео готовит сардины, но стол накрыт сбоку, и потому наш ужин в кадр не попал, – пояснила Сара.

– Посмотреть, как мы ужинаем?

– Именно, – кивнула Ана.

– Лия, – начал Санти, – нам бы не хотелось вас беспокоить, но выяснилось, что вы с Ксианой намеревались воспроизвести «Красную смерть». Ксиана купила кровь. Также стало известно, что она попросила нож у ваших соседей, Фернандо и Инес.

Сара удивленно выгнула бровь.

– Это был их нож?

– Верно.

– И откуда вы знаете, что Ксиана попросила его у них? – недоумевала она.

– Это подтвердил Фернандо Феррейро, – ответил Санти.

– Но нам необязательно в это верить. Может, он… – пробормотала Сара.

– Да, Ксиана говорила мне, что достанет нож, – перебила ее Лия.

Все несколько секунд молчали. Тишину прервала Ана.

– Лия, Ксиана говорила вам, что собирается использовать кровь той ночью?

– Нет, вовсе нет. Как раз в тот день она окончила среднюю школу. Мы планировали сделать это на следующей неделе.

– Как ты могла допустить что-то столь… ужасное? – набросилась на нее Сара.

– Сара, это был художественный проект, – мгновенно вмешался Коннор.

Снова повисла тишина.

– Мне не следовало соглашаться. Но ей хотелось. Она всегда строила такие планы. Когда ей было восемь, она попросила меня повторить гигантскую клубнику.

Ана решила изменить направление разговора:

– Не могли бы мы осмотреть комнату Ксианы?

– Да, конечно, – согласилась Сара.

– Нам с инспектором лучше подняться наверх в одиночестве.

Тео сделал попытку что-то сказать, но Сара остановила его взглядом.

Санти и Ана поднялись на первый этаж и направились в дальнюю комнату. Ана никогда не входила в нее. Она был точно такой же, как на фотографиях. На тумбочке все еще лежала книга с закладкой. Ана выглянула в окно и посмотрела на сад на заднем дворе, тот самый, на который смотрела Ксиана Ален, когда писала свое последнее сообщение в WhatsApp. «Гребаные родители». Это оказалось последней мыслью Ксианы. Она ненавидела родителей за то, что те ее наказали. Комната была довольно просторной. Если прикинуть на глаз, площадью около двадцати квадратных метров. Ана предположила, что убийца, по всей видимости, выливал кровь, находясь на кровати, а потом сунул бутылки и нож в шкаф, который находился совсем рядом. Однако оставалось кое-что, чего она не до конца понимала.

– Как убийца выбрался наружу, не ступив на пол? – спросила она у Санти.

– Добро пожаловать к моему первому вопросу. Вот и причина, по которой Амалия Сиейро не могла совершить убийство.

– Она могла убить Ксиану, а кровь разлил кто-то другой.

– Коллективное убийство с несколькими сообщниками?

– Может, все они и были соучастниками. Только представь себе!

– Я читал о таком в романе. И если бы не соседи, я мог бы с тобой согласиться.

– Я собираюсь здесь немного покопаться, – заявила Ана.

– У нас нет ордера.

– Нам разрешили подняться наверх. Мы находимся под покровительством Сары Сомосы.

– Иди. Я хочу немного порыться в этих ящиках. В двадцатый раз.

Санти заглянул в комод Ксианы. Там лежали альбомы для рисования, обработанные на компьютере фотографии из Инстаграма, которые делали где-то в торговом центре. На них были молодые ребята с длинными гривами, в гигантских джемперах и рваных джинсах. Они выглядели почти клонами, хотя Ксиана выделялась среди всех. Да, несомненно, она была очень красивой, но переспать с ней… Он не понимал, как Фернандо Феррейро мог такое сделать. И Санти задавался вопросом, что произойдет, когда Тео и Сара узнают об этом.

Он оставил все как есть и отправился в хозяйскую спальню. Там не обнаружилось ничего примечательного. Книги на тумбочке. Пульт от телевизора. Они ничего не найдут. Пустая трата времени.

Ана уже стояла в коридоре, и Санти последовал за ней на этаж ниже.

Тео, Сара, Коннор и Лия пили кофе в саду. Приятное местечко, но Ана не могла забыть образ мертвой Амалии Сиейро на лужайке. Этот дом был полон мертвецов. Она не знала, как Тео и Сара могут продолжать жить здесь.

– Мы уже уходим. Лия, если мы придумаем, о чем вас спросить, обязательно позвоним доктору Бреннану и свяжемся с вами, – сказал Санти.

Они попрощались со всеми и направились к машине. Как только покинули жилой комплекс, Ана открыла сумочку и достала записную книжку в коричневом кожаном переплете.

– Что это такое? – удивился он.

– Дневник Лии Сомосы.

– Ты его забрала?

– Сара сказала: «Никаких секретов, главное, найти убийцу дочери». Я не знаю, послужит ли это доказательством, но хотелось бы знать, что происходит в голове этой женщины. Не волнуйся, мы вернем его завтра.

– Ты действительно извращенка. Ты знаешь это, верно?

– Знаю. А теперь, куда, ты говоришь, ты собирался отвезти меня поесть?

Некоторые истины. Немного лжи

Санти повел Ану в ресторан на улице Сан-Педро, у которого имелась терраса в саду на заднем дворе. Они ели салат из киноа и гамбургеры с тофу.

– И эта твоя одержимость здоровым образом жизни, давно она появилась? – поинтересовалась Ана.

– Это не одержимость. И я иду на уступки. На днях я съел бутерброд с жареной ветчиной. И я пью. Немного, но я пью, и, скажем так, это не очень здоровая привычка.

– Ты немного одержим, да? Я имею в виду порядок, чистоту…

– Неужели я встретил единственную женщину, которая протестует против того, что мужчина аккуратен и любит порядок?

– Дело не в этом. Но сдается мне, что ты немного…

– Психопат?

– Я этого не говорила.

У них еще никогда так не было. Раньше они работали вместе, спали, спорили, но никогда не происходило так. Они ели. Говорили. Знакомились друг с другом. Ана даже насторожилась, словно ожидала, что в любой момент что-то оборвется. Что она скажет что-то неловкое.

– Моя мать действительно умерла.

– Ты о чем? – нахмурилась она.

– На днях, когда мы говорили о курении, я сказал, что моя мать умерла от рака, а потом заявил, что проверяю тебя, чтобы выяснить, насколько ты легковерна.

– Вспомнила. Так, говоришь, она умерла?

– Семь лет назад.

– И почему ты солгал мне?

– Я не люблю говорить о себе, а в тот момент мне показалось, что это слишком личное. Не знаю. Это чушь собачья.

– Именно это я ненавижу в тебе.

– А по-моему, тебе почти нравится.

– Ты как гребаный айсберг. Видно только пять процентов.

– Полагаю, тебе придется окунуться в ледяную воду, чтобы посмотреть, что внизу.

– Видишь, какой ты сложный?

– С таким же успехом ты можешь поискать себе такого парня, как Тео Ален: такого же высокого, такого же светловолосого и такого же красивого.

– Мне кажется, ты его недооцениваешь. И да, он красив, но не в моем вкусе. Слишком податливый. Я не знаю, как объяснить… он выглядит как парень, у которого нет собственного мнения. Я хочу сказать, в этих отношениях мужчина – полный ноль.

– Я никогда не пойму, что вы в нем находите.

– Я ничего не нахожу. Просто отметила его красоту. Ты ревнуешь, Абад?

– Конечно нет. Я в курсе, что он красивее меня. И уж точно намного веселее. Ты знаешь, чего мне ужасно хочется?

– Ромашкового чая?

Они оба рассмеялись. От всей души. Ана никогда не видела, чтобы он так смеялся.

– Нет. Не злись, ладно? – попросил Санти.

– Ладно. Так чего же?

– Мне хочется прочитать этот дневник.

– Мне тоже хочется, – призналась Ана. – И очень сильно.

– Ты серьезно? Что ж, мне следовало начать встречаться с полицейской раньше.

– Возможно, и так. Пойдем куда ты захочешь.

– Если я скажу «ко мне домой», ты подумаешь, что я хочу переспать с тобой?

– Ага, – фыркнула Ана.

– Ну ладно, к тебе.

– Ты хочешь прийти ко мне домой и почитать дневник Лии? – удивилась она.

– Мне все равно. Мы идем туда, куда ты хочешь.

– А что, если мы прочитаем его здесь? Закажем джин с тоником?

– Что ж, может, это нейтральная территория.

Ана вытащила дневник и принялась вслух зачитывать записи Лии Сомосы. Размышления о смерти Ксианы. О детстве Лии. Ее тете. О Тео. О докторе Бреннане. О таланте Кси. Об искусстве Авроры Сиейро. О ее желании рисовать.

Когда Ана закончила, они замолчали.

– Мы должны вернуть дневник так, чтобы она об этом не узнала, – сказал Санти.

– Или нет, мне все равно. Я думаю, что хочу прочитать его еще раз. Нигде не упоминается, была ли это она? – спросила Ана.

– Нет, но у нее довольно навязчивые отношения с сестрой. С одной стороны, такое впечатление, будто она не может жить без своего близнеца, а с другой – есть этот странный треугольник, который они создали между собой. Тео и Лия. Ты можешь себе это представить? Уверен, Бреннан уже в курсе. Я начинаю смотреть на Тео Алена другими глазами. Этот парень мне не нравится. С обеими сестрами!

– Звучит почти как эротическая фантазия. Тебе не хотелось бы попробовать?

– Нет, детка. Точно нет. Я с тобой-то с трудом справляюсь. Не знаю, что бы я делал, если бы мне пришлось мириться и с твоим близнецом.

Они снова рассмеялись.

– Очевидно, они не такие нормальные, как выглядят. Эта семья больна, – проговорил Санти. – Старуха всю жизнь забивала им головы историями о ведьмах. Лия завидует таланту своей матери и своей племянницы, и не исключено, что она ревновала свою сестру к тому, что та вышла замуж за Тео. И самое примечательное, что мы извлекли отсюда, – Лия убеждена, будто Сара считает себя виновной.

– Да. Они кажутся не очень нормальными.

– Еще один бокал? – предложил Санти.

– Ты пытаешься напоить меня?

– Ну да.

Они снова рассмеялись.

– Санти…

– Что?

– Да, я была несправедлива, когда говорила о том, что ты втянул меня в это дело, чтобы переспать со мной.

– Это извинение? Действительно? Ты уже пьяна?

– Ага. На оба вопроса. Теперь твоя очередь извиниться.

– Я уже сделал это. В устной и письменной форме. И, положим, я могу терпеть, когда ты смеешься надо мной, но я не выношу, когда мне не отвечают на сообщения. Пытка двойной синей галочкой.

– Я не собираюсь общаться с тобой по мобильному телефону.

– Ладно. Ясно.

– Ты не против, если нас здесь кто-нибудь увидит? – внезапно поинтересовалась Ана.

– Нет. Если тебя это не тревожит, – отозвался Санти.

– Мне все равно. И наконец, подходящее ли это место и время для того, чтобы ты объяснил мне, что произошло в среду вечером?

Санти посмотрел на нее, не зная, что сказать.

– Не-а.

– А это время когда-нибудь наступит? – не унималась она.

– Просто мне особо нечего рассказывать. Я встретил Сэм на последнем курсе колледжа. Мы сразу же стали жить вместе. Поженились два года спустя. Мне было всего двадцать пять. Два года назад она изменила мне. Мы развелись. Я был опустошен. Конец.

– Вот видишь, это не так сложно, – заметила Ана.

«Да, так и есть, – подумал он. – Скажи ей сейчас». Однако Санти снова этого не сделал. Он промолчал, отдавая себе отчет, что она слишком умна, чтобы принять такое объяснение.

Ана тоже замолчала, решив, что не нужно спрашивать, влюблен ли он по-прежнему в Сэм. Она вспомнила Санти, когда он услышал голос той женщины. Ане хотелось бы, чтобы ему не приходилось разрываться между ними. И она ненавидела тот факт, что является для Санти всего лишь коллегой, которая постучала в его дверь в субботу днем.

Они больше не разговаривали, пока не вышли из ресторана.

Столик на троих

Коннор наблюдал за близняшками Сомоса, пока те беседовали в саду. Сам он находился в столовой с Тео, оттягивая момент ухода. Коннору требовалось поговорить с Сарой. С одной стороны, он раздумывал, стоит ли возвращать Лию в «Родейру» на следующий день, а с другой – был почти убежден, что хорошо бы ей остаться с сестрой. А потому он хотел поговорить с Сарой о будущем Лии.

– Когда вы вернетесь за моей невесткой, доктор?

– Как раз думал об этом. Я ждал возможности поговорить с Сарой. Не собираюсь вам лгать: я действительно озадачен психическими процессами Лии. В глаза сразу бросается ее зависимость от Сары, но я не могу забыть, что две недели назад, находясь с вами, она пыталась покончить жизнь самоубийством.

– Вы же не намекаете, что мы совершили поступок, который ее спровоцировал?

– Возможно, и не напрямую, но я знаю: Лия чувствовала, что Сара считает, будто она как-то связана со смертью Ксианы.

– Ксиана была и моей дочерью. Если бы у меня имелось хоть малейшее подозрение, что Лия что-то с ней сделала, неужели вы думаете, я мог бы общаться здесь с ней как ни в чем не бывало?

– Ну, Лия наверняка это понимает. А потому, думаю, здешняя обстановка, безусловно, то, что ей нужно для выздоровления. По правде говоря, я вполне доволен ходом терапии. Конечно, ночной инцидент вызывает беспокойство, но в то же время я удовлетворен тем, что она сама остановилась. Более того, была вынуждена задуматься о том, что мешает ей двигаться дальше.

– Сара рассказала мне о вчерашнем, после того как вы позвонили ей по телефону сегодня утром. Что происходит с Лией?

– Она чувствует, что потеряла поддержку своей второй половины. У нее навязчивая идея с кровью, которую нам предстоит исследовать. Она чувствует себя ответственной за смерть Кси, хотя это не значит, что я верю, будто она убила племянницу. Все равно она считает, что можно было этого избежать. И я думаю, она очень страдает из-за Сары. И из-за вас.

– Давай оставим формальности, Коннор. Она рассказала, что мы были любовниками, верно?

– Она мне многое рассказала.

– Я ее хорошо знаю. Конечно, не так сильно, как Сара, но кое в чем уверен: Лия очень любила Кси. Она бы никогда не причинила ей вреда.

– Как ты думаешь, кто это сделал?

– Тетя Амалия. Я абсолютно уверен. Сара и Лия очень любили ее, но нужно было быть слепым, чтобы не заметить, насколько она не в себе. Ладно, если честно, сначала это были всего лишь мелочи, но с тех пор, как Кси не стало, она совсем лишилась рассудка. Она утверждала, будто Кси является ей, постоянно болтала об апокалипсисе, о крови, о своей мертвой сестре. Выглядела совершенно сумасшедшей.

– И почему Сара этого не принимает? Дело официально закрыто.

– Она зациклена на том, что это не тетя. Она даже ходила к полицейским, просила, чтобы расследование продолжили. Вот почему они приходили сегодня.

– Я удивился, увидев их здесь. Но Лохо ведь заявил, что они считают признание Амалии достоверным. По мне, так это не очень вяжется с тем, что произошло сегодня. В общем, если я позволю Лие остаться, могу ли рассчитывать на то, что вы будете присматривать за ней? Вы готовы к этому?

– Я полагаю, что да. Мы собираемся поехать в Санхенхо. И я еще не обсуждал вопрос с Сарой, но хочу продать этот дом. Я не смогу продолжать жить здесь. Просто не смогу.

– Это пройдет, Тео.

– Что именно?

– Чувство, что ты больше никогда не проживешь день нормально, не думая о той ночи, когда увидел смерть своей дочери. Наступит день, когда вам удастся прожить целый нормальный день. Ты будешь смеяться, если тебе что-нибудь покажется смешным. Ты будешь злиться, если что-то пойдет не так. И эти эмоции не будут связаны с воспоминаниями о Ксиане. Наступит день, когда тебе удастся вспомнить что-то, что тебе в ней нравилось, и улыбнуться воспоминанию.

– И я должен тебе поверить?

– Так и есть, – подтвердил Коннор. – Разум генерирует сильные механизмы самозащиты.

– Может, нам всем стоит пойти на терапию.

– Даже не сомневайся. Я могу связать вас с группами помощи людям, потерявшим любимого человека.

– Я не знаю. Без обид, но я думаю, что это ничего не исправит.

– В общем, если ты так считаешь, поговорим позже. Я пошел. Уже почти пора на обед. Ты обсудишь с Сарой возможность того, чтобы Лия осталась с вами, а я сообщу в «Родейру». Придется съездить за ее вещами.

– Я обо всем позабочусь.

– Помни, что вам очень важно не оставлять ее одну.

– Да, будь спокоен.

– Я думаю, Фермин обязательно приедет в Сантьяго в понедельник. Я попрошу его привезти мне вещи Лии, а сам приеду в Санхенхо, чтобы отдать ей. И там с ней побеседую. Вот еще что. Вы хотите, чтобы я продолжил терапию Лии? Конечно, вы можете отвести ее к другому врачу.

– Нет, хотя это решение не входит в мою компетенцию. Но, полагаю, раз уж ты начал лечить ее, тебе и следует продолжать. Я посоветуюсь об этом с Адрианом.

– Я пообещал ему лечить Лию. Если хочешь, я буду приезжать в Санхенхо пару дней в неделю. Если, напротив, вы найдете другого, более подходящего врача…

– Я поговорю с Сарой.

– Хорошо. Я выйду к ним, попрощаюсь.

Коннор вышел и попрощался с сестрами. Тео проводил его до двери, а затем вернулся в сад.

Тео наблюдал за сестрами, а они даже не осознавали, что он это делает. Сара, надев темные очки, сидела лицом к солнцу. Лия, напротив, устроилась под навесом и читала газету. В какой-то момент она прикусила губу верхними резцами. Лия всегда так делала, когда старалась сосредоточиться. Тео знал, что вскоре она проведет языком по губам. Еще она имела привычку покусывать большой палец. Он знал все привычки Лии. Когда писала картины, она обычно окидывала холст отсутствующим взглядом, постукивая себя по ладони рукояткой кисти, сочиняя почти неслышную мелодию, одновременно определяя направление штрихов, которые собиралась нанести. Кроме того, она прищуривалась, когда видела предмет, который хотела нарисовать, как будто преобразовывала картину в собственном разуме. Когда нервничала, она подергивала носом, раздувая ноздри. Когда ей было грустно, Лия всегда сидела, обняв ноги. Когда испытывала радость, обычно вставала на цыпочки. А когда что-то ей очень нравилось, она закрывала глаза и проводила по контуру кончиками пальцев. Как слепые.

Отведя от нее взгляд, Тео обнаружил, что Сара не сводит с него глаз. Он знал, о чем она думает в тот момент. Поэтому отвел глаза и вошел в дом. Там Тео взял телефон, чтобы позвонить в ресторан Кашейраса и заказать столик на половину второго. На троих.

Треугольники

Коннор позвонил Адриану, как только вышел из Лас-Амаполас. У него имелось немало сомнений в правильности принятого решения, и он знал, что Тео сделает все, что скажет ему Валиньо. Хотя Адриана, скорее всего, не будет в Сантьяго. В такой хороший день он наверняка уехал на пляж. Однако Валиньо сразу же снял трубку. Оказалось, что он дома один, поскольку его жена уехала с ребенком к матери в Луго, а Адриан остался, чтобы завершить подготовку к сентябрьской конференции. Они встретились в баре в Сан-Лазаро, недалеко от дома Адриана.

Коннор понимал: Тео и Адриан – близкие друзья, а поэтому стоит быть осторожнее со словами. Адриан рассматривал дело с точки зрения, чуждой ему самому. Он знал сестер Сомоса и Тео много лет. Но помимо того он был одним из лучших психиатров в стране. И Коннор нуждался в том, чтобы ему помогли развеять сомнения.

– Привет, ирландец! – воскликнул Адриан, как только он вошел в бар.

– С каких пор ты работаешь по субботам? И что ты, черт возьми, делаешь в Сантьяго?

– Я через две недели уезжаю в отпуск. На весь месяц. В Малагу. И сразу по возвращении отправлюсь на конференцию, поэтому хочу закончить лекцию. Но как будто этого недостаточно, возникли проблемы. Доктор Кастельс из Барселоны не сможет приехать. Я пытаюсь связаться с Кабрерой из Вальядолида. В общем, полный бардак. И, черт возьми, я не хочу уезжать в Малагу с забитой проблемами головой. И дело не в том, что мне не терпится поехать в субботу к свекрови. Они там устраивают вечеринки.

– Ты уже знаешь, что случилось с Лией? – спросил Коннор.

– Да, мне звонила Альба. Она в шоке. Говорит, не ожидала такого. Лия выглядела очень расслабленной, все время рисовала. Она мало что рассказывала, но говорит, что не понимала, что ей так плохо.

– Обрати внимание. Думаю, вчера Лия продемонстрировала тот большой прогресс, которого я с ней добился. Ты знаешь, она мне сказала, что не смогла еще раз перерезать себе вены, когда вспомнила о своей страсти к живописи. Я работал над этим.

– Жизненно важный стимул. Молодец, Бреннан.

– Ага. В данном случае это несложно. Я в жизни не видел такой страсти к чему-либо. Но я позвал тебя, потому что мне нужно поговорить с тобой. Я запутался в ситуации в этом доме. Мне нужно, чтобы ты меня сориентировал. Ты их хорошо знаешь, но мне нужно, чтобы ты высказал свое мнение как психиатр, а не как друг.

– Это нелегко. Я знаю их только как друзей.

– Я сегодня разговаривал с Тео. Попросил их остаться с Лией. Пусть за ней внимательно наблюдают, но я не знаю… они собираются в Санхенхо. Я предложил посещать их пару дней в неделю, и у меня создалось впечатление, что они подумывают о смене психиатра. Если это так, мне нечего возразить.

– Меня бы это удивило. Лии стало намного лучше. Почему ты сомневаешься, что с ней все будет в порядке?

– Потому что Сара Сомоса все еще думает, будто Лия убила Ксиану. И я твердо убежден, что это стало причиной первой попытки самоубийства.

– Дело закрыто. Именно старуха убила Ксиану.

– Дело закрыто для тебя, а не для родителей девочки. Тео цепляется за это объяснение, но Сара намерена поговорить с Абадом и не собирается откладывать дело в долгий ящик. Я сегодня был у них. Благодаря любезности Сары Сомосы он и еще одна сотрудница задавали вопросы и обыскивали дом.

– Давай убедимся, что я тебя правильно понимаю. Ты хочешь сказать, что, по-твоему, настроение Лии улучшается, когда она находится рядом с Сарой, но в то же время подозрения сестры пробуждают в ней чувство вины, которое подпитывает суицидальные наклонности?

– Полагаю, таков мой диагноз.

– Сара обожает Лию. Если так происходит, то значит, она знает что-то, чего не знают другие.

– В этом нет никакого смысла. Если она что-то знает, почему не говорит об этом? Чтобы защитить сестру? Если Сара хочет защитить ее, почему обращается в полицию, чтобы возобновить официально закрытое расследование?

– Она все равно не может не подозревать сестру и надеется, что полиция найдет другое объяснение.

– А теперь, раз уж мы заговорили об этом, не мог бы ты объяснить мне, что там происходит? У меня такое чувство, что между ними образовался очень странный треугольник.

– Нет никакого треугольника. Тео и Сара вместе уже много лет. Могу тебя заверить, прошлое осталось в прошлом. Ты видел эту женщину. Находясь рядом с Сарой Сомосой, никто в здравом уме не стал бы смотреть на другую. Дело в том, что у Тео были особые отношения с Лией. Думаю, после Сары он тот человек, который знает ее лучше всего. Тео до удивления любит ее, но в этом нет сексуальной составляющей. И если ты спросишь, были ли у него когда-нибудь отношения с Лией с тех пор, как он с Сарой, я отвечу отрицательно.

– Но дело в том, что меня беспокоит не секс. Просто у меня такое впечатление, будто Лия до сих пор в него влюблена. Я знаю, она чувствует, что изменила направление своей жизни, оставив Тео. И внезапно случившееся с Ксианой заставило ее столкнуться с последствиями этого решения. Мне кажется, она рассуждает следующим образом: «Я бросила Тео, это привело его к Саре, вот почему родилась Кси. Кси умерла. Если бы я не оставила Тео, Кси не умерла бы».

– Это абсурд.

– Но так она и думает.

– Это ты ее лечишь. Но такие мысли иррациональны. Единственное, что я могу сказать, – это то, что Сара и Тео в порядке.

– Ты уверен? Я думаю, что в то время как весь мир видит уверенную в себе, блестящего руководителя Сару Сомосу, у которой завидный брак с Тео Аленом, она завидует своей сестре.

– Это просто смешно. Лия – замечательная художница, но рядом с Сарой…

Адриан внезапно умолк, вспомнив Сару Сомосу в черном платье, когда она стояла у окна его кабинета спиной к нему и говорила: «Адриан, ты поверишь, если я скажу, что это я к ней ревновала».

– Рядом с Сарой что? – напомнил Коннор. – Это всего лишь вопрос вкуса. Не все сводится к сексу, Адриан. Сара Сомоса – женщина, которую хочется затащить в постель и не выпускать из нее. Но я лечу Лию. И уверяю, не будь она моей пациенткой, я бы хотел встретиться с ней вне консультации.

– Я оставлю без внимания столь непрофессиональное замечание.

– Не будь глупцом, я умею выполнять свою работу.

– Я в курсе. И я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Лия очень… очень…

– Слово, которое ты подыскиваешь, – «деятельная».

– Пусть так. Короче говоря, не знаю, прояснил ли я тебе что-нибудь.

– Да, успокойся. Мне было приятно поделиться с тобой впечатлениями. Но если Тео спросит тебя, следует ли мне продолжать терапию Лии, что ты ему скажешь?

– А ты что хочешь, чтобы я ему сказал?

– Я взял на себя обязательство лечить ее. Если мне придется продолжать терапию, я это сделаю. Если ты считаешь, что другой врач сумеет сделать для нее больше, я встречусь с ним и передам все свои записи.

– Не будь дураком. У тебя нет причин прекращать ее терапию.

– Я думаю о том же, но не знаю, согласится ли со мной Тео Ален. Тем более то, что произошло вчера, заставляет их с подозрением относиться к моей работе.

– Это чушь собачья. Твоя работа помешала вчерашней Лии сойти с ума.

– Я думаю, что да. В общем, я ушел.

– Хочешь, поужинаем вместе? – предложил Адриан.

– Ну, если ты хочешь… у меня нет планов.

– Возможно, если бы ты перестал зацикливаться на своих пациентах…

– Прекрати. Ты же знаешь, что я…

– Успокойся, это была шутка. Поужинаем прямо здесь?

– Давай, – кивнул Коннор.

Пока Адриан разговаривал с барменом, Коннор заметил, как завибрировал мобильный, и вспомнил, что так и не позвонил родителям. Он вытащила телефон из кармана, чтобы отправить сообщение своей матери, и увидел сообщение от Эллисон.

«Прости, я не хотела этого говорить. Просто продолжай жить своей жизнью».

Жизнь продолжается

В тот день, когда хотела умереть, я вошла в эту ванную. Разделась догола. Открыла кран с горячей водой. Взяла лезвие от бритвы. Шагнула в воду. Лежала в воде до тех пор, пока не почувствовала, как тепло проникает в мои кости. Наверное, у большинства смерть ассоциируется с холодом. Только не у меня. Теперь – нет. Я ощутила, как вода согрела мою кожу. Помню, как мои мышцы расслаблялись, а вода ласкала затылок. Я закрыла кран. Взяла лезвие правой рукой и прижала к левому запястью. Сначала осторожно. Робко появилась первая капля крови. Она медленно скользнула по моему предплечью. Устремилась к поверхности воды. Плюх. Капля крови упала на поверхность жидкости, и мгновенно красный цвет смешался с кристально чистой водой, растворяясь. Кровь рисовала красную спираль, похожую на те, что украшали надувные мячи, которые нам покупали, когда мы были маленькими. Те, которые прыгали до потолка. Их всегда так украшали. Я снова открыла кран. После этого решительно взмахнула лезвием и прочертила удивительно прямую линию. Мгновенно хлынула кровь. Не успев подумать об этом, я схватила лезвие левой рукой и перерезала себе вены на правом запястье. Закрыла глаза. Почувствовала тепло. И больше ничего. Только мое имя. Лия. Лия. Лия. Ничего больше.

Позже я узнала, что это Тео произносил мое имя. Он меня и нашел. Тео пытался зажать мои раны полотенцами. «Лия», – сказала мне сегодня сестра, когда увидела, что я стою на пороге ванной. И, как всегда, она знала, о чем я думаю. Она схватила меня за руку и повела в другую ванную. Ту, которой раньше пользовалась Ксиана. Сара сказала, что здесь лучше. Ванны нет. Есть только душ. Душ Кси. И ее шампунь с ароматом ванили. Все осталось прежним.

Сара по-прежнему знает, о чем я думаю.

И я все еще знаю, о чем думает она.

Знаменитое чутье Абада

Санти решил не везти Ану к себе домой. Если она считала, будто единственная причина, по которой он ей звонил, – это секс, то, возможно, не помешает просто выпить и немного пообщаться. Поэтому, покинув ресторан, они отправились на террасу Момо. Санти часто ходил сюда выпить чаю со льдом и почитать книгу. Она шла следом. Он хотел взять Ану за руку. Позволить себе какой-то жест, выходящий за рамки отношений обычных коллег. «Это не я пришел к тебе домой в субботу днем и постучал в твою дверь». Не следовало так говорить. Стоило произнести эти слова, как он заметил выражение лица Аны. Не следовало намекать, что он не искал этих отношений так, как она. Как будто случившееся дальше не было результатом решения двух взрослых людей. Как будто есть виновник ситуации. Как будто не Санти пялился на нее месяцами, словно не знал, что не должен смотреть на нее как мужчина, а не как коллега. В результате сейчас Ана была более молчаливой, чем обычно. Словно ожидала чего-то, что испортит вечер.

– Чаю со льдом, – попросил Санти.

– Неужели чай? Наконец. А мне кофе со льдом, – заказала Ана.

Часы показывали уже половину шестого. Людей было не так много. Санти не мог не оглянуться по сторонам на случай, если они встретят кого-нибудь знакомого.

– Что случилось с твоим обещанием пить джин-тоник и говорить о деле Алена? – поинтересовалась она.

– Мне нужна передышка. Если напьюсь, я не буду ясно мыслить.

– Ты боишься, что я отвезу тебя домой и ты сделаешь то, чего не хочешь делать?

– Я не говорил, что не хочу этого делать. Ты расстроена из-за моих слов сегодня утром, верно?

– Конечно. Оказывается, единственная причина, по которой ты провел со мной прошлые выходные, заключалась в том, что я постучала в твою дверь. Можно ли унизить меня еще сильнее?

– Я хотел сказать, что никогда бы не попытался завязать с тобой роман, если бы ты не проявила инициативу, – объяснил Санти. – Причина в том, что я твой босс. Не больше. И перестань думать, будто все, что я делаю или говорю, направлено на причинение тебе боли.

Ана смущенно опустила глаза. Он протянул руку через стол и сжал ее ладонь.

– Я не очень хорошо разбираюсь в этих вопросах, Ана. Ты мне чертовски нравишься, правда. Я всю неделю сходил с ума. Понятия не имею, как разговаривать с тобой на работе. Я не могу позвонить тебе, даже если должен это сделать, поскольку мне нужно обсудить с тобой некоторые рабочие вопросы. Я не знаю, что тебе сказать, чтобы ты не думала так или иначе. Я был неправ. Не представляю, как отделить работу от этого. Я запутался.

«Потрясающе. Потому что я, кажется, влюбилась в тебя», – подумала Ана и улыбнулась. «Ты мне чертовски нравишься» – намного больше, чем можно было ожидать от такого человека, как Санти. Это почти как признание в любви. И на данный момент этого достаточно.

– Думаю, нам обоим стало бы легче, если бы удалось поймать убийцу девочки Аленов. И спасибо тебе за откровенность. Я знаю, тебе тяжело говорить о своих чувствах.

– Да, наверное, я не самый разговорчивый парень на свете и не самый экспрессивный.

– Я знаю. Но куда деваться. Ладно, как, черт возьми, мы будем возвращать дневник? И кто, черт возьми, ведет дневник в наше время?

– Я отдам его доктору Бреннану. По сути, из дневника мы не узнали ничего нового. Такое мог написать как убийца Ксианы, так и нет. Единственное, что благодаря нему стало ясно – эта женщина очень растеряна. Хотя и это мы уже знали. Речь идет о женщине, которая несколько дней назад пыталась покончить жизнь самоубийством. Жаль, доктор не стал более отзывчивым и не поделился с нами мнением о том, что происходит в голове Лии. Уверяю тебя, на данный момент ему уже ясно, убила Лия Сомоса Ксиану или нет.

– Руководствуйся знаменитым чутьем Абада, – посоветовала Ана. – Если бы тебе пришлось делать ставку на то, кто убил Ксиану Ален, на кого бы ты поставил?

– Чутье Абада знавало лучшие времена. Понятия не имею. С самого начала я бы сказал – на Инес Лосано. У этой женщины самый серьезный мотив. Ты сама сказала на днях: их отношения отвратительны. А Ксиана Ален была прекрасным созданием. Полагаю, Инес легко могла зациклиться на этом вопросе. Но речь шла бы о преступлении на почве страсти, которое никак не согласуется со столь тщательной подготовкой места преступления. Пусть и есть мотив, но меня не устраивает способ действий убийцы. Напротив, я могу прекрасно представить Сару Сомосу, которая до мельчайших деталей планирует преступление. Только вот мотива не вижу. И самое главное: зачем ей просить нас продолжать расследование, если это сделала она?

– Я уже думала об этом, но тебе свойственна маниакальная убежденность, что никого нельзя сбрасывать со счетов. Скажу больше: эта женщина очень страдает. И это страдание настоящее. Выражение ее лица невозможно подделать. И теперь я спрашиваю тебя: неужели мы даже не можем исключить старуху?

– Старуха не могла сделать это одна. Хотя она была настолько сумасшедшей, что ей вполне могло прийти в голову, будто Ксиана одержима демоном или что-то подобное. Но это опять приводит нас к тому, что она действовала с чьей-то помощью.

– Что ты скажешь о Фернандо? – поинтересовалась Ана.

– У Фернандо мощный мотив. Девушка, влюбленная в него. Отношения, которые ставят под угрозу его брак с юристом, которая содержит его. Парень явно любит богатую жизнь, а зарплата школьного учителя не позволит жить в Лас-Амаполасе. И есть кое-что, что заставляет меня думать о нем.

– Что?

– Кроме Лии Сомосы он был единственным, кто знал, что Ксиана собирается повторить фотографию «Красной смерти».

– Он не знал. Ксиана только попросила у него нож, но не призналась для чего.

– Это по его словам. Но есть вероятность, что она все ему рассказала.

– Ты совершенно прав, – кивнула Ана. – Я сглупила. Дальше у нас идет Лия Сомоса.

– Номер один в рейтинге подозреваемых. Нестабильная, эмоционально неуравновешенная, знающая, что кровь и нож были в доме. Возможно, влюбленная в своего зятя. Возможно, направившая ненависть на плод брака своей сестры с Тео. Кроме того, после убийства она пыталась покончить с собой. И если этого недостаточно, Сара убеждена, что это сделала она. И не только Сара. Старая Амалия тоже в это верила. Отсюда и сны, в которых Ксиана являлась ей и утверждала, что ее убила Лия.

– Сны?

– Конечно, сны. Ты же не поверила, будто к ней действительно приходила мертвая девочка?

– Нет, конечно нет. И что, ты думаешь, это сделала Лия Сомоса?

– Нет. Она отвечает всем показателям, но когда я думаю о ее виновности, как раз сталкиваюсь лицом к лицу со знаменитым чутьем Абада. Клянусь, мне с трудом верится, что это сделала она. И я не знаю почему.

– А Тео? – спросила Ана.

– Тео есть что скрывать. Он взял деньги, и его жена вернула их. В этом я совершенно уверен. Но даже если и правда, это не является мотивом для убийства дочери. Хочешь честно? Единственный мотив, который приходит мне в голову, это то, что он хотел причинить вред Саре Сомосе. Теперь она выглядит более пострадавшей из них двоих. А по какой причине Тео хотел бы причинить вред своей жене? Чтобы она бросила его и освободила, чтобы он мог быть с Лией? В этом нет никакого смысла. Когда мужчина хочет оставить жену, он подает на развод, но не убивает собственную дочь. У Тео я не нахожу ни мотива, ни возможности. И все же понятия не имею почему, но я терпеть не могу этого человека.

– Потому что он высокий, красивый и светловолосый, как ты обычно говоришь?

– Поэтому, – согласился Санти. – И потому что он без огонька. Вот видишь, как легко обсуждать работу, когда мы расслаблены?

– Видимо, да, – кивнула она. – Только вот мы толком ничего не добились.

– Я бы не был так уверен, – возразил Санти. – Вообще-то мы уже больше часа не спорим.

Статуи на площади Обрадойро

Коннор отправился домой сразу после ужина с Адрианом. Ему особо нечем было заняться. Он тоже собирался закончить речь для сентябрьской конференции по психическому здоровью, но до сентября было еще далеко. Все осталось далеко в прошлом. Эллисон. Мэри. Дун-Лэар. Он чувствовал себя подвешенным во времени. Не имеющим возможности оглянуться назад. Не знающим, куда двинуться в будущем.

Для Эллисон все оказалось проще. Она ограничилась тем, что обвинила Коннора. Ничего сложного. Он тоже хотел бы, чтобы нашелся тот, кого можно винить. «Просто продолжай жить своей жизнью» – написала она. Продолжать жить своей жизнью. Хотелось ответить: «Какая жизнь, Эллисон? Что за чертова жизнь?» Пациенты. Конференции. Игра в падел-теннис с Валиньо. Поездка домой к родителям. Попытка быстро миновать ресторан, где они поженились, пляж, где они занимались любовью, торговый центр, где она учила Мэри ходить. Какая жизнь? У Коннора не было жизни. Из больницы домой. Из дома в больницу. Кровать наутро в идеальном состоянии, без единой морщинки, потому что он провел всю ночь на диване, уставившись в потолок. Стену, темное пятно на которой напоминает, что разбивание бутылки о нее не поможет забыть, что Мэри умерла. Какая жизнь, Эллисон?

Жизнь – это то, что у него было раньше. Когда он просыпался и целовал ее, а она опиралась локтем на подушку, рассказывая ему, что ученик с дислексией научился читать. В теперешней жизни единственным присутствием Эллисон была двойная синяя галочка в WhatsApp.

Прочитано. Оставлено без ответа.

Впервые за три года Коннор чувствовал себя настолько одиноким, словно его парализовало. Полностью. Он чувствовал себя одной из скульптурных фигур у дверей собора на площади Обрадойро. Неподвижным. Инертным. Ведомым единственной целью – наблюдать, как жизнь других людей проходит мимо. Не больше. Вот и все, чем он занимался. Стоял на месте и наблюдал, как перед ним проходит жизнь других. Задержи дыхание, свое дыхание, свою жизнь. Поставь жизнь на паузу. Ни прошлого, ни будущего. Так он себя чувствовал. Измученным. Коннор жутко устал вставать, двигаться, дышать, работать, забывать, вспоминать. В тот момент единственное, что крутилось у него в голове, – это то, что сегодня суббота, а он не представляет, чем заняться. Казалось, он не выдержит еще одного дня на диване. Или пробежки до тех пор, пока не покроется потом. Или воспоминаний. Поэтому Коннор взял трубку и сделал то, чего не должен был.

Сорок пять минут спустя он ждал Лию у дверей дома ее сестры. Тео спустился вниз и спросил, куда они поедут. Коннор солгал. Сказал, что, по его мнению, в интересах Лии уехать, но они скоро вернутся, просто посмотрят выставку.

Лия села в машину, и Коннор обнаружил, что она выглядит по-другому. Возможно, причиной стал нанесенный макияж. Лия не поцеловала его, когда садилась в машину. Она никогда этого не делала. Коннор был ее психиатром. Впрочем, она не спросила о причине его приезда. Как будто все его действия были оправданы и Лия безраздельно доверяла ему. Только вот Коннор чувствовал, что больше не заслуживает такого доверия.

Уже на светофоре Лия протянула руку и коснулась его лица. Провела пальцами по контуру, словно собиралась нарисовать. Кончики ее пальцев скользили по коже, пока не задержались на краешке его губ.

Ни один из них не произнес ни слова.

Коннор вел машину, понятия не имея, куда они направляются. Просто сосредоточился на дороге. На том, что есть какое-то занятие. Хотя и испытывал чувство вины за то, что явился к пациентке. Они продолжали молчать. Как будто вели молчаливый диалог, из которого Коннор узнал, что она чувствует себя хорошо. В то же время Лия заметила, что внутри его что-то сломалось.

Он бесцельно ехал почти два часа. Они так и не сказали ни слова. Коннор знал, что ей так очень комфортно. Нечего сказать. Лия прислонилась головой к оконному стеклу, открывая ему свой профиль. Сейчас, видя ее такой спокойной, такой молчаливой и такой умиротворенной, он понял, какие усилия Лия прилагала в те дни, чтобы открыться ему.

В половине десятого вечера Коннор отвез ее обратно к сестре.

– Спасибо, – произнес он, останавливая машину.

Лия не ответила. Просто улыбнулась ему и вышла из машины.

Едва дойдя до двери, она развернулась и направилась обратно к нему.

– Я хочу тебя нарисовать, – сообщила Лия, заглядывая в окно машины.

Он молча кивнул, не в силах отвести взгляда от Тео, который наблюдал за ними с порога дома, ожидая Лию.

Еще одна суббота

– Расскажи мне о своем сыне, – попросил Санти.

– Тебя это действительно интересует?

– Ана… – произнес он, – я стараюсь.

– Просто я не хочу, чтобы ты напрягался, правда.

– Неужели так будет всегда? Если я не разговариваю, я айсберг. Если хочу узнать о твоей жизни, ты не хочешь, чтобы я напрягался. Ана, я такой, какой есть. И ты уже знаешь, на что это похоже.

– Нет, я не знала, какой ты. Я интуитивно чувствовала, каким ты был. Например, я понятия не имела, что ты был женат.

Санти не ответил, и она пожалела, что подняла эту тему.

– Мартиньо одиннадцать лет, и он уже почти такой же высокий, как я, – наконец начала она рассказывать. – Он учится в шестом классе. Он немного ребячливый, умный и спортивный. Получает хорошие оценки. Мне не на что жаловаться. Несмотря на все, что я говорила тебе на днях, о том, как непросто мне было родить в столь юном возрасте, сегодня я думаю, что это лучшее, что случалось со мной в жизни. Смотри, вот у меня есть фотография. Это было вчера на пляже в Луро.

Санти взял у нее мобильный и посмотрел на фотографию. Мартиньо был высоким и худым. Совсем еще ребенок. Мальчишка со светлыми волосами и зелеными глазами. Он носил очки и брекеты. И да, он совсем не походил на свою мать.

– Догадываюсь, о чем ты думаешь. Он – копия Тони. У природы редкое чувство юмора.

– Тони – это отец? И какой он отец?

– Ну, он отличный отец, насколько я понимаю, – фыркнула Ана. – Во всяком случае, в отношении детей, которых родила ему жена.

– У тебя нет с ним никаких дел?

– У меня с ним ничего: ни дел, ни фамилии Мартиньо, ни алиментов. Я никогда ничего от него не требовала.

– Совсем ничего? Ты никогда ничего от него не требовала?

– Нет, никогда. И я не жалею об этом. Мы с мамой делали все что могли. Мартиньо, конечно, знает, кто он. Я никогда ему не лгала. Мне нечего стыдиться.

– Нет, конечно. Скорее наоборот. И у тебя нет отца? Ты всегда говоришь о своей матери.

– Мой отец умер, но он не жил с нами. Знаешь, я не люблю об этом говорить. Матери пришлось с ним непросто. Он пил и был очень жестоким. Бил ее. Он умер молодым. Мне было всего семь, и я уже два года жила с его сестрой. Неприятно. Я не привыкла об этом рассказывать. Мама очень тяжело пережила это. Пусть и была еще молодой женщиной, но больше не желала иметь дел с мужчинами. Она до сих пор одна. Нам обеим нелегко жилось с отцом. На самом деле я подумываю специализироваться на преступлениях, связанных с гендерным насилием.

Никак не прокомментировав ее откровения, Санти вытащил бумажник и подозвал официанта. Когда принесли счет, он расплатился и встал.

– Не знаю, как ты, но у меня была ужасная неделя. Много чего произошло. Старуха покончила с собой. Мы нашли рисунки Ксианы Ален. Узнали об отношениях между ней и Фернандо… действительно напряженная неделя. Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, это подождать до понедельника и посмотреть, что нас ждет с этими записями из дома соседей Аленов. И, кроме того, я хотел бы немного побеспокоить Инес Лосано. Эта женщина не похожа на образец самоконтроля. Если нажать на нужные точки, она может взорваться. Короче говоря, я отвезу тебя домой.

«Нет, – подумала Ана. – Нет, не вези меня домой». Она сразу поняла, что происходит. Такое с ней случалось не в первый раз. Она даже уже привыкла. Одно дело услышать «у меня есть сын», но как только мужчины видели его, они быстро исчезали.

По дороге к дому Аны они почти не разговаривали. Они все уже обсудили. И расследование. И то, о чем думали. И Саманту. Им больше нечего было сказать друг другу. Санти не отводил взгляда от дороги, размышляя, почему все должно быть так сложно. Почему они не могут просто провести эти два дня так же, как и предыдущие выходные. Почему они не могут просто запереться в его квартире и не разговаривать. Ничего не подвергать сомнению.

Однако это было невозможно. Многие детали имели значение. Звонок Сэм имел значение. Но сильнее всего его тяготили последние слова. «Мой отец был жестоким», – сообщила Ана. «Я тоже», – должен был признаться он.

Дорогу перебежала собака, и Санти резко затормозил.

Ана вскрикнула.

– Что это было?

– Собака. Ничего страшного. Я отвлекся.

– Что ж, надеюсь, ты будешь более внимателен. Мы чуть не разбились.

Санти понял, что она злится. Как же ему хотелось сказать, что он умирает от желания остаться с Аной в ее доме. Или повернуться и отвезти ее к себе. Однако ничего подобного он не сделал. Просто продолжил вести машину. Но немного помедленнее.

Он припарковался перед домом Аны. Она вышла и посмотрела на Санти, явно ожидая каких-то слов. Однако он не сделал попытки попрощаться. Даже не поцеловал ее. К тому времени Ана уже знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: Санти тренирует сдержанность. Направляясь к подъезду и входя в дом, она снова чувствовала себя подавленной. И глупой. Из-за того, что рассказала ему все о себе. Из-за того, что не поступала, как и он, не выдавала минимальные сведения. После Санти просто говорил «извини», и все. Он уже все исправил с помощью сообщений в WhatsApp, на которые, как он знал, Ана не собиралась отвечать.

Уже дома Ана приняла душ и надела белую футболку и хлопковые шорты, в которых обычно спала. Она не стала сушить волосы феном, поскольку было жарко. Вместо этого пошла на кухню и приготовила кофе с молоком. Наверняка он не даст ей уснуть, но сейчас Ану это не волновало.

Она села на диван и включила телевизор. На всех каналах шли летние футбольные турниры. Предсказуемые фильмы. Беседы о политической ситуации. Тем не менее Ана не выключила его. Просто поискала на Netflix новый сериал и свернулась калачиком на сиденье.

Телефон засветился сообщением от Санти.

«Чем занимаешься?»

«Я же сказала, что не собираюсь общаться с тобой через WhatsApp».

«Ну тогда открой дверь».

Ана встала и направилась к входу, не веря, что этот идиот находится возле двери и не в состоянии нажать кнопку звонка. Как и на днях, Санти сидел на полу.

– Это уже становится привычкой. У меня есть соседи, ты в курсе? – пожурила она наполовину в шутку, наполовину серьезно.

Санти быстро встал и переступил порог квартиры. Затем потянулся к Ане за поцелуем. Но сначала прошептал ей на ухо именно те слова, которые репетировал, как только развернулся на дороге. Те, которые, как он догадывался, Ана хотела услышать:

– Я тоже хочу быть тем, кто постучал в твою дверь в субботу днем.

Нетрадиционные

В понедельник утром, прежде чем отправиться в полицейский участок, он заехал в больницу, чтобы вернуть Бреннану дневник Лии Сомосы. В воскресенье Санти отсканировал его и подробно проанализировал. Субботний вечер он провел с Аной, а утром она уехала в Луро за своим сыном. Итак, он остался один, и ему не оставалось ничего другого, как погрузиться в мысли своей главной подозреваемой. А сейчас он готовился принять упреки Коннора Бреннана в аморальном поведении.

Его заставили ждать почти полчаса. В приемной Санти проанализировал всех пациентов, которые, как и он, ждали Коннора. Даже пробовал представить, зачем они здесь. Наркоманы, шизофреники, обсессивно-компульсивные, анорексички, булимички. Насильники. Наверняка среди присутствующих найдется кто-то из них. Являлся ли Санти одним из них? Была ли у него проблема? Он тысячу раз повторял, что тот срыв был единичным событием. Но также Санти отдавал себе отчет, что, если бы вернулся назад, в тот день, в тот паб, в тот момент, когда Саманта висела на шее другого парня… Вернись он в то мгновение, снова поступил бы точно так же. Пусть Санти и старательно отрицал правду, но в глубине души он знал. Знал, что у него не хватило бы самообладания. Он не удержался бы и ударил ее, чтобы выплеснуть всю ярость, неудержимый гнев, который он испытывал в тот момент. До того случая Санти и не подозревал, что способен испытывать подобные эмоции. Теперь он точно знал. Понимал, что наступит момент, когда его разум издаст «буууум» и что-то взорвется, унося с собой здравомыслие, весь приобретенный самоконтроль, весь здравый смысл, все то цивилизованное прикрытие, которое есть у каждого. И появится другой Санти. Тот, другой, которого он изо всех сил старался спрятать внутри на веки вечные.

Подошедшая медсестра сообщила, что он может войти.

– Санти! Мне жаль, что тебе пришлось подождать. Что привело тебя сюда?

– Спокойно, все в порядке. Я просто хотел отдать тебе это. На днях мы прихватили его с собой из Лас-Амаполас. Я подумал, не мог бы ты незаметно вернуть его, – произнес Санти, кладя на стол записную книжку в коричневом кожаном переплете.

– Что это?

– Дневник Лии.

– Дневник Лии? Неужели у тебя нет никакого уважения к частной жизни?

– Бреннан, не заводись. Дневник принадлежит подозреваемой и был изъят в рамках обыска, санкционированного хозяйкой дома. Здесь нет никакой личной жизни. И если это тебя утешит, в нем нет ничего, что могло бы привести к обвинениям в адрес твоей пациентки. Но и ничего, что ее оправдало бы. И, уверен, все, что там написано, ты уже знаешь.

– Не знаю. И читать не собираюсь.

– Возможно, потому что она тебе уже все рассказала?

– Она прилагает огромные усилия в процессе лечения. Я не открою тайны, если скажу, что у нее сильные суицидальные наклонности.

– Ей очень повезло, что у нее такой преданный психиатр. Ровно настолько, чтобы прокатиться с ней на машине в субботу в девять вечера, – заметил Санти, внимательно глядя на Коннора.

От потрясения доктор не находился с ответом.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой свой рабочий график, – наконец заявил он.

– Хорошо, потому что мне на него плевать. Но я думаю, что если встречаешься с Лией в нерабочее время, то становишься настолько вовлеченным, что твоя беспристрастность может пострадать в будущем экспертном заключении.

– Как жаль, Абад. Ты почти начинал мне нравиться.

– К сожалению, мне платят не за то, чтобы я заводил друзей. Ты удивишься, но я должен найти убийцу Ксианы Ален.

– Это, к счастью, не моя работа. И в следующий раз, когда увидишь меня, можешь поздороваться.

– Я находился в другой машине. Фактически я чуть не убил собаку из-за того, что посмотрел на тебя.

– Я просто ненадолго вывел ее из дома. Я не сторонник традиционных методов лечения, – объяснил Коннор.

– Ну а я не большой сторонник традиционных расследований. Вот почему мы взяли дневник. Итак, мы выяснили, что ни один из нас не собирается подвергать сомнению методы работы другого. И что касается уважения к личной жизни Лии, должен заметить, что, если мне приходится доверять твоей способности хранить профессиональную тайну, я не позволю тебе сомневаться в моей способности соблюдать осторожность, которая требуется от полицейского.

– Хорошо, я верну дневник. Но, насколько мне известно, расследование закрыто.

– Родители так не считают. И я лично тоже, – ответил Санти.

– Ладно. Ну, если тебе больше ничего не нужно, меня ждет куча пациентов.

– Я их уже видел. Вряд ли ты успеешь всех принять в светлое время суток, если каждого будешь возить на машине.

– Абад, прекращай!

– Это была шутка. В общем, ты знаешь…

– Если что-нибудь случится, я тебе позвоню. Мне кажется, я уже делал это раньше, не так ли?

– По правде говоря, да.

Санти был вполне удовлетворен тем, как справился с этим делом. Коннор Бреннан мог говорить все что хотел, но поездка в машине с Лией Сомосой в субботу вечером не входила ни в какие рамки терапии. Ни обычной, ни нетрадиционной.

Он вышел из консультации. Коннор попросил медсестру пока никого не пропускать, закрыл дверь, открыл дневник и принялся читать.

Боссы

Санти отправился в полицейский участок. Он надеялся, что сможет вместе с Аной проверить записи с соседской камеры. Наверняка Ана уже давно приехала. Санти звонил ей накануне вечером. Они с сыном уже вернулись домой. В субботу он был на грани того, чтобы все испортить. Уже по дороге в Сантьяго он понял, что терпение Аны на исходе и, если оставить ее сейчас без объяснений, на этот раз простые извинения не помогут. Разговор с Аной оставил его опустошенным. Пока отвозил ее домой, Санти думал лишь о том, что не может рассказать ей о случившемся с Сэм. Только не после ее рассказа об отце. Однако на обратном пути он начал вспоминать ту ночь у себя дома, ровно семь дней назад. Те выходные в его квартире. Он не мог оставить Ану в таком состоянии. И Санти развернулся.

Они не спорили всю ночь. Заключили перемирие и просто наслаждались им. Утром, лежа в обнимку с ней в постели, Санти спрашивал себя, почему так не может быть всегда. Никаких вопросов, никаких признаний. Никаких подозрений. Все просто. И ничего не надо делать, кроме как дышать друг другом.

Санти переживал из-за того, что снова увидит ее. Действительно, Ана уже сидела за своим компьютером. Он пожелал доброго утра, и тут же ему сообщили, что с ним хочет поговорить Гонсало. Санти без стука вошел в кабинет комиссара, готовый получить нагоняй за то, что не продвинул дело Алена.

– Абад, который сейчас час?

– Если тебя не волнует, во сколько я ухожу, то тебе не должно быть дела до того, во сколько я прихожу. И кроме того, я работал. Я только что вернулся из больницы, разговаривал с Бреннаном.

– Ты знаешь, какой сегодня день?

– Понедельник.

– Понедельник, семнадцатое июля. Кажется, я упоминал на днях, что должен был уйти в отпуск с первого числа. А я все еще здесь. И знаешь почему? Потому что ты пытаешься выдать меня за идиота, Санти.

– Я просто пытаюсь раскрыть преступление.

– Можно узнать, почему ты разговаривал со следователем за моей спиной и запросил записи с камеры наблюдения в саду коттеджа номер два в Лас-Амаполас?

– Это было не за твоей спиной. Просто я не докладывал. Мы пришли к выводу, что продолжаем расследование, так ведь? Босс, в средствах массовой информации ты можешь делать любые заявления, какие пожелаешь. Ты можешь убеждать себя в чем угодно, лишь бы уехать в отпуск, но мы оба знаем, что никто не поверит, что эта несчастная старуха в одиночку смогла убить Ксиану Ален и выйти из комнаты, не оставив после себя ни капли крови. На данный момент в это не верят даже сами подозреваемые, хотя они изо всех сил пытаются это доказать, за исключением Сары Сомосы. Твоей пресс-конференции никто не поверил.

– Санти, не прикидывайся умником. Я знаю, ты не из тех, кому нравится тратить время впустую, но дело в том, что у нас его нет. Я хочу получить исчерпывающий отчет о выводах. Без самодеятельности, без обращений к следователю, без всевозможных утечек в прессу, понятно?

– Подведу итоги. Сосед, Фернандо Феррейро, состоял в отношениях с девочкой и спал с ней около трех месяцев. Его жена знала об этом и сходила с ума от ревности. У тети девочки странное влечение к крови, и у нее тоже была ревность, но в данном случае к таланту девочки. Кстати, она тоже встречалась с зятем. Мать девочки ревнует ее. Отец присвоил триста тысяч евро из траста, а покончившая с собой старуха была религиозной фанатичкой, которая утверждала, что мертвая девочка приходила к ней по ночам, обвиняя тетю в собственной смерти.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Нет, босс.

– Значит, у всех имелись мотивы. Я хочу, чтобы все это ты отразил в официальном отчете. Сантьяго… есть еще кое-что.

Когда Санти называли полным именем, всегда что-то было не так.

– Слушаю.

– Что за чертовщина происходит между тобой и Аной Баррозу?

– Это не твое дело, Гонсало.

– Вас видели вместе ужинающими в субботу.

– Это потому что мы ели вместе.

– Послушай, Санти, я не против, если вы будете есть или спать вместе. Но ты втянул Ану в самое важное дело года. Здесь рабочие группы находятся под моим руководством. И если причина, по которой ты выбираешь офицера для расследования дела, заключается в том, что он забрался к тебе в постель, то это ошибка, Сантьяго.

Испытывая непреодолимое желание дать ему в морду, Санти засунул руки в карманы и глубоко вдохнул. Он даже позволил себе сосчитать до пяти, чтобы не выдать, о чем думает.

– Гонсало, я выбрал Ану из-за того, что знал: она мне очень поможет. Она без чьей-либо подсказки обнаружила фотографию, и именно она догадалась, что между Ксианой и Фернандо Феррейро имелась связь. Она работает над этим делом и добивается отличных результатов. И ем я с ней или сплю – это действительно не твое дело. Но я не позволю тебе отстранить ее от дела из-за того, что происходит, когда мы выходим из участка.

– Ты ничего не понимаешь, да? Если оставишь ее в расследовании, ты не окажешь ей никакой услуги. Тебе никто ничего не скажет. И мне. Я комиссар, а ты инспектор. Но ее съедят заживо.

Санти вспомнил ее слова на днях. «Ты знаешь, в какое положение меня ставят отношения с тобой? Ты можешь себе представить, что сказали бы мои коллеги, если бы узнали, что мы вместе?» Он никогда не задавался вопросом, навредит ли Ане это.

– Хорошо. Я отстраню ее от дела, – неохотно согласился Санти.

– Молодец.

– Что-нибудь еще?

– Нет.

Санти направился к двери.

– По правде говоря, у тебя неплохой вкус, Абад!

Санти развернулся и подошел к нему. Его лицо находилось буквально в паре сантиметров от лица Гонсало.

– Не заходи слишком далеко. Понял?

– Успокойся! – вскинул руки Гонсало.

Санти снова развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Уже уходя, он позвонил Хави и сказал, что они едут в Лас-Амаполас.

Затем попросил Ану пройти в его кабинет.

Как только она закрыла дверь, Санти все ей сказал. Прямо.

– Гонсало попросил меня отстранить тебя от дела.

– Что?

– Ты меня слышала.

– Но почему? Что я сделала?

«Переспала со мной», – был готов ответить Санти.

– Кто-то видел нас в субботу. Гонсало вбил себе в голову, что ты участвуешь в деле, потому что мы вместе.

– Вот дерьмо!

– Послушай, все в порядке. Ты не идешь со мной, но по вечерам мы можем встречаться, и я буду держать тебя в курсе.

– Мне не нужны гребаные крохи этого дела. Я много работала. И я хорошо работала! – Ана расплакалась от ярости.

Санти попытался обнять ее, и она резко отстранилась.

– Я не хочу объятий. Я хочу, чтобы ты пошел в кабинет Гонсало и рассказал ему правду. Что я много работала, что я хорошо работала и что несправедливо отстранять меня от дела только из-за того, что я совершила ошибку, начав встречаться со своим начальником.

– Ошибку? Вау, теперь я на одном уровне с Хави!

– Отвали от меня, Санти. Какой ты, к черту, начальник, если не смог рассказать в том кабинете все, что я сделала за последние пятнадцать дней?

Находясь вне себя, Ана вытерла слезы тыльной стороной руки.

– Я поговорю с ним, – заявила она.

– Ничего подобного, – перебил Санти. – Ты останешься здесь. Это приказ.

– Ах ты скотина! – взвизгнула Ана. – Теперь выясняется, что у меня не один начальник-придурок, а целых два начальника-придурка.

Эта вспышка застала его врасплох. Санти толкнул ее к стене. Ана застыла неподвижно. Как каменная. Пытаясь осознать произошедшее.

Санти тоже остался стоять на месте. Не совсем понимая, что только что произошло. Как только он понял, сразу попробовал обнять ее.

– Ана! – выдохнул он. – Боже, Ана. Прости. Дерьмо. Ана!

Она не шевелилась.

– Я причинил тебе боль? Дерьмо. Дерьмо. Ана!

Ана отстранилась от него. Санти не переставал повторять ее имя. Ана не желала этого слышать. Покинув кабинет, она направилась в женский туалет. В кабинке села на унитаз с опущенной крышкой. Поджала ноги. Обняла колени так, что снаружи, снизу, между полом и дверью, не было видно, есть кто-то внутри или нет. Затем она снова расплакалась. Молча.

И на этот раз не от ярости.

Игра окончена

Санти точно знал, что должен сделать. Это было ясно. Времена извинений и объяснений прошли. Он упустил второй шанс. Накануне он ушел домой и целый день не возвращался в участок. Вечер Санти провел, сидя на диване с мобильным телефоном в руке и думая о том, что сказать, как все исправить. Пока не понял, что решения нет.

Поэтому первое, что он сделал утром, – отправился поговорить с Гонсало. А выйдя из его кабинета, попросил Луи, чтобы тот отправил к нему Ану, как только она появится.

Ана опоздала. Появилась около половины девятого. Постучала в дверь и шагнула в кабинет, избегая его взгляда.

Санти тоже почти не смотрел на нее. Как только Ана вошла, он заговорил. Не делая ни единого жеста. Не давая ей времени сесть.

– Привет, Ана. Входи. Я хочу, чтобы ты знала: я только что поговорил с Гонсало. Я донес до него, что нет причин отстранять тебя от дела. Что я думаю, что ты самый подходящий человек, чтобы продолжать в нем участвовать. Шеф принял мои объяснения. Поэтому, если хочешь, можешь продолжать.

Ана ничего не ответила, просто не сводила глаз с пола.

– Посмотри на меня, Ана, – попросил Санти.

Она не пошевелилась.

– Я сказал, посмотри на меня. Послушай меня внимательно: я говорю только о работе, Ана. Ты вчера очень хорошо сказала. То, что произошло между нами, было ошибкой. Я думаю, мы оба сможем забыть о последних неделях и сосредоточиться на работе.

Она продолжала молчать.

– Ана, если ты такой профессионал, каким я тебя считаю, ты сядешь в кресло рядом со мной и просмотришь записи. Ты примешь мои извинения как своего босса, которым я являюсь, за то, что вчера не защитил тебя перед Гонсало. И прежде всего, ты забудешь, что я придурок, как ты вчера выразилась, поскольку я больше ни за что не собираюсь извиняться. Не в этот раз. Больше никаких «прости, Ана». Там нечего исправлять. Я думаю, мы оба сможем продолжить работу, не думая о произошедшем между нами. В конце концов, есть преступник, который убил Ксиану Ален и который косвенно несет ответственность за смерть Амалии Сиейро. И, по-моему, ты заслуживаешь того, чтобы продолжать его поиски.

Ана села в кресло, не в силах смотреть на него. Не в состоянии говорить. Не в состоянии ответить ему.

– Ты была права, – произнес Санти.

– В чем? – спросила она.

– Насчет гребаного айсберга, который показывает не более пяти процентов. Но у меня просто не осталось другого выхода, Ана, ведь я знаю, что тебе не понравилось бы скрытое под поверхностью воды.

Некоторое время она молчала.

– Что ты сказал Гонсало?

– Что я хочу, чтобы ты занималась этим делом. Что между нами за пределами участка не происходит ничего, что мешало бы тебе продолжать работу. И что единственная причина, по которой ты будешь продолжать это дело, заключается в том, что ты знаешь все его тонкости лучше, чем кто-либо другой.

– И это правда? – поинтересовалась Ана.

– Насколько я понимаю, да.

Она кивнула и на мгновение замолчала.

– Ты уже просмотрел записи?

– Я их просмотрел.

– И что ты извлек из этого в чистом виде?

– Вот, держи, – сказал он, открывая видеофайл на компьютере.

Санти перемотал до записи от 21:43. За столом сидели только три женщины. В 21:47 появились Фернандо и Тео с блюдом сардин. После этого они приступили к ужину. В 21:58 Лия Сомоса исчезла. Она появилась снова в 22:02. На ней был серый джемпер. В 22:09 в дом вошла Инес Лосано. Она вернулась в 22:13. В 22:20 Лия Сомоса снова ушла. В 22:23 все вбежали в дом. Больше они не выходили.

Ане захотелось еще раз посмотреть видео, останавливая его в ключевые моменты. Она взяла ручку и листок и записала тайминг.

Затем поднялась.

– Мы посмотрели видео. Тебе не нужно, чтобы я делала четкие выводы. Ты сейчас что-нибудь прикажешь или мне вернуться к делам? У меня есть незавершенная работа.

– Я думаю, нам следует хотя бы пойти поговорить с Инес Лосано.

– Мы пойдем сейчас или я могу закончить свою работу?

– Ана, не усложняй ситуацию.

Ана почувствовала, что больше не в силах выносить этот разговор.

– Мне не усложнять ситуацию? – сердито произнесла она. – Прикинь, Санти! Я должна простить тебя, если тебе не так просто завязать отношения, а потом ты посылаешь все к черту, заявляешь, что на этом все кончено, что ничего не было, что мы должны забыть последние две недели и перейти в режим сыщика без страха и упрека, и все сразу, менее чем за десять минут.

Санти почти успокоился. Эта Ана, рассерженная Ана, озадачивала его меньше всего.

– И как ты хочешь, чтобы я поступил? Ана, это не работает. Я не готов. Я не могу продолжать отношения, не причиняя тебе вреда.

– Не так. Если ты меня бросаешь, не начинай нести чушь типа «это не из-за тебя, это из-за меня». Я уже проходила через такое раньше. Я прекрасно знала, с кем ложусь в постель. И ты тоже это знал. Ты знал, что мы работаем вместе, в одном месте. Но это не должно быть проблемой. Проблема в том, что для того, чтобы поддерживать взрослые отношения, нужно быть взрослым. А чтобы быть начальником, нужно иметь характер начальника. А вчера в тебе не было ни того ни другого. И ты напугал меня. Мне не понравилось увиденное. Но я думаю, что заслуживаю более вменяемого объяснения, чем «все кончено, давайте найдем убийцу Ксианы Ален». Мы говорим о разных вещах. Мне все ясно. Кто не понимает этого, так это ты. Ни ты, ни Гонсало. Я тот же полицейский, что и две недели назад. Не пытайся меня сейчас спасать, Санти Абад. Если у тебя нет пороху, чтобы рассказать мне, что вчера произошло в этом кабинете, значит, нет. Но это не имеет никакого отношения к расследованию. Посмотрим, сможешь ли ты придерживаться собственного решения и не смешивать работу с тем, что произошло между нами.

– Я тебя не бросаю. И я ничего не смешиваю. Я делаю прямо противоположное. Я все это разделяю. Я говорю о работе.

– Нет, ты говоришь не о работе. Ты прячешься за работой, чтобы не говорить о нас, что не одно и то же. Так что ответь на мой вопрос: что за чертовщина здесь вчера произошла, Санти?

– Я не собираюсь сейчас с тобой об этом говорить. Нет, пока ты такая злая.

– Я пошла. У меня куча незаконченных дел с документами. Когда решишь, что хочешь мне что-то сказать, ты мне это скажешь. А что касается видео, можешь бросить жребий, кто из двух, вошедших в дом, убил Ксиану. Я ставлю на художницу.

– Оставь свои бумажки. Я сейчас иду в нотариальную контору Инес. Сделай глубокий вдох, сосчитай до десяти и перестань кричать. Я спрошу тебя об этом только один раз. Если ты скажешь нет, я позвоню Хави. Ты хочешь продолжить дело Аленов?

– Ты несправедлив.

– Да или нет? – тихо спросил он.

– Ты уже знаешь, что да.

– Ну тогда пошли.

Больше крови

Что со мной творится? Красота красная, как миска с вишнями. Как закат над углями. Как капля крови, которая исчезает, смешиваясь с водой в ванне. Как яблоко Белоснежки. Как туфля, полная шипов. Как язык ребенка после облизывания чупа-чупса. Как губы Сары в день ее свадьбы. Как та гигантская клубника, которую я нарисовала для нас обеих.

Как по мне, так красота красна, как огонь, как роза, как плод падуба. Как детский рисунок, на котором изображено сердце. Как клубничное желе на грани гниения.

Красота красная. Как кровь, текущая из шеи свиньи в день забоя. Я помню мучительные крики животного. Нож пронзил его насквозь. Капающая кровь. Руки Кончи, женщины, которая работала в доме бабушки и дедушки, размешивала кровь, чтобы приготовить кровяную колбасу. Гипнотическое движение этой крови внутри круглобокого горшка. Комочки. Окрашенные в красный руки Кончи.

Красота красная, как кровь, которая пачкает мои трусики, напоминая мне, что я не мать голубоглазой блондинки.

Красота красная, как скульптуры, которые раньше делала моя мама.

Что со мной не так, так это то, что красота красная. Как кровь, которую мы с Сарой смешали. Мы взяли нож. Сделали небольшие надрезы на запястьях. Соприкоснулись пульсом друг с дружкой. Сестры по крови. Жених и невеста. Кровь на крови. Шрам на шраме.

Я не могу сказать это Коннору.

Однако он настаивает и спрашивает: «Что у тебя с кровью, Лия?» «Она прекрасна, как миска с вишнями», – могла бы признаться я.

Но я вижу его здесь, передо мной. Такого уверенного, что сможет мне помочь, хотя я знаю, что никто не может.

И я не хочу говорить ему правду.

А потому открываю рот.

И говорю: «Ничего. С кровью у меня ничего».

Воспоминания и страсти

– Ничего. С кровью у меня ничего, – ответила Лия.

– Насколько мне известно, кровь оказывает на тебя сильное действие. Я думаю, ты считаешь ее красивой.

– Дело не в самой крови. Возможно, дело в цвете.

– Красный цвет?

– Он был очень важен для творчества моей матери.

– Ты до сих пор до такой степени зависишь от творчества своей матери?

– Это не так. Я восхищаюсь ей, это логично. Но я художник, а она была скульптором. И я заработала свое собственное признание как художник. Уже много лет я рисую в собственном стиле. Но теперь я не могу не использовать ее работы как отсылки. Хотя я не завишу от ее творчества, – смущенно пояснила она.

– Боже мой. Каждый раз, когда ты проявляешь эту смелость, эту страсть, клянусь тебе, я начинаю завидовать.

– Ты не испытываешь страсти к своей работе?

Коннор ненадолго задумался, а потом признался:

– Иногда.

– Тогда почему ты стал психиатром?

– Было время, когда я действительно испытывал эту страсть.

– И что же произошло?

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Мы здесь, чтобы поговорить о тебе. Мне любопытно кое-что.

– Слушаю.

– Ты когда-нибудь жалела, что не зашла с Тео дальше?

– Ты одержим этим. Мне неприятно сейчас говорить о Тео. Он мой зять. На мой взгляд, Тео восемнадцатилетней давности – это не Тео сейчас.

– Тогда закрой глаза и расскажи мне об этом другом Тео. Забудь, что он твой зять. Ладно, Лия, ложись на диван. Успокойся. Закрой глаза.

– Ты собираешься меня загипнотизировать?

– Нет, я просто хочу, чтобы ты расслабилась. Попробуй вспомнить, какой была та первая встреча с Тео в галереях Сантьяго. Закрой глаза и думай, что ты и Тео все еще вместе. Фантазируй об этом.

Лия откинулась на спинку дивана в гостиной дома в Санхенхо. Они прибыли в то утро, а Коннор с вещами появился днем. Лия закрыла глаза и, попробовав представить лицо Тео, кончиками пальцев ощутила его черты.

– О чем ты думаешь? – поинтересовался Коннор.

Лия не ответила. Она вспомнила тот первый поцелуй. «У тебя сумасшедшие глаза». У нее были такие же глаза, как у Сары. Глаза у Сары были такими же, как глаза Кси. Глаза Кси были бы такими же, будь она ее дочерью. Лия подумала о Тео, целующем ее той ночью. Там, перед химическим факультетом. Вспомнила ощущение, когда прильнула лицом к его груди. Почувствовала биение его сердца. Почувствовала, как Тео прижался губами к ее волосам. Лия вспомнила, что не испытывала угрызений совести. Ни в тот день, ни в последующие. Потому что этот Тео был ее собственным. Тем же, что и три года назад. Тео Сары был другим.

– Я думаю, что мой Тео – это не Тео Сары. Мой Тео остался в аэропорту в тот день, когда я с ним попрощалась.

– И ты не жалеешь, что не вернулась? Что не ушла? Что осталась бы с ним? О том, что не ты живешь с Тео?

– Нет, – откликнулась Лия, открывая глаза и вставая. – Нет. Между Тео и картиной я выбираю картину. Почему это так трудно понять?

– Не трудно. Просто необычно.

– Ты тоже не женат.

– Но я был.

– Ну, насколько я знаю, сейчас ты один, и у тебя пропал энтузиазм к работе. Не думаю, что тебе судить о моих решениях.

Коннор удивленно поднял голову.

– Мне очень жаль, – извинился он, осознав всю неуместность своей реплики.

Он посмотрел на часы. Было почти семь часов вечера. Встал.

– На сегодня достаточно. Я вернусь через пару дней.

– Я смогу тебя нарисовать?

– Для меня это будет честью. Но пока мы разговариваем.

– Какая страсть к разговорам!

Коннор улыбнулся, направляясь к двери. Он уже собирался выйти, когда его остановил ее вопрос:

– Коннор, как ты узнал, что я встретила Тео в галереях Сантьяго?

Только Абад и Баррозу

В машине царила напряженная тишина. Ана смотрела прямо перед собой. Санти прилагал усилия, чтобы не коситься на нее краем глаза. «Что, черт возьми, здесь вчера произошло?» – спросила она. Хотелось остановить машину и рассказать ей об этом. Признаться, что он боялся за нее. Что ему нужна помощь, и он знает это. Однако Санти не мог ей этого сказать. Не желал забрасывать ее собственным дерьмом. Это было бы несправедливо по отношению к Ане. Санти тоже не находил в себе сил перевернуть страницу, но должен был это сделать. Они оба должны. Потому что если не продолжат заниматься этим делом вместе, если не поймают убийцу Ксианы, они окажутся как раз в той точке, которой Ана всегда боялась, в той точке, где их отношения подорвали доверие к ней на работе. А Санти уже причинил ей слишком много вреда. И не собирался причинять еще больше. Поэтому сейчас сконцентрировался на том, чтобы подъехать к офису Инес Лосано.

Нотариальная контора находилась в Падроне. Они припарковались неподалеку. Прежде чем выйти из машины, Ана наконец обратилась к нему:

– Ты дашь мне высказаться? Я хочу кое-что попробовать с ней.

Санти чуть было не заявил, что уже позаботился об этом, но передумал и согласился.

Инес приняла их сразу же.

– Привет! Какой сюрприз! Что-то случилось?

– По правде говоря, да, – кивнула Ана.

– Что-то серьезное?

– Я бы не назвала это серьезным. Мы нашли улики, которые заставляют нас думать, будто Амалия Сиейро не могла действовать в одиночку. И кроме того нужно, чтобы вы прояснили для нас один важный момент.

– Говорите, – предложила Инес.

Санти заметил, что она нервничает. Она начала покусывать верхнюю губу. Неосознанный жест, который он уже наблюдал у Инес раньше, на других допросах.

– На сегодняшний день совершенно ясно, что физическое состояние Амалии Сиейро делает абсолютно невозможным, чтобы она убила Ксиану. Преступник не просто убил ее – он вылил восемь бутылок крови, затем спрятал пустые бутылки и нож в шкафу и почти улетел, потому что не оставил следов.

– Улетел?

– Мы исходим из предположения, что убийца вылил кровь с кровати, а нож и бутылки убрал в шкаф, также с кровати. Но потом ему пришлось бы сделать большой прыжок к двери, чтобы не наступить на пол. Старая Амалия и двух шагов не прошла бы без ходунков. Я сама в хорошей форме, но не знаю, смогу ли сделать такое.

– И какое это имеет отношение ко мне?

– Это значит, что мы находимся в том же положении, что и неделю назад. Один из пятерых, которые ужинали внизу, убил Ксиану.

– Я повторяю, что это не имеет к нам никакого отношения.

– Или имеет. Утверждение, что мы в том же положении, как и неделю назад, не совсем верно: теперь мы знаем, что у вас имелась веская причина убить Ксиану Ален.

– Хорошо, я поняла. Вы решили, что, поскольку старуха не смогла, я подозреваемая номер один. Что ж, будет трудно доказать, что я убила Ксиану. Во-первых, потому что у меня не было мотива. Я не знала… я ничего не знала о Фернандо.

– Вы знали, что у него есть любовница.

– Но я бы никогда не подумала на нее!

– Дело не только в мотиве. Мы изучили записи с обеда. Единственным человеком, который поднялся наверх после 21:43, когда Ксиана Ален отправила последнее сообщение в WhatsApp, были вы.

Санти поразила легкость, с которой Ана лгала, и твердость ее взгляда.

– Это ложь, – заявила Инес. Ее голос дрожал.

– Мы знаем, что вы поднялись наверх всего за четверть часа до того, как ее нашли мертвой. И у нас есть доказательства того, что это так. Итак, у вас есть два варианта: продолжать отрицать очевидное или начать говорить. Вы также можете позвонить адвокату. Записи уже находятся в распоряжении суда.

– Это неправда. Кто-то должен был подняться до меня.

– Никто не поднимался, – настаивала Ана.

– Она уже была мертва! – взвизгнула Инес.

Затем рухнула в кресло. Она не села – упала навзничь, словно ее не держали ноги. Погруженная в большое черное кожаное кресло, Инес выглядела еще более миниатюрной, чем обычно. Санти и Ана ждали, когда она начнет рассказывать, прекрасно понимая, что несколько мгновений назад сломили ее защиту.

– Она была мертва, когда я поднялась, – повторила Инес. – Я вошла в дом, чтобы взять мобильный. Он лежал в гостиной на зарядке. Потом меня словно перемкнуло. Я поднялась наверх, чтобы поговорить с ней. Я знала, что это она. Знала уже пару недель. Понятия не имею, что собиралась ей сказать. Чтобы она бросила Фера. Чтобы ушла из нашей жизни. Что он ничего не будет делать. Что он никогда не уйдет от меня ради пятнадцатилетней девочки.

Инес некоторое время молчала. Затем более спокойно продолжила:

– Очевидно, мне не поверят. Когда я вышла в коридор, старуха как раз входила в свою комнату. Я видела ее. Клянусь вам. Я подождала, пока она закроет дверь, а затем отправилась в комнату Ксианы. Она была уже мертва. В том виде, в каком позже ее нашла Лия. Мне до сих пор снятся кошмары. Все было красно-белым. Она лежала лицом в огромной луже крови. Это было ужасно.

– Ужасно? Вы нашли Ксиану мертвой и ничего не сказали. Спустились в сад и вернулись к трапезе как ни в чем не бывало, и теперь хотите, чтобы мы поверили, будто вы считаете это ужасным?

– А чего вы от меня хотели? Если бы я обнаружила труп, все подозрения полиции пали бы на нас. Она была мертва. Она больше ничего не могла нам сделать. И если хотите правду, когда я увидела ее там, почувствовала, что она это заслужила. Что за девушка забирается в постель к своему учителю? Она влезла в нашу жизнь.

– Вы говорите почти так же, как ваш муж. Неужели вы действительно можете обвинять пятнадцатилетнюю девочку в отношениях со взрослым? Вы хотите сказать, что обрадовались, увидев ее мертвой?

– Я этого не говорила! Я лишь сказала, что чувствовала, что она заслужила это. Эта девочка спала с моим мужем!

Инес расплакалась.

Ана не испытывала к ней никакой жалости.

– Инес, вы лгали нам до сих пор. И вряд ли вы ждете, что мы поверим вашему заявлению, будто вы нашли ее мертвой.

– Я не лгала.

– Вы не лгали? – вмешался Санти. – Вы не сообщили нам об отношениях Ксианы с Фернандо. Не сказали, что поднимались в ту комнату. Что нашли ее мертвой. Что видели старуху в коридоре. И не только это, Инес. Думаю, вы о многом умалчиваете.

– И что, черт возьми, я могла сделать? Можете ли вы представить, насколько унизительно, когда ваш муж встречается с пятнадцатилетней девочкой? Пятнадцать лет, ради бога! Я зрелая женщина. В конце концов, женщина. Вы хотели услышать, что я настолько разозлилась, что нашла Ксиану мертвой и ничего не сделала?

– Что вы должны нам объяснить, так это почему не поступили так, как поступили бы все остальные. Почему не сообщили родителям, полиции, в скорую помощь. Почему спустились в сад и продолжили ужин как ни в чем не бывало. Ответьте на вопрос: вы знали, что у Ксианы были кровь и нож? Почему вы промолчали, Инес?

– Фер. Я промолчала ради Фера. Стоя на пороге той комнаты, я могла думать только о том, что все кончено. Что мы можем двигаться дальше. Если бы мы уехали, а труп не обнаружили до следующего дня, возможно, мы могли бы спокойно продолжать жить. Забыть о ней. Я знаю, что они не поймут моих отношений с Фернандо. Он любит меня. И мне требовалось выбраться из того дома так, чтобы все взгляды не были прикованы к нам. Я должна была защитить его.

– Его или себя?

– Его. Как думаете, сможет ли учитель, который переспал с ученицей, вернуться в школу? Мне стоило вести себя так, словно ничего не произошло. Но Лия поднялась наверх и все узнала. И мне все равно, что скажут о старухе, поскольку видела ее стоящей. Я находилась в коридоре и знаю, что это сделала она. И, послушайте внимательно, вы можете доказать, что я поднялась, вы можете доказать, что Ксиана спала с Фером, но вы не сможете доказать, что я убила эту девушку. Если все, что у вас есть – это мое отсутствие за столом в течение пяти минут, вы ничего не сможете сделать. Это настолько косвенное доказательство, что ни один судья в здравом уме не сочтет его достаточно веским.

– Вы не следователь и не судья, – отрезал Санти. – Оставайтесь на связи. Дайте нам знать, если вы планируете покинуть Сантьяго.

Инес промолчала. Не попрощалась и не проводила их до двери. Они тоже не разговаривали друг с другом, пока не добрались до машины.

– Ты была по-настоящему хороша. «Единственным человеком, который поднялся наверх, были вы». Как ты могла так лгать? – восхитился Санти.

– Мы оба знаем ее характер. Просто требовалось немного обострить ситуацию, – признала Ана. – В любом случае, эта женщина вызывает у меня бесконечное отвращение. Она буквально одержима своим мужем.

– Настолько, чтобы совершить преступление?

– Не сомневайся. Или покрывать его. В общем, ты не против подбросить меня до дома? Я уже закончила на сегодня и не собираюсь ничего демонстрировать, возвращаясь в участок.

Санти подъехал к ее дому. Попрощавшись, Ана вышла из машины. Он проследил за ней взглядом до тех пор, пока она не шагнула в подъезд. Затем он вернулся в Сантьяго.

Ана поднялась к себе и, быстро переодевшись, отправилась в спортзал, где пятьдесят минут бегала с максимальной интенсивностью.

Пока не встала под душ и не почувствовала, как по лицу стекает вода, она не позволила себе расплакаться.

Отчет 48/2017

Отчет 48/2017

• Имя и фамилия: Розалия Сомоса Сиейро

• Возраст: 40 лет

• Дата рождения: 6 декабря 1976 г.

• Место рождения: Сантьяго-де-Компостела

• Образование: Бакалавр изящных искусств

• Семейное положение: Не замужем

• Супруг(а): Нет

• Дети: Нет

• Адрес: Жилой комплекс Лас-Амаполас, № 3. Кашейрас-Тео-Ла-Корунья

• Телефон/электронная почта: liasomozas@gmail.com

• Религия: Католичка (не практикующая)

1. ПРИЧИНА ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Пациентка была госпитализирована 01.07.2017 после попытки самоубийства (эпизод членовредительства). Перерезав себе вены, в тяжелом состоянии она была помещена в отделение интенсивной терапии. Через два дня переведена в общую палату и выписана из Университетского больничного комплекса Сантьяго. 07.07.2017 по рекомендации лечащего врача госпитализирована в клинику «Родейра». 14.07.2017 перенесла новый эпизод членовредительства, который не привел к серьезным травмам.

2. ТЕКУЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Пациентка покинула клинику «Родейра» и в настоящее время находится в семейном доме под опекой родственников. Из-за сохраняющегося риска членовредительства ей назначено амбулаторное лечение.

3. ПРЕДЫСТОРИЯ ПРОБЛЕМЫ

В истории болезни пациентки зафиксирован эпизод депрессивной картины, своевременно вылеченный. Пациентка госпитализирована в связи с попыткой самоубийства после перенесенного эпизода пограничного насилия в семье (убийство племянницы), которое в настоящее время расследуется полицией. Пациентка не замужем, у нее нет детей, и она имеет сильную связь со своим близнецом. Точно так же на нее сильно повлияла фигура матери, тоже деятеля искусств, как и она.

4. ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ МЕТОДЫ

4.1. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

• Анализы крови: Уровни ТТГ исключают нарушение обмена веществ и гипотиреоз. Нормальный уровень основных электролитов и кальция в сыворотке крови.

• Общий анализ крови: Нормальная скорость оседания эритроцитов.

• Серология: Отрицательный результат на сифилис или ВИЧ.

• Электроэнцефалограмма или аксиальная томография не проводились.

4.2. ПСИХИАТРИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ

Психологическое собеседование. Поведенческое наблюдение. Начало диалектической поведенческой терапии.

5. КЛИНИЧЕСКОЕ НАБЛЮДЕНИЕ

Пациентка отличается крайней худобой. Ей требуется время для ответа на вопросы. Уклоняется от навязчивых вопросов. Проявляет фазы отрицания доказанных фактов (влечение к крови). Она также проявляет признаки вины и раскаяния. Абстрагируется от реальности посредством наблюдения. Наблюдается навязчивое поведение, связанное с работой. Она также проявляет непропорциональную зависимость от своей сестры.

6. АНАЛИЗ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ РЕЗУЛЬТАТОВ

Выявленные симптомы: саморазрушительное поведение, конфликты в романтических отношениях, клиническая депрессия.

Диагноз: Возможное пограничное расстройство, сопровождающееся вероятным посттравматическим стрессовым расстройством. Расстройство пищевого поведения? (Уточнить.)

Сантьяго-де-Компостела, 19 июля 2017 г.

Доктор Коннор Бреннан Кабалейро,

номер врачебной лицензии 1515012589574

Несчастные случаи

Когда я приехала, Сара занималась йогой в гостиной. Я наблюдала за ней от двери, очарованная пластичностью ее движений. Так было всегда. Я была неуклюжей. Спотыкалась, падала. Она же, казалось, плывет. Она всегда танцевала вокруг меня. Я вспоминаю вечера нашего детства. Мама у себя в студии, тетя Амалия вяжет на диване. Папа в своем кабинете. Я рисую за большим столом в гостиной. И Сара, танцующая вокруг нас. В пачке, в балетных туфельках. Сначала без пуантов. Потом в них.

Она до сих пор не в порядке. Когда Сара потянулась, я заметила ее болезненную гримасу. Но она стиснула зубы и продолжила растягиваться. Она так и не оправилась полностью, так и не стала прежней после аварии. Она вернулась к нормальной жизни. Ходила. Бегала. Восстановила ловкость.

Однако она больше не танцевала.

Никогда.

Она собрала всю свою балетную одежду – пачки, корсеты и пуанты – и выбросила в мусорное ведро.

Она никогда не злилась на меня. Просто так получилось. В этом не было чьей-то вины. Я находилась за рулем. Она никогда не любила водить машину. И авария оказалась несерьезной. Я просто вылетела с полосы движения, и мы врезались в дерево. Нам не грозила смерть.

Я сломала правую руку и запястье; она – левую руку, коленную чашечку и лодыжку.

Я продолжила рисовать.

Она больше не танцевала.

Я размышляла о том, как развивались бы события в противном случае. Если бы она продолжала танцевать, а я осталась бы с постоянной болью в руке, которая мешала бы мне рисовать. Возможно, тогда именно она отказалась бы от Тео.

Однако жизнь распорядилась иначе.

Не знаю, смогла бы я простить ее, как она простила меня. Я помню месяцы восстановления. Тот же самый болезненный жест каждый раз, когда она ставила ногу на пол. И ее улыбку. «Это все не имеет значения. Важно то, что с нами ничего не случилось». Только вот это имело значение.

Об этом я и думала, наблюдая, как она занимается йогой в гостиной, где вчера Коннор просил меня думать о себе. О Тео. О Ксиане.

О Саре.

И как это больно. Как больно ее прощение. Мое расставание. Потеря Ксианы. Как все это больно.

«Но это не имеет значения», – говорит она.

Вот в чем все дело.

Для меня уже ничто не имеет значения.

Интенсивная терапия

Санти почти бегом вошел в отделение неотложной помощи. Он направился в информационную службу, и его отправили в отделение неотложной помощи для детей. Комната оказалась переполнена явно больными детьми. Никаких ее следов. Санти спросил медсестру, которая сверилась с журналом регистрации и отправила его в отделение интенсивной терапии.

Ана сидела, не отрывая глаз от экрана мобильного. Рядом с ней находилась женщина, явно ее мать. Санти поразило, насколько она молода. Самое большее около пятидесяти. Она очень походила на Ану, за исключением светлых глаз.

Санти приблизился к ним.

– Привет! Мне рассказали о Мартиньо.

И Ана, и ее мать удивленно подняли глаза.

– Санти! Что ты здесь делаешь?

– Мне рассказали о Мартиньо, – повторил он. – Как он?

– Не знаю. Он там, – ответила она.

Ана была поразительно спокойна. Или старалась так выглядеть.

– Мама, это Санти, мой босс. Это Анджела, моя мать.

– Как это произошло?

– Он переходил дорогу перед домом, и его сбила машина. У него сильное сотрясение мозга. Он находится под наблюдением.

– И давно вы здесь? – спросил Санти.

– Мы приехали в одиннадцать, – сообщила мать Аны.

– Сейчас около одиннадцати вечера. Вы ели?

– Санти, пожалуйста, мой сын в отделении интенсивной терапии!

– Да, но ты не знаешь, как долго вам придется здесь сидеть. На самом деле, было бы неплохо, если бы одна из вас двоих отправилась домой.

– Я не собираюсь уезжать отсюда, пока не узнаю, что с Мартиньо все в порядке.

Санти перевел взгляд на мать Анны.

– Я тоже, – заявила она.

– Я считаю, что одна из вас должна уйти. Анджела, отправляйтесь спать, а завтра смените Ану. Я останусь с ней.

Мать Аны посмотрела на свою дочь, и та кивнула в знак согласия. Санти обеспокоил факт, что она не сопротивлялась. Он проводил женщину до двери и, пока ждал вместе с ней такси, пообещал позвонить, если появятся новости, и позаботиться о том, чтобы Ана поужинала.

Затем он сходил в кафе и купил бутерброд, апельсиновый сок и кофе, пусть и знал, что Ана не захочет есть.

В приемной отделения интенсивной терапии она по-прежнему сидела, не отрывая взгляда от мобильного телефона.

– Давай, поешь немного.

– Я не голодна.

– Ты не знаешь, как долго мы здесь пробудем.

– Тебе незачем здесь находиться.

– Ана, я не такой уж и подонок. Я был в шоке, когда узнал.

Она взяла кофе и принялась медленно пить.

– Спасибо, – произнесла она спустя какое-то время.

В зале больше никого не осталось. Посещения не разрешались в ночное время.

– Давай я отвезу тебя домой? Тебе позвонят, если что-нибудь случится.

– Просто я не могу. Правда.

– Хочешь прилечь в кресло и поспать? Я подежурю, спать не буду.

Она отрицательно покачала головой и спросила:

– Есть ли какой-нибудь прогресс в деле Аленов?

Санти понял, что ей нужно отвлечься от происходящего за дверью отделения интенсивной терапии.

– Ничего. У меня затык с этими чертовыми записями. Если отталкиваться от них, это могла сделать Лия или Инес, – ответил он.

– Или старуха.

– Старуха не могла. Мы это уже обсуждали. А с 21:43 в дом заходили только они.

– Нравится нам это или нет, но Инес права. Тот факт, что она поднималась наверх, является косвенным доказательством. Нужно что-то еще. Мотива недостаточно.

– В конечном итоге мы приходим к Лие Сомосе. Нам понадобится помощь Бреннана.

– Родственники Мартиньо Баррозу?

Ана вскочила на ноги. К ним подошли два довольно молодых врача.

– Отдыхайте спокойно. Мартиньо уже пришел в себя и находится в состоянии шока. Мы сделали компьютерную томографию, и, похоже, повреждений нет. Следующие двадцать четыре часа он проведет в отделении интенсивной терапии. Если все пройдет хорошо, завтра его переведут в палату. Теперь вы можете зайти к нему на пять минут.

– Что скажете? С ним все нормально? – выдохнула Ана.

– Так не скажу, он в шоковом состоянии. Но на компьютерной томографии не обнаружено никаких повреждений или тромбов. Шок в данном случае является нормальным явлением. Он проходит. Наденьте бахилы, шапочку и халат. Там есть дезинфицирующее средство для рук. Всего пять минут.

– Ана, ты заходи. Я подожду здесь снаружи.

Она кивнула и приготовилась войти.

Санти устроился в кресле в приемной. Он взглянул на настенные часы. Было четверть первого ночи.

Через несколько минут вышла Ана. Она избавилась от шапочки, бахил и халата и выбросила их в мусорное ведро.

– Как он?

Ана расплакалась. Санти сел рядом с ней. Она обняла его и тихо заплакала. Санти видел ее рыдания, ее слезы. Он застыл в оцепенении, не решаясь снова спросить, что с ребенком. Просто позволил ей выплакаться. Через некоторое время Ана заговорила:

– Хорошо. Я не могу в это поверить. Я весь день сижу в этом кресле, смотрю на мобильный, не зная, что читать, не зная, что делать. Я могу думать только о бесполезных вещах. Должна ли буду позвонить Тони, если он умрет. Какая чушь, если он никогда не заботился о нем. Я думала только о ерунде. Что он не увидит фейерверк на праздник Апостола в следующий понедельник. Они ему нравятся. Мы ходим туда каждый год и смотрим их из торгового центра. Он всегда просит посмотреть в Обрадойро, но меня они пугают. Всегда одна и та же мания. Еще я подумала, что не знаю, что делать с билетами на поезд, чтобы поехать в Мадрид в октябре. Что с таким же успехом мой брат мог бы воспользоваться ими и поехать со своей племянницей. Что следовало купить ему мобильный. Не айфон, как ему хотелось, но хотя бы просто телефон. Я была просто невыносима. Он просил айфон, потому что камера лучше и его можно заблокировать с помощью отпечатка пальца, а я заявляла, что он слишком маленький для мобильника. Тем более для такого дорогого. Вот о какой я подумала ерунде.

Санти напрягся и внезапно отстранился от нее.

– Мы просто идиоты.

Ана вытерла слезы с лица.

– Ты о чем?

– До меня дошло, какие мы глупцы. Сообщение в WhatsApp в 21:43. «Гребаные родители». Она была уже мертва. Ее телефон просто разблокировали пальцем.

– Но это чушь собачья. Если мы перейдем к записи, то увидим, кто вошел в комнату.

– Нет. Ее убили. Мобильный телефон разблокировали отпечатком пальца уже мертвой Ксианы. Удалили графический ключ разблокировки. В 21:43 убийца отправил сообщение. После этого просто оставил мобильник в доме. На самом деле его не было в комнате Ксианы.

– Слишком надуманно.

– Может быть. Но ты перестала плакать. Только не говори, что я не суперутешитель!

Слабо улыбнувшись, Ана легонько толкнула его.

– Ты просто идиот!

– Послушай, я отвезу тебя домой. Отдохни. Завтра утром ты захочешь быть здесь пораньше. И позвони своей матери. Было грустно видеть, как она едет одна в такси.

– Я не хочу идти к себе домой.

На мгновение Санти показалось, что Ана предлагает поехать к нему домой. Она тоже это поняла и поспешила вывести его из заблуждения.

– Я выпила кофе, и мне не хочется спать. Мне не терпится пойти в участок и еще раз просмотреть видео. Я хочу знать, что именно все они делали в 21:43. Твоя гипотеза не кажется мне такой уж надуманной.

– Ты это серьезно? – удивился он.

– Абсолютно, Санти. Что мобильный делал за пределами комнаты Ксианы? Ни один подросток не расстается со своим телефоном. Если ты прав, мы будем как никогда близки к тому, чтобы узнать, кто убил Ксиану Ален.

Упреки

Лия стояла перед холстом и внимательно смотрела на него, постукивая кистью по ладони. Тео наблюдал за ней от двери. Так продолжалось более десяти минут. Затем она взяла уголь и начала рисовать.

Оставив ее, Тео отправился на кухню, где налил стакан воды. Стояла невыносимая жара. Холодная вода растеклась по внутренностям, и он почувствовал, как по спине стекает пот. Сара была на пляже. Она любила полуденную жару. Тео же с Лией обычно не спускались до шести или семи, когда солнце уже начинало садиться. Он вышел в сад и лег в тени. А когда проснулся через час, почувствовал легкую пульсацию в висках. Сон никогда не шел ему на пользу.

Тео вернулся в дом и направился в комнату, которую Лия использовала в качестве студии, когда они жили в Санхенхо. Сейчас она окончательно вышла из состояния ступора и короткими уверенными штрихами писала портрет. Она уже успела в общих чертах набросать мужское лицо. Тео сразу узнал его. Немного длинноватая челка, которая падала на лоб. Прямой нос. Длинные изогнутые ресницы. Зарождающаяся улыбка, обозначившая небольшие ямочки на щеках. Неухоженная бородка. Лицо Коннора Бреннана естественным образом появлялось под руками Лии, и Тео почувствовал, как учащается пульсация в висках. Он подошел к Лие. По опыту он знал, что не имеет значения, нашумит ли кто или позовет ее. В такие моменты она полностью концентрировалась на процессе творчества. Тео помнил ее в студии в поместье Бертамиран, рисующей его самого, когда они были молоды. Раз, два, три… Лия писала его тысячу раз. Его лицо. Его туловище. Мелкие детали. Мочку уха. Губу. Она была прекрасным физиономистом. И Ксиана тоже. Просто в рисунках Кси было меньше техники и больше души, но обе они были великими художницами.

– Лия, – окликнул он.

Она даже не пошевелилась, продолжая рисовать. Тео захотелось схватить ее, повернуть, оттолкнуть от образа этого человека. Обнять, поцеловать, стереть с ее лица образ Коннора. От происходящего Тео на мгновение лишился разума. Подошел к Лии и, почти не задумываясь, поцеловал ее.

Лия отпрянула от него.

– Черт возьми, Тео, что ты творишь?

Он резко пришел в себя.

– Прости. Прости. Я не знаю, что со мной случилось.

Они оба молча стояли перед холстом.

– Что это значит, Лия?

– Что означает «что»?

– Что происходит между тобой и этим врачом?

– Ничего не происходит. Ничего. Просто я говорю, а он меня слушает. И мне захотелось его нарисовать.

– «Мне захотелось его нарисовать»! Мы с тобой оба знаем, что это значит, – заметил Тео.

– Ну и что? Даже если мне понравится Коннор Бреннан, какое тебе дело до этого? Что произойдет, если я решу жить дальше? Захочу отношений? Знаешь, что происходит? Я устала оправдывать свои решения. Устала от необходимости каждый день повторять себе одни и те же слова. Я правильно сделала, что уехала в Лондон. Я правильно сделала, что бросила тебя. Я поступила правильно, отправившись путешествовать по миру, чтобы рисовать. Перед Коннором мне не в чем оправдываться. Начнем с того, что он единственный мужчина, которого я знаю, с которым молчание доставляет больше удовольствия, чем разговоры. Это моя жизнь сейчас. Я не виновата, что твоя пошла ко всем чертям, потому что Кси умерла.

Тео так и остался с открытым ртом. Он никогда не видел Лию такой рассерженной. А потому уставился на нее так, словно впервые увидел.

– Не могу поверить, что ты это говоришь, что ты так жестока. Кто ты, черт возьми, такая, Лия? Где моя Лия?

– Нет никакой «твоей Лии». Я больше не твоя. Я давно перестала ею быть. Что за чертовщина, Тео? Ты муж Сары!

– Только потому, что ты этого хотела! – крикнул он.

Легкий шум заставил их повернуться к двери. Лия со стуком выронила карандаш. Какое-то мгновение был слышен только ритмичный звук карандаша, который катился, ударяясь о деревянную поверхность пола. Сара, прислонившись к двери, ничего не сказала. Карандаш покатился по полу студии. Тео, Сара и Лия сосредоточились на изображении уголька, вращающегося вокруг себя, пока он не ударился о стену и не стал совершенно неподвижным.

Затем все трое подняли глаза и посмотрели друг на друга со страхом, гневом и стыдом.

Перемотка назад

Когда они прибыли в полицейский участок, часы показывали без четверти час ночи. Санти настаивал на том, чтобы отвезти ее домой, но Ана буквально горела желанием снова посмотреть видео. Она была настолько убеждена в гипотезе Санти, что мысль о смерти Ксианы Ален до того, как было отправлено последнее сообщение, теперь представлялась ей более вероятной.

Они вошли в кабинет Санти.

– Включи видео. Перемотай примерно на 21:20, – попросила Ана.

– В этот момент оба мужчины не в кадре, поскольку находятся в задней части дома. Перематываем на 21:43. Вот оно. Инес Феррейро разговаривает с Сарой за кружкой пива. Лия повернулась спиной. Мы не видим, что у нее в руках. А Сара…

– Черт возьми, – ругнулась Ана.

Они вместе наблюдали, как Сара Сомоса взяла со стола мобильный и набрала номер. Инес продолжала говорить. Ана перемотала видео.

– А ты ведь говорил, что у Сары Сомосы хватило бы хладнокровия убить свою дочь, – заметила она.

Санти покачал головой.

– Не-а. В этом нет никакой логики. Она возобновила расследование. Мы зашли так далеко, потому что она пришла к нам со всей этой историей о том, что ей нужно знать, кто убил ее дочь. И не забывай о самом главном: мотива нет.

– Но, Санти, ты же видишь это своими глазами! Если Ксиана уже была мертва, кто-то послал это сообщение. Можно я воспроизведу еще раз? Это Сара Сомоса.

– Нам не хватает Фернандо Феррейро и Тео. Лия отвернулась спиной. Старуха в комнате. Это неубедительно. Мы все круглосуточно сидим в телефонах. Возможно, это ее мобильник.

– Если хорошенько подумать, новая гипотеза ставит всех в равные условия. За исключением Инес Лосано, которая, очевидно, единственная, кого мы видим ничего не делающей, – проговорила Ана. – И это позор, поскольку, клянусь, мне она представляется настоящей злодейкой. Не удивлюсь, если она в восторге от случившегося с Ксианой.

– Мы всегда можем вернуться к первоначальной гипотезе, что Ксиана отправила сообщение в 21:43, а Инес или Лия убили ее, когда вошли в дом после этого часа, – настаивал Санти.

– Мы там же, где и были, – заключила Ана.

– Давай не будем сходить с ума. Я отвезу тебя домой, а завтра первым делом ты захочешь отправиться в отделение интенсивной терапии.

– Я поймаю такси, – поспешила сказать она.

– Ана, я не делаю попыток залезть к тебе в дом. Ты измотана. Целый день в больнице. Через десять минут я отвезу тебя. Не упрямься.

– Санти, я не поеду с тобой. Можешь не надеяться. Не считаю это возможным. Когда дело закончится, если вообще закончится, я думаю, мы могли бы спокойно сесть и поговорить о том, что произошло за эти недели. Мы работаем вместе. Это неудобно. Я не имею в виду пытаться что-то исправить, я имею в виду просто поговорить. Остаться коллегами. Мы признаем свои ошибки, без упреков, и сможем продолжать работать вместе.

Однако этот момент еще не наступил.

– Мы можем поговорить сейчас.

– Сейчас нам нужно найти убийцу. И я не упрекаю, но у тебя имелось все время мира, чтобы поговорить, когда мы были вместе. Поэтому наверняка сможем подождать несколько недель. У тебя проблема с уважением к моим решениям. Тебе стоит привыкнуть прислушиваться ко мне. Я сказала, что уезжаю на такси, и это значит, что я уезжаю на такси.

Ана взяла сумочку и вышла, не дав ему времени на возражения.

Санти сидел в своем кресле, уставившись в компьютер. Монитор показывал застывшее изображение Сары Сомосы с мобильным телефоном в руке. Лия сидела спиной. Инес с открытым ртом.

Ему все равно потребовался час, чтобы выключить компьютер и пойти домой.

Истины

Тео вышел прогуляться. Как и каждый вечер. Сара осталась в саду, сидела в кресле, не утруждая себя тем, чтобы делать вид, будто чем-то занята. Лия в студии сидела на стуле перед холстом, не сводя глаз с неоконченного лица Коннора.

Она осознавала необходимость поговорить с Сарой, но не могла подойти к ней. Впервые в жизни Лия испытывала такой жгучий стыд, что не находила в себе сил на общение с сестрой. Это чувство изоляции от Сары было новым и болезненным. Или не таким уж и новым. С тех пор как Кси умерла, Сара винила ее, пусть и ничего не говорила. В этом не было необходимости. Она жила на безопасном расстоянии, которое Сара установила по отношению к ней.

Лия услышала шаги сестры в коридоре. Поняв, что та приближается к студии, она ощутила спазм в груди. Взгляд сам собой опустился к шрамам на запястьях и к царапинам на предплечье, которые постепенно заживали.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Тебе не нужно прятаться в студии, – с порога произнесла Сара.

– Я не…

– …виновата, – перебила Сара. – Ты никогда не виновата. Мой муж влюблен в тебя, и это не твоя вина. Моя дочь умерла, а ты говоришь, что это была не ты. И я должна тебе верить, но ты чувствуешь себя такой виноватой, сестренка, такой виноватой, что не можешь смотреть мне в глаза. Как после аварии, в которой ты сломала мне ногу. Одинаково. Это никогда не твоя вина, Лия. Мой муж спит рядом со мной. Он занимается со мной любовью, откидывая волосы с моего лица, чтобы представить, что он с тобой. Конечно, это не твоя вина. Он защищает тебя перед полицией. Сейчас его больше беспокоит, что тебя сочтут виновной, чем то, что он узнает, кто убил нашу дочь! И это не твоя вина.

– Я… – начала Лия.

– Не смей говорить. Я устала, Лия! Я устала быть твоей тенью. Тень бедняжки Лии. Такая артистичная, такая нежная, такая чувствительная… Мне надоело, что ты центр моей жизни. У меня уже был в ней центр. И это была Ксиана. И теперь ты снова заняла это место. И я даже думать не хочу, что ты имеешь какое-то отношение к смерти моей дочери, поскольку, клянусь, я смогу простить тебя за то, что ты поцеловала моего мужа, что ты по-прежнему неспособна жить своей жизнью и что ты не даешь нам жить своей. Но если я узнаю, что это ты убила мою дочь, тебе лучше взять еще одну гребаную бритву или выброситься из окна, иначе в противном случае у тебя не останется никаких сомнений в том, что это я убью тебя.

Лия расплакалась.

– Как ты можешь думать, что я…

– Заткни свой гребаный рот! – взвизгнула Сара. – Я думаю о том, о чем хочу! Я ненавижу это, сестренка. Вся твоя безграничная любовь ко мне вызывает у меня отвращение. Когда ты устроила все это безумие с фотографией «Красной смерти», умереть должна была ты. Это единственное, о чем я могу думать. Мне бы хотелось, чтобы это тебя обнаружили с перерезанным горлом.

Не дожидаясь ответа, Сара ушла.

Лия безудержно рыдала. Все тело у нее дрожало. Она прислонилась спиной к стене и стала осторожно сползать, пока не упала на пол. Свернувшись на нем клубочком, она пожелала стать Ксианой. Почувствовать, как ее кровь внезапно покидает тело. Пока не забудутся слова Сары и ее яростный взгляд. Пока она не перестанет существовать, убаюканная теплом сладкой красной смерти.

Третья пятница июля

В ту пятницу у Лии, Тео и Сары были гости. Адриан и Сабела приехали в Санхенхо, чтобы пообедать с ними. Тео пригласил их в начале недели. Сначала он думал позвонить им и отменить встречу, но тем утром Сара отправилась за ракушками и навахос[17]. Тео подумывал о том, чтобы спросить ее, хочет ли она этот обед, но знал, что она не собирается ответить. Как и в дни, последовавшие за смертью Ксианы, она погрузилась в комфортное для них обоих молчание, скрывающее все ее упреки. Тео словно подбирал все их из воздуха, сознавая, что заслуживает каждый из них. Как только Адриан и Сабела прибыли, они устроились в гостиной, потому что поднялся ветер, и никому не хотелось сидеть в саду. Сара обрела голос и показала себя блестящей хозяйкой. Уже в постели, засыпая, повернувшись спиной, Тео задавался вопросом, как это возможно, что он способен так притворяться. И кстати, как он мог так много и так хорошо притворяться на протяжении стольких лет.

В гостевой комнате Лия лежала и не сводила глаз с изображения клубники, которое Ксиана нарисовала, когда ей было восемь лет. Она не спустилась к обеду, сославшись на головную боль. А когда закрыла глаза, в памяти возник образ плавающей в луже крови Ксианы. В тот день все сломалось. «Я знаю, что это была ты», – заявила Сара. Лия догадывалась, чего добивается сестра. Знала с самого начала. Сара хотела, чтобы она заплатила за все. За то, что лишила ее балета. За то, что сломала ей ногу. За Тео. За Кси. Она знала это с самого начала. «Амородио, сестренка. Любовь-ненависть». Для Лии это всегда была любовь. И она понятия не имела, с каких пор Сара питает к ней ненависть. Она перевела взгляд на картину Кси. Лия помнила свое тело в крови. Опять кровь. Она знала, что должна сделать.

В тот момент Коннор тоже находился в постели. Вечером он решил приехать в Койро, провести выходные с родителями. Маруха с восторгом приняла сына и рассердилась за то, что он не предупредил – она бы приготовила что-нибудь особенное. У родителей он чувствовал себя успокоенным. Из-за отсутствия того пятна на стене, которое напоминало, что Эллисон ждет ребенка не от него. Он спустился в Кангас выпить со своим кузеном и рано лег спать, сославшись на накопившуюся усталость. И, как и Лия, лежал без сна, уставившись в потолок и размышляя о неуместности своего поведения на прошлой неделе. Задавался вопросом, не следует ли ему оставить эту пациентку. То же занимало его мысли, когда на тумбочке завибрировал мобильный. Коннор мгновенно схватил его, беспокоясь о том, что он понадобился Лие. «Это мальчик» – гласило сообщение, и снимок с УЗИ заполнил экран.

«Да пошла ты, Эллисон. Пошла ты», – подумал он.

Инес и Фернандо отправились в кинотеатр, как будто ничего не произошло. Как будто месяцем ранее он не трахался в гостиной с пятнадцатилетней девчонкой, с ее пятнадцатилетним лицом, с ее пятнадцатилетним телом, с ее пятнадцатилетним голосом. Об этом думала Инес, пока Фер не отрывал взгляда от экрана. «Дюнкерк». Типичный фильм, который выбрал он и который не хотела смотреть она. Фер думал о том, что месяц назад Ксиана была жива. И что он не мог забыть ее пятнадцатилетнее лицо. Ее пятнадцатилетнее тело. Ее пятнадцатилетний голос. Пятнадцать лет. Навеки.

И Ана, лежа в своей постели, взяла в руки мобильный. Зная, что не может поговорить с Санти, она сделала то, что клялась никогда не делать: пообщалась с ним через WhatsApp. Ана даже не раздумывала о том, что ему говорить. Просто бесконтрольно писала.

«Привет. Спасибо, что пришел. За то, что беспокоишься о Мартиньо. За то, что оставил меня в расследовании. За веру в то, что я могу быть полезна. За то, что смог отделить расследование от всего случившегося. Должна признать, кое в чем ты прав. Мне не следовало стучать в твою дверь. Я знала, какой ты. Предвидела, что произойдет, если я приеду к тебе домой. Понятия не имею, по какой причине ты думаешь, будто я не могу быть с тобой. Но, уверена, это веская причина. И знаешь, потрясающе быть с человеком, который понимает твою работу. И на этот раз моя очередь говорить, что мне очень жаль».

Затем Ана поняла, что не может нажать кнопку отправки, и, недолго думая, удалила сообщение.

Лежа в постели, Санти посмотрел на открытый WhatsApp. Ана Баррозу. Пишет. Долго. А потом – ничего. Он ждал сообщения, которое не пришло. Тогда он написал сам.

«Думаю, уже слишком поздно, как ты и сказала. Но, может, еще не поздно написать. Ты мне нравишься, Ана. И даже больше. Ты знаешь это. Просто я хотел бы быть другим парнем. Парнем, который тебе не начальник. Парнем, который не работает с тобой. Парнем, который не теряет самообладания и не хочет забить Хави до смерти за то, что он с тобой выпил. Мне не нравится быть таким парнем. Но правда в том, что я такой, Ана. И ты не представляешь, как бы я хотел, чтобы этого не было».

Прежде чем отправить сообщение, Санти перечитал его и понял, что не сказал Ане о своей любви. Хотя, возможно, она уже знала об этом. Или нет. Санти никогда не говорил ничего подобного. И она ему тоже. Ана лишь говорила, что не собирается общаться с ним по телефону. Поэтому он нажимал пальцем на клавишу удаления, пока сообщение не исчезло.

Холод

«Ты должна была умереть. Я устала от тебя. Я знаю, что это была ты».

Я закрываю глаза, и Сара выплескивает на меня всю свою любовь. И вдруг я чувствую тошноту. И холод, который рождается у меня внутри. В желудке.

Я вдруг вспоминаю тот вечер, когда мне было девять лет. «Кровные сестры», – сказала она, сжимая нож в руке, а после порезала мне предплечье. И себе. Положила свою руку поверх моей, пока моя и ее кровь не смешались. Сестры по крови. Тогда это была просто любовь. Сара, с ее лицом, похожим на лицо Лии, с ее глазами, похожими на глаза Лии, которые смотрят на мое лицо, как у Сары, и мои глаза, как у Сары. И мы соединились в идеальном слиянии. Сестры по крови. Вместе навсегда.

По ее словам, у нее имелся центр жизни. И этим центром была Кси.

Ложь.

Тео.

Это всегда был Тео.

А я покончила с этим. Это была моя вина. Я знаю. Мне не нужно ничего говорить. Она знает правду.

Я начинаю дрожать, теперь уже неконтролируемо.

И я думаю о ванне.

О кране.

О горячей воде.

О лезвии.

О продольном разрезе на запястье.

О крови.

О капле, которая рисует спирали, похожие на те, что украшали прыгающие мячи в нашем детстве.

И я снова закрываю глаза. Думаю, что мне это надоело. Мне хотелось бы перестать думать. Дай бог.

Говоря прямо

Тео посмотрел на спину Сары. На рассыпавшиеся по ней длинные волосы. На черную шелковую ночную рубашку. Почувствовав необходимость протянуть руку и погладить ее, Тео медленно приблизился и прижался к ее телу. Несмотря на жару, Сара дрожала. Тео обнял ее. Медленно повернувшись, она оказалась лицом к нему. Тео посмотрел в ее глубокие синие глаза. Они оставались сухими. Он ждал, что Сара поцелует его. Она всегда так делала. Они всегда заканчивали ссоры одинаково: занимались любовью. Буквально тонули друг в друге. Сара всегда решала свои проблемы одинаково.

И сейчас Тео ждал ее тела, ее рта. Попробовал поцеловать ее, но Сара спрятала лицо в подушку.

– Сара, это было не то, что ты думаешь. – Она не вздрогнула. – Я не знаю, что на меня нашло.

Она подняла глаза.

– Это было не то, что я думаю? И это все, что ты можешь сказать? Мы вместе уже семнадцать лет. Наша кровать как чертов физический эксперимент. Мы как те сообщающиеся сосуды: когда ты поднимаешься, я опускаюсь. Я просто пытаюсь найти баланс между тем, что ты чувствуешь, и тем, что чувствую я, и не нахожу его. Мне не нужно, чтобы ты объяснял мне, что там произошло. Я знаю, что произошло. Проблема в том, что ты этого не знаешь.

– Я тебя не понимаю.

– Ты меня не понимаешь. Ты никогда меня не понимал. Впрочем, это не главное. Самое важное – то, что я по-настоящему тебя понимаю. Ты абсолютно прозрачен. Я вижу, как ты смотришь на Лию. Я вижу, как ты смотришь на Бреннана. Я знаю, о чем ты думаешь в каждый момент.

– Сара, это не так.

– Именно так и есть. Попробуй отрицать.

– Ты моя жена.

– Я в курсе. Но я спрашивала не об этом. Скажи мне, что ты не испытываешь ревности. Скажи мне, что ты ее не любишь.

– Она твоя сестра.

– Перестань повторять то, что мы оба и так знаем! – взвизгнула Сара, резко поднимаясь, пока не оказалась сидящей на кровати. – «Ты моя жена» и «она твоя сестра». Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Дай мне то, в чем я нуждаюсь, Тео. У нас больше нет Кси. Это делает тебя более свободным, не так ли? Тебя больше ничего не связывает со мной. Вы можете делать то, что хотели делать годами. Посмотри на меня и скажи мне это в лицо. Скажи мне, что любишь ее, и давай покончим с этим. Но поверь мне, я ее знаю. И я знаю, на что она способна. Она способна на то, о чем ты думаешь. Она могла схватить тот нож. Она способна убить нашу дочь. На то, чтобы вылить всю эту кровь на пол.

– Ты совершенно сумасшедшая. Лия никогда бы не причинила Кси вреда. Для чего? Ответь на вопрос. Для чего?

– Для чего? Ты все еще не видишь этого? Мы сидим здесь, в нашей постели, и спорим так, как никогда за последние годы. Ты не целуешь меня, мы не занимаемся любовью, ты не понимаешь моих страданий. Мы здесь, в нашей постели, говорим о том, хочешь ли ты ее. Я только что предложила тебе бросить меня, уйти к ней. Очевидно, одна из нас многое выиграла от смерти Кси. И понятно, какая из двух.

– Ты не можешь говорить этого серьезно.

– Да что ты? Ради бога, посмотри на нас!

– Все гораздо проще. Какая была необходимость убивать Кси? Чтобы быть со мной? Это не выход.

– В том-то и дело, Тео, что для вас с ней это выход.

– Ты расстроена.

– Конечно, вини во всем меня! Ты целуешь ее у меня дома, на моих глазах, и это я расстроена.

Они сидели молча, совершенно измученные. Тео ожидал, что она начнет плакать. Однако этого не произошло. Судя по тому, как сжимала простыни в руках, Сара разозлилась. Тео приблизился и поцеловал ее. Она позволила целовать себя в жесткие, холодные губы, которые были ему незнакомы. Тео быстро отстранился.

– Ты абсолютно права, я не знаю, что со мной случилось. Мой поступок был проявлением неуважения к тебе, – признался он наконец.

Сара протянула руку и прикоснулась к его щеке.

– Не проси у меня прощения. Вытащи меня отсюда. Только завтра. Отвези меня в Сантьяго. Отведи меня к могиле Кси. Давай пойдем вместе.

– До сих пор именно ты не хотела идти со мной. Что изменилось, Сара?

– Изменилось то, что это должно нас объединить. Если мы не будем участвовать в этом вместе, убийца Кси, Лия или нет, победит.

Тео был близок к тому, чтобы потребовать от Сары перестать твердить, что Лия убила Кси. Он открыл рот, чтобы сказать ей об этом и защитить Лию, но снова отвел взгляд от глаз Сары. Которые принадлежали Лии. И Ксиане.

А потом Сара опустила веки, одновременно выключая лампу на прикроватном столике. Он обнял жену за плечи и тихо прошептал ей на ухо: «Завтра мы вместе пойдем к Кси».

Размышления на шоссе

Коннор резко встал и огляделся, не узнавая комнату, в которой находился. Свет просачивался сквозь жалюзи, рисуя черточки неразборчивой азбуки Морзе. Он узнал мебель в доме в Койро и сразу вспомнил свой побег в родительский дом. Коннор взглянул на мобильный, который лежал на тумбочке. Почти десять. Не помня, чтобы так много спал в последние несколько месяцев, он встал и натянул джинсы.

Маруха сидела на кухне и пила кофе.

– Привет, сынок. Выспался, да?

– Выспался, – ответил он, наливая себе чашку.

– И давно ты не спал?

– Мама…

– Коннор, нужно положить этому конец. Знаю, ты скажешь, что сам врач, но, по-моему, ты не в состоянии осознать, насколько тебе плохо. Я знаю, ты считаешь, будто я не могу тебя понять. Мы тоже потеряли Мэри, в конце концов она была нашей внучкой. Однако иногда у меня возникает чувство, что я потеряла не только Мэри в той аварии.

– Не говори так.

– Как так?

– Как будто произошел просто несчастный случай. Ты знаешь, что это была моя вина. И сам я знаю. И Эллисон знает. Наше общее молчание не изменит фактов. Я ее не пристегнул. Я выпил. И я не был внимательным.

– Конечно, так оно и было! – закричала Маруха. – Но как бы ты ни повторял это снова и снова, это не заставит Мэри вернуться.

Они оба замолчали. Коннор медленно отпил кофе, уставясь в окно на серое небо, так непохожее на июльское.

– Сынок…

Коннор поднял глаза на Маруху.

– Хватит, мам, хватит. Хватит уже.

Маруха кивнула и вышла, оставив его одного на кухне. Коннор вернулся в комнату и принялся собирать свои вещи. У него не было сил оставаться в Койро. Взяв мобильный, чтобы проверить, нет ли пропущенных звонков, он снова открыл WhatsApp. Посмотрел на фотографию профиля Эллисон: черно-белый контур эмбриона. Ребенок. Ребенок Эллисон и того парня из Монкстауна, который выглядел довольно милым. Коннор не сомневался, что так оно и есть.

Он поискал номер Сары, поскольку ничего не слышал о Лии уже три дня. Если уедет сейчас, то сможет добраться до Санхенхо менее чем за час. Посещение пациентки было таким же предлогом, как и любой другой, чтобы сбежать без дальнейших объяснений.

«Как у вас там, Сара? Я буду проезжать мимо Санхенхо и думал о том, чтобы навестить Лию».

Укладывая одежду в сумку, Коннор не отрывал глаз от телефона. Но и когда он отправился на кухню попрощаться с родителями, мобильный по-прежнему молчал.

Маруха и Уилл ждали его. Сначала Коннор хотел сослаться на срочное дело, но тишина мобильника в его кармане затмила все, и он почувствовал, что больше не может лгать. Лгать самому себе. Поэтому поцеловал свою мать, обнял отца и просто сказал:

– Я вернусь на следующей неделе.

В машине Коннор не стал включать музыку. Он проехал мимо объездной дороги в Санхенхо и продолжил движение в сторону Сантьяго.

Это заставило Коннора задуматься о предыдущей субботе. Они с Лией провели вместе два часа в полном молчании. Коннор вспомнил, как она пробежала пальцами по его профилю, как слепой, который общается с миром посредством прикосновений. В каком-то смысле Лия и была такой. Слепой. Неспособной видеть мир глазами, но сохраняющей каждую деталь в своем воображении. Перед мысленным взором мгновенно предстал образ огромного дерева, которое она написала в «Родейре». Кровь. В какой степени кровь присутствовала в ее жизни? А в доме ее матери? Не требовалось быть психиатром, чтобы понять одержимость семейства Сомоса кровью. Включая Ксиану.

Коннор отбросил эту мысль. Он не желал думать о Лии как об убийце. В основном потому что это не входило в его компетенцию. Даже будь это так, какая разница? Коннор коснулся своих губ точно так же, как она прикасалась к ним в предыдущую субботу. Все было бы проще, если бы он влюбился в Лию.

Если бы он бросил ее лечение и пригласил на свидание безо лжи, без оправданий. Только вот он не влюбился в Лию. Коннор чувствовал себя ребенком перед огромной головоломкой, желающим соединить части воедино, но не в силах сделать это в одиночку. Нет, он не влюбился в Лию. Влюбиться – это совсем другое дело. Или, может, Коннор уже не помнил, что испытывал, когда был влюблен. Возможно, ему следовало поинтересоваться у Эллисон, каково это – любить кого-то другого. Или не испытывать этого чувства. Возможно, все дело в этом. Перестать чувствовать. Перестать испытывать жалость, печаль или гнев и заменить их чем-то таким, что называлось любовью, но не было ею.

Нет, он не влюбился в Лию, поскольку являлся ее психиатром. Хотя порой казалось заманчивым забыть об этом.

Коннор уже прошел мимо Падрона, когда заметил вибрацию телефона в кармане. Он не вынимал его, пока не остановился у платежного терминала. Одной рукой протянул мужчине в будке купюру в десять евро, а другой взял мобильный и быстро взглянул на экран.

«Все нормально, Коннор. Мы в Сантьяго, на кладбище. Лия осталась. Приезжайте в понедельник, если хотите».

Лия осталась.

Одна.

Она осталась одна.

Она была одна.

Коннор машинально взял бумажку, которую протянул ему служащий пункта взимания платы за проезд, а затем до упора нажал на педаль газа по направлению к первому же повороту.

Кровавая жертва

Бывают дни лучше других. Дни, когда просыпаешься, почти забывая, кто ты есть. Не испытывая ничего, кроме желания встать с постели, надеть старую футболку и джинсы и спуститься в студию. Взять кисть и закрыть глаза, держа их открытыми. Разбить мир на калейдоскоп красок. Потому что холст – это единственное, что имеет значение. Единственное, что придает всему смысл. Белая гладкая поверхность, которую ты заполняешь всем, что у тебя осталось внутри. Потому что на поверхности размером семьдесят четыре на девяносто два сантиметра помещается «Звездная ночь» Ван Гога. Никто не представляет, что помещается внутри чистого холста. И только я знаю, что не помещается. Не помещается все, что тебя ранит, скрытое осознание того, что ты сделал, и что напоминает тебе о том, каким несовершенным существом ты являешься, когда не стоишь перед мольбертом.

Вот почему хороши дни, когда ты встаешь, ни о чем больше не думая, кроме как о том, чтобы взяться за холст и кисть. И в такие дни, когда единственное, что имеет значение, – это по-настоящему закрыть глаза на мир, можно забыть о той гребаной жизни, которой предстоит жить. Ты способен забыть, что иногда существование ставит тебя на распутье, на котором одно-единственное принятое решение изменит ход твоей жизни. И жизни других. Забавно думать о том, как в твоих руках было нарисовано будущее всех людей, которых ты любишь.

И сегодня не один из таких дней.

Сегодня другой день. Настает день, когда я должна осознать ошибки, которые совершила. Последствия этих ошибок. И я мысленно возвращаюсь в тот аэропорт. К Тео, который обнимает меня. Я снова зарываюсь лицом в его шею. «Поклянись, что вернешься». И я понимаю: именно тот момент изменил нашу жизнь. И мне интересно, что произошло бы, если бы я сдержала свое обещание. Если бы вернулась к Тео. Я сама решила. Ради всех. Ради Тео. Ради Сары. Я создала Кси. Я уничтожила ее. Если бы я вернулась назад, Кси не родилась бы. Ничего бы не случилось. Я была бы здесь, с Тео. И образа Кси, плавающей в море крови, не существовало бы.

Только вот невозможно вернуться в прошлое.

Так что это была моя вина. «Бедняжка Лия. Такая артистичная, такая нежная, такая чувствительная». Я слышу презрение в голосе сестры.

«Ты должна была умереть».

«Мне бы хотелось, чтобы это тебя обнаружили с перерезанным горлом».

Так что сегодня не один из тех дней, когда мое единственное желание – рисовать. Сегодня один из тех дней, когда я знаю, что в мире нет холста, который заставил бы меня забыть, что мы с Сарой больше не одно целое. Что-то сломалось, и исправить его уже невозможно. Из-за меня. «Амородио. Клубничная любовь-ненависть».

Сегодня один из таких дней, поэтому я знаю, что мне придется пройти мимо двери студии. Отправиться в ванную и найди лезвие. Или на кухню, и взять что-нибудь, что позволит мне сделать то, что я, не сомневаюсь, должна сделать. Чтобы замкнуть круг.

Принести кровавую жертву.

Я закрываю глаза и представляю, как мама заливает пол краской. И валявшуюся на полу тетю Амалию в белой ночной рубашке. Мамин фотоаппарат.

Кровь.

Я помню, как Сара вела меня за руку до самого дома. До кухни. Взять нож. Вонзить нож в руку. «Теперь ты». Я помню, как меня парализовало от страха. «Ты должна это сделать». И я сделала это.

Мы соединили нашу кровь. Кровь. Как тот красный гроб, в котором лежала тетя Амалия.

Такой же, как у Кси.

Я беру лезвие.

И снова голос Сары заполняет все вокруг. Я закрываю глаза и смотрю на ее губы, снова и снова повторяющие одни и те же слова. «Я знаю, что это была ты». «Ты клянешься?» «Если я узнаю, что это ты убила мою дочь, тебе лучше взять еще одну гребаную бритву». Ее голос отражается от стен комнаты. Все ее слова сводятся к одному.

«Сделай это».

«Сделай это».

«Сделай это».

Кризис

Ана рассеянно посмотрела на сына. Он спал все утро, и его неподвижность настораживала. Доктор заверил, что для него нормально спать. Однако она до сих пор чувствовала страх внутри. Как только позвонила мать, она поняла, что случилось что-то плохое.

«В словаре нет определения для того, кто теряет ребенка».

Слова Сары Сомосы пришли на ум, когда Ана ехала в больницу, не зная, в каком состоянии обнаружит Мартиньо. На мгновение она вспомнила, как беспомощно Сара плакала в доме Санти, умоляя не закрывать расследование смерти Ксианы.

Потерять ребенка.

Потерять Мартиньо.

Ана протянула руку и погладила его по лицу. В следующую секунду в памяти всплыла тысяча воспоминаний о детстве сына. Будучи жутко упрямым, он всегда всем отвечал «нет». Это было первое слово, которое он сказал. «Нет» всегда и по отношению ко всему. Ана откинула челку с его лба и устремила взгляд на нос, такой же, как у Тони.

– О чем ты задумалась?

Голос матери вывел ее из задумчивости.

– Я думала о том, как, наверное, тяжело терять ребенка. Вспомнила о деле, которым мы занимаемся. До сих пор я думала только о том, чтобы поймать убийцу, но теперь думаю о родителях. О том, что они, должно быть, чувствуют.

– Ты хочешь пойти в участок? Ребенок спит. Если что, я позвоню тебе.

– Ну, я не знаю. Сегодня суббота. Не знаю, получу ли что-нибудь новенькое, но вряд ли я когда-нибудь подойду ближе.

Ана поцеловала сына и зашагала к выходу. Захотелось позвонить Санти. И пусть она знала, что должна позвонить ему, но не чувствовала в себе сил. Ее накрыло моральное истощение. Ана устала от попыток нормализовать то, что было совсем не нормальным.

Она выходила за дверь, когда мобильный начал вибрировать у нее в сумочке. Санти. Она сделала глубокий вдох и, подняв трубку, даже не дала ему возможности открыть рот:

– Я направляюсь в участок. Ты там? Что-то случилось?

– Да. Бреннан только что звонил мне из Санхенхо. Лия Сомоса снова перерезала вены.

– Но с ней все в порядке?

– Без понятия. Я собираюсь поехать в больницу Сальнес. Забрать тебя? Ты поедешь со мной или предпочитаешь остаться с Мартиньо?

– Мартиньо в порядке. Отдыхает. С ним моя мать. Нас не выписали, потому что сегодня выходные. Ты заберешь меня здесь, у больницы?

– Дай мне пять минут.

Ана ждала у дверей больницы. Санти приехал очень быстро. Выглядел он усталым и очень серьезным, хотя Ана запретила себе жалеть его.

Взмахнув рукой, она поприветствовала Санти.

– Привет. Все хорошо? С сыном все в порядке?

– С сыном все в порядке, – кивнула Ана. – Как это случилось?

– Я многого не знаю. Бреннан позвонил мне из машины скорой помощи, в которой ее перевозили. Она все еще была жива. Я ужасно разозлился. Похоже, он оставил Лию с Тео и Сарой при условии, что те не выпустят ее из виду. Но там что-то должно было произойти. Сара и Тео уехали в Сантьяго, и Лия осталась одна. Честно сказать, ей лучше не умирать, иначе Сара Сомоса взвалит на себя бремя смерти сестры до конца своей жизни.

– Ну же, перестань! Что это за чушь – взваливать на себя чужую вину? У этой женщины уже убили дочь! Она оставила какую-нибудь записку? Что-нибудь?

– Я не знаю. Не мешало бы нам обойти дом до прихода Сары и Тео.

– У тебя есть адрес?

– Бреннан дал на днях. Мы можем поехать туда вместо больницы. Серьезно, Бреннан был вне себя. Я не совсем понимаю, какие отношения у этих двоих.

– В каком смысле какие отношения?

– Я тебе не рассказывал. В прошлую субботу, когда мы ехали к тебе домой, я увидел их в машине напротив. Было девять часов вечера субботы. Это не обычная терапия. В понедельник я отправился побеседовать с Бреннаном, и он очень нервничал. Говорю тебе, у них что-то есть.

– Что-то? Отношения? Она ведь его пациентка! И ты не считал, что это достаточно важная информация, чтобы со мной поделиться? Черт возьми, Санти, прошла почти неделя! Ты когда-нибудь перестанешь что-то скрывать от меня? Решать, что мне важно знать, а что нет? Я так не работаю. С каждым открытием первое, что я делаю, – это рассказываю тебе об этом!

– Потому что я твой начальник!

– Ты можешь прекратить повторять это раз и навсегда, черт возьми? Это твоя мантра для всего? Напоминать мне, что ты мой начальник?

– Хватит, Ана, прекрати. Ты здесь. Я отстоял тебя у Гонсало. Я позвонил тебе, как только Бреннан позвонил мне. Я не собираюсь больше оправдываться!

Ана поняла, что он зол. Скорее даже не просто зол. Не отрывая взгляда от дороги, Санти крепко сжимал руль, а на его челюсти играли желваки. Захотелось отмотать время назад и не начинать с ним спорить.

– Если то, что ты говоришь, правда, – заметила она, пытаясь возобновить разговор, – если у Бреннана личные отношения с Лией Сомосой, как мы можем ему доверять?

– Дело еще и в том, что у нас не очень хорошо складывается общение. Я подумываю о том, чтобы попросить его провести экспертизу.

– Возможно, мы уже опоздали на экспертизу.

– Как считаешь, если она умрет, нам станет ясно, что это сделала она?

– Если она умрет, мы потерпим неудачу. Мы никогда не узнаем, что пришло ей в голову, когда она решила убить свою племянницу.

– Видит бог, возможно, ее единственным намерением было досадить Тео. Или Саре.

– Досадить им? Почему? – Ана внезапно повернулась к Санти. – Подожди минутку. А вдруг ты прав? Вдруг убийца не планировал убивать Ксиану Ален? Вдруг убийца просто хотел спровоцировать кризис в этой семье?

– И совершенно очевидно, что у него это получилось. Но кто из шестерых сделал это?

– Я не знаю, но хочу взглянуть на дом в Санхенхо до того, как прибудут Алены. И не говори, что у нас нет ордера. Я хочу попасть туда и посмотреть, что, черт возьми, написала Лия Сомоса в своем знаменитом дневнике.

Жизненно важные показатели

Коннор посмотрел на лицо Лии, а затем перевел взгляд на монитор, показывающий показатели жизнедеятельности. Она была очень слаба. Чтобы добраться до больницы, потребовалось всего несколько минут, но они показались Коннору вечностью.

Внутри у него бушевала неконтролируемая ярость. Ему хотелось оказаться перед Тео Аленом и дать ему в морду. Если Лия умрет, это произойдет из-за того, что они не справились с задачей, попросту забыли, что их приоритетом является защита ее жизни.

Окно машины скорой помощи отразило его лицо, и теперь Коннор созерцал его – маску бессилия и ярости.

«Верни мне мою дочь».

На мгновение он вспомнил Эллисон, которая вошла в больницу, куда он прибыл с маленькой Мэри. Коннор обнял жену, и в тот же миг на грудь легла ее рука и отстранила его. Ощущение этой руки, разделяющей их тела, разрывающей объятия, осталось самым реальным воспоминанием о той ночи. Все остальное словно происходило во сне. Дождь. Дворники на стекле. Тело Мэри на асфальте. Фары другой машины, которые освещали сцену, как прожекторы в театре. Машина скорой помощи. Носилки. Врачи. Уверенность в том, что ее сердце не билось, когда они прибыли в больницу.

Все эти образы воспринимались нереальными. Однако рука Эллисон, отделяющая Коннора от нее, была холодной и сильной. Это происходило по-настоящему. И его ярость тоже была такой. Так же, как реальна была ярость, которую он испытывал сейчас. Коннор просто не понимал, что могло прийти в голову Саре и Тео, чтобы вот так бросить Лию. Ведь если Лия умрет, они будут нести ответственность за то, что не смогли ее защитить.

Точно так же, как он должен был защитить свою Мэри. Но оказалось уже поздно. Он схватил Лию за руку. Врачи уже перевязали ей запястья, закрыв раны, которые чуть ранее он замотал полотенцем.

Коннор обнаружил ее в студии.

Как только добрался до дома, он не испытывал ни капли сомнений. Разбил окно садовым стулом. Поспешно открывая его, не заметил, как порезал руки о стекло. Забрался в дом одним прыжком, все громче и громче выкрикивая ее имя:

– Лия, Лия, Лия, Лия, Лия!

А в мозгу стучало: «Мэри, Мэри, Мэри, Мэри, Мэри!»

Коннор заметил, что его белая рубашка залита кровью. Он не знал, ее эта кровь или его собственная. Врач скорой помощи порывался осмотреть его порезы, но Коннор отказался, сказав, что они неглубокие. Хотя рана на левом предплечье ощутимо пульсировала.

Коннор сосредоточился на мониторе. Он нуждался в том, чтобы Лия жила. Чтобы исправить ошибки. Чтобы не оставлять ее одну. Чтобы посмотреть ей в глаза и попросить: «Расскажи мне, что случилось в Ночь Святого Хуана. Скажи, убила ли ты ее. Я никому не расскажу об этом». Посадить ее в свою машину и молча ехать, пока Лия не почувствует себя в безопасности. Коннору не следовало оставлять ее с ними.

Внезапно монитор начал пищать.

Перед Коннором потянулась белая линия. Прямая, как дорога, на которой умерла Мэри. Сердце Лии остановилось, как и маленькое сердечко Мэри. Врач скорой помощи взял дефибриллятор. И Коннор опустил глаза, зная, что произойдет, когда у него хватит смелости снова поднять глаза.

Лия умрет.

Как Мэри.

Маленькая шлюшка

День не располагал к прогулке на пляж, но Инес решила, что они больше ни минуты не будут торчать дома, словно кроты в норе. Поэтому пока они пили кофе, она как ни в чем не бывало предложила: «Давай поедем на пляж». Они оба понимали, что на самом деле Инес имела в виду: «Давай перестанем думать о том, что произошло».

И теперь она в подвале дома искала зонтик, два пляжных кресла и портативный холодильник с рекламой кока-колы, которые ей подарили в супермаркете годом ранее, пока Фер ходил за напитками и закусками. Им не нравились пляжи с барами.

На мгновение Инес подумала о том, чтобы остаться дома. Но в этом доме было полно Ксианы Ален. Она обдумывала возможность переезда. Уехать в Понтеведру. Фер мог бы принять участие в следующем конкурсе по переводу и получить место в другой школе.

Они нуждались в переменах. Новая школа. Новый жилой комплекс. Новые соседи. Новая гостиная, которую не окутывало бы присутствие Ксианы. Ох уж эта шлюшка Ксиана! Инес надеялась, что после ее смерти все пройдет, но нет. На этот раз события развивались не так, как ранее, когда он спал с учительницей биологии из предыдущей школы (они тогда еще встречались), или с девушкой, с которой он познакомился в спортзале. Всякий раз Фер возвращался пристыженный. И Инес прощала его, поскольку знала, что она выше этих женщин. И уже после свадьбы, когда инструкторша в спортзале бросила его, Фер вернулся домой и просил прощения, глядя на Инес как побитая собака.

И на этот раз она думала, что будет так же.

Но нет.

Инес замечала это в мелочах.

В том, как Фер молчал, пока они ели. Раньше они всегда разговаривали. О школе. О спортзале. О кино. О книгах. У них никогда не возникало проблем с общением. Они были не из тех пар, которые сидят в барах и каждый залипает в своем телефоне. А теперь пропало даже это. Даже просмотр погоды в приложении не оправдывал того молчания, полного Ксианы, которое исходило из глаз ее мужа. Теперь у него постоянно был потерянный взгляд, полный этой шлюхи. Инес тоже думала о ней. Единственный образ Ксианы, который она с удовольствием помнила, – это ее залитое кровью лицо.

И имелось еще кое-что.

Фер перестал ходить в спортзал. Теперь он проводил вечера на диване. И пил. Раньше он никогда не пил ежедневно. И теперь, возвращаясь домой, Инес находила его пьющим и сидящим в гостиной. Всегда в гостиной, с книгой в руках, каждый день раскрытой на одном и том же месте – на двести семнадцатой странице.

Казалось, Фер застрял на этой странице. Завис на ней.

Потому что на двести семнадцатой странице в качестве закладки лежала фотография костюмированной вечеринки в доме Аленов. Ксианы на ней не было. Были только четверо: Тео, Сара, Фер и она, одетые как хиппи. Сначала Инес не поняла, зачем ему этот снимок, пока внезапно не рассмотрела его. Лицо Сары, обрамленное длинным светлым париком, очень походило на лицо маленькой шлюхи.

Так что на этот раз события развивались по-другому.

На этот раз речь шла не о продолжении их жизни.

Слыша, как Фер перемещается этажом выше, она собрала вещи в подвале и погрузила их в машину. Затем поднялась наверх, чтобы переодеться. Инес посмотрела на себя в зеркало в своем крошечном бикини. Так она себя и чувствовала. Строчной буквой. Маленькой.

Незначительной.

И злой.

Шли дни, и Инес чувствовала, как ее злость постепенно нарастает. Она злилась даже сильнее, чем когда узнала о маленькой шлюхе.

Она надела шифоновое платье до пят. Посмотрела на себя в зеркало сверху вниз.

Маленькая.

Захватив полотенца, Инес спустилась в гараж. Фер уже все подготовил.

Он молча направил машину к тому же пляжу, на который они ходили до событий с Ксианой. До этой тишины в салоне. И Инес захотелось кричать. Она даже представила себе это. Заглавными буквами:

«ОНА УЖЕ МЕРТВААААААААА».

Только вот она не умерла. Не в мыслях Фера. Там Ксиана продолжала говорить ему на ухо: «Сделай это со мной еще раз, учитель».

Поэтому Инес взяла все свои заглавные буквы и медленно проглотила, чувствуя, как они спускаются по горлу, пока свинцовыми каплями не упадут в желудок.

Они провели день без разговоров. Ласкаемые редкими лучами солнца, которые изо всех сил пытались пробиться сквозь облака, все сильнее и сильнее закрывавшие небо. Облака словно подтверждали то, что они и так знали с самого начала: день сегодня не подходил для пляжа.

На обратном пути они слушали тот же компакт-диск, что и по дороге туда. Инес стало не по себе от мысли, что они могут провести всю жизнь на дороге и ничего не изменится. Будут слушать те же чертовы двенадцать песен британской группы на компакт-диске, который Фер купил в прошлом месяце. Первую. Вторую. Третью. Четвертую. Пятую. Шестую. Седьмую. Восьмую. Девятую. Десятую. Одиннадцатую. Двенадцатую. И опять все сначала. И та же дорога. И дома, которые раньше стояли слева, теперь мелькали с его стороны. Таким образом жизнь словно бы превратилась в симметричную плоскость, которую можно сложить так, чтобы ее фигуры точно совпали. И не будет никакой разницы. Точно так же, как и в первый раз. Автомобиль. Музыка. Фер. Она. Присутствие маленькой шлюхи.

Уже дома, приняв душ и поужинав, Инес ждала его в постели. Фер услышал это этажом ниже. Через некоторое время она заснула, и ей ничего не снилось. Впрочем, ей уже давно ничего не снилось. Или она не помнила снов. Сейчас происходило то же самое дерьмо. Инес проснулась, ослепленная солнечным светом, который, как помнила, был и в тот день. Да, она вспомнила, что было июльское воскресенье. Ее миссия заключалась в том, чтобы показать себя бесстыдной. Чтобы каждый получил то, чего заслуживает. Также она чувствовала и необходимость поговорить с Фером. Инстинктивно протянув руку, Инес не обнаружила его на второй половине кровати.

Она встревожилась, поняв, что что-то случилось. А когда встала, сразу обратила внимание на открытые дверцы шкафа. Пустые полки Фера подтвердили то, что она уже знала.

Инес бегом спустилась по лестнице, повторяя себе, что найдет его внизу сидящим на диване, как и все предыдущие дни.

Шагнув в гостиную, буквально пропахшую Ксианой, заполненную этой маленькой шлюхой, она не увидела мужа. Все по-прежнему выглядело идеально. На столе лежала та же книга, что и месяц назад. Фер открыл ее на двести семнадцатой странице, но фотографии уже не было.

Инес перевела взгляд на лежащий на столе белый конверт. Она не желала смотреть содержимое, поскольку уже догадывалась, что прочтет.

Инес почувствовала, как слова, которые она проглотила накануне, снова поднимаются из желудка к горлу. Только теперь они буквально бурлили. Сначала заглавными буквами:

«ОНА УЖЕ МЕРТВАААА. ОНА УЖЕ МЕРТВАААА».

Инес повторяла это снова, и снова, и снова, пока слова не стали маленькими и не превратились в строчные буквы: «она уже мертва, она уже мертва, она уже мертва, она уже мертва, она уже мертва, она уже мертва, она уже мертва».

Инес так это и произнесла – в нижнем регистре.

Именно так она себя и чувствовала.

Строчной буквой.

Все складывается

Дом сестер Сомоса в Санхенхо оказался совсем не таким, как ожидала Ана. Возможно, знание, что он унаследован от родителей, заставило ее представлять нечто старомодное. Конечно, она ошиблась. «Нет, все дело в Сомосе, – подумала Ана. – Сестры провели серьезную работу по переделке. И как будто этого было недостаточно, он расположен почти рядом с пляжем».

Дом был больше, чем в Лас-Амаполас, представляя собой двухэтажное шале из камня с современной отделкой из металла и черепицы, с внушительным верхним балконом, садом значительных размеров и недавно построенным бассейном. Несмотря на закрытые ворота, добраться до поместья получилось относительно легко, перепрыгнув через несколько окружающих его живых изгородей.

Стоило войти, и они заметили открытое кухонное окно. Без сомнений, Бреннан забрался внутрь через него. От него еще не поступало вестей. Санти дважды звонил, но его телефон был выключен. Сразу после осмотра дома они решили ехать в больницу.

Они без труда влезли в окно. Кухня пребывала в идеальном порядке, если не считать разбросанных по полу стекол.

Пока не достигли коридора, они не обнаружили никаких признаков случившегося. На белых плитках пола кровь отмечала дорогу к задней двери. Ана ожидала, что она приведет в ванную, но оказалось, что в студию Лии. На одном холсте углем был изображен мужчина, а на другом – огромное красное дерево. Ану пробил озноб.

Они нашли брошенное на пол лезвие.

– Ты думаешь, она доберется до больницы живой? Черт возьми! Сколько здесь крови? – спросила Ана.

– Меньше, чем было в комнате Ксианы Ален.

– Посмотри на полотно. Это Бреннан.

– Я же говорил тебе, что у них что-то есть.

– Я пойду наверх за дневником, ну и посмотрю, что смогу найти, – предупредила Ана.

– Я выйду, здесь нет связи. Мне нужно поговорить с Бреннаном, узнать, жива ли она еще. И если да, то на сей раз я собираюсь выложить этой чокнутой художнице всю правду, даже если мне придется переступить через труп гребаного ирландца.

– Поменьше рычания, Абад. Я поднимусь сразу, как закончу. Мне просто нужен дневник и общий обзор. Я не понимаю, почему мы раньше сюда не приходили.

– Ну, ты тоже права, – согласился он, выходя через парадную дверь.

Этажом выше все выглядело именно так, как она себе представляла. Светлые и просторные комнаты с видом на море из одних и видом на бассейн из других. Комната Ксианы, казалось, ждала ее. Книги, стопка фотографий. Розовое бикини и соломенная шляпка на стуле, как будто в любой момент Ксиана должна войти в дверь и переодеться перед бассейном. На тумбочке лежал блокнот на спирали. Ана пролистала его. Несколько портретов. В основном старой Амалии. Определенно, девушка обладала талантом. Рядом с блокнотом обнаружился ингалятор из тех, что используют астматики. Ана вспомнила, что у Ксианы была аллергия на клещей. В комнате не нашлось ничего особенного.

Тогда Ана отправилась в гостевую, где спала Лия. После недолгих поисков дневник обнаружился в первом ящике комода. Ана открыла его и быстро прочитала.

– Что нам рассказывает сумасшедшая близняшка?

Голос Санти испугал ее.

– Не называй ее так. Эта женщина заставляет меня ощущать бесконечную боль. Она жутко расстроена смертью маленькой девочки и абсолютно одержима сестрой.

– До такой степени, что убила ее дочь?

– Откуда я знаю, Санти. Читай здесь. Амородио. Клубничная любовь-ненависть. Какие у них были отношения? Они внушили нам, что неразлучны, хотя на самом деле терпеть друг друга не могут. Не говоря уже о том, что обе влюблены в Тео Алена.

– Ты так думаешь? А Бреннан?

– Одно с другим не пересекается. Но эти отношения знаменуют собой изменение в деле. Этот треугольник является ключевым.

– Этот треугольник? Какой из них? Треугольник между Фернандо, Инес и Ксианой? Треугольник между Тео, Сарой и Лией? Треугольник между Тео, Лией и Бреннаном? Многовато треугольников, тебе не кажется?

– Моя интуиция подсказывает, что между сестрами нездоровые отношения.

– Вокруг убийства всегда мало здравомыслящих людей.

Ана неохотно кивнула. Не ответив, она покинула комнату и двинулась к Аленам. В их спальне она открывала шкафы, не совсем понимая, что ищет. Впрочем, Ана чувствовала, что не найдет ничего, кроме дорогой одежды, фирменных сумок и обуви.

Она уже выходила из комнаты, когда взгляд зацепился за стоявшую на комоде фотографию Тео, Сары, Фернандо и Инес в карнавальных костюмах. Они непринужденно смеялись, не представляя, что всего через несколько месяцев почти не будут разговаривать друг с другом. Вспомнив, что Ксиана и Лия провели те каникулы в Париже, она подошла взять фотографию. При близком рассмотрении выяснилось, что Сара Сомоса в светлом парике являлась точной копией Ксианы Ален.

Ана оставила фотографию на комоде и вышла в коридор. От порога взглянула на спальню старухи, догадываясь, что эта комната будет копией комнаты в доме на Лас-Амаполас. Действительно, обстановка была чрезвычайно строгой. Кровать и тумбочка с Библией на ней. Она вспомнила, как старуха декламировала отрывки. Очевидно, все в этой семейке сумасшедшие. О чем она говорила в тот день? О пролитой крови. О Каине и Авеле. О маленькой Ксиане, которая приходила к ней по вечерам, чтобы…

Ана остановилась в дверях, убежденная, что что-то упустила из виду. Она вошла в комнату и открыла Библию, первую книгу. Тревожно вчиталась в строчки.

В памяти всплыл голос старухи, повторяющий слова той Ксианы, которая приходила к ней по ночам: «Тетя Амалия, почему моя крестная так поступила со мной?»

Ана, перепрыгивая через ступеньки, выбежала на улицу.

Санти вернулся в сад.

– Санти, поторопись, нам нужно в больницу. Нужно приехать как можно скорее.

– Я пытаюсь поговорить с Бре…

– Оставь! Нам нужно ехать. Дерьмо! Все сходится. Мне нужно с ним поговорить. И с Лией. Я знаю, кто это сделал, Санти. Я знаю.

Всего два слова

– Неделя?

Голос Сары звучал буднично и устало. Тео подошел к ней и обнял. Они находились в Лас-Амаполас. После звонка Бреннана Сара наотрез отказалась возвращаться в Санхенхо.

Они были на кладбище, когда позвонил Бреннан. «Лия мертва». Он так и сказал. Без вежливых слов. Без попытки подготовить их к новостям. Всего лишь два слова. И какое это имело значение, ведь ничто не изменит факта, что Лия, как и Кси, умерла. И что она снова, теперь уже мертвая, стояла между ними. Как всегда.

До звонка все только начинало налаживаться. Или, по крайней мере, так чувствовала Сара. Они находились там впервые. Одни. Перед могилой Кси.

Ксиана Ален Сомоса

(2002–2017)

Невероятно, сколько жизни умещалось в этих двух скобках и сколько смерти вокруг них, на этом кладбище, в этих уже засохших цветах у подножия могилы. Впервые с тех пор, как Кси умерла, Тео почувствовал, что эта усыпальница объединяет их вместо того, чтобы разделять. Потому что смерть Кси должна была поспособствовать хотя бы этому. Им требовалось найти какой-то смысл в том факте, что ее больше нет.

И для этого им следовало быть вместе. И в единстве. Как в тот краткий и интимный миг, когда она положила голову ему на плечо и они замолчали, размышляя над именем своей дочери.

Мгновение. Столько длилось перемирие между ними. Одно-единственное мгновение.

Затем зазвонил телефон, и Бреннан произнес два слова, которые вспыхнули между ними. И теперь, двадцать четыре часа спустя, эти два слова плавали между ними, не давая вернуться к тому предыдущему, идеальному моменту.

– Лия мертва, – повторила Сара вслух. – На кой черт им понадобилось тело на неделю? Я хочу ее увидеть. Мне нужно убедиться в том, что это правда.

– Ну ты же знаешь, нужно провести вскрытие. И, похоже, они ждут экспертов-криминалистов, которые прилетят из Мадрида не раньше четверга.

Сара заплакала и прижалась к нему. Тео позволил жене плакать, завидуя ее способности. Он не мог. С тех пор как Бреннан произнес эти два слова, он не переставал думать о Лии. И пытался не думать о том, в какой степени они оба ответственны за ее смерть. До какой степени он не верил, что смерть Ксианы вернула их с Лией к исходной точке отношений. К тому году, который они провели вместе. В те вечера в студии Бертамирана. К ее почти анемичному телу, хрупкому, детскому и нуждающемуся в защите. До какой степени он не форсировал ситуацию, чтобы заставить Лию поверить в то, что можно вернуться назад, в тот аэропорт, в ту ночь, когда они забыли Сару и Ксиану на несколько часов и снова сделали то, что между ними никогда не заканчивалось. И, конечно же, до какой степени презрение Сары довело Лию до больницы, где судмедэксперт, прибытие которого займет четыре дня, собирался вскрыть ее, чтобы покопаться внутри в попытке найти бог знает что.

Итак, после того мгновения единения на кладбище у них теперь было семь дней до новых похорон, новых соболезнований, объятий, слов участия. Они снова вернутся в тот же самый ритуальный зал и обнаружат журналистов, которые толпятся у дверей в ожидании возможности сфотографировать его или Сару.

– Я хочу поговорить с Абадом, – заявила Сара.

– Для чего?

– В каком смысле – для чего? Я заставила его продолжить расследование. Это я просила его не останавливаться. И теперь Лия мертва. Мне нужно, чтобы мне сказали, что это сделала она. Потому что если это сделала она, когда пройдет неделя, когда осядет пыль смерти, мы сможем продолжить жизнь. Но если это сделала не она, нам нельзя останавливаться. Мне нужно знать, вдруг это сделали Фернандо или Инес.

– Или я. Скажи уже. Ты ведь никогда не спрашивала меня об этом.

– У тебя истерика. Конечно, мы не убивали Кси. И мы оба знаем, что душевное равновесие Лии было таким, каким оно было.

– Это сделала не Лия. Не говори так больше.

Сара встала с дивана и остановилась напротив него.

– А почему нет, Тео? Почему твоя замечательная подруга не могла окончательно сойти с ума и убить Кси, чтобы разрушить наш брак? Учитывая все обстоятельства, она уже многое сделала, сама того не желая, не так ли? Она разрушила мои ноги до такой степени, что я больше не танцевала. Она заставила мою дочь полюбить ее и захотеть уехать с ней. Она заставила моего мужа никогда не забывать ее. Она заставила тебя поверить, что я убила Кси.

– Я никогда этого не говорил! – возмутился Тео.

– Конечно нет! Ты знаешь, сколько раз за последний месяц ты говорил: «Лия никогда бы не причинила Кси вреда»? Так я тебе скажу! Дюжины. Знаешь, сколько раз ты защищал меня? Ни единого. Так что, если хочешь, спроси меня сейчас.

Тео молчал, избегая ее взгляда.

– Я говорю тебе, спроси меня об этом! – взвизгнула она.

Тео встал, и они оказались на одном уровне.

– Это сделала ты?

– Видишь? – кивнула Сара. – Это оказалось не так уж сложно. Тебе не стоило тратить ровно месяц, чтобы спросить меня об этом. Все это время я старалась найти в себе смелость спросить себя об этом. Оказалось легко, не так ли? И я тут же тебе отвечаю: нет, это сделала не я. Но то, что ты подумал так, причиняет больше боли, чем смерть Кси. Мысль об этом убивала меня весь месяц.

Тео всем телом упал на диван и медленно произнес:

– Я всегда хотел ее, но это не имело к нам никакого отношения. Она походила на твою обратную сторону. Иногда ты такая подавляющая, Сара… а она была такой тонкой, такой хрупкой, такой… я не знаю. Полагаю, я испытывал потребность защищать ее. С ней я куда более чувствовал себя мужчиной. У тебя есть такая способность делать меня невидимым… Ты всегда была очень сильной… Лия, напротив, всегда нуждалась в поддержке, и я поддерживал ее все время, что мы были вместе. Я никогда больше так себя не чувствовал. И теперь она мертва.

Сара села рядом с ним.

– Я почти с облегчением слушаю тебя после стольких лет отрицания. Что еще может случиться со мной, Тео? Моя дочь умерла. Мой муж влюблен в мою мертвую сестру. И я до сих пор не знаю, кто убил мою дочь.

– Это сделал не я, – перебил ее Тео.

– Конечно, это сделал не ты! В этом разница между тобой и мной: я знаю тебя достаточно, чтобы быть уверенной. И очень жаль, что ты не смог…

Их прервал звонок телефона.

Сара поспешила его подхватить. Она почти не разговаривала. Тут же повесила трубку.

– Кто это был?

– Абад. Он говорит, что завтра нам нужно ехать в участок. Что у него есть что нам сказать.

Оба молчали, не зная, что сказать друг другу. И снова два слова Бреннана вторглись в их отношения.

«Лия мертва».

И все же Сара чувствовала ее более живой, чем когда-либо.

Новая жизнь

Когда Фер вошел в дом, уже начинало смеркаться. Увидев Инес в гостиной, он направился прямо к ней.

Инес вскочила и потянулась к нему, но Фер мягко отстранил ее.

– Инес, нет.

– Но…

– Я сказал нет. Я пришел только для того, чтобы сообщить тебе, что завтра нам нужно в участок. Мне звонил Абад.

– Но что же все-таки произошло? Почему ты уходишь? Что изменилось?

– Ты знаешь. Ты это все время знала. Позавчера звонил техник из охранной фирмы. Спрашивал, довольны ли мы дополнительной камерой, которую установили в гостиной.

Инес вздохнула почти с облегчением.

– Так вот что это было! Но, Фер, любовь моя, мне хотелось знать…

– Ты знала! Ты знала, что это она. И ты входила в дом. Ты вошла туда как раз перед тем, как ее нашли мертвой. Скажи еще, что ты не поднималась в ту комнату!

– Ты же не думаешь, что я могу…

Фер посмотрел на нее с презрением.

– Лгать мне? Заставить меня поверить, будто ничего не знала? Выражать свои соболезнования Саре и Тео? Заставить меня поверить, будто не знала, с кем я сплю? Притворяться, что сожалеешь о ее смерти?

Инес истерично рассмеялась.

– Какой смысл в том, что она мертва? Она продолжает расхаживать по этой гостиной, залезая тебе в штаны, как маленькая шлюха…

– Не называй ее так. Она мертва! И Лия тоже.

– Каким образом? Что ты, черт возьми, говоришь? Что ты имеешь в виду, говоря, что Лия мертва? Но это так…

– Чудо, что ли? Это круто? Говори, не стесняйся. Ты понимаешь, насколько ты сумасшедшая?

Инес повисла на нем и буквально затараторила о том, что дело раскрыто, о новом доме, новой жизни, конкурсе переводов, новой школе, о том, чтобы начать все сначала.

Фер отстранился от нее и направился к двери.

Прежде чем выйти, он повернулся к Инес.

– Я пришел только для того, чтобы сообщить тебе о завтрашнем дне. Увидимся в участке.

Он с грохотом захлопнул дверь.

Инес сидела на ступеньках в холле, бормоча себе под нос одни и те же слова. Новая жизнь. Новая школа. Новый дом. Новая жизнь. Новая школа…

Кто убил Ксиану Ален

Тот же участок. Та же комната для допросов. Тот же стол. Однако Сара подумала, что теперь она кажется меньше. Все сидели вокруг круглого стола и ждали Абада. Они едва выдавили из себя сухое приветствие. Фер выразил Саре соболезнования всего двумя словами: «Мне очень жаль».

Сара украдкой покосилась на Тео и поняла, что он нервничает. Он прикусил большой палец правой руки. Вспомнилось, как Лия делала точно так же. Сара заметила, что Фер не смотрит на Инес. Та не сводила глаз с мобильного. Испытав желание спросить о времени, как будто они в лифте, Сара едва не рассмеялась от абсурдности ситуации. Она задалась вопросом, с каким лицом на нее посмотрит Абад, если обнаружит, что Сара смеется всего через сорок восемь часов после смерти близнеца.

Как только дверь открылась, все четверо устремили на нее взгляды.

Абад вошел один, и Сара удивилась отсутствию Аны Баррозу. Под мышкой у него были зажаты большие папки.

– Добрый день. Спасибо, что пришли. Офицер Баррозу в ближайшее время присоединится к встрече. Она ждет доктора Бреннана.

Тео поднял глаза, как будто только что проснулся.

– Бреннана? И зачем ему сюда приходить? – поинтересовался он слегка раздраженным тоном.

– Доктор Бреннан лечил Лию в ее последние дни. Я думаю, что сделанные им выводы помогут нам прояснить дело.

– Прояснить дело? – перебила Сара. – Вы хотите сказать, что выяснили, кто убил нашу дочь?

Абад устало опустился в кресло. Фер чувствовал эту усталость как свою собственную. Внезапно все скрытое давление, вся усталость и все истощение последних четырех недель обрушились на него. Он огляделся, убеждаясь, что все действительно напряжены. Устали. Ужасно устали.

– Вы были бы удивлены, узнав, насколько ясными кажутся вещи, когда смотришь на них с другой точки зрения, – заметил Абад.

Тео снова, казалось, очнулся ото сна. Он покачал головой и повысил голос.

– Вы хотите сказать, что знаете? Вы знаете, кто убил Кси?

Абад внимательно посмотрел на него.

– Подождите, пока прибудут Баррозу и психиатр, и мы обсудим этот вопрос. Все вы, четверо, должны знать правду, чтобы иметь возможность продолжать жизнь. Всего несколько дней назад, после смерти Амалии Сиейро, Сара Сомоса пришла ко мне, чтобы попросить меня не закрывать расследование.

– Верно, – снова перебила Сара.

– И в тот момент я спросил ее, что произойдет, если правда, которую мы узнаем, ей не понравится.

– Не понравится? Что может мне понравиться на данный момент? Моя дочь умерла. Все члены моей семьи и два человека, которых я считала своими друзьями, подозреваются в убийстве. Женщина, которая меня воспитывала, и мой близнец покончили жизнь самоубийством. Возможно даже, моя близняшка убила мою дочь. И даже в этом случае на нас все еще давит тот факт, что мы не знаем, кто убил Кси. Знаете что, Абад, я думаю, меня больше не волнует, кто убил Кси. Знание этого не вернет мне ни дочь, ни тетю, ни сестру.

Инес неловко заерзала на стуле. Она открыла рот, чтобы заговорить, но как раз в этот момент в комнату вошли Баррозу и Бреннан, прервав разговор. Бреннан первым делом направился к Саре и выразил ей соболезнования. Затем поздоровался с Тео, пожав ему руку. С остальными ограничился приветственным жестом.

– Ну вот и все в сборе! – констатировал Абад.

– Не могли бы вы прекратить болтовню и рассказать нам, что произошло?

– Случилось то, что Лия Сомоса убила свою племянницу, а затем покончила с собой. Так получилось, что нам всем это ясно, и нужно продолжать жить своей жизнью, раз и навсегда забыв об этом ужасном инциденте, – заявила Инес.

– Заткни свой гребаный рот! – крикнул Фер.

Всех поразила жестокость его реакции.

– Фер… – пробормотала Инес.

– Фернандо, – окликнула Ана, – прошу вас, держите себя в руках.

– Что здесь происходит, черт возьми? – спросил Тео.

Сара поочередно посмотрела на Фера и Инес.

– Происходит то, что, как и все мы здесь, Фер и Инес замалчивают что-то, что касается всех нас. И наверняка Абад и Баррозу уже знают об этом. Я не права? – проговорила она.

Абад не мог не восхищаться хладнокровием Сары и ее способностью быть в курсе всего, что происходит вокруг.

– Полагаю, да, Сара, но, возможно, сейчас не время рассказывать о некоторых вещах, – ответил Санти.

– Мы были влюблены. – Голос Фернандо прозвучал почти беззаботно, как будто он сбрасывал с плеч тяжкий груз.

Тео встретился с ним взглядом.

– Что, черт возьми, ты хочешь сказать, Фер? Как такое случилось? Я не могу в это поверить. Она никогда бы не влюбилась в такого парня, как ты. Она рассказала бы об этом Саре. Лия никогда…

– Он говорит не о Лии, – заметила Инес.

– Сара? – пробормотал Тео, устремив взгляд на жену.

Сара открыла рот и снова закрыла его. Санти понял, что она только что догадалась, а потому решил вмешаться.

– Фер, я не знаю, подходящее ли сейчас время.

Фер кивнул.

– Я был влюблен в Ксиану. У нас были отношения. И Инес это знала. Я не знаю, есть ли у Инес что добавить. Мне больше ничего не известно. Я просто влюбился в нее, несмотря на ее пятнадцать лет. И теперь она мертва. И я чувствую себя виноватым в ее смерти так, словно сам поднялся в ее комнату той ночью и убил ее. И мне нужно знать, кто ее убил. Знать, виноват ли я, прямо или косвенно. Мне тоже нужно знать правду, Сара.

Тео был ошеломлен. Как будто его ударили в солнечное сплетение. Сара начала смеяться гортанным и таким неестественным смехом, что Ана почувствовала озноб.

– Чертов дегенеративный ублюдок! – взвизгнул Тео, внезапно вставая со стула.

Санти вскочил одновременно с ним и остановил его одной рукой.

– Успокойтесь, Тео. Давайте успокоимся. У нас еще будет время поговорить об этом. Я прошу вас набраться терпения. Теперь да, мы все здесь. Думаю, мы уже можем приступить к обсуждению дела. Поэтому я предоставлю слово офицеру Баррозу.

– Всем доброе утро. Я буду краткой. К настоящему времени всем понятно, что нужно выяснить, кто убил Ксиану. С целью установить убийцу были предприняты некоторые действия. Для начала следственная группа изучила особенности места преступления. Искусственная кровь. Первое, что нам потребовалось сделать, это выяснить причины, по которым Ксиана Ален оказалась погруженной в море крови. Как вы знаете, место преступления было точной копией фотографии Авроры Сиейро, бабушки Ксианы. Сначала это навело нас на подозрения в отношении четырех членов семьи девочки.

– О чем я всегда и говорила, – перебила ее Инес.

– Я полагаю, да, это стало первой мыслью. Но когда благодаря сотрудничеству доктора Бреннана прояснили отношения между Фернандо и Ксианой, мы узнали, что он знал о плане Ксианы воссоздать сцену на фотографии. Вторым спусковым крючком в нашем расследовании явилось знание того, что Ксиана Ален спланировала сценарий своей смерти, из-за чего убийце достаточно было использовать ее приготовления, чтобы убить ее и воссоздать «Красную смерть» Авроры Сиейро. Сделать такое мог любой из вас.

– Для чего? – спросил Тео.

– Об этом мы тоже спрашиваем себя, поскольку, судя по анализу ситуации, у всех вас был или мог быть мотив убить Ксиану Ален. Но главными подозреваемыми оставались два человека: Инес Лосано и Лия Сомоса. Те двое, которые поднялись к ней в комнату между 21:43 – временем последнего звонка Ксианы и 22:25 – временем, когда ее обнаружили мертвой.

– Это ничего не доказывает, – возразила Инес.

– Дайте мне закончить, пожалуйста. Конечно, это ничего не доказывает. У нас есть женщина, которую обманывал муж, и его мертвая любовница. У нас есть мотив и возможность. Мотив Лии Сомосы выглядел гораздо более расплывчатым. А сейчас я предоставлю слово доктору Бреннану, чтобы он разъяснил нам, какие выводы сделал из психического состояния Лии Сомосы. Но мы также должны заметить, что, к успокоению Инес, вскоре мы поняли, что тема последнего сообщения не была решающей, поскольку ничто не мешало его отправить убийце. И в последнем контексте, после изучения записей в саду, мы пришли к выводу, что все, кроме Инес, могли отправить данное сообщение. Итак, после всех наших расследований мы закончили тем, с чего начали, с шести возможных подозреваемых. Смерть Амалии Сиейро с невероятным признанием, при ее физической неспособности совершить убийство, только подтвердила необходимость продолжать расследование.

Санти не мог отвести глаз от Аны. За последние два дня они пришли к выводу, что единственный способ завершить расследование – собрать всех вместе. Проанализировать детали. Разбить их по отдельности. Иначе у них ничего не было. И в то же время было столько всего.

Санти завидовал ее способности передавать информацию. Ее энтузиазму. Если бы ему пришлось говорить, он не смог бы сосредоточить внимание на деле, разбирая его шаг за шагом. При воспоминании о просьбе Гонсало отстранить Ану от дела ему захотелось позвать комиссара, чтобы тот увидел ее в этот момент. Взглянул в лицо фактам.

– Самое неприятное в этом деле то, что с самого начала нам было ясно, что только шесть человек могли убить Ксиану Ален. И все, абсолютно все могли это сделать. И, что хуже всего, у всех имелись на то мотивы.

– Мотивы? И у нас тоже? – поинтересовалась Сара.

– У всех, Сара. У вас, у вашей сестры с явным психологическим дисбалансом, о чем сейчас расскажет доктор Бреннан. У мужчины, влюбленного в пятнадцатилетнюю девочку, которая могла разрушить его брак и профессиональную карьеру. У женщины, которая страдала от ревности. И у родителей, которые притворялись, будто у них идеальная жизнь, но скрывали бурные супружеские отношения. Доктор Бреннан выскажется по данному поводу. И нет лучшего способа насолить супругу, чем затронуть главный стабилизатор брака – ребенка.

– Ерунда какая-то! – возмутился Тео.

– Может, и так, но это правда, – произнесла Ана. – И, пожалуйста, заткнитесь со своими аргументами и извинениями. Я говорю о вероятностях. И правда в том, что наступил момент, когда у нас осталась только одна убийца Ксианы, которая в этом призналась, и абсолютная убежденность, что Амалия Сиейро не могла быть убийцей. Такова была наша реальность еще несколько дней назад.

– До смерти Лии? – уточнила Сара.

– Точно. Смерть Лии с поразительной ясностью продемонстрировала нам, что произошло. У нас это впереди.

– Это не Лия! – воскликнул Тео.

Не обращая на него внимания, Ана объявила:

– Я предоставлю слово доктору Бреннану.

– Спасибо, Ана, – начал Коннор. – Прежде всего я хочу выразить соболезнования в связи со смертью Лии. Как ваш психиатр, я могу только признаться, что совершил ошибку, ослабив бдительность и поверив, будто этого не произойдет. Я доверял себе. Лия была очень хрупким человеком. Проникнуть в ее разум оказалось сложно, поскольку она жила в параллельном измерении. В художественном измерении. И кроме того, она знала об этом. Она всегда знала, что ей нужно выбирать между тем, что она называла реальным миром, где можно жить обычной жизнью, или быть творцом, кем она всегда хотела быть. Художница, которая всегда жила в тени своей матери и которая вскоре поняла, что ее вот-вот превзойдет ее племянница. Это вывело ее из равновесия. Но у Лии Сомосы имелось средство, которое помогало успокоиться и стать нормальным человеком. И это средство зовут Сара Сомоса. Сара являлась настоящей противоположностью Лии. Она вышла замуж за человека, которого выбрала Лия, и жила обычной жизнью. У нее родилась дочь, которой у Лии не было и которая даже унаследовала ее художественный талант. Сара Сомоса каждый вечер разговаривала с Лией. Она как бы была другой частью Лии. Настоящей частью. И так было с детства. Лия чувствовала себя единым целым со своей сестрой. Они любили одного и того же человека. Да, Тео, это так. Пусть Лия и отрицала это, но явно не удосужилась отстраниться от тебя. Она построила жизнь, в которой имела все: и искусство, и Тео рядом, и Сару, которая за них обеих жила настоящей жизнью, и маленькую девочку, которая ее обожала. Дочь, которой у нее не было, но которую она считала почти своей, выкристаллизовывая талант Ксианы. Что делало ее почти такой же дочерью Лии, как и Сары.

– Кси была моей дочерью! – закричала Сара.

– Конечно да, – согласился Коннор. – Биологически. Но на данный момент никто не может отрицать эмоциональную и почти дочернюю связь между Лией и Ксианой. Связь между Лией и Тео. Но самое главное: связь между вами, Сара, и Лией. Смерть Ксианы разрушила отношения, которые являлись стержнем жизни Лии Сомосы. Смерть Ксианы разорвала узы любви, доверия и зависимости, которые поддерживали душевное равновесие Лии Сомосы, поскольку лишила ее эмоциональной поддержки. Со смертью Ксианы Сара Сомоса вычеркнула Лию из своей жизни. И это стало причиной смерти Лии Сомосы. Это и моя ошибка. Я не понял, что доверить ее жизнь Тео и Саре означало бы в конечном итоге убить Лию.

– Я не могу поверить, что он винит нас в смерти Лии! – возмутилась Сара. – Лия умерла, потому что так и не смогла осознать последствия своих действий. Она убила мою дочь. Я знаю это с того самого момента, как впервые увидела ее на пороге той комнаты. С тем же выражением лица «я не в этом мире», которое у нее было, когда она входила в транс. Она не могла предположить, что убьет мою дочь, чтобы разлучить нас с Тео. И я не потерплю, чтобы меня обвиняли в том, что я не сиделка для своей сестры.

– «И сказал Господь [Бог] Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли»[18]. – Казалось, голос Санти Абада прозвучал поверх голоса Сары. – Это были слова вашей тети. «Красная смерть» представляла собой эстетическую смерть Амалии Сомосы от рук ее сестры. И офицер Баррозу права, смерть Лии ясно показала нам, что здесь происходит. Мы целый месяц потратили впустую на поиски убийцы Ксианы Ален, в то время как реальность такова, что убийца не желал убивать Ксиану Ален.

Взгляды всех обратились на Абада.

– Вы что, с ума сошли, что ли? Не хотел убивать Ксиану? Он что, запутался? Что это за чушь? – раздраженно проговорила Сара.

Ана встала напротив нее.

– Это не ерунда, Сара. Убийство Ксианы служило лишь тому, чего убийца добивался с самого начала: вывести Лию Сомосу из равновесия. Это был предлог разорвать ее отношения с сестрой Сарой. И стало началом кампании запугивания и подрыва психической устойчивости Лии. Получилось почти идеально. Так повелось с детства, правда? Она делала все, что вы ей приказывали, верно? И вы заставили ее поверить, будто убеждены в ее виновности. И вы замаскировались под Ксиану, чтобы заставить поверить в это Амалию, а косвенно и всех нас. Конечно, вы и предположить не могли, что это побудит вашу тетю убить себя, чтобы защитить вас обеих. Этого вы не ожидали, правда? Это заставило вас попросить нас оставить расследование открытым, чтобы продолжать преследовать Лию. Чтобы Лия почувствовала себя оскорбленной и обвиненной. И действительно, блестящая задумка. Ваше настойчивое требование не закрывать дело заставило нас впервые поверить в вашу невиновность.

– Вы не сможете ничего доказать. Вы сумасшедшие, – спокойно произнесла Сара и перевела взгляд на Тео. – Ты ведь не веришь ни единому слову, верно?

– Ну, дело в том, что мы не открыли всей правды. Правда в том, что запись в саду позволяет доказать, что вы отправили сообщение с мобильного телефона Ксианы. Это было легко, не так ли? Подняться наверх около девяти вечера. Найти ее в комнате. Подойти к ней. Злясь, она отвернется. Убить ее ножом, который она приготовила, а вы обнаружили. Расположить тело так, чтобы идеально воссоздать снимок Авроры Сиейро, чтобы все подозрения пали на Лию. Вылить кровь с кровати. Спрятать бутылки в шкаф, не покидая кровати. А затем выйти, совершив гигантский прыжок от кровати до двери. Длинный прыжок, но легкий для человека с многолетней балетной практикой. Спуститься в сад. Продолжать ужинать и просто подождать, пока похолодает, а потом предложить Лии подняться наверх за курткой. И видя, что она не обнаружила труп, во второй раз попросить ее подняться наверх и сказать Кси, чтобы та спустилась поужинать с вами. И тут уж можно начинать подрывать волю своего близнеца.

– Вы ничего не сможете доказать, – срывающимся голосом проговорила Сара.

– Сара? – Тео повернулся к своей жене. – Сара, посмотри на меня. Сара…

– Тео, ты не поверишь… что я… Кси была моей дочерью…

Тео отстранил руку, которую Сара протянула ему, и сердито уставился на нее.

– Ты всегда ее ненавидела. Всегда. Как ты могла? Она была твоим близнецом! Наша девочка! Ты сумасшедшая. Как ты могла, Сара!

– Тео, я не… Тео, она сошла с ума, это сделала она. Она сама сказала мне. Я просто скрыла. Вы должны мне поверить. Бреннан… скажите ему.

– Мы оставили ее одну, потому что ты попросила меня об этом. Ты просила меня сходить на кладбище. Мы убили ее.

– Она покончила с собой. Это сделала она. – Сара поднялась на ноги. Ее голос звучал резко, почти искаженно. – Ты не можешь меня бросить, Тео. Не из-за нее. Она уже умерла. Она убила Кси. Она заслуживала смерти…

– Сара, у нас есть видеозапись того, как вы печатали сообщение, заключение экспертизы Бреннана и дневник, в котором Лия записала о психологических издевательствах, которым вы ее подвергали.

– Это ничего не доказывает. Я повторяю: ничего.

Бреннан подошел к ней и что-то прошептал на ухо. Лицо Сары Сомосы внезапно изменилось.

– Этого не может быть. Нет. Нет…

Ана подошла сзади и надела на нее наручники. Сара опустилась в кресло, и ее отрицания звучали отдаленным эхом:

– Нет, нет, нет.

Последняя пятница июля. Коннор

Как только Коннор открыл глаза, он решил, что не пойдет на работу. У него накопилась куча отгулов. Он отправил сообщение Валиньо, сообщая о взятии отпуска. И напомнил, что теперь очередь Адриана отплатить ему за услугу.

Тут же встал и собрал чемодан. Позволил себе присвистнуть. Стоя перед зеркалом, он заметил, что почти весь месяц не брился. Задержался, чтобы побриться – и вернуть уже забытый образ Коннора. Коннора, который жил с Эллисон. Того самого Коннора, каким он был до смерти Мэри. Недолго думая, он прошел в гостиную и набрал номер Эллисон.

Он почти не разговаривал. Оказалось достаточно озвучить несколько истин. Что он желает, чтобы с этим ребенком все было в порядке. Что он скучает по ней, но уже способен жить без нее. Что тренер выглядит хорошим парнем, но скучным. И чтобы Эллисон не обманывала его, поскольку никогда не любила футбол. Также Коннор попросил прислать ему какую-нибудь фотографию Мэри. И заметил, что в следующем году, возможно, ему придет в голову совершить поездку по Ирландии. А потом он услышал, как Эллисон смеется и благодарит его за звонок.

Дорога до больницы показалась ему короткой, пока он слушал музыку.

Она ждала Коннора уже одетая в те вещи, которые он привез накануне. Да, день выдался непростым, но вопреки опасениям он хорошо усвоил все новости.

Как только Коннор вошел в палату, она подняла глаза.

– А вот и я. Как тебе спалось? Нормально было проснуться на рассвете?

Лия томно улыбнулась.

– Ну, насколько хорошо можно спать в больнице.

– Ты не против, если мы сейчас уйдем? У меня возникла идея. Я не собираюсь отвозить тебя в «Родейру».

– Правда? И куда ты меня везешь?

– Это сюрприз.

Она последовала за ним к машине.

Всю дорогу Коннор украдкой наблюдал за ней. Лия до сих пор оставалась очень бледной, и он знал, что выписывать ее еще рано, но после рассказа о Саре понял, что сумеет больше помочь ей за пределами больницы.

– Я смогу ее увидеть? – спросила Лия.

– Это плохая идея. Ты поняла все, что я тебе вчера сказал? Ты поняла, что она пыталась убить тебя?

– Коннор, я не дура. Я в курсе, что она хотела моей смерти. Я давно это знаю. Сознание ее ненависти заставило меня желать смерти. И я понимаю, что должна с этим бороться. Если думаю о том, что она ненавидела меня… что она ненавидит меня, я чувствую, что у меня ничего не осталось, Коннор.

– Лия, я действительно считал, что ты не выберешься из машины скорой помощи живой. Я знаю, ты сейчас думаешь, что нет жизни за пределами Сары, но поверь мне, она есть. Я сам еще несколько дней назад считал, что за стенами психиатрической службы нет жизни. Но мы заставили тебя жить. И нам пришлось сказать, что ты мертва, чтобы защитить тебя. Как только Баррозу и Абад поделились со мной подозрениями, мы с ними и решили пойти на эту ложь. Ты в долгу перед всеми людьми, которые солгали, чтобы спасти тебе жизнь. Перед персоналом больницы, перед полицией. Перед всеми. Так что теперь у тебя есть моральный долг пойти со мной и попытаться забыть о случившемся. И попытаться жить.

– Я никогда этого не забуду, – заверила Лия.

– Да, ты никогда этого не забудешь. Такое не забывается, Лия, поверь мне. Но ты научишься жить с воспоминаниями. Это единственное, что я могу тебе гарантировать.

Они довольно долго молчали.

– Куда мы направляемся?

– Сюрприз, – ответил Коннор.

– А как выглядит свет в том месте, куда мы идем?

Коннор улыбнулся, удовлетворенный вопросом, и ответил единственно возможным образом:

– Идеально подходит для того, чтобы ты рисовала, Лия.

На место они подъехали ближе к полудню.

Коннор достал с заднего сиденья свой чемодан. Лия почти ничего не везла с собой. На следующий день они спустятся в Кангас, чтобы купить для нее все необходимое.

Они вошли в старый каменный дом, и Коннор позвал свою мать.

Маруха вышла из столовой и направилась к Лие. Обняла ее и затараторила:

– Да, дочка, какая радость. Целый месяц с Коннором в доме. Я до сих пор в это не верю. Ты не принесла чемодан? Тебе нравится чурраско? Как ты себя чувствуешь? Ой, доченька, какая ты у меня худенькая. Ты очень красивая. Хотя, конечно, Коннор уже говорил мне об этом. Хочешь посмотреть свою комнату?

Коннор наблюдал за Лией, в то время как она, сбитая с толку, едва могла ответить на все вопросы Марухи.

Он заметил, что мать не обратила никакого внимания на его просьбу и фотография маленькой Мэри все еще стоит на комоде.

Когда Уилл вошел в столовую, Коннор все еще улыбался.

Последняя пятница июля. Ана

Ана протянула руку и наткнулась на тело Санти, который спал на животе. Она взяла свой мобильный, чтобы убедиться, что нет сообщений от матери, которая сидела с ее сыном. Санти крепко спал. Она просмотрела сообщения, которые пришли накануне. После нескольких недель отказа разговаривать с ним через WhatsApp в конечном итоге они смогли общаться только так, по мобильному телефону. Все слова, которых она ждала в течение месяца и которые так и не сорвались с уст Санти, теперь хранились на ее мобильном. «Ты тот детектив, которым я всегда хотел быть». «Я должен был сказать, что люблю тебя, а не извиняться». «Я должен был поговорить с тобой лично, просто мне здесь лучше, я сижу у твоей двери и пишу тебе все, что ты хочешь услышать».

В этом-то и заключалась проблема: Санти всегда было комфортно ставить между ними барьер. Мобильный. Дверь.

Впрочем, Ана не думала об этом. Она открыла дверь и впустила его. К себе домой. В свою постель. В свою жизнь.

Они много разговаривали. Особенно на работе, зная, что это нейтральная территория, которая нужна для заживления ран. Они долго молчали. Санти ждал ее вопросов. Ана ждала его объяснений. И в отсутствие одних и других они закончили как всегда: поговорили о деле Сомосы. Проанализировали свои выводы и допущенные ошибки.

И конечно же, они оказались в постели. В месте, где проще всего получалось быть Аной и Санти. В месте, где проще всего получалось молчать. В месте, где тишина была желанной.

Санти пошевелился и открыл глаза.

– Который сейчас час?

– Половина восьмого. Вставай, нам нельзя опаздывать на работу. И самое главное, нам нельзя добираться туда вместе, – заявила Ана.

– Вообще-то можно.

– Ты сошел с ума?

– Нет. Не говори ерунду, тебе нечего доказывать. Ты сама раскрыла это чертово дело. Мы никому не причиняем вреда. О чем они хотят посплетничать? Пусть сплетничают! Если мы спрячемся, сплетничать будут еще больше.

– Успокойся, Абад! У меня есть сын, ты в курсе? Мы не опоздаем на поезд из-за того, что он пойдет медленнее.

– Ради бога, мы только что спали вместе. И как теперь не торопиться, Ана?

– Все нормально! Отпусти меня на месяц в отпуск, хорошо? Осядет пыль дела. Посмотрим, сможем ли мы поддерживать нормальные отношения.

Нормальные. Санти ненавидел это слово – «нормальный». Нормальные мужчины не били своих женщин. Отбросив эту мысль, он встал и начал одеваться.

– Ты собираешься сказать мне, о чем думаешь? – поинтересовалась Ана.

– Когда-нибудь, – кивнул Санти.

– Когда-нибудь, – повторила Ана низким голосом.

Последняя пятница июля. Сара

Всего два слова.

И снова два слова.

«Лия жива».

Сара сразу поняла: Бреннан не лжет. Он победил. С самого начала она предполагала, что Бреннан постарается разрушить ее план. Он встал между ней и Лией. До этого она всегда обращалась с Лией по собственному усмотрению, и это являлось ее единственным утешением. Все остальное принадлежало Лие. Талант, способность без усилий вызывать любовь. Она всегда была любимицей отца. Тети. Ксианы. И Тео. Больнее всего было из-за Тео. Сара всегда знала, что он все еще влюблен в Лию. И было даже почти забавно, что он этого не осознавал. Тео жил в том пузыре, который она создала вокруг себя. Однако Саре этого не хватало, она желала его целиком.

А потом появился Бреннан и все испортил. Встал между ней и волей Лии. Той волей, которой Сара всегда была способна овладеть. Кроме того, его появление заставило Тео ревновать. Заставило Тео снова осознать, что он к ней чувствует. Бреннан продемонстрировал ему, что Лия может устроить свою жизнь и без него.

Вот почему Сара поняла, что это правда. Только Бреннан мог сорвать план, по которому она вынуждала Лию навсегда стереть себя с лица земли и заставляла Ксиану заплатить за свое предательство с Лией.

«Как ты могла убить нашу дочь?» – последнее, что сказал ей Тео. Что ему ответить? Что Ксиана никогда не принадлежала им? Что она была только его? Что Сара никогда не чувствовала ее своей? Что Кси, как и все, предпочитала Лию? Что присутствие Кси напоминало Саре, что она недостаточно хороша? Ни для нее, ни для Тео.

А ведь какой блестящий она придумала план! Идеальный. Убить Кси. Обвинить Лию. Устранить ее. Заставить Тео ненавидеть ее так же, как Сара ненавидела ее. Оставаться вместе и в единении. А потом появился Бреннан, который, как и все, встал на сторону бедной маленькой Лии. И ничего не вышло так, как задумывалось. Сара испытала новое и неприятное чувство. Неизвестное ей, блестящему адвокату, женщине, которую желали все мужчины вокруг, кроме ее собственного. Все пошло не так, как она планировала, потому что Бреннан опередил ее.

Но что оказалось больнее всего, так это Тео. Это действительно причиняло боль.

Сознание того, что Тео больше никогда не будет принадлежать ей.

В темноте камеры Сара закрыла глаза и вспомнила день, когда встретила его. Их познакомил Адриан. Потому что Сара попросила его об этом. Потому что Лия сказала ему, что не собирается возвращаться из Лондона. Потому что у нее наконец-то появился шанс впервые в жизни что-то урвать у сестры. Как Лия раньше отбирала у нее все. Абсолютно все, вплоть до возможности танцевать. И когда Сара встретила его, ей просто требовалось приложить некоторые усилия, чтобы продемонстрировать Тео все, что в ней было такого же, как в Лии. И скрыть от него темную сторону, которая отделяла Сару от близнеца.

В темноте камеры она представила Тео рядом с собой. Коснулась его губ, груди, спустилась правой рукой к гениталиям, сознавая отсутствие Тео в той камере, в которой находилась. Из-за примененного в отношении нее протокола о борьбе с суицидами Сара сидела в одиночке. Она почувствовала, как ее глаза обожгли слезы. Слезы гнева.

Всего два слова: «Лия жива».

Только одно: «Амородио».

Последняя пятница июля. Инес

По дороге в Падрон Инес поняла, что не в силах идти на работу. Не может войти в кабинет. Она терпеть не могла груды бумаг, которые внезапно стали ее единственным миром.

Развернувшись к своему дому, она поняла, что и туда тоже не может вернуться.

Другой дом. Другая жизнь. Другая школа. Новая возможность. Она настойчиво повторяла это Феру, убежденная, что все пройдет. Даже сейчас она сохраняла надежду на его возвращение.

Она снова въехала в Лас-Амаполас. Миновала дом Тео и Сары. Ей до сих пор не верилось в случившееся. Сумасшедшие. Все они были сумасшедшими, эти Сомоса. Все до единой. Старуха. Сара. Лия. Маленькая шлюха, которая умерла, но продолжала влиять на ее жизнь. Теперь, мертвая, она отдаляла Инес от Фера даже сильнее, чем когда она была жива. Инес больше никогда не сможет с ней конкурировать. Такая идеальная. Со своими пятнадцатью годами навеки.

У ворот своего дома, не останавливая машину, она прибавила скорость, выехала из жилого комплекса и направилась к единственному месту, где могла найти Фера.

Оказалось нелегко отыскать могилу Ксианы. Ни следа венков и многочисленных букетов цветов, которые были сложены у подножия надгробия в первые дни.

Ксиана Ален Сомоса

(2002–2017)

Вечные пятнадцать лет Ксианы оскорбительно отражались на камне. В тот момент Инес осознала, что ничего не поделаешь. Ксиана всегда будет молодой. А Фер никогда ее не забудет. Он никогда не любил Инес. Ксиана победила. И, как всегда, когда Инес думала о маленькой шлюшке, она чувствовала себя бесконечно маленькой.

Очень маленькой.

Строчной буквой.

Последняя пятница июля. Тео

Он прошел через больницу к палате Лии. В зеркале лифта Тео наблюдал за своим лицом. До предыдущего вторника он думал, что в жизни с ним не может случиться ничего хуже. Его дочь умерла. Он думал, что Лия умерла.

Тео ошибался.

Выяснилось, что есть еще кое-что похуже, чем знать, что Сара оказалась способна убить Ксиану. Этим чем-то стало осознание того, что дочь мертва по его вине. Из-за его слепоты. Из-за того, что являлся тем бесполезным элементом в жизни Сары, о которой он ничего не знал. Он не подозревал ни о психическом расстройстве Сары. Ни о своей любви к Лии, которую неосознанно смешал со своими отношениями с женой. Он сожалел о своей неспособности видеть людей, которые были не более чем куклами в руках Сары. Тео чувствовал себя идиотом. Ему требовалось снова ощутить себя мужчиной. В мире существовал только один человек, который заставлял его так себя чувствовать.

Вина. С чувством вины оказалось нелегко справиться. Боль от потери любимого человека понятна, там нет вины. Вина напоминала червя, который понемногу тебя грыз, уничтожая все на своем пути. Вызывая пустоту внутри, которую никогда не заполнишь.

Тео следовало это заметить. Сделать что-нибудь, чтобы спасти Кси. Вина. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что любил Лию. Из-за того, что Сара знала об этом.

Тео взглянул на себя в зеркало, посмотрел на лицо, которое Лия рисовала тысячу раз.

Что он ей скажет? Тот, который оставался прежним. Тот, кто с нетерпением ждал, когда она нарисует его снова. Наверное, он скажет, что еще не поздно.

Тео снова оказался сбит с толку. Как только шагнул в палату и увидел пустую кровать, пришло понимание, что, как всегда в его жизни, уже поздно. Очень поздно.

Последняя пятница июля. Фер

Фер забрел в помещение словно в трансе и удивился, обнаружив там всего в четыре часа пополудни полдюжины мужчин, и каждый в сопровождении женщины. Он подошел к бару и заказал пива. Фер достал из бумажника купюру и расплатился, не зная, сколько с него возьмут. В этот момент к нему приблизилась пара женщин. Феру стало интересно, чем они занимаются. Темнокожая начала говорить ему на ухо, а вторая села рядом с ним. Почувствовав тошноту, Фер молча встал с намерением покинуть помещение.

– Куда ты идешь, папочка?

Его снова затошнило. Он почти оттолкнул женщину и направился к выходу. Прежде чем он достиг двери, его схватили за руку.

– Не так быстро.

Он поднял голову и наткнулся на голубые глаза девушки. Ей было около двадцати. Фер остановил взгляд на ее светлых волосах. Длинных. Длиннее, чем у Кси. А грудь поменьше. Хотя рост примерно такой же – высокая.

Он позволил девушке дотащить себя до стола.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась она с сильным иностранным акцентом.

Фер прищурился, формируя ее образ в соответствии со своими желаниями. Он поцеловал ее в губы и очень тихо попросил:

– Зови меня учителем.

Последняя пятница июля. Лия

Красота красная, как миска с вишнями. Если закрою глаза, я вспомню первое, что почувствовала, когда увидела Кси на полу. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидела ее. Вторая – Сара. А третья – это из-за меня. «Я знаю, что это сделала ты», – говорила она.

Если закрою глаза, я вспомню те дни, когда спала, укрытая телом Сары. И я думаю о ее лжи. Обо всех годах, когда она заставляла меня верить, будто мы две половинки, которые идеально подходят друг другу.

Если закрою глаза, мне придется снова и снова повторять себе, что я ничего не могла поделать. Я не могла догадаться, что она собирается сотворить, пока она этого не сделала. И когда увидела Кси на полу, я поняла, что это сделала она. И я отказалась жить в мире, в котором Сара оказалась способна на такое.

Красота красная. Сколько раз я слышала, как она говорила эти слова маме? Что прекрасного в простом эстетизме? В простой композиции томов? В пропорции? Без понятия. Я просто знаю, что эта эстетика дает мне спокойствие. Мир. И я думаю, что хотела бы, чтобы Сара обрела этот покой в красоте.

Однако для нее существовал только Тео. Тео. Когда я перестала его любить?

Когда мне надоело его рисовать.

Если закрываю глаза, я думаю о голубом свете, падающем на устье реки. О море в Кангасе. Я думаю об очертаниях лица Бреннана.

Я думаю, что умираю от желания рисовать. Для того чтобы нарисовать его.

Последняя пятница июля. Санти

Он собрал все документы по делу Аленов и разложил в алфавитном порядке по двум папкам. Гонсало вернулся из отпуска, чтобы дать пресс-конференцию, на которой раскрыл подробности дела Аленов. Санти удалось избежать официальных признаний. А еще он удивлялся, как Ана преуспела в расследовании. Санти гордился ею.

Он посмотрел на часы. Четверть четвертого. Пятница. Впереди целый месяц отпуска. Внезапно пятницы обрели смысл. Внезапно жизнь за пределами полицейского участка приобрела новое измерение, в котором все вращалось вокруг Аны.

В конечном итоге Санти удалось приблизиться к ней, сказать ей то, что, как он знал, Ана хотела услышать. Санти промолчал о том, о чем, как он знал, ему следовало промолчать. Пока он не смог рассказать. Может, когда узнает ее поближе.

Гребаный айсберг – так его называла Ана. Как объяснить, что она уже опустилась ниже ватерлинии? Абад конца июля совсем не походил на Абада начала месяца.

Он радостно засвистел, предвкушая, как всего через четверть часа выйдет за эту дверь и начнет новый этап с Аной. Этап, на котором они оба могут расслабиться. Без того, чтобы Алены вставали между ними.

Покинув кабинет, Санти бросил последний взгляд, чтобы убедиться, что все в полном порядке.

Свист оборвался, как только он увидел их у дверей полицейского участка.

Сэм стояла к нему спиной и говорила, широко размахивая руками. Она всегда так делала. Ана стояла к ней лицом.

Сэм повернулась к Санти и внимательно посмотрела на него. Санти догадался, что она ждала этого момента два года.

Отыскав взглядом Ану, Санти увидел в ее глазах ужас, непонимание, отвращение и боль. Они замерли на мгновение, не разрывая зрительного контакта. Затем Ана медленно отступила, пока не исчезла из его поля зрения. Санти захотелось последовать за ней. И снова, как в тот день на приеме у психолога, он стоял неподвижно. Парализованный. Словно бы пригвожденный к земле.

Благодарности

Прежде всего, спасибо. Спасибо всем вам, кого нет в приведенных ниже строках, но вы присутствуете в моей жизни каждый божий день. Вы не были вписаны сюда, но вы знаете, кто вы такие. Спасибо, что терпели меня, утешали, слушали, публиковали, читали, подбадривали, дарили мне рассветы, заботились обо мне и заставляли меня чувствовать себя любимой. Это касается всех вас.

А в этом абзаце несколько имен: Дори, Луи, Селеста, Ана, Мар, Анджела и моя признательность, поскольку эта книга больше ваша, чем моя. Я люблю вас, ребята. Инма, Мерс и Сюзанна, спасибо, что были избалованными и вредными рядом со мной. Вы те женщины, которыми мне хотелось бы быть, но вы неповторимы. Винсент, спасибо тебе за то, что ты заставил меня почувствовать себя маленькой, и за то, что сел со мной на ступеньку. Ева, Мануэль, Хуан, Беа, Иоланда – писать стоило того, чтобы просто познакомиться с вами. Сабела Баррозу, спасибо вам за эти двадцать лет. Спасибо, Чус, за то, что одолжили мне фамилию той замечательной женщины, которой была Матильда. Спасибо, Сальва, за то, что провел мое вскрытие, и за то, что всегда носил футболку моей команды. Педро, Луиза, Ракель и Пабло, семейство утконосов, потому что нам не нужен круиз, пока есть блинчики и сердца бьются сильно.

И наконец, благодарю тебя, Нандо. За любовь к женщине внутри этого писателя. За то, что каждый день доказывал мне, что все к чему-то приводит.

Персонажи и ситуации этого романа вымышленные. Однако некоторые из упомянутых произведений искусства основаны на работах галисийского скульптора Селесты Гарридо: «Женские пытки» (серия «Кошмары», 2010 г.), «Автоматический танец» (2016 г.) и работы без названия из серии «Новобрачные» (1999 г.).

Примечания

1

Спортивная игра, появившаяся в Мексике, симбиоз большого, пляжного, настольного тенниса и сквоша. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В Испании используется 10-балльная система оценок. Шестерка аналогична русской тройке.

3

Область в Испании, на юго-западе Галисии, и одноименный винодельческий район.

4

Опасное для жизни состояние, которое возникает при быстром уменьшении объема циркулирующей крови.

5

В Испании – название различных государственных органов, объединений.

6

Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис), глава 7, в синодальном переводе.

7

Здесь и до конца главы Книга Пророка Исаии, 63:2, в синодальном переводе.

8

Имеется в виду праздник святого апостола Иакова, апостола Сантьяго, покровителя паломников. Празднуется летом.

9

Возможно, Фоски, Франческо, итальянский живописец, 1710–1780 гг.

10

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

11

Botellón (исп.) – букв. «большая бутылка». В Испании: массовые собрания молодежи с алкоголем на улицах или в общественных местах.

12

Комплекс современных зданий, в которых находится архив региона Галисия, библиотека и музей истории, расположен в Сантьяго-де-Компостела.

13

В оригинале: amorodio, игра слов с галисийским термином «амородо», «клубника» (прим. авт.).

14

Футбольный стадион в Мадриде.

15

Бытие. Глава 4. Синодальный перевод.

16

«Отелло», пер. М. Лозинского.

17

Моллюски. – Прим. пер.

18

Бытие. Глава 4. Синодальный перевод.

Content

Аранца Портабалес
Красота красная

Красота красная

Дело Сомосы

Врачебная тайна

Кровь

Молчание

Фотоматериалы

Исповедь в спиральном блокноте

Вскрытие

Факты

Танцующие скульптуры

Слова, которых нет в словаре

Одиночество Лии Сомосы

Вопросы

Исаия, глава 63, стихи 5–6

Доверчивость

Руки

Хлоп, хлоп, хлоп

Двойной кофе

В центрифуге

Кем была Аврора Сиейро?

Любовь/ненависть

Еще вопросы

Тоска по дому

Красная смерть

Три пива, шесть коктейлей

Лия начинает говорить

Близнецы

В едином ритме

Дуб на закате

Чем заняться в пятницу в июле

Клятвы

В ожидании понедельника

«Родейра»

Мэри, дорогая

Чересчур

Днем позже

Шрамы

День после

Облегчение

Прыжок в пустоту

Облегчение

Идеальные

Ты убила моего ребенка

Хоре шакул

Давай сделаем это

Абад и Баррозу

Раскрашивать. Жить

Альбом Ксианы

В последний раз

Баррозу и Абад

Совместно нажитое имущество

Ошибки

Терапия

Объяснения

Еще одна пятница июля

Твой ход

Абад говорит десять минут

Встреча в Лас-Амаполас

Некоторые истины. Немного лжи

Столик на троих

Треугольники

Жизнь продолжается

Знаменитое чутье Абада

Статуи на площади Обрадойро

Еще одна суббота

Нетрадиционные

Боссы

Игра окончена

Больше крови

Воспоминания и страсти

Только Абад и Баррозу

Отчет 48/2017 Отчет 48/2017

Несчастные случаи

Интенсивная терапия

Упреки

Перемотка назад

Истины

Третья пятница июля

Холод

Говоря прямо

Размышления на шоссе

Кровавая жертва

Кризис

Жизненно важные показатели

Маленькая шлюшка

Все складывается

Всего два слова

Новая жизнь

Кто убил Ксиану Ален

Последняя пятница июля. Коннор

Последняя пятница июля. Ана

Последняя пятница июля. Сара

Последняя пятница июля. Инес

Последняя пятница июля. Тео

Последняя пятница июля. Фер

Последняя пятница июля. Лия

Последняя пятница июля. Санти

Благодарности

Примечания