Липовый цвет

Анна Рыжак

Редактор Алексей Медоваров

Редактор Милена Миллинткевич

Дизайнер обложки Ita Gotdark

Корректор Анна Рыжак

Редактор Дмитрий Белихов

© Анна Рыжак, 2025

© Ita Gotdark, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0065-5126-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Летний ветер, пропитанный ароматами трав и меда, взъерошил мне волосы и обдал теплым дыханием легкую щетину на щеках. Это единственное, что я мог чувствовать, сидя напротив полуразрушенной церкви.

Рядом с ней были построены несколько аккуратных современных домиков, где, видимо, проживали паломники, когда посещали этот отдаленный скит Абалакского мужского монастыря. Чуть дальше виднелись крыши нескольких покосившихся серых избушек: крошечная деревушка, Липовка. Я сомневался, жил ли хоть кто-то в этом глухом месте. По крайней мере, сейчас никого не видел вокруг. За исключением красивой рыжеволосой девушки, что разговаривала с братом Владимиром недалеко от часовни. Именно ему настоятель монастыря поручил присматривать за мной. Поэтому я ждал, пока он освободится, и задавал себе единственный вопрос – правильное ли решение принял, спрятавшись от своего прошлого в Сибири?

Здесь все казалось непривычным, но каким-то умиротворяющим: за полем возвышалась окутанная легкой дымкой стена темно-зеленого леса, высоко в небе еле слышно заливались песнями птицы, над цветами и липами жужжали пчелы, где-то поодаль блеяли овцы. Сладко пахло ягодами, пыльцой и чуть влажной почвой. День был прекрасный. Хотя мне отчаянно хотелось плакать. Нестерпимая душевная боль разрывала мне сердце. Но я не мог дать волю эмоциям из-за парочки передо мной, которая о чем-то оживленно болтала, не собираясь расставаться.

Мне хотелось остаться на поляне одному, чтобы никто не видел моих красных, распухших от слез глаз. Или, может, вернуться обратно в Абалак, откуда мы с послушником приехали сегодня утром сразу после братского молебна. Там я мог бы укрыться ото всех в своей комнатушке.

Брат Владимир что-то шепнул своей знакомой, и она бросила на меня мимолетный взгляд зеленых глаз. Затем неловко заправила за ухо выбившуюся из-под косынки прядь огненных волос и кивнула ему в ответ. Я отвернулся. Мне не хотелось, чтобы меня кто-то рассматривал. Особенно девушки.

Когда я снова посмотрел на них, они друг другу улыбнулись и наконец-то распрощались. Рыжая неспеша направилась к деревенским домикам, еще раз украдкой взглянув на меня. Мне показалось, что ее веселил мой джинсовый комбинезон, одетый поверх белой футболки. Должно быть, для провинции такой наряд – слишком эксцентричный. Наверняка, здесь такие не носят. А может, незнакомка посчитала неуместным, что на ногах у меня красовались чересчур белые кроссовки? На пыльных дорогах Липовки такая обувь быстро станет серой.

Она больше не оборачивалась. Среди травы мелькали ее смешные коричневые ботиночки. Никогда не видел, чтобы кто-то из моих знакомых девушек носил такие – потертые и с развязанными, торчащими в разные стороны короткими шнурками. Ветер дул ей в спину, когда она пересекала поле, и струящееся до колена темно-зеленое платье ненадолго обхватило ее стройную фигурку. Я с трудом заставил себя отвести глаза, потому что услышал недалеко от себя шаги. Ко мне приближался послушник Владимир.

Он присел передо мной и, кажется, похлопал меня по плечу.

– Матвей, ты в порядке? – его голос был умиротворяюще спокойным.

– Да.

– Сейчас загоню овец и вернусь за тобой, хорошо?

Я кивнул и хмуро добавил:

– Будь спокоен, никуда не уйду.

Его лицо озарила светлая улыбка, а в ярко-голубых глазах заплясали искорки веселья, черные брови насмешливо приподнялись. По-видимому, он оценил мой юмор. Мне понравилось, что в его взгляде не было жалости – за последний год я ею уже пресытился.

Он встал, развернулся на пятках, поправив на ходу пятерней растрепавшиеся от ветра темные волосы, и направился в сторону поля, откуда доносилось блеянье овец. Длинная черная ряса обтягивала его широкую спину, при движении под тканью играли накаченные мышцы. Владимир был самым сильным и высоким среди братии монастыря. Наверное, поэтому именно его попросили возиться со мной. На вид послушнику было примерно как и мне – тридцать лет.

Я облегченно вздохнул.

Над головой закружили две птицы, раздражая меня своим щебетанием, а потом и они исчезли в синеве неба так же быстро, как появились. Как же здесь было уединенно!

Белая церковь без куполов молча смотрела на меня, а я – на нее. С одной стороны ее древняя стена разрушалась: Владимир рассказывал, что в советское время внутри хранили аммиачную селитру, поэтому сейчас пропитавшиеся удобрением кирпичи рассыпались, и ничего нельзя было сделать.

На мою руку села оранжевая бабочка, свела крылышки вместе и через мгновение снова раскрыла веером, демонстрируя черно-оранжевый узор.

– За что? – спросил я тихо у Кого-то.

Мой голос спугнул крапивницу, и она улетела, легкая, свободная, принадлежащая сама себе.

Чувства вновь нахлынули на меня, и я стал безутешно рыдать…

***

– Долго еще? – ворчал Никита, мой друг детства, сын папиного друга-банкира, он был утомлен духотой Барселоны и потому начинал нервничать. – Матвей, мы уже полчаса тащимся через этот огромный порт.

– Скоро все узнаете, – сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не проболтаться, очень не хотелось испортить друзьям сюрприз.

Мы следовали за загорелым испанцем в соломенной шляпе и светло-песочном костюме вдоль гавани для яхт и катеров. Я обернулся и посмотрел на блондина Макса, шатена Саню и рыжего кудрявого Миху – им тоже было нестерпимо жарко. Лица были кислые, с нотками страдания: мы, дети богатых родителей, не привыкли терпеть какие-либо неудобства. Однако сегодня я их заставил немного попотеть, все же мой папа был более влиятелен, чем их отцы, и мои карманы были набиты деньгами плотнее.

– Признавайся, ты взял в этой марине судно напрокат, и мы отправляемся на рыбалку за голубым марлином? – предположил Макс.

– Терпение, амиго, – я сжимал пальцы в кулаки, сам сгорая от нетерпения и щекочущего нервы волнения.

Наконец, мы остановились. Темноволосый продавец протянул мне ключи и пожал руку, поздравив с покупкой. Я повернулся к друзьям и сверкнул самодовольной улыбкой, повертев на указательном пальце связку ключей на кольце. Позади меня на бирюзовых волнах покачивалась новенькое двухэтажное судно со всеми удобствами. Я с удовольствием наблюдал, как парни переглянулись, а потом начали безудержно хохотать, потеряв дар речи.

– Ты сдурел? Сколько она стоит, Матвей? Ты что, разорил отца? – откашливаясь, просипел Миха.

– Небольшая компенсация за то, что мне придется на него работать, – хмыкнул я.

– Красиво, конечно, – лениво сказал Никита, единственный, кто не поддался всеобщему ликованию. – Но спускать деньги на такое огромное корыто, да еще и в чужой стране – безрассудно. Я бы не стал…

Он стоял, обижено поджав губы и рассматривая лодку, будто хотел найти неисправность, вмятину или царапину. Но не находил.

– Не завидуй так громко, – смеялся рыжик Миха, вытирая слезы после истерики.

Судя по их реакции, они не ожидали, что я решусь на такую крупную покупку. Сюрприз удался!

– Матвей! Теперь все дамы будут твои! – присвистнул скромняга Саня.

– Да они и без яхты висли на этом красавчике! – сказал Миха, обнимая и хлопая меня по спине. – Поздравляю!

– Значит теперь вообще прохода не дадут. Того и гляди кто-нибудь тебя женит на себе. Вот погоди, только узнают, что у тебя в Испании вилла и яхта, сразу скажут, «какой же ты интересный мужчина».

– Черта с два! Никому меня не охомутать, – хохотал я, но при этом в глубине души надеялся, что буду кому-то интересен не только из-за денег… – Ну? Что стоите? Поднимайтесь на борт!

Когда мы ступили на судно, Миха приобнял меня за плечи:

– Вот это роскошь! Твой отец уже знает? Он уже звонил? Орал? Мой постоянно так делает. Единственный способ заставить его проявить ко мне внимание – совершить какой-нибудь бесшабашный поступок.

– Нет, он сам мне перечислил необходимую сумму, – рассказывал я, шагая по палубе, засунув руки в карманы белых брюк. – Подарок за то, что не отказался жениться на Полине Орловой и вести вместе с отцом семейный бизнес. Отмечаю первый отпуск по полной!

– Утомился, да? – повис на мне Миха, хохча. – А почему не с невестой?

– Она моим родителям нравится, вот пусть с ними и отдыхает!

Я скинул его и тоже засмеялся.

– Во дела…

– Они думают, что рядом с женой я стану серьезнее, перестану кутить и начну работать.

– Работать… Какое странное слово. Я считаю, что после учебы надо немного отдохнуть, годик-другой. После каторжного труда в Оксфорде!

– Каторжного? Твой отец, по-моему, оплатил все несданные тобой экзамены.

– И что? Я тратил душевные силы – волновался из-за зачетов.

– Вот заливаешь! – покачал я головой. – Эх! Мой отец считает, что двух высших образований и ученой степени достаточно, чтобы начинать работать.

– Не повезло тебе, – выдохнул Миха, и мы спустились в каюты.

Парни проверяли мягкость кроватей и холодильник с выпивкой.

– Этого будет явно мало! – возмущался Никита. – Надо докупить.

– Этим и займемся, когда закончим с осмотром. Пойдем сначала на обед, потом – за продуктами. И сразу на виллу собирать рюкзаки для морского недельного путешествия вдоль побережья Коста-Брава.

Парни загудели.

– Повара ты тоже нанял, мажор?

– Конечно. Кто-то из вас разве умеет готовить?.. Вот и я нет. Идемте, познакомлю с капитаном судна, сам я пока еще не получил права.

– Еду в каюты нам будут разносить?

– Нет, будет шведский стол.

– У-у… на официантов, значит, не хватило? – поддел меня Никита.

Я показал ему красноречивый, неприличный жест одним пальцем, и он наконец-то загоготал. Достал меня! Бубнил без умолку, стоило только увидеть мою яхту.

– Обязательно возьмите флисовые толстовки или ветровки – вечером в море может быть довольно прохладно, – я распоряжался, когда мы шли в один из ресторанчиков марины.

– Мы точно не пойдем ко дну? – забеспокоился Саня. – Я не умею плавать.

– Не бойся! – я успокоил его, потрепав по темно-русой макушке. – Капитан опытный, и на борту есть все необходимое. К тому же удача всегда со мной. Будь уверен, с нами ничего плохого не может случиться!

…Я наблюдал, как Владимир возвращается на поляну: на ходу он протирал руки серой тряпкой, видимо, после какой-то грязной работы. К этому времени теплый ветер уже высушил мои слезы. Но я чувствовал, что глаза все еще были немного красными, а на губах и щеках до сих пор чувствовались дорожки от соленых потоков. Подойдя ближе, он задержал взгляд на припухших веках, но ничего не сказал. Вместо этого взял ручки инвалидной коляски и покатил меня ближе к полуразрушенной церкви.

– Хочу показать тебе как там внутри, – его голос был низким, мягким и успокаивающим.

Перед входом в храм он перекрестился и поклонился, после чего перекрестил меня. Открыл дверь, и мы оказались в абсолютно пустом помещении с высокими сводами. Здесь не было ни икон, ни цветов, ни лавочек. Только бетонный пол и белые стены, с которых кое-где облезала штукатурка, открывая коричневые кирпичи. В нос ударил аммиачный запах лежавшего тут когда-то удобрения.

Владимир встал передо мной, поставив руки на бока, рассматривая храм изнутри, будто был здесь в первый раз.

– За много лет селитра пропитала толстенные стены насквозь, – он подошел к стене и провел по ней пальцем. – Ты только посмотри… – вниз посыпалась пыль. – Вековой кирпич крошится от одного прикосновения.

– Ого!

Владимир прошел мимо меня, ведя рукой по пустым стенам.

– Храм выглядит… внушительно, – я наконец подобрал подходящее слово.

– Да, – согласился он, глядя вверх. – Жаль, что находится в такой глуши. О нем мало кто знает. Раньше тут проходил Сибирский тракт, – послушник махнул рукой в сторону, – по которому Император Николай II ехал из Тобольска в Екатеринбург на расстрел. Он молился здесь… А еще по этой дороге ссыльные каторжане шли пешком от этапа к этапу. Радищев, Достоевский, декабристы… Но со временем дорогу перенесли в другое место, и храм остался в стороне, укрытый стеной густых лесов.

Лицо Владимира светилось добротой и жизнелюбием. У него была необъяснимо приятная аура, какая бывает только у маленьких детей, которые еще не столкнулись с жестокостью этого мира. Я не ждал от него подвоха, не анализировал его жесты, мимику, интонацию, как нас учили в Оксфорде на уроках психологии. Просто как-то неожиданно для себя расслабился.

Мы познакомились с ним только сегодня утром и пока успели обменяться лишь парой слов. Я думал, что он откажется присматривать за мной. Однако, к моему удивлению, Владимир был оптимистично настроен и с рвением взялся за дело. У меня в голове не укладывалось: разве может быть такое, что человек хочет помочь бескорыстно? И не просто помочь, бездушно отсыпав денег, а именно вкладывая свои самые дорогие ресурсы: личное время и физические силы. И не потому, что кто-то на него смотрел и со стороны оценивал поступки, а потому что он сам по себе был такой – добросердечный. Я раньше никогда не встречал таких людей.

– А там выход на колокольню, – Владимир указал на узкую лестницу в стене. – Давай наперегонки, кто первый доберется до верха.

– Очень смешно, – ответил я и состроил кислую мину.

Послушник хохотнул.

– Не вешай нос. Все будет хорошо, – подбодрил он меня, и я почему-то ему поверил, поэтому улыбнулся в ответ.

– Последний раз видел такую лестницу, когда поднимался на купол храма святого Петра в Ватикане, – я снова посмотрел вверх. – Она так же замурована в стене и ведет к куполу и к статуям на крыше… Тогда я был еще на своих ногах.

– Расскажешь как-нибудь, что с тобой случилось… Когда будешь готов поделиться, – это был не вопрос, но все же я согласно промычал ему в ответ. Хотя при том сам точно не знал, что произошло. Мне еще предстояло выяснить, кто в компании друзей был предателем.

Стоило только вспомнить произошедшее, как щеки и уши наливались кровью от злости.

Ничего-ничего! Как только узнаю, кто это сделал, ноги ему вырву!

Я стиснул зубы.

Владимир взял ручки коляски и направился к выходу. Нам в лица дохнул медовый аромат. Июнь. Это было время, когда густо цвела липа.

– Место здесь намоленное веками, – я слышал, как Владимир улыбался за моей спиной, – настоящее место силы.

– Поэтому здесь построили жилье для паломников? – я все еще злился, но нашел в себе силы мотнуть головой в сторону нескольких современных домов с зелеными крышами.

– Да, здесь часто бывают гости. Приезжают даже иностранцы.

– Правда? – я сделал вид будто мне интересен этот разговор. – Никогда бы не нашел это забытое Богом захолустье!

– Не Богом. Людьми, – поправил меня Владимир и повез коляску по территории скита.

В траве были уложены бетонные тротуары, на клумбах яркими огнями пестрели цветы. Складывалось впечатление, будто храм каждый день посещали люди. Кто-то усердно трудился над чистотой этого места, заботился о нем.

– Уже год прошел, а все никак не привыкну к тому, что зависим от других, – мой голос дрогнул. – Тебе надо было просто оставить меня в монастыре. Не надо было тащить меня с собой в отдаленный скит.

Было слышно, что он тихо посмеивается.

– Для меня ты – не обуза, а мое послушание. Я с радостью берусь за все, что мне поручают. К тому же мы с тобой, похоже, ровесники. Нам не будет скучно вместе… Даже если ты теперь в коляске, окружающие тебя люди особенно хотят помочь тебе жить в полную силу. Знаешь, как говорит батюшка Серафим? Если ты здоров, это не значит, что ты – везунчик. Ты должен стать глазами для слепого, ногами – для лежачего. Бог с нас спросит по делам нашим: не сколько денег мы на кого-то потратили, а сколько любви и утешения подарили людям. Мне совсем не сложно было взять тебя с собой в поездку.

Я вздохнул.

Позади нас остался аккуратный деревянный дом, у забора которого красовалась приличная поленница березовых дров. Вокруг храма раскинулись широкие поля, вдалеке просматривался гребень смешанного леса. Как же здесь легко было дышать!

Мы направлялись к действующей часовне.

– Сейчас здесь работают десять трудников, – Владимир указал на мужчин, занимающихся прополкой гряд на огороде. – Но бывает и больше. Алкоголики, наркоманы, зэки. Сливки общества! Отец Серафим для всех нас находит доброе слово.

Для нас?

– Зачем они сюда приезжают? – я посмотрел на работяг: их поношенные штаны лоснились от грязи, клетчатые рубахи были такими старыми, что начали уже кое-где рваться. Пыльными руками с грязью под ногтями они время от времени протирали сморщенные лица или прогоняли от себя каких-то надоедливых, жужжащих насекомых. Я невзначай посмотрел на свои ухоженные руки и с облегчением выдохнул.

– Каждый за своим, – Владимир ненадолго задумался. – У кого-то душа просит потрудиться на земле, кто-то хочет познакомиться поближе с монастырем, чтобы потом вступить в братию, кого-то привозят родственники, если человек не может справиться с недугом, например, с пьянством… А ты зачем приехал, Матвей?

– Не знаю… Сменить обстановку. Надоели все!

У небольшой часовни пожилой мужчина в длинной черной одежде склонился над грядой георгинов, он полол сорняки. Седые волосы были собраны в длинный хвост, достающий до лопаток.

– Бог в помощь, отец Серафим!

– Спасибо, Владимир! – кивнул монах. Заметив, что послушник не один, он выпрямился. Батюшка был суховатого телосложения. Судя по изможденным рукам, очень трудолюбивый. Морщинки улеглись на подсушенном ветрами старческом лице.

– Это Матвей. Парень приехал паломником в монастырь. Я хочу показать ему часовню. Там открыто?

Отец Серафим кивнул.

– Проходите-проходите, – батюшка достал платочек из кармана подрясника и протер лицо.

Владимир положил пару досочек на мраморные ступени часовни, и у него быстро получилось закатить коляску внутрь. Он перекрестился и поклонился, после чего перекрестил меня.

Место было похоже на церковь. Я раньше видел такое на картинках: здесь были и иконы, и цветы, и свечи. С семьей мы никогда не бывали в подобных местах – и отец, и мать были заняты своими бизнесами. Вот только после произошедшего со мной мама начала посматривать в сторону религии, даже открыла мастерскую при своем модном доме. Нанятые ей мастерицы начали вышивать оклады для икон из жемчуга и золотых бусин.

Владимир подвез меня к старинному образу.

– Настоящая реликвия! – его глаза засветились от восторга.

– Кто это? – в религиозном плане я был полный профан. – Кто… изображен на иконе?

– Великомученик Пантелеймон, целитель. Он был врачом при жизни… И продолжает лечить людей даже через несколько веков после земной кончины.

Я внимательнее присмотрелся к образу. С иконы на меня смотрел красивый юноша с открытым, смелым взглядом, в багрово-голубых одеяниях. В одной руке – мерная ложечка, в другой – ларец со снадобьями.

– Раньше икона была в богатом окладе с драгоценными камнями, но после революции его украли. Посмотри, даже сам лик святого пытались осквернить: изрезали ножом, поцарапали гвоздем, исчеркали, разрисовали и даже жгли.

Я следил за рукой Владимира, он водил пальцами по царапинам на изображении святого.

– Отец Серафим говорит, что эта икона находилась при храме со времен его освящения. Кто-то из местных жителей Липовки смог ее сохранить. – Владимир посмотрел на меня украдкой. – Я знаю, зачем ты на самом деле сюда приехал, Матвей. Думаю, что тебе надо чаще молиться у иконы этого святого, а еще у чудотворной Абалакской иконы Пресвятой Богородицы «Знамение», что у нас в монастыре. Когда просьба искренняя и рождена в чистосердечной молитве, помощь приходит.

– Я не умею молиться. Мне, скорее всего, уже ничто не поможет.

Владимир хмыкнул и подошел к иконе. Он поцеловал ее и приложился лбом, а потом принялся убирать потухшие свечи и чистить подсвечник. В часовне было тихо, никого не было кроме нас двоих. Я же продолжал рассматривать изрезанный лик святого, в его чистые, добрые глаза. Никогда раньше не видел иконы так близко. Разве что только мельком у мамы в мастерской последние несколько недель перед отъездом сюда.

Послушник закончил поправлять цветы в вазах, после чего подвез меня к еще одной старинной работе.

– Здесь изображены Серафим Саровский и святитель Феодосий Черниговский. У этой иконы тоже любопытная история, потому что ее сюда принес какой-то мусульманин. Здесь в округе полно татарских деревень. Так вот. Он взял ее у своей бабушки, которая долгие годы рубила на ней мясо, не подозревая, что это икона: настолько доска была грязная и потемневшая от времени. Но очень прочная, поэтому так нравилась бабуле в хозяйстве. Однажды она решила ее хорошенько отмыть, и когда сквозь грязь проступили веки, хозяйка так и ахнула. Попросила внука отнести ее поскорее в православный храм… Снимать иконы в храме без благословения настоятеля никому нельзя, но я сейчас немного приподниму эту и покажу тебе кое-что.

Я заметил, что на обратной стороне кипарисовой доски виднелись глубокие следы от топора.

Когда послушник закончил хозяйничать, мы выбрались на улицу. После прохлады каменного помещения нас окутал душный июньский воздух. Батюшка Серафим уже закончил пропалывать грядку с цветами и куда-то ушел. Наверное, в свой дом выпить чаю, время близилось к обеду.

Мы вышли за территорию скита на деревенскую дорогу. На полях без умолку стрекотали кузнечики, мимо нас с резким жужжанием по своим срочным делам пролетали пчелы, осы и стрекозы.

– Покажу тебе свое любимое местечко в этой округе, – Владимир втянул носом цветочный аромат.

Мы шли вдоль поля с высокой травой, по накатанной колесами машин и истоптанной ногами тропинке, потом – через липовую рощу, вдоль крутого берега Тобола. На деревьях обильно раскрылись золотистые цветы: они наполняли воздух сладким медовым духом. Было слышно, как над цветущими вершинами ветвистых деревьев с густой листвой гудели пчелы. Как здесь сладко пахло!

Мы вышли из аллеи и направились дальше вдоль высокого берега, внизу неслась широкая река. Теперь нам на пути встречались бронзовые свечки сосен и белые тонкие березы.

– О! Посмотри-ка, тут недавно был медведь, – Владимир отодвинул черным ботинком траву и указал на огромный след дикого животного на земле, – любит разрушать муравейники, проказник!

Мне стало не по себе. К моему обычно хмурому настроению добавилась еще и тревога. Я точно не успею убежать, если косолапый случайно выйдет на эту тропу. Хотя… Может быть, это случилось бы к лучшему.

– Вот мы и пришли. Это мыс любви.

Впереди в жарких лучах солнца утопал высокий утес. На нем, недалеко от обрыва, росло одинокое вековое дерево липы с мощным стволом. Не уверен, что смог бы обхватить его двумя руками. Могучие ветви с бело-желтыми цветами почти касались земли. Я подумал, что под пышной кроной наверняка приятно отдыхать от летней жары. Мы направились к нему.

Владимир подвез коляску почти к кромке высокого берега. Честно говоря, я так устал жить в тюрьме своего тела последний год, что сейчас только и мечтал, чтобы песок под колесами провалился. Или, может быть, чтобы Владимир случайно отпустил ручки, и тогда…

От этих мыслей стало горько. Послушник будто прочитал их и откатил коляску немного назад. А еще остался за моей спиной, придерживая кресло.

– Близко не будем подходить, здесь бывают обвалы, – донесся до меня его спокойный голос.

Я видел, как внизу на песчаный берег накатывала одна за другой волны коричневой сибирской торфяной воды. Широкая река Тобол неслась дальше на север. Здесь неплохо бы смотрелся дубель-шлюп, отправляющийся в полярную экспедицию. Такая стендовая модель из ценных пород дерева была в моей частной коллекции. Я думал о том, что зря унес в рабочий кабинет уменьшенные копии парусных судов – китайскую торговую джонку и пиратскую шхуну. Вряд ли я теперь когда-нибудь вернусь в офис, чтобы полноценно работать, а стоимость этих моделей с каждым годом только растет. «Надо попросить отца, чтобы отправил их с курьером на мою новую квартиру», – размышлял я, когда Владимир вдруг спросил:

– Ты любишь рыбалку?

– Хм… Я рыбачил несколько раз на Средиземном море. У меня там вилла и яхта, – мне захотелось по привычке гордо расправить плечи, но мое тело не отозвалось, удалось только вздернуть подбородок, – мы с компанией ловили голубого тунца, марлина, морского окуня и угря, но потом отпускали рыбу обратно в воду.

Я умолк, а Владимир не стал ничего расспрашивать, будто каждый день ходил на яхте и это было обычное дело. Не спросил про марку судна, сколько стоит. К моему удивлению, не заинтересовался… В моей прошлой полноценной жизни рассказы про собственную лодку премиум-класса всегда вызывали бурное обсуждение среди друзей и знакомых, просьбы взять их с собой в круиз, обязательно с заходом в разные иностранные порты. Чужая зависть была так сладка и приятна! А с Владимиром больше не хотелось обсуждать яхтинг, раз его это не впечатлило.

– Тогда в следующий раз придем сюда на рыбалку.

– Тебе действительно хочется возиться со мной?

– Почему бы нет? Делать других людей счастливыми так просто.

Я засмотрелся на белую птицу, что сидела на краю берега. Она взмахнула крыльями и полетела над Тоболом, над огромной водной пропастью…

Какой же свободной она, должно быть, себя чувствовала!

У меня к горлу подкатил ком. Все вокруг передвигались самостоятельно, делали, что хочется. Но только не я!

Владимир развернул меня к дереву и принялся собирать липовый цвет со свисающих ветвей в платок, что у него был заткнут за пояс все это время.

– Сейчас чай заварим, – сказал он, завязывая узел на синей ткани. – Надо будет на днях еще сюда прийти, пока цветы не облетели. Насобирать и положить сушиться на расстеленную газетку. Зимой такой отвар здорово от простуды помогает.

Послушник привязал пухлый платок-мешочек к одному из моих ремешков и направился вместе со мной обратно к деревне. Иногда мы останавливались в поле: я наблюдал, как мой новый знакомый сосредоточенно собирает зверобой и чабрец для чая. Потом продолжали путь, и цветочный букет в его руке щекотал мне правое ухо.

– Сейчас зайдем к сестре Виталине на обед, – предупредил Владимир. – Потом вернемся на территорию скита, я буду стричь овец, а ты – развлекать меня историями о своих путешествиях.

– Идет.

Однако представил, как Владимир будет вести долгие, размеренные беседы с тучной монахиней и закончит точно лет через сто. В Абалак мы вернемся наверняка только к полуночи.

Я тяжело вздохнул.

Надеюсь, мне удастся отмолчаться, потому что сейчас мне не хотелось ни с кем общаться. И тем более рассказывать о себе, слышать жалостливые ахи и ловить сочувствующие взгляды. Врачи поставили мне неутешительный диагноз, они бессильны. Мое тело было полностью парализовано – от шеи до кончиков пальцев ног. Ни российские, ни европейские, ни американские врачи за последние несколько месяцев мне не помогли, какие бы я процедуры ни проходил, сколько бы денег я ни тратил. Все усилия были бесполезны. Оставалось только надеяться на Бога, в Которого я не верил.

***

Мы вышли к деревенским серым лачугам, теснящимся недалеко от храма. В одном из огородов семья работала на земле – родители и пять детей.

Тут все-таки кто-то живет! Надо же!

Прошли до конца улицы и остановились у большого двухэтажного коттеджа, стоящего в стороне от других домов, скрытого густыми кронами деревьев. Неудивительно, что я не обратил на него внимания, когда сидел у церкви.

Эта монахиня еще та отшельница!

– Зайду первым, проверю – в клетках ли собаки, – Владимир уверенно открыл калитку, повернув кольцо высоких, глухих ворот. Раздался собачий лай и тут же стих. Послушник вернулся за мной через пару минут, и мы оказались в уютном дворе. Возле дома благоухала сирень. Окна были открыты, от дыхания ветра легкий белый тюль вырывался наружу и вздымался, как парус корабля. Воздух был напоен ароматами цветов и смородинового листа, нагретого солнцем. В клетках сидели три черных ротвейлера с коричневыми бровями. Псы подозрительно на меня поглядывали, рычали и издавали звуки недовольства.

– Сестра, ставь чайник, – крикнул Владимир, когда проходил мимо окна, и подвез меня к крылечку. На ступени положил две доски и закатил меня наверх. Не без труда. Его лицо покраснело от усердия, жилы на шее напряглись, ведь мы с ним были одинаково высокие и крепко сложенные. Вытирая пот со лба, он открыл дверь на летнюю веранду.

Здесь, перед входной дверью в дом я увидел разные засушенные травы, подвязанные маленькими букетиками под потолком, и пустые банки в коробках. Я ожидал увидеть добрую пухленькую бабушку в серой рясе и с платком на голове. Но когда мы вошли в дом, нам навстречу выскочила улыбающаяся рыжеволосая девушка, которую я сегодня мельком видел и от которой не мог отвести взгляд. Она совершенно не походила на монашку: короткие джинсовые шорты демонстрировали стройные длинные ноги, белая футболка была с одной стороны шорт заткнута за пояс. На плечи и ниже – до талии – ниспадала копна буйных огненных кудрей. За ее спиной стоял коричневый питбуль. Я сглотнул.

Улыбка девушки вмиг погасла, когда она увидела, что Владимир пришел не один. Рыжая тут же развернулась и скрылась в одной из комнат.

– Гера, ко мне! – она властно приказала псу, и он тут же пошел вслед за ней. – Владимир, почему не предупредил, что приведешь гостей? – буркнула незнакомка откуда-то из комнаты и вернулась уже в джинсах.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Не успел. Знакомься, это Матвей, – сказал Владимир, остановившись у входной двери. – Настоятель монастыря дал мне новое послушание – теперь он мой подопечный. Матвей, это Вита, моя сестра.

– Привет, – еле выдавил я, стараясь не смотреть на нее. Вместо этого искал взглядом собаку, и нашел: питбуль устроился на лежанке в гостиной и оттуда внимательно наблюдал за мной.

– И тебе привет, – она не протянула мне руку, вместо этого дернула подбородком и откинула волосы за спину. – Я не ждала гостей, – и многозначительно посмотрела на брата, – прошу извинить за мой домашний вид, сегодня жарко. Проходите на кухню.

– Нет, – Владимир неопределенно махнул рукой. – Мне надо отлучиться на час. Нужно съездить в соседнюю деревню за продуктами для батюшки. Поболтайте пока, я скоро вернусь.

Ее глаза цвета летней липовой рощи немного расширились в замешательстве, а рот приоткрылся от возмущения. Из-за всей этой нелепой ситуации я начинал злиться.

– Я могу побыть в домике для паломников, – проворчал я. – Владимир, отвези меня туда.

– Он совершенно безобидный, – продолжал послушник, не обращая на мои слова внимания. – Не тронет тебя, обещаю. Буквально час. Поставь чайник и приготовь что-нибудь поесть. Я скоро. Спасибо.

Я ее не трону? Что за странные обещания? С какой стати я вообще должен ее трогать? Даже при всем моем желании этого не произойдет.

Она набрала воздуха в легкие, чтобы, наверное, возразить, но Владимир уже скрылся за закрытой дверью.

В воздухе повисла напряженная тишина.

Его сестрица обернулась на пса и, убедившись, что он рядом, немного расслабилась.

– Так, ладно, – она оставалась все там же у двери и не подошла ко мне ближе, – сначала пойдем в мой рабочий кабинет, мне надо доделать кое-что.

Вита будто раздумывала, как ко мне подступиться. Наверняка я был ей противен. Когда я был здоров, то был уверен, что инвалиды никому не внушают симпатию. Наверное, она считает так же. Я разочарованно вздохнул из-за своей немощи и жалкого вида, а еще из-за ненависти к себе.

Черт!

– Я могу остаться здесь, если тебе неприятно ко мне прикасаться, – сказал я небрежно.

– Дело вообще не в этом! – возмутилась рыжая, – а в том, что…

Она не стала дальше объяснять, просто замолчала. Поэтому я нажал рычажок подбородком, чтоб не утруждать ее, и подъехал к ней немного ближе. Она отступила. Мне показалось, что в зеленых глазах появилась паника. Собака забеспокоилась, но Вита сделала ей какой-то знак, что все в порядке, и она легла на место.

«Неужели я превратился в пугающего урода, что теперь девчонки шарахаются от меня?» – от этих мыслей стало горько.

Наконец, рыжая позвала меня жестом за собой.

– Он не укусит?

– Наверное, нет.

– Наверное?! – возмутился я.

Она довольно фыркнула.

– Да, я не уверена. Не нужно было приходить в гости без приглашения.

– Если бы не твой брат, меня бы здесь не было!

– Расслабься. Я не злюсь. Просто ваше появление было несколько неожиданным. Я привыкла к уединенной жизни.

Мы прошли пару комнат, прежде чем оказались в ее кабинете. Вита остановилась возле письменного стола и откашлялась. Наверное, подбирала слова, чтобы нарушить неловкое молчание. Я же рассматривал обстановку. В этой комнате был стеллаж во всю стену, наполненный книгами от пола до потолка. Взгляд зацепился за знакомые корешки, это были труды о финансах и экономике. Я тоже их читал когда-то. У окна приютилось желтое кресло с накинутым на него клетчатым пледом, чуть дальше, возле стены, находился письменный стол с моноблоком.

– Гера, место!.. – скомандовала она и устроилась за монитором. – Откуда ты вообще здесь взялся?

– Из Москвы.

Вита молчала, потому что параллельно что-то читала. Я не мог от нее глаз отвести. Что-то в ней меня привлекало. Эти зеленые глаза… Мне захотелось произвести на нее впечатление.

– Учился долгое время в Оксфорде. Не так давно вернулся в Россию и начал помогать отцу с бизнесом, – я ждал заинтересованной реакции, но она только протянула «ммм» и продолжила заниматься своим делом.

– …а теперь вот приехал в деревню, в глушь, в Сибирь. Отдохнуть ото всех.

– Понятно, – она задумчиво пялилась в монитор. – Ненадолго отключусь от нашего разговора, хорошо? – документы под ее локтями поскрипывали и шуршали; она обратилась к моноблоку, щелкая мышкой и мило хмуря брови. – И потом мы побеседуем, – добавила она, коротко посмотрела на меня и снова уставилась перед собой.

– О, это необязательно. Я просто подожду Владимира, раз уж он оставил меня здесь. Если мешаю, можешь отвезти меня на улицу. Один я не справлюсь… Там ступеньки на крыльце.

– Ты мне не мешаешь, – фыркнула она. – Но мне нужно пять минут… поговорить с поставщиком.

Вита нажала вызов в Skype и через мгновение начала разговаривать с кем-то на английском языке. У нее было потрясное произношение! И она так мило улыбалась в камеру… Что эта девушка делает в такой глуши на три дома?

Из разговора я понял, что она заказала в Финляндии каких-то айширов. Рыжая закончила разговор, после чего записала что-то в рабочем блокноте и еще некоторое время печатала.

Я ухмыльнулся, и девушка посмотрела на меня, заметив мою довольную мину.

– Что?

– Ты забавно хмуришь брови.

– А у тебя смешной джинсовый комбинезон.

Так и думал, что он ее забавляет.

– Balenciaga[1], – гордо сказал я. – Из последней коллекции.

– Да мне по барабану, – усмехнулась она.

– Как это?

– Мне нет дела до тряпок.

Я окинул взглядом ее простую футболку и такие же обычные джинсы.

Ну да…

О чем с ней разговаривать?

– До чего тебе тогда есть дело?

– До моей работы.

– «Айширы»? Это твоя работа? Что это такое? Насколько это дорого?

– Это элитный скот… – она откинулась в кресле и начала крутить карандаш в руках. – Коровы одной из самых продуктивных молочных пород. Неприхотливые в уходе, при этом хорошо переносят наши суровые сибирские зимы. Жирность молока до четырех процентов, а количество белка до трех с половиной!

Мне это ни о чем не говорило. Разве что слово «элитный» было знакомым и родным.

– Ты фермер что ли?

– Ага.

В то, что рыжая занималась скотоводством, верилось с трудом. Такая изящная, будто фарфоровая статуэтка. Ее кожа – светлая и чистая. Наверное, в Сибири мало солнца, поэтому они все здесь такие белые.

Девушка снова отвернулась к монитору и вздохнула.

– Не получается что-то?

– Да… Не могу понять в чем дело. Расчеты не сходятся, – она подперла щеку кулаком.

Я толкнул рычажок подбородком и подъехал ближе к столу. Ее глаза округлились от испуга, собака подскочила и гавкнула.

– Не подходи ко мне слишком близко… – она вдруг вжалась в большое кожаное кресло, как пугливая лань, и вытянула ладонь вперед, будто защищаясь. – Точнее, не подъезжай. Не люблю, когда ко мне приближаются. Не выношу этого!

– Ладно-ладно, – пробормотал я быстро, мне стало не по себе от ее испуга. – Я точно тебя не трону. Я же парализован.

Она оценивающе посмотрела на ремни, которые привязывали меня к коляске, чтобы я не упал.

– И тем не менее… Слишком близко не нужно, – сказала Вита примирительно. – Гера, место!

На пару секунд я прикрыл глаза и выдохнул. Отъехал немного назад. Затем снова снисходительно посмотрел на нее. Девичьи щеки покраснели от смущения.

– Тогда просто поверни ко мне монитор, – я не понимал причину ее поведения и такого дикого страха в глазах.

Она что-то недолго обдумывала, но все же сделала так, как я просил.

– Пролистай вручную каждую ячейку с указанием цены.

Ее пальчик застучал по клавише.

– У тебя опечатка в формуле в ячейке G11.

– Да? – она повернула монитор к себе. – Точно. Вот ты глазастый!

Вита исправила ошибку, щелкнув по клавишам.

– Спасибо. Теперь все сходится, – на ее пухлых розовых губках заиграла улыбка.

Я только ухмыльнулся себе под нос и отъехал от нее еще дальше, чтобы она не нервничала. Вита посмотрела на часы на стене.

– Скоро брат вернется. Надо что-то приготовить перекусить. Сможешь добраться до кухни самостоятельно или тебе помочь?

– Думаю, смогу. Показывай дорогу.

Девушка встала из-за стола и быстро проскочила мимо меня. Она направилась в другую комнату, на ходу закручивая длинные волосы в узел. Собака устремилась за ней. Я тоже поехал следом, нажав подбородком рычаг. Путь лежал через гостиную с камином со следами дыма и копоти, рядом с ним стояла большая плетеная корзина, наполненная березовыми дровами. Между двумя креслами красовался стеклянный кофейный столик с увесистой хрустальной вазой. Пышный букет белой сирени источал тонкий цветочный аромат. У нее было уютно. Изнутри и не скажешь, что находишься в такой глуши. Хотя я, конечно, привык к более роскошной обстановке.

Вита, хозяйничая, накинула на волосы косынку, я же остановился у кухонного стола.

– Хочешь выпить что-нибудь?

– Виски.

– Не держу дома алкоголь, – фыркнула она.

– Тогда сделай мне эспрессо, – я кивнул на кофемашину на столе.

– Ты, наверное, хотел сказать «пожалуйста»? – Вита уже нарезала домашний хрустящий хлеб с семенами льна.

– Нет, не хотел.

Она изогнула вопросительно темную бровь и сказала:

– Тогда никакого кофе.

– Как это?

– Вот так. Тебя родители не учили вежливо разговаривать?

– Гувернантка что-то рассказывала об этом, но я слушал ее вполуха. Она постоянно несла какую-то чушь…

– Значит, обойдешься без кофе, – она не сдвинулась с места, продолжая укладывать хлеб в плетеную корзинку.

Ух какая!

Это было необычно. Я даже растерялся.

– Серьезно?

– Да. Кофе для высокомерных людей с синдромом серебряной ложки не делаю, – добавила она.

На моем лице растянулась идиотская улыбка. Не помню, когда мне последний раз перечили и отказывали. Я всегда получал все, что хотел, без каких-либо условий и отсрочек…

Ах да, она же просто не знает, кто мой папа.

Я наблюдал, как девушка выкладывает из огромной кастрюли окрошку, то и дело подозрительно поглядывая на меня.

– Что случилось? – Вита повела подбородком в мою сторону. – Гувернантка треснула тебе шваброй по спине за плохое поведение?

Я посмотрел на свои руки, мирно дремлющие на подлокотниках кресла.

– У меня уже давно нет няньки, – цокнул я. – Так что шейные позвонки мне сломал кое-кто другой.

– И кто это был?

– Не знаю.

– Как так?

– Темно было. Не видел.

– Понятно. – Сказала она безразлично и занялась обедом.

Похоже, я ей не понравился.

Да и она мне тоже! Внешне, конечно, красивая, все в ней было гармонично, но характер!

Нужно просто дождаться Владимира, и мы сразу отсюда уйдем. Я посмотрел в окно кухни, откуда открывался вид на старинный, величественный Богоявленский храм без куполов. Когда повернулся обратно, Вита уже порезала на отдельную тарелку домашний сыр, вынутый из стеклянной посудины, сняла косынку и повесила ее на стул.

– Распусти волосы! – потребовал я. – Тебе так красивее.

– Еще чего! Размечтался! Вот. Ешь, – Вита пододвинула ко мне тарелку с окрошкой, а сама занялась своей, сев за стол.

– У меня руки не работают! – Моему возмущению не было предела. – Как я буду есть? Корми меня.

Рыжая уже жевала кусок сыра, развалившись на стуле и уставившись на меня, явно что-то обдумывая.

– Может, все-таки вспомнишь волшебное слово? – наконец выдала она.

– Какое? – произнес я в нетерпении. – Я что, оказался в Хогвартсе, чтобы бросаться заклинаниями при каждом удобном случае?

Надо же!

Эта деревенщина не хотела меня обслуживать! Возомнила из себя! Может быть, ей надо было заплатить, чтобы она стала несколько учтивее? Деньги всегда делают других людей послушными и шелковыми, стоит только показать стопку наличных.

Не успел я предложить заплатить за обед, как Вита все же подошла чуть ближе.

– Это слово «пожалуйста», и ему обычно в детстве учат. – Она нервно бросила полотенце на стол. – Лучше бы тебе его запомнить. Ты не в самом завидном положении, чтобы командовать другими людьми.

Сказать, что я потерял дар речи, ничего не сказать. Со мной еще никогда и никто так не разговаривал!

– Слушай, ты точно парализован? – она подошла чуть ближе и остановилась.

– К сожалению… – чуть ли не по слогам произнес я.

– Если это не так, Гера откусит тебе что-нибудь. Лучше тебе не шутить.

– Да какие шутки! – Я цокнул и закатил глаза.

Ну что за странный персонаж?

Опасливо скользнув взглядом по ремням коляски, сдерживающим тело, Вита протянула к моему рту ложку с прохладной окрошкой, чуть склонившись надо мной. Я успел рассмотреть ее лицо – на щеках рассыпались еле заметные веснушки, как звезды в ночном небе, носик вздернутый, а яркие от природы губы красивой формы просили поцелуев. Она была младше меня на пару лет, наверное.

Еда оказалась у меня во рту, и Вита отпрянула. Встала неподалеку со своей тарелкой. Ела сама и периодически подходила, чтобы покормить меня. Давно я не ел такие простые домашние блюда. Вкус был потрясающий! Я попробовал сыр, сливочно-нежный. Такой же ел в Риме. Хотя нет… Этот, деревенский, был намного вкуснее!

Ей тоже нравилось, она ела с удовольствием и аппетитом. И совсем не строила из себя интеллигентную даму, не пыталась красоваться и нравиться мне.

– Что ты делаешь в этой глуши? Почему не живешь в городе? Или хотя бы в деревне побольше, чем эта.

Она пожала плечами и допила остатки кваса из тарелки.

– Мне нравится жить на природе.

Я насмешливо хмыкнул.

– А как же развлечения? Клубы, вечеринки? Здесь же скучно.

– Нет, не скучно. У меня столько дел, что нужны еще одни сутки в сутках.

– Когда отдыхаешь?

– Когда меняю активные занятия на более спокойные.

Странная…

Виталина заметила, что я прожевал, и снова подошла ко мне с ложкой. Мне удалось разглядеть темно-зеленые глаза с крапинками на радужке. От ее волос пахло грушами и стручками ванили.

– Это мой бизнес, – девушка обвела рукой тарелку с нарезкой, когда снова отпрянула.

– Сыр?

– И не только… Масло, творог, кефир. Я уже пару лет занимаюсь фермерством. В прошлом году выиграла грант. Сейчас в моем хозяйстве двадцать коров айширской породы, и каждый год мне нужно увеличивать поголовье, – она на мгновение задумалась, глядя куда-то в окно, потом усмехнулась. – Вообще-то предполагалось, что они будут сами плодиться. Но я решила подстраховаться и докупить еще десяток голов.

– Никогда не видел коров вживую, – признался я.

– Правда? Ничего себе! Они такие красивые! У них невероятно добрые глаза. Если у Владимира будет время, я тебе их покажу. Если захочешь…

– Предлагаешь сеанс общения с животными?

Она кивнула.

– Скоро буду искать инвестора, чтобы… – Вита снова подошла ко мне, склонилась и замолчала, пока кормила меня. Собака навострила уши, пока я рассматривал тонкую шею Виты, изящную ключицу в круглом вырезе белой футболки. Когда мой взгляд заскользил чуть ниже, хлопнула дверь, и вошел ее брат. Рыжая вздрогнула от неожиданного, громкого звука.

Черт!

Владимир разрушил хрупкий момент любования!

Она положила мне остатки окрошки в рот и отошла к раковине с пустой тарелкой.

– О! Обедаете!

– Вот твоя порция, – рыжая пододвинула ему глубокую миску. – Рассказываю Центру Вселенной о своей ферме.

– Я – не Центр Вселенной, – фыркнул я.

Ее брат очень долго и тщательно мыл руки, весело поглядывая на меня.

– Понятно, – отозвался Владимир у раковины, потом подошел к столу. – Как же я проголодался!

Окрошка начала стремительно исчезать у него во рту.

Он посмотрел на меня и опомнился.

– Давай, открывай пещеру, – шутливо сказал ее братец с непрожеванным куском хлеба во рту, протягивая мне сыр на вилке.

– Судя по всему, ему не привыкать есть с ложечки, – вставила ремарку его сестра. Жаль не оглянулась на меня, иначе бы увидела, насколько я был зол!

И все же я взял сыр.

– Вита поставляет жирное молоко в самые респектабельные рестораны и сыроварни ближайших крупных городов, – Владимир быстро доедал содержимое своей тарелки. – Умница! В отличии от меня!

Кофе для меня Вита так и не собиралась варить. Она занималась приготовлением чая. Несмотря на то, что в ее доме был водопровод, Вита почему-то набирала воду ковшом из огромной металлической фляги. Владимир заметил мой заинтересованный взгляд и кивнул на виднеющуюся в окне церковь без куполов, с разводами от селитры на стене.

– Это вода из скважины возле храма.

Послушник помог убрать сестре остатки грязной посуды со стола и расставил чашки. Она тем временем укладывала принесенный нами липовый цвет в заварочный чайник. Это было завораживающее действо: тонкие, нежные пальцы подхватывали бело-желтые соцветия и светло-зеленые листья и укладывали их на дно; крутой кипяток заставил их танцевать настоящий вальс цветов. Через несколько минут чай стал золотистого цвета и прекрасно пах медом.

Мы закончили с обедом, и послушник заторопился: на вечер было запланировано возвращение в Абалак, а ему еще надо было успеть постричь стадо овец и собрать шерсть в мешки. Я так и не успел расспросить Виту про инвестирование ее проекта. Только кивнул на прощание, а она почему-то даже не вышла нас проводить.

Вечером, когда я сидел в микроавтобусе, пристегнутый ремнями к сиденью, и ждал, пока Владимир уложит в салон инвалидное кресло, мой взгляд почему-то искал крышу коттеджа Виты. Наблюдая из своего укрытия, вдруг увидел, как рыжая выскочила из дома в рабочем темно-синем костюме, резиновых сапогах и белой косынке. В моей душе даже что-то екнуло от неожиданности. Она села на велосипед и куда-то поехала, крутанув педали. Гера весело помчался за ней.

Наша машина тоже тронулась с места. Владимир одел мне беспроводные наушники и включил мой плейлист на телефоне.

«Вита… Какое красивое имя», – думал я сквозь знакомые мелодии, глядя на мелькающие за окном деревья и на зеленые поля, засеянные овсом. – «И какой отвратительный характер! Фу!».

***

Мы вернулись из Липовки в Свято-Знаменский Абалакский мужской монастырь тем же воскресным вечером. Обитель, включающая три разных храма, была расположена над обрывом, на самом краю высокого берега сибирской реки Иртыш. Еще утром, когда я приехал в сопровождении медбрата из аэропорта Тобольска в село Абалак, мне выделили место в доме паломников, в комнате, где проживал Владимир. Обстановка здесь была аскетичная: стены выкрашены в белый цвет, стояли две односпальные кровати, отгороженные друг от друга столом, в углу висела Абалакская икона Божией Матери «Знамение», на окне – простые хлопковые занавески. Имелся еще столик с чайником и какими-то книгами. В общем, глазу не за что было зацепиться. В комнате было уныло. Наверное, чтобы ничего не отвлекало от молитвы. Радовало, что через неделю мне обещали доставить сюда телевизор и специальную медицинскую кровать с пультом управления для регулировки высоты спинки. Я злился, что никто тут не подумал о моем комфорте, пришлось действовать самому!

После прибытия из отдаленного скита мы успели только выпить по стакану чая с сушками в своей келье, и тут же позвонили к вечерней службе. Владимир вез меня от жилых построек мимо изящного Никольского храма к Знаменскому собору с массивным восьмидольным куполом. Трудники, послушники, прихожане и священнослужители тоже направлялись в храм – кто-то впереди нас, кто-то позади.

Началась служба, и, признаюсь, я чувствовал себя не в своей тарелке. Владимир встал к хору, а я остался в основном зале. Оказывается, мужчины в церкви стоят справа, женщины – слева. Не знал. Я вообще не был ни на одной службе и молитв никогда не читал. Всегда считал, что Бог – это всего лишь вымышленное существо для управления идиотами. И мое мнение уж точно не поменяется, пока Он не явит мне чудо и не поставит снова на ноги. Если это все-таки когда-то случится, тогда, может быть, и поверю. А пока я следил за богослужением, и в моих мыслях была моя новая знакомая. Вита. Как же она смешно хмурила брови, когда проверяла данные в таблице! Поймал себя за тем, что ухмыляюсь. Потом я начал рассматривать иконы. Думал, почему они выставлены именно в таком порядке. Мой взгляд скользил по живым цветам, что украшали помещение, по горящим свечам. Я не понимал, что вообще тут происходит, но, с другой стороны, мне было любопытно. Понравилось, как пел Владимир вместе с хором. Он и другие мужчины гармонично дополняли нежные женские голоса, растворяющиеся в огромном каменном помещении с высоким куполом. Почему-то от их ангельского пения в горле встал ком. Никогда не слышал подобного прежде.

Я нажал подбородком рычажок и подъехал к иконе Спасителя.

Ты что, разве не видишь, что мне плохо? Уж лучше бы на смерть, чем так!

Если бы был здоров, тут же недовольно сложил бы руки на груди и сверкнул глазами. Хотя… Если бы я был здоров, меня здесь точно не было. Плыл бы на яхте по Средиземному морю, наслаждаясь жизнью, смехом девушек, плеском волн и криком чаек.

Вздохнул.

Служба закончилась. По залу растекался синий приторный дымок ладана. Люди начали расходиться. Владимир закончил помогать регенту укладывать ноты в деревянный ящик, после чего мы с ним направились на ужин в трапезную.

– И часто тебя отправляют в Богоявленский скит? – спросил я у Владимира как бы между прочим.

– По-разному, – он вытаскивал кости из жареной щуки, – иногда два раза в неделю, иногда один раз. Бывает, что месяц не езжу. Как настоятель распорядится.

Мне почему-то не понравилось, что он может не встречаться с сестрой целый месяц. Послушник протянул мне вилку с нанизанной картошкой. Раньше я такое даже не стал бы пробовать, но сейчас у меня было настолько депрессивное состояние, что мне было все равно, что есть.

– Уже хочется завалиться на кровать и погрузиться в какое-нибудь комедийное шоу. Хоть чуть-чуть развеять тоску, отвлечься от уныния, – произнес я, после того как послушник протер мне рот салфеткой. – Что думаешь? Может, посмотрим что-нибудь веселое?

Владимир допил чай и отрицательно покачал головой.

– Душа обязана трудиться. Сейчас пойдем в часовню читать псалтырь.

– В часовню? Сейчас?

– Ну да. Одно из правил монастыря – все трудники, паломники и послушники неукоснительно должны посещать богослужения, участвовать в таинствах исповеди и причащения, жить делами монастыря. Иначе зачем это все… Хотя если хочешь, я оставлю тебя в комнате. Только вдруг тебе что-то понадобится, а меня рядом не будет?

– Убедил. Я с тобой.

Владимир довольно улыбнулся. Мы вышли на улицу. На двор обители уже спустились легкие сумерки.

– В советский период храмы монастыря использовали как производственные помещения, – рассказывал по пути послушник. – В этом хранили хлеб, а в том – ремонтировали сельскохозяйственную технику. Потом в них открыли интернат для пожилых людей и для детей.

– Не самое плохое применение… Я слышал от кого-то, что в некоторых церквях в то время на месте алтарей были туалеты.

– Ужасно, ужасно, – по его голосу мне показалось, что ему почти физически больно было это слышать.

Мы вошли в небольшую часовню. Это было какое-то жуткое место: под мраморными плитами лежали серые черепа и потемневшие от времени кости. На груду останков можно было смотреть через окошечко.

Владимир заметил мой заинтересованный взгляд.

– Они были найдены на территории обители при реконструкции. В частности, в храме Марии Египетской, – сказал он, прежде чем начал читать текст. – По-моему, здесь был пересыльный лагерь НКВД, и, казалось бы, не должны были массово проводить расстрелы. Однако… – он не стал продолжать и только покачал головой, было очевидно, что жертв было множество. – Мы читаем здесь псалтырь круглосуточно.

– Останемся здесь до утра? – изумился я.

– Нет, через несколько часов нас сменит кто-то другой из братии.

Он подошел к высокому столу наподобие кафедры, включил настольную лампу, закатал черные рукава до локтей и начал листать страницы в поисках нужных псалмов.

Пока я рассматривал прострелянные черепа и думал о том, кем были эти люди, за что их убили, Владимир уже читал текст перед большим крестом. Вслушиваясь в его тихое бормотание, я уставился в белую стену в раздумьях. Когда очнулся, ощутил, что на меня нахлынуло невероятное умиротворение, какого не было в моей душе уже давно. Да, хотя бы ради этого ощущения и стоило сюда приехать.

Я посмотрел на послушника. Обе его руки были забиты тату-рукавами – от запястий и выше. Абстрактные узоры исчезали под рукавами черной рясы. Мне стало интересно, зачем он пришел в монастырь и кем он был в мирской жизни.

Глава 2

…Мы шли по выложенной крупной плиткой улице Рамбла в сторону большого городского рынка Бокерия. В воздухе смешивались ароматы духов, дезодорантов и приготовленной на улице еды. Нас, москвичей, жара быстро утомляла. Стоило только нырнуть в богато заставленные разными товарами торговые ряды, как мы с друзьями тут же купили по стакану свежевыжатого апельсинового сока со льдом, чтобы прийти в себя.

Мимо нас то и дело проходили невысокие испаночки в коротких джинсовых шортах. Их лица обрамляли русые кудрявые волосы, и у каждой второй был огромный нос с горбинкой.

– Вот это бампер! – присвистнул рыжик Миха, уставившись на полураздетую местную девушку, она улыбнулась в ответ на его заинтересованный взгляд.

– Потише, ты же в чужой стране, – заметил вполголоса Саня. – Здесь деньги твоего отца ничего не решают.

– А что такого? Они все равно по-русски не понимают, – хохотнул Миха.

– Ты уже позвонил на счет девушек для сопровождения на морской прогулке? – поинтересовался я.

– Пока нет. Как раз собирался.

– Давай побыстрее. И закажи других, вчерашние надоели!

– Не вопрос.

Друг вытащил из кармана шорт телефон и отошел, пока мы с Саней выбирали мясо для стейков. Макс и Никита застряли у прилавка с огромными копчеными свиными ногами, шумно обсуждали, какой хамон лучше.

– Улажено! Девчонки будут! – довольно прогудел Миха, поглядывая на продавщицу фруктов. – Странно… такая красотка и на рынке работает. Может, ее с собой возьмем? – он толкнул меня локтем в бок и рассмеялся.

– Бери, если договоришься.

Но друг уже ушел к другой лавке. Я последовал за ним, и мы довольно быстро набили пакеты. Потом все вместе уехали на виллу.

Вечером, гуляя по палубе яхты, я осматривал марину с высоты. Над водой летали чайки, на причале покачивались маленькие лодочки, катера и внушительные яхты. Посмотрел на наручные часы: Никита и Миха опаздывали. Но потом все-таки увидел их макушки: светловолосую и рыжую – и ухмыльнулся. Один нес ящик с выпивкой, а другой – с апельсинами.

– Фрукты-то тебе зачем? – насмешливо крикнул я.

– Во-первых, девчонки любят добавлять цитрусовые в апероль с просекко, а во-вторых, нужен был повод, чтобы пригласить продавщицу фруктов с собой.

– Успешно?

– Не-а. Она замужем.

– Фу, – Никита за его спиной высунул язык, – рыжий кудряш опустился до продавщицы с рынка.

– А что? Она красивая! – возмутился Миха. – Так, для разнообразия. Они под одеждой все равно все одинаковые.

– Я бы поспорил…

– Ты бы еще какую-нибудь фермершу сюда приволок! – сказал я, глядя на них с высоты. – Если бы твой отец узнал, с кем ты крутишь, сразу лишил бы тебя золотой кредитки и тачки.

– Не-е… Ненавижу провинцию и быдло, которое там живет.

Я захохотал, и они, тоже посмеиваясь, забежали на борт и скрылись в одной из кают.

Еще через пару минут прибыла машина с красиво одетыми девушками. Они поднялись на палубу, и я дал знак капитану, что мы готовы к отплытию.

***

– Обожаю яхтинг до тошноты, – простонал позеленевший Саня, повиснув на перилах.

– Да уж… Ты какой-то слабенький, бледненький. Вот, возьми таблы от укачивания и смотри на линию горизонта, – я протянул ему блистер. – До завтрашнего дня привыкнешь.

Ночка у нас прошла бурно. Может, еще поэтому Сане было плохо. Я встретил его, когда вышел из рубки капитана, который сказал, что мы приближались к порту де Бланес. Там у нас планировалась остановка и прогулка по городу. Уже издалека было видно утопающие в темно-зеленых садах белые домики.

Я прошёл по мокрой палубе к лежакам, чтобы там дождаться причала. Хотелось освежиться и подышать после вчерашнего.

– Какое у тебя красивое полосатое поло! – пропела Иветта, моя девушка для морской прогулки. Вчера, как хозяин судна, я выбирал первым из представленного ассортимента. У Михи отличный вкус, выбрал самых дорогих. Белокурая красотка выбралась из каюты в одном купальнике и солнцезащитных очках и устроилась на соседнем лежаке. В руках она держала оранжевый коктейль с апельсиновыми дольками.

– Givenchy[2], – бросил я небрежно.

– О-о! Вау!

Прикусив губу, девушка подняла очки на лоб и скользнула изучающим взглядом по моим белым шортам и синим кроссовкам.

– Чем занимаешься в Испании?

– Ничем, – она хитро улыбнулась. – Просто отдыхаю.

– До отпуска много работала? – я знал ответ, но продолжал бессмысленно болтать с ней.

– Не-а, я не люблю работать, – она отпила из бокала, после чего поставила его на бедро, продолжая придерживать рукой. Я с интересом наблюдал, как капелька конденсата скатилась по стеклу и заскользила вниз по золотисто-загорелой коже. – Какой смысл в том, чтобы гнуть спину? Так можно быстро состариться, получить разные болячки, а потом все заработанные деньги все равно спустить на их же лечение. Как по мне, гораздо приятнее наслаждаться солнцем, пить что-нибудь вкусное и быть в приятном мужском обществе, – она повернулась ко мне лицом и кокетливо облизнула губы.

– Я тоже не люблю работать. Но мой отец настаивает на том, что для меня настало время заняться семейным бизнесом. Он считает, что в этой жизни необходимо проявить свой талант, способности и принести пользу обществу. И что немаловажно – заработать как можно больше денег.

– Я и так приношу пользу, – она отставила бокал, подскочила с лежака и уселась ко мне на колени. – Я, например, умею поднимать настроение. В этом мой талант.

Ухмыльнувшись, притянул ее к себе и подумал, что до конца поездки надо постараться не забыть, как ее зовут. Светлые волосы щекотали мое лицо, когда она меня целовала.

– А этот морской волк умеет поднимать настроение? – она провела красными ноготками под моим поло с вышитым золотым якорем.

– Еще как! – я улыбнулся и с самодовольным видом достал кредитку из кармана. – Скоро причалим к городу Бланес, можете с девчонками купить себе что-нибудь.

Она взвизгнула, порывисто поцеловала меня в щеку и рванула к каютам, забыв про недопитый коктейль.

– Кроссовки надень, – крикнул я ей вслед, а потом добавил себе под нос, – а то поскользнешься еще на мокрой палубе, как там тебя, башку разобьешь.

Яхта шла мимо бежево-розовых скал и уютных небольших бухт. Зеленые сады, стройные свечи кипарисов, пышные виноградники… Солнце светило так ярко, что было больно смотреть на воду. И все же я уставился на побережье Коста-Брава, на вздыхавшее лазурное море, покрытое белыми барашками, на гористый берег. То и дело над водой взмывали белоснежные острокрылые чайки, высматривая добычу, и падали, заметив в волнах серебристую рыбу, высоко поднимая над спиной крылья. Пейзажи напомнили мне, что в моей дорожной сумке лежали кисти, краски и холст. Когда все будут спать, надо будет прийти на палубу и порисовать в одиночестве…

В ближайшей каюте слышались глухие радостные крики, но мне не хотелось возвращаться к компании. Я взял бинокль и с упоением начал рассматривать окрестности, вдыхая соленый воздух, смешанный с ароматом сосновых лесов, что покрывали испанские берега.

Воспоминания навеял хвойный аромат, врывающийся в открытое окно нашей с Владимиром кельи. В утренних лучах кружилась золотая пыль. За несколько дней я успел здесь обосноваться: мне все-таки привезли медицинскую кровать, каждое утро приходили массажист и медбрат. Они приехали вслед за мной и устроились в ближайшем городе. Меня мыли, массажировали, одевали в компрессионное белье, а поверх него – в обычную одежду, чаще всего, в джинсы и свитшоты. Медицинские и гигиенические процедуры сменялись утренней службой: мне до сих пор было не до конца понятно, что на них происходило. Оставалось просто наблюдать, как мужчины с бородами ходят по залу в золотых одеждах, исчезают на время за загадочными дверцами и появляются снова. Я планировал как-нибудь расспросить об этом Владимира подробнее, когда он будет посвободнее.

Сегодня утром у него были дела: послушник ненадолго отлучился в соседнюю деревушку – Преображенку, где велись восстановительные работы в приписанном к монастырю храме. Я же решил не ехать с ним, захотелось остаться в комнате одному. Теперь это была такая редкость. К тому же он пообещал скоро вернуться.

К моему удивлению, одиночество мне быстро наскучило, потому что без Владимира я ничего не мог сделать. Попробовал молиться, раз уж за этим приехал в монастырь. В голове крутилась одна мысль – вот сейчас Спаситель увидит, какой я старательный, и тут же меня излечит. Но ничего подобного не произошло. Поэтому я начал рассматривать потемневшие от времени иконы, но и это мне надоело. Мысли постоянно куда-то улетали, я никак не мог сосредоточиться. Наконец, задумался о бессмысленности своей жизни, утекающей в небытие с каждой минутой. Я разочарованно вздохнул и уставился в окно на белокаменные стены старинного храма. Вспомнил Липовку, рыжеволосую девчонку. Вот же чокнутая! Интересно, почему Вита такая пугливая и нервная? Потому что долго живет одна? И почему она живет одна? Зачем столько собак? Вообще-то я не собирался совать нос в чужие дела. Мне хватало и своих забот, чтобы еще беспокоиться о чужих проблемах. И все же, некоторое время размышлял о ней.

Захотелось пить, и мне нужна была чья-нибудь помощь. Изловчившись, я выбрался в тускло освещенный общий коридор, распахнув полностью дверь, предусмотрительно оставленную Владимиром приоткрытой. Я заметил, что из одной светлой кельи через щелочку в сумрачный коридор падала полоска света. Подъехал ближе.

– Там есть кто-нибудь? Могу войти? – мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь ответил.

– Проходите, – ответил низкий мужской голос.

Я нажал подбородком на рычажок, коляска поехала вперед, и дверь поддалась. Комната была залита ярким светом, шторы распахнуты. Солнце струилось на стол, заставленный красками, стаканами с водой и какими-то досочками. Монах еще несколько мгновений что-то выводил кистью, зажатой в пальцах, заляпанных кое-где краской, но потом повернулся ко мне и задержал взгляд на ремнях, что сдерживали мое тело. Я же уставился на его обезображенное лицо. Старая рана походила на сильный ожог.

– М-да, правду говорят, что церковь – это не курорт, а больница, – он откинулся на спинку стула, поправил рясу и снова посмотрел на меня дегтярно-темными глазами. – Это меня война в Афганистане обожгла, – он коснулся пальцами шрамов на щеке. – Подойди ближе… Я тебя видел на службе, парень. Ты недавно к нам приехал?

– Несколько дней назад.

Незнакомец кивнул.

– Нравится в монастыре?

– Непривычно тихо после Москвы и ничего не понятно.

Он улыбнулся.

– Меня зовут отец Павел. Я – монах, преподаю в иконописной школе при Тобольской Духовной семинарии, а живу здесь.

– Матвей. Приехал паломником.

Я посмотрел на его стол:

– Мне тоже всегда хотелось рисовать, но отец не разрешал. А теперь уже никогда не смогу взять кисть в руки.

– В нашей школе есть девушка, которая пишет иконы, сжав кисточку губами. У нее хорошо получается. Хотя это очень тонкая работа – писать образы святых. Но при желании можно приловчиться. Что бы тебе хотелось нарисовать?

– Какой толк об этом говорить, если у меня ничего не выйдет…

– Ладно. Спрошу по-другому. Что тебе раньше хотелось рисовать?

– Не знаю… Возможно, пейзажи. Только теперь об этом можно забыть. Ни за что не соглашусь рисовать ртом. Не хочу выглядеть еще более унизительно, чем сейчас, – фыркнул я и подъехал ближе к его рабочему столу, чтобы рассмотреть, над чем работал он.

– Нет ничего унизительного в немощи, – заметил он.

Перед монахом лежал набросок иконы, какая висела у нас с Владимиром в комнате – Абалакская икона «Знамение» с изображением Богородицы, Николая Чудотворца и Марии Египетской.

– Только что закончил наносить основные цвета, – объяснил мне отец Павел, – завтра буду прорисовывать нюансы, – он указывал обратной стороной кисти, о чем говорил.

– Что это за краски? Яркие такие.

Монах усмехнулся.

– Я сам их делаю: растираю в порошок разные минералы, разноцветную глину, потом добавляю в сухую смесь эмульсию из яичного желтка и белого сухого вина. Только натуральный состав, никакой химии. Такими красками писали иконы в древности и пишут ими по сей день.

– Правда? Не знал.

В комнате приятно пахло деревом. Я посмотрел на подготовленные доски разных размеров.

– А это что? Заготовки под будущие иконы?

– Точно. Мы здесь, в Сибири, используем липу, потому что она без смолы, а это значит, изображение не будет испорчено со временем. Когда основа готова, я покрываю ее специальным грунтом – левкасом. Далее наношу тонкий рисунок через вот такие прориси, – он мне показал бумажные черно-белые заготовки.

– Я думал, что иконописец пишет образы сам, от руки.

– Нет, церковный художник не создает свой, неповторимый образ. Он списывает с известных иконописных образцов, вкладывая в них душу и молитву. Все равно получается что-то свое, хотя и хорошо известное. То же, например, в музыке: ноты великого произведения одни, но разные музыканты играют его по-разному. Кто-то сухо, кто-то более проникновенно. Вся соль – в исполнительстве.

– Почему вы стали этим заниматься? – я разглядывал огромный шрам на его лице.

Отец Павел тяжело вздохнул и посмотрел в окно на восьмидольный купол храма, будто раздумывая, стоит ли делиться своим сокровенным с незнакомцем. Но все же решился.

– Те, кто воевал, не любят рассказывать, Матвей… Ладно. У меня после войны в Афганистане стало не очень хорошо с нервами. Я служил в восьмидесятые командиром танковой роты. В районе Кабула мы сопровождали колонну, и она попала под обстрел. Мы смогли подавить несколько огневых точек, но афганские моджахеды достали наш танк. Машина не выдержала удар и загорелась. Парни погибли сразу: Гришка – водитель и Колька – наводчик. Меня контузило, но мне удалось выскочить и спрятаться за валуном. В голове пульсировала только одна мысль: «Господи, помоги выбраться!». Едва сдерживая вопли, я пообещал Создателю, что, если останусь жив, займусь богоугодным делом. На фронте Бог близко, знаешь ли… – отец Павел нервно постукивал ручкой кисточки по столу, иногда подергивал ногой. – Полгода провалялся в госпитале с многочисленными ожогами, потом вернулся в родное село, здесь под Тобольском, и сразу решил уйти в монахи. Мне очень этого хотелось! Когда Господь зовет – это трудно объяснить словами. Постепенно я начал учиться иконописи в Тобольской Духовной семинарии. Работа над иконой для меня всегда была лучше, чем таблетки: когда пишу, пропадает мандраж. Здесь я в состоянии абсолютного счастья… – он улыбнулся. – Ну, а ты? Что с тобой стряслось?

Мне хотелось неопределенно пожать плечами на его вопрос, но тело снова не отозвалось.

– Точно не знаю, что случилось. Помню только, что был в компании друзей…

После прогулки по городку Бланес, посещения бутиков и местного рыбного ресторанчика глубокой ночью мы снова вышли в море. Весь день бродили по узким, переполненным людьми, залитым солнцем каменным улицам. Ближе к вечеру так устали, что, едва стемнело, все свалились спать в каюты, еще сохранившие духоту жаркого дня. Только я не стал ложиться, чтобы не проспать рассвет. Если бы уснул, точно открыл глаза только в полдень. Поэтому я наблюдал, как у невидимого берега вспыхивает и гаснет огонек далекого маяка. Через несколько часов ожидания огромное розовое солнце показалось над волнами, расцвечивая море в непривычные лиловые и красные оттенки. Я сбегал в каюту, долго копался в чемодане и, наконец, нашел то, что искал: холст и краски. Устроившись на палубе поудобнее, принялся рисовать. Когда я учился в школе и жил с родителями, отец не разрешал мне брать уроки живописи, не хотел их оплачивать, считая глупостью и напрасной тратой времени. Он считал, что целью моей жизни должен стать наш семейный бизнес, поэтому я был обязан налегать на точные науки. Потом поступил в Оксфорд и был предоставлен сам себе. Но к тому времени уже «перегорел», да и нагрузка была большая. И только сейчас я снова решил попробовать: пока был вдали от отца и от его дел. Наблюдая за тем, как резвятся у носа яхты летучие рыбы, как они проносятся над водой, будто перламутровые стрелы, я начал творить, придерживаясь принципа «я художник, я так вижу».

– Это что за мазня? – послышался позади меня веселый женский голос. – Пойдем спать, Матвей… Я соскучилась! – промурлыкала Иветта.

– Пошла отсюда! – даже не стал оборачиваться на нее.

Девушка явно была до сих пор пьяна. Но она уловила мою интонацию, и в один миг ее манера говорить изменилась.

– Я же пошутила, Матвей. Не рассмотрела издалека. На самом деле, очень даже…

Все же обернулся на нее, нахмурившись. Иветта стояла в шелковом халате и в кроссовках, держась за перила и слегка покачиваясь. Мне и так было неловко из-за того, что у меня не получалось, еще и она пришла со своим «авторитетным» мнением.

– Ты – пустое место, поняла? – прошипел сквозь зубы, перебив ее. – Просто способ скоротать время. Я тебя не звал. Можешь валить отсюда обратно в каюту.

Она обидчиво скривила губы и молча ушлепала обратно. Я же снова попробовал смешать белый и красный акрил, но… тут же в сердцах отбросил и кисть, и палитру. Желание рисовать пропало. Надо высадить эту курицу в Са Туна, чтобы уяснила – что следует за неудачными шутками в мой адрес. Я рухнул на лежак, скрестил руки на груди. В голове закружились мысли, что стоит их вообще всех проучить! Кажется, мои гости забыли, кто здесь за всех платит, кто хозяин это шикарного судна. По-моему, они ведут себя недостаточно уважительно. Совсем расслабились! Перестали лебезить и трепетать в моем присутствии. Это однозначно надо исправить!

Обдумывая план маленькой мести, натянул кепку на лицо и даже не заметил, как задремал. Проснулся оттого, что солнце начало припекать. Я спустился в каюту, выгнал оттуда Иветту и проспал один почти до вечера.

Когда стемнело, народ ожил. Мы зашли в бухту Са Туна и до наступления глубокой ночи оставались на якорной стоянке. Ожерельем с алмазами и бриллиантами, какие мама надевала на званые обеды, переливались огни города. Окруженная с обеих сторон скалами, бухта идеально подходила для остановки с танцами на палубе. Вокруг нас на изумрудных волнах покачивались другие судна: яхты, лодки и катера, повсюду звучала музыка, слышался женский смех. Запах виски смешивался с ароматами морского воздуха, сосен и смолы.

Иветта пыталась загладить свою вину и несколько раз в течение вечера подходила, но мне не хотелось с ней общаться. Предупредил Миху, чтобы высадил ее в Паламосе. По доброте душевной я позволил ей остаться еще ненадолго, но к себе больше не подпускал. Не планировал прощать ее. Пусть этот жизненный урок научит ее быть более чуткой и вежливой. За что были заплачены деньги, в конце концов?

После позднего ужина капитан дал мне знак, что мы следуем дальше по маршруту. Яхта вышла в море, и огни небольшого курортного города Бегура постепенно гасли. Их сменили высыпавшиеся на темнеющее небо разноцветные сверкающие звезды, которые здесь, вдали от бухты, казались огромными. Я задумчиво вглядывался в бездонную глубину, в таинственную пульсацию далеких огней. Остальные устало переговаривались неподалеку. Гости перестали меня развлекать. Скучно! Вот он, момент, когда я смогу претворить свой план в жизнь.

– Что-то совсем закисли! – заявил я. – Давайте устроим маскарад!

– Но у нас нет костюмов! – запричитали девчонки.

– Ничего страшного! Сделаем из подручных материалов! – подхватил идею Саня и на время исчез, а потом вернулся из каюты, где нашел красный плед с золотистыми кистями и накинул его на спину, завязав кончики на шее. – Только посмотрите, я – супермен!

Гостьи рассмеялись и рванули в свои каюты, парни – за ними. Алкоголь снова зашумел в наших венах. Девушки сделали маски из картонных тарелок, разрисовали их маркерами и накинули на себя кто простыни, кто экстравагантные платья из пакетов. Когда все снова вернулись на палубу из кают, невозможно было понять, кто есть кто. Маски и темнота ночи скрыли лица. Я же нашел у себя черное постельное белье и завернулся в него, словно в плащ. Лицо мне прятать не хотелось, поэтому я водрузил на голову картонную корону из бургерной: кто-то перед отплытием купил себе набор, с которым она шла в комплекте…

– Пресыщенное, неблагодарное и капризное существо, – услышал я тихий женский голос, поднимаясь на палубу.

– Не говори, подруга! – шепнул второй женский голос, выдыхая дым. – Ты заметила? Эти его сумасбродные желания… Как же парню нравится, когда окружающие исполняют все, что взбрело ему в голову!

– Точно, – цокнула первая. – Когда нет необходимости зарабатывать на жизнь, остается только бездумно перемещать тело в пространстве на шикарной яхте или личном самолете и сливать деньги на бесконечные вечеринки.

– При этом никаких достижений нет и хоть какие-нибудь увлечения отсутствуют. Только и знает, что отцовским именем бросаться. Сам же из себя ничего не представляет.

– Ага…

Я улыбнулся. Все понятно. Девчонки обсуждали кого-то из моих друзей, с кем они вдвоем провели ночь. Наверное, друг не отблагодарил их как следует, вот они и шепчутся. Но если же это было сказано обо мне, за такие слова им скоро придется ответить. Я не стал акцентировать на этом внимание и вышел на палубу. Разговоры сразу смолкли. Трусливые создания! Как же они боялись потерять мое расположение.

Я встал перед гостями и махнул рукой диджею. Музыка сразу вернула мне отличное настроение. Гости начали танцевать с бокалами в руках. Спустя некоторое время залез на балкончик второго этажа и крикнул бушующей толпе:

– Дамы и господа, приветствую вас на этом прекрасном судне. Как вы знаете, я его полноправный хозяин. Сегодня у нас маскарад. Я ваш темный властелин и повелитель. Для начала поклонитесь мне!

Они переглянулись и на некоторое время замешкались. Наверное, подумали, что я шучу. Но я ждал, подняв руки вверх, и они все-таки подчинились. Мои гости встали на колени передо мной. Я довольно улыбнулся и похлопал в ладоши.

– А теперь танцуйте и веселитесь! Здесь все только для вас!

Я продолжал танцевать на балконе, рассматривая толпу и подумывая, какую бы девчонку мне забрать у друзей на эту ночь, а взамен отдать Иветту. И в этот момент меня кто-то толкнул в спину. Я не ожидал, поэтому тут же качнулся через перила, полетел вниз головой и неудачно приземлился. В шее что-то хрустнуло, и тело прошибла дикая боль. Последнее, что я помню – это женские крики, визги и топот метавшихся по палубе людей.

Монах внимательно слушал меня, подперев щеку кулаком.

– Я считал, что у меня хорошие друзья, но, как оказалось, окружали меня одни лицемеры!

Отец Павел усмехнулся.

– Самое сложное – увидеть, что живет в нас самих, Матвей.

– Может быть, я не идеален, но от моей раздражительности никто не ломал позвоночник и не становился из-за этого инвалидом! Не зря отец мне все время твердил, что большие деньги порождают зависть, а зависть толкает людей на жестокие поступки. Хоть в чем-то он был прав!

– От своих грехов сам человек тоже страдает очень сильно, – монах приложил ладонь к уставшим от кропотливой работы глазам. – Стоит только позавидовать, разозлиться, и сразу радость жизни уходит. Нет ни сна, ни покоя.

– Лично я не страдаю от своих грехов, – отрезал я. – Только от немощи, в которой сейчас пребываю из-за грехов других людей. Я всегда был щедрым в отношении друзей: делал им подарки, давал деньги, катал на яхте. А что получил в ответ? Только предательство! Вместо благодарности они пошли на грязный поступок. Возможно, даже хотели убить меня!

– Может быть, это была такая шутка, чтобы припугнуть?

– С какой целью?

– Возможно, они были на что-то обижены. Хотели проучить.

– Ха! Обижены! Да я им давал все, что они хотели! На что обижаться?

– Наверное, ты давал им деньги, но не отдавал им себя настоящего. Своего понимания, тепла, дружеской душевной поддержки.

– В наших кругах не принято открывать душу. Отец мне всегда говорил, что вокруг нас одни предатели, одни змеи. Все завидуют богатству нашей семьи. Предупреждал, чтобы я держал ухо востро, чтобы общался только с теми, кого одобрит он. На занятиях в Оксфорде, где нас учили быть лидерами и бизнесменами, тоже твердили об этом – быть холодными и неприступными, нельзя показывать свою слабость. Что ж… Видимо, я плохо слушал теорию. И усвоил этот урок только на практике! Подпустил к себе слишком близко, поверив в искренность их отношения ко мне.

Монах протирал кисти и не собирался со мной спорить.

– Надеюсь, у отца получится выяснить, кто это сделал, – бубнил я под нос. – У него очень хорошие связи.

– Кто знает… Может быть, и получится. Лукавый играет на наших страстях. Тот, кто решил заключить с ним контракт, рано или поздно попадется. Потому что цель рогатого не любовь и созидание, а ненависть и разрушение. Дьявол всех обманет… Даже того, кто, вроде бы, играет на его стороне, – отец Павел снова взглянул на меня. – Но что на счет тебя? Думаешь о том, чтобы простить обидчика?

– Простить кого-то из них?! – я так и вскипел. – Ни за что! Никогда этого не будет!

Он едва заметно улыбнулся, встал из-за стола и поставил незаконченную работу на деревянную подставку, чтобы она просушилась к завтрашнему дню.

– Да… – сказал он задумчиво. – Прощение – это долгий процесс, иногда – дело всей жизни. Непросто это – изжить обиду в себе. А это сделать необходимо, потому что она каждый день отравляет тело и разум. Только стоит вспомнить об обидчике – все, нет настроения, голова болит, и все тело трясется от негодования. Снова поднимается эта гуща, что, кажется, залегла на дно души. Стоит только шевельнуть – она поднимается, затмевает темной пеленой глаза и сердце. И все тело горит от злости! От этого болезни разные зарождаются. Так что прощать надо. Но начало этого пути – в самом желании простить.

– Оно у меня отсутствует, – оборвал я его.

Отец Павел пожал плечами, мол, «как знаешь», и снова подошел к столу.

– Ловко у вас получается, – хмыкнул я, глядя, как солнце отсвечивает в золотых нимбах святых на готовых работах.

– Годы практики, – сказал монах, убирая краски. – Если будет желание рисовать, приходи…

За спиной скрипнула дверь, и я услышал голос Владимира.

– А, вот ты где, Матвей. Я уж думал, ты устал от наших скромных монастырских харчей и укатил в аэропорт, – ему с трудом удалось сдержать улыбку.

– Шутник, – скривился я.

– Кстати, о харчах, – отец Павел нам скромно улыбнулся. – Я как раз иду в трапезную. А вы?

– Мы тоже, – кивнул Владимир, выкатывая коляску в общий коридор.

– После обеда уеду в семинарию на занятия. Вдруг кто спрашивать будет.

Так втроем мы и направились к трапезной. После молитвы настоятель разрешил всем приступить к еде. Один из послушников начал читать житие Якова Рассечного. У меня еда чуть ли не застревала в горле, когда он смаковал моменты пыток и мучений, описанные в красках: как мученику резали один за другим пальцы рук, потом – ног. Так постепенно бедняга Яков был превращен в подобие «лишенного веток дерева»…

– Лучше бы включили спокойную музыку или вообще ели в тишине! Зачем страху нагонять? – буркнул я.

Мне никто не ответил. Владимир молча кормил меня супом из сушеных белых грибов, картофеля и жареного лука, и давал откусить серый хлеб с хрустящей горбушкой. Пока я жевал, он ел сам.

– Нет, Христос мой, ни ног, чтобы преклонить колени пред Тобою, – бубнил послушник. – Нет рук, чтобы воздеть их на молитве. Ничего нет, только язык, исповедующийся имени Твоему.

– Я наелся, – объявил я хмуро Владимиру. – Может, уже уйдем отсюда?

– Нельзя, ты же знаешь, – он все еще пил чай. – Когда настоятель разрешит закончить трапезу, тогда и пойдем. Ты лучше послушай, что послушник читает.

– Да слушаю я, слушаю… – недовольно выдохнул, но все же замолчал, вспомнив о цели своей поездки. Совсем забыл, что должен быть хорошим.

До вечера день прошел в делах и заботах. После обеда мы с Владимиром пошли на послушание на кухню. Владимир помогал повару: начистил целый чан картошки и лука, а я рассказывал ему про морские путешествия по Средиземному морю. Чувствовал себя Капитаном Флинтом[3] на плече у Джона Сильвера. Владимир, в свою очередь, рассказывал мне о богослужениях, об устройстве храма.

На вечерней службе я пялился на образ целителя Пантелеймона, мысленно спрашивал у этого славного парня, не хочет ли он выпросить у Бога для меня выздоровление. Он лишь безмолвно смотрел на меня с иконы, как и сегодня утром. По окончанию богослужения Владимир приложил к моей голове чудотворный образ Богородицы, мы сходили на ужин, почитали псалтырь в часовне и легли спать.

Под утро я проснулся, задыхаясь. Мне снилась какая-то чертовщина. Владимир сквозь сон услышал мое сбивчивое дыхание и сразу подскочил ко мне со своей кровати. Он положил мне руку на лоб, она была приятно прохладной.

– Эй, Матвей, что с тобой? – говорил он, похлопывая меня по щеке, будто хотел до конца разбудить.

– Плохой сон, – хрипло сказал я.

На шее нервно билась вена, мне не хватало воздуха.

– Давай выйдем на улицу, – предложил Владимир.

Я кивнул.

Он усадил меня в кресло прямо в пижаме и накинул сверху плед с кровати. Сам же он спал в подряснике, в котором ходил всю эту неделю, что мы с ним знакомы. Я был нимало удивлен этому! Несколько раз предлагал ему снять перед сном черные одежды, но он все равно заваливался под одеяло прямо в них. А теперь в этом же прикиде он сидел на высоком берегу Иртыша, вытянув ноги, и покусывал какую-то травинку, задумчиво глядя на разгорающийся рассвет. Было около четырех утра.

– Стало лучше?

– Да. Тут свежо.

– Ну и что тебе там приснилось? – поинтересовался Владимир.

Меня до сих пор прошибала дрожь.

– Не знаю, как описать то место… Не было там ни неба, ни земли, одна тьма. Я стоял, глядя по сторонам и пытаясь понять, где оказался. Вдруг меня окружили огромные белые фигуры. Выглядели они так, будто на великанов накинули светящиеся полупрозрачные ткани. В общем, под ними были видны только человеческие силуэты. И они друг другу говорят: «Одного нет, не хватает защиты! Окружите его плотнее, иначе заметит!». Я вижу, и правда, одной фигуры не хватает, чтобы они могли плотно меня обступить. Зато эта пустотка позволила мне рассмотреть, от кого они меня пытались закрыть. Мимо нас шествовала удивительно красивая девушка. Ее волосы сверкали золотом, а кожа была нежно-розовая! Я там же замер в очаровании. Она была очень хороша собой! Стоит ли говорить, что она была абсолютно голая? Правда, волосы прикрывали все, на что мне особенно хотелось посмотреть. Это еще больше подстегнуло мой интерес, и я немного отошел от белых великанов. За девушкой бежала свита, преданно заглядывая ей в глаза: от мерзких жуков и червей до каких-то непонятных лохматых существ. Один из них назвал ее хозяйкой и накинул ей на плечи богатую красную накидку. Что-то наподобие длинного плаща из бархата с золотистыми кистями. Я отступил еще дальше от белых фигур. И тогда хозяйка этого места на мгновение остановилась и принюхалась, при этом белыми глазами своими без зрачков меня будто не видела. Светлые фигуры поняли, что я попался! Закружили меня в водоворот и понесли куда-то от нее, а мне так хотелось вернуться! К счастью, она метнулась за мной. Я протянул к ней руки, а она ко мне. Мы вылетели будто из недр земли. Лицо девушки постепенно превратилось в мерзкую морду, а руки – в когтистые лапы. Белые глаза превратились в кошачьи и загорелись зелеными огнями. Это существо смотрело на меня с хитрецой и с усмешкой, мол «никуда ты от меня не денешься». Но белые фигуры уносили меня все выше. Все же преследователь смог дотянуться до меня и полоснул по шее черным когтем. Одна из фигур мысленно вздохнула: «Не хватило чуть-чуть защиты!». Но я почему-то смог понять ее размышления…

Владимир внимательно меня слушал и не перебивал, глядя на окрашенные в теплые оттенки рассвета воды Иртыша.

– В общем, спастись удалось, – заключил он.

– Вроде того.

– Стоит только встать на путь праведный, начать молиться, поститься и следить за своими помыслами, сразу объявляется этот в плаще. Беспокоится, что добыча ускользает из лап, – хмыкнул Владимир. – Потому что ведет борьбу с Богом за каждую душу.

Владимир лег спиной на траву и сладко потянулся. Так и остался лежать, глядя в голубое небо с персиковыми разводами и лиловыми тонкими облаками.

– А вообще, не все видения и чудеса от Всевышнего, так что забудь про сон.

Я в задумчивости смотрел на петляющую реку и на высокие песчаные берега.

– Что это за прямоугольники? Вон там, справа.

– Бассейны? Это рыборазводный. Завод. Там выращивают мальков сибирского осетра, потом выпускают в Иртыш. Дальше рыбёхи сами добираются до Обской губы, им там комфортно, – Владимир вздохнул, все так же лежа на траве. – Все только вылавливают, браконьерят, а ведь кому-то надо и восполнять ресурсы. Вот лаборанты завода этим и занимаются…

– Ммм, – протянул я и посмотрел на него, он выглядел так, будто видел счастливый сон. – Почему ты ходишь постоянно в одной и той же одежде?

– Так принято. Иметь два подрясника – роскошь.

– Ты джинсы, там, футболки вообще не носишь?

Он из любопытства открыл один глаз и посмотрел на меня.

– Если только запачкал подрясник в работе, постирал его и жду, пока он высохнет.

Я насмешливо хмыкнул.

– А мыться вам хотя бы разрешают?

– Конечно. Раз в неделю в банный день. Частое мытье, да еще и со всеми удобствами: под душем, с пенами и солью – не приветствуется и считается грехом плотоугодия. Но если все-таки надо срочно помыться, надо брать особое благословение у настоятеля.

Я в недоумении покачал головой.

– Это ужасно… Ни за что не подпишусь на такое!

Он улыбнулся.

Прохладный ветер наконец-то прогнал остатки тревоги. Очень скоро впечатление от неприятного сна отпустило меня полностью. Мы просидели на берегу до начала моих медицинских и гигиенических процедур, болтая о том, о сем. А после встречи с массажистом пошли на утреннюю службу. Но у меня так и не выходил из головы образ красного плаща, будто я его уже где-то видел.

Глава 3

Неделю спустя мы снова приехали в отдаленный скит мужского монастыря – в Липовку. Стоял жаркий летний день. На синем небе неподвижно застыли пухлые белые облака. Мы с Владимиром шли вдоль берега Тобола, направляясь на мыс любви к тому самому раскидистому дереву, чтобы насобирать на зиму липовый цвет, пока он не облетел. Мне было жаль, что я не чувствовал, как высокая трава касалась моих рук.

Добравшись до места, Владимир повернул меня к реке, а сам принялся обрывать цветы с ветвей. Я любовался на накатывающие на берег волны, а послушник молча трудился, заполняя один пакет за другим.

Я думал о том дурацком сне. Все было так ярко, будто происходило по-настоящему… И вдруг увидел, как внизу, у кромки воды, показалась знакомая фигурка. Сняв сланцы, Вита шла, оставляя одинокую цепочку следов на горячем песке. Я думал, что она почувствует на себе мой взгляд и посмотрит наверх. Но она была задумчивой и ни на что не обращала внимания. Наверное, ее разморило на жаре, и она пришла освежиться. Странно, что с ней не было Геры.

Рыжие волосы были заколоты японской палочкой с перьями и бусинами. На ходу Вита выдернула ее из пучка, и яркие кудри рассыпались по плечам.

Я повернул голову в сторону Владимира. Не предупредить ли его, что сестричка пришла искупаться? Он залез на толстую ветку дерева, скрывшись в листве, и методично собирал цветы, шурша пакетом. На траве уже лежали три свертка. Когда я снова обратился к песчаному берегу, то увидел, как Вита расстегивает пуговицы на летнем желтом платье. Я облизнул губы и подумал, что беспокоить Владимира точно не стоит.

Она скинула с себя одежду, оставшись в раздельном малиновом купальнике с высокой талией. Потом шагнула ближе к воде и подставила лицо с мелкими веснушками солнцу. Мой взгляд скользил от разгоряченной морковной макушки до пяток в песке. Вита заколола волосы, плавно вошла в воду и поплыла. Солнце играло в темных волнах и в хрустальных бусинах японской заколки.

Она перевернулась на спину, и я думал, что она вот-вот взглянет на меня и заверещит. Но, перебирая руками, рыжая задумчиво уставилась в небо. Я покусывал нижнюю губу. Интересно, что было в ее мыслях… Из-под прозрачной глади воды то и дело выпархивали стройные ножки и изящные кисти рук, выбрасывая вместе с собой переливающиеся искры воды. Я представлял как, должно быть, тепло на поверхности реки, нагретой солнцем.

Очень скоро она выбралась на берег. Влажный песок облепил ее ступни. Рыжая ополоснула их вместе со сланцами в слабо накатывающих волнах и направилась в сторону деревеньки, на ходу набрасывая ситцевое платьице. Она нас так и не заметила.

Кажется, я не дышал последние пятнадцать минут. Будто залез на чужой дачный участок за яблоками и ждал что вот-вот появится какой-нибудь разъяренный дед и выстрелит мне солью в мягкое место. Я покосился на Владимира, и он вдруг поймал мой взгляд.

– Ты там как? Не заскучал?

– Не-а.

Глядя на меня, Владимир обеспокоенно нахмурился.

– Тебе голову напекло что ли? Вид у тебя какой-то… контуженный.

Я сдержался, чтобы не улыбнуться.

Он вытащил из-за пояса все тот же синий платок, в который собирал липовый цвет прошлый раз, и завязал его мне на голову как бандану.

– Где-то в сумке с таблетками и мазями у меня завалялась кепка.

– Поищу, когда вернемся в скит. Солнце печет сегодня будь здоров.

– Это точно. Я даже не думал, что в этих местах может быть настолько жарко.

Два часа спустя Владимир, закусив соцветие, укладывал заполненные прозрачные пакеты в светло-коричневый джутовый мешок. Потом закинул его на спину и одной рукой покатил мою коляску к деревне. В пустом домике для паломников он расстелил на пол и на столы пожелтевшие от времени газеты «Советская Сибирь» и рассыпал на них цветы для просушки.

– Успели, – на его лице растянулась довольная улыбка. – Теперь всю зиму будем чай пить. К концу месяца еще иван-чай и чабрец пособираем, а сегодня надо листы смородины и малины порвать. В рощице как раз есть несколько диких кустов.

Отряхнув подрясник от травинок и мелких лепестков, он выкатил мою коляску на улицу, а потом – в поле рядом с деревней.

***

Под подоконником охотник-паук перекинул белесую паутину и, притаившись, сидел в ожидании жертвы. Я наблюдал за ним, пока мы ужинали в домике скитоначальника – отца Серафима вместе с пятью трудниками. Иногда паук выползал на середину связанной сети, доводил ее до совершенства, быстро орудуя лапками, и возвращался в темное укрытие.

– Сам Спаситель обещал утешить нас в скорби: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»[4], – наставлял нас батюшка. – Поэтому когда приходите в Его дом – в храм – и смотрите на иконы, думайте о том, что Сам Господь и все святые глядят на вас с милосердием и любовью. Присаживаться на лавку во время богослужения можно только в случаях нездоровья, – отец Серафим мельком посмотрел на меня, сложив на столе в замок сухие, с узлами старческих жил руки. – Впрочем, хорошо сказал о немощи телесной святитель Филарет Московский: «Лучше сидя думать о Боге, нежели стоя – о ногах»…

На лицах трудников и послушника скользнули скромные улыбки, а я подумал, что не только сидел всю службу напролет, так еще и думал не о том, о чем надо… Я с тоской снова посмотрел на притаившегося в засаде паука с толстым брюхом, а потом – в окно на дом Виты, стоящий в отдалении от остальных избушек.

Ну что за скукота, а не разговор!

Хотя в этой глухомани мне все равно было лучше, чем дома в Москве. Здесь я почти не вспоминал о том, что оставил в доме на Рублевке…

– Годы труда потрачены впустую! – орал отец на весь особняк. – Почему ты постоянно попадаешь в переплеты, из которых мне приходится тебя вытаскивать?! Почему ты такой неблагодарный, холодный, безразличный?

– Спасибо, что поддерживаешь меня, пап, – сыронизировал я.

– У меня в голове не укладывается! – он не переставал драть глотку. – Идиот! От тебя одни проблемы! Ты даже не мог выбрать нормальных друзей! Не установил камеры на яхте! Никаких мер предосторожности! Сколько раз я тебе говорил, что безопасность – превыше всего?! Ты же с детства под охраной! Почему не уяснил этого?!

– Я поторопился отметить покупку…

– Поторопился! Мы с матерью столько вложили в тебя! Хотели, чтобы ты стал успешным, решительным и смелым лидером, чтобы ты учился с удовольствием, развивался… Ты был моим самым главным инвестиционным проектом, который должен был принести мне прибыль! И к чему мы пришли? Ноль!!! Теперь ты никогда не сможешь эффективно управлять корпорацией. Никогда!

– Гипотетически все же могу. Мозги же у меня не пострадали, – возразил я, он же только в сердцах махнул на меня рукой и вылетел из комнаты.

Я взглянул на мать, которая сидела на бежевом диване и смотрела в одну точку.

– Мам?

Она подняла красные, опухшие от слез глаза.

– Какой позор! – шептала она, её нос тоже был бордовый от рыданий. – Мой сын – инвалид. Поверить не могу! Ты всегда был таким красивым! Твои рекламные контракты, обложки в журналах, фотосьемки в Европе, подиумы люксовых брендов… Все это было открыто для тебя. И теперь этого больше никогда не будет! С каждым годом ты будешь только слабеть… – она начала всхлипывать. – Из-за обездвиженности руки и ноги станут, как плеточки, уже через пару лет. Как теперь нам появляться в обществе? Что обо мне подумают люди? Все будут спрашивать о тебе. Что я должна им ответить? А? Мы же всегда были идеальной семьей, Матвей! Примером для всех… Нас теперь просто перестанут уважать! Обвинят в том, что не справились с воспитанием ребенка. Вот так. И ты теперь не завидный жених и, скорее всего, обречен на одиночество. Почему же ты был таким неаккуратным?!

– Все сказала?! А теперь уходи… – я прикрыл глаза, а потом заорал. – Не хочу вас видеть обоих! Идите к черту со своей заботой!

Когда комната опустела, я нажал подбородком кнопку вызова персонала на пульте, что лежал на подушке, и приказал принести мне выпить…

– Чем займетесь с Матвеем? – спросил отец Серафим у Владимира, возвращая меня в реальность из прошлого.

– Если поручений больше не будет, то пойдем на ночную рыбалку.

– Сходите, развейтесь, – кивнул отец Серафим. – Но не опаздывайте на утреннюю службу!

– Вернемся вовремя!

Батюшка кивнул, дав понять, что ужин окончен. Два мужчины в ветхих серых рубахах и потертых до грязного блеска черных штанах собрали со стола тарелки и унесли в другую комнату, чтобы помыть в тазу. С остальными отец Серафим продолжил вести размеренные беседы, отвечал на их вопросы. Мы же с Владимиром выбрались на улицу и направились к амбару, где у него был приготовлен рюкзак с привязанной к нему свернутой палаткой. Солнце садилось и расцвечивало полуразрушенный храм, часовню и траву в маслянисто-персиковые оттенки.

Владимир прихватил из домика отца Серафима простенькую гитару, а потом вытащил из амбара удочку и котелок.

Когда мы дошли до Тобола, под закатными розовыми лучами на поверхности реки лопались пузырьки: в темных торфяных водах резвилась мелкая рыбешка. Владимиру уж точно улыбнется сегодня удача… Пока я любовался бликами воды и прислушивался к лесным звукам, он разводил костерок на песчаном берегу.

– В детстве мы с Витой любили спускать на воду лёгкие бумажные или берестяные кораблики. Волны подхватывали лодочки, и они неслись все дальше и дальше. Мы загадывали желания и верили, что они будут донесены до кого надо и исполнены… Дети.

– Вы с ней совсем не похожи.

– Ну да. Ведь у нас мама – одна, а отцы – разные. Мой ушел из семьи, когда мне было два года, а потом мама вышла за другого, и родилась Вита. Ее отец, кстати, умер не так давно. Он работал на зерновом току, упал в резервуар с пшеницей и задохнулся.

– Оу… А мать где?

– Живет в соседней деревне, на пенсии уже.

На берегу кто-то соорудил простенький деревянный столик и две лавки с обеих сторон. Там Владимир и разложил пожитки, а потом взялся руками за удилище и погрузился в созерцание речной ряби и маленького поплавка из пластмасски и гусиного пера. Звуки природы стали будто громче: плеск воды, шум ветра в липах и соснах на высоком берегу, песни незнакомых мне птиц.

Прошло не так много времени, как у Владимира заклевало. Раз! И он выхватил из воды трепещущую серую рыбину, похожую своим зубчатым хребтом на маленького дракона с длинным носом. Она билась о песчаный берег и блестела под лучами малинового вечернего солнца.

– Ты посмотри! Это же стерлядь! Вот повезло! А я сначала подумал, что лобарик[5], не рассмотрел сразу в сумерках… Так странно! Она обычно только в закидушку попадается, а здесь на удочку клюнула. Надо же!

Он ополоснул бьющуюся рыбину из бутылки и уложил на сколоченный на скорую руку стол. Уверенным движением отрубил ей голову, вырезал внутренности, а тушу разделал на равные куски.

– Хочешь попробовать?

– Сырую? – лицо мне было еще подвластно, поэтому Владимир, скорее всего, прочитал на нем отвращение, отчего рассмеялся.

– Конечно! Это же настоящий сибирский деликатес!

Он вгрызся в кусок, будто варвар, и по его губам и подбородку размазалась кровь.

– Ммм! – глаза послушника блаженно закатились. – Только в этих местах водится такая стерлядь – с желтым жиром. Лучше, конечно, есть строганину – замороженную рыбу. С солью и перцем. Но в походных условиях можно и так, – он продолжал пережевывать филе с видом знатока. – Так что, надумал?

Я посомневался какое-то время, но потом все же кивнул.

– Давай. Хуже, чем сейчас, мне все равно уже не будет.

Он поднес к моему рту солоноватый от крови кусок. Я откусил мягкое серое мясо, похожее на желе, и… это оказалось действительно очень вкусно.

– Неплохо.

Рыба была не очень большая, поэтому мы расправились с ней довольно быстро. Остальное – голову, хвост, плавники, брюхо, кожу и колючий хребет – Владимир бережно собрал и положил в котелок. Чуть позже добавил туда пару ершей, что попались на удочку, налил воды, которую мы набрали в скважине возле храма, и подвесил обугленную посудину над костром.

– Это будет царская уха! – пообещал мне послушник, разрезая картофелину прямо в руке.

Его азарт и хорошее настроение передалось и мне. Я и не заметил, как начал смеяться и шутить вместе с ним. Зачарованно наблюдал за тем, как он вытаскивает из воды одну щуку за другой. Извивавшиеся на песке речные хищницы удивленно пучили глаза и раскрывали зубастые пасти, а потом летели в пластиковое ведро. Стерлядь больше не попадалась. Да и ловить ее было, оказывается, нельзя – исчезающий вид.

– Завтра на обед будут котлетки, – торжествовал послушник, убирая ведро с рыбой под дерево, чтобы случайно не споткнуться о него в темноте. – Хорошо!

Аромат рыбы, лука и лаврового листа ударил в нос, когда на Тобол спустилась черная ночь и над лесом на противоположном берегу повис белый полукруглый месяц. Владимир налил уху в две железные кружки и поставил их на прохладный песок немного остыть. Потом, дотронувшись до моих рук, полез в палатку, откуда вернулся со стареньким клетчатым пледом и укрыл меня им.

Покрывало собиралось в складки, поэтому я выглядел, как ждун[6], наблюдавший, как Владимир закапывает в тлеющие угли несколько картошек, а потом берется за гитару и перебирает струны.

– Э-э-э… – разочарованно протянул он, повернул двумя пальцами колок и снова прислушался к звуку. – Любит же она расстраиваться по пустякам!

Я весело хмыкнул, а он улыбнулся только тогда, когда услышал нужный ему звук. И наконец запел вполголоса:

Крыши домов дрожат под тяжестью дней,

Небесный пастух пасет облака.

Я отвел глаза на сверкающие серебром волны Тобола и думал о том, что все-таки принял правильное решение – приехать сюда. Первое самостоятельное решение!

Здесь, рядом с Владимиром, я чувствовал себя живым и даже немного свободным. Он не смотрел на меня с жалостью, как мои столичные друзья и знакомые, не указывал, что делать, не контролировал, как это делали родители. В монастыре со мной разговаривали, будто со мной было все в порядке.

У меня задрожала нижняя губа и защипало в глазах. Хорошо, что Владимир был занят пением и гитарой. Или он из солидарности усердно делал вид, что смотрит на гриф?

Город стреляет в ночь дробью огней,

Но ночь сильней, ее власть велика.

Я начал подпевать ему дрожащим голосом.

Тем, кто ложится спать, спокойного сна.

Спокойная ночь[7].

Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Я еще никогда не пел с кем-то вот так ночью на берегу реки. Да еще и трезвый. Это было необычно!

– Гитара помогает забыть о плохом, – сказал Владимир, откладывая инструмент.

– В твоей жизни было что-то плохое?

– А как же! – хмыкнул он, но подробности не стал рассказывать. Послушник потянулся к своей кружке, попробовал и довольно кивнул. – Ну вот. Немного остыла.

На поверхности ухи расходились аппетитные жирные круги. Душистая, пахнущая костром, приправленная лучком и перцем, она была не хуже, чем песни под гитару на пустынном берегу сибирской реки. Владимир сидел рядом со мной на чурке и время от времени предлагал мне отпить из кружки. Дожевывая картофель, что скатился на дно металлической кружки, я попросил добавки. Владимир довольно улыбнулся.

Послушник вдруг спохватился и таки пошевелил в золе дымящейся палкой. Выкатил из-под тлеющих дров обуглившиеся картошки. Обжигаясь, дуя на пальцы, он разломил одну и остудил для меня, а сам принялся за другую. Какой же вкусной и пахучей она оказалась! Посыпанная крупной солью, вприкуску с серым хлебом на закваске, что остался от ужина у отца Серафима.

– На свежем воздухе всегда вкуснее, – заметил Владимир, подбрасывая ветки, чтобы развести огонь снова.

– Часто выбираешься сюда?

– Бывает. Иногда с Витой приходим. Но она с ночевкой никогда не остается. Предпочитает спать дома, потому что ей в любое время могут позвонить с фермы, если какое-то животное заболеет. Поставить укол или роды принять у коровы. Подскакивает хоть в час ночи, хоть в пять утра и сразу туда. Хотя спит она очень плохо, бессонница постоянно мучает.

– И Вита сама всем этим занимается? – мало сказать, что я был поражен. Пожалуй, я был обескуражен.

– Ну да. Например, если ветеринар в отъезде… Короче, она может сама заменить любого сотрудника, и доярку, и скотника…

– Верится с трудом.

– Почему?

– Там, где я жил до этого, девушки обычно были либо блогерами, либо моделями, либо фотографами…

– Ну да. Витка у нас молодец! Разбирается во всех этих бумагах, цифрах. Да и вообще без дела не сидит. Уважаю ее!

Владимир снова поил меня из кружки, а потом продолжил играть какую-то песню, которую я не знал. И еще одну. Было уже далеко за полночь.

Сытый и уставший от впечатлений, я зевнул. Владимир бросил на меня быстрый взгляд.

– Положить тебя спать? – Он отложил в сторону гитару.

– Было бы неплохо.

Послушник отцепил ремни, что удерживали меня в кресле, и, пыхтя, затащил меня в палатку.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я его, когда он застегивал молнию на спальном мешке.

– Что именно? – Владимир непонимающе уставился на меня.

– Так… заботишься обо мне.

– А как по-другому? – он пожал плечами. – Жизнь так коротка… За это время надо хоть немного побыть человеком. Особенно такому грешнику, как я.

– Ты не похож на грешника, Владимир, – мне стало смешно.

– Ты меня совсем не знаешь, – он отвернулся и начал аккуратно складывать плед, будто хотел хоть чем-нибудь занять руки. – Однажды я нарушил одну из основных заповедей и теперь страдаю. Эта боль сжирает меня изнутри. Впрочем, неважно… Я еще немного посижу у огня и тоже лягу. А ты спи, Матвей. Спокойного сна, – он похлопал меня по груди, но я не почувствовал.

– Спокойная ночь, – напел я, и он улыбнулся.

Из темноты палатки через приоткрытую створку было видно, как Владимир сгорбился возле костра. Он долго смотрел на огонь. Поддевал палкой красные угли, а потом вдруг в сердцах отбросил ее и опустил лицо в ладони. На минуту мне показалось, что его плечи тряслись от рыданий. Но этого просто не могло быть! Скорее всего, это была лишь игра света. Владимир при мне был всегда сдержанным и собранным, сильным телом и духом, и, как мне казалось, с мягким сердцем. Ничто не могло заставить его расстроиться. Наверняка он просто преувеличивает свои грехи. Он не мог совершить ничего предосудительного. Просто не мог!

Успокоившись тем, что мне кажется, я закрыл глаза и тут же провалился в сон до утра.

***

В спокойном зеркале сибирской реки отражались побледневшие утренние звезды, они постепенно гасли одна за другой. Наступало утро. Я прислушался к чириканью воробьев. Оглядеться не мог – в палатке ли Владимир. Глаза сами собой закрылись, и я снова задремал. Окончательно проснулся, когда над Тоболом заблестели первые солнечные лучи. Владимир проснулся рано. Хотя у меня были сомнения, спал ли он вообще? Он уже чистил песком котелок из-под ухи и полоскал его в остывшей за ночь речной воде. Я его позвал.

– Доброе утро! – сказал он, улыбаясь и вытирая о подрясник руки. – Массаж сделаем, когда доберемся до домика настоятеля?

– Думаю, да.

– Надеюсь, у меня получится повторить уроки медбрата.

Я кисло улыбнулся, и Владимир, вытащив меня из спальника, усадил в кресло, а потом продолжил собирать палатку и рюкзак. И мы отправились обратно в скит. В липовой роще было уже шумно: в густой темно-зеленой листве распевали птицы. Владимир сказал мне, что это были дрозды. В его рюкзаке позвякивали кружки и алюминиевые ложки.

Мы добрались до домика скитоначальника, где Владимир меня умыл, сделал массаж и надел компрессионное белье. После службы был завтрак. День был непостный, поэтому трудники сварили куриные яйца и кашу на молоке.

– Сегодня до обеда будем высаживать перцы и помидоры в открытый грунт, – после душеполезных разговоров отец Серафим раздавал нам поручения. – Пока мужики будут вскапывать землю, тебе, Владимир, нужно будет забрать у Виты рассаду. Мы с ней вчера договорились, и она уже подготовила коробки. А вот задание для всех: нужно напилить палочек, нарезать бечевку, чтобы подвязать кусты в теплице. Там зелень густо разрослась! И кое-где даже баклажаны и зеленые помидорки завязались. Как бы стебель не поломался от тяжести!

Полчаса спустя мы шли к особняку его симпатичной сестрицы с характером пугливой дикой кошки. Солнце поднималось все выше, но жарко не было. И тем не менее, Владимир нацепил на меня кепку, которая нашлась в моей сумке с медикаментами: серую, с коротким прямым козырьком. Я смотрел по сторонам. На траве блестела роса, прямо как слезы моих бывших подружек, которых я бросал без объяснения причин.

Мое внимание привлек раздавшийся вдалеке топот лошадиных копыт. Мне сразу вспомнились уроки верховой езды, на которые меня в детстве таскала Луиза, моя нянька… Через мгновение мы увидели образ, достойный лучших масляных красок и холста. К дому по травянистому лугу с сиреневыми цветами клевера и мышиного горошка неслась вскачь гнедая лошадь, а на ней верхом сидела Вита. Следом, как обычно, бежал коричневый питбуль.

Тонкая фигурка издалека казалась изящной коллекционной куклой. Но когда Вита подъехала ближе, я увидел, что на ней был рабочий синий комбинезон и резиновые сапоги до колена. Одним словом – фу! Совсем не стильно.

Но несмотря на ее деревенский прикид я не мог насмотреться на этот здоровый румянец, на блестящие глаза, на рыжую косу и завитки волос, выглядывающие из-под белой косынки.

– Доброе утро, сестра, – сказал Владимир, помогая ей спуститься на землю.

– Для меня уже давно не утро. Я с пяти часов на ферме. Афродитка начала телиться. Я ездила помогать. Потом одно, второе, – она махнула рукой. – Только освободилась. До сих пор еще не ела. Вас, наверное, отец Серафим за рассадой отправил?

– Ага, – ответил Владимир, поглаживая лошадь по толстой шее и блестящей черной гриве. Он протянул к ее носу открытую ладонь и засмеялся, потому что лошадь начала в нее тыкаться и шевелить губами. – Похоже, коняга ищет что-то вкусненькое.

– Сейчас вынесу ей морковку, – расцвела улыбкой Вита.

Девушка, должно быть, почувствовала мой взгляд, потому что тут же обернулась, ничуть не смутившись своего вида.

– Как дела, паломник? – мне показалось, что в ее словах звучала усмешка. – Уже выпил кофе с утра?

– Неплохо, – я вздернул нос кверху. – Пока нет. Мы недавно только с рыбалки вернулись. Вот думал, может, ты угостишь.

– Ооо, – уважительно протянула она, снова пропустив мимо ушей мою просьбу, и посмотрела на брата. – Поймали что-нибудь?

– Щуки в основном, пару ершей и одну стерлядку, – ответил он.

– Неплохой улов!

Она позвала нас за собой к летней веранде, где указала на коричневые коробки с рассадой: в обрезанных пластиковых бутылках росли небольшие кустики, с волосатыми стеблями и на вид шершавые. Как же тут пахло помидорами! Оказывается, вот как они растут.

– Здесь десять коробок. Нести надо аккуратно, чтобы не сломать их пополам, – и вполголоса, заговорив быстро, дала еще пояснения Владимиру. – В этих «Бычье сердце» красное, желтое, в этих – «Де Барао». Я там подписала маркером с обратной стороны, чтобы было понятно.

– Матвей, пять твоих, пять моих, – хохотнул Владимир, кивнув сестре. – Шучу. Тебе придется подождать, пока я унесу их на территорию скита.

– Что ж…

– Мы пока кваса попьем, – сказала Вита вслед брату, и он кивнул, не оборачиваясь.

Сначала рыжая вышла с морковкой и исчезла за воротами, где, наверное, кормила лошадь. Потом вынесла на крыльцо два стакана и трехлитровую банку с коричневой жидкостью и подозрительной жижей на дне. Я же все это время пребывал в обществе Геры, и еще на меня поглядывали три ротвейлера из клеток.

Странно, что эта сильная и независимая завела свору собак, а не котов!

И хотя в моих мыслях сейчас была насмешка, я не хотел признаваться сам себе, что мне очень понравилась самоуверенность Виты, ее увлеченность своим делом.

Наливая квас, рыжая рассказывала про свое утро на ферме, интересовалась тем, как я устроился в монастыре. Я же, посматривая на мутный осадок, в шутку жаловался на отсутствие виски и стейков в меню трапезной. Она предложила мне попить, но я решил дождаться Владимира и сохранить остатки самолюбия. Не хотелось снова наблюдать, как она борется с отвращением, находясь рядом со мной. Ну уж нет…

Тогда она взяла свой стакан и уселась на крыльцо. Вита смотрела через открытую калитку на старинный белый храм и гуляющую возле дома коричневую лошадь. Когда она допивала, тонкая струйка кваса скатилась с ее губ и покатилась вниз – с подбородка на светлую шею. Она успела поймать проворную каплю ладонью, смущенно усмехнувшись.

– Владимир со временем собирается уйти в монахи?

– Не знаю… – она пожала плечами и посмотрела на меня. – В монахи, наверное, вряд ли. Ему, кажется, нравится какая-то девушка. Поэтому, вероятнее всего, сначала поступит в Тобольскую Духовную семинарию, а там видно будет.

Мы увидели, что послушник возвращается с территории скита за следующей коробкой, по пути отряхивая от пыли черный подрясник.

– Что-то я не замечал, чтобы он с кем-то переписывался или созванивался.

Вита ничего на это не ответила, отвернулась в сторону брата.

– Кваском балуетесь?

– Ага, – сказала Вита.

– Лично я – нет. Тебя жду.

Вкус напитка оказался намного лучше, чем его вид и запах: освежающий, кисло-сладкий и искристый из-за мельчайших пузырьков газа, с нотками меда, ягод и хлебной корочки.

– Трудники уже вскопали землю? – поинтересовался я, когда мы расправились с напитком.

– Нет пока, – Владимир выбирал, какую коробку взять следующей.

– Тогда можно сходить ко мне на ферму, – предложила Вита, – когда закончите с коробками. Покажу жеребенка и теленка, которые родились сегодня.

Владимир вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул. Мне было интересно все, что не походило на мою прошлую жизнь. В том числе то, где она топчет грязь этими огромными сапожищами.

Пока послушник перетаскал все коробки, Вита успела умять пару бутербродов с сыром. И когда за мной подъехал микроавтобус, одолженный ненадолго послушником, Вита вновь запрыгнула на лошадь.

– Догоняйте!

***

В нос ударил терпкий запах навоза и сена, резкий и непривычный. Если бы у меня работали руки, я бы обязательно закрыл нос ладонью. А так, приходилось терпеть. Остальных, казалось, ароматы не смущали.

Это был огромный деревянный ангар, в котором по обеим сторонам от центральной влажной дорожки располагались стойла. Их занимали огромные мычащие и жующие коровы шоколадного цвета с белыми лбами. Они были разных размеров, но все одинаково громко мычали.

Там, где мы остановились, в деревянном ящике пищало несколько щуплых цыплят на слабых лапках. Вита аккуратно взяла одного и положила на ладонь. Поглаживая пальцем желтую пушистую спинку, она рассказала, что скотница вывозила мусор на свалку и обнаружила там коробку со сломанными яйцами и дохлыми цыплятами, но несколько живых шныряли рядом.

– Видимо, ехала фура с птицефабрики. Водитель увидел, что некоторые цыплята подохли, он их и выкинул вместе с живыми, не разбираясь, – она снова погладила желтый комочек. Хилый и слабый, он попискивал от удовольствия в ее теплых руках. Как же ему было уютно! – Теперь выхаживаем их. Вырастут большими бройлерами!

– Дорого тебе обошлась такая ферма? – я рассматривал ее породистых коров.

– Да. Затраты колоссальные. Около шести миллионов для начала… Сама бы я никогда не накопила столько денег.

Я еле сдержал улыбку.

Колоссальные затраты!

Моя последняя морская прогулка на яхте обошлась в несколько раз дороже.

– …я получила грант, – продолжала она. – Государство поддержало мою задумку по животноводству. Хотя непросто было собрать все необходимые документы: составить бизнес-план, рассчитать на пять лет вперед рентабельность и затраты. Не с первого раза получилось. Но потом я все же справилась, чем очень довольна! Теперь мне нужно целых пять лет увеличивать поголовье. Еще радует то, что я могу предложить людям работать у меня.

– Я так горжусь тобой! – сказал послушник и обнял ее за плечи.

– Меня не надо трогать, – она тут же скинула его руку и прошла вперед к одному из стойл.

– Прости. Забылся.

Мы последовали за ней.

– Вот она, виновница моего сегодняшнего недосыпа. Афродиточка! Ну, разве не красавица?

Рядом с мычащей мамой толкался маленький теленок.

– Она такая… огромная, – я высказал свое экспертное мнение.

Вита улыбнулась и почесала корову за ухом, и рогатая охотно позволила себя приласкать. Потом Виталина подошла к другой и протянула к ней свободную от цыпленка руку, но та увернулась.

– Эх… Помнит, кто укол ночью поставил. Не обижайся, ну! Кому говорю!

Пока мы разговаривали, Владимир уже схватил вилы и начал перестилать сено в стойлах: убирал мокрое и поменял на сухое. Скотница вываливала в кормушки порезанную свеклу и морковку, кусочки овощей иногда падали на ее огромные сапожищи. Синий цвет костюма практически не было видно из-под слоя грязи и пыли.

– Ириша, на выпас-то когда?

– Через часок.

– Хорошо. Не забудь побрызгать их репеллентом, чтобы слепни не кусали.

Я наблюдал, как Виталина по-хозяйски осматривает помещение. Цыпленок в ее теплой руке продолжал попискивать, жалуясь и требуя внимания еще и еще. И она снова поглаживала его тремя пальцами.

– Здесь наверняка много тяжелой работы, – сказал я задумчиво.

– Справляемся, – бросила она. – Владимир помогает, когда требуется. Этот старый телятник бывшего колхоза мы, кстати, восстанавливали вместе с ним. Он сам сделал здесь кормушки и поилки, – Владимир на этих словах картинно закатил глаза, а Вита продолжила. – Всего за пару месяцев перестелили полы, заменили окна. Да и деревенские охотно помогали. Сейчас процесс налажен: доение проводим механизированной вакуумной установкой, если тебе это о чем-то говорит, но все равно остается еще много тяжелого ручного труда, – ее лоб наморщился и брови стали какими-то «жалобными». – Пока у меня нет молокопровода, доярочкам приходится самим носить молоко в охладители ведрами. Это тяжело…

– Найми больше мужчин, полегче будет, – предложил я.

– Это дополнительные затраты. Поэтому пока так.

Закончив чистить стойла, Владимир убрал вилы и вывез меня на улицу. Вита тоже вышла. Рядом с нами скрипнул затвор: это скотница открыла заграждение. На волю выскочили два черных коня и жеребенок. Они понеслись вскачь, пересекая поле и оставляя после себя столб пыли. Глядя на них, Вита рассмеялась от всей души, глаза ее искрились неподдельным счастьем, и я невольно засмотрелся на нее. Рядом с Владимиром и со своими подопечными она была такая веселая и свободная.

– Ириша, ты только посмотри, как Ураган рванул! – крикнула она женщине.

Та посмотрела вслед лошадям, повернулась к ней и улыбнулась.

– А что там с инвестициями, Вита? – мне захотелось перетянуть ее внимание на себя.

Получилось.

– Хм… – она переступила с одной ноги на другую. – Сейчас я сдаю молоко на сыроварню в один из ближайших городов, – примерно семь тонн в месяц. Но скоро его будет больше в два раза. Поэтому нужны еще какие-то варианты реализации. Моя мечта – открыть свою маленькую сыроварню. А для этого нужно, чтобы в хозяйстве был замкнутый цикл производства: чтобы сырое молоко перерабатывалось тут же на предприятии, понимаешь? Я уже начала копить деньги на полный комплект профессионального оборудования для выпуска сыров. Камеру созревания и все такое… Нужно снова писать бизнес-план. Он у меня пока на стадии задумки. С середины осени будет поменьше забот с хозяйством, вот и займусь им. С помощью инвестора я смогу выйти сначала на местный рынок, дальше – больше. А пока… делаю домашнее масло и варю сыр по бабушкиным рецептам дома. Уже научилась варить десять сортов!

– Ух ты! – усмехнулся я. – В общем, в твоих ближайших планах расширяться, чтобы срубить побольше бабок.

– По-твоему, бизнес нужен только для того, чтобы заработать? – она прищурилась.

– Для чего же еще… Конечно!

– Ферма для меня – не только про деньги. Хотя да, они важны, потому что мы живем в материальном мире.

– Такие добрые люди, как Вита, должны хорошо зарабатывать, – вклинился ее брат, подметая двор возле загона, – потому что она много жертвует другим и тратит деньги на хорошие дела.

Вита снисходительно улыбнулась, будто не хотела, чтобы ее хвалили.

– Раньше почему-то считали, что деньги – это что-то грязное. И если у тебя их много, значит ты обязательно заработал нечестным трудом. Сейчас взгляд на достаток у многих меняется. Если бизнес работает честно и приносит прибыль – это хорошо, на мой взгляд. Так что, да, я надеюсь, что у меня получится расширить дело, потому что в таком случае появится больше возможностей кому-то помочь или сделать свой товар еще лучше. Я считаю, никогда не надо останавливаться на достигнутом. Надо ставить все новые и новые цели, расти и развиваться. В этом – вся наша жизнь. – Сказала она, поглаживая цыпленка, потом откашлялась. – Я понятно объяснила, что для меня ферма – это не только про прибыль? Мне нравится быть полезной для общества. Знать, что твой ежедневный труд делает кого-то сытым и счастливым. Это так здорово.

– Никогда не думал о бизнесе в этом направлении.

– Наверное, потому что никогда не работал? – подмигнула она. – Если бы начал свое дело с нуля и получил первые результаты, тоже смог ощутить этот драйв.

– Возможно. – Я фыркнул. – Вот только не знаю, чем бы мне хотелось заниматься. Кажется, уже все придумали до меня.

– Ты получил такое хорошее образование и не знаешь, где применить свои способности?

– Не-а. Разве что только в корпорации отца. Но теперь нет смысла говорить об этом. Достаточно просто взглянуть на меня.

– Ты в коляске. Что в этом такого? Голова же у тебя работает!

– Сейчас я не могу думать о работе, потому что в депрессии.

– Ясно. В монастыре ее быстро вылечат, – весело хмыкнула она и зашла в загон с коровами, чтобы положить спящего цыпленка в ящик.

В ее голосе почему-то часто слышалась колкость и резкость. Что-то у нее с нервами… Может быть, из-за того, что сильно загружена работой? Постоянная усталость? Я не понимал, потому что всегда не очень хорошо разбирался в людях.

Нажал подбородком на рычаг и хотел поехать за ней, чтобы продолжить разговор, но колесо угодило в небольшую яму с грязью, и я застрял.

– Черт! – громко выругался и начал искать взглядом послушника, он как раз был рядом.

– Прекращай призывать нечистого, – выдохнул Владимир, подойдя ко мне ближе. – Тебе разве мало того, что с тобой уже произошло? – и выкатил коляску на сухое место.

– Ты серьезно? – сказал я с насмешкой. – Что тут такого? Слово просто емко выражает мои эмоции, как мат. Только и всего.

– При мне не нужно чертыхаться.

Фактически это означало просьбу больше никогда не использовать это слово, потому что мы с послушником всегда были вместе – днем и ночью. Но я так привык к этому красноречивому словечку! Оно вылетало у меня непроизвольно. Я даже не знал, смог бы я себя постоянно контролировать, но на всякий случай ответил дежурное «ок».

Он больше ничего не сказал. Только сорвал цветок клевера и, выдергивая из сердцевинки сиреневые тонкие лепестки, задумчиво высасывал из них сладкий нектар. Когда Вита вышла из коровника, послушник предупредил ее, что мы уезжаем, пора возвращаться на монастырские огороды. Она кивнула ему, даже не взглянув в мою сторону. Я вздохнул. Еще столько не обсудил с ней!

***

Владимир зачерпнул из фляги, и я отпил из ковша ключевой воды, от которой заломило зубы. День был жаркий, мы только закончили с высадкой овощей. Я считал себя полноправным участником, потому что отец Серафим не позволил мне лениво лежать в гамаке. По указу батюшки я читал для них житие Сергия Радонежского с планшета на подставке, перелистывая текст носом. О том, как его благословение позволило войску князя Дмитрия Донского одержать победу в Куликовской битве и как одно касание руки старца исцеляло слепых, немых и хромых. В последнее я не особо верил, но от чтения все же не отрывался. В общем, от усердия у меня в горле пересохло. Поэтому вода из скважины при старинном храме была очень кстати.

– Как вкусно! – я облизнул губы, Владимир в ответ промычал «угу», не отрываясь от железного ковша.

– И аппетит разыгрался, – сказал он, протирая рот рукавом.

Батюшка предусмотрительно чуть раньше освободил от огородных работ двух трудников, которые ушли готовить обед. Пока мы ковырялись в земле и в словах, они успели накрутить котлет из щук, которых наловил Владимир. Отец Серафим разрешил добавить в них немного сала для сочности. После работы на свежем воздухе тарелки с картофельным пюре и рыбными тефтелями опустели в мгновение ока, и мы с послушником вышли на полянку возле полуразрушенной церкви. Я смотрел на древнюю церковь и на то, как Владимир растянулся на траве.

– Хочешь тоже полежать? – вдруг спросил он.

– Давай.

Он расстегнул ремни и стащил меня вниз, уложив солдатиком. Какое же синее было сегодня небо!

– Родители никогда не разрешали мне просто так валяться на траве без дела, – вздохнул я.

– Правда? Почему?

– У меня весь день был расписан по минутам. Сначала школа с математическим уклоном, после нее – шахматы – для интеллекта, теннис – потому что престижно, английский и французский – потому что статусно, конный спорт – для физического здоровья. Не было даже свободной минуты, чтобы просто погонять футбол с одноклассниками.

– Не повезло тебе… – Владимир тоже смотрел в небо. – Я думаю, что немного полентяйничать даже полезно. Развивается воображение. Вот лежу я сейчас и представляю, будто мы живем на дне океана, а вот эта голубизна – это море.

– Почему тогда тут нет воды? – хмыкнул я.

– Не знаю. Воздушная прослойка, чтобы мы могли дышать. А там выше – вода. Иногда фантазирую, как в этой синеве проплывают огромные киты или кашалоты. Красиво… Но когда наступает ночь, сразу становится понятно, что никакого моря нет, потому что виден космос, сказочная бесконечность, наполненная красотой и неизвестностью.

– Да ты поэт!

– Как сказал классик, у каждого моряка под рубахой бьется мечтательное сердце!

– Ты – моряк?

– Был когда-то.

– Расскажи.

– Как-нибудь, как-нибудь, – сказал он неопределенно, будто совершенно не хотел говорить об этом.

Владимир закрыл глаза, нежась на солнышке. Я же смотрел в небо и тоже начал представлять огромных рыб, проплывающих в воздушном голубом море между белых барашков-облаков…

– Обед окончен! Пора приниматься за работу! – объявил отец Серафим, похлопав в ладоши. После небольшого отдыха он отправил трудников полоть гряды, а нас с Владимиром чистить загон, пока бяшки, как называл их батюшка, были на выгуле в поле.

Вечером мы собрались на службу в маленькой часовне при старинном храме. Послушник собирался служить вместе с батюшкой, поэтому оставил меня возле изрезанной иконы святого Пантелеймона, а сам подошел к отцу Серафиму – облачаться, подготовить кадило и зажечь лампады, что висели перед образами. Я наблюдал, как трудники поправляли свежие цветы перед иконами, как деревенские ставили свечи.

Пока отец Серафим читал молитвы из какой-то большой книги, я смотрел в глаза святого Пантелеймона и размышлял о том, что было бы неплохо, если Высшие силы снова поставили бы меня на ноги. Но как этого добиться? Пообещать им стать хорошим? Решил для начала отказаться от слова «черт». Ведь я не зря сюда приехал. Само собой мое выздоровление не могло произойти. Наверное, мне все-таки придется приложить какие-то усилия.

Помолиться мне не удалось, потому что пока я размышлял над планом дальнейших действий, служба уже кончилась. Владимир вывез меня на улицу: возле храма без умолку стрекотали кузнечики, на тротуаре резвая птичка с длинным качающимся хвостиком чистила серые перышки. Вита вышла следом за нами. Оказывается, все это время она стояла позади меня и наверняка украдкой наблюдала за мной. Могла бы подойти и поздороваться, а не прятаться в темных углах! Мы с ней как раз прошлый разговор про инвестиции не закончили. Перекинулись бы парой слов, раз уж снова встретились.

– Вы уезжаете завтра утром? – спросила она у брата.

– Да, совсем рано, около пяти часов, чтобы успеть на утреннюю службу в Абалаке.

– Тогда счастливого пути! – Вита улыбнулась ему. – Пока, Матвей, – сказала она сухо и направилась к своему дому.

Рыжая возвращалась узкой полевой заросшей дорогой, сбросив с головы платок и дав волосам волю. Они расплескались огненными всполохами по ткани платья, будто опасный летний пожар бушевал в тенистом зеленом лесу. Это была та самая одежда, в которой я ее увидел в первый раз, и те же странные ботинки с коротенькими торчащими в разные стороны шнурками.

Владимир вез меня на ужин в дом с большой поленницей. Над лесом растеклось пламенное золото заката. Еще пару часов, и на Липовку опустится густая ночь с яркими звездами. Я увидел, как вдалеке Вита зашла в высокие ворота своего двора и наглухо закрыла за собой калитку.

В Абалак почему-то возвращаться не хотелось. Вот бы остаться в Липовке!

Глава 4

– Какой аромат! Уже кто-то с утра прошелся здесь литовочкой, скосил свежую поросль, – Владимир вкатил мою коляску на монастырскую территорию. – День точно будет жарким. Ты только посмотри, как резвятся в небе птицы!

Все-таки к утренней службе мы вернулись в Абалак. Вокруг монастыря обильно цвели тополя, а в высокой синеве с белыми неподвижными облаками, и правда, летали не то стрижи, не то воробьи. Владимир не переставал удивляться красоте мира, а мне было все равно. И на пернатых, и на духоту. Мне жутко хотелось спать! Я был не выспавшийся и раздраженный из-за слишком раннего подъема. Но потом сон постепенно развеялся, я отвлекся на дела послушника. Мне было любопытно, чем он живет. Сразу после службы и завтрака настоятель поручил Владимиру съездить в Тобольск в Духовную семинарию, куда он не так давно отдавал на реставрацию несколько старинных храмовых икон.

И там я увидел ее.

Русые волосы на прямой пробор и большие голубые глаза. Кожа белая, чистая, без намека на макияж. Нелепое бесформенное серое платье полностью закрывало, уверен, приятную мужскому глазу девичью фигуру. На голову был накинут белый платок, завязанный на шее, длинные его концы – переброшены через плечи на спину.

– Привет, Оля! Мы как раз к тебе, – Владимир вытер ладони о подрясник. – За иконами. Настоятель сказал, что они уже готовы.

– Да, готовы, – ее нежный голос был очень приятным на слух. – Здравствуй, Вова. И Вам здравствуйте. Проходите за мной.

– Это Матвей, паломник, – зачем-то представил меня ей послушник, когда мы шли за ней по широкому коридору иконописной школы. На стенах бирюзового цвета висели работы выпускников разных лет.

Ольга неловко обернулась, вскользь посмотрела на меня и тут же опустила глаза в пол.

Здание семинарии было старинным: потолки высокие, а стены – толстенные, что легко угадывалось по ширине подоконников, на которых стояли клетки с певчими птичками. Их приятные щебетания и пересвисты разносились по практически пустому помещению. В остальном, в коридорах было тихо. Ольга рассказывала нам, что ученики на каникулах, работала только реставрационная мастерская, и еще несколько семинаристов занимались в летней школе.

На второй этаж уходила лестница, на каждой из ступенек был написан какой-нибудь из грехов: гордыня, зависть, неправда, сребролюбие, леность, какое-то лихоимство… От этих слов мне стало не по себе – в каком же стрессе они, должно быть, тут учатся и работают, если постоянно приходится себя держать в руках, чтобы случайно не совершить плохой поступок или не подумать о плохом! Меня мама, например, всегда ограждала от лишних переживаний. Даже когда я сбил пешехода, как-то раз возвращаясь из ночного клуба за рулем новенького Lamborghini, она не разрешила мне навестить его в больнице. Стресс плохо бы сказался на моем самочувствии. А я в то время как раз вернулся на каникулы в Москву и должен был отдыхать от напряженной учебы в Оксфорде.

Мы зашли вслед за Ольгой в просторную комнату с большими окнами, которые давали много света, и это несмотря на то, что через них с улицы заглядывали пышные кусты сирени. У каждого из окон было обустроено рабочее место. Мы приблизились к столу Ольги, заставленный красками, маленькими шпателями, какими-то открытками. Кисти, бутыльки, банки с серо-бурой водой…. На ее стуле лежал любовно связанный цветастый круглый коврик, а над столом склонялась выключенная настольная лампа.

В комнате работали еще две девушки. Пока Владимир смущенно болтал с Ольгой, я с любопытством рассматривал их. Они вежливо поздоровались, когда мы вошли, и продолжили работать. Одна, в черном платье и в сером фартуке, работала над огромной иконой с двумя святыми, я таких еще не видел. Икона была такая старинная, что изображение едва можно было разобрать: краски поблекли, позолота облезла. Но под ловкой тонкой рукой вновь начинали появляться утраченные элементы синих одежд. Я заметил, что девушка постоянно посматривала на свой рабочий стол. На нем лежала такая же готовая икона, но меньшего размера, и фотоснимок старинной иконы до реставрации: прогресс был очевиден.

Вторая, в белой блузке и синей юбке, закрыв пол-лица маской, снимала старые слои темной олифы с небольшой иконы, написанной на толстой деревянной доске.

Девушки были очень красивые, хотя их волосы и фигуры скрывали платки и мешковатая одежда. В мыслях всплыло словосочетание «русская красота». Они были намного симпатичнее тех, что мы брали с собой в круиз в Испании. Только вот реставраторы даже не задержали на мне взглядов, а одна даже надела наушники, чтобы нас не слушать, и снова погрузилась в работу.

– Вот, эта уже закончена, – Ольга передала Владимиру образ, и он будто невзначай коснулся ее пальцев. Щеки девушки тут же порозовели. Она то поправляла платок тоненькой рукой с серебряным колечком с крестиком, то одергивала свое старушечье платье, предлагая Владимиру во что-нибудь завернуть образы, чтобы не повредить лак и красочный слой. Видимо, она не ожидала, что мы приедем в первой половине дня, поэтому работы не были готовы к перевозке.

Послушник согласился, что так будет лучше, поэтому отдал ей образ обратно, снова коснувшись ее рук, и та снова залилась румянцем. Уровень приторности ситуации зашкаливал. Я закрыл глаза и под шуршание бумаги и пузырчатой пленки представил, как я беру тонкие белые руки с веснушками в свои, как наматываю локон рыжих волос на палец. Они такие гладкие и мягкие, и пахнут грушей и ванилью. Я резко открыл глаза.

Стоп, стоп, стоп…

Что это еще за мысли такие?

И вдруг моя коляска поехала: послушник и Ольга уже прощались.

– Вова, на следующей неделе мы со студентами и отцом Николаем идем в поход. Недалеко. В сад Ермака. Будем рисовать вечерний нижний город. Если хочешь, то… ты мог бы к нам присоединиться.

Пока Владимир топтался на месте и упускал свою удачу, у меня вырвалось:

– Да мы с удовольствием! Он теперь без меня никуда. Так что непременно будем. Когда, говоришь, мероприятие?

Ольга смущенно улыбнулась и опустила глаза.

– В следующий четверг.

– Мы придем, – сказал твердо Владимир.

Когда мы уходили, солнце заглянуло в окна и озарило комнату светом. Иконы засияли золотом, макушки девушек с выбивающимися локонами тоже подсвечивались летними лучами.

Похоже, у меня появилась возможность понаблюдать за настоящими художниками. И эти двое смогут побыть вместе.

Остаток дня прошел как обычно: в трудах Владимира и в моей лени и бездействии. За ужином мы ели картофельную запеканку с грибами. Я не мог удержаться, чтобы не подколоть его.

– Не думал, что ты такой робкий.

– Ты про Ольгу что ли? – невесело усмехнулся он.

– Ага.

– Не пара я ей, – послушник хмуро уставился в тарелку. – Она такая чистая и светлая… Однажды Ольга обязательно встретит какого-нибудь достойного человека. Я могу позволить себе только любоваться ею со стороны.

– Любишь ты заниматься самобичеванием! – хмыкнул я, но в душу лезть не стал, потому что в своей творилось непонятно что!

Последние несколько дней настроение у меня было отвратительное. Мой мир сплошных привилегий, в котором я рос, не соответствовал реальному миру, с которым я столкнулся здесь. Всегда считал, что мне никогда не придется прикладывать каких-либо усилий, как было в детстве и юности. Наверное, надеялся, что моя жизнь так и останется сказкой, когда за меня все решали родители и делала прислуга. Но теперь, вдали от семьи, ко мне постепенно приходило осознание, что все не так радужно, что никто не позаботится обо мне, кроме меня самого. Особенно если не станет отца, а ему уже перевалило за пятьдесят. Как же тяжело это было переживать! Все-таки придется начать шевелиться и наконец определиться, чем заняться в жизни. Это раздражало!

Мы ужинали в молчании, только на фоне бубнил один из послушников – читал житие Иоанна Златоуста.

– А ты что такой хмурый? – вдруг спросил Владимир. – Как ни посмотрю на тебя, все мрачнее Тобола перед дождем.

– Не знаю… – я некоторое время обдумывал его вопрос, копаясь в ворохе мыслей и глядя на братию в черной одежде за другими столами. – В целом, все неплохо. Да, есть проблемы со здоровьем, но пока справляюсь с твоей помощью. И все равно… Радости нет. Никак не избавлюсь от депрессии. Она у меня была и до несчастного случая, а после – вообще приобрела катастрофические масштабы.

– Мне всегда казалось, что депрессия – это выдумка лентяев, – весело хмыкнул Владимир.

– Нет. Депрессия – это ужасное состояние, когда ты вообще ничего не можешь делать. Ничего не нравится из того, что раньше делало тебя счастливым. Ни музыка, ни рисование, ни вечеринки с друзьями, ни новые тачки, ни девушки… Ничего! Я больше не ловлю кайф от еды и от напитков. Мне абсолютно все равно, чем набить желудок. Не помню, когда я ел последний раз свой любимый тайский салат Сом Там из папайи с острыми специями. Даже когда думаю о нем, не чувствую былого восторга. Хотя… – я улыбнулся, – в последнее время мне часто хочется огромное мороженое как в детстве, с вишенкой и шоколадной крошкой. Найти такое – проще простого, но я этого не делаю, потому что боюсь ничего не почувствовать. Пусть хотя бы в моих мыслях оно выглядит аппетитно… Я разлюбил свою коллекцию кораблей, которую собирал несколько лет, краски и холсты, которые скупал в магазинах Европы, когда путешествовал. В общем, весь этот хлам остался у меня в квартире, и мне даже не хочется прикасаться к этим вещам… У меня нет желания чего-то добиваться, я не хочу никому ничего доказывать… Мне даже все равно, где я буду жить! Я просто… хочу спокойствия и вернуть радость жизни. Но не знаю, как это сделать. В последний год я очень много пил, заливал свое горе. И вот опять подступает желание опрокинуть бокал-другой.

– Понимаю, – кивнул Владимир и отпил компот.

– Понимаешь? – я удивленно посмотрел на него.

– Угу, – сказал он, протирая рот салфеткой. – Я тоже покуролесил до того, как оказался тут. Пока учился в ПТУ на рулевого моториста обзавелся друзьями, с ними выпивал, с кем-то даже дрался, когда был под градусом. Потом окончил училище, а дружить с ними не перестал. Когда приходил из навигации с деньгами, так начиналось. К друзьям-товарищам в глухую деревню – чик! И мог там неделю-две пить, – Владимир развалился на стуле и смотрел куда-то в сторону. – Приходил с похмелья к матери, просил занять триста рублей на автобус до Сумкино, там у нас корабли стоят в порту, а сам… Пропивал, не доезжая до судоремонтного завода. Меня увольняли. Я опять устраивался. И все по новой, замкнутый круг.

– И как ты с этим справился?

– Изменения через боль. – Он горько усмехнулся. – По-другому человек чаще всего не понимает… Наш монастырь помог мне прийти в себя.

– А мне пока помогают держаться на плаву мой модный психолог, который бросается в меня разными современными словечками наподобие «токсично-экологично», и неплохие таблетки. Но они, кажется, уже не справляются.

– Это с ним ты болтаешь по видеосвязи, пока я чищу вечерами курятник?

– Ага, – я сделал попытку улыбнуться.

– Понял. Хочешь попробовать мой проверенный метод, как вернуть радость жизни?

– Что за метод?

– В выходные покажу. Как раз в Липовку поедем.

***

Владимир залез внутрь микроавтобуса и захлопнул за собой дверь. Он прицепил меня к сидению ремнями безопасности, сам сел напротив.

– Взял с собой томик Достоевского, – послушник потряс книгой. – Хочешь почитаю тебе вслух?

– Нет. Я не люблю художественную литературу. И никогда её не читал. Разве что только в школьный период требовалось по программе. А так, не вижу никакой пользы в том, чтобы читать о жизни других людей. Гораздо полезнее книги о финансах и экономике. В них хотя бы есть какой-то практический смысл, навыки можно применить в работе. Какой толк от того, что какой-то парень убил топором старуху? Это ненужная для меня информация.

– Зря! Из художественных книг порой такой жемчуг выкатывается, – Владимир открыл потрепанную книжку из монастырской библиотеки. – Может, тогда музыку или аудиокнигу тебе включить? – он искал взглядом место, где остановился.

– Давай. Найди в списке «Технологию блокчейн».

Он ткнул на экран, и в наушниках зазвучала первая глава. Я слушал первые минут двадцать, глядя, как мы пересекаем мост через Иртыш, как проезжаем мимо засеянных полей, а потом задремал. Эти ранние подъемы когда-нибудь меня доконают!

Через некоторое время проснулся оттого, что машина остановилась. Открывая глаза, я думал, что мы уже приехали, но оказалось, что нет. Владимир вышел из салона и направился к стоящим на обочине трассы детям. Неподалеку от них возвышалась автобусная остановка «Тоболтура». Трое мальчишек были бедно одеты: растянутые вязаные свитера, сверху накинуты легкие курточки в пятнах, спортивные штаны с вытянутыми коленками, высокие резиновые сапоги. На головах платки, принадлежащие их матерям, повязанные, как банданы. Возле каждого ребёнка на перевёрнутом пластмассовом вёдре стояла маленькая баночка с красными ягодами. Я наблюдал из окна, как Владимир о чем-то с ними разговаривал, мальчишки улыбались. Потом он достал деньги из кармана подрясника, отсчитал несколько купюр. Некоторое время подумал. И отсчитал ещё немного и отдал им. Взамен паренёк постарше высыпал содержимое всех трёх баночек в пакет и отдал его Владимиру. Он ещё о чем-то с ними недолго болтал, дети опять ему смущенно улыбались, выкручивая себе руки. Жаль, что я не мог сам снять наушники. Интересно было, о чем они болтали.

Владимир не заходил в машину до тех пор, пока мальчики не ушли с трассы в сторону деревни. Как только они скрылись за деревьями, он вернулся с пакетом в салон. Послушник увидел, что я проснулся.

– Вот, ягоды купил. Хочешь? – он снял с меня наушники.

– Не-а.

– Я тоже. Отдам Витке, пусть пирог сделает.

– Тут точно хватит на пирог? Что-то парни поленились. Собрали бы целое ведро, тогда больше заработали.

– Да ты что! Кто землянику вёдрами собирает? – весело хмыкнул Владимир. – Просто не знаешь, сколько комаров в бору. Здесь же болота кругом! Тебя если в лес увести и заставить ягоды собирать, тут же взвоешь. Так домой захочется! Эти мелкие гады свистят над ушами и впиваются в руки. Потом собранную чашку ягод за все богатства мира никому не отдашь. Помню, как-то раз, еще в детстве, ходили мы за земляникой; я насобирал железную кружечку для бабушки и сидел плакал, потому что устал и меня искусали. Пока ждал, когда взрослые засобираются домой, съел собранные ягоды – одну за другой – и вернулся из бора с пустой посудиной.

Я улыбнулся, а сам подумал о том, что вообще-то у меня несколько высших образований и баснословно богатые родители, чтобы я зарабатывал сбором ягод на болотах. Придумал же предложить мне такое! Но вслух не стал ничего говорить: было лень шевелить языком, солнце меня уморило.

Владимир положил пакет с ягодами на одно из свободных сидений микроавтобуса, и водитель повез нас дальше.

– Все мы живем в одном мире, – задумчиво произнес послушник, вспоминая, наверное, о тех мальчишках, – но жизнь у всех складывается по-разному. Однако, на мой взгляд, каждый человек заслуживает уважения и милосердия, независимо от образования, наличия или отсутствия денег и состояния здоровья. Помогать надо… – кивнул он сам себе и повторил, – помогать надо.

До Липовки оставалось примерно полчаса пути. За это время Владимир рассказал мне историю, как давным-давно, в девяностые, в этом месте, которое мы проезжали, перевернулась фура с колбасой. И как они с отцом и другими работягами откапывали мясные деликатесы из сугробов и загружали обратно.

– Машина ехала из Омска, – улыбнулся послушник, – везла северянам копчености к новогодним праздникам. А тут, знаешь, место опасное, поворот крутой, аварии постоянно происходят. Вот и попал водитель в передрягу. Хорошо, что еще жив остался! Мы как раз с отцом рядом были, бросились на подмогу. Вдруг в больницу надо отвезти или первую помощь оказать… Но все обошлось, мужик в рубашке родился. Товар только по трассе рассыпался да по ближайшим канавам. Мы как увидели сардельки, сосиски, копченое сало, обомлели. Как же в то время хотелось мясца! Нам чуть плохо не стало от этих ароматов. Слюни так и капали, пока доставали колбасу из снега. Мы же тогда на одной картошке-маркошке сидели. И тут мы пошли на хитрость, прости Господи! Утрамбовали валенками две палки сервелата в снег, запомнили место, а на следующий день пришли с батькой их откапывать. Там же рылись и другие мужики: тоже накануне закопали немного. Вот у нас праздник был в тот год!

«Честные, поэтому такие бедные! Если бы его родители были попроворнее и посмекалистее, как мой отец, не пришлось бы голодом сидеть», – подумал я, но в ответ молча ему улыбнулся.

Микроавтобус остановился на территории скита. Владимир вытащил меня на улицу и усадил в кресло, а сам убежал с ягодами к сестрице, пообещал, что вернётся через минуту. А я опять сидел напротив полуразрушенной церкви, предоставленный своим мрачным мыслям. Солнце припекало. Я и не думал, что в Сибири может быть так жарко.

День ото дня я все глубже погружался в уныние. У меня было все, но при этом не было ничего: сам я в этой жизни ничего не добился, и это лишало сил. У меня не было никаких интересов, я не знал, чем бы хотел заниматься, не мог долго ни на чем сосредоточиться, все быстро надоедало. А еще этот недуг… Зачем я вообще остался в живых?

– Ты будто лимона пожевал, – засмеялся отец Серафим, вышедший на крылечко своего деревянного дома. – Доброго денечка, Матвей! С приездом! Чай будешь пить?

– Буду, – буркнул я.

Он сошел с крыльца и начал собирать с забора облепленные кое-где водорослями, подсушенные на солнце, рыболовные сети.

– А Владимир где?

– Мы по пути сюда купили ягоды. Он их сестре унес. Обещал скоро вернуться.

– Понятно, – батюшка унес сети в сарай, потом вернулся к дому и приложил ребро ладони над глазами, посмотрел вдаль. – Да вон он как раз возвращается. Пойду пока чайник поставлю.

Он на мгновение остановился и взглянул на меня через плечо.

– Постарайся не унывать, сынок. Это один из тяжких грехов.

– Да-да. Сейчас покажется Бог и погрозит пальцем с неба, чтобы я сменил кислую мину на улыбочку, – сыронизировал я. – Где Он, ваш Бог? Почему постоянно молчит? Хоть бы показался один раз. Люди сразу бы испугались и начали жить по Его заповедям, я вас уверяю.

– Эх, Матвей… – он покачал головой и развернулся полностью. – Для чего Ему устраивать цирк со Своим появлением? Он нам уже все сказал. С тех пор ничего не поменялось.

– Да в этих писаниях непонятно, что написано. Слишком сложно.

– Для этого есть труды святых отцов, они все объясняют.

Я не знал, что на это ответить, поэтому промолчал, но хмуриться не перестал.

Батюшка скрылся в доме, а ко мне уже подошел Владимир и взял ручки коляски. Мы вошли в дом вслед за отцом Серафимом. После чая с пышными оладьями и малиновым вареньем и после беседы с батюшкой на лице растянулась улыбка.

После мы отправились в соседнюю деревню. Возле так называемой церкви в виде обычного, на первый взгляд, деревянного дома, но при внимательном рассмотрении – построенной в виде креста, стояла грузовая машина. Рядом располагалась детская игровая площадка, где, побросав велосипеды, играла ребятня. Мы с водителем остались сидеть в микроавтобусе, а отец Серафим и Владимир обсуждали на улице какой-то план работы на оставшийся день. Один показывал какие-то бумаги, второй – кивал и чесал затылок. Было удивительно, что Владимир никогда не унывал, а ведь ему приходилось еще везде таскать меня с собой. Он еще ни разу не сорвался на меня. Завидное терпение.

От скуки я смотрел по сторонам: деревенская улица была полупустой. Только изредка на дешёвых машинах проезжали простые работяги, оставляя после себя столб пыли, да полные женщины с тканевыми, сшитыми вручную пакетами шли в магазин. С тополей с густой зелёной кроной облетал пух.

Но вот снаружи что-то стукнуло. Это объявился водитель грузовика и открыл створки фургона. Внутри стояли деревянные ящики, мешки, наполненные вещами, картонные коробки. Мужичок в калошах, в рубахе на пару размеров больше, чем ему требовался, в потёртых старых джинсах махал грязными руками и что-то рассказывал отцу Серафиму по поводу содержимого фургона, тот кивал в ответ.

Владимир вернулся ко мне в микроавтобус.

– Сегодня будем развозить гуманитарку подшефным приходу семьям, – сообщил он мне.

Отец Серафим остался в деревенской церкви, предварительно отдав документы Владимиру, и мы поехали на окраину деревни вслед за грузовиком с мешками.

Остановились у низкого деревянного домика, вокруг которого больше не было никаких построек, стоял только покосившийся туалет. Владимир вытащил мою коляску из салона и следом меня. Крыльца у дома не было, поэтому мы беспрепятственно оказались внутри, после того, конечно, как Владимир постучал. Мало сказать, что обстановка внутри была бедная: стояла железная кровать с пружинами, на ней лежало грязное одеяло, а значительная часть комнаты занимала старая печь, с которой облезла штукатурка. Окна – мутные, на полу – домотканые дорожки, на них и сидели четверо детей, уставившись в телевизор. Ещё два малыша сидели на коленях измученного детскими криками отца.

– Приветствую, Толя, – Владимир остановился у входа, осматриваясь. – Как тут у вас житье-бытье?

– Здорова. Да потихоньку. Хорошо, что ты заглянул. Дети про тебя много раз спрашивали. Когда, мол, дядя Вова приедет.

Малышня отвлеклась от телевизора, тут же подскочила к послушнику, обступила его и начала прыгать вокруг.

– Светка опять гуляет? – спросил Владимир вполголоса, теребя ребятню за макушки.

– Гуляет, – вздохнул устало парень, на вид он был младше меня. – Уже две недели ее дома нет.

– А еда у вас есть?

– Я вчера покупал гороховую крупу. Варили вот сегодня, все сытые.

– Хорошо. Мы привезли кое-что из продуктов и одежду.

Толя, с пушистыми светлыми ресницами и соломенной растрёпанной копной волос, радостно кивнул.

– Вовка, подержи-ка, – шепнул он послушнику, – я на улицу сбегаю по-маленькому, уже два часа терплю. – И сунул ему двух малышей.

Повизгивающие на руках отца они тут же успокоились в объятиях Владимира. Близнецы с любопытством рассматривали послушника, хмуря маленькие брови и щупая его за щеки и нос маленькими пальчиками.

Минут двадцать я наблюдал, как Владимир возится с детьми. Было заметно, что он уже не первый раз приходит к ним, и что они привязались к нему и будто даже полюбили.

Кто-то из детей шутливо дернул его за подрясник и отбежал в сторону, смеясь.

– Ах ты, таракан запечный! – Владимир сделал два шага вперед. – Вот догоню тебя сейчас.

Ребенок знал, что с близнецами послушник далеко не убежит, потому продолжал дразниться издалека.

Пока их папаши не было в доме, Владимир вкратце рассказал, что мать семейства периодически уходит в запой, уезжает к подругам в другой город или в соседнюю деревню. Детьми занимается исключительно отец. Он нигде не работает, поэтому они живут на детские пособия.

– В доме нет газа и водопровода, нет бани, – вздохнул Владимир. – Чтобы помыть детей, ему приходится водить их к родственникам.

– Неужели это все его?

– Кажется, нет. Два старших от предыдущего брака супруги.

Я смотрел на потерянные глаза старших детей, и видел в них заброшенность. Это было… чем-то похоже на мою жизнь. Что-то шевельнулось в моей душе. Я тоже всегда скучал по маме.

– Пойдем играть вместе! В машинки! – лепетал я и тянул ее за руку за собой.

– Матвей, отпусти! Разве большие тети играют с маленькими мальчиками в машинки? Я не одета для игр, – мама высвободила руку.

Она сидела за небольшим столиком. Одна чужая тетя поправляла ее вечернее платье, вторая – красила ей губы, а третья – укладывала волосы в прическу. Когда они ненадолго от нее отходили, мама смотрела в зеркало и улыбалась своему отражению. Она была такая красивая! Светлые волосы и голубые глаза мне достались от неё.

Тогда я забрался на большую родительскую кровать и начал прыгать. Мне так хотелось, чтобы она обратила на меня внимание и поиграла со мной.

– Луиза, завтра днем мы идем на день рождения к маленькой Изабелле, а вечером вылетаем в Монако, – перекрикивала она мои визги и смех. – Приготовь Матвею одежду и собери чемодан. Не забудь: весь его гардероб обязательно должен сочетаться с моим.

– Хорошо. Будет сделано, – ответила моя гувернантка, она сидела в углу комнаты на мягком кресле и наблюдала за мной.

– Вы уже купили подарок малышке? – поинтересовалась одна из теть.

– Да! – мама выдвинула ящик стола. – Вот такие сережки с бриллиантами. Здесь всего полтора карата. Но если бы я купила крупнее, они бы плохо смотрелись на совсем юной имениннице.

– Действительно, – лицо тети было приторно сладким, улыбка неизменно широкой. – Какая красота!

Мама наконец-то посмотрела на меня, но не улыбнулась, а мученически вздохнула.

– Какой он шумный! Я сейчас сойду с ума! Луиза, уведи его отсюда, пока он не разнёс комнату. И пусть Мария принесет мне бокал шампанского для настроения. Мои глаза должны сиять в свете софитов сегодняшнего модного показа.

– Вы представляете свою новую коллекцию?

– Да. Несколько месяцев назад были в Большом Театре на балете «Щелкунчик». я вдохновилась музыкальной феерией «Вальса цветов». Все представленные модели платьев будут яркие и жизнерадостные.

– То, что надо для весны!

Чужие тети восторженно вздохнули, а Луиза ухватила меня за руку и потянула с родительской кровати. Я упирался, как мог. Так хотелось ещё побыть вместе с мамой! Я встал звездой в проходе, но этой противной женщине все же удалось вытащить меня в общий коридор.

– Луиза, – крикнула мама, когда гувернантка пыталась поднять меня с красной дорожки, – отведите его на кухню, дайте ему все, что он только пожелает. Немедленно. Никаких ограничений и отказов! Кажется, как раз сегодня повар сделал превосходный шоколадный торт. Я не хочу, чтобы мой сладкий мальчик плакал.

– Сию минуту!

Когда Толя вернулся в дом, Владимир отдал ему близнецов и вышел на улицу за мешками и ящиками. Послушник оказался очень рукастым. Накануне поездки в Липовку он приварил к моей коляске складную подставку под планшет. И сейчас Владимир разбирал короб с продуктами, а я по его просьбе вел учёт передаваемых вещей: он отсчитывал пакеты с макаронами, с чаем, с крупами, с мукой, солью, сахаром, я отмечал это в сводной таблице. Так мы работали в паре весь день.

Пока Толя укладывал продукты в захудалые шкафы, Владимир предложил детям выпить чая в воскресной школе при храме.

– Толя, ты не против?

– Конечно, нет. Когда я был против? Только обратно привези. Светка с меня за каждого спросит, когда вернется.

– А чай с конфетами будет? – спросила сопливая девочка в растянутой грязной майке и колготках.

– Конечно, как всегда, – кивнул Владимир. – Ты только платьице надень.

– У меня нет платьица, только отцовская футболка.

– В том мешке поищи, что я принес.

Она бросилась к мешку и достала оттуда что-то серое и бесформенное.

– Толя, скоро привезу детей обратно, – крикнул Владимир еще раз.

Хлопая пушистыми светлыми ресницами, отец семейства был только рад, что из шести детей дома останется только два, хотя бы на полдня. Он с радостью выпроводил нашу делегацию на улицу, звучно захлопнув за нами дверь.

Мы вернулись к деревянной церкви и высадили детей. Отец Серафим увёл их пить чай, а мы с Владимиром поехали дальше.

– При храме работает воскресная школа, – объяснил мне Владимир. – Дети могут хотя бы здесь ненадолго побыть в чистом, тёплом месте, где не пьют, не ругаются, не игнорируют и всегда им рады. Батюшка рассказывает им о любви и красоте, они пьют чай с конфетами и печеньем.

Несколько минут спустя мы приехали в соседнюю деревеньку. Наши машины остановились у подобной развалины, где мы только что были, но здесь хотя бы были какие-то хозяйственные постройки. Тем не менее, оказалось, что огород был заброшен, а хлев и амбары – пустые. Здесь тоже жила многодетная семья. Меня удивило, что хозяйке этого дома было примерно лет тридцать, а ее супругу далеко за семьдесят. Нет, в моей прошлой жизни вообще-то это было обыденностью. Разница была только в том, что муж обычно был сказочно богат. Но в этой ситуации мне было непонятно, почему молодая девчонка выбрала себе в мужья старика. Дети так же были предоставлены сами себе: кто-то дрался, кто-то сидел под кроватью. Родители выпивали.

– О! Закуску подвезли, – обрадовался старик, посмотрев пьяными глазами на Владимира. – Наконец-то. Что-то долго вас не было! То, что привозила социальная служба, мы уже съели. Уже хотели идти заявление писать на материальную помощь.

– Как хорошо… Теперь идти никуда не придётся, – согласилась с ним супруга.

Мы выложили продукты и сделали отметку в документах. Владимир и здесь пригласил детей пить чай, они с удовольствием согласились. Очень уж им есть хотелось. Только в маленькой кроватке со сломанными рейками остался лежать грудной ребенок. Он кричал, но мать к нему почему-то не подходила. Когда я присмотрелся, то увидел, что у него была огромная щель, шедшая от верхней губы до носа, уродующая его маленькое личико. Какой-то врожденный порок. Я посмотрел на бутылку водки на столе и еле слышно цокнул.

Оставшись наедине с родителями, Владимир провёл с ними воспитательную беседу. Я удивлялся его самообладанию. Если бы я был здоров, папаше точно прилетело от меня по шее. Какая у него была отвратительная рожа! Красная, морщинистая, заросшая седой щетиной. Жена была тоже далеко не красотка, слишком худая, одежда на ней висела, как тряпка на швабре моей домработницы. Ребенок продолжал надрываться. Что-то знакомое царапнуло меня, и я не выдержал.

– Да подойди ты к нему!

– Ты кто такой вообще? Отвали… Я устала!

– Я устала! – кричала мать за закрытой дверью их с отцом спальни. Я хотел зайти к ним, но не осмелился. – У меня сегодня модный показ! Каждая минута на счету! Мне нужно еще все проверить! А осталось всего два часа, чтобы собраться. Так что объяви ему об этом сам. Я верю, ты справишься.

– Но ты мать! – возразил ей папа. – Ты лучше найдешь подход к ребенку.

– Вы с Матвеем одного пола, и он уже не ребенок. Поговори с ним по-мужски. В конце концов, это для его блага…

– Ты же знаешь, что я тоже всегда занят. Мое время стоит дорого, и выкроить заветную минуту для общения с ребенком мне действительно трудно.

– Ты давно мог бы с ним поговорить, а не препираться сейчас здесь со мной!

Я не стал дослушивать их спор и поскорее удалился. Не хотелось, чтобы отец застал меня под дверью. Я боялся его расстроить, ведь он был главным в доме. Он мог решить любую проблему и исполнить все мои желания. Сохранять с ним хорошие отношения – себе дороже.

Я успел прибежать в свою комнату и устроиться в большом кресле с книгой, которую начал читать вчера.

– Чем занимаешься, сын? – дверь в детскую открылась через несколько минут, аромат отцовского парфюма опередил его появление рядом со мной.

– Читаю «Остров сокровищ», – я поднял голову от книги и посмотрел на него. Он всегда был гладко выбрит, причесан и носил белые рубашки с закатанными рукавами.

– Какая ерунда! – папа забрал у меня книгу. – Тебе нужно налегать на алгебру, геометрию и физику. Ты – наследник нашего семейного бизнеса и будешь продолжать мое дело… Мою жизнь! Так что оставь эти глупости. Зачем тебе читать о жизни других людей, когда тебе надо заниматься своей.

Я смотрел на книгу в его руках, а он продолжал:

– Мы с мамой посовещались и решили, что для твоего успешного будущего будет полезно получить престижное образование в английской частной школе, затем в Оксфордском университете.

– А где она сама?

– У нее сегодня показ мод, она немного занята, – бросил он небрежно.

Я вздохнул, но он не обратил внимания и продолжал рассказывать:

– Только представь, что тебя ждет! Занятия с лучшими педагогами, путешествия, встречи с интересными людьми! Я уже купил тебе апартаменты и передал документы для зачисления. Тебя там уже ждут, вступительные испытания проходить не надо, я все оплатил. Поэтому начиная с нового учебного года, а это через три недели, ты будешь учиться в другой стране. Правда, здорово?

Он искал восторга в моих глазах, но не нашел.

– Но я не хочу жить в Великобритании! Я хочу жить с вами! В России!

– Мы будем приезжать к тебе, Матвей, – сдержанно ответил отец.

– Вранье! Ты всегда занят работой, а у мамы свои дела… Здесь же все мои друзья!

– Это не проблема. Большинство твоих друзей тоже скоро поступит в Оксфорд. Ты ничего не теряешь, просто начнешь немного раньше, чем они, – он посмотрел на наручные часы. – Все уже решено и не обсуждается. Делай то, что я тебе говорю, и твоя жизнь будет успешной и счастливой… – отец хлопнул меня по плечу. – Ладно, сын, мне пора идти. Я буду в своем рабочем кабинете.

Он уже выходил из комнаты, но вдруг остановился и обернулся.

– Ах да, совсем забыл. Завтра мы вылетаем с друзьями отдохнуть на Лазурном берегу. Ты едешь с нами. Так что передай Луизе, чтобы собрала твой чемодан. А когда вернемся оставшиеся две недели до начала учебного года будешь усиленно заниматься с репетитором английским языком. Все. Я так решил!

Отец улыбнулся, подошел к столу и положил передо мной свою кредитку.

– Вот. Возьми водителя и купи себе что-нибудь, раз не получится отдохнуть остаток лета. Порадуй себя… – он задумчиво посмотрел на носки начищенных ботинок. – Поверь, Матвей, все, что я делаю, пойдет тебе на пользу. А про сказки забудь, открой лучше учебник по алгебре, она тебе в жизни больше пригодится. – И унес книгу Стивенсона с собой.

Владимир вернулся в дом старого хрыча. Он занес мешки с вещами и продукты, я же работал над сводной таблицей – с помощью голосового управления указывал, что мы передавали этой семье. М-да. Алгебра, и правда, пригодилась. Хозяева с любопытством поглядывали на меня, как я своеобразно управлял планшетом. Какие же они были мерзкие и неприятные! Зато я наконец-то почувствовал себя полезным и живым, мозги начали понемногу шевелиться.

Позже, в машине, я спросил у Владимира:

– Что с младенцем?

– Волчья пасть… – он смотрел в окно на деревенские домики. – Нёбо не сформировалось, там просто дырка. Ребенку сложно есть и дышать. Нужна операция, но у них нет денег. Родители все пропивают.

– Они и хозяйство не держат?

– Нет.

– Пока ты носил коробки, я подсчитал, что такая семья довольно дорого обходится государству. Если эти двое хотя бы выращивали сами овощи и занимались животноводством, жить им было бы легче и дешевле.

– Им лень, – хмыкнул Владимир.

Мы высадили детей возле деревянной церкви. Послушник их проводил, а я остался ждать в машине. В тот день мы ещё посещали одиноких стариков, инвалидов, несколько малообеспеченных семей, и к вечеру вернулись в Липовку. После службы мы были приглашены к Виталине на ужин. Голова гудела от информации. Я чувствовал себя уставшим, но каким-то нужным и даже немного счастливым.

– Как настроение? – спросил у меня Владимир по пути к дому сестры.

– Отличное.

– Быть всегда занятым, заботиться о других людях – лучший способ забыть о хандре.

– Для таких семей точно требуется особое внимание! – хмыкнул я. – Даже мне стало жалко детей, которые растут в таких семьях.

– Да… Согласен. Для маленьких человечков отец и мать – это всегда воплощение любви и справедливости. Но когда ребенок видит, как они «собачатся», как рвут друг друга на части, думаю, в этот момент в их душах происходит настоящая катастрофа… – Он хмыкнул. – Вместо любви детям передается только страх и ужас. Маленькие «зверята» потом выходят на улицы и не могут справиться сами с собой, не понимают, что с ними происходит, потому что их нервы расшатаны.

– И что делать?

– Не знаю… Церковь старается поддерживать таких детей, но эта помощь – будто капля в море, ведь основную часть времени они все равно находятся в семье.

Мы проходили мимо огорода, где родители поливали грядки вместе с пятью детьми. Один ребенок зачерпывал воду, отец относил, второй ребенок поливал, третий помогал матери что-то пропалывать. Четвертый и пятый несли удобрение в носилках: один толкал сзади другого, подгоняя идти быстрее; они смеялись, ойкали, роняли поклажу и получали нагоняй от матери. Какими же счастливыми они выглядели! Владимир махнул им рукой, кто успел увидеть нас – тоже махнули в ответ и улыбнулись.

– Почему они поливают грядки вечером? Ведь днем жарко. Было бы логичнее дать попить растениям в духоту.

– Ты что! На солнце вода сразу испарится, земля не успеет даже впитать влагу, не то, что донести до овощей. А ночь – как раз подходящее время.

– Надо же, даже в таком простом деле есть свои тонкости.

Мы подошли к дому Виталины. Я заметил, как дернулась занавеска в одном из окон. Во дворе залаяли собаки.

***

В бане пахло пихтой и травами. В тазу был запарен берёзовый веник. Из окошечка печи с раскалёнными округлыми камнями исходил густой белый пар, когда Владимир поддавал жару, выливая на них воду из ковша. То, что нужно после посещения злачных мест. Я весь день мечтал помыться!

Владимир парил меня и промочил свой подрясник насквозь. Лежа на полке[8] из шлифованной липы, я посматривал через приоткрытую дверцу в предбанник, где на веревках под потолком висело крошечное кружевное белье его сестрицы, сушилось.

– Раз-два, с гуся вода, раз-два, с Матвея худоба! – шутливо приговаривал Владимир, опрокидывая на меня целый таз с водой. Кожей шеи я почувствовал, что она была приятно прохладной.

Переодетого в чистое, он оставил меня дома наедине с Витой и Герой, сам же вернулся в баню париться. Сначала разговор у нас с ней не клеился, но потом я начал рассказывать о прошедшем дне, о том, что меня сегодня впечатлило. А впечатлило меня многое! Я никогда в жизни не видел такой бедноты!

Виталина резала овощи на салат и молча меня слушала. Кажется, она стала немного привыкать к моему присутствию в своем доме и к тому, что я стал бесплатным приложением к её братцу. Но она опять вздрогнула, когда открылась входная дверь. Это Владимир вернулся. Было непривычно видеть его не в подряснике, а в чёрных мягких трико и белой футболке с логотипом одной из политических партий. Владимир заметил, что я рассматриваю его футболку с усмешкой.

– Мама была на встрече с представителями партии, там раздавали бесплатно фирменную атрибутику, – он пригладил футболку на плоском животе. – Она мне и кепку такую взяла.

– Так необычно… ты в гражданском, эм… в мирском? В обычной одежде!

– Это ненадолго. Подрясник высохнет до утра… Моя форма. Я ее надеваю и становлюсь солдатом. У меня ведь особая служба. Люди на меня смотрят и сразу о Боге вспоминают… Что у нас будет на ужин? – он с любопытством подошел к столу и посмотрел через плечо сестры.

– Не надо ко мне подходить слишком близко, – она его немного отодвинула от себя.

– Прости…

– Салат из помидоров, огурцов и стейк из мраморной говядины.

– Стейки? – встрял я в их разговор. – Разве сегодня не постный день?

– Постный, – Владимир пожал плечами. – Но если ты пришел в гости, а тебя угощают, не принято воротить носом и обижать хозяина, даже если ты держишь пост. Надо стараться не обижать других, относиться по-доброму. В этом и есть суть православия, а не в том, чтобы не есть мясо. К тому же мы сегодня ударно поработали.

– Я видела, сколько было коробок, ящиков и мешков в той машине, – Вита приподняла и опустила брови.

– Я думал, монахи не едят мясо.

– Монахи не едят, а я – послушник, – заметил Владимир. – И пока не давал монашеских обетов. Так что иногда могу разрешить себе слопать стейк или котлету.

– Проходите в гостиную, – начала нас выпроваживать Вита. – Приглашу, когда все будет готово.

– Нет, – помотал головой Владимир, – я буду тебе помогать. Мужчины – лучшие повара, мы хорошо готовим мясо. Правда, Матвей?

– Не знаю… Я совсем не умею готовить.

Владимир довольно фыркнул.

– Чему вас, богатых, только учат!

Он достал из холодильника кусок охлаждённого мяса и пока нарезал его на красивые ломти, рассуждал, что каждый человек должен уметь себя обслужить и позаботиться о себе самостоятельно, потому что обстоятельства в жизни могут сложиться самые неожиданные.

– Вдруг в лесу заблудишься или окажешься на необитаемом острове… – философствовал он. – В конце концов, может произойти какой-нибудь коллапс, отключится интернет, а то, что сохранено у тебя в голове, – он постучал по виску, – останется навсегда. Логично?

Послушник включил электрогриль и через пару минут уложил железными щипцами первый кусок мяса. Вита тем временем раскладывала на обеденном столе большие бамбуковые салфетки, расставляла на них белые квадратные тарелки. В центре стола стояла большая прозрачная салатница с овощами. Запахи витали в воздухе головокружительные. От аромата жареного мяса, базилика и чёрного перца потекли слюнки. Кажется, мы не ели целую вечность!

Наконец, уселись за стол. Владимир разрезал мой кусок и угостил меня первым, так как я был их гостем. Я был приятно удивлён. У стейка была румяная корочка, и розовый сок стекал на тарелку из его сердцевины. Это был тот уровень прожарки, который я любил.

В бокалах густой вишнёвый сок с терпкими нотками косточек смотрелся как вино, хотя и без алкоголя ужин был очень хорош. Мы наслаждались едой, а когда тарелки опустели, перебрались в гостиную. Владимир убрал одно кресло от журнального столика к окну и на пустое место перекатил мою коляску. Я наблюдал, как послушник достает из плетёной корзины берёзовые полешки и кладёт их в камин. Там же был спрятан небольшой нож. Владимир с его помощью снял бересту с одного полена и из него же нарезал несколько лучин. Огонь быстро объял мелкие деревяшки для растопки, а потом и вовсе весело заплясал в камине из красного кирпича. Запах дыма и потрескивание дерева наполнили уютом гостевую комнату.

– Чай или кофе? – спросила у нас Вита.

– Чай, – ответили мы в голос, я добавил «пожалуйста», и она довольно ухмыльнулась.

– Я хочу посмотреть, как ты будешь его заваривать.

Она о чем-то задумалась, вытянув губы трубочкой, но потом все же кивнула, и я поехал вслед за ней.

На кухне рыжая со мной не разговаривала. Да мне это и не нужно было. Хотелось наверстать то, что я упустил, проживая в золотой клетке. Я наблюдал, как колдовали ее руки над огромным стеклянным чайником, куда она попеременно складывала то черный листовой чай и кругляши апельсина, то смородиновые листья и черные ягоды. Действо завершилось тем, что она залила содержимое кипятком.

– Всё! Чайная церемония окончена, – объявила она и скрестила руки на груди, показывая всем своим видом, чтобы я валил обратно.

Ежиха!

Я фыркнул и уехал в гостиную, где Владимир уже закончил с растопкой. Он сидел в одном из кресел и смотрел на огонь. Я начал расспрашивать его о навигации, про которую он обмолвился как-то раз за ужином в монастыре. Послушник с удовольствием рассказывал, как несколько лет подряд ходил на сухогрузах и баржах на Крайний Север, возил продукты и стройматериалы. Начиная с весны и заканчивая осенью, их команда делала несколько рейсов: отчаливала из порта Тобольска, шла по Иртышу, заходила в Обь, разгружалась в портах и, добравшись до Обской губы, разворачивалась обратно.

– Ты видел когда-нибудь ненцев? Такие они интересные, – он с легкой улыбкой уставился в потолок, что-то припоминая. – Лица круглые, щеки красные, костюмы такие цветастые, а рядом лайки бегают, за оленями присматривают. Где-то у меня была фотография с последнего рейса, – он вытащил из кармана трико смартфон и начал листать галерею. – Да вот она. Посмотри какие. Да? – он улыбался, пока я рассматривал фото. – Каких только народов нет.

На снимке был запечатлен чум, ненцы в ярких национальных одеждах, коричневые олени, бело-чёрные лайки, и рядом с ними – Владимир в джинсах и ветровке.

Он убрал телефон обратно в карман, потому что его сестра принесла заварочный чайник: аромат смородины смешался с легким дымным запахом камина. Владимир подскочил и пошёл на кухню за кружками, а когда вернулся подтащил кресло от окна к моей коляске, чтобы было удобнее поить меня чаем, тем самым освободив место у огня для сестры.

К чаю Вита принесла пирог. Это был чизкейк, посыпанный земляникой, которую Владимир купил утром у мальчишек.

– Успел схватиться, пока вы работали, – ее голос сквозил безразличием, и они уселась в кресло подальше от нас.

Владимир нарезал пирог, а я наблюдал, как в чашке кружатся чаинки и отражаются блики от огня. Чизкейк с ягодами оказался восхитительно вкусным. Странно, что Вита была ещё не замужем.

– Ну как? – спросил Владимир и отломил вилкой кусок для себя.

– Изумительно, – кивнул я и посмотрел на хозяйку дома.

Она никак не отреагировала, будто комплименты её не трогали. Как пила чай, так и продолжила. Даже бровью не повела! Не улыбнулась.

– Согласен, – Владимир одним махом засунул в рот остатки куска и, прожевав, добавил задумчиво, – ещё что ли съесть?

Потянулся к тарелке, но остановился и не взял.

– Ладно, не буду объедаться. Сколько чрево не корми, всё ему мало. Так и подстрекает съесть все разом.

– Что, Вита, устала?

Она удивленно посмотрела на меня.

– Вид у тебя очень задумчивый… Или все о бизнесе размышляешь?

– Все в порядке. Отдыхаю.

– Ты отличная хозяйка. Должно быть, у тебя отбоя от женихов нет?

Она едва слышно фыркнула, продолжая глядеть на огонь.

– Виталина, – спросил я напрямую, – когда планируешь выходишь замуж? Я вчера вычитал в одном научном журнале, что одиночество названо глобальной угрозой здоровью. Жить одному – это почти как выкуривать пятнадцать сигарет в день.

Она медленно повернулась в мою сторону и уставилась на меня ледяным взглядом. Я еле сдержался, чтобы не улыбнуться. Знал же, что всех девчонок нервирует этот вопрос.

– Когда у нас люди перестанут задавать бестактные вопросы? Когда замуж, когда дети? У человека могут быть проблемы со здоровьем, и своим любопытством можно задеть за живое!

– Иногда люди этого и не хотят знать, – парировал я. – Спрашивают, чтобы просто поддержать разговор, когда больше не о чем говорить.

– Когда не о чем говорить, лучше молчать! – отрезала она и отвернулась.

Выводить Виту мне доставляло огромное удовольствие. Надо было еще добавить, что у нее часики тикают. Злить ее получалось легко и просто. Хотя и она сама была не промах, любительница добавить перца.

– Вита, остынь, – попросил Владимир.

Я чувствовал, что ей хотелось быть мягче, лишний раз не раздражаться, но будто что-то было сильнее ее, с чем-то она не могла справиться. А может, мне просто так казалось? Вообще-то я нечасто видел в своей жизни негатив, даже немного устал от приторно-сладкой атмосферы. В моем стерильном «золотом» мире меня обычно щедро награждали доброжелательностью, восхищением, почтением и даже подобострастными улыбками. Учителя знали о достатке родителей, потому не ругали за невыученные уроки. Меня не допускали в «дурное» общество обычных мальчишек и разрешали общаться только с узким кругом детей таких же богачей, как мои родители, с ровней. Мне не нужно было подстраиваться под коллег на фирме отца и заискивать перед кем-то, чтобы отвоевать себе «место под солнцем». У меня и так всегда все было. Сами родители старались ограждать меня от всего, что могло сбить мой настрой на обучение, а потом – и на работу. Сейчас живая реакция Виты на мои шуточки была, как глоток свежего воздуха, холод в ее глазах – освежал. Она не боялась меня, моего положения и статуса. В ней чувствовались смелость и сила характера. Именно это меня сразу подкупило. Мне стало интересно разгадать ее: почему Вита именно такая. Но для меня это оказалось сложно, ведь всю свою жизнь мне ни к чему было понимать чувства других. Если мне не нравилась прислуга, я просил отца, чтобы человека поменяли, если не нравилась школа – меня переводили в другую. Единственное, что я сейчас понимал: Вита остро реагировала на меня. И мне очень нравилось смотреть на эти нахмуренные брови! В общем, сложно было отказать себе в удовольствии подтрунивать над ней.

– Оставь её… – сказал примирительно Владимир. – Лучше расскажи нам что-нибудь о себе. Мы о тебе практически ничего не знаем.

Глава 5

– Здравствуй, сын, – голос отца звучал грозно. – Мне позвонили из университета и сказали, что ты провалил экзамены по трем предметам. – В чем причина?

– Привет, папуля, – сказал я издевательским тоном и захохотал. – Как дела?

– Ты что, пьяный? Опять?

– Это вы с мамой меня довели! – рявкнул я, но потом продолжил мягко. – Кстати, почему так давно не звонили, не приезжали?

– Ты же знаешь, я занят! А теперь должен тратить время и деньги, чтобы закрыть твои долги! Мне придется купить новые компьютеры для кампуса. Матвей! Возьми себя в руки и займись обучением! Я отдаю крупные суммы, чтобы ты получил хорошее образование, вышел в жизнь приличным человеком. И что я получаю взамен?!… Почему не оплатил вчера счёт в ресторане?

– Это экстрим, новые ощущения, – пробормотал вяло, хотелось поскорее отделаться от него и уснуть, было уже семь утра. Но отец не планировал заканчивать свой спич.

– Бестолочь! Я привезу тебя обратно в Россию, притащу в офис и заставлю работать пять дней в неделю, с восьми до пяти. А то и больше! Отработаешь Ламборджини, которую разбил в прошлом месяце! Получишь новые ощущения! Как мне надоела твоя погоня за удовольствиями!

– Я не хочу работать, папа. Какой смысл? Зарплата? Денег и так навалом. Купи мне лучше новую машину. На чем я должен теперь ездить?

– Обойдешься. Ходи пешком, здоровее будешь.

Я даже присел на диване от возмущения.

– Что? У всех есть тачки, а у меня – нет. Я потеряю уважение сверстников, со мной никто не будет общаться! Я стану изгоем! Ты этого добиваешься? Если не отправишь мне денег или сам не оформишь покупку дистанционно, то я с собой что-нибудь сделаю! Потом поплачете с мамой, пожалеете, что не купили! Кстати, где она? На оперном фестивале в Зальцбурге? На открытии кинофестиваля в Каннах? На неделе моды в Милане?

– Послушай, сын… – отец пытался меня успокоить, чтобы я не порол горячку.

– Я все сказал, папа, и не в состоянии больше общаться. У меня болит голова. Пока.

– Не клади трубку, когда я с тобой разговариваю!

Я нажал на сброс и развалился на кожаном диване с безмятежной пьяной улыбкой на лице. Откидывая телефон в сторону, рукой случайно задел пустую бутылку от виски, и она покатилась со звоном по паркету.

– Как же вы все меня достали… – пробубнил я под звуки вновь вибрирующего телефона и тут же провалился в сон.

Владимир молчал, обдумывая сказанное мной.

– Самый простой способ остаться без помощи Ангела Хранителя – это постоянно совершать бессовестные поступки. – Хмыкнула Вита. После бани ее густые волосы до сих пор полностью не просохли, яркими влажными прядями они падали на шелковую бежевую рубашку пижамы. Миловидное лицо без макияжа было чистое и милое. – А еще относиться к окружающим с пренебрежением, смотреть на всех свысока и считать себя лучше всех, – она встала с кресла и направилась на кухню, старательно делая вид, что не хочет иметь со мной ничего общего. – Может, это и звучит грубо, но я вижу закономерность того, что с тобой произошло… – Она остановилась в дверях гостиной. – Твоим родителям надо было вместо денег дать тебе лопату в руки. Из тебя вышло бы больше толка в таком случае… Все. Я собираюсь спать. – И вышла из комнаты.

Вита сейчас была честна со мной в отличии от моих друзей. И хотя это было больно слышать, мне пришелся по душе такой ответ. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь и лицемерие. Сказанное кем-то замечание, возможно, заставило бы меня задуматься о своем поведении, попробовать измениться. Но раз до этого всех все устраивало, получилось то, что получилось.

Во мне шевельнулась мысль, что вообще-то мне хотелось бы нравится Виталине! Но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. Кому я могу понравиться такой, какой есть?

Предупреждающий жест ее брата остановил меня от словесной перебранки.

«Да и ладно. И так знаю, что богатенькие дети ни у кого не вызывают симпатии и сочувствия…» – думал я, глядя на огонь в камине. – «Все нам завидуют, при этом не задумываются, что мы страдаем практически так же, как дети бомжей и алкоголиков. Мы так же заброшены и никому не нужны! Мы так же нуждаемся в любви и душевном тепле! Нас никто не понимает! Все только и думают, что мы с жиру бесимся! Ни у кого нет желания разобраться, что с нами происходит на самом деле и почему».

– Мы могли бы заночевать здесь, – крикнул ей Владимир.

– Ха! Размечтались! Брысь отсюда!

Владимир тихо засмеялся, вставая с кресла.

– Да я просто пошутил… Но утром вернусь за подрясником.

Мы вышли на улицу. Небо затянуло черным бархатом ночи, а звезды сияли, словно бриллианты в маминых кольцах. Было тихо, только теплый ветер играл с высокими травами в поле и с листьями лип.

– И что же было потом? – не унимался Владимир, направляясь к домикам с зелеными крышами.

– А на чем я остановился?

– На том, что кутил без остановки и забивал на учебу. Университет-то в итоге удалось окончить?

– А как же! У меня не было другого выбора. Я получил целых два высших образования и ученую степень. Конечно, не без постоянных угроз отца, что он лишит меня золотой кредитки. Знаешь, к роскоши очень быстро привыкаешь: страшно потерять прежний уровень жизни и вообще сложно отказаться от ощущения расслабленности, когда деньги сами собой появляются на счету. Поэтому так или иначе пришлось завершить обучение. Потом я – папин инвестиционный проект – вернулся в Россию, готовый приносить ему долгожданную прибыль. Но все опять пошло не так, как он планировал… – я весело хмыкнул.

– С возвращением домой! – ликовала старушка Луиза; за то время, пока я отсутствовал, морщин на ее лице добавилось, но она, как и прежде, ходила в черно-белом платье. – Матвей, как я рада снова тебя здесь видеть!

– А я тебя нет… – сказал я бесцветно, направляясь в свою комнату.

– Матвей! Я тебя такому не учила! – ахнула нянька, догоняя меня. – Как же в Лондоне испортили моего мальчика!

Я зашёл в комнату и прыгнул на большую двуспальную кровать, положил руки за голову и уставился в потолок. Через секунду пожалел, что не закрыл за собой дверь, потому что Луиза совершенно не собиралась от меня отставать.

– Матвей, ты знаешь, что сегодня на ужин придёт Полина? – нянька присела на стул, стоящий возле двери. – Помнишь её? Дочка папиного друга. Какая она стала хорошенькая! Родители хотят, чтобы ты к ней присмотрелся. Ох, достойная партия! Ровня. Богатая, образованная, воспитанная.

– Луиза, иди к черту отсюда! Я хочу побыть один! – фыркнул я, недовольный тем, что скоро придется работать в офисе, и запустил в свою бывшую гувернантку небольшую подушку. Она не удивилась, только немного нахмурилась, поднимая ее с пола, но все равно не ушла. За все эти годы Луиза уже привыкла быть со мной вежливой, услужливой, терпеливой и сдержанной, что бы я ни вытворял.

– Матвей, – начала она.

Я подскочил с кровати, поднял ее со стула и выпроводил в общий коридор.

– Матвей! – протестовала Луиза и стучала ладонью с обратной стороны. – Впусти меня обратно!

– Нет! – я закрыл дверь на ключ.

– Через час приедет водитель и отвезет тебя в офис. Отец ждет на разговор. Будь готов!

Я молчал. Луиза еще некоторое время пыталась ворваться ко мне. Пришлось даже пригрозить, что попрошу отца уволить ее.

– Я больше не твоя гувернантка, а домоуправительница. Не тебе меня увольнять! – она ушла, грозно цокая каблуками.

Все стихло, и я присел на кровать.

– А как насчёт того, что хочу я? – прошептал, закрыв лицо руками.

…Через час, как и предупреждала Луиза, я, беспардонный, наглый, но при этом холеный и весьма интеллектуально развитый сынок своего отца, стоял посреди его кабинета в классическом синем костюме и белой рубашке.

– Сын! – папа раскинул руки в приветствии. – Ну, наконец-то! Вот и пришло время работать вместе! Идем, я покажу тебе твой кабинет.

Он открыл дверь в большую просторную комнату с панорамными окнами.

– Я обустроил тут все на свой вкус. Думаю, тебе тоже понравится, а если нет – переделаешь. Можешь принести свою коллекцию кораблей и шхун. В соседнем кабинете будет сидеть твой личный помощник. Можешь задавать ему любые вопросы, он познакомит тебя с подчинёнными.

– Мне не нужна ничья помощь. Я сам в силах разобраться с документами и с делами.

– Отлично! – глаза отца засветились. – Вот это по-нашему! Мне нравится твой настрой! Надеюсь, ты возьмёшься за ум и перестанешь быть таким унылым. Мы столько с мамой для тебя сделали! Пора уже начать ценить то, что имеешь.

Я сел в большое директорское кресло и огляделся. Недалеко от Т-образного стола стояли кожаные диваны и зеркальный журнальный столик. Несколько шкафов с пустыми папками, которые, мой отец надеялся, я заполню со временем. Окончив колледж и университет, я ещё немного повеселился в Лондоне, потом на Майорке. Ну, как немного? После такого активного отдыха родители положили меня в наркологическую клинику, чтобы пролечить от алкогольной зависимости. Конечно, все было шито-крыто, про это никто не знал. Эту тему вообще всегда обходили в разговоре, будто подобного никогда не было, а если и было, то не со мной. Они снова почистили мою репутацию, и я, как белый лист, приступал с завтрашнего дня к работе.

– Матвей, – голос отца был серьезным, – найди хоть каплю благодарности за то, что мы сделали для тебя. Ты – наследник компании, носишь мою фамилию и должен ей соответствовать. Мы с мамой не вечны. Пойми ты это наконец! Пройдет немного лет, и ты один будешь управлять нашим холдингом. Погулял – хорошо, отдохнул – ладно. У тебя все есть: образование, возможности, связи. Думаю, даже алкоголю за эти годы не удалось высушить твои мозги. Пришло время приступать к работе и проявить себя. Прекрати меня постоянно позорить своими наглыми выходками! Знаешь, о чем я думал последнее время? О том, что же сможет тебя обуздать и спустить с небес на землю. И знаешь, что это? Брак. Тебе Луиза уже передала, что вечером на ужин приглашена Полина? Нам с мамой эта девушка нравится больше всех из представленного на «рынке невест» ассортимента. Она идеально подходит тебе, поэтому вечером будь с ней учтив и вежлив, понял?

– Мне нужна яхта, – сменил я тему разговора, вместо того чтобы отвечать на его идиотские вопросы.

– Хочешь взять Полину с собой в морское путешествие? Если это поможет тебе построить долгосрочные семейные отношения, то почему бы нет, – довольно заключил отец, предполагая, что я хочу впечатлить дочь его партнёра по бизнесу.

***

Когда я проснулся утром, Владимир уже ходил по комнате, одетый как обычно в черный подрясник. Из маленькой пластмассовой лейки он поливал вонючие герани на подоконнике.

– О, проснулся, – он заметил, что я открыл глаза. – Доброе утро.

Даже после вчерашних откровений Владимир разговаривал со мной мягко, спокойно и с уважением. Обычно бедняки вроде него ненавидели таких как я.

– Ага. Доброе… Чем займемся сегодня?

– Давай-ка сначала сделаем массаж, оденемся, а потом уже и планы обсудим.

После утренней службы и завтрака в доме батюшки мы пошли в сарай, где хранилась овечья шерсть, которую послушник настриг в прошлом месяце. Она так и стояла в мешках, никем не тронутая.

– До обеда надо с ней разобраться, почистить от мусора… Шерсть довольно неприятно пахнет, поэтому выйдем на улицу, а то тебя может стошнить, – хохотнул он.

Мы устроились в теньке, под деревом липы. Послушник вытаскивал быстрыми пальцами из серо-белой пушистой массы солому, траву, мелкий мусор, а я наблюдал за ним и рассказывал о своих путешествиях и вечеринках, потому что больше похвалиться мне было нечем. Очень быстро его пальцы стали жирными, блестящими, даже на открытом воздухе вокруг запахло скотом.

– И что ты потом с ней будешь делать? – я кивнул на ворох шерсти.

– Отвезу матери. Она ее постирает, просушит, спрядет и навяжет на всю братию носков и варежек. Знаешь, как зимой здесь холодно! А в шерстяных носочках и в пимах[9] очень комфортно. Вита иногда ей тоже помогает, в четыре руки у них быстро получается расправиться с такой кучей.

Мы расстались с Виталиной всего несколько часов назад, а мне почему-то снова хотелось ее увидеть.

– Твоя сестра – настоящая мегера! Вот же характер у нее! Как сверкнет глазами, так сразу не по себе становится, – сказал я в сердцах.

Владимир хохотнул.

– На самом деле она очень добрая. Иногда раздражительная и нетерпеливая. Просто не всегда может справиться с эмоциями, – его улыбка померкла. – Колючесть Виты не от счастливой жизни, поверь. Раньше она была нежной и ранимой, а потом все изменилось. С ней произошло кое-что неприятное, и она будто потеряла себя, стала холодная и неприступная. Но где-то в глубине души сестра осталась прежней.

– Кое-что неприятное… – задумчиво произнес я, но больше не стал его расспрашивать о ней. Подумает еще, что я заинтересовался его чокнутой сестрицей. – Владимир, почему ты меня не ненавидишь? Я тебе вчера столько о себе нехорошего рассказал…

– За что мне тебя ненавидеть? – ответил он с искрами веселья в голубых глазах, продолжая чистить шерсть. – Я тоже далеко не ангел, поэтому снисходительно отношусь к человеческим слабостям.

Глядя на проворные пальцы, на темные волосы, что спадали на его лоб, на выглядывающие из-под черных рукавов подрясника татуировки, я думал, как так могло получиться, что я, баловень судьбы, появившийся на свет в элитном роддоме на Рублевке, проживший долгое время в Великобритании, и этот простой деревенский парень, сидим тут, в затерянном в лесах скиту, и как лучшие друзья мирно болтаем. Мог ли я когда-нибудь подумать, что такое будет возможно? Мама бы ужаснулась, если бы узнала, с кем мне теперь приходится общаться.

– Я чувствую, что мое нынешнее положение так или иначе заставляет меня меняться, – и поморщил нос. – Приходится считаться с мнением других людей, иногда сдерживаться в словах, чего я раньше никогда не делал. Мне было на всех плевать! Я не привык ценить людей, налаживать с ними контакт. Ведь мой отец мог решить любую проблему. Я совершал разные серьезные проступки, а он всегда помогал мне выпутаться. То, что для других могло закончиться наказанием, штрафом или даже тюрьмой, мне легко прощалось и покрывалось. А сейчас родители от меня открестились, они устали со мной бороться. Я разрушил их планы своим безрассудством. Даже вот не звонят теперь… Я и сам, можно сказать, сбежал от них. В общем, теперь сам по себе. И так как завишу от других людей, которым я не особо-то и нужен, приходится меняться. Это так мучительно!

– Да уж. Люди – довольно ленивые создания. Только благодаря проблемам мы можем становиться лучше, – заметил Владимир, завязывая бечевкой очередной наполненный мешок, – он выпрямился и протер запястьем мокрый лоб. – Надо будет отвезти перебранную шерсть матери. Ты со мной?

– Куда ж я теперь без тебя.

Он улыбнулся и закинул по мешку на каждое плечо.

– Подъезжай к машине, – бросил послушник, удаляясь с поклажей. – Будем загружаться.

***

Прошло несколько дней, как мы вернулись в Абалак. В день отъезда из Липовки мы с Владимиром отвезли его матери мешки с вычищенной шерстью и остались там на обед. В доме повсюду стояли фотографии в рамках – на комодах, столах, полках, и на многих из них была Вита – и совсем маленькая, и уже взрослая. Я рассматривал обстановку, в которой она провела большую часть своей жизни: очень скромную и простую в сравнении с ее коттеджем за высоким, глухим забором.

От мысли, что я могу ее сегодня здесь случайно встретить, меня охватило какое-то волнение. И эта гарпия действительно объявилась! Я услышал собачий лай и, посмотрев в окно, увидел через полупрозрачную занавеску, как она пролетела по пыльной дороге на велосипеде, темно-коричневый питбуль Гера жизнерадостно бежал за ней, высунув розовый язык между мощными челюстями. Резко затормозив у дома матери, она спрыгнула с него, привязала собаку к забору и направилась к дому, в калошах и грязном рабочем комбинезоне. Я внутренне напрягся, наверняка снова придется спорить с ней.

Но напрасно. Она не обратила на меня внимания, была спокойная, болтала с матерью о делах, помогала накрывать на стол. Когда я знакомился за чаем с их матерью – Верой Александровной, мы разговорились о моей жизни, о путешествиях, об искусстве – выставках и мероприятиях, которые я был вынужден принудительно посетить для галочки, Вита уткнулась в смартфон, что-то листала и не проронила ни слова. Задержала на мне взгляд лишь однажды: когда я говорил о том, что мне доставляет огромное удовольствие копаться в цифрах, что могу просто так составить уравнение с кучей иксов и игреков, а потом решить его, и что пропорции всегда были моей любовью: в дорогом бутике я мог позволить себе любую вещь, но ради развлечения высчитывал, какой свитер будет приобрести выгоднее. Она повернулась ко мне, подперев щеку ладонью и оставив телефон в покое. В ее взгляде вспыхнуло любопытство, приободрившее меня…

Я поискал Владимира взглядом: он заканчивал с поливкой бархатцев и анютиных глазок на клумбах монастырского двора. Послушник все-таки согласился сходить с Ольгой и группой художников на пленэр – порисовать вместе вечерний нижний город на свежем воздухе. Мне тоже было интересно посмотреть, как это делают настоящие мастера.

– Надо переодеть шорты на джинсы, – Владимир посмотрел критически на мою одежду. – Иначе комары съедят.

Когда мы прибыли в парк Ермака, расположенный на высоком мысу, там уже собралась группа людей: и девушки, и парни были одеты в джинсы и в рубашки с длинным рукавом. Владимир был прав, мелкие насекомые так и кружили в воздухе над нашими головами.

Послушник поприветствовал своих знакомых. Парни кивнули нам и улыбнулись, некоторые девушки покосились на меня, и мне стало некомфортно. Что-то я не подумал о том, что здесь будет не только любимая серая мышка Владимира, которая меня уже видела в таком состоянии. Сегодня Ольга была одета в клетчатую рубашку, застегнутую наглухо, на голове все так же был белый платок, через плечо перекинута русая коса. Я заметил, какими медовыми глазами она смотрела на Владимира. Странно, что он этого не замечал.

– Я отнесу, – нахмурившись, послушник взял из ее рук сумку с этюдником, холстом и красками. Ольга была не против и даже смущенно улыбнулась.

Мы пошли вслед за группой мимо шпилеобразного памятника покорителю Сибири и устроились на небольшой площадке, почти у обрыва, откуда открывалась широкая панорама на подгорную часть Тобольска и на вечерний Софийско-Успенский собор. В лучах закатного солнца его древние стены стали золотисто-розовыми.

Преподаватель в черной рясе расправил складной мольберт и установил на нем холст. Остальные сели на траву и открыли альбомы с шершавой бумагой, приготовили кисти и краски.

Мы с Владимиром сидели рядом с Ольгой и наблюдали, как из-под ее руки выходили очертания Тобольского кремля, как зеленые и персиковые оттенки постепенно заполняли пространство рисунка.

После того как ее работа была готова, она встала и начала массажировать затекшую шею.

– Сходите прогуляйтесь, – предложил я. – Тебе надо размяться, а Владимир тебя как раз сопроводит. Он очень опытный в этом деле.

Тот хмуро покосился на меня, и я не смог сдержать смешок.

– Идем, Оля, – смутился Владимир. – Мы скоро вернемся, – бросил мне через плечо, удаляясь.

Они скрылись за елями и березами. Но я успел заметить, как Владимир взял маленькую руку художницы в свою. Я завистливо посмотрел на этот милый жест.

Что же оставалось делать мне? Я ни с кем здесь не был знаком. Оставалось наблюдать, как остальные заканчивают свои работы. Не очень-то красиво у них получалось. У меня вышло бы гораздо лучше!

Я тихо фыркнул, нажал рычажок подбородком и поехал прогуляться по парку. Но вот беда! Не отъехал я и пары метров, как колесо угодило в яму, коляска перевернулась, и я упал лицом в грязь. Накануне шел дождь, и почва в тени деревьев оставалась еще влажной.

Как же унизительно я себя ощущал! Хотелось рыдать и кричать от бессилия.

Рядом со мной раздались причитания и топот ног. Художники духовной семинарии бросились ко мне на помощь. К счастью, и Владимир уже возвращался. Парни подскочили ко мне и начали отряхивать с меня траву.

– Как же так! – причитала рядом тоненьким голосом Ольга, в ее взгляде сквозила жалость, словно я сломанная кукла и того и гляди развалюсь на части. – Где-то у меня были влажные салфетки! Сейчас принесу!

– Не дождался? Решил до Абалака своим ходом добраться? – пошутил Владимир, он потрогал мою переносицу. – Нос, кажется, целый.

– Ничего кроме самолюбия не пострадало, – цыкнул я и обиженно отвернул от него свою грязную рожу.

Настроение было испорчено. Всю вечернюю службу, куда мы поехали сразу после посещения сада Ермака, я просидел насупившись. Даже не взглянул на икону Спасителя, Который допустил то, что со мной случилось, Который не любит меня и хочет, чтобы я чувствовал себя ничтожеством. Я из принципа не стал встречаться с ним взглядом, вместо этого рассматривал свои руки, мраморный пол и красные вэнсы из последней коллекции[10]… Но потом я поднял голову и увидел красивый платок на какой-то прихожанке. Сине-зеленый с золотистыми крапинками. Шелковая ткань была похожа на теплое Средиземное море. Я подумал, что он красиво сочетался бы с рыжими волосами.

– Видел какой изящный платок был на одной из женщин в храме? Она стояла перед нами, – выпалил я, когда Владимир вывез меня на брусчатку монастырского двора.

– Какой еще платок?

– Платок на голове! У прихожанки! Сине-зеленый такой… с золотыми узорами! – сказал я по слогам и закатил глаза.

Меня возмущало, что Владимир никогда не обращал внимания – кто во что одет. Как можно было быть таким невнимательным? Меня мама всегда учила, что дорогие часы, одежда, украшения, аксессуары – это своего рода униформа, говорящая о принадлежности к «избранным». К внешнему виду собеседника всегда надо присматриваться, иначе невозможно разобраться – кто перед тобой и какой у него достаток, стоит с ним общаться или нет.

– Не знаю, не видел, – пожал плечами Владимир. – Когда я молюсь, мне не до людей в храме… И что тебе до этого платка?

– Я хочу, чтобы у меня был такой платок!

– Эм… Поищи в интернет-магазинах, – усмехнулся Владимир по пути в трапезную.

– Нет, я хочу именно тот. Сбегай за ним! Пусть она его мне продаст.

– Ха! Сбегай! Вот ты наглец! – впервые я услышал в его голосе что-то грозное. – Я хоть и с уважением к тебе отношусь, но могу и по-другому разговаривать. Матвей, ты порой ведешь себя как трехлетний ребенок, который требует игрушку. Пора повзрослеть.

– Но… Я хочу тот платок!

– И что? Ты можешь его получить, если только сам поедешь за этой прихожанкой и попросишь подарить его тебе или продать.

– Я должен бегать за кем-то?

– Ага. Съездить. Если он тебе так нужен.

– Нет. Я этого точно делать не буду!

– Тогда тебе придется жить дальше без него.

– Как это?

– Очень просто. Нет платка, и все тут. Смирись. Мне обычно мама так в детстве говорила… – в его голосе наконец послышалось веселье. – Зачем тебе вообще женский платок? – теперь он хохотал за моей спиной.

Да я и сам не знал. Точнее, знал, но не хотел себе и тем более Владимиру в этом признаваться.

Для меня всегда единственным проявлением любви и дружбы были подарки. Чтобы привлечь чье-то внимание, заслужить авторитет, я задаривал друзей дорогими брендовыми вещами, приглашал в совместные путешествия и угощал в ресторанах. Только в этом случае со мной все хотели дружить. Я не умел выражать свои эмоции по-другому, нематериальными способами, для этого мне и понадобился этот «средиземноморский» платок. Я хотел подарить его…

– Зачем платок? — протянул я задумчиво. – Да просто хочу, чтобы у меня была эта красивая вещь, хочу любоваться на нее, – попытался я хоть как-то объяснить свою паранойю.

– Видимо, ты хорошо сегодня ударился головой в парке, – продолжал смеяться Владимир, – надо было тебя в травматологию отвезти, проверить.

После ужина настоятель вызвал к себе послушника поговорить о делах. Я же остался у небольшого пруда в монастырском дворе, хотелось побыть одному. Был уже глубокий вечер. Небо упало на воду пруда розовой и сиреневой акварелью. Возле меня бегала проворная трясогузка, потряхивая длинным хвостом.

«Ты думаешь, твои друзья любят тебя просто так?» – крикнул мне Ярослав, собирая свои вещички. – «Да они с тобой только потому, что у твоих родителей есть личный самолет и шале в горах! Кто бы тебя терпел такого бесплатно?»

– Заткнись! – сказал я еле слышно.

Я смотрел, как по поверхности пруда скользили какие-то насекомые, похожие на что-то среднее между пауком и комаром, и думал: «Кто я такой без денег моей семьи? Неужели сам по себе я ничего не стою? Как мне научиться общаться с этим миром по-новому, раз старое больше не работает? Еще платок этот… Зачем мне искать внимания той, которая проводит свою жизнь на ферме? Мне всегда были интересны девушки другого уровня. Но почему Вита меня так зацепила? Какая же она грубая! Хм… Остроумная. Честная. Красивая. Умная. Немного забавная. Жаль, что я ей безразличен».

Я усмехнулся своим мыслям и поднял глаза на хозяйственные постройки: на церковную лавку, баню и прачечную, кладовые, настоятельские и братские кельи, трапезную, просфорню. Вокруг было тихо, братия разбрелась кто куда.

«Вот если бы я был прежний, Вита передо мной точно не устояла, как все те девушки, что висли на моей шее до несчастного случая. Деньги и моя внешность делали свое дело. Мне никогда не приходилось прикладывать усилия, чтобы завоевать чье-то расположение. Но деньги-то у меня остались! Почему на нее мой счет в банке не произвел впечатления?».

От противоречивых мыслей и чувств разболелась голова.

«Да ну! Что за глупости! Конечно, мне не нужна эта деревенщина! Зачем мне вообще думать о том, чтобы начинать с кем-то отношения? В моем-то состоянии! Какой от них толк? Ни потанцевать в клубе, ни поужинать вдвоем в ресторане, ни…».

Я услышал шаги недалеко от себя. Думал, что Владимир закончил с делами и возвращался. Но это сторож обходил территорию – ветхий старик.

– Добрый вечер! – он присел на лавку и пригладил старческой рукой белую густую бороду. Серая шапка в катышках съехала набок.

– Добрый, – бросил я небрежно.

– Паломник?

– Ага.

– А, так это к тебе врачи каждое утро приходят?

– Да.

Он помолчал.

– Хорошо у нас здесь, да? Спокойно так, малодушие как рукой снимает.

– Неплохо.

Мы молча смотрели на розовую воду пруда и на снующих по ее поверхности насекомым.

– Водомерки какие резвые!

– Угу, – я страдальчески закатил глаза.

«Я хочу побыть один! Ты не видишь, что я страдаю?» – хотелось мне проорать, но я сдержался.

– Чем занимался в миру до прибытия к нам в обитель, паренёк?

– Ничем особо. Развлекался, в основном.

– Но все-таки? Работал, может, где-то? Было какое-то дело, которое тебя увлекало по-настоящему?

– Не знаю… Практически не работал. Хобби тоже нет – не могу ни на чем долго сконцентрироваться.

– А чем бы хотел заниматься?

– Сложно сказать. Родители всегда решали за меня – кем мне быть, чем увлекаться, с кем дружить, где учиться. Не могу понять, кто я и где себя искать.

– Хм… – старик уставился на меня. – Так ты здесь, чтобы поразмыслить о жизни, найти себя?

– Скорее, чтобы убежать от родительской опеки. Они меня достали! Не дали мне любви, заботы, тепла. Только выдавали задания и контролировали выполнение. Я уехал от них, вырвался наконец-то. Пусть теперь утонут в своих обидах, разочарованиях и горечи!

– Да ты словно обиженный малыш! – усмехнулся старик.

– Считайте, как хотите.

Он некоторое время помолчал, но потом снова начал говорить. Мне хотелось избежать разговора, уехать от пруда. Но не решился после сегодняшнего падения, так что остался заложником седовласого стража.

– Твои родители – тоже живые люди, – тихо проговорил мужичок, – они передали тебе то, что было заложено в них. Что-то хорошее все равно было в твоей жизни, не так ли? Они тебя кормили, одевали, лечили. У тебя были деньги, чтобы приехать сюда, привезти с собой персонал, жертвовать в монастырь за проживание, есть средства платить за препараты и оборудование. Разве не благодаря родителям все это? Есть за что их ценить, а?

Я молчал.

– Чем занимается твой отец?

– Бизнесом.

– Вот! Ты наверняка перенял у него интерес к экономике, финансам, ведению дел… А матушка чем занимается?

– У нее дом моды. Одежду для женщин шьет, короче.

– Наверняка она научила тебя красиво одеваться, развила твой вкус, – он окинул взглядом мою одежду. – Так что ты все-таки взял от них кое-что хорошее… – Он вздохнул. – Ни в одной семье родители не делали все так, как надо. Поэтому не надо зацикливаться на обидах, лучше посмотри сколько они для тебя сделали. Ты относишься к этому как к само собой разумеющемуся, а это на самом деле большая ценность. Просто ты привык опираться на то, что имеешь, на то, что умеешь делать благодаря им.

– Что мне эти деньги? Я чувствую себя потерянным! Я не знаю – кто я! Я не просил их давать все это мне! Они силой впихнули. При этом сами были все время заняты, в то время как в других семьях дети рядом с родителями, делают что-то вместе. Я никогда не чувствовал себя любимым, ощущал себя аксессуаром к платью матери.

– В мире нет ни одной идеальной семьи, парень. Не одно, так другое. Идеально только одно место – Царство Божие, к которому надо стремиться. Только там идиллия, гармония, любовь и сделано все, как надо.

– Просто отлично! – сыронизировал я.

– Ты – взрослый человек, и можешь самостоятельно изменить себя так, каким бы сам себе нравился.

– На это уйдет много времени. А я хочу, чтобы мне было внутренне комфортно прямо сейчас! – я продолжал упрямиться.

– Хочу, хочу, хочу, – усмехнулся охранник. – Неправильно. Надо говорить так: «Что я могу сделать, чтобы стать лучше?».

Я посмотрел ему глаза и ухмыльнулся, а он улыбнулся в ответ. Что-то было в его словах, но все равно я чувствовал себя одиноким и потерянным, никому ненужным и неинтересным без отцовских денег.

– Давно вы здесь работаете?

– Давно. Лет тридцать, наверно… Нет, больше. Застал еще то время, когда здесь был колхозный стан, – он задумался, – конюшня, коровник, столярный цех… Потом монастырь передали обратно епархии, я помогал в восстановлении обители. Все было в упадке, заброшено… Ой, – он встрепенулся, что-то вспомнив, – такое тебе сейчас расскажу! Вот слушай. В девяностые, когда мы только начали чистить эти территории, Владыка поставил нас переоборудовать постройки под нужды монастыря: нужно было под землей проложить коммуникации для отопления…

Я опять закатил глаза и посмотрел на небо. История точно будет бесконечной. Наверняка охраннику не с кем было поговорить сегодня.

– …и к каждому помещению начали копать траншею, – он развел руками. – А под землёй – сплошные кости и черепа! Десятки, если не сотни, все – маленькие, детские. И в каждом черепе сзади – дырочка от пистолетного выстрела.

Я сглотнул.

– И откуда останки?

– Ссыльные… – выдохнул он. – Жил здесь один старый монах, который мне рассказывал про этот случай. Однажды по осени перевозили арестованных вместе с детьми баржами из Омска на север. Охранники боялись, что лёд на Иртыше встанет, и они до весны домой не возвратятся. Как же избавиться от нежеланного груза? Долго не думали. Высадили людей на берег, завели на территорию монастыря и расстреляли, а по возвращению в Омск отчитались, что всех свалила инфекция…

– Я видел черепа, когда мы читали псалтырь с Владимиром в часовне. Они?

Сторож кивнул.

– Они… Сейчас монастырь сверкает и сияет, хотя еще совсем недавно он был заброшен и хранил в земле мрачные тайны прошлого, – старик посмотрел поверх моей головы. – Не твой ли это помощник идет?

Я повернул голову влево.

Да, Владимир возвращался.

– Ага, он.

– Ладно, – как-то грустно произнес старик, – пойду тогда дальше на обход. Потом еще как-нибудь с тобой поболтаем.

Сторож пошел в сторону послушника, шаркая по земле потертыми ботинками. Когда они встретились, обменялись дружеским рукопожатием и кивнули друг другу. Я предвкушал, что Владимир сейчас скажет, что мы снова едем в Липовку. Приободрился. Последние дни я много думал о Виталине. Мне хотелось поскорее с ней встретиться, чтобы снова поспорить о чем-нибудь.

– Матвей, – послушник подошел о мне, – настоятель отправляет нас на три недели в ближний скит – преподобных Сергия и Германа Валаамских – на пасеку. Надо помочь там с постройкой деревянного храма. Завтра утром выезжаем.

Глава 6

– Столько лип вокруг… – я осматривал место, куда мы только приехали. – Что в дальнем скиту, в Липовке, что здесь.

– Эти деревья всегда считали священными, поэтому высаживали возле храмов. Может, потому что от них много пользы? – рассуждал Владимир, осторожно прихлебывая чай из колпачка термоса. – Раньше из липовой древесины делали ложки, чашки, ковши. Все, что нужно было для обычной крестьянской семьи. Сейчас у нас в монастыре липу используют для создания основ для икон и в строительстве. Цветы заваривают от простуды, а листья – от бессонницы и тревоги. Видел, какой лист у дерева? Как сердце. Символ любви. А любовь – это Бог.

Мы сидели в кружевной тени деревьев. Было по-утреннему свежо и прохладно. Накануне перед отъездом из монастыря Владимир заварил какие-то травы, и сейчас согревающий чай очень пригодился. Хотя день обещал быть жарким: на небе не было облаков. Мы наблюдали, как монахи вместе с трудниками распечатывали рамки в ульях и выкручивали мёд в медогонки.

– Ну-ка, попробуйте, – благообразный старец с небольшой белой бородой, заметив, что мы пьем чай, подошел к нам с новым липовым корытом, полным чистого сотового меда. Он снял с лица сетку, и я увидел его доброе, обожженное солнцем лицо с морщинками вокруг светло-голубых глаз. Батюшка протянул нам сладкое угощение: соты истекали золотым нектаром, в котором играло лучами солнце.

– Спасибо, отец Илия, – кивнул Владимир, зачерпнул деревянной ложкой мед, попробовал сам и предложил мне. – Сладко! А аромат какой!

Мы продолжили пить чай и наблюдать, как монахи возвращают рамки в улья до следующего сбора. Я не разделял восторгов Владимира, потому что такой ранний подъем мне, конечно, давался с трудом. Я сидел рядом с ним опять невыспавшийся и недовольный: вокруг было все чужое и незнакомое, и я раздумывал – зачем я вообще сюда приехал?!

– Заметил, какая здесь почти стерильная чистота? – чуть ли не пропел послушник.

– Нет, – буркнул я.

– Рядом нет производств и дорог. И людей здесь тоже нет. Только обширные луга с дикими медоносами и густые леса! Прекрасное место, чтобы подумать о Вечности… И местный мед такой вкусный, потому что насыщен запахами цветов.

О какой еще Вечности!

Единственное, о чем я могу думать, так это о том, что очень хочу спать!

Место, и правда, было глухое – скит преподобных Сергия и Германа Валаамских. Монахи здесь жили очень уединенно, вдали от цивилизации. Скит затерялся в сосновых лесах, несколько домов братии были построены на берегу небольшого озера. Здесь не ловила связь, и мы были предоставлены сами себе.

– Твоя сестра встречается с кем-нибудь? – спросил я, сладко зевнув.

– Что? – Владимир явно не ожидал, что я резко поменяю тему разговора, поэтому отвернулся от монахов и посмотрел на меня.

– Почему Вита живет одна? У нее есть парень или муж?

– Нет.

– Почему?

– Все сложно… – он сорвал травинку и начал ее перебирать пальцами. – А что? Почему спрашиваешь?

Мне и самому было интересно – почему? Меня беспокоило, что я замечаю ее отсутствие в своей жизни.

– Просто интересно. Она довольно симпатичная, фигура красивая, вкусно готовит. Кому-то наверняка хотелось бы жениться на ней.

– Она многим нравится. Вот только ей никто не по сердцу.

– А! Так значит я не один такой, кого она не выносит. Я-то думал причина ее вспыльчивости во мне.

– И в тебе тоже. Ты явно не фунт изюма, – он рассмеялся и снова отвернулся в сторону пасеки.

Я нахмурил брови. Все еще непривычно было сталкиваться с прямолинейностью. Обычно передо мной заискивали и обращались со сладкой улыбкой. Никак не мог привыкнуть к новой реальности! Но почему-то все происходящее сейчас со мной казалось правильным. Мне казалось, что я иду по верному пути; возвращаться к старой, зависимой от родителей жизни не хотелось. И если одно из условий – научиться держать удар и не обижаться, что ж, с этим как-то можно научиться справляться. Я втянул воздух и резко выдохнул, а вместе с ним и напряжение, что сразу сковало железным обручем голову, стоило мне только насупиться на Владимира. Стало лучше.

Послушник обернулся на меня и улыбнулся, а я – ему.

– Пойдем, что ли?

– Куда?

Владимир кивнул в сторону расчищенной площадки, где лежали неотесанные бревна, доски и инструменты. Сейчас помимо сбора мёда братия занималась постройкой небольшого деревянного храма.

– Идем. Надеюсь, меня не заставят читать псалтырь под звуки бензопилы, – больше по привычке пробубнил я.

– Не заставят. Вежливо попросят, – хохотнул Владимир, отряхивая подрясник от травы и пыли.

И действительно, наблюдая за строительством храма, я читал псалтырь с планшета. Так я чувствовал себя приобщенным к большому делу и потому ощущал себя прекрасно.

К полудню начало припекать. Владимир повязал мне на голову свой синий платок, который он всегда носил с собой. Потом расстелил покрывало на зеленой поляне под деревьями недалеко от стройки, где мы сидели утром, и помог трудникам накрыть к обеду. На свежем воздухе еда казалась особенно вкусной! Хотя меня давно уже сложно было чем-то удивить. Но эта простая деревенская пища будто возвращала силы в мое тело.

Монахи закончили работать поздно вечером, когда скит накрыли синие сумерки. На столе, недалеко от озера, засиял большой фонарь, вокруг него неслышно закружили ночные бабочки и светлячки. Кто-то из братии развел костер и повесил над огнем закопченный котелок с водой. Я слушал, как потрескивал костер, отбрасывая блики и причудливые тени на стволы вековых деревьев. Вечерний лес, окружавший несколько домиков скита, был полон странных, таинственных звуков, хотя у огня было уютно и тепло. Все располагало к долгой, неспешной беседе.

Согреваясь чаем с листами лесной смородины, отец Илия рассказывал нам о случае, когда к ним на пасеку заглянул медведь.

– Пока братия отдыхала в домике от жары, меня не оставляло ощущение, что по участку кто-то ходит! Да ну, показалось! – махнул он рукой. – А потом вышел на улицу. Батюшки! – хлопнул себя по коленям. – Все ульи были разворочены косолапым!

– Медведи-сладкоежки специально выносят с пасеки ульи, рушат их и ненадолго отходят, чтобы пчелы успокоились и улетели, – кивнул кто-то из трудников. – Как только накал пчелиного негодования спадает, мишка идёт к столу.

– Вот умные какие! – пихнул его локтем в бок сосед.

– Ага.

За ужином мы обсуждали рабочие планы на следующий день, ужинали грибницей, а потом братия постепенно разбрелась спать. Так прошел первый день в скиту на пасеке. Мы в Владимиром еще некоторое время сидели возле костра и наблюдали, как затихает огонь, подсвечивая угли изнутри. К нему подошла собака, помахивая хвостом, и положила голову на его колено. Послушник трепал пса за мягкие уши и тихо болтал с ним о чем-то, а я, задрав голову вверх, смотрел в черные и молчаливые глубины космоса. Мне вспомнилась поездка в обсерваторию на Гавайях, куда мы ездили с «другом», купленным для меня родителями. Хотя тогда я об этом, конечно, не подозревал. Я думал, что все по-настоящему. Наивный!

– Ну-с, докладывай, Ярослав, – обратился отец к моему другу. – Как дела?

– Все хорошо. Мы с Матвеем подружились, проводим много времени вместе, – отчеканил он. – Вчера вместе ездили на экскурсию в планетарий, а вечером он мне показал ваш конный клуб.

Мой друг Ярик, умный, воспитанный, аккуратный мальчик, с которым мы познакомились на игре в шахматы пару месяцев назад, стоял возле стола моего отца, в домашнем рабочем кабинете, и почему-то отчитывался перед ним.

– Хорошо, – кивнул папа, не отрывая взгляда от бумаг. – Продолжай.

– В планетарии я рассказывал ему об экзопланетах и пульсарах. Матвею, кажется, понравилось. На прошлой неделе мы ходили на интерактивную выставку, рассматривали полотна великих мастеров – Эдварда Мунка, Сальвадора Дали, Клода Моне, и после виртуального путешествия немного поболтали об этом. Я стараюсь помогать ему с домашним заданием. Матвей иногда ленится, но, в целом, хорошо справляется.

– Молодец, Ярослав. Я посмотрел его дневник, троек действительно нет. Продолжай в том же духе. Какие планы на этот месяц?

– Мы идем на мастер-класс по рисованию. Меня Матвей сам пригласил. Вы знали, что ему это очень нравится?

Отец поморщился.

– Какая ерунда! Но если это поможет стать вам дружнее, то сходите. А что-нибудь полезное?

– Будем готовиться к олимпиаде по математике.

– Во! – отец одобрительно хлопнул в ладоши. – Это очень хорошо. Но этого мало. Нужно больше заниматься точными науками. Я вам куплю билеты в обсерваторию и оплачу услуги хорошего гида с физико-математическим образованием. Он проведет экскурсию и расскажет вам что-нибудь интересное. Я хочу, чтобы Матвей был интеллектуально развит… и да. На! Держи. Заслужил!

Я больше не мог прятаться. Это было слишком! Мне было интересно, почему мой друг докладывает моему отцу о нашем времяпрепровождении. При этом папа никогда не спрашивал у меня, чем я увлекался, чем интересовался.

– Что тут происходит? Он не твой подчиненный, чтобы допрашивать его. Какое тебе дело, чем мы занимаемся?

– Я беспокоюсь о тебе, – сказал непринужденно отец, поправив очки. – Решил немного поболтать с Ярославом, узнать, что это за человек. Оказалось, что очень умный, интеллигентный парень. Мы подружились. Так ведь, Ярослав?

– Совершенно верно.

Ярик, смутившись, начал прятать какой-то пухлый конверт в карман. Он что-то еще невнятно проблеял и перевел взгляд на моего папу.

– Это мой друг! – вскипел я. – Не надо его допрашивать! Если тебе что-то интересно, спроси у меня!

Отец выставил ладони перед собой.

– Твой, твой! Никто на него не претендует! Я просто предложил ему в следующем месяце поехать с тобой на Гавайи. Спросил, не будут ли его родители против.

– Вы не об этом говорили!

– А ты подслушивал значит? – отец рассердился, и я умолк; гнев отца – единственное чего я боялся. – Идите занимайтесь математикой. В следующем месяце полетите на экскурсию в Обсерваторию Мауна-Кеа. Ярослав не против. Правда, Ярослав?

– Конечно, нет, – нервно сглотнув, кивнул он.

– Вот и славно.

Отец показал жестом, чтобы мы выметались и оставили его одного. Но мне не нужно было его разрешение, я сам уже взял Ярослава за руку и вытянул его в общий коридор, по пути объясняя, чтобы он не обращал внимания на властный тон отца и больше не отчитывался перед ним.

– Обсерватория Мауна-Кеа ему не представлялась даже в самых смелых мечтах. Да, он был умным, чистеньким мальчиком, одаренным математиком, но, увы, из бедной семьи, остро нуждающейся в деньгах. Отец купил Ярослава для меня в специальном агентстве.

– Такое бывает? – удивился Владимир, вороша красные угли кривой палкой.

– Да. Моего будущего «друга» заранее ознакомили с моими интересами, характером, а потом подстроили идеальные условия для нашей встречи. Я вот что думаю: может, и ты такой же купленный? Подозрительно бескорыстно ты помогаешь мне. Признавайся, отец платит тебе?

Владимир серьезно посмотрел на меня.

– Нет, мне никто не платит. У меня свои причины быть послушником при монастыре и ухаживать за болящими.

– Я видел, что ты платил мальчишкам. Но… Ты же не работаешь! Откуда у тебя деньги?

– Вообще-то я не обязан перед тобой отчитываться, – нахмурился Владимир. – Но если тебе так интересно, я много помогаю Виталинке с фермой, она мне платит. И то все деньги спускаю на благотворительность.

Я облегчено выдохнул. Это было похоже на правду. Еще бы одного такого обмана я не выдержал, окончательно бы потерял веру в этот мир.

– М-да! – Владимир закинул руки за голову, развалился на старом, скрипучем стуле и улыбнулся. – Как по мне, уж лучше быть голодранцем и свободно бегать по двору с ватагой друзей… – он взглянул на меня. – И тебе не сказали, что его купили для тебя?

– Конечно, нет. Все это выглядело так естественно! Я чувствовал себя интересным человеком, с которым наконец-то подружился мальчик не из-за денег. Но все это был обман, который однажды лопнул, как мыльный пузырь. Ярик столько мне потом наговорил! Оказывается, ему было со мной совсем не весело. Я ему не нравился! – мои зубы сжались от злости. – С тех пор я и начал относится к людям потребительски. Я начал думать: «А что, если все, кто меня окружал, были куплены для меня?». И не было ни одного искреннего человека рядом. Я не знал кому верить. Мне всегда было очень одиноко. Вокруг было полно людей, но я был все равно один.

Владимир задумчиво смотрел на сверкающие искрами головешки. Терпкий запах догорающих веток смешивался со сладким ароматом чая на смородиновом листе с медом из обугленного чайника.

– Твой отец не учел, что невозможно вырасти без того, чтобы кто-нибудь тебя не ударил, не толкнул, не обидел. Эту болючую «прививку» обычно получают в детстве, чтобы выработался иммунитет к трудностям. Ты должен был испытать на себе не только любовь, но и чужую агрессию. Иначе никак…

Огонь затухал, угли еще тлели.

– Пойдем спать?

– Идем.

Владимир полил немного воды на красные угли. Они зашкворчали и зафыркали. На поляне стало темно.

***

Две недели, что мы были в скиту на пасеке, трудники вместе с монахами занимались заливкой фундамента и постройкой сруба. Они сидели в свободных рубахах верхом на бревнах и, поблескивая топорами, рубили углы. Приятно пахло смолой и свежим деревом. Я, может быть, и хотел бы им помочь, было любопытно поучаствовать в необычном для меня деле, но не мог. Поэтому то читал псалтырь, то по привычке слушал аудиокниги по экономике или подкасты о финансах – только для чего? Зачем? Сам не знал.

«Если я решил поменять свою жизнь, почему до сих пор следую советам отца и изучаю только экономику? Сам он всегда говорил, что чтение – это способ инвестировать в себя, узнать что-то полезное. Отец читал исключительно новости, и только в тех сферах, которые затрагивали деятельность его бизнеса, а еще профессиональную литературу, биографии успешных людей, книги, посвященные личностному росту. Он читал для того, чтобы самосовершенствоваться, так он видел больше возможностей для финансового роста. Для него художественной литературы просто не существовало», – думал я, глядя, как Владимир пилит доски возле сруба. – «Теперь батя больше не интересовался моей жизнью… Почему бы не послушать „Остров сокровищ“, томик которого он когда-то вырвал из моих рук и унес в свою комнату? Жаль только здесь не ловит интернет. Но когда вернёмся в Абалак, обязательно попрошу Владимира загрузить аудиокнигу в телефон!».

Солнце поднялось высоко. На небе неподвижно встали облака, очень похожие на спящих белых баранов из Липовки. Владимир распрямился, вытер татуированным запястьем лоб и посмотрел на меня. Молчаливым движением подбородка он спрашивал, все ли у меня в порядке, я кивнул, дав понять, что все хорошо. Послушник тоже кивнул и унес доски внутрь сруба.

Они работали довольно слаженно, с утра и до позднего вечера, прерываясь только на короткий обед и на службы. Вокруг слышались разговоры, что через неделю строители уже будут заниматься устройством кровли и покрывать ее лемехом. Недалеко от будущего деревянного храма на земле выгрузили золотые маковки куполов. И хотя работы еще предстояло много, отец Илия сказал, что отпустит многих совсем скоро: близилось время сбора урожая. На многочисленных полях тоже требовались сильные руки, потому что за монастырем было закреплено несколько гектаров пахотных земель, где выращивали не только пшеницу и овес, но и картошку, свеклу, морковь и фацелию для пчел.

– Внутреннее убранство можно будет делать с меньшим количеством людей, – говорил нам за ужином скитоначальник, отец Илия. – Главное, чтобы крыша была, когда начнутся дожди и закружит снег.

Мне уже не терпелось уехать отсюда. Чего-то мне здесь не хватало. Может быть, того, что со мной никто не пререкался? Местные говорили мягко и кротко, еле слышно. Даже когда я разговаривал в своей привычной высокомерной манере, в ответ лишь молча кивали и не одергивали. На их фоне я и сам начал замечать свою грубость. Однажды Владимир записал нашу вечернюю беседу за ужином на диктофон и дал мне послушать на следующий день, пока они занимались строительством. «Неужели я и вправду так мерзко разговариваю?» – думал я, глядя, как послушник покрывает бревенчатые свежие стены с сучками и разводами смолистых слоев пахучим противогнилостным раствором. Было, о чем задуматься.

Однажды вечером, накануне отъезда в Абалак, когда в золотых маковках на крыше храма заиграли лучи заходящего солнца, произошло совершенно удивительное событие. Точнее, мне открылась одна тайна.

После рабочего дня мы пошли в баню. Владимир как обычно мыл сначала меня, потом мылся сам. Крепко попарившись, он вышел из парной в предбанник, где я потягивал квас через высокую трубочку. Послушник посмотрел на меня, убедился, что я в порядке. С темных волос, зачесанных пятерней назад, стекали частые капли воды. Полотенце было свободно обернуто вокруг пояса его подтянутого тела с яркими татуировками. Неудивительно, что он был в хорошей форме. Столько физического труда! Ему абсолютно не требовался спортзал. Он прислонился к дверному проему, отдыхая от жары и тяжело дыша. Но потом снова ушел в парилку и вернулся в прохладный предбанник с постиранным подрясником, чтобы повесить его сушиться рядом с другими черными одеждами. Я уловил от Владимира запах березового веника и дегтярного мыла.

Он быстро переоделся и с перекинутым через плечо полотенцем повел коляску к небольшому дому скитоначальника. За чашкой чая выяснилось, что я никогда не спал на сеновале, что Владимир вызвался тут же исправить.

Мы лежали на травяной перине, набитой почти до самого верха крыши, все еще не остывшей от солнца. Сено пахло медом и цветами. В щели сарая пробивался яркий свет месяца, серебря в сене травинки. Внизу под нами был обустроен теплый хлев, где топтались козы.

Я смотрел в маленькое окошечко на темноту ночи и яркие звезды и пытался уснуть, но не мог. Владимир смеялся, что сено забралось ему под рубашку и кололось. Жаль, что я этого не чувствовал.

– За твои труды тебе положен нимб! Я так считаю, – пролепетал я сквозь дремоту. – Хотя ты почему-то ведешь себя так, будто ничего не заслуживаешь в этой жизни кроме объедков!

Он хмыкнул, а я продолжил:

– Ты очень хороший человек! И достоин лучшей жизни, нежели так тяжело работать за кусок хлеба. В мире полно людей, которые ведут себя не самым лучшим образом и совершенно не беспокоятся об этом. Может, пора уже себя простить? Что ты такого натворил?

– Заставлял волноваться мать, испортил Виталине жизнь.

Его сестра-то тут при чем? Он же с нее пылинки сдувает!

Владимир некоторое время молчал, о чем-то размышляя. Но вдруг начал рассказывать. Наверное, начал ко мне потихоньку привыкать за все то время, что мы провели вместе.

– Я уже рассказывал, что раньше много выпивал и вёл себя безрассудно.

– Сестра не одобряла этого?

– Конечно, нет. Когда я пропивал зарплату и приходил просить деньги у матери, Витка смотрела на меня со смесью ненависти и жалости, наблюдала, как я постепенно превращался в безвольное существо. И это вместо того, чтобы хорошо зарабатывать и завести семью. Алкоголь был сильнее меня. Как для голодного запах жареного мяса. Мне тридцать, а я до сих пор один. И до этого всегда был один, и на меня нельзя было положиться. Я не был способен позаботиться даже о себе, не то, что о близких.

– Звучит странно. Пока я вижу обратное.

– Сейчас да, раньше – нет. Как-то раз по осени я пришел из навигации и пригласил в дом матери друзей. Своего ведь у меня не было. Мы опять выпивали, шумно себя вели. Вита готовилась к школьным выпускным экзаменам, мы ей очень мешали. Уже в то время у нее был сильный характер. Она вышла из комнаты и, сложив руки на груди, потребовала, чтобы мы выметались, искали себе другое место для пирушки. Я обещал, что мы скоро уйдем к одному из друзей. Она кивнула и вернулась в свою комнату.

– Дай угадаю. Вы не ушли, шумели, пели и танцевали; она не смогла вас выгнать, плохо подготовилась и провалила экзамены? – насмешливо хмыкнул я. – Не поступила в университет и осталась в деревне? В чем винит тебя до сих пор…

– Если бы! Тот вечер закончился более трагично.

Все мои чувства замерли.

Он вздохнул и, закрыв лицо руками, тихо сказал:

– Я убил одного из своих друзей.

***

Золотистые лучи утреннего солнца били сквозь частые щели сеновала. Они скользили по засушенным травам и цветам, по желтым соломинкам и рассыпались бесчисленными зайчиками на серой дощатой стене, щекотали ресницы. Приоткрыв один глаз, я увидел, что в воздухе неподвижно стояли мелкие пылинки. Отец Илия уже будил нас к утренней службе, стуча палкой о лестницу.

– Владимир!

– Уже спускаемся, – хрипло крикнул послушник.

Мы не спали всю ночь, разговаривали, и теперь просто не могли разлепить глаза. Владимир поделился со мной своей историей, как разделался с одним из бывших дружков. Но я все-таки не мог в это поверить. Мой приятель, поразивший меня добрым сердцем и искренней заботой, просто не был способен на такое! Хотя он и утверждал обратное.

– Это произошло случайно, – я снова вспомнил про ночной разговор, глядя, как Владимир потягивается и зевает. – Забудь про это!

– Легко сказать, – он вытаскивал солому из темных волос, а потом сел рядом со мной, обхватив колени, и задумчиво уставился в небольшое окошко, в которое пробивался луч солнца. – Я продолжаю вспоминать его лицо, как он смотрел на меня с домотканых дорожек, – послушник сжал губы. – У него были карие глаза. Я все время вижу эти карие глаза, Матвей! Они остекленели и отражали только смерть. В тот вечер я бил и бил его и не мог успокоиться, пока не превратил его лицо в кровавое месиво. Мне все время кажется, что я до сих пор вижу кровь на своих руках. Мою, мою, но она будто не смывается!

– Он был подонком, Владимир, и заслужил смерть. Он не должен был подкрадываться к твоей сестре, пока никто не видит и не слышит, и тем более приставать к ней. Ты отомстил за то, что он сделал с ней. Вот и все.

– Да, он не должен был трогать Виту, затыкать ей рот, задирать юбку и прочее. Но никто не имеет права забирать жизнь у другого человека. Не зря это одна из главных заповедей – не убий! Совершив убийство, человек может сойти с ума. Когда я откинулся, монастырь стал единственным пристанищем для моей страдающей души. И все это из-за того, что я не смог справиться со своей слабостью – с алкоголем. Лукавый не спит, он действует тонко и незаметно, будто бы предлагая что-то ценное, приятное, а итог один – он обманет все равно, а человек, отступивший от Бога, будет мучиться. Вита из-за меня до сих пор не может прийти в себя: она пугливая, раздражительная, мучается бессонницей, не любит приходить в дом к матери. Вся обстановка напоминает ей о произошедшем. Хотя прошло уже десять лет. Она занимается с психологом. Но по-настоящему ей помогает утешиться отец Серафим. Именно он рекомендовал сестре общаться с лошадьми, с собаками, разговаривать с ними и обнимать. Тогда ей и пришла мысль – организовать ферму. Рядом с животными Вита стала более спокойной, иногда даже веселой. Нашла свое место. И кроме того, приносит пользу людям: предлагает деревенским рабочие места, учится готовить сыры.

– Владимир! – снова позвал отец Илия.

– Идем-идем!

Внизу лежала огромная куча сена. Владимир разбежался и бухнулся в пахучее мягкое месиво с высоты. Он посмеивался, пока пытался оттуда выбраться, перебирая руками и ногами, как в бассейне, а мне стало не по себе. Вспомнился тот злополучный вечер на яхте. Кажется, теперь и у меня появились страхи. После несчастного случая начал бояться любых падений и высоты. В этом мы с его сестрой были схожи: наши души были травмированы, только вот Вита боялась немного другого – прикосновений – и стремилась к одиночеству. Мне стала понятна ее резкость и подозрительность.

После утренней службы и завтрака мы поехали в Абалак. Деревянный храм остался ждать внутренних отделочных работ, которые начнутся после уборочных. С нами возвращались несколько трудников, чтобы помогать в сборе урожая.

Пристально наблюдая за Владимиром в микроавтобусе, я пытался понять, как кто-то вроде него вообще может быть убийцей. За несколько месяцев, что я жил в Сибири, он стал для меня олицетворением доброты и человечности. Все оступаются. Я не считал его виноватым.

– Что? Песню переключить? – он сидел рядом со мной и, почувствовав на себе мой взгляд, снял с меня наушники.

Я взглянул на трудников: они дремали на сиденьях, свесив головы и покачиваясь на кочках.

– Я не согласен с тем, что ты виноват! Это он напал на твою сестру!

– Прекрати. Я не рассчитал силу, потому что был пьян. – Отмахнулся он от меня. – Агрессия захватила меня, и я уже не владел собой. Убийство произошло из-за того, что бурлило в моей душе: мысли порождают поступки. И вот к чему это привело. Если бы я изначально поборол в себе эту страсть, все было бы по-другому. Понимаешь? А теперь все. Остается только каяться. Я самому себе напоминаю почерневшую, закопченную доску. Ее нужно как следует промыть, расчистить, снимая слой за слоем старую потемневшую олифу, многочисленные позднейшие наслоения и записи, пока в конце концов не проступит Лик, не воссияет Свет, не проявится Образ. Не успокоюсь, пока не отмою свою душу… Монастырь мне в этом здорово помогает. Только здесь я чувствую себя лучше.

Владимир еще долго рассуждал о том, что покаяние – это долгий и трудный процесс. Я же думал о Виталине. Мне было жаль ее, и я решил выбросить белый флаг – быть с ней помягче.

Путь с пасеки до мужского монастыря не занял много времени. Очень скоро впереди замаячил огромный синий купол Знаменского собора. Когда Владимир вытащил меня из машины, усадил в кресло и подвез к решетчатым воротам. Я увидел, что недалеко от них меня ждали.

Глава 7

Их было двое. Рослые, широкоплечие мужчины в классических костюмах стояли возле черного роскошного минивэна дорогой китайской марки. Приблизившись к ним, я узнал каждого. Это были люди из личной охраны моего отца.

– Матвей Вадимович, добрый день, – один из них шагнул ко мне ближе, и я попросил Владимира остановиться.

– Добрый. В чем дело?

– Мы прибыли сюда по поручению вашего отца.

– И что за поручение? – хмыкнул я.

– Он просил привезти вас обратно в Москву.

– Передайте ему, что я никуда не поеду, – бросил я небрежно. – Можете катиться обратно, откуда приехали! Идем Владимир.

Послушник снова взялся за ручки, но мы не успели продвинуться и на полметра вперед, как перед нами выросли две этих глыбы, преграждая путь.

– Матвей Вадимович, – предупреждающе тихо повторил тот же человек. – Мы не можем вернуться без вас. Нам придется применить силу.

– Я не вещь и не его собственность, чтобы вы могли забрать меня и посадить в машину или в самолет только потому, что этого хочет он! – крикнул я.

– Еще как можем. Приказ есть приказ. Мы просто выполняем свою работу. Возможно, вот это сделает вас более сговорчивым.

Мужик вытащил из кармана брюк небольшой пистолет:

– Матвей, ты же знаешь, что щелчок предохранителя умеет убеждать лучше любых слов.

Я расхохотался ему в лицо.

– Хочешь убить меня, идиот? Убей! Мне станет гораздо легче! Если бы у меня работали руки, может быть, я сам уже это сделал с собой.

Но мужик направил пистолет не на меня, а на Владимира, который до этого молчал и только наблюдал за нашей перебранкой. Я начал волноваться. Не хотелось, чтобы из-за меня он получил пулю в лоб. Владимир вообще не имел никакого отношения к этой ситуации.

– Послушника не трогай, кусок дерьма! – скомандовал я. – Опусти пистолет. Это приказ!

– Грузи его в машину, святоша, – не слушая меня, приказал Владимиру верзила. – Мы сейчас же едем с Матвеем в аэропорт. Его модные шмотки можешь оставить себе, Вадим Евгеньевич ему новые купит, – хохотнул он.

– Что сказал?! – взбесился Владимир.

В мгновение ока он откатил коляску в сторону, а потом выбил из пухлых пальцев охранника пистолет. Ствол упал прямо ко мне под ноги, сверкая под лучами солнца. Но я не смотрел на него. Меня потрясло с какой удивительной легкостью Владимир разделался с этими двумя бугаями. Пока один валялся на асфальте, сжимая руками место между ног и выплевывая самые грязные ругательства, второй пытался душить послушника. Но Владимиру удалось перекинуть его через себя и несколько раз ударить кулаком по лицу. Пока они валялись на земле, Владимир выхватил из-за пояса свой темно-синий платок и через него взял пистолет, направив на охранников. Он сделал один предупреждающий выстрел в небо, видимо, проверяя серьезность намерений гостей, а потом направил пистолет на них.

– Пошли прочь отсюда! – рявкнул на них Владимир. – Когда Матвей сам решит вернуться, он это обязательно сделает!

На звук выстрела прибежали монахи и трудники. Даже настоятель монастыря пришел узнать, в чем дело. Владимир продолжал держать их на мушке, пока те не сели в машину и не уехали.

– Хотели насильно забрать Матвея и отвезти домой, – объяснял Владимир настоятелю, передавая пистолет, завернутый в платок. – Пришлось заступиться.

– Не сильно ты их отделал? – улыбнулся батюшка.

– Так, поцарапал немного, – Владимир отряхивал подрясник.

– Молодец! Только в следующий раз постарайся доброе слово для них подобрать.

– Обязательно. Но только если они сами не будут в меня пушкой тыкать, – довольно улыбнулся послушник. – Тогда и я с ними по-доброму поговорю.

– Надеюсь, следующего раза вообще не будет, – вздохнул я.

Когда все утряслось, братия разбрелась по территории монастыря, а мы пошли в свою келью. В венах до сих пор гулял адреналин. Я не мог успокоиться.

– Где ты так научился драться?

– Я ж в армии служил. А до армии посещал кадетский класс.

– Во дела… Неплохо ты им накостылял! – хохотнул я.

– Не люблю я это дело! – недовольно буркнул Владимир. – Но если уж требуется за кого-то заступиться, то в стороне стоять не буду!

***

Мы возвращались в свою келью из трапезной, где Владимир помогал повару нарезать к предстоящему ужину хлеб, мыл фрукты и овощи. Солнце подсвечивало белоснежные стены старинных храмов Абалака, оттого смотреть на них было сложно. Я уставился на темно-синие джорданы[11] и на серую кладку площади, что мелькала под колесами. Но когда поднял взгляд, очень удивился: на лавочке в белом платье чуть ниже колена, легких плетеных сандалиях и в белом шелковом платке сидела Виталина и смотрела в сторону, о чем-то размышляя. Распущенные волосы аккуратными колечками под тканью полупрозрачного платка ниспадали с плеч и касались локтей.

Что она здесь делает?

Услышав шаги, рыжая повернулась и улыбнулась брату, мне же коротко кивнула. Хотя и этот небольшой знак внимания был приятен. Теперь я смотрел на нее иначе, через призму их семейной тайны, которую узнал вчера.

– Сестра? Не знал, что ты тут, – в голосе Владимира послышалось удивление.

– Да. Возила маму в Тобольск, в поликлинику. На обратном пути решили к тебе заглянуть, – Вита подошла к послушнику. – Она в храме, свечки ставит. Вы, оказывается, как раз сегодня вернулись с пасеки. Вот совпадение, что удалось тебя застать. У меня на вечер были кое-какие планы.

– С ней что-то серьезное?

– Нет, все нормально. Просто медосмотр.

– Хорошо… В том скиту связь не ловит, поэтому не писал все это время, – пояснил Владимир.

Я пребывал в легком волнении, пока Вита стояла рядом с нами. Кажется, будто сто лет ее не видел. Хотелось тоже поучаствовать в разговоре, но не знал, что и сказать.

– Вообще-то я приехала больше по делу, не просто повидаться, – Вита скрестила руки на груди. – Мне нужно съездить в Тюмень. Неожиданно появился инвестор. Он предложил встретиться, обсудить дела моей будущей сыроварни, заключить договор. Ты должен поехать со мной!

– Хорошо, – не раздумывая кивнул послушник. – Но что делать с Матвеем? Его никто не может сдвинуть с места, кроме меня.

Она потерла лоб в замешательстве.

– Закинем его на заднее сиденье, – сказала она дружелюбно и с едва заметной усмешкой.

– Я вообще-то не мешок с картошкой! – моему возмущению не было предела. Трепет и щекочущее волнение тут же улетучились.

– На заднем ему будет неудобно: кресло не откинуть, и он может упасть вперед, – покачал головой Владимир, не обращая на меня внимания.

– Хорошо, посадим эту недовольную всем на свете гусеницу на переднее, – она посмотрела на наручные часы.

– Эй, я вообще-то здесь!

Вита перевела взгляд на меня.

Ей бы не помешала огромная волосатая бородавка на кончике носа. Определенно!

– Тогда по рукам, – кивнул Владимир. – Когда?

– В эти выходные.

– Думаю, настоятель как раз направит меня в Липовку на уборку урожая.

– Да, отец Серафим мне говорил на днях, что в полях картошка уже созрела. Вы ведь там рано сажали в этом году?

– Ага. В мае.

– Понятно. Ладно, вернусь в машину. Увидишь маму, скажи, что я жду ее там.

Владимир кивнул.

Она развернулась и пошла в сторону решетчатых ворот монастыря.

– Да, кстати, – Вита остановилась и посмотрела на нас. – Я купила три билета на концерт фестиваля «Лето в Тобольском Кремле» и договорилась с настоятелем, чтобы тебя и твоего друга, – она кивнула на меня, – отпустили сегодня вечером. Так что будьте готовы к семи.

– Хорошо.

Вита дошла до ворот, обернулась, благоговейно посмотрела на храм, перекрестилась, поклонилась и исчезла за каменной стеной.

– Так ты, значит, секьюрити у нее подрабатываешь? Хотя с такими-то навыками, что ты демонстрировал утром, – это неудивительно! – усмехнулся я. – Она без тебя никуда?

– Я виноват перед ней, – послушник вздохнул. – Для меня большое счастье, что у нее появилось желание куда-то выбираться. Поэтому, конечно, я буду рядом с ней. Да и концерт – это всегда интересно. Разве тебе не хочется послушать живую музыку на открытом воздухе под стенами древнего каменного храма?

Меня мало чем можно удивить. Но мысль, что вечер мы проведем с рыжей пигалицей, мне нравилась.

***

К назначенному времени мы были готовы. Почти. Немного задержались из-за меня, хотя Владимир несколько раз напоминал, что уже пора. Но я не мог идти на мероприятие в первом попавшемся костюме, поэтому долго и мучительно выбирал подходящий аутфит. В итоге решил не шокировать местную публику экстравагантным нарядом и остановился на белой рубашке, на жилете песочного цвета и такого же оттенка брюках. Владимир же стоял посреди комнаты в подряснике, в котором только что поливал цветы во внутреннем дворике монастыря, и не собирался переодеваться. Я долго уговаривал его выбрать что-то из моей одежды, на что он только усмехнулся, будто это была какая-то ерунда.

– Мы же будем на территории собора, зачем мне переодеваться в мирское?

Послушник почистил мои ботинки и поправил воротничок рубашки.

– На чем поедем? – спросил я, пока Владимир катил коляску к воротам монастыря. Прохладный вечерний ветер к моему неудовольствию ворошил тщательно уложенные волосы.

– Вита повезет. Она мне полчаса назад написала, что приехала и ждет.

На стоянке было пусто, стоял только один большой черный внедорожник. И возле него, покручивая пальцами перцовый баллончик и поглядывая по сторонам, стояла Вита в песочном брючном костюме, под которым виднелся белый укороченный топ. Яркие волосы были затянуты в высокий хвост.

Я засмотрелся. Она была одета с той дорогой и тщательно продуманной простотой, по которой легко узнать богатого человека. Мне стало интересно, какой фирмы ее одежда. Костюм выглядел очень качественно и хорошо сидел на ней. Для меня уже было привычкой оценивать людей по одежде – так всегда было принято в наших кругах. К тому же, моя мама – дизайнер и модельер, вот уже тридцать лет как она создавала эксклюзивные вещи под собственной маркой и сотрудничала с известными европейскими брендами. Я часто бывал в ее мастерской и на модных показах, в том числе и за кулисами. Некоторые из манекенщиц показывали мне потом собственное шоу в моих апартаментах. Правда, мама была этим недовольна, когда узнавала.

– Принцесса долго пудрила носик? – фыркнула Вита, посмотрев сначала на меня, потом – на наручные часы.

– Какая я тебе принцесса? – во мне все закипело, по привычке хотелось добавить «Ты хоть знаешь кто я?! Знаешь кто мой отец?!», но вместо этого сказал, – Да я!… Вообще сейчас никуда не поеду!

– Пф! Будто я тебя уговаривать стану! – засмеялась рыжая. – Мне абсолютно все равно, – она залезла в машину и захлопнула дверь.

Я приоткрыл рот в растерянности. Почему она не просила меня одуматься? Не уговаривала, что мне там непременно будет интересно? Даже ее брат молчал.

Я посмотрел на послушника в поисках поддержки.

– Владимир? Скажи ей! Пусть извинится. Что она себе позволяет?!

– Так покажи, что ты – мужчина, – пожал он плечами. – Для начала прекрати хорохориться. Садись и поедем. Скоро концерт начнется…

Сестра из машины показала на свое левое запястье, постукав по нему пальцем, явно подгоняя нас.

– Так что? Едешь?

– Еду! – резко ответил я.

Достала меня. Фурия!

Буду нудить весь вечер и портить ей настроение.

Владимир улыбнулся и усадил меня на переднее сиденье. Чего я вообще ждал от него, когда спрашивал? Конечно, он всегда будет на стороне любимой сестры.

Пока послушник укладывал коляску в багажник, я сверлил взглядом Виту, чтобы ей стало стыдно. Но ей, кажется, действительно было все равно. Она надела зеркальные солнцезащитные очки, и я не видел ее глаз. Правая рука лежала на руле, левый локоть упирался в дверь, кулак поддерживал голову. Во рту – жвачка, ноздри нервно подрагивают, одна нога в нетерпении еле заметно подскакивает. Рыжая успела скинуть светлые лодочки на шпильках и надеть балетки. Я облегченно выдохнул. Хорошо, хоть додумалась сменить обувь, иначе до Тобольска мы бы не добрались.

– Поехали! – сказал Владимир, забравшись в салон.

Здесь пахло мятой, альдегидами[12], цитрусами и самой хозяйкой. Я заметил в нише подлокотника рядом с перцовым баллончиком флакон с селективным парфюмом. Я знал его. Вот как! Ей хотелось постоянно пахнуть чистотой? Отмыться от чего-то? Я знал от чего.

В голове мелькнули образы, как одна мужская рука сжимает ей запястья, вторая – затыкает рот, мысленным взором увидел ее испуганные зеленые глаза, услышал пьяный хохот и сбивчивое дыхание.

Черт!

Мое раздражение испарилось, пришла злость, а потом в душе вспыхнула жалость, смешанная с каким-то теплым чувством. Портить ей настроение перехотелось.

Я отвернулся к окну. Там уже мелькали деревенские улочки Абалака. Вскоре появились зеленые поля, залитые персиковым светом заходящего солнца. Я размышлял о том, сколько же противоречивых эмоций вызывала у меня Вита: внешне она была очень привлекательна, но характер! Она была то мягкой и женственной, то холодной и отстраненной. Эта непредсказуемость цепляла. Ни одна другая девушка так не трогала мою душу: хотелось то сказать что-нибудь приятное, восхищаясь ее красотой, то безудержно спорить, когда она бросала колючие фразы. Странно, но рядом с ней я не чувствовал себя сломанной деревянной куклой.

Покосившись на рыжую, я с удовольствием отметил, что машину Вита вела сосредоточенно и спокойно.

– Что? – фыркнула она.

– Ничего.

– Не пялься. Ты не в моем вкусе.

Меня это огорчило. Желание испортить настроение вернулось.

– Можно подумать, мне нравятся фурии вроде тебя!

– Вот и нечего смотреть.

– Может, уже успокоитесь оба? – вмешался Владимир. – Что на вас нашло?

Я цокнул.

Да пошла она к черту! Дура.

Вот захочу и буду смотреть на нее. И ничего Вита мне не сделает. Она для меня – не указ!

И снова начал любоваться ей. Пусть психует. Мне-то что?

Вита повернулась в мою сторону, сняла очки и сверкнула взглядом. Я самодовольно улыбнулся. Странно. Я зачем-то представил, как целую ее в губы.

Через несколько минут прямая дорога сменилась серпантином. Мы спускались с одного холма и поднимались на другой. Из-за небольших зеленых гор нет-нет и выглядывала какая-нибудь старинная православная церковь. Я удивился, когда увидел здесь и католический храм, и мечети. Через полчаса мы прибыли к самому древнему храму в Сибири – Софийско-Успенскому собору на высоком холме. Именно его рисовала Ольга в тот день, когда я упал в Саду Ермака.

Возле белокаменного кремля была установлена огромная сцена, с софитами и большим экраном. Мы успели занять места до начала концерта: музыканты в черно-белой одежде только рассаживались на стулья, дирижер перелистывал тетрадь с нотами, зрители вокруг перешептывались. Ароматы дорогих духов смешивались с запахом сочной травы и садовых цветов.

Вита предусмотрительно выкупила места с краю. Убрав обычный стул, Владимир на пустом месте остановил мою коляску, потом села Вита, дальше – он сам. Я размышлял над тем, почему она сидела между нами? Почему ее брат не сел рядом со мной? Но потом увидел, что дальше за ним сидел незнакомый парень. Вита наверняка не хотела, чтобы ее случайно кто-то коснулся.

– Что будем слушать? – спросил я у нее сквозь гомон голосов зрителей. – Наверняка что-то очень нудное и скучное, как ты сама.

– Джаз, – коротко ответила она.

Я кивнул. Джаз, так джаз.

– Будет петь и играть Олег Аккуратов, слепой пианист, – Владимир перегнулся через сестру, перебирая в руках рекламный буклет. – Вместе с джаз-бэндом[13] и симфоническим оркестром. Вот тут в брошюре написано, что Олег только что вернулся с гастролей из США…

Вита отвела брата от себя левой рукой и пригрозила:

– Не надо нависать надо мной!

Он что-то хотел ей ответить в свое оправдание, но зазвучали фанфары, на сцену выпорхнул ведущий. Пока шла сухая вступительная часть с представлением спонсоров мероприятия, я огляделся. Белокаменный собор, упирающийся золотыми и синими куполами в розовато-лиловое небо, выглядел величественно. Огненное солнце пряталось за горизонт, но все еще отражаясь в золотых крестах на маковках. Рядом с Кремлем располагался Тюремный замок, где когда-то содержали в сырых подвалах ссыльных: декабристов, писателей, ученых, отправленных в Сибирь за излишнюю смелость и дерзкое поведение. Я смотрел на решетчатые окна и думал, что тоже в каком-то смысле был в ссылке, вот только заключенный в тюрьму своего тела.

Грянул первый аккорд, и я повернул голову к сцене. Пальцы музыканта виртуозно кружили над клавишами. Особенно мне понравилось, когда ему аккомпанировал баян. В тандеме они звучали очень современно. Слушая игру Олега, поймал себя на мысли: как здорово, что я живой и могу наслаждаться такой прекрасной музыкой! Она была будто глотком свежего воздуха, в душе расцветали цветы, хотелось жить и любить.

– Ай! – я не смог удержаться от тихого вскрика. Меня начал кусать комар в шею. – Вита, – сдавленно прошипел я.

– Что? – она медленно повернулась ко мне.

На сцене грянул оркестр.

– Меня кто-то в шею кусает.

– Не слышу.

– Так наклонись ко мне!

– Что? – она нехотя прислонила свое ухо к моим губам, и вышло так, что я слегка коснулся ее мочки с серьгой. Нос уткнулся в мягкие волосы. И как же от нее приятно пахло! На секунду удалось забыть про кровососа.

– У меня комар на шее. Прихлопни его.

– Не буду я тебя трогать!

Она повернулась ко мне лицом. И оно было так близко, что я легко мог украсть у нее поцелуй. Но рисковать не стал: все-таки это не одна из моих бывших подружек.

– Тогда пока буду в Липовке, выпью из тебя всю кровь!

– Как страшно, – прошептала она мне на ухо.

– Ну пожалуйста! – взмолился я. – Убей его. Больно.

– Научился все-таки волшебному слову, – она довольно улыбнулась, и я скользнул взглядом по ее губам, покрытым бордовой помадой. – Ладно.

Нахмурившись, Вита отклонилась назад и прогнала комара, место укуса почесала одним пальцем. И я выдохнул с облегчением! Как хорошо!

Она насмешливо хмыкнула и снова обратилась к сцене, закинув ногу на ногу.

Весь вечер я мечтал, чтобы меня еще кто-нибудь укусил. Но комары больше не пищали над моими ушами. И постепенно я растворился в музыке. Погрузился в мир джаза. Был очарован тем, как пианист виртуозно смешивал стили и композиции, пел на разных языках. Владимир тоже зачарованно следил за происходящим на сцене. И Вита не шелохнулась.

После концерта мы еще погуляли по территории Кремля, сходили на смотровую площадку у древних стен храма. С высокого холма наблюдали за светлыми летними звездами, за широким Иртышом и нижним городом, усеянным огнями. В монастырь мы возвращались уже поздно вечером, уставшие от впечатлений.

– Это было просто потрясающе! – приговаривал Владимир, когда его сестрица везла нас обратно.

– Да-а, он творил на сцене настоящее волшебство, – ответила тихо Вита.

– Искра Божия! Ни одной фальшивой ноты! Никогда не видел ничего подобного.

– Новый Стиви Уандер![14] – Вита наконец улыбнулась и быстро посмотрела в зеркало заднего вида.

Что она творила со мной? Я снова пялился на ее губы, потом перевел взгляд на глаза, сияющие от света уличных фонарей, которые мелькали у нас на пути.

– Тебе понравилось? – Вита ненадолго отвернулась от руля.

– Да. Неплохо, – сухо ответил я и отвернулся. Душу открывать перед ней не хотелось, опять скажет что-нибудь колючее. Хотя поделиться эмоциями желание было – «Это было круто! Красавчик!» – но я промолчал.

Покусывая нижнюю губу, я смотрел на мрачный ночной лес, проплывающий за окном, и думал, что этот парень определенно был хорош. Как он ловко стучал по клавишам, брал точные аккорды и быстро перебирал пальцами! При этом абсолютно слепой. Мой ровесник. Смог найти себя и не растратил талант. Годы тренировки? Это заставило меня задуматься.

***

И все сильнее сердце бьется,

Сияет небо предо мной.

Я поцелуй горячий солнца

Разделить хочу с тобой…[15]

Привязалась же! Дурацкая песенка встала у меня на репите[16] после джазового концерта. Вот и сейчас я напевал ее про себя, озорно раскачивая головой из стороны в сторону, пока мы ехали в Липовку.

Настоятель отправил нас в крошечную деревеньку на всю осень, помогать отцу Серафиму со сбором урожая. Лето заканчивалось, у некоторых трудников подходил к концу сезон отпусков, и они готовились возвращаться в свои города. Работы предстояло много, а людей в отдаленном скиту уже не хватало.

Когда мы выгружались из микроавтобуса, я зачем-то бросил взгляд в сторону дома Виталины. Глаза искали поцелованную солнцем макушку. Но рыжей нигде не было видно. Только у высоких ворот валялся велосипед, рядом с ним лежал Гера, задорно высунув язык. Значит, хозяйка была где-то неподалеку.

Увесистые сумки бухнули рядом с коляской – это Владимир достал мой багаж из машины, состоящий в основном из медикаментов и модных шмоток. Он отряхнул подрясник, выпрямился и проследил за моим взглядом. Как раз в этот момент калитка особняка его сестрицы открылась, и вышла она: в синем рабочем комбинезоне и резиновых сапогах. Пес подскочил и радостно гавкнул, она дружелюбно потрепала его за ухом.

– Витка! – громко крикнул Владимир.

Рыжая успела перекинуть ногу через раму, но все же обернулась, махнула брату и уехала в сопровождении питбуля.

– Как хорошо! Успели к службе, – Владимир щелкнул экран смартфона, спрятал его в карман и покатил коляску в сторону домиков для паломников. – Хочу исповедоваться. А ты? Собираешься?

– Не-а. Я же говорил, что у меня нет грехов.

На самом деле я пока был не готов к исповеди. Слишком долго мне пришлось бы рассказывать о себе батюшке. Пока не было желания копаться в произошедшем и тем более кому-то рассказывать об этом! Сегодня у меня было хорошее настроение, и я не планировал его портить неприятными воспоминаниями. Но, может быть, однажды я и решусь на это.

После богослужения отец Серафим благословил послушника на сопровождение сестры в ближайший город, и уже в полдень следующего дня мы подходили к дому Виты. Погода была сонная и пасмурная. Облака повисли над крошечной деревней, как пух большой серой птицы. Небо сегодня выглядело настолько угрожающе, что на случай непогоды Владимир накинул поверх моей белой рубашки мягкий блейзер. Близилась осень.

Из-за высоких ворот послышался грозный лай собак. По клекоту когтей о тротуары было понятно, что они свободно носятся по двору. Владимир зашел первым и загнал ротвейлеров в клетки. После признаний послушника в ту ночь на пасеке мне стало понятно, зачем Виталине столько псов. Боится.

– Пойду проверю одета ли сестра, – Владимир остановил коляску под кустом сирени, – а то опять будет бубнить, что неожиданно явились. Скоро вернусь за тобой.

Он уже хотел взбежать на крыльцо, но Вита вышла из бани со стопкой сухого постельного белья, Гера бежал за ней.

– Я здесь, – она смахнула с лица выбившуюся прядь. – Поедем через пару часов, можете пока чай попить.

Если я в последнее время и задавался вопросом, как она ко мне относилась, то ее внешний вид полностью подтверждал мои предположения: я ей был абсолютно безразличен – она не хотела передо мной красоваться. На ней была выцветшая оранжевая футболка и такого же цвета спортивные штаны. Яркие волосы собраны в небрежный пучок. Лицо – без макияжа. Вот так. Бал кончился, и принцесса превратилась в рыжую тыкву. Она совершенно не стремилась мне понравиться.

Виталина заварила для себя листья липы и быстренько улизнула собираться. На кухне мы остались с Владимиром вдвоем. Я долго наблюдал, как зеленые «сердечки» все еще медленно кружились в кипятке, постепенно замедляясь и, наконец, легли на дно пузатого прозрачного чайника… Я очнулся, когда за моей спиной послышалось:

– Так нормально? – спрашивала она у брата, Владимир как раз только что сел напротив меня с тарелкой пышной творожной запеканки со спелыми вишнями.

Какая глупость – советоваться с ним, будто что-то понимал в моде!

– Выглядишь на все сто! – кивнул он.

– Время никого не щадит… – добавил я с ухмылкой, и Владимир расхохотался.

– Хорошо, что она этого не слышала, – шепнул Владимир, – иначе тебе в ответ тоже прилетела какая-нибудь колкость.

– Ты тоже переодевайся, – крикнула Вита брату из глубины дома.

Он недовольно цокнул, но, когда с обедом было покончено, все же скрылся в одной из комнат, где стянул с себя подрясник и надел черные джинсы и такого же цвета футболку, открывающую тату-рукава.

Виту мы ждали недолго. Я смотрел, как Владимир играл с Герой, опрокидывал его на траву и не давал встать, чем вызывал у пса неистовое веселье и громкий лай. Ко мне питбуль тоже привык и не видел во мне опасности, но все равно каждый раз внимательно обнюхивал.

Двери гаража открылись, и на поляну перед домом выехал уже знакомый внедорожник. Владимир усадил меня на переднее сиденье, коляску и сумку с медикаментами убрал в багажник.

– Отлично выглядишь! – присвистнул я, глядя, как Вита проверяет содержимое сумочки.

На ней был черный, застегнутый на все пуговицы жакет. Кусочек кружевного топа едва выглядывал из-под однобортного воротника, мягко касаясь ключицы. Утонченные черные стрелки на верхних веках. И эти алые губы… Мое воображение было взбудоражено.

– Спасибо, – бросила Виталина холодно, не купившись на мой флирт. – Ой… забыла папку с документами! – спохватилась она. – Сейчас вернусь.

Вита выскочила из машины, и пока она шла к дому, я рассматривал в боковое зеркало, ее укороченные черные брючки и черные лодочки на шпильках.

– Хороша? – вдруг спросил Владимир за моей спиной.

– Да-а, – нагло протянул я, хотя моя совесть вдруг запротестовала против такого развязного тона.

Мы одновременно засмеялись. Владимир предложил мне включить музыку в наушниках, но я отказался. Решил заценить плейлист хозяйки авто.

– Ну, с Богом! – благословил нас послушник, когда его сестра выехала на федеральную трассу, после чего развалился на заднем сиденье и задремал.

Вита везла нас в ближайший большой город. Она коротко рассказала, что встреча запланирована в ресторане с сыроварней, куда с ее фермы ежедневно поставляется молоко и что неожиданно появившийся на горизонте инвестор был хорошим знакомым хозяина заведения.

За окном мелькали поля: одни – засеянные пшеницей и овсом, на других лежали свернутые рулоны сена. Но самыми красивыми были те, где до сих пор цвел иван-чай. И хотя он уже отцветал, высокие праздничные свечки горели малиновым огнем и были видны издалека. Захотелось взять кисти и краски и запечатлеть красоту момента. Или хотя бы сфотографировать. Я подумал, что если бы был здоров, то непременно предложил Виталине остановиться и щелкнуть ее здесь, чтобы она возвышалась над цветами, как солнце.

– Любишь фоткаться? – я повернулся к ней.

– Нет.

– Почему? Ты не выставляешь снимки в соцсетях?

– Веду только рабочий аккаунт.

– Зря. Ты красотка.

Она не отреагировала на комплимент, в то время как другие девчонки всегда таяли от моих слов.

– Ты думаешь, это кому-то интересно? – фыркнула она.

– Что именно?

– Разглядывать чужие селфи.

– Конечно. Можно посмотреть – кто как живет, как отдыхает. У меня всегда была очень активная страничка, пока со мной не произошло это. Снимки моря с сине-зеленой водой, селфи из дорогих ресторанов и примерочных европейских бутиков брендовой одежды, фото с концертов и вечеринок. У меня всегда были тысячи лайков!

– И не боялся зависти? – она бросила мимолетный взгляд на мои обездвиженные руки.

Неужели до сих пор боится меня?

– Наоборот. Я стремился к этому. Это так приятно, когда тебе завидуют! Сразу ощущаешь себя сильным и всемогущим, лучше, чем все остальные. Окружающие относятся к тебе с большим уважением, когда видят, что у тебя своя двухэтажная яхта и шикарная вилла. Все сразу хотят дружить, ищут твоего общества – подписываются на страничку, с нетерпением ждут обновления контента.

– С нетерпением ждут контента… – повторила она, и в ее глазах вспыхнула веселая искра.

– Ну да.

Алые губы растянулись в усмешке. Она все-таки не удержалась и начала смеяться.

– Что?

– Ничего.

Я не понял, почему она смеется. Разве я был в чем-то не прав?

Солнце пронзило пасмурное небо, направляя струны лучей на землю. Все еще улыбаясь, Вита достала из верхней выдвижной полки темные очки и спрятала от меня свои восхитительные зеленые глаза. Приятно было видеть, как на ее губах некоторое время цвела легкая улыбка. Я решил, что в ресторане покажу ей свои фотки. Может быть, это еще раз ее порадует?

– Все-таки вас, богатых, странно воспитывают, – она повела одним плечом. – Ваши родители мнят себя аристократами, людьми голубых кровей, окружают вас прислугой, вместо того чтобы дарить свое внимание и любовь. Не воспитывают в вас равное отношение к людям любого звания и положения. Такие как ты совершенно избалованы. Вы никого не уважаете, вам на все плевать и вам всегда окружающие что-то должны. Оцениваете человека не по его поступкам, уму и достижениям, а по тому, какие сегодня на нем одеты часы и туфли. – Она поправила очки. – Смотрите на людей свысока, считаете, что все можно купить, взмахнув кредиткой. Вы, нынешние богачи, далеки от настоящих аристократов. Раньше у элиты были не права, а обязанности. Сейчас же в вас, кто считает себя сливками общества, нет ни капли сострадания, нет благородства и внутреннего достоинства. Одна показуха! Умеете только бросаться деньгами, откупаясь от всего на свете, и соревноваться, кто круче, выставляя фотографии в соцсетях другим на зависть. А в душе при этом пустота и одиночество…

Не знаю, что меня остановило, но я промолчал, чтобы не ссориться. Ведь в ее словах была правда. Я отвернулся к окну и не стал продолжать разговор. Тихо играл джаз на фоне. Владимир все так же дремал, а Вита молча смотрела на дорогу, иногда переключая треки.

Странно, несмотря на то что она мне высказала, рядом с ней было приятно помолчать. Ее слова заставили меня глубоко задуматься. И когда уютную тишину взорвал телефонный звонок, она вздрогнула.

– Виталина Викторовна, – ей по громкой связи звонил инвестор. – Я немного задержусь, возникло важное дело, но постараюсь освободиться быстрее, – промурлыкал он.

– Хорошо, Андрей Леонидович. Договорились.

Мы заехали в город, когда небо расчистилось и превратилось в гобелен из оранжевых, красных и желтых цветов. Заходящее солнце подсвечивало рыжие волосы Виты, оттого они казались огненными. Мне нравилось просто любоваться ей. Раньше я никогда так долго не рассматривал девушку, переходил сразу к тому, чего хотелось больше всего; по обоюдному желанию, конечно. Но теперь все поменялось, вряд ли я вообще кому-то буду интересен.

Мы проехали мост через реку Туру с богатой набережной, по ней гуляли горожане, по воде ходили речные трамвайчики.

– А там что за мост?

– Мост влюбленных, – сонно прохрипел только что проснувшийся Владимир.

– Выспался? – спросила Вита, улыбнувшись.

– Да, нормально так вздремнул, отоспался за неделю.

Мы приехали в ресторан. Мне почему-то казалось, что все смотрели на меня и тыкали пальцем. Совсем одичал в глухой деревне! Чувствовала ли то же самое Виталина? Не знаю. Но она выглядела спокойной. Будто присутствие брата давало ей ощущение безопасности и защиты.

– Вы сядете как обычно в вип-зале, Виталина Викторовна? – спросил администратор.

– Нет, – она мельком посмотрела на брата, – хочу место в основном, у окна.

– Пройдемте за мной.

Это было довольно самобытное заведение: с закрытой сыроварней в центре помещения. Сквозь небольшие круглые окошки виднелся цех, где в сиреневом свете ламп повар в белом халате, синем фартуке и голубых перчатках мешал что-то в огромном металлическом чане. Сам зал для гостей был оформлен в современном стиле: столики отделяли друг от друга высокие полки с книгами и пышными зелеными цветами.

Мы устроились возле огромного панорамного окна, занавешенного белыми гирляндами. Место, судя по всему, популярное – людей было очень много.

Подошла официантка и зажгла свечу на нашем круглом столе.

– Может быть, вам сразу принести какие-то напитки?

– Я выпью виски, – объявил я. – Кто составит мне компанию?

– Никто, – отрезала рыжая и заказала себе минеральную воду.

Ну да, одна – за рулем, второй – завязал.

– Жаль… Тогда буду пить один. У меня как раз сегодня подходящее настроение, – я изобразил свою самую дерзкую улыбку. – Раньше за вечер мог осушить целую бутылку дорогого шотландского виски длительной выдержки.

Вита подняла на меня недовольный взгляд темно-зеленых глаз. Огонь свечи рассыпался в них золотыми искорками.

– Но сегодня много не буду пить, а то ведь я на таблетках.

Что она со мной делала? Почему я оправдывался перед этой пигалицей? Я начал рассеянно рассматривать публику.

Полчаса мы ждали «кошелек с деньгами». Я попросил Владимира открыть мою страничку в соцсетях и начал рассказывать о блистательной жизни в Лондоне с надеждой, что Вита снова улыбнется. Но меня слушал только Владимир. Рыжая только раз взглянула мельком и снова уткнулась в папку, как студент перед экзаменом. Пожалуй, мне больше нечего было ей предложить… Я бы мог купить ей хоть три сыроварни, но она же не примет.

– Где этот болван? – не выдержал я и повернул голову к Виталине. Она все еще перелистывала бумаги в папке, готовилась презентовать бизнес.

– Понятия не имею.

– Это плохой знак.

– Сказал тот, кто сам любит опаздывать, – подколола она меня.

– Одно дело – концерт, другое – бизнес. Знаешь, какое сообщение передает тебе партнер, который заставляет себя ждать?

Она отвлеклась от документов.

– Какое?

– Что он не уважает тебя, – сухо заметил я, вздернув бровями. – Показывает, что твое время оценивается дешевле, чем его. А время в бизнесе – самый ценный ресурс.

– Закончил?

– Да.

Наконец появился этот ферзь. В синем костюме-тройке, чисто выбритый и с выпяченными губами бантиком.

– Добрый вечер, Виталина Викторовна! Я – Андрей. Приятно познакомиться, – он протянул ей руку и задержал взгляд дольше, чем предполагали приличия.

– Добрый, – ответил я за нее; я был весел и дерзок, потому что к этому времени во мне плескалось уже два бокала виски, а может, просто общество рыжей так пьянило меня. – Она не здоровается за руку с мужчинами. Садитесь.

– Матвей! – Вита грозно посмотрела на меня.

– А что я такого сказал? – пьяно хохотнул я. – Это же правда.

В голове появилось долгожданное ощущение легкости. Оно мгновенно позволило мне забыть о том, что я прикован к креслу, а также безразличный, холодный голос отца; его насмешки в моих мыслях тут же стали тише и глуше.

– Мои слегка чокнутые родственники, – отмахнулась она от меня, – напросились со мной в ресторан.

– Ха! Напросились… – хотелось продолжить, но пришлось замолчать, потому что Владимир строго посмотрел на меня. Я был благодарен ему за все, и только это остановило меня от лишней болтовни.

Гость посмотрел на коляску и, видимо, сделал скидку моему поведению.

– Ничего страшного, – сказал Андрей Леонидович больше для того, чтобы произвести впечатление на Виту, я в этом уверен. – Сегодня все-таки выходной день, люди отдыхают.

Они обменялись с Владимиром крепким рукопожатием.

– Итак! – инвестор выдвинул стул и сел к ней поближе. – Владелец ресторана рассказал мне, что у него есть замечательный поставщик молока, – он показал на нее взмахом руки. – И что вы собираетесь расширяться. Расскажите…

– Да, планирую открыть свою сыроварню, – начала Вита. – Такую, чтобы на ней было производство замкнутого цикла – от получения молока до производства сыра. При этом хочется сохранить крафтовость, ремесленность, чтобы все делалось с душой. Но для этого нужно современное дорогостоящее оборудование. Поэтому и ищу инвестора. У меня действующий, прибыльный бизнес. Штат сотрудников укомплектован. Земля и здания в собственности. Закупаю элитный скот в Финляндии, и только в ветеринарноблагополучных хозяйствах. Как результат – предлагаю экологически чистый продукт для сыроварен и ресторанов. С каждым месяцем поголовье увеличивается, молока становится больше…

Она говорила, а я внимательно слушал, потому что не знал подробностей ее работы. Вита очень грамотно представляла свой бизнес, приводила цифры и расчеты, рассказывала о тонкостях работы.

– Какие сыры вы собираетесь делать?

– Разные… – она пожала плечами. – Моцарелла, буррата, качотта… В этой папке описание всех продуктов, можете взять с собой, изучить. Я уже пробовала готовить каждый из них, но объемы крошечные – только для семьи.

– А что с реализацией? – спросил инвестор, листая папку. – Какие планы?

– Думаю выйти сначала на местный уровень, потом на областной и региональный, – она расправила плечи. – Честно говоря, я пока не проработала тщательно бизнес-план. Ваше приглашение на ужин было очень неожиданным.

Сколько в ней было внутреннего достоинства, когда она говорила о своем деле! Я засмотрелся. Брюнет тоже. Козел! Он, не стесняясь, пялился на Виту, на ее миловидное лицо, на пухлые губы, на рыжие кудри, выбившиеся из прически, улыбался ей, пока она рассказывала о своих активах. Но я сказал себе, что это не мое дело, и потягивал из высокой трубочки виски со льдом, чтобы остыть. Хотя какое-то незнакомое горячее чувство растекалось во мне, как яд, отравляя мое едва появившееся хорошее настроение. Неужели во мне впервые в жизни разгоралась… ревность?

Они говорили уже час и совершенно не собирались заканчивать беседу. Рыжая рассказывала про работу фермы, про процесс изготовления сыра, инвестор подобострастно кивал ей.

– Это огромные финансовые вложения, – Андрей деловито откинулся на спинку стула. – Но я готов подписать контракт сегодня. У вас хорошие рекомендации от моего друга. Однако я все равно как-нибудь хотел бы приехать к вам в гости и воочию убедиться, что ваши активы реальны: постройки, стада, работники.

– Приезжайте ко мне на дегустацию сыров, – она покосилась на Владимира, тот кивнул.

– Когда?

– В любое время.

– Я человек занятой, мне надо посмотреть свое расписание, – он разблокировал смартфон и что-то изучал пару минут.

Я насмешливо фыркнул, потому что он меня забавлял. Владимир посмотрел мне в глаза, молча предупреждая. Пришлось обойтись одной пьяной улыбкой и уставиться на стакан, который уже был наполовину пуст.

– В выходные через две недели, – предложил Андрей.

Вита посмотрела на календарь в своем смартфоне.

– Мне подходит эта дата.

– Тогда можете просмотреть договор и сразу подпишем.

Вита начала читать.

– Если можно – поскорее, меня уже ждут на другой встрече, – напомнил о себе Андрей Леонидович. – Юристами проверено, там все в порядке.

Она занервничала, ее пальцы задрожали. Вита начала судорожно перелистывать страницы. И, возможно, рыжая подписала бы его в этот вечер, если бы я не влез в их разговор со своей ремаркой:

– Секундочку.

Все повернулись ко мне.

– Дайте-ка мне посмотреть договор целевого займа.

– Это еще зачем? – возмутился Андрей. – Вы в этой сделке не участвуете, в договоре – коммерческая тайна. Вас это не касается.

– Виталина Викторовна, – я склонил голову к плечу и насмешливо покосился на нее. – Разрешите посмотреть документ.

Не знаю почему, но она кивнула. В течение десяти минут я вместе с ней изучил условия договора и выплату процентов по графику платежей. Вита перелистывала страницы передо мной.

– Нет, – я выдал свое заключение.

– Что нет? – нахмурился Андрей.

– Сделка не состоится. Условия для нее невыгодные. Она не подпишет его.

– Почему невыгодные? – Вита сложила руки на груди и повернулась ко мне.

– Ты слишком спешила и кое-что не заметила. В договоре не просчитаны валютные и транзакционные риски, а ты работаешь с зарубежными поставщиками. А вот это – ты читала седьмую страницу? Мелкий шрифт! Инвестор может разбить сумму инвестиций на транши так, что у него появится право решить, делать ли следующий денежный перевод, каков будет его размер и каковы будут условия сделки! Не знаю, в курсе ли ты, что иногда случается так: бизнес развивается не так хорошо, как тебе хотелось бы, и, соответственно, любезный Андрей Леонидович может отказаться от второго транша. Останешься без денег, без оборудования, детка. А условия возврата? Проценты огромные! И какие хитрые условия! Он собирается организовать эко-туризм на твои территории. И это с твоей любовью к людям? Неудивительно, что ему интересно твое дело и что он так торопит тебя! В то время как с твоей стороны гарантии для него блестящие – у тебя активы, земли, недвижимость, оборудование, контракты, стада. Для этого нищеброда ты лакомый кусочек. Хочет хорошо нажиться на тебе.

– Я не нищеброд! – инвестора трясло от злости.

– Ну да, погорячился, – хохотнул я. – Наверное, уже давно успешно обманываешь начинающих бизнесменов, карманы себе плотно набил, – я повернул голову к Виталине. – По сути, Андрей Леонидович сейчас злоупотребляет твоей неопытностью.

– Вы просто пьяны! – зашипел он.

– Именно так, – не стал отрицать я, чем привел его еще в большее бешенство.

– Я не могу вот так сразу подписать, Андрей Леонидович, – ответила ему Вита, отодвинув от себя бумаги.

– В договоре я ничего менять не буду. Сейчас или никогда. Если подпишете, уже завтра мы могли бы начать работать над вашим проектом.

– Предложение очень привлекательное, но я, пожалуй, откажусь, – она посмотрела на меня, потом на него.

– Молодец, девочка, – кивнул я. – Мудрое решение.

– Да как хотите! Кроме меня никто не работает в области с таким оборудованием, а это значит, что без меня ваш бизнес не получит развития, – лицо инвестора покрылось красными пятнами, от былой учтивости ни осталось и следа. – Вы сделали свой выбор.

Он схватил чемодан и вылетел из зала к большому удивлению брата и сестры.

– Даже на ужин не останетесь, Андрей Леонидович? – крикнул я с издевкой вслед ему.

С минуту мы молчали, переваривая произошедшее, но потом я выдал:

– Прежде чем иметь дело с инвестором, убедись, что он настоящий, – наставлял я. – Изучи, куда он уже инвестировал, какие у него экзиты, найди его портфельные компании, задай их сотрудникам вопрос, знают ли они этого человека. Много чего! Юридическое сопровождение сделки. Обязательно! Сама ведь можешь и не заметить некоторые подводные камни в договоре или не понять всех последствий. Нельзя вот так сразу подписывать документы! Все условия договора требуют внимания, иначе такая сделка может обойтись тебе слишком дорого.

Мне показалось или Вита посмотрела на меня с уважением?

– Даже не пожал руку на прощание! – возмутился Владимир.

– Хотелось бы мне раздавить этому обманщику пальцы… – хмыкнул я. – Ребят, если сделка сорвалась, может, хотя бы поедим?

Я хотел потянуть виски из трубочки, но меня вдруг посетила мысль, что запах алкоголя может навевать Виталине неприятные воспоминания, а мне хотелось ей нравится.

– Пожалуй, закажу себе клюквенный морс, – я неловко откашлялся, и к концу ужина алкогольный флер меня окончательно покинул.

Когда мы перешли на кофе, Владимир увидел что-то в окно ресторана и предупредил нас, что отлучится на несколько минут. Мы с Виталиной остались за столом вдвоем. Она наконец расслабилась. Сняла жакет и повесила его на спинку стула, оставшись в укороченном черном топе с длинными кружевными рукавами. Я старался рассматривать других посетителей, но мой взгляд постоянно возвращался к ее глазам, красивым рукам и, конечно, к декольте, прикрытому струящейся, завораживающей тканью. Рыжая выглядела пикантно и маняще, волнующе и в то же время благородно.

– Ты был прав, – вздохнула она.

Естественно!

Мне хотелось самодовольно улыбнуться, но я сдержался.

– Скорее, он был не прав. Я совершенно не приветствую обман в бизнесе. Верю в то, что, если ты кого-то обманешь, твоему делу это вернется в виде какой-то неудачи. Что-то вроде вселенского равновесия.

Она откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и отпила из чашки, глядя в окно сквозь мерцающую золотым светом гирлянду. Помада почти стерлась, а на розоватых губах остался влажный след от капучино. Вита выглядела расстроенной.

– Мне жаль, что чуть не испортил вечер. Кажется, я был все-таки немного грубоват с твоим гостем, – я посмотрел на нее виновато и откашлялся. – Все еще не могу справиться с собой.

– Все в порядке. Ты защитил мой бизнес. Спасибо, Матвей! Я была невнимательна к документам сегодня. Переволновалась. Очень хотелось приблизиться к воплощению своей мечты, – она цокнула. – Какая-то пелена застлала мне глаза, и я не заметила эти дурацкие оговорки в тексте! Когда вот так торопят и убеждают, что с документами все в порядке – веришь, что действительно так и есть, потому что нет времени все проверить досконально, полагаешься на то, что есть общий знакомый. И, вроде как, обману не место. Но хорошо, что рядом со мной был ты – человек, который трезво мыслил.

– Ну, не совсем трезво, – я потянул кофе из трубочки. – Но да, я был достаточно отстранен от сделки.

– Ловко ты раскрыл его обман, – улыбнулась она.

От ее слов стало тепло. Сразу почувствовал себя полезным, полноценным и что чего-то стою в этой жизни. Круто! Я смог защитить кого-то! Мне понравилось это ощущение!

– Да. Стеснительным меня трудно назвать, потому что я был выращен лидером и когда-то должен был стать директором крупнейшего семейного холдинга. Богатенький наследник, окутанный восторгом своих родителей, – я невесело хмыкнул. – Они с раннего детства приобщали меня к светской жизни, не прятали от внимания прессы. Я всегда был желанным гостем столичных тусовок. Так что язык у меня подвешен, это правда.

Мне стоило бы отвести взгляд от миловидного лица напротив, но сделать это было крайне сложно.

– Я удивлена, что даже от таких прожигателей жизни, как ты, может быть польза, – она отвела от меня взгляд и опустила голову, чтобы я не увидел ее улыбку.

Невозможно было не рассмеяться!

– Вот же неблагодарная ежиха!

– Пуп Земли, – отбила она мою подачу и все же взглянула мне в глаза, сверкнув глазами.

– Ты даже не представляешь, насколько мы, так называемые прожигатели, умны, всесторонне развиты и подкованы в разных вопросах. Просто немного потерялись в этой непонятной жизни…

Буквально на долю секунды она скользнула взглядом по моим губам, едва заметно разомкнув свои. Но тут же, видимо, что-то вспомнив, снова отвернулась к окну. Мне хватило этой мимолетной эмоции. Больше всего мне сейчас хотелось обнять Виту и поцеловать. Мои мысли заполнял сладкий дурман… И я вдруг понял, как это – по-настоящему влюбиться в кого-то.

Именно поэтому нам с Виталиной больше не нужно было видеться.

Глава 8

Это был один из дней сухого, тёплого бабьего лета. Струны солнечных лучей пронизывали золотую ажурную листву раскидистой липы, под которой мы сидели вдвоем с Витой. Она задумчиво смотрела на тёмные воды Тобола, а я уставился перед собой и жевал травинку, откинувшись на ствол дерева. У нас под ногами, на красно-белой клетчатой скатерти, стояла плетёная корзинка с медом и разными сырами, тут же вразброс лежали нагретые осенним солнцем яблоки из сада Виталины.

Я повернулся к ней и засмотрелся на локоны, что трепетали от теплого дуновения ветра. Вита до сих пор сидела, отвернувшись, но мне так хотелось, чтобы она взглянула на меня. Я хотел дотронуться до ткани зеленого платья, но тут же передумал: знал, что ей не понравится мое прикосновение.

– Вита, давай возьмемся за руки, – все же решился я.

Она, наконец, обернулась. Будто сглотнув сухой ком, Виталина опустила взгляд на мои пальцы. Я практически касался ее.

– Не думаю, что это хорошая идея… – она вздохнула.

– Я желаю тебе только добра. Поверь.

Придвинулся к ней ближе и протянул к ней руку, ожидая, что она вложит в нее свою.

– Не знаю, какой может быть моя реакция, Матвей.

Я увидел в ее глазах страх и не стал настаивать. Откинулся на ствол дерева и продолжил задумчиво жевать травинку. Вита же обхватила колени и спрятала в них лицо. Мне так хотелось прижать ее к себе, чтобы утешить! Но это все только усугубило бы.

– Не знаю, кто и что сделал с тобой, но надеюсь, этот человек уже наказан! – зло произнес я.

– Даже если и наказан! Есть другие, такие же, как он! – ее глаза тоже блеснули гневом.

– Я не такой, – прошептал я.

– Знаю, – она смягчилась. – Эти мучительные воспоминания не дают мне спокойно жить. Из-за них со мной так сложно.

Вита отвернулась в сторону реки, чтобы я не видел ее лица.

– Он прокрался в мою комнату, когда я готовилась к экзаменам, – вдруг зазвучал ее голос, сдавленно и глухо. – Я не сразу поняла, что в комнате не одна, настолько тихими были его шаги. Он подошел ко мне со спины, зажал рукой рот, поднял со стула и бросил на диван. Я хотела закричать, но горло будто зажало тисками: была настолько напугана, что даже не успела позвать на помощь.

– Вита… Не надо мучить себя, – остановил я её. – Больше не вспоминай об этом.

Она повернула ко мне лицо, на котором виднелись мокрые дорожки от слез.

– Матвей… – прошептала еле слышно, одними губами. – Помоги мне забыть об этом.

– Как?

Она пожала плечами, сама не зная, как справиться с тяжелым прошлым. Вита задумчиво смотрела на мои руки: они спокойно лежали на нагретой солнцем ткани джинсов. Я наблюдал, что же она сделает дальше, и не торопил ее.

Вита облизнула пересохшие губы и в какой-то момент медленно потянулась ко мне. Я и сам не заметил, как она положила изящные пальцы на мою ладонь. Пришлось не двигаться. Меня охватило ощущение, что легкая бабочка наконец-то приземлилась на мою руку, когда я перестал за ней гоняться. И сейчас боялся спугнуть ее любым неловким движением. Вита проводила кончиками пальцев по узорам на ладони, наблюдала за тем, как наши руки смотрятся вместе. В ее взгляде читалось неверие в происходящее.

– У тебя очень нежные пальчики, – улыбнулся я. – Такие, какими я себе их и представлял. – Я старался говорить мягко и спокойно, но моё сердце бешено стучало от волнения. Для Виты это была настоящая победа над собой: позволить кому-то быть настолько близко к себе. Через некоторое время ее дыхание выровнялось.

Вита переплела свои пальцы с моими. Она робко улыбнулась, и я придвинулся к ней еще ближе. Наши лица были напротив друг от друга.

– Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой. – Я заботливо провел рукой по завиткам ярких волос, скользя взглядом по ее лицу. Затем склонился к волосам и вдохнул их аромат – грушевый с ванилью. – И твои кудряшки мягче, чем я думал, – довольно хмыкнул.

Она смущенно улыбнулась. Одной рукой я продолжал держать ее руку, а второй уже гладил аккуратный подбородок и смотрел то в глаза Виты, то на ее губы.

– Можно тебя поцеловать?

Вита неуверенно пожала плечами.

Тогда решение принял я. Склонившись к ней, оставил несколько скромных поцелуев на щеке. Когда отстранился, понял, что в ее глазах появился страх, вена на шее бешено забилась. Я отпрянул и больше не стал настаивать.

– Ты здесь, со мной. Все хорошо. – утешал я. – То, что произошло, осталось в прошлом и больше никогда не повторится, потому что я всегда буду рядом, – эти слова были искренними и шли из самого сердца.

Виталина приподняла руку, и ее пальцы нерешительно замерли возле моего лица. Тогда я помог ей: положил ее ладонь на свою щеку, прижав сверху своей рукой. Она расслабилась и выдохнула. Годами жившее в ней напряжение растворялось, злость и раздражение менялись на доверие. Она опустила глаза на мои губы. Внутри меня сразу разлился жар предвкушения. Но я больше не предпринимал попыток поцеловать ее. Если захочет, пусть сама сделает это.

Некоторое время она изучала мое лицо: как светлая челка слегка колышется от ветра, как на голубой радужке глаз вспыхивают золотые блики от солнца, как кожа на скулах за лето приобрела легкий бронзовый оттенок. И потом все же решилась. Склонилась к моему лицу и подарила мне короткий, целомудренный поцелуй, полный нежности. После такого прикосновения я уже не мог ее отпустить. Когда она хотела отпрянуть, я потянулся вслед за ней и теперь сам поймал ее мягкие губы со вкусом яблочного джема, который она варила на своей милой кухне. Положил ей руки на талию и притянул к себе. Этот неспешный, долгий поцелуй вызвал во мне фейерверк эмоций, которых раньше я не испытывал. Неужели именно так чувствуется любовь? Если да, то это что-то потрясающее, невыразимое словами! В этот момент я был абсолютно счастлив оттого, что мои чувства взаимны. И в происходящее невозможно было поверить!

– Я словно сплю… – разорвав ненадолго поцелуй и глядя на Виту, сказал сквозь сбивчивое дыхание. Она смущенно улыбалась. Я снова потянулся к ней, но рыжая вдруг рассыпалась в моих руках на золотые искры, ослепив меня и оставив на поляне одного.

Я проснулся оттого, что яркие лучи утреннего солнца щекотали мне ресницы. Первое время не понимал, почему я в домике для паломников, а не под деревом липы. Но постепенно пришло осознание, что это был сон. Мое тело все так же не двигалось, как и вчера. Жестокая реальность снова обрушилась на меня. Пришлось сжать зубы, чтобы не заорать от бессилия!

Сон был очень правдоподобным. Я будто до сих пор чувствовал вкус поцелуя Виты и аромат ее волос. Как же хотелось вернуться в тот зыбкий, призрачный мир, полный любви, где можно дотронуться до своего счастья кончиками пальцев!

– Приснится же такое… – прошептал я и взглянул на Владимира.

Он еще спал. Вчера мы довольно поздно вернулись из города.

На столе лежала фарфоровая палитра и краски. Владимир их купил для Ольги, пока мы с Витой пили кофе. Неужели его девчонка будет довольна таким скромным подарком?

Не стал его будить. Просто смотрел в одну точку на потолке и думал, что стоило только решить не видеться с рыжей, как она тут же пришла ко мне во сне. Она, и в правду, безумно мне нравилась. Вчера по пути домой я как мог отгонял эти мысли, потому что не судьба нам быть вместе. Она такая красивая, умная. Вита никогда не полюбит кого-то, вроде меня.

Я вздохнул, закрыл глаза и глубоко задумался, перебирая в памяти обрывки сна. По моим щекам снова скользили мягкие ладони, а на губах был вкус яблочного джема. Незаметно для себя я снова провалился в сон. Вернулся в реальность, только когда Владимир осторожно трепал меня за волосы.

– Матве-ей, просыпайся, на службу опоздаем.

Послушник уже был в подряснике, причесанный и умытый. Умел же он тихо проснуться, одеться и ходить по комнате бесшумно, как большой кот на мягких лапах, позволяя мне поспать подольше.

После ставших уже привычными медицинских процедур мы отправились на службу. По пути туда я никак не мог справиться с навязчивыми мыслями о его сестре. Меня притягивало к ней какой-то неведомой силой. Я искал ее взглядом, пока мы направлялись к часовне, ждал, что она придет на службу. Но сегодня утром ее здесь не было. И тогда я осознал, что хочу встать с этой коляски во что бы то ни стало, чтобы быть рядом с ней! Вместе просыпаться, готовить завтрак, смотреть фильмы и делать что-то интересное и полезное. Если для этого надо соблюдать все церковные правила, то я смогу за себя взяться! Буду выполнять все, что нужно, подавать записки и даже схожу на исповедь!

Об этом размышлял весь день; в большей степени, когда мы работали на монастырском огороде, и я был предоставлен сам себе. Место, где были устроены посадки, было открытое, ничто не сдерживало здесь северный ветер. Наверное, меня пробирало до костей. Я, конечно же, предполагал, но не чувствовал этого, хотя нос уже хлюпал и уши готовы были отвалиться. Теплая осень из моего сна была намного приятнее!

Послушник вытаскивал морковки за пышную зелень и отряхивал с них землю, постукивая оранжевые коренья друг о друга. От быстрых движений ему стало жарко.

– Слушай, Владимир… Хочу сходить на исповедь. Как мне подготовиться?

Он отрезал ботву и бросил четыре морковки в старое жестяное ведро, вытер лицо черным рукавом и задумчиво посмотрел в сторону. От ветра его скулы стали розовыми, а темные волосы немного растрепались.

– Обычно в молитвословах есть раздел в помощь кающимся. Можешь по нему пройтись и выбрать то, что относится к тебе.

– А потом?

– Потом расскажешь о них отцу Серафиму. Ну… не ему, конечно. Тому, Кто тебя создал. Батюшка будет просто свидетелем.

– Да как-то стыдно рассказывать о всяком таком.

– А творить – не стыдно?

– Никто же не знает, – я улыбнулся.

Владимир тоже улыбнулся. Наклонился над грядкой, схватился за ботву и снова вытянул штук пять или шесть. На одной морковке болтался крот и до сих пор грыз ее. Владимир стряхнул его на землю, и черный комочек тут же зарылся обратно в землю.

Да, совершать плохие поступки мне всегда было легко: родители могли прикрыть, защитить; думать грязные мысли еще проще, их все равно никто не видит. А вот признаваться в этом… Наверняка будет неприятно. Зачем вообще кто-то придумал это? Но я попробую, вдруг как-то поможет.

Заполнив два жестяных ведра, Владимир унёс овощи под крытый сарай и высыпал на расстеленную клеенку, чтобы они подсохли перед тем, как попасть на хранение в погреб. Затем снова вернулся и продолжил выдёргивать морковки. На соседних грядках работали трудники, они вырезали свёклу.

– Никогда не видел, как заготавливают овощи на зиму.

– Да у тебя год открытий! – усмехнулся Владимир.

– Точно.

Я недолго помолчал, наблюдая, как Владимир снова заполнял вёдра.

– А ты? – я облизнул губы. – Ты хотел бы пожить в моем мире? Путешествовать по разным странам, ходить на вечеринки, обниматься с красотками?

– Обниматься вряд ли, я – однолюб. А вот попутешествовать – можно.

– Куда бы ты хотел поехать?

– Не знаю. Может быть, в Японию или в Китай.

– Хочешь куплю тебе билеты и забронирую отель?

– Нет, не хочу. У меня пока тут дела есть. Как-нибудь потом.

– Ну да. Кто же за мной присматривать будет?

Мы рассмеялись.

– Поставь сегодня самую большую свечку за моё здоровье, Владимир. И каждый день теперь делай это – утром и вечером. Я пожертвую приличную сумму монастырю.

– Ладно.

Начал накрапывать дождь, и Владимир увёз меня в дом скитоначальника, где батюшка сам готовил обед для трудников. Послушник же вернулся на огород, чтобы закончить работу. Отец Серафим сказал, что сегодня после обеда они с Владимиром снова поедут раздавать материальную помощь бедным: детские вещи, продукты, которые пожертвовали монастырю. Сегодня мне не хотелось снова смотреть на детей в грязной одежде, на то, что делали с ними их родители. Перед глазами так и стояла картинка плачущего младенца с волчьей пастью. К счастью, батюшка высказал сомнение, сможет ли Владимир взять меня с собой: погода ухудшилась, возить коляску по размякшей грязи непросто. Так и вышло. После обеда дождь разразился ещё больше, деревенская дорога превратилась в грязное месиво. Я сидел в домике батюшки вместе с трудниками, они разговаривали о планах на завтра, о погоде, о жизни в их городах. Мне стало скучно, и я уехал в соседнюю комнату, где Владимир оставил для меня на столе умную колонку, разблокированные планшет и телефон на подставках.

– Алиса, как сделать пожертвование на операцию ребёнку?

***

Дождь шел до самого вечера, поэтому в огороды мы в этот день больше не выходили. Грязь мешала вытаскивать овощи. Мы сидели в доме батюшки и наблюдали, как он плел лук в вязанки. К потолку был прибит большой гвоздь, к нему привязана бечёвка, и на нее каким-то волшебным образом отец Серафим вплетал лук за обрезанные хвостики, вытаскивая ловкими пальцами золотистые луковицы из картонных коробок.

– Очень удобно его так хранить, долго не портится, – тихо рассказывал батюшка городским трудникам. – Соберешься готовить что-нибудь, отрываешь луковицу, а остальные не шелохнутся, крепко держатся в вязанке.

Мы с Владимиром почти его не слушали, потому что готовились к моей первой исповеди: он открыл молитвослов на последней странице, там был огромный список грехов.

– Желание обогатиться – это плохо? – тихо возмутился я. – И любовь к деньгам тоже? Никогда бы не подумал… – взгляд скользил по строчкам. – Презрение ближнего, жестокие и колкие слова, хвастовство… Да уж, моя исповедь точно будет долгой.

Вечером дождь стих, и мы пошли на службу. Хорошо, что вокруг полуразрушенной церкви были положены современные тротуары, иначе Владимиру было бы нелегко толкать коляску по грязи. Сквозь лиловые, грозные тучи вырывалось оранжевыми лучами солнце, освещая старинный храм и бесконечные поля, которые его окружали. По опрокинутому в лужах небу раскинулась двойная радуга.

– Я в детстве мечтал добраться до реки, откуда радуга пила воду, – рассказывал Владимир по пути в часовню. – Мчался на велосипеде по лужам, доезжал до леса, до реки, а радуга все отдалялась, а потом и вовсе исчезала вместе с тучами, уступая место солнцу.

– Так ни разу и не удалось ее поймать?

– Не-а.

В часовне уже толпились деревенские, перешептывались между собой и ставили свечки. Когда отец Серафим закончил службу и пригласил желающих на исповедь, к нему выстроилась очередь. Чем меньше людей оставалось передо мной, тем тяжелее становилось мое дыхание, сердце стучало где-то в горле, зубы потихоньку постукивали друг о друга. И когда отец Серафим кивнул мне, исповедоваться перехотелось. Мне же с ним чай пить сегодня вечером и еще много-много дней. Как я буду ему рассказывать о том, как сбил пешехода и ничем ему не помог? Как кидал в няньку подушками и толкал ее, когда она собирала меня в школу и на званые обеды? Как на горнолыжном курорте я дал пощечину женщине-инструктору, потому что она заставляла меня снова и снова выполнять упражнения, вместо того чтобы позволить мне кататься в свое удовольствие? Много чего! Я называл прислугу в доме «на ты», повышал на них голос, хотя был младше раза в три. Заставлял водителя таскать мои пакеты с покупками и оставлял его ждать меня на улице в любую погоду недалеко от ресторана или клуба, осаждая грубым приказом: «Ждать!», будто он был собачонкой. Как я все это расскажу? Пожив несколько месяцев в монастыре среди монахов, пообщавшись с кроткими послушниками, ко мне пришло осознание, насколько я всегда был груб с окружающими.

Отец Серафим меня все еще ждал. Я посмотрел в сторону. Вместе с деревенскими на службе была Виталина!

О, нет…

И хотя она отошла к иконе святого Пантелеймона, я боялся, вдруг она услышит мои признания? Вдруг она узнает, какой я на самом деле? Я никогда, никогда не понравлюсь ей, если она услышит, что находится внутри моей души.

– Пойдешь? – тихо спросил Владимир. – Не передумал?

– Как-то мне… не по себе что ли.

– Так бывает. Хоть первый раз исповедуешься, хоть сто первый, – улыбнулся он. – Стыдно всегда.

И я решился. Нажал подбородком на рычаг и подъехал к отцу Серафиму. Говорил как можно тише. Даже начал сомневаться, разобрал ли сам батюшка что-нибудь. Но после моего рассказа он задал мне еще несколько вопросов, и я ответил. Отец Серафим положил мне на голову какое-то золотистое полотенчико, Владимир мне потом сказал, что оно называется «епитрахиль», и прочитал разрешительную молитву.

По окончании исповеди у меня не было никаких волшебных ощущений – всеобъемлющей любви, легкости и счастья. Только голова гудела от переживаний, что все вокруг меня слышали.

***

На Липовку спускались густые сумерки. Солнце только что село, но из-за горизонта все еще расцвечивало небо в оранжево-розовые оттенки. После службы Виталина пригласила нас на вечерний чай. Сначала я не хотел идти, как решил на ужине в ресторане. Зачем обнадеживать себя лишний раз? Но после уговоров Владимира все же согласился: сидеть вместе с отцом Серафимом не хотелось после того, как он узнал, что я из себя представляю. И когда Владимир закончил с послушаниями, нас отпустили в гости. Земля уже подсохла после дождя, и мы смогли без сложностей добраться до коттеджа Виты.

Во дворе пахло чем-то сладким, и когда мы вошли в дом, фруктово-ягодные ароматы погрузили нас в атмосферу домашнего уюта. Вита варила джемы на зиму. Первым нас встретил Гера. Он вышел из кухни, молча уставился на нас и некоторое время внимательно рассматривал, склонив голову на бок. Но потом снова вернулся к хозяйке, не обнаружив опасности. Устроился на плюшевой круглой лежанке.

– Вита, мы пришли, – крикнул Владимир.

– Я слышу, – хмыкнула она из кухни. – Идите сюда.

Я облизнул губы, вена на шее ощутимо билась, и гул от ударов сердца отдавался в ушах. Меня окутало волнение и даже небольшой мандраж. После того сна мне очень хотелось снова ее увидеть! В часовне особо ее не рассматривал: она быстро промелькнула и встала где-то позади меня. Снова в том зеленом платье, в котором она обычно посещала службы. Неудобно было вертеть головой. Да и некогда было, я старался не забыть свои грешки. Остальные-то с бумажками пришли!

Но теперь в полной мере предвкушал встречу с ней. И вот Виталина передо мной. Такая же как во сне. Только сейчас на ней был короткий темно-синий сарафан в мелкий розовый цветочек, волосы заплетены в две рыжие косы. Она ссыпала в пластиковый контейнер из электросушилки бордовые шарики каких-то ягод.

– Малина до сих пор есть? – удивился Владимир, останавливая коляску возле обеденного стола.

– Остатки, – бросила Виталина, закрыла контейнер и убрала его в шкаф, где стояли такие же коробки, набитые сухой ягодой под завязку. – Больше сушить не буду в этом году. Все, кусты пустые.

– А тут что у тебя варится?

– Джем, – она обернулась в сторону брата, который что-то помешивал в кастрюле. – В одной – вишня с корицей, а в другой – груша с розовым перцем.

– Вкусно пахнет! – он уже хотел лизнуть ложку, но сестра сердито посмотрела на него.

– Нельзя! Забродит! Сейчас положу тебе в отдельную тарелку.

– Апчхи! – это я подал голос, и брат с сестрой на меня обернулись.

– Простыл что ли? – Владимир нахмурился. – Я ж тебе говорю, что носки надо подлиннее надевать, чтобы ноги не мерзли. А у тебя щиколотки все время голые. Ты ведь в Сибири!

– Зато модный, – усмехнулась Вита. – Сейчас я ему заварю липовый цвет на воде из скважины при храме. Сразу все пройдёт.

– Продуло на сборе моркови, – пробубнил я недовольно.

Рыжая убрала в шкаф электросушилку и пошла к огромной фляге набирать в чайник воду, взятую из монастырской скважины. Тем временем у Владимира зазвонил телефон.

– Да, отец Серафим, слушаю… Ага… – он снова нахмурился и посмотрел на часы. – Так поздно? Ну, хорошо. Сейчас приду.

Он засунул телефон в карман подрясника и, предупредив нас, что вернётся через полчаса, исчез за воротами коттеджа.

После того, как я заступился за бизнес, Вита, кажется, больше не стеснялась меня, продолжала заниматься домашними делами. На ее кухне была невероятно гармоничная атмосфера: на плите закипал чайник, на лежанке сопел Гера, под ее руками булькал джем, перекочевывая из большой кастрюли в пузатые баночки. Просто посидеть здесь было особым видом психотерапии.

– Я бы на твоем месте брал деньги за посещение этой волшебной кухни.

Она улыбнулась!

И я снова почувствовал симпатию к этой уютной девушке, ощутил щемящую нежность, на сердце стало тепло.

– Хочешь, я куплю тебе оборудование для сыроварни? – выпалил я.

– Нет, не хочу, – спокойно сказала она, колдуя над банками.

– Почему?

– Мне это не принесет радости.

– Как это? – я нахмурился.

– Если что-то достается очень легко, ты потом это не ценишь. Но то, что ты заслужил сам, вкладывая огромные силы, то, чего ты ждешь так долго и с предвкушением, – ценишь потом невероятно высоко и испытываешь настоящую радость от этого. Я попробую сама накопить или грамотно составлю документы и найду хорошего инвестора. Иначе буду чувствовать себя обязанной, это будет лишать меня сил.

Так и думал, что она откажется.

– Странная ты… Ладно. Но если передумаешь, мое предложение останется в силе.

Она отрицательно покачала головой, взяла со стола пустую, перемазанную остатками джема кастрюлю и понесла ее к посудомоечной машине. Рыжие косы были прикрыты белой косынкой. Я вспомнил, как на одной из служб видел на какой-то прихожанке красивый шелковый платок. Он переливался золотистыми и зелеными оттенками под лучом, пробившимся сквозь маленькое круглое окошечко в стене храма. Служба кончилась, и женщина ушла. Но цвета и оттенки врезались в мою память. И вдруг меня осенила мысль, какой подарок сделать Виталине. Раньше я никогда не ухаживал за девушками, не добивался их, потому что они сами липли ко мне, и давали все, что я хотел. Но Вита – не такая. Ей, кажется, вообще никто не нужен. А такой как я – и подавно. Тем не менее, хотелось сделать ей какой-нибудь подарок, хотя бы по-дружески.

Нарисую что-нибудь на шелке… Будет красивый платок. Если слепой пианист смог добиться оглушающего успеха, несмотря на свой недуг, то и я тоже что-нибудь смогу!

Тут же вспомнил, как он виртуозно играл. Покусывая губу, я размышлял о том, что он наверняка приложил немало усилий, чтобы достичь такого мастерства. В душе зародилась надежда, что я еще на что-то способен. Хотя пока не представлял, как справлюсь с этой задачей. В раздумьях закрыл глаза и наслаждался тихими шорохами на кухне: тикали часы, шуршали мягкие тапочки по полу, кипяток заливал засушенные желтые цветы с ароматом меда. Все это умиротворяло. Мое дыхание замедлилось, я расслабился, голова перестала болеть.

Что-то зажужжало, и я в любопытстве приоткрыл глаза: Виталина измельчала корицу в кофемолке и едва заметно улыбалась, погрузившись в свои мысли и занимаясь любимым делом. Невыносимо захотелось каждый день видеть эту улыбку. Она добавила корицу в кастрюлю, перемешала джем деревянной ложкой, а потом достала из духовки новую порцию горячих маленьких баночек. Не знаю, зачем она их там запекала, но очень скоро в них отправилась новая порция рубинового джема. Я снова прикрыл глаза и вслушивался в тихое бренчание посуды. Аромат спелых ягод и сладких специй смешивался с запахом вечернего сада после дождя: окно на улицу было открыто; тихо возились собаки в клетках – их загнал Владимир, когда мы пришли.

Внезапно где-то вдалеке послышался мужской хохот. Он был такой громкий и неожиданный, будто молния с грохотом пронзила тучу.

Что-то металлическое упало на пол, громко звякнув о кафель.

Я распахнул глаза. Лужица горячего джема стекала на коричневые квадраты напольного покрытия с поварешки. И тогда я посмотрел на Виту.

Она стояла бледная и испуганная, прижавшись спиной к столешнице и вцепившись в нее руками. Ее грудь быстро вздымалась. Виту охватила паника!

Хохот и мужские голоса снова раздались где-то недалеко от ее дома и быстро затихли.

Ее всю трясло. Пес, взглянув на хозяйку, тут же подскочил и начал лаять. Я не понял, что вообще происходит. Она все еще прерывисто дышала, глаза расширились, в них был какой-то животный страх. Рыжая смотрела в одну точку и была в настоящем ужасе.

– Вита, что с тобой? – сказал я тихо. – Ты что приведение увидела?

Вместо этого она обратилась к питбулю:

– Гера… Мне страшно!

Пес начал носиться по первому этажу дома, громко лаять и рычать, выискивая источник опасности, какого-нибудь нападающего. Но в доме никого не было. И все же Вита так и стояла белая и потерянная, оцепенев, глядя в одну точку перед собой. На лбу появилась испарина.

– Чего ты боишься? – растерялся я.

Она была будто не здесь, однако ответила.

– Что… что сейчас сойду с ума.

Я судорожно думал, что могло случиться и что могло бы ее сейчас быстро успокоить? Но потом понял, что с ней: видел однажды подобное. То же самое периодически происходило с моим одногруппником, над которым в детстве издевался отчим.

– Вита, успокойся, – приказал я ровным, строгим тоном. – Дыши вместе со мной. Вдох – раз, два, три, четыре; выдох – раз, два. И снова вдох – раз, два, три, четыре; и выдох – раз, два.

Она услышала меня сквозь пелену своей парализующей тревоги и послушно начала дышать.

– Ты у себя дома, в безопасности! – настаивал я. – Почувствуй себя здесь и сейчас.

– Я сейчас умру…

– Нет! Посмотри на стол, вот он стол. Посмотри на плиту, вот она плита. Ты на своей кухне! Не где-то там, где рядом выпивают. Посмотри на тазы с ягодами, на банки с вареньем. Ты у себя дома. В безопасности! Тебя охраняет свора бойцовских собак… С тобой все будет в порядке! Посмотри на окна – на них красные шторы, на подоконнике – цветы в горшках. Ты – дома. Тебя никто не тронет. Дыши! Раз, два, три, четыре. Раз, два.

Моя речь была похожа на выкрики сумасшедшего. Рваные и непонятные. Но это действовало.

– Сконцентрируйся на своем теле. Ты крепко стоишь на ногах! Вокруг тебя никого нет. Никто не может причинить тебе вред. Твое тело подвластно тебе. Дыши! Раз, два, три, четыре. Раз, два.

Она вцепилась в стол рядом с собой с такой силой, будто вот-вот могла улететь в космос.

Мой голос немного успокоил ее, и она приходила в чувство.

– Выпей воды, – сказал я тише, когда ей удалось восстановить дыхание.

Вита послушалась. Схватилась за чашку с рисунком синички и зачерпнула из огромной фляги воды из храма. Она пила жадно, капли падали с подбородка и впитывались в ткань синего сарафана с мелкими розовыми цветами. Не знаю, сколько лет прошло с тех пор, как с ней случилось страшное, но мне казалось, что у нее перед глазами будто до сих пор стояло лицо того подонка.

Приступ тревоги прошел так же внезапно, как и начался. Девушка отвернулась от меня, ее плечи начали подрагивать. Гера лежал в ее ногах и скулил. Чтобы отвлечься, рыжая начала оттирать пролившийся на пол из поварешки джем. Наверное, ей стало неудобно, что я видел ее не в лучшем состоянии.

– И часто с тобой такое происходит? – спросил я тихо.

Она помотала головой.

– Примерно раз в год. Раньше было чаще.

– Тебе стоит обратиться к врачу.

– Сама разберусь! – отрезала она.

Я уже не обращал внимания на раздражительность Виты. Хотелось бы мне ее утешить, как это было в моем сне! Я откинул голову назад и посмотрел в потолок, безмолвно спрашивая: «За что мне это?!».

– Ну, знаешь ли, брат, достойное по делам своим получаем… – я услышал голос Владимира, шедшего мимо открытых окон, он разговаривал с кем-то по телефону. – Конечно… Да… Согласен.

Послушник еще некоторое время не заходил в дом, заканчивая беседу, а потом дверь скрипнула, и он оказался перед нами. Владимир как ни в чем не бывало прошел на кухню и начал мыть руки.

– До сих пор чай не попили? – удивился он, глядя на полный заварочный чайник. – Эх вы!.. А там паломники приехали из Абалака. Отец Серафим позвал меня, чтобы я помог гостям заселиться в домик. Выдал им постельное, то, се. Они потом пошли на ночной Тобол, я проводил их немного.

Мы молчали, и он озадаченно посмотрел сначала на меня, потом на сестру.

– Опять поссорились что ли? – его губы разомкнулись от возмущения. – Вас уже нельзя на полчаса двоих оставить? Да что ж такое!

– Нет, – я покачал головой, – у Виталины только что была паническая атака.

– Правда? Эх, малая! – он притянул ее к себе и погладил по спине. – Все в порядке, я рядом, – и, посмотрев на меня через ее плечо, спросил, – откуда знаешь, что это была она?

– Я же в Оксфорде учился, изучали всякое такое. Там самая сильная школа психологии.

– Все, хватит, – фыркнула Вита, вывернувшись из его объятий. Владимир убрал руки, отпуская сестру.

Он помог ей разлить последнюю порцию джема в банки, закрыть крышками, покрыть коричневой бумагой и завязать горлышки серым джутом, а с остатками мы сели пить чай.

Владимир достал свежий хлеб и отрезал от круглой булки несколько ломтей. Румяная корочка хрустела, а мякиш упруго пружинил.

– Хлеб на закваске, с клюквой и кедровыми орехами, – показывал разрез Владимир. – Вита сама печет!

Та сидела без эмоций. Мне тоже было невесело, я был под впечатлением от увиденного.

– Если бы меня отправили на необитаемый остров, – продолжал Владимир, пытаясь разрядить атмосферу, – и сказали взять с собой из еды только три продукта, это были бы виткин хлеб, виткин сыр и помидоры. А ты, Матвей, что бы взял?

– Неожиданный вопрос… Даже не знаю. Мясо, морепродукты и… – хотел добавить «виски», но вместо этого сказал, – …и воду. Там ведь наверняка не было бы пресной воды?

– Не знаю… Но зачем тебе морепродукты на острове, затерянном где-то в океане? Бери что-нибудь, чего там не будет, – на полном серьезе рассуждал Владимир.

Я усмехнулся, и постепенно, рассуждая о всякой ерунде, мы отвлеклись от произошедшего. Владимир рассказывал, что паломники – православные журналисты: два мужчины, приехавшие писать материал о старинной полуразрушенной церкви. У них сломался навигатор, и они в темноте сбились с дороги, никак не могли отыскать Липовку, поэтому приехали так поздно.

Мы пили заваренный липовый цвет, дегустировали разные сыры, обмакивали их в мед, пробовали джемы, которые Вита варила на продажу. Я рассматривал маленькие баночки с яркими наклейками, нет-нет, переводя взгляд на рыжую. Ее глаза были грустные, уставшие. Мне так хотелось прижать ее к себе, дать ей чувство безопасности. Как жаль, что этому никогда не бывать! И как же это трудно было принять мне, человеку, который никогда не видел в жизни отказов, желания которого исполнялись по одному щелчку пальцев. Как тяжело!

Глава 9

Погода была отвратительная: дул пронизывающий северный ветер и моросил мелкий дождь. Послушник отлучился на пару часов и не взял меня с собой, чтобы я не простудился. Пришлось сидеть одному в доме для паломников. Я пробовал молиться, но получалось не особо хорошо. Мысли постоянно куда-то улетали. Силой воли возвращал внимание к тексту, начинал читать, но через несколько минут снова раздумывал либо о зеленых глазах, либо вспоминал красивую жизнь в Москве и Лондоне. Я и не подозревал, что молиться так тяжело. Удрученно вздохнув, уткнулся в книгу, но не прошло и пяти минут, как я снова отвлекся. На этот раз на шум в другой комнате. Я выехал, чтобы посмотреть – кто пришел. Это был Владимир. Он принес с собой огромный мешок, из которого вывалились три пустые консервные банки и со звоном стукнули о пол. Нос и щеки у послушника были розовые, от него приятно пахло осенней свежестью и травой.

– Ветер со свалки дует… – он переводил дыхание, пока снимал куртку. – Разносит по полю… Вот собрал… Застряли в траве. Уф!

– Ага, – я непонимающе хлопал глазами. – А зачем сюда приволок этот мусор?

– Банки мне для дела нужны.

Из-под кровати Владимир достал огромную глыбу парафина, завернутую в полиэтиленовый пакет, большую коробку с огарками церковных свечей и листы гофрированного картона. Мне этот странный набор предметов ни о чем не говорил.

Скрестив ноги по-турецки, Владимир сел посреди комнаты на пол, а я с любопытством наблюдал за ним.

– Ты не отвлекайся, не отвлекайся, – он кивнул на открытый в соседней комнате молитвослов на подставке и на иконы на стене.

– Надоело… – я поморщился. – Уже целый час читаю каноны и акафисты. Никакого результата!

– А какой тебе нужен результат?

– Как – какой? Поправиться хочу, конечно. Если врачи бессильны, может, здесь мне помогут?

Владимир усмехнулся.

– А я думал, ты хотел достичь мира в душе, научиться никого не осуждать и относиться к ближнему с любовью.

– Да какой мир, когда у меня ничего не получается! Наоборот, так и хочется прибить кого-нибудь!

Послушник снова ухмыльнулся. Он все еще сидел на домотканых дорожках и отдирал от банок этикетки, укладывая грязную бумагу в отдельный пакет.

– Ты относишься к православию как к какой-то магии, – его лицо стало спокойным. – Думаешь, что достаточно поставить определенное количество свечей, прочитать необходимое количество страниц святого писания – и к тебе вернется здоровье? Пока ты сам внутренне не поменяешься, можешь даже не рассчитывать на выздоровление. Что Богу твои бездумные подачки? Ему надо, чтобы ты был с Ним, относился к другим людям с уважением и любовью, не творил зла, не смотрел на окружающих высокомерно. Тогда, возможно, и появится небольшой шанс.

– Всего лишь шанс?

– Да. Только Ему известно, вернется к тебе здоровье или нет.

Я вздохнул, глядя, как Владимир расставляет на полу очищенные пустые железные банки в небольшой полк.

– И что это за дело? – я кивнул на мешок. – Топишь за экологию? Хочешь сдать в переработку?

– Нет. Это будут блиндажные свечи для фронта. Скоро зима, пацаны в окопах только такими свечками и будут спасаться. Они дают много света и тепла, а еще на них можно разогревать еду. Уж я-то знаю, что такое сидеть в холодном блиндаже! Когда служил, только и мечтал о таких. Потому что, когда мы ночевали на полигоне в палатках, нам приходилось топить печи дровами.

– Зимой в палатке?

– Ага.

– Где ты служил?

– В Оренбургской области. Военный городок Тоцкое. В артиллерии, был наводчиком самоходки.

– Какой такой самоходки?

– Самоходная артиллерийская установка. Мы ее ласково называли – саушка.

– Надеюсь, вы ночевали в палатках, только когда на учения выезжали?

– Нет, почему? Всю зиму там жили, – как-то спокойно сказал послушник, хватаясь указательным пальцем за металлическое кольцо-ключ и отрывая крышку от очередной банки.

– Холодно же!

Он пожал плечами.

– Так возле печек и грелись, – улыбнулся Владимир, будто мысленно вернувшись в дни срочной службы. – У нас в палатках стояли такие огромные железные двухсотлитровые бочки, которые мы использовали в качестве печей. Чтобы их растопить, нужны были дрова. Берешь топор и идешь в лес. Что нарубил, то и тащишь на себе. Ветки там, полешки всякие… В бочке, внизу под растопочным окошком – арматурная сетка, кладешь на нее дрова и поджигаешь. Дым из бочки выходил через трубку, которая вставлялась в отверстие, откуда когда-то выливалось масло. Но все равно запах гари иногда попадал внутрь палатки. А вот такие свечки не коптят и дают много тепла. – Он потряс пустой банкой. – Особенно, когда правильно их делаешь. Кто-то сворачивает фитиль спиралью, но это неверно. Свечи с «улитками» внутри – коптят, и из-за этого в блиндаже или палатке становится дымно, можно угореть. Башка потом раскалывается. Жуть! Поэтому фитиль нужно делать буквой Ж. Вот так.

Я наблюдал, как Владимир нарезал картон на полоски и укладывал по очереди в каждую банку – одна полоска сверху до низу делила банку пополам, и еще две согнутые полоски по бокам от центральной образовывали галочки. Что, и правда, было похоже на букву Ж.[17]

– Это у нас будет запальный фитиль… Отлично! – приговаривал он себе под нос, вставляя в банки вертикальные полоски из картона. И когда отряд заготовок был готов, послушник отправился на небольшую кухню – плавить парафин.

– Летом тоже в палатках жили?

– Не знаю… Наверное. Я в Тоцком только полгода пробыл, – крикнул он из другой комнаты. – Оставшиеся полгода служил в Бохтаре, в то время он назывался Курган-Тюбе. Это в Таджикистане.

– И что вы там делали? – я поехал вслед за ним на кухню.

– В основном, ходили в караулы, охраняли склады с боеприпасами.

Владимир нарезал парафин и складывал белые куски в… металлический чайник, стоящий на крошечной одноконфорочной плитке.

– Почему – чайник? – я нахмурился. – Я думал, ты будешь плавить в тазу или в кастрюле.

– Потому что из него в банки наливать удобнее, – улыбнулся он моему любопытству. – Видишь, какой у него широкий носик. Без маленьких дырочек.

– Ага…

Пока я медитировал на плавящийся парафин, Владимир собирал с пола мусор, который пролетел мимо пакета, когда он чистил банки, а потом ненадолго вышел на улицу. Когда вернулся, я у него спросил:

– Понравилось служить в Таджикистане?

– Нормально. Жара только невозможная! Мы иногда даже жарили яйца на броне гаубицы, – он хохотнул. – Протрешь так тряпочкой поверхность, разобьешь яйцо, и оно готово через пару минут… Для меня, сибиряка, климат был непривычный. Под конец службы чуть ноги не сгнили.

Я скривился.

– Да-да, – хмыкнул Владимир, помешивая в чайнике парафин. – Сначала натер мозоли в берцах, а потом кожа загноилась на жаре. Там еще песок такой мелкий, – послушник щелкал пальцами, подбирая слова, – как мука. Ощущение было, что он буквально впитывается в кожу, проникает везде, в том числе и под портянки. От него раны еще больше чесались. Они появлялись здесь… – Владимир задрал подрясник и потыкал пальцем ногу через черные штаны. – …где-то от голени и до колена, покрытые коростами, под которыми копился гной.

Я замер от отвращения.

– И как ты ходил в караулы?

– Так и ходил. Терпел. В госпиталь иногда заглядывал на перевязку.

– Какой только жести нет в нашем мире! – я прикрыл глаза, выдохнул и снова посмотрел на него. – А кормили нормально?

– Где в армии кормят нормально, ну? – улыбнулся он. – Вкусного, конечно, постоянно хотелось. У нас было такое понятие «сходить на дырку».

Я расхохотался.

– Что это значит?

– Короче, у нас часть была окружена бетонным забором. В нем – дырки. Засовываешь в одну из них руку, тут же подбегает местный мальчик. Ты даже не видишь, как он выглядит… Так вот, даешь ему деньги и просишь принести таджикскую лепешку, сосиски, печенье или конфеты. Через пару минут он прибегал обратно с передачкой.

– Не понял, какая ему выгода вам помогать?

– Паренёк покупал в лавке подешевле, а нам перепродавал дороже.

– А-а! Ясно, – я кивнул. – Он понимал по-русски?

– Да… Ну-ка, посторонись! – послушник взял чайник и аккуратно прошел мимо меня.

Я снова последовал за ним в комнату. Наблюдал как он заливает парафин в банки.

– Так, сначала заполняем банку на две третьих, чтобы потом можно было внутри поправить картоночки, – он говорил тихо, сам себе под нос, методично заливая горячей смесью фитили. – Когда парафин схватится, добавлю до верха.

Чайник опустел, и Владимир снова пошел на кухню. Я тоже последовал за ним. Теперь он сложил в него груду огарков церковных свечей и снова поставил на плиту. Сложил руки на груди и оперся о подоконник, глядя в потолок.

– С правой стороны от нашей части было арбузное поле, а с левой – дынное, – задумчиво рассказывал Владимир. – И когда дул северо-западный ветер, склады пронизывал сладкий дынный аромат. Мне, сибиряку, это было в диковинку! Там я, кажется, наелся бахчевых на всю жизнь вперед. На солнце они были такие горячие! Но мы с парнями приловчились их охлаждать: заматывали арбуз в тряпку и подвешивали в тень, а потом поливали его водой из фляжки. Там такие сквозняки! – Владимир цокнул, покачал головой и улыбнулся. – Бывало, растянешься в тени дерева и ешь прохладный сахарный арбуз! А после – в горную реку купаться, отмывать липкие от сока руки и щеки. Вода ледяная! Брр!

Послушник подошел к чайнику и помешал оранжевую смесь воска и парафина, достал кончиком ножа остатки свечных фитилей.

– Каждую ночь у нас было особое задание: поймать для жены командира по скорпиону, – хохотнул Владимир, вернувшись к окну.

– Зачем?

– Да я ж откуда знаю! – смеялся он. – Она их сушила и покрывала лаком. Хобби у нее такое было или развлечение. А мы что? Нам дали приказ – добыть скорпионов, вот и ползали вдоль траншеи, где у них были норы. Ловили их, загоняя под колпак обрезанной пластиковой бутылки.

Я улыбнулся, а Владимир снова взял чайник и пошел к банкам.

– Красота какая получается, ты посмотри! – он довольно щелкнул языком. – Несколько таких свечек внутрь буржуйки, и блиндаж равномерно наполнится теплом.

– Что такое «блиндаж»?

– Балда… Я ему тут пару часов рассказываю про блиндажи, а он не знает, что это такое! – Владимир покачал головой. – Что-то наподобие землянки, стены которой оббиты досками, чтобы земля не сыпалась.

– Я же не служил, мне простительно.

После того как свечи были залиты, Владимир их поставил под кровать застывать, а сам принялся плести маскировочные сети, рассказывая про Таджикистан. На мой вопрос, почему он не купит уже готовую камуфляжную сетку, он ответил, что самодельная выходит намного дешевле. Мне это, конечно, было сложно понять. Для меня она стоила сущие копейки.

Так за разговорами пролетел день, и мы пошли на вечернюю службу, где я снова увидел рыжую.

***

Выйдя из часовни после службы, Вита и Владимир остановились возле полуразрушенной церкви.

– Сможешь свозить меня завтра в Центр сбора гуманитарной помощи? Через два дня планируется отправка машины. Хочется успеть передать свечи и сети на фронт.

Они стояли на том же месте, где я впервые ее увидел. Только сейчас я сидел рядом с ними и украдкой рассматривал зеленое платье, поверх которого было накинуто простенькое клетчатое пальто.

Вита достала из кармана смартфон и что-то в нем потыкала.

– Могу только после обеда, – она покачала головой. – Утром слишком много дел.

– Да, нормально.

– Тогда договорились… Вы вдвоем поедете? – она бросила на меня быстрый взгляд и снова посмотрела на брата.

– Как обычно.

– Тогда будьте готовы к двум часам, – рыжая снова взглянула на меня. – Пока, Матвей.

– Пока.

Мне не хотелось, чтобы она уходила. Мое сердце протестовало против этого. Однако ее стоптанные ботиночки уже мелькали среди пожелтевшей травы.

– Вита! – крикнул я.

Она остановилась. Обернулась.

– Что?

– Хочешь помогу тебе с бизнес-планом сыроварни?

– Нет.

Она отвернулась и пошла дальше.

Ее ответ был точно пощечина. Я сначала растерялся, потом рассердился.

– Фурия!

– Оставь ее, – улыбнулся Владимир. – Сестре неловко, что ты видел ее в неприглядном состоянии. Неужели непонятно?

– Пусть на меня посмотрит и успокоится…

Владимир усмехнулся.

Мы покатили к дому батюшки на ужин, после которого я засел за молитвы. Иногда отвлекаясь от чтения, я поглядывал на часы. Очень хотелось, чтобы наступил завтрашний день.

Он оказался теплым и солнечным. Я откровенно скучал, пока Владимир спускал морковь в погреб. Подставил лицо осеннему солнцу и расслабленно выдохнул. Где-то далеко, в листве пожелтевших лип, чирикали воробьи, трудники гремели ведрами и железными тазами. Мое уединение и спокойствие вдруг нарушил телефонный звонок. Владимир был неподалеку, поэтому быстро подошел ко мне.

– Ответишь? – он показал мне экран.

Я сжал губы в тонкую линию в раздумьях, но все же медленно кивнул. Послушник надел на меня наушники.

– Алло? – ответил я, глядя, как Владимир удаляется к погребу, оставив меня одного.

– Здравствуй, сын, – голос отца звучал сухо и холодно. – Когда домой собираешься? Еще не наигрался в отшельника?

Я сжал зубы и скрипнул ими.

– Не отшельник, а паломник. И да, пока не собираюсь.

Отец расхохотался, а у меня на щеках заходили желваки.

– Слышишь, мать? – по тому, что голос его стал глуше, стало понятно, что он обратился куда-то в сторону. – Матвей – паломник!.. – Отец снова издевательски хохотал, но через пару секунд взял себя в руки, его голос стал строгим. – Значит так. Даю тебе еще неделю, и за тобой снова приедут. Только в этот раз делегация будет побольше, твоему сопровождающему больше не удастся от них отбиться! У нас наклевывается крупная сделка, и требуется твое участие. Голова у тебя хорошо работает, так что перестань заниматься дурью и возвращайся. Я уже подготовил кабинет и помощника, который будет твоими руками.

– Я не приеду.

– Это невозможно… – пугающе тихо прошипел отец, потом заорал, – да что я сделал не так, что вырастил такого упертого, ни на что неспособного козла?!

Я чувствовал, как мои ноздри раздулись от злости.

– Хватит указывать, что мне делать! – заорал я, и на меня обернулись трудники и Владимир. – Ты не думал о том, что я не хочу заниматься твоим бизнесом? Что у меня есть свои интересы?

– Свои интересы?

– Да!

– И какие же?

– Я… Хочу рисовать.

– Это же несерьезно! Каким образом ты собираешься это делать в таком-то состоянии, идиот? – отец был прав, и это злило еще больше.

– Разберусь, – фыркнул я. – В любом случае, не приеду. По крайней мере, не сейчас, – и посмотрел на крышу дома Виталины, что маячила вдалеке.

– Ты как всегда… инфантильный и слабый! Променял работу в семейном бизнесе с высоким заработком на свои глупые интересы, которые попросту являются блажью!

Мы ненадолго замолчали. Я не знал, что ответить на его оскорбления.

– Значит, не приедешь?

– Нет.

– И не хочешь заниматься делами фирмы?

– Нет.

Я надеялся довести отца до белого каления из-за его безразличия ко мне и из-за того, что он управлял моей жизнью на свое усмотрение. Кажется, мне удалось, потому что следующее, что я услышал потрясло меня до глубины души:

– Тогда и денег ты больше не получишь! Я сейчас же заблокирую все твои счета! Насколько ты помнишь, не так давно я переоформил их на свое имя из-за твоей болезни, так что это не составит труда… – Он обратился куда-то в сторону; видимо, к своему помощнику, – Алексей Иванович, вам понятно мое поручение?

– Что?! – заорал я, но в трубке уже послышались три коротких гудка, а потом звонок полностью отключился.

На этот раз Владимир поставил на землю ведро с морковкой и направился ко мне. Он увидел на экране, что сеанс закончен, поэтому заблокировал телефон и вытащил наушники.

– Все в порядке? – послушник укладывал их в чехол.

– Так себе… – мой голос звучал расстроенно. – Отец пообещал заблокировать все мои карты. Как на зло, они все переоформлены на него, как на моего опекуна! Я ведь теперь, можно сказать, несамостоятельный. В общем, хочет оставить меня без средств к существованию!

– Может, тебе стоит смотаться к ближайшему банкомату и снять наличные, пока есть возможность?

– Уже поздно. Для него закрыть счета – дело одной минуты… одного звонка.

Я снова вспомнил неприятный разговор с отцом, и на мои виски начало давить.

Ты позоришь нашу семью!

Беспечный, безответственный, бестолковый!

Я зажмурился и мотнул головой, чтобы прогнать воспоминания с его оскорблениями.

– Почему он так поступил?

– Хочет, чтобы я вернулся домой.

– А ты?

– А я буду делать то, что сам желаю. Не по его указке. Надоело постоянно подчиняться!

– Значит, бунт? Хм… Я тебе так скажу. Чтобы быть независимым от других, нужно уметь самостоятельно себя содержать, а для этого надо работать. Жить на папины деньги, безусловно, комфортно, но ты ведь понимаешь, что это лишает тебя самостоятельности? Придется выбирать: либо пользоваться его благами и слушаться, либо зарабатывать самому и делать то, что хочется. Я бы посоветовал второе. Ты уже вон какой вымахал!

Владимир положил телефон и чехол с наушниками в карман моих джинсов и, кажется, похлопал меня по плечу.

– Как я буду работать в таком состоянии?

– Как писал поэт, желание – это множество возможностей, а нежеланье – множество причин.[18] Жаль, что ты читаешь только книги по экономике и финансам, – пожал плечами Владимир, после чего вернулся к работе.

Настроение было испорчено. Чуть позже я попросил послушника отвезти меня в дом для паломников, где и уткнулся в книгу. Насмешки отца лишили меня душевного равновесия, а потому назло ему стал читать молитвы внимательнее, с чувством, пытаясь разобрать смысл. Самому себе доказывая тем самым, что это мое решение – оставаться тут. Даже когда меня окликнул Владимир, я не сразу услышал его, настолько был погружен в чтение писаний.

– Отец Серафим утром ходил в лес и принес целую корзину белых грибов! – хвастал послушник, откинувшись спиной на косяк двери. – После вчерашнего дождя пригрелись на сегодняшнем солнце и повыскакивали. Крепыши такие! Пойдем, Матвей. Он вкусную грибницу приготовил.

– А? Да, пойдем, – буркнул я.

Владимир накинул на меня куртку и шапку, и мы направились к дому отца Серафима. А после обеда оказались у дома Виталины.

Она ждала нас у машины, откинувшись на нее спиной и копаясь в телефоне. Сегодня Вита была одета в рваные джинсы, кеды и кожаную куртку. Яркое послеполуденное солнце подсвечивало ее кудри, рассыпавшиеся по плечам и спине.

– Витка, открывай багажник, – издалека крикнул ее брат. – Сейчас коробки со свечами принесу.

Виталина подняла на нас взгляд и кивнула. Засунув в карман джинсов телефон, она нажала кнопку на брелоке. Задняя дверь начала плавно приподниматься. Вита демонстративно села в машину, а я остался сидеть возле, в одиночестве. Настроение было ужасное. Все было не так! Здоровье не возвращалось, родители прессовали, Виталине я не нравился. Единственный, кто ко мне относился всегда с уважением, это Владимир. Он как раз нес первую партию свечей. Сильные руки напряглись под черной тканью подрясника, но лицо было спокойное и задумчивое.

– Посадить тебя в машину? – спросил он, опустив коробку в багажник.

– Нет. Я воздухом дышу. Подожду, пока закончишь, – я нашел в себе силы, чтобы сказать это небрежно, стараясь не выдать того, как мне было одиноко и горько на душе.

Он бросил «хорошо» и пошел за следующей коробкой. Я смотрел на развевающуюся черную ткань его одежды и думал, что мне теперь делать. Моих сбережений хватит только на полгода, а потом… Придется вернуться.

Через открытую дверь багажника я взглянул на рыжие волосы, что виднелись за спинкой водительского сиденья, и на изящные руки, которые что-то перебирали в сумке. Вздохнул.

Какой же я неудачник!

Уныние начало душить меня. Пришлось прикусить губу до крови, чтобы прийти в себя, потому что к машине снова приближался послушник. Не хотелось, чтобы брат с сестрой считали меня размазней. Они и так постоянно подшучивали надо мной.

Владимир разместил в багажнике еще две коробки, а потом принялся за меня. Я снова сидел рядом с Витой, но сегодня был не особо рад этому. Внутри меня разрасталась огромная черная дыра, беспощадно засасывающая в себя редкие искры счастья, которые вспыхивали, когда Вита была рядом. Теперь меня совершенно ничего не радовало. Лучше о ней забыть. Все равно скоро придется уехать.

За окном замелькали поля. Комбайны убирали хлеб, тракторы скатывали сено в рулоны. Вита и Владимир обсуждали работы на огородах монастыря. Послушник рассказывал, что урожай в этом году хороший. Это заставило Виту улыбнуться. Но меня не трогало даже это. Я уставился в одну точку и молчал тот час, что мы были в дороге. Заметил, правда, что Виталина несколько раз бросала на меня быстрые взгляды, полные беспокойства.

Машина остановилась у Центра сбора гуманитарной помощи. Владимир вытащил меня на улицу, чтобы я подышал свежим воздухом, а потом вместе с сестрой пошел к багажнику. Отдал ей легкую коробку с сетями, сам же взял тяжелые со свечками.

– Привет! – недалеко от меня прозвенел тоненький женский голос и мелькнуло серое пальто, из-под которого виднелось длинное синее платье.

Это со ступеней Центра спускалась Ольга.

– О! Вы тоже привезли свечи!

– Привет, Оля, – улыбнулась Вита и покосилась на Владимира, у которого по щекам поползли красные пятна смущения. – Кто как не мы, сибиряки, знаем, что такое мерзнуть!

– Это точно, – она улыбнулась в ответ и посмотрела на послушника.

– Привет, – откашлялся Владимир. – Ну… мы пойдем.

– Ага. Я вас тут подожду вместе с вашим другом, – она кивнула на меня.

– Ладно, – бросил послушник и поспешил внутрь здания, Вита пошла следом, весело улыбнувшись Ольге.

– Засмущала нашего Владимира, – хмыкнул я, когда брат с сестрой скрылись за тяжелой дверью.

– Да? Кажется, я ничего такого не сказала, – задумалась Ольга.

– Тебе ничего и не надо говорить. Одно твое присутствие выбивает его из привычного спокойствия.

– Ты так думаешь? – Ольга смущенно потупила глаза.

– Да. Он тут же забыл, как разговаривать. – К своему удивлению, я улыбнулся. – Не замечала, как Владимир смотрит на тебя?

– Нет, – улыбнулась Ольга и села на ближайшую лавочку.

Мое настроение поползло вверх. Неужели я выглядел со стороны так же глупо, когда смотрел на Виталину?

– Сегодня под горой праздник, – нарушила молчание Ольга. – Гастрономический фестиваль «Уха-Царица». Я как раз туда шла. Хотите присоединиться?

– Надо спросить у этих двух.

– Спросить что? – Владимир слетел со ступеней и тут же оказался рядом с нами.

– Твоя возлюбленная приглашает нас на праздник, – фыркнул я.

– Моя… кто?

Ольга и Владимир оба смутились, а мне стало весело.

– Подруга твоя, говорю, – исправился я, улыбаясь.

Послушник обернулся на сестру, которая тоже подошла к нам.

– Что думаешь, Вита, по поводу праздника на Базарной площади?

Она щелкнула экран смартфона.

– Если только на пару часов.

Мы сели в машину и поехали в нижнюю часть города. Через считанные минуты оказались на одной из древних улиц со старинными домами, принадлежащими когда-то сибирским купцам и рыбопромышленникам, как сообщила мне Ольга. Здесь уже началось костюмированное шествие с колпаками, огромными фигурами рыб на палках и воздушными шарами. Ольга бережно взяла Виталину под руку, и та одарила её добродушной улыбкой. Девушки шли перед нами, и я не мог оторвать взгляд от стройных ног в обтягивающих джинсах. У меня даже вырвался судорожный вздох. Благо, что он утонул в звуках громкой музыки.

– Подарок не взял! – тихо цокнул Владимир у меня над головой, и я улыбнулся. Похоже, не я один чувствовал себя как полный кретин.

Оказавшись на Базарной площади, мы попали в водоворот веселья. На нас надели красные колпаки. Владимир завез меня в хоровод и повез по кругу, хотя мне этого не особо хотелось. Однако все было не зря! Я стал самым удачливым околпаченным и выиграл для нашей компании килограмм красной икры в пластиковом ведре. Хоть в чем-то повезло!

Вырвавшись из хоровода, мы продолжили прогулку по старинной торговой площади. Здесь, в огромных чанах варили уху. И так как утром я ничего не ел из-за испорченного настроения, а в обед только перехватил пару ложек грибницы, сейчас пробовал вариации рыбного блюда с большим аппетитом. В одном была уха по-татарски: из карасей. В другом – похлебка по-суворовски: из судака с добавлением овощей и грибов. Мне особенно понравилась уха из петуха, сваренная на основе куриного бульона и язей. А вот из стерляди с добавлением нефти я попробовать не рискнул, зато Владимир аппетитно причмокнул и сообщил, что она немного отдавала соляркой.

– На любителя, – пожал плечами Владимир. – Пойдем к Иртышу?

– А что там?

– Посмотрим катание на болотоходах.

Девушки с нами не пошли, они остались на площади, о чем-то перешептываясь и хихикая.

Когда мы вернулись, Ольга и Вита танцевали, держась за руки. Владимир остановил коляску и сел рядом со мной на парапет. Я так и залюбовался открытой искренней улыбкой Виты, тем, как волосы падали ей на лоб и щеки, а она отбрасывала их обратно. Владимир же не мог оторвать взгляд от Ольги в синем старушечьем платье до лодыжек.

– Эта твоя Ольга – довольно милая. Пригласи ее куда-нибудь.

– Пригласить? Да ты что! Я не могу оставить вас с Виталиной вдвоем надолго. Вы же убьете друг друга.

– Если только она меня! – я хохотнул. – А вообще… Глупая отмазка! Так и скажи, что стесняешься оставаться с ней наедине.

– И ничего я не стесняюсь, – буркнул Владимир.

– Тогда проводи ее до иконописной мастерской, а мы с Витой пока посмотрим достопримечательности. – Я кивнул на холм, на котором золотыми крестами сверкал Тобольский кремль.

Девушки все еще танцевали. Заметив нас, Вита перестала улыбаться. Она шепнула что-то Ольге, и они тут же направились к нам.

– Едем домой? – спросила Вита.

– Да. – Ответил Владимир. – Тебя, Оля, подвезти в верхнюю часть города?

– Если не затруднит.

Спустя несколько минут мы с Витой стояли у белокаменных стен Софийско-Успенского собора, а Владимир ушел провожать Ольгу. Глядя на удаляющуюся парочку, я некоторое время размышлял: всем нам кажется, что никто не замечает наших симпатий, когда мы крутимся возле кого-то. На самом деле все сразу понятно: кто кому нравится.

Интересно, Вита чувствовала, что она мне симпатична?

– Может, зайдем внутрь? – Она нарушила молчание. – Мне надо свечки поставить.

– Давай.

– Сегодня приснилась бабушка, – Вита взяла ручки коляски и повезла меня внутрь храма. – Она сидела за столом, ела оливки и морщилась. Кисло и горько. Надо помянуть, чтобы ей там вкусненького дали.

Я улыбнулся. Все же где-то там, под железной, неприступной броней, скрывалась мягкость и простота!

Вита надела юбку, которые лежали возле входа, вытянула из стопки платок и накинула на голову. Видимо, все это добро лежало здесь для туристов.

Внутри собора было тихо и прохладно. Возле икон мерцали лампады. Лучи светлыми косыми линиями падали из небольшого окошка на золотые нимбы святых. Меня окутало чувство спокойствия. Вита опустила купюру в деревянный ящик и взяла из коробки несколько свечей. Пока она зажигала их на прямоугольном столике с Распятием, что-то тихо шепча себе под нос, я рассматривал красно-зеленое убранство с позолотой. Чтобы не смущать Виталину, я уехал от нее в сторону. Было любопытно поглазеть, что еще находилось внутри древнего храма. Остановился рядом с золотыми ларцами, надписи под которыми гласили «Мощи Иоанна, митрополита Тобольского» и «Мощи священномученика Гермогена».

– Хотите, я помогу вам приложиться к ним? – тихо спросил у меня какой-то парень в черной одежде, как у Владимира.

– Пожалуй…

Он поднес одну из шкатулок к моему лбу, а потом ко рту. Внутри храмов все требовалось целовать, и в этот раз я уже не растерялся: таки чмокнул в металлический краешек. То же самое проделал и со второй.

Поправив ящики на подставке, паренек отошел к большому подсвечнику, убрал огарки и скинул их в стоящую рядом коробочку.

– У меня еще остались свечи, – Вита подошла ко мне. – Поставить за твое здравие?

– Я думал, ты, наоборот, мечтаешь прибить меня однажды.

Она цокнула, закатила глаза и отошла к иконе святого Пантелеймона. Возле него загорелась огромная свеча. Неужели она хотела, чтобы я выздоровел? Эта мысль тут же согрела душу.

Виталина мотнула головой, указывая на выход, и я последовал за ней.

– Куда теперь?

– Не знаю… – она повела одним плечом. – Давай покажу тебе окрестности, а потом зайдем в кофейню.

Я согласился.

– Это Рентерея. – Она указала на здание слева от нас, зажатое между двух холмов.

– Что за странное название?

– От слова «рента». Так раньше назывался оброк, собираемый с крестьян. Здесь в подземельях хранился драгоценный сибирский «ясак» – налог, собираемый с аборигенов пушниной. Еще Рентерею называют «Димитриевские ворота» или «Шведская палата». К ее строительству были привлечены пленные солдаты шведской армии, участники Северной войны. Они были в Тобольске в ссылке.

Лабиринт высоких каменных стен, упирающийся в Рентерею, уводил к деревянной лестнице, которая вела в подгорную часть города. Но мы туда не пошли. С моей удачей я бы точно пробороздил лицом булыжную мостовую Прямского взвоза и перелетел все 203 деревянные ступени лестницы. Вита показала мне Дворец Наместника и пушки, которые его окружали с внешней стороны. Ветер на вершине холма был пронизывающий, поэтому мы поспешили в кофейню, которая находилась тут же, в одном из старинных зданий Тобольского Кремля.

– Сегодня практически ничего не ел, несколько ложек ухи уже проскочили, – признался я, глядя в меню, которое она положила передо мной. – Утром отец испортил настроение и аппетит. Кусок в горло не лез.

– Что же такого душещипательного сказал твой папа? – поинтересовалась Вита, тоже не отрываясь от меню.

– Что заблокирует мне счета, если не вернусь домой. Он хочет, чтобы я занимался семейным бизнесом вместе с ним.

– И что ты ему ответил? – она подняла на меня взгляд зеленых глаз, и я забыл, как дышать.

– Ну… – пришлось откашляться. – Сказал ему, что не хочу возвращаться. Надоело, что они с мамой управляют моей жизнью. Так что решил остаться тут, пока не кончатся сбережения. Потом видно будет.

Она снова уставилась в меню.

– Готовы сделать заказ? – поинтересовалась официантка.

– Я буду капучино. А ты? – Вита посмотрела на меня.

– Бизнес-ланч. Надеюсь, ты меня покормишь?

Она едва заметно, лениво кивнула, будто у нее не было выбора.

– Хотя бы начнешь, – хмыкнул я. – Потом, глядишь, и Владимир к нам присоединится.

Когда официантка ушла, я начал рассматривать современный зеленовато-розовый интерьер с позолоченными люстрами и картинами, туристов с их огромными рюкзаками, на столах у кое-кого лежали массивные фотоаппараты. Взгляд остановился на Виталине, она молча рассматривала руки.

– Зря ты избегаешь меня из-за того, что я стал свидетелем твоих панических атак. Сегодня это не редкость.

– Не избегаю, – буркнула она, точно, как брат на Базарной площади.

– Почему тогда не хочешь, чтобы я помогал тебе с бизнес-планом? Не хочешь оставаться со мной наедине?

Ее щеки порозовели. Я продолжил:

– Ты же знаешь, что не трону тебя. Зато могу помочь с расчетами.

– Куда тебе разобраться во всех этих документах? – скептически фыркнула она и бросила на меня быстрый взгляд. – Такие как ты всю жизнь плюете на свои обязанности, лишь бы не заканчивались развлечения. За вас всю работу делают другие – обычные смертные, у кого папа не работает директором фирмы. Ты же за всю свою жизнь не работал ни дня, Матвей! Бессмысленное прожигание жизни в угаре наслаждений бесконечных вечеринок… Ты и твои друзья только и делаете, что хвастаетесь размерами капиталов своих пап, пьете и нюхаете всякую дрянь. В чем ты можешь мне помочь? Уверена, у тебя даже с усидчивостью проблемы.

– С последним я бы поспорил… – отшутился я, но слышать такое о себе было очень больно. – Значит, ситуация с инвестором тебя не убедила, что я разбираюсь в бумагах?

– Одно дело – выискивать ошибки. Другое – писать бизнес-план с нуля: просчитать риски, сколько денег нужно вложить, чтобы проект стартовал, найти в себе силы описать весь производственный процесс. И многое другое. А чего стоит сбор всех справок! Это огромная, длительная работа. Я уже вижу, как ты ноешь, что тебе надоело, и бросаешь дело на полпути. Все равно самой придется доделывать большую часть. Не вижу смысла обращаться к тебе за помощью.

Перед ней официант поставил кофе.

– Так позволь доказать тебе обратное!

Позволь мне быть рядом!

***

– Бизнес-план создается не для того, чтобы пылиться на полке. Хороший проект – это подробная дорожная карта. Мы по нему будем работать, – я осекся. – Точнее, ты будешь работать в дальнейшем.

Шла вторая неделя, после того как Виталина дала мне шанс. Точнее, взяла меня на слабо. Условились, что если я сдамся и хоть раз пожалуюсь, что больше не могу заниматься бумагами – она мне поставит щелбан. Хотя меня больше устроил бы поцелуй, но она почему-то его не предложила. Обидно. Однако это не мешало мне пялиться на нее. Прямо сейчас она покусывала карандаш, держа его в левой руке, а правой – щелкала мышкой, проверяя данные в таблице.

– Я думала, что он нужен только для того, чтобы получить субсидии, гранты или показать инвестору и инвестиционным фондам, – глядя в монитор, Вита улыбнулась с хитрецой.

– Ошибаешься. Он может здорово помочь в работе.

Вита повернулась ко мне лицом, до сих пор сжимая во рту карандаш. Заметив, что я задержался взглядом на ее губах, вытащила его и переместила в пучок волос на затылке, в котором уже торчала японская палочка с перьями и бусинами.

– Итак… – она начала набирать название заключительного раздела бизнес-плана, который мы хотели закончить сегодня; она тыкала по крошечной белой клавиатуре и бубнила под нос, – «Эффективность и экономическая целесообразность проекта».

– Я на днях полистал носом планшет, изучил местное предпринимательство и выяснил, что твоя бизнес-идея очень перспективна с учетом сегодняшних реалий.

– Вот как… – она облокотилась рукой о стол и положила щеку на кулак, внимательно меня слушая.

– Именно. – Я на секунду смутился под ее пристальным взглядом, раньше в обществе девушек со мной такого не случалось. – В ближайших районах подобного производства нет. В основном, занимаются разведением крупнорогатого скота, свиноводством и птицеводством. Сыр никто не варит. Получается, что эта потребность на рынке неудовлетворена. Поэтому ты легко сможешь выйти на районный, а потом и на областной уровень… – Я откашлялся. – Для начала просчитаем, через какое время сыроварня начнет приносить первую прибыль.

– Что ж… Давай.

Она открыла таблицу Excel и начала вбивать данные. От быстрых движений перья в заколке весело подпрыгивали. Где-то там, на кухне, Владимир разговаривал по видеосвязи с деревенскими парнями, которые лежали в госпитале после ранения на фронте.

– …Это точно, Вовка! У меня уже два Георгиевских Креста, – пока Вита печатала, я слышал обрывки фраз какого-то парня. – Правая рука перебита, в обеих ногах осколки от гранаты до сих пор сидят. Видишь, какие костыли мне выдали! – Парень засмеялся. – Приеду домой, врачи будут вытаскивать из меня железяки.

– Почему сразу не вытащили? – поинтересовался Владимир.

– Так раны еще заживают, – вздохнул паренек. – Чтобы вытащить осколки, врачи должны сделать разрезы рядом с теми местами, куда они прилетели, и вытянуть их уже через новые дырки. Мне так в госпитале сказали.

– Молодец, Сашка! Я так тобой горжусь!

– Скоро приеду в Липовку. Увидимся. – Не унывал парень.

– Обязательно! Тебя надолго отпустят?

– Месяца на два. Отдохнуть.

– А потом?

– Потом обратно, – сказал безрадостно его собеседник, Владимир тяжело вздохнул.

Перед моим носом пощелкали пальцем.

– Завис? – Вита вернула меня к бизнес-плану.

– Задумался…

– Тогда повторяю. Я уже прикидывала объемы производства, чтобы минимизировать потери. Сыр ведь быстро портится, чтоб ты знал. Может, мои расчеты нам пригодятся для этой таблицы, где мы рассчитываем затраты на ближайшие пять лет?

– Думаю, мне однозначно стоит ознакомиться с этими цифрами.

Мы вместе вели расчеты, а у меня все в голове не укладывалось, как этот мир разительно отличается от того, в котором жил я. Здесь все было такое… Другое. Непростое. Но какое-то настоящее.

– Получается? – Владимир принес нам в рабочий кабинет на подносе чашки с заваренным липовым цветом, апельсиновый кекс, испеченный Витой, и бутерброды с икрой, которую я выиграл на празднике.

– Да, – Вита потянулась на огромном кожаном кресле и меня окутал ее домашний аромат, смешанный из запаха шампуня, стирального порошка и крема для рук. – Хочется закончить бизнес-план сегодня, пока Матвей рядом. Надо все еще раз перепроверить, чтобы снова не попасться в руки ненадежного инвестора.

«Я всегда буду рядом», – к моему удивлению, пронеслось в голове.

Именно в этот момент ко мне пришло осознание, что действительно так и будет. У меня появилось желание защищать ее от тех, кто хочет на ней нечестно заработать. Вот бы стать с ней парой! Навсегда.

– И все же надо сделать перерыв на чай, – заметил Владимир. – Так и выгореть недолго.

– Раз парни там стоят за нас, за нашу страну, нам тоже здесь надо постараться. Делать на совесть то, что умеем.

– Согласен, – кивнул ей брат. – Но война войной, а обед по расписанию.

Я удивился. Оказывается, она тоже слышала разговор Владимира, но при этом ей удавалось параллельно работать. Лично я не привык к такому напряженному графику и, на самом деле, еле сдерживался, чтобы не начать ныть из-за усталости. Но из принципа занимался бумагами, не хотел показывать свою слабость. Если бы я сейчас был в офисе отца, то легко свалил всю скучную работу на помощников, а сам бы отправился в гольф-клуб. Здесь мне удавалось втягиваться в работу с трудом, и я всегда с нетерпением ждал перерывов на чай.

Послушник присел к Гере и потрепал его за уши.

– Ой! Вита, дай Матвею кусочек кекса, а то я тут уже собачью шерсть ворошу, а Гера где только не валялся. Да, пес? – он продолжил играть с питбулем, тот в ответ недовольно и предупреждающе рычал, и в то же время ему как будто нравилось, что ему чешут спину и бока.

Вита протерла руки влажными салфетками и взяла кусочек с тарелки, поднесла к моему рту. Апельсиновый с сахарной пудрой… Мои глаза закатились в блаженстве. Но когда она быстро смахнула крошки с моих губ подушечкой большого пальца, тут же удивленно распахнулись обратно. Вита все еще как-то странно пялилась на меня, и, кажется, из-за этого кекс застрял у меня где-то в горле. Я чуть не подавился.

– Пить, – беспомощно просипел я.

– Зачем откусываешь сразу большие куски, как динозавр, – качая головой, цокнула она, протягивая мне кружку.

– Профто офень фкуфно.

Она засмеялась. Ее лицо из просто красивого сделалось очаровательным. И это было лучшее, что я видел сегодня.

– Представляете, – обратился к нам Владимир, переворачивая Геру на спину, – той малышке с волчьей пастью кто-то пожертвовал на операцию, и сегодня ее увезли в больницу. Совсем скоро она будет здорова. Я так рад!

Вита посмотрела мне в глаза, но я опустил взгляд на шерстяные носки, которые она натянула на меня.

– Кстати, давно заметил, что чем больше жертвуешь другим, тем больше тебе возвращается, – продолжал послушник. – В притчах Соломона написано: «Благотворительная душа будет насыщена и кто напояет других, тот и сам напоен будет». И я ни раз встречал подтверждение этому в жизни. Не знаю, как это работает!

– Как ты думаешь, Владимир, – заинтересовался я, – надо ли рассказывать всем о своих добрых делах?

– Я думаю, что не стоит, – он задумался. – Когда будешь рассказывать, можно возгордиться, посчитать себя выше, чем другие, а это аннулирует все то хорошее, что ты сделал.

– Не согласна, – Вита отпила из кружки. – О хороших делах надо рассказывать, чтобы подать пример другим. Так сказать, «заразить» остальных добротой. В мире столько темного! О светлом нужно говорить чаще.

– А ты-то сам как считаешь? – спросил Владимир, оставив пса, наконец, в покое.

– Не знаю, поэтому и спрашиваю.

Я вспомнил свои ощущения, когда пожертвовал на операцию той малышке. Это был просто космос! Я испытал настоящее удовольствие, несравнимое ни с количеством нулей на моем счету, ни с покупками дорогих вещей.

– Завтра возвращаемся в Абалак, – Владимир отряхивал подрясник от собачьей шерсти. – Мы с трудниками закончили здесь с уборкой урожая. Настоятель ждет меня в монастыре.

Не знаю, услышали ли брат с сестрой мой вздох, зато Гера поднял с лап голову и внимательно посмотрел на меня.

Глава 10

На следующий день мы действительно уехали из Липовки. Было непривычно вернуться в свою комнату в доме паломников при монастыре, где всё так же стояла моя специальная медицинская кровать с пультом управления, недалеко от нее были навалены огромные сумки с моими вещами. Однако в них не нашлось ни одной тёплой куртки, которая согрела бы меня здесь, в Сибири. Поэтому Владимир отдал мне на время одну из своих. Все-таки я не привык к таким пробирающим до костей ветрам, которые гуляли здесь, на высоком берегу Иртыша.

Лохматые тучи, с самого утра пролившись дождём, медленно уползали вдаль. Глядя с высокого холма на изгибы реки, я, укрытый пледом поверх куртки, размышлял о том, что сегодня Виталина должна отправить инвест-дек[19] на рассмотрение. Все документы, на мой взгляд, были составлены идеально, поэтому в ближайшее время у сыроварни обязательно появится финансирование. На душе было безрадостно и тоскливо. Очень не хотелось расставаться с уютным кабинетом Виталины, к которому успел привыкнуть за последние две недели. Я уже безумно скучал по ней, по исходящему от ее волос легкому аромату кокосового шампуня, по запаху кофе, который она варила, когда мы делали перерыв, по ворчанию Геры на лежанке, по треску поленьев в камине в соседней комнате. И хотя мы попрощались всего лишь вчера вечером, меня уже тянуло обратно.

Я судорожно вздохнул.

Хотя, может быть, снова уехать в монастырь было и к лучшему, потому что с каждым днём я влюблялся в Виту все сильнее и едва мог думать о ней, не желая при этом зарыться руками в длинные волосы и прикоснуться губами к щеке. Это было невыносимо – смотреть на неё и не иметь возможности притронуться.

Серое небо, отражающееся в поверхности могучего Иртыша, песчаные обрывы бугров, пожелтевшая трава и практически голые ветки деревьев навевали на меня уныние. Абалак находился севернее Липовки на сто километров, и здесь наступление осени чувствовалось сильнее. Мне захотелось посмотреть на что-нибудь яркое, сочное, жизнерадостное. И я решил по возвращению в келью залезть в планшет и выбрать в интернет-магазине краски и шелк для платка.

– Пойдём на обед? – Спросил Владимир, стоящий за моей спиной.

– Да. Поехали. Ощущение, что я уже пару часов смотрю немое чёрно-белое кино.

– Тогда уж серо-коричневое, – засмеялся послушник. – На меня осень тоже так действует! Спать хочется – просто жуть! Но зима наступит уже очень скоро, все замерзнет. Там и дрова подвезут. И снова круговерть дел!

Он покатил коляску к монастырскому двору.

– Почему нельзя рубить дрова летом?

– Потому что здесь вокруг одни болота! Валить лес можно, только пробравшись далеко в дебри по замерзшей воде, – хохотнул послушник, направляясь в трапезную.

Там, за обедом я размышлял, какой узор мне лучше изобразить на платке. Вряд ли у меня получится нарисовать что-то сложное. Но мне может помочь отец Павел. К нему я и попросил Владимира отвезти меня.

В келье отца Павла, как всегда, было светло. Мало того, что шторы на окнах были раскрыты, над его рабочим столом горели две настольные лампы. Когда я въехал в комнату, он писал икону Абалакской Божьей Матери, склонившись над работой.

– Не помешаю, отец Павел? – Спросил я, остановившись в дверях.

– Нет, конечно. – Улыбнулся он. – Проходи, Матвей.

Мне понравилось, что монах сказал именно «проходи», а не «проезжай». Как будто со мной все было в порядке.

– Ваше предложение порисовать вместе ещё в силе? – Поинтересовался я, остановившись у его стола.

– В силе. Решился? – Он занимался золочением: подхватывал кистью тонкий лист сусального золота и наносил на нимб.

– Да. Все равно особо заняться нечем. Я, кажется, уже все фильмы пересмотрел и всю музыку переслушал… Хочу научиться рисовать на шелке. Кхм. Сделать платок в подарок, – меня поглотило несвойственное мне смущение.

– Для мамы?

– Нет. Для девушки.

– Ну, раз для де-евушки! – весело протянул отец Павел. – Платок должен быть, наверное, очень романтичной расцветки?

– Хочу нарисовать на ткани зелёные волны Средиземного моря с разводами белой пены и золотыми крапинками отражающегося в нем солнца.

– Красиво! Я буквально представил, как это будет выглядеть.

– Если я закажу материалы, вы поможете мне натянуть ткань на деревянную раму?

– А как же! Даже сам с удовольствием попробую новую технику. Может быть, вместе с тобой разрисую несколько платков и подарю их женщинам, которые трудятся у нас в пекарне и на кухне в трапезной.

Отец Павел снова открыл толстую книгу, которая была своеобразной «шкатулкой» для хранения сусального золота: на каждой странице под полупрозрачной пленкой лежал тонкий лист драгоценного металла. Иконописец снова поддел его кистью и нанес на нимб.

– Красивая, – я кивнул на его работу.

– Это самая почитаемая икона Богоматери у нас, в Сибири.

– Откуда взялся этот образ?

– Долгая история, – он еще раз провел кистью по нимбу, разравнивая золото, – но если вкратце, то дело было так. Давным-давно, в 1636 году, некой вдовице Марии, что жила здесь, в татарском селении Абалак, во сне явилась икона Божией Матери со стоящими по обе стороны от нее Николаем Чудотворцем и Марией Египетской. Богородица повелела построить в Абалаке церковь в честь этой иконы с приделами во имя двух увиденных Марией святых.

– Разве можно доверять снам? – усмехнулся я.

– В том-то и дело, что Богородица приходила к ней несколько раз, пока Мария не рассказала об этом сне архиепископу. По его благословлению в Абалаке началась постройка храма. Потом и икону написали. Она стала почитаться как чудотворная и получила название Абалакской по названию этого села. Оригинал, правда, был утрачен в ходе Гражданской войны, и где образ сейчас – неизвестно.

– Наверняка в Европу вывезли.

Отец Павел пожал плечами.

– Перед какой иконой мы тогда молимся на службах? – снова поинтересовался я.

– Здесь, в Знаменской церкви, имеешь в виду?

– Да.

– У нас хранится чудотворный список с иконы начала XX века. От него тоже были многочисленные исцеления, – отец Павел поднял на меня взгляд и снова улыбнулся.

– Понятно, – мне не терпелось начать выбирать материалы, которые мне понадобятся для платка. – Ладно. Поеду в свою комнату, не буду мешать.

– Как будешь готов рисовать, приходи. Если я буду не на занятиях в семинарии, то точно буду здесь. Помочь тебе вернуться в келью?

– Не надо.

Не без труда я вернулся к себе. Все эти двери раздражали! И все же я смог подъехать к планшету, который Владимир оставлял для меня разблокированным на подставке. Вводя голосовые запросы, я изучал статьи и видеоролики, как рисовать на шелке, какие краски и кисти мне потребуются. И когда в голове сложился полный список, я зашёл в один из интернет-магазинов, где и раньше делал заказы: покупал холсты и краски. Потратил уйму времени на то, чтобы положить в корзину парозакрепляемые профессиональные красители, кисти, атлас и крепдешин. Но когда дело коснулось оплаты заказа, возникла проблема. Карта, привязанная к сайту, не работала. Старик, и вправду, заблокировал мои счета!

***

Моей злости не было предела! Как он мог! Оставить меня без поддержки в моем состоянии! Я погрузился в такой ужас, похожий на тот, когда мне впервые сообщили в больнице о травме.

Отец был умён, но и я не глуп. Конечно, на мое имя были оформлены резервные счета, которыми никто не мог воспользоваться, кроме меня. Лично мной заработанные деньги: несколько лет по указке мамы я работал моделью на показах мужской моды, пока меня это не достало. Однажды даже вошел в топ-50 самых красивых юношей мира по мнению мужского издания журнала L’Officiel. Мама лично курировала мою модельную карьеру, наняла агентов в Европе и США для моего творческого продвижения и портфолио. Я и не думал, что эти деньги мне когда-то понадобятся! Да, за эти годы там, наверное, набежал приличный процент, но все равно это было ничто по сравнению с бесконечной суммой на карте, которая выделялась мне отцом. Сейчас карта не работала, и это выводило меня из равновесия. Мне будто перекрыли кислород! Приучив меня к комфорту, теперь отец забрал его у меня в воспитательных целях. Если бы я не был сейчас парализован, разнёс в этой комнате всё: вверх полетели бы книги, стулья и чашки на кофейном столике. Мой уровень бешенства подскочил до критической точки!

Я посмотрел на старинную икону и зачем-то попросил у Богородицы помощи, чтобы успокоиться. Не знаю, с каких пор я начал искать взглядом икону, чтобы вернуть душевный мир, но сейчас это казалось таким естественным, будто всю жизнь был верующим. Тут же облегченно выдохнул, потому что откуда ни возьмись в комнате появился Владимир. У него было такое хорошее настроение, что он едва не пританцовывал.

– Как ты тут без меня?

– Неплохо, – вздохнул я. – Из иконописной школы приехал?

– Да, – он прыгнул на кровать и закинул руки за голову.

– Нужна твоя помощь.

– Что такое?

– Надо оплатить заказ, но карточка лежит в рюкзаке.

Владимир достал кошелёк, и спустя некоторое время мы справились с оформлением заказа. Следующие несколько дней я провёл в мучительном ожидании всего необходимого для создания платка. Волновался из-за того, что у меня ничего не получится. Однако Владимир уверил меня, что самое сложное – это начать.

Как-то проснувшись утром, я увидел на столе коробку из коричневого картона. Владимир, как обычно, уже не спал, читал Достоевского и ждал, когда я проснусь.

– Ты вчера рано задремал, – заметил послушник, не отрываясь от текста. – Не стал тебя будить, чтобы сказать, что курьер привез тебе заказ с красками.

Как же хотелось подскочить, чтобы поскорее открыть коробку своими руками и рассмотреть все внимательно! Но оковы тела мне, конечно же, не позволили этого сделать. Владимир тоже не стал ее открывать, потому что нас уже ждали ежедневные утренние процедуры, включающие массаж, службу и завтрак; пришлось отложить распаковку до обеда. И только после ежедневной утренней рутины послушник отвёз меня в келью отца Павла и принёс туда коробку. Заглянул в неё я уже вместе с иконописцем. Здесь было несколько метров высококачественного шелка, специальные краски и кисти. Мне было так жаль, что я не могу к ним притронуться! Хотелось пропустить тонкую блестящую ткань между пальцев, открыть каждую баночку с краской и почувствовать этот специфический аромат.

– Я тут немного послесарничал, – улыбнулся отец Павел, – сколотил для тебя кое-что, чтобы было на что крепить ткань для будущего платка. Ну-ка, посмотри!

Он достал из-за шкафа огромную деревянную раму на ножках и поставил посреди мастерской.

– Сколько я вам за неё должен?

– Нисколько! – Усмехнулся иконописец. – Оставались лишние доски, вот я и смастерил.

Раньше для меня никто ничего не делал бесплатно, и сейчас такой жест показался мне приятно неожиданным. В монастыре я начал ценить то, что делали для меня другие люди. Еще совсем недавно это было не так.

– Когда приступим? – мне не терпелось начать.

– Да хоть сейчас. У меня как раз есть пара свободных часов.

– А у меня свободна вся жизнь.

– Это не так уж и много! – отец Павел снова улыбнулся, шрам от ожога на его лице покрылся морщинками. – Так что не будем терять времени. Размер платка?

– Думаю, будет достаточно шёлкового отреза девяносто на девяносто сантиметров.

Иконописец закрепил обрез атласа кнопками на раме и пригласил меня жестом подъехать ближе.

– Тебе помочь с рисунком?

– Нет. Я пока сам попробую нарисовать кусочек моря.

– То есть резерв для обвода рисунка пока тебе не потребуется?

– Нет, – я покачал головой. – Рисунка не будет. Это слишком сложно для меня!

– Понял. Пиши там, где достанешь, а потом я буду поворачивать тебе раму по мере заполнения ткани рисунком.

Он выдавил на палитру все необходимые для моей работы цвета в зелёных, синих и голубых оттенках и поднёс кисточку ко рту. Я схватил её зубами. Каким же жалким и никчемным я себя чувствовал!

Отец Павел будто прочитал мои мысли. Он положил мне ладонь на спину, коснувшись большим пальцем шеи.

– Ничего-ничего, – его голос звучал по-доброму. – Все будет хорошо. С верой человек легче переносит тяжелые обстоятельства жизни. Давай. Пробуй.

Он отошел к своему столу, чтобы не мешать мне, а я опустил кисточку в раствор с краской и ткнул ткань. Получилось что-то наподобие кляксы. Потянулся за другой краской и опрокинул тубу на пол. От накатившего раздражения выплюнул кисточку и сжал зубы, чтобы не выругаться матом!

– Ой! Это я виноват! – отец Павел вернулся ко мне. – Не убрал тюбик с подставки! Он тут совершенно не был нужен…

Иконописец поднял кисточку и промыл её в раковине, которая была обустроена в углу мастерской. Протер полотенцем и протянул мне.

– Давай, снова пробуй. Все получится!

– Легко вам говорить! У вас вон какие линии ровные получаются!

– Это тридцатилетний стаж работы, парень! – Иконописец засмеялся и принялся протирать пятно краски с пола.

Я снова попробовал рисовать волны. Краска плавно растекалась по ткани, один цвет переходил в другой, образуя бирюзовые волны с белой пеной. И хотя, с одной стороны, было очень неудобно рисовать ртом, с другой, яркие цвета доставляли мне необыкновенную радость и удовольствие. Перед мысленным взором всплывали воспоминания о Средиземном море. Каким я его запомнил. Зелёного с голубыми отблесками. Мне казалось, что я рисовал целую вечность, но за два часа, что были свободны у отца Павла, я смог заполнить лишь небольшой участок двадцать на двадцать сантиметров.

– Неплохой результат для первого раза, – иконописец встал рядом, уперев руки в бока.

– Я могу прийти завтра?

– Конечно! Утром у меня будут занятия в иконописной школе, но после обеда я буду здесь, в мастерской.

После ужина мы с Владимиром пошли читать псалтырь. Солнце уже зашло, и небо стало сиреневым. Кое-где виднелись темно-лиловые облака. По пути Владимир рассказывал, что пока я рисовал, он чистил курятник и собирал яйца, а потом помогал на кухне. Оказавшись в тишине небольшой часовни, послушник снова открыл толстенный фолиант, а я, глядя на чьи-то простреленные черепа и на пустые чернеющие глазницы в них, размышлял над тем, зачем вообще нужна эта жизнь, если всё в конце концов заканчивается вот этим?

***

– Что-то ничего не слышно о твоей сестре, – хмыкнул я. – Она отправила инвест-дек и бизнес-план на рассмотрение?

Мы шли мимо ангара, где хранилось зерно. Владимир завез меня внутрь, остановил коляску возле площадки, огороженной досками. Перегнулся через перила и окунул руку в злаковые, пропустив их сквозь пальцы: золотые искры рассыпались под лучами солнца, что заглядывало сюда через огромные распахнутые деревянные двери. В монастыре только-только закончили молотить овёс, пшеницу и ячмень, и теперь монахи перерабатывали часть урожая в корм для животных и продавали в деревне.

– Бизнес-план сдала, – ответил Владимир. – На нее, по-моему, уже вышел инвестор.

– Правда? Так быстро?

– Да. Он скоро приедет в Липовку, хочет оценить… – он пощелкал пальцами. – Как вы это называете? Ее активы?

– Ага.

Я разволновался. Все-таки тоже приложил руку к написанию бизнес-плана. Хотелось бы мне посмотреть на этого инвестора!

– Надеюсь, не очередной обманщик, – фыркнул я, стараясь не выдать своего интереса и озабоченности этим вопросом.

Над головами у нас послышалось чириканье и шелест крыльев. Владимир вытянул ладонь с зерном, и ему на руку сели два воробья.

– Да, Вита как раз просила нас приехать на следующей неделе, чтобы ты все проконтролировал. Ей нужна твоя поддержка.

Я едва не раздулся от важности! На лице тут же растянулась широкая улыбка.

– Да легко!

Владимир посмотрел на меня и хохотнул. Похоже, по моему довольному лицу он про меня все понял, как бы я ни пытался скрыть свой интерес к его сестре.

Весь день я предвкушал, как снова увижу ее. Даже начал отсчитывать дни до встречи и совершенно растерялся, когда увидел Виту этим же вечером во дворе монастыря. Как назло, я был одет в нелепую теплую куртку Владимира и в растянутую шапку с катышками. Глядя на ее зеленое пальто с пышным песцовым воротником того же оттенка, я насупился. Знал бы, что она приедет, попросил бы ее братца одеть меня нормально!

– Вот так и превращаются в деревенских, – улыбнулась она, подойдя ко мне ближе. – Привет, Матвей!

Я кивнул.

– Люблю все винтажное, – и поднял нос кверху.

– Да-да, – недоверчиво сказала она, тихо рассмеявшись.

– По правде говоря, мне просто пока не привезли мои новые модные шмотки.

– Ты и в этом тряпье выглядишь отлично! Цвет лица вон стал свежее, чем несколько месяцев назад, когда ты только приехал сюда. И глаза блестят.

Я подумал, что глаза у меня блестели явно не от свежего воздуха и диетической монастырской еды, а оттого, что мне было приятно видеть ее здесь.

– Спасибо на добром слове. Владимир, кстати, заскочил в пекарню, его попросили принести несколько мешков муки, – я откашлялся. – А ты тут что делаешь?

Она странно замялась.

– Была в городе по делам. Заехала с вами увидеться, поболтать немного. Давно не виделись.

– Это точно.

Мы замолчали.

– На бизнес-план кто-нибудь откликнулся?

– Да. Инвестор скоро приедет на переговоры, – затараторила она, – хочет осмотреть помещения и стада. Составишь мне компанию?

– Ну, если ты так просишь, – бросил я небрежно.

– С тобой будет спокойнее принимать такое важное решение и подписывать документы по сделке. Проверишь соглашение с юридической и финансовой точки зрения.

Я улыбнулся.

– Без проблем! – и тут же ляпнул. – Я получу поцелуй за проделанную работу?

– Обойдешься, – фыркнула она, и я рассмеялся. Другого ответа и не ожидал от нее.

Вита улыбнулась и посмотрела на меня с любопытством.

– Не надоело тебе здесь, в Сибири? Когда домой собираешься?

– Пока не собираюсь, – я посмотрел ей прямо в глаза, и она не смогла выдержать мой взгляд, отвела свой.

Подул пронизывающий северный ветер, и разбросал огненные волосы Виты по плечам, несколько прядей упали на лицо. Она достала из сумки платок и повязала себе на голову. Управившись с прической, шагнула ко мне ближе. Поправила дурацкий цветастый шарф на моей шее. Пока тонкие пальцы щекотали мою кожу, я не смог удержаться и сделал единственное, что мог: прижал своей щекой к плечу ее нежную ладонь. Я чувствовал себя котом, который жаждет ласки хозяйки. Вита не отнимала руки, только пристально смотрела мне в глаза. Но потом расслабилась и большим пальцем нежно провела по скуле. Я надеялся, что это было молчаливое признание во взаимной симпатии. Ее жест вызвал во мне бурю эмоций! Мне хотелось повернуть голову и прикоснуться губами к ладони, но она ее вдруг резко убрала.

– О, Вита! Привет! – позади меня шлепнула дверь пекарни, и немного погодя рядом оказался Владимир, жующий просфору; еще парочку – держал в руках.

– Привет, – улыбнулась она и поспешно засунула руку в карман пальто.

– Хочешь? – он протянул ей хлеб.

– Давай.

– Рассказывай, что тут делаешь? – с веселым прищуром спросил Владимир. – Уже соскучилась по мне?

– Угадал, – она мельком взглянула на меня, потом снова уставилась на брата. – Какие у вас планы на эти выходные? Хотите со мной смотаться на «Алябьевскую осень»?

– А что это? – спросил я.

– Музыкальный фестиваль. Симфоническая музыка, опера и, конечно, джаз.

– Я не против, – улыбнулся я. – Но только при условии, если поеду в этом винтажном прикиде.

Глава 11

Конечно же, я пошутил. Владимир переодел меня в стильный брючный костюм. И когда мы прибыли в филармонию, Виталина даже поправила воротник моей рубашки и галстук перед концертом, пока ее брат отлучался в буфет. Я хотел оставить быстрый поцелуй на тыльной стороне ее ладони, но в последний момент передумал – испугался испортить то, что между нами начало выстраиваться. В темноте балкона, где были наши места, я вместо того, чтобы смотреть на сцену, все три часа разглядывал Виталину: ее платье с соблазнительным вырезом декольте, длинные сережки и собранные в прическу волосы.

Кожа до сих пор хранила нежные прикосновения ее прохладных пальцев. Никогда бы не подумал, что такая мелочь когда-нибудь сможет оставить меня неравнодушным! Редкие, неловкие, случайные и такие желанные касания любимой девушки кружили мне голову и заставляли сердце биться чаще, это я понимал по пульсирующей вене на шее. Вот значит какое это чувство – быть влюбленным. Не знаю, как на все это реагировала моя спина и ноги, но по шее и голове беспрестанно бежали колючие мурашки, а губы и горло предательски пересыхали.

Вита, чувствуя на себе мой взгляд, поворачивала голову и одним взглядом спрашивала: «Все в порядке?». В ответ я склонял голову к плечу и страдальчески вздыхал, при этом в ее глазах начинали сверкать искорки веселья. Понимала ли она, что я изображал, как сохну по ней? Скорее всего, нет. Наверняка она воспринимала мои кривляния как нелюбовь к классической музыке. В любом случае, Вита сменила гнев на милость и только снисходительно качала головой на мои выпады, потом снова отворачивалась к сцене. За те две недели, что мы писали вместе бизнес-план, между нами что-то однозначно поменялось. Всегда, когда она оказывалась рядом со мной, вспыхивающие во мне сладкое, тягучее напряжение и легкая недосказанность делали из меня какого-то болвана, интеллект отказывал мне под натиском эмоций. Мне казалось, что единственное, что я слышал теперь, – это ритмичный шум в венах, что отдавался в ушах; все другие звуки вокруг меня стали глуше…

– Настоятель монастыря поручил мне забрать в Свято-Троицком мужском монастыре кое-какие документы, – сказал Владимир после концерта, когда мы зашли в один из ресторанов при филармонии. – Оставлю вас ненадолго вдвоем. Надеюсь, вы друг друга не прибьете, пока меня не будет рядом?

– Я точно нет, но за твою сестру – не уверен.

Она картинно закатила глаза, устраиваясь за столом, а Владимир, оставив мой рюкзак с медикаментами на соседнем с ней стуле, ушел в сторону гардероба.

– Подготовилась ко встрече с инвестором? – спросил я, когда мы отпустили официанта.

– У меня всегда все готово, – ответила Вита. – Если только ты не имеешь в виду мое моральное состояние?

Я кивнул.

– Со мной же будет Владимир… и ты, я надеюсь, – она бросила на меня быстрый взгляд, а потом взяла в руки смартфон, чтобы скрыть смущение.

– Буду. Я же обещал.

Между нами повисла неловкая пауза, и я посчитал ее подходящей, чтобы заговорить о том, что меня сейчас интересовало больше всего. Я набрался смелости и вывалил на нее свое признание:

– Вита, ты мне нравишься… Как девушка, имею ввиду. Ты, конечно, заслуживаешь большего, чем избалованный сынок богатых родителей, к тому же еще и калека. Здоровье ко мне, скорее всего, уже не вернется. И тем не менее, я хочу, чтобы ты знала, что есть человек, которому ты небезразлична. Скажи, у меня есть хотя бы крошечный шанс быть с тобой?

Она молчала. Так и продолжила крутить в руках смартфон. И эта неизвестность начала давить мне на мозги.

– Ответишь что-нибудь?

– Мне неловко об этом разговаривать, – Вита до сих пор не смотрела на меня.

– Почему?

– Потому что прошло уже почти десять лет, как я отбросила идею встречаться с кем-нибудь или выйти замуж. Одна мысль, что ко мне прикоснется мужчина, вызывает во мне страх и отвращение.

– Со мной тебе это не грозит, – грустно хмыкнул я.

– И то верно, – она едва заметно улыбнулась, не поднимая взгляда от стола и телефона.

– И что ты думаешь по поводу нас? Я тебе не нравлюсь? Мы могли бы вместе вести твой бизнес. Не то, чтобы ты мой последний шанс. Отец мне в два счета найдет невесту, которая всю жизнь будет терпеть меня и даже делать видимость симпатии и любви. Но это будет неискренне, спектакль ради денег моей семьи. Я же хочу прожить остаток жизни рядом с любимым человеком, а не как бездушный робот, который только и делает, что решает рабочие задачи, преумножая отцовский капитал. Рядом с тобой я чувствую себя невероятно живым, нужным и полезным этому миру…

Она, наконец, подняла на меня взгляд, полный задумчивости.

– Как ты себе это представляешь? Брат будет жить с нами?

– Нет, конечно! Мы освободим его от обязанностей. Я могу нанять человека, который будет за мной присматривать и жить неподалеку. У моих знакомых есть фирма, которая занимается обучением такого типа персонала. Это не проблема.

– Не знаю, смогу ли я вынести в своем доме незнакомца, – она отпила кофе, который минуту назад оказался перед ней.

– Тебе нечего бояться! Во-первых, с тобой всегда рядом Гера, а во-вторых, можно нанять помощников еще и женского пола, которые будут помогать по дому – готовить, прибираться. Ты загрузила себя по полной! Это, кстати, тоже может быть причиной того, что панические атаки у тебя не проходят. Надо уметь отдыхать!

– Глупости… Мне необходима эта нагрузка, – хмыкнула она. – Каждый день мне надо сильно вымотаться, чтобы заснуть глубоким сном и чтобы в мою голову не лезли кошмарные видения. Мне нужны мои животные, и утешение, которое они мне дают. А на счет персонала в доме… Тебе легко говорить. Ты привык, что тебе прислуживают.

– Да. Для меня это совершенно обычные вещи, – я не отрывал от нее взгляда. – Все решаемо! Сейчас для меня важен только один вопрос – хочешь ли ты со мной встречаться? Мне кажется, между нами появились некоторые эмоции.

– Ага. Только и успеваешь разводить вокруг меня десятки костров раздражения.

Я улыбнулся, а она откинулась на спинку стула и уставилась на пианиста, из-под пальцев которого выплывала спокойная мелодия.

– Я считаю, что мы идеально друг другу подходим! Только представь, я буду подтрунивать над тобой до конца твоих дней!

– Звучит ужасно, – она едва заметно улыбалась, когда говорила это.

Но потом наши взгляды встретились, и я увидел в ее глазах холодное спокойствие.

– Ты симпатичный и умный парень, но… мы не можем быть вместе.

Я нервно сглотнул. Было же очевидно, что я ей нравился!

Почему она мне отказывает?!

– …И дело совсем не в твоем состоянии, – продолжала Вита, – потому что для меня любимый человек – это не его внешность и не его деньги. Для меня любимый человек – это всегда про заботу, про поступки. Хотя я ценю, что ты от чистого сердца помогал мне с документами. Дело, по большей части, не в тебе, а во мне. Слишком велики мои страхи близких отношений, у меня бессонница и, как ты знаешь, панические атаки. Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком жалком состоянии. К тому же, у нас с тобой разный уровень жизни: ты привык к роскоши, вряд ли ты выдержишь скучную жизнь в Липовке. Твоя семья богатая и известная, и ты такой же. Неужели тебе непонятно, что мы с тобой не пара? Я не хочу быть для тебя временным развлечением, пока ты здесь и тебе скучно. Тебе надоест паломничество, как и все другое, во что ты играл до этого, и ты вернешься в столицу или заграницу на свою виллу. Тебе ведь все быстро надоедает, я знаю. Пойми – я с тобой туда не поеду! Здесь мой дом и дело моей жизни. Мне будет скучно быть женой миллионера, ходить по магазинам и салонам и бездумно тратить деньги. Так что сейчас передо мной твой очередной каприз. Я просто случайная девушка, которая оказалась рядом.

– Ты не просто какая-то «случайная девушка»!

– Именно ей я и являюсь, Матвей. Мы очень разные. Тебе нужна жена из твоих кругов. И, думаю, твои родители разделят мое мнение – уж точно не меня они представляли рядом с тобой. Они лишат тебя наследства.

– И пусть! Бизнес отца для меня неважен.

– Ты так говоришь, потому что никогда не жил без денег, – хмыкнула она. – Стоит только твоему комфорту пошатнуться, и ты тут же вернешься к отцу обратно. Ты не знаешь реальной жизни, потому что рос в тепличных условиях… Мы не будем с тобой вместе. Никогда. Прости.

Это был первый отказ в моей жизни! И я просто не знал, что с этим делать. Однако я нашел в себе силы, чтобы не унижаться и не упрашивать ее быть моей парой. Я не стал продолжать этот разговор, потому что испугался, что она выскочит из-за стола и уйдет в машину, чтобы дожидаться нас с Владимиром там. Поэтому некоторое время мы сухо обсуждали ее бизнес. Совсем скоро вернулся ее брат, и мы принялись за ужин. В этот вечер Вита и я старались разговаривать только с ним, но не друг с другом. Мое настроение было испорчено, и из-за этого ее, кажется, мучало чувство вины. По крайней мере, мне так казалось по ее редким извиняющимся взглядам.

***

– Посмотри, Матвей, что я тебе принес, – в мою келью заглянул отец Павел, предварительно постучавшись.

Я лежал на своей специальной медицинской кровати с приподнятой спинкой и смотрел православный канал, надеясь что-нибудь почерпнуть оттуда, что помогло бы мне в моем выздоровлении.

– И что же?

Он достал из кармана подрясника небольшой бумажный пакет и вскрыл его.

– Мастерицы, которые шьют храмовое облачение, подшили твой платок. Теперь его можно преподнести в подарок.

Я уже не был уверен, что хочу его дарить Виталине. Меня поглотили обида и уныние.

Я никому не нравлюсь!

Зачем мне вообще жить?

Однако настроение немного улучшилось, когда отец Павел взмахнул двумя руками и развернул передо мной шелковый платок. Это был практически настоящий кусочек моря с синими и зелеными переливами, с рисунком белой пены и золотистых вкраплений отраженных в воде лучей солнца. Узор как таковой отсутствовал, это была чистая импровизация, но мне понравился результат двух недель моего труда. Десятки раз выпавшая изо рта кисточка того стоила!

– Красиво! – завороженно выдохнул я.

– Да-а, – довольно протянул отец Павел. – Упаковать платок обратно?

– Да. И положите в мой рюкзак, пожалуйста. В тот, что лежит в углу.

– Уже придумал, что будешь рисовать в следующий раз?

Монах прошел вдоль комнаты и выполнил мою просьбу, напоследок хлопнув по карману сумки.

– Еще один платок, думаю. Оранжевый, как рябиновый лес, или розовый, как закат в волнах Иртыша. Подарю вашим трудницам на кухне трапезной. Все равно заняться нечем. Пока такие мысли. Вряд ли смогу нарисовать что-то очень сложное.

Иконописец улыбнулся мне на прощание, и только его черный подрясник мелькнул в закрывающейся двери, я повернулся к телевизору и уставился на экран. Только уже не следил за сюжетом, а обдумывал, нужен ли вообще рыжей мой подарок? Я еще никогда не дарил вещи, сделанные своими руками. Всегда считал их дешевкой. Но сейчас, вложив в создание этой вещицы столько труда и времени, мое мнение поменялось. Если она примет его, уверен, это будет совсем другое ощущение: не такое, когда я отдавал кредитную карту девушкам, с которыми недолгое время встречался.

Буду ориентироваться по ситуации…

В ежедневной рутине пролетела еще одна неделя, и мы с Владимиром засобирались в Липовку. Это было довольно прохладное утро: тротуарную плитку вокруг храмов монастыря и пожелтевшую траву на газонах уже посеребрил иней. Вероятно, совсем скоро выпадет снег.

Пока я дышал свежим воздухом, выпуская плотные облачка пара, послушник забрасывал мои сумки с вещами и медикаментами в газель. После чего мы рванули вместе с несколькими трудниками в поездку, ставшую в некотором роде уже привычной. Разглядывая деревушки, которые мы проезжали, я размышлял о том, почему родители мне больше не звонили? Маме, наверное, запрещал отец, а сам он не набирал мой номер из принципа: выжидал, когда сам прибегу к ним обратно. Но пока у меня оставались сбережения, делать я этого не собирался!

«Может, попросить Виталину устроить меня к ней на работу в качестве финансового директора? Тогда я мог бы ежедневно быть с ней рядом. Да, мы не пара, но могли бы стать хорошими коллегами. Я изучил ее бизнес вдоль и поперек. И пока она ходит потрепать за уши лошадей и коров, я мог бы заниматься контролем бюджета, оптимизацией затрат, налогами и всем таким. Пусть я ей не нравлюсь как мужчина, зато мои мозги ей здорово бы облегчили жизнь. А там… она ко мне уже и привыкла бы, и не захотела отпускать», – с этой мыслью я задремал, а когда проснулся, микроавтобус уже поворачивал в глухую деревушку. Издалека было видно полуразрушенную церковь – она возвышалась над домами и полями, как свечка на праздничном торте. Храм казался очень прочным, будто мог простоять еще несколько сотен лет.

Мы въехали в Липовку, и я увидел двухэтажный дом Виты. На душе стало тепло. Но вдруг мной овладела тревога: к дому рыжей подъехала неизвестная мне машина. Я не успел разглядеть, кто из нее вышел, потому что микроавтобус повернул к скиту.

– Приехали! – объявил Владимир, снимая с меня наушники.

– Успел дочитать «Униженные и оскорбленные»?

– Не-а. Страниц двадцать осталось.

Он выскочил из машины и достал с задней площадки мое кресло, скинул на землю сумки, а потом вернулся за мной.

– Чем займемся? – спросил я, когда он пристегивал ремешки на моей груди.

– Как обычно. Тем, на что укажет отец Серафим.

Не такого ответа я ожидал от послушника и вздохнул. Несмотря на отказ Виты, мне все равно хотелось быть к ней поближе.

Время в доме батюшки тянулось мучительно медленно, а Виталина почему-то не звонила брату. Мне приходилось слушать поучительную беседу отца Серафима вместе с трудниками, у которых были проблемы с алкоголем.

– …Понимаете? Человек меняется в лучшую сторону, только когда что-то делает для других людей, бескорыстно и с открытой душой, без ожидания, что его похвалят или дадут что-то взамен… – говорил им батюшка, а я все посматривал в окно.

Стоило только в кармане Владимира завибрировать телефону, как я весь превратился в слух. Похоже, инвестор не захотел ждать Виту у ворот ее коттеджа, пока она заканчивала дела на ферме, и поехал сразу туда, чтобы ознакомиться с ее владениями. Иначе как можно было объяснить то, что только несколько часов спустя Виталина и незнакомец ждали нас возле ее дома, чтобы обсудить рабочие моменты за ужином?

– Вита! – позвал издалека послушник, и они обернулись.

– Это мой брат Владимир, – услышал я ее голос. – И… – она вздохнула, – наш общий друг Матвей.

Слово «друг» неприятно царапнуло по моей душе.

Инвестором оказался наш с Владимиром ровесник: парень со светло-рыжими волосами, из-под темно-синего пальто виднелись классические брюки. Вита и инвестор стояли возле его внедорожника и… так подходили друг другу. Я перевел взгляд на Геру, который сидел возле ног хозяйки и с любопытством разглядывал гостя.

– Приветствую! – он кивнул нам, добродушно улыбнулся и представился, когда мы подошли ближе. – Илья. – Молодой мужчина подал руку сначала Владимиру, потом мне, но я отрицательно покачал головой, и он все понял.

– Пройдем в дом? – спросила у всех Вита.

– Давай я для начала загоню в клетки ротвейлеров? – хохотнул Владимир и один вошел во двор.

– Храните в доме золото, Виталина? – улыбнулся Илья. – Такая охрана!

– Я и есть то самое золото, – пошутила она.

Веселится! Посмотрите на нее!

Я чувствовал, как начал закипать.

Зачем вообще нужна эта любовь, если приходится испытывать такие неприятные чувства? Неужели то же самое ощущали мои подружки, которых я бросал?

– Охотно верю, – Илья подарил ей улыбку в ответ.

Так бы и врезал ему!

В этот момент открылась дверь ворот, и Владимир пригласил нас жестом входить. Я надеялся, что клетки были заперты ненадежно и что хотя бы одной собаке удастся откусить у Ильи ногу или руку, чтобы он не был таким идеальным! Но, к сожалению, Владимир закрыл их крепко-накрепко. Псы лишь проводили нас изучающими взглядами и недовольным рычанием.

– Проходите в гостиную, я пока заварю чай, – предложила Вита, когда мы сняли куртки.

– Я буду липовый цвет, – объявил я по-хозяйски, повернувшись в ее сторону. Она молча кивнула мне.

Владимир остановил коляску возле одного из кресел, а сам принялся растапливать камин. Я же, как ястреб, наблюдал, за Ильей: он осматривал гостиную Виты, закинув руки за спину, заглянул в приоткрытую дверь кабинета, зацепился взглядом за полки с книгами и рабочий стол, взглянул на подрясник Владимира, когда возвращался к креслу, а потом сел и начал выкладывать на журнальный столик папки с документами из своей плотно набитой кожаной сумки.

– Не боишься потерять свои деньги? – поинтересовался я.

– Мы уже перешли на ты? – его брови едва не улетели с лица.

– Долго жил за границей, – хмыкнул я. – В Лондоне нет разницы в обращении. Просто – you.

– Понял, – он скользнул по мне изучающим взглядом. – Я вообще-то не против перейти «на ты». Просто это было несколько неожиданно…

Сколько важности! Наверняка в прошлом он был тем еще умником, который учился в университете на бюджетном месте, занимался исключительно подготовкой к семинарам и не ходил на вечеринки из-за своих прыщей, которых теперь, к моему разочарованию, не было.

Илья перебирал бумаги и искал ручки в сумке.

– Потерять деньги не боюсь, – вспомнил мой вопрос Илья. – Я хорошо разбираюсь в активах и точно знаю, во что нужно вложиться сегодня, чтобы в ближайшее время получить хорошую доходность. Мне понравился invest deck[20], который мне отправила Виталина. Составлен очень профессионально! Большой плюс, что она сосредоточилась не на технических процессах своего бизнеса, а на том, как я смогу заработать вместе с ней на создании сыроварни. Грамотно описаны все важные аспекты: от каналов продаж до оценки рынка и расчета потенциальной доходности. Я сразу обратил внимание на ее презентацию: понял, что имею дело с умным человеком.

Вита, ага!

Спасибо за комплимент!

– И что думаешь по поводу ее бизнеса? – поинтересовался я уже вслух.

– Сегодня я посмотрел, как содержатся животные, поговорил с персоналом, сходил в цех, где будут готовится и созревать сыры. Все очень понравилось. Думаю, что это будет прибыльное дело, учитывая, что в ближайших городах и поселках подобных предприятий нет. Разработанная Виталиной полноценная финансовая модель помогла мне быстро проанализировать перспективы ее бизнеса. У нее все выполнено просто идеально: отчеты о прибылях и убытках, отчеты о движении денежных средств.

Виталина как раз зашла в гостиную с подносом.

– В общем, документы заполнены безупречно, – улыбнулся Илья и посмотрел на нее. – Вита, вы очень умны и исполнительны!

– Согласен, – кивнул я.

Рыжая пронзила меня взглядом, и я ей игриво подмигнул. Уж кто-кто, а она точно слышала, что в моем голосе звучало самодовольство, потому что большую часть документов она сделала под моим контролем. Я не мог удержаться, чтобы немного не повеселиться.

– Загвоздка пока только в том, что нет молокопровода. Он стоит недешево.

– Это не проблема. Я куплю ей молокопровод.

– Матвей… – Вита недоверчиво посмотрела на меня.

– Что? Могу себе позволить сделать тебе подарок! Я бы и сам мог стать твоим инвестором, но ты этого не хочешь.

Илья изучал меня пристальным взглядом. Вита тем временем начала разливать чай по чашкам, потом села в ближайшее ко мне кресло, видимо, чтобы показывать мне документы и советоваться. Я сразу успокоился. В душе загорелась надежда, что я ей все-таки нужен, а ее страхи и сомнения мы как-нибудь преодолеем вместе.

– Предлагаю следующие условия по финансированию, – Илья протянул Виталине договор.

– Мы будем читать вместе, – предупредил я. Вита посмотрела на меня с благодарностью.

Пока Владимир возился на кухне с ужином, мы знакомились с текстом документа. Аромат ее волос немного сбивал меня с толка, но я все же смог настроиться на работу. Спустя пятнадцать минут изучения договора, меня уже было не оттащить от цифр. Все-таки мне нравилось возиться с ними, но только по своей воле, а не тогда, когда заставляли.

– Неплохо, неплохо… – приговаривал я. – Перелистывай.

– Я тоже так думаю, – поддакивала она тихо. – А что думаешь на счет этого пункта? – она ткнула пальцем в текст и повернула свое лицо к моему. Близко-близко.

Я сглотнул.

– Это не будет проблемой, – и утонул в ее зеленых глазах.

– Ты так думаешь?

– Абсолютно.

– То есть я могу подписывать?

– Да.

Она взяла ручку и поставила росчерк своей подписи на каждой странице. Мне грело душу, что она дорожила моим мнением и прислушивалась ко мне, это добавляло мне уверенности. Пока мы с Ильей обсуждали проведение траншей, в комнате аппетитно запахло запеченным мясом и свежими овощами. Это Владимир накрывал стол.

– Готовы отметить подписание контракта? – улыбнулся послушник и пригласил нас на кухню.

– Пусть от него выиграет каждый из нас! – Вита улыбнулась Илье, когда мы устраивались за столом. В воздухе звякнули хрустальные бокалы с безалкогольным шампанским.

– Вита, подскажите, вы не замужем? – поинтересовался Илья, допивая второй бокал.

Не знаю, кто напрягся больше от этого вопроса – рыжая или я.

– Пока нет.

– Это ненадолго, – вставил я свою ремарку.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся Илья. – Вы такая красивая, умная и трудолюбивая. Ваше сердце обязательно кто-нибудь украдет.

– Какое вообще это имеет отношение к сделке? – фыркнул я.

– Матвей… – сказала Вита предупреждающим тоном.

А что – Матвей? Я хотел, чтобы она была только моей! Сколько возможностей я упустил за свою жизнь? Я больше не собирался сдаваться и позволять кому-то решать за меня. Она мне нравится, и я буду действовать по мере своих возможностей.

– Просто к слову пришлось. – Илья пожал плечами. – Мы же закончили официальную часть сделки, почему бы не познакомиться поближе за обычным, непринужденным разговором? Нам же теперь вместе работать.

– А вы, Илья, женат? – спросил Владимир, вытирая рот салфеткой.

– Пока нет. Не нашлась та единственная, в которой сочетались бы все лучшие качества. Не люблю, знаете ли, пустоголовых и меркантильных.

– Почему? – хмыкнул я. – С ними можно неплохо провести время.

Вита повернулась в мою сторону и задержала свой взгляд на мне.

– Что? – весело хмыкнул я.

Она не ответила.

– Вот именно – только провести время, – заметил Илья. – Но для жизни нужна другая девушка, чтобы, так сказать, и в горе, и в радости быть вместе.

– Мы желаем вам удачи в поисках, – нашелся Владимир.

– Благодарю, – улыбнулся Илья и покосился на Виталину, она тем временем тыкала вилкой салат и не обращала на него внимания.

Пусть этот ферзь идет куда подальше со своими улыбочками… Она – моя!

Потом Вита начала рассказывать Илье о том, как решила заниматься фермерством, как вместе с Владимиром ездила за первой партией племенного скота, о том, как варить разные сорта сыра. Я заслушался! Ей действительно нравилось заниматься этим делом. Она им горела! Вот бы и мне найти когда-нибудь такое занятие, что не воспринималось бы как работа, а как высокооплачиваемое хобби. Мне было тридцать, а я до сих пор метался, искал себя. Все из-за отца, который не позволял мне самостоятельно принимать решения. Но больше такого не будет!

Инвестор взглянул на часы и наконец-то засобирался домой. Я тоже вымотался: все-таки мне было непривычно долгие часы говорить о делах и изучать бумаги, для этого в офисе отца у меня был специально обученный человек. Теперь же приходилось изучать документы с самой первой страницы и до последней. Было сложно, но сегодня я гордился собой: во мне появлялась выдержка. Все из-за того, что Вита была рядом. Она обладала какой-то необъяснимой магией надо мной. Рядом с ней финансовые отчеты не казались такими уж скучными.

– Я устал. Отвезешь меня в дом для паломников? – спросил я Владимира, пока Виталина помогала Илье собрать документы в гостиной.

– Сможешь подождать, пока он уедет? – тихо спросил Владимир. – Я не могу оставить их вдвоем. Вита начнет паниковать.

– Ок. Попробую не заснуть… Кстати, пока они болтают, достань из рюкзака бумажный сверток и оставь в ее спальне наверху.

– А что в нем?

– Не доверяешь что ли? – я улыбнулся и добавил небрежно. – Подарок.

– Платок? – он склонился над рюкзаком с медикаментами и сменной одеждой, который практически всегда был со мной.

– Да, – шепнул я еле слышно и опустил взгляд на руки.

– Мог бы отдать ей лично.

– Не хочу. Это мелочь, ничего не значащий сувенир.

***

Я сидел в домике для паломников и читал книгу какого-то профессора Осипова. Никогда не слышал о нем. Нашел этот томик с выцветшей обложкой здесь, на книжной полке, и попросил Владимира открыть его. Он дал мне палочку, чтобы я мог сам перелистывать страницы.

Когда у меня зазвонил телефон, Владимир был у батюшки. Повезло, что послушник оставил смартфон на подставке. Поэтому пришлось палку выплюнуть, чтобы ответить на звонок. Страницы раскрылись веером, и я недовольно цокнул – как теперь искать место, где я остановился? Автор писал что-то про бесов, которые хорошо знают текст Библии, но все равно при этом оставались бесятами. В общем, я погрузился в чтение и теперь был недоволен, что меня отвлекли. Но стоило только увидеть на экране телефона имя Виты, как мои губы тут же расплылись в улыбке.

– Алло?

– Это Матвей? – из динамика телефона послышался ее голос.

– Да.

– Хм. Я думала, мне Владимир ответит. – В ее голосе слышалась усталость.

– Он никогда не отвечает на мои звонки. Только помогает нажать на зеленый кругляш. Что-то случилось?

– Ты мне нужен… Кхм. Точнее, твоя помощь.

Сдержать улыбку снова было невозможно.

– Что случилось, Виталина? – мой голос точно выдавал мое самодовольство.

Как же я был рад, что она нуждалась во мне!

– Хочу посоветоваться на счет одного отчета. Инвестор просит отправить актуальные данные. Хочется, чтобы все было идеально. Сможешь проверить за мной свежим взглядом?

– Скинь мне на почту, я посмотрю.

– Не скину! Там же коммерческая тайна! – возмутилась она. – Когда вы с Владимиром сможете прийти?

О! Повод увидеться! И я был этому несказанно рад.

– Возможно, вечером, – протянул я задумчиво, будто мне было все равно. – Владимир собирался посетить неблагополучные семьи, отвезти им продукты и еду. Я тоже собирался вместе с ним. Но могу попросить, чтобы он завез меня к тебе. Тогда и посмотрю твои расчеты.

Она ненадолго замолчала, только щелкала языком, о чем-то размышляя.

– Ладно. Приезжай в ближайшее время.

Через час я был в ее коттедже.

– Показывай свои документы.

Я остановил коляску возле ее стола и уставился в монитор. Она открыла таблицу, а потом повернула ко мне голову:

– Спасибо!

– Уже благодаришь за работу, которую мы еще даже не начали делать?

– Нет. За платок. Это было очень мило.

Я почувствовал, как к щекам приливает жар.

– Думал, тебе не понравится, – и замялся.

– Никогда бы не подумала, что богатый, избалованный мальчишка вроде тебя способен на создание такой красоты, – она улыбнулась.

– Хорошего же ты мнения обо мне! – я фыркнул. – Постоянно твердишь о том, какой я никчемный.

Не знаю, почему ее слова так задели, ведь мне ни раз указывали на мое происхождение обиженные мной девчонки. Но потом от моего сердца отлегло, потому что и Вита смягчилась:

– Прости… Я иногда бываю резкой. Просто я немного нервная и не всегда могу справиться со своими эмоциями… А у тебя, кстати, настоящий талант! Продолжай в том же духе. Похоже, это именно то, что тебе нравится в жизни.

– Вот только слишком поздно я это понял. Теперь никогда не смогу достичь высокого мастерства из-за неработающих рук.

– Рисуй в свое удовольствие, как получается! – она откинулась в большом кожаном кресле. – Когда делаешь что-то в свое удовольствие, именно так, как нравится тебе, люди будут восхищаться твоими работами вместе с тобой. Всегда найдется человек, который будет фанатеть от разрисованных шелковых платков так же, как и ты.

– Будешь моим преданным фанатом?

Она весело фыркнула.

– Да. Самым первым.

Я улыбнулся.

– Вот только отцу это вряд ли понравится. Он никогда не примет мое хобби всерьез.

– Может, пора перестать оглядываться на его мнение? Ты отдельная от него личность.

– Ты не понимаешь! – я тяжело вздохнул. – В нашей семье так не принято. Я был выращен с установкой, что продолжу дело всей его жизни. То есть для меня все предопределено, и никаких других вариантов не принимается.

– Ключевые слова – его жизни. Не твоей!

Она многозначительно посмотрела на меня.

– С одной стороны, меня мучает вина из-за того, что бизнес отца без меня разорится, потому что с каждым годом он не молодеет. С другой стороны, я из принципа не хочу заниматься его фирмой, потому что он меня заставляет, тем самым распоряжаясь моей жизнью. Когда я учился, у меня совершенно не оставалось времени, чтобы остановиться и подумать – а чего я хочу? Даже сейчас у меня в голове множество противоречивых мыслей! Я сам не знаю, о чем мне мечтать, чем заниматься. Рисование платков сейчас – это просто отдушина. Таким делом не может профессионально заниматься молодой человек вроде меня. Все наши знакомые поднимут меня на смех, а отец снова будет унижать. В конце концов, это несерьезное дело для наследника огромного холдинга! Я думаю, только женщины могут себе позволить заниматься творчеством на фуллтайме, для мужчины – это непозволительная роскошь. Наша обязанность – содержать семью.

– И что ты собираешься делать? Вернешься в Москву?

– Пока не знаю. Я запутался. Вроде бы и хочется заниматься финансами, но в то же время все во мне противится, когда меня заставляют. Если соглашусь, это будет означать, что я проиграл. Хочется быть цельной личностью, а не марионеткой в руках отца. Особенно сейчас, когда я не могу ему ответить. Ему будет проще простого дать мне очередную пощечину или оскорбить.

– Это действительно ужасно, – она нахмурилась. – Он бил тебя?

Мне было неудобно говорить об этом, потому что это происходило слишком часто. Особенно последние годы. Но мне не хотелось выглядеть перед Витой слабаком.

– Так. Несколько раз.

Она покачала головой и снова отвернулась к таблице, где мы проверяли данные.

– Давай следующую вкладку. Тут все в порядке, – через некоторое время молчания сказал я. – …Даже немного странно, – я задумчиво уставился в потолок вместо монитора.

– Что именно?

– Что ты задаешь мне такие вопросы. Никто никогда не интересовался моими чувствами и мыслями. Никому не было неинтересно, что творится в моей душе.

– По-моему, это самые обычные вопросы, которые задают друзья друг другу, чтобы поддержать.

Кем-кем, а друзьями я с ней точно не хотел быть. Но и не быть ими – тоже. В конце концов, говорят, что из дружбы вырастают самые крепкие отношения. Мог ли я надеяться на них? Тогда в ресторане Вита мне ясно дала понять, что между нами ничего не может быть. И все же. Я не терял надежды. Без нее я чувствовал себя одиноким.

– Я хочу поцеловать тебя, – неожиданно для самого себя выдал я.

– Что? – ее брови сложились домиком, и она явно не поняла, как мы оказались в этой точке разговора.

– Ты мне нравишься, и я хочу поцеловать тебя, – уже увереннее повторил я.

Она несколько раз моргнула, осмысливая мое предложение.

– Прекрати, Матвей. Мы уже обсуждали твои капризы, – строго ответила она, и мне понравился этот тон.

– Если у твоего поцелуя есть цена, назови ее.

– Ты в своем уме?! – Вита была потрясена. От возмущения даже приоткрыла рот.

– Иди в задницу! Вот моя цена! – Вскипела она. – У тебя что, паранойя? Ты помешался на мне? Я понимаю, что ты за всю свою жизнь не привык к отказам, потому что там за все можно было заплатить. Но это работает только в том мыльном пузыре, в котором живут богачи вроде тебя. Здесь тебе не будет доставаться все, что ты захочешь!.. – она покачала головой. – Да уж… Это моя ошибка! – она откинулась в кресле и сложила руки на груди. – Знаешь, может, было бы и лучше, если бы ты уехал к родителям и вернулся к привычной жизни. Спасибо тебе за помощь, дальше я сама как-нибудь справлюсь. И давай так – больше не приходи в мой дом, если мое общество вызывает в тебе такие эмоции, что ты не можешь держать себя в руках, когда мы уже все обсудили. У меня нет времени повторять дважды одно и то же. Слишком много дел!

Между нами повисла напряженная тишина, которую, к счастью, нарушил сначала лай собак, а потом стук открывающейся двери.

– А вот и я, – Владимир зашел в дом. – Представляете, машина с гуманитаркой, оказывается, приедет только завтра. Пришлось вернуться обратно в Липовку. – Он встал посреди комнаты, изучая нас. – Что у вас с лицами? Сложные расчеты?

– Да. Но мы как раз закончили, – отрезал я, переведя взгляд на него. – Отвези меня в дом для паломников.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя настолько униженным. Я лишь хотел напомнить, что она мне симпатична, хотел, чтобы мы были вместе! Но мои чувства снова растоптали!

Я больше никогда не приду в ее дом! И не буду ничего делать для нее! Тем более, рисовать эти глупые платки!

Глава 12

Тот вечер я провел в кровати, уставившись в потолок. У меня была полнейшая апатия, я даже отказался идти на службу: у меня не было сил слушать поучительные рассуждения отца Серафима и тем более не хотелось встретить там Виту. Я чувствовал себя просто ужасно! Единственное, чего сейчас хотел, – это, как обычно, напиться виски, чтобы ничего не чувствовать. Моя жизнь – сплошная катастрофа, с которой я ничего не мог сделать. Наверное, мой отец все-таки был прав на счет меня: я ни на что не способен. Да, он разрешил мне «поиграть» в паломника, чтобы отдохнуть от меня и привести свои чувства в равновесие после того, что произошло со мной. Но так или иначе он вернет меня обратно, и я все равно буду заниматься семейным бизнесом. Мой единственный шанс не быть одиноким – это согласиться на отношения с девушкой, которую мне подберет отец. Пора смириться с этим. Вся моя жизнь – бессмысленное существование.

– В чем смысл жизни? – я повернул голову к послушнику, который сидел за столом неподалеку и разбивал кедровые орехи пустой бутылкой от дешевого одеколона. – Вот лежу я здесь. И что? Зачем все это?

– Экзистенциальный кризис настиг? – Улыбнулся Владимир, потом задумался. – Смысл жизни? В спасении души. Для меня смысл моей жизни в том, чтобы сделать как можно больше хорошего для людей, облегчить их жизнь, подарить радость, утереть чьи-то слезы, сделать этот мир добрее. Мне и самому лучше от этого становится.

– Я тоже делал хорошее для друзей – разрешал им отдыхать на моей яхте и вилле. Только вот теперь я здесь, обездвиженный.

– Нужно было оказывать помощь тем, кто в ней действительно нуждался. Дети, старики, – пожал плечами Владимир и разбил очередной орех.

– Я как-то об этом даже не думал раньше. Мне не приходилось бывать в таких местах, куда я ездил вместе с тобой. Честно говоря, бедность, болезни и немощь мне вообще никогда не хотелось видеть, и тем более погружаться в это все. Проще представить, что людей, у которых такие проблемы, не существует. Пока сам с этим не столкнешься, совершенно не думаешь об этом. Так что мне всегда хотелось праздника, беззаботности и веселья.

– Разве вечный праздник не надоедает со временем? – он закинул орех в рот.

– Надоедает. Поэтому и приходилось каждый раз увеличивать дозу запрещенки, чтобы достичь того самого состояния, когда ты плывешь на волнах счастья, когда больше ничего не интересует.

– Но реальность неотвратимо все-таки настигала на следующее утро?

– Да. Лопалась, как мыльный пузырь. Это была лишь временная иллюзия счастья, которая потом все равно пропадала и взамен веселья приносила головную боль и чувство безысходности.

– Знакомо, – Владимир повел бровями.

Мы улыбнулись друг другу, но наши улыбки быстро померкли. Наверное, оба вспомнили это ощущение всепоглощающей тоски сродни депрессии, которое настигает, когда опьяняющее действие заканчивается. Остается только боль, пронизывающая все тело, и давящие на мозг разрушительные мысли, которые мучали накануне.

– Алкоголь и иже с ним, как дьявол, просто обманывает, маскируя проблемы под их отсутствие. Но в итоге проблемы не решаются, наоборот, к ним добавляется еще и плохое самочувствие. Так что справиться с ними помогает именно забота о других. – Владимир пожал плечами. – По крайней мере у меня так. Пока развозишь гуманитарку или плетешь маскировочные сети, уже не остается времени на то, чтобы унывать. Нужно столько успеть сделать!

– Что-то есть в твоих словах, – я снова смотрел в потолок. – Тебе, конечно, проще рассуждать о помощи другим – у тебя есть здоровые руки и ноги. А я… Что могу сделать я? Если только помочь материально. Только вот теперь и средств лишних нет.

В кармане его подрясника пиликнул телефон, и Владимир сказал:

– Мне нужно к сестре. Пойдешь со мной?

– Нет. Хочу подумать о своей жизни. Посади только меня в кресло перед тем, как уйти.

Около получаса я сидел в тишине и размышлял о том, что мы обсуждали с послушником. Что-то было в его словах, о чем я не думал раньше. Тем более, я в этом убедился, когда перевел приличную сумму девчонке на операцию. Сразу как-то светлее стало на душе. Но чтобы постоянно кому-то помогать, нужны средства, а для этого надо работать. Но где? Кем? Если только вернуться домой к родителям.

Дверь в домик для паломников скрипнула, и я подумал, что это Владимир так быстро вернулся от сестры, но это был не он.

Это зашел отец Серафим.

– Благословите, батюшка.

– Господь благословит, Матвей, – его голос звучал как всегда умиротворенно, меня тут же накрыло волной спокойствия. Так было всегда, когда я находился рядом с ним. Даже не знаю, откуда он черпал эту удивительную энергию всеобъемлющей любви. – Владимира здесь нет? – продолжил он, оглядываясь по сторонам.

– Нет, он к сестре ушел ненадолго, – буркнул я.

– А ты почему такой хмурый? – улыбнулся отец Серафим, взял стул и сел рядом со мной. – На службу не пришел.

– Нет настроения.

– Молитвы читаешь, которые я тебе рекомендовал?

– Читаю, – выдохнул я.

Мы замолчали. Он рассматривал руки, то ли размышляя, как меня приободрить, то ли ожидая, пока я сам буду готов говорить с ним. Мне потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

– Все не так, отец Серафим… Здоровья нет, девушка, которая нравится, ответила отказом, родители контролируют каждый мой шаг. Все летит в тартарары! Я и сам не знаю, чего хочу. Что бы я ни пробовал – ничего не получается. Что же мне делать, батюшка?

– Давай помолимся Богу. Глядишь, и вразумит, – ответил он спокойно. – Кому как ни Ему знать, как для нас лучше?

Он открыл перед нами потрепанный молитвослов, который взял с книжной полки, и мы начали читать текст вместе. Чтобы было удобнее, отец Серафим остался сидеть рядом со мной. Сначала мне было стыдно молиться вместе с ним, но потом я вчитался, вдумался в смысл слов и вдруг почувствовал, что к глазам подступают слезы. Горячие ручьи горечи и бессилия заструились по щекам, огромные капли шлепали на плотную ткань толстовки и джинсов. Голову будто сжало железным обручем, а в горле и в носу першило. Не знаю, почему совместная молитва с отцом Серафимом вызвала такую реакцию моего тела. На некоторое время мне пришлось прерваться, чтобы проплакаться. Но отец Серафим продолжал читать. Я лишь всхлипывал рядом. В этот момент хотел только одного: чтобы Владимир не пришел и не увидел меня в таком жалком состоянии. Мой подбородок трясся, а губы стали солеными и мокрыми. Я судорожно втягивал воздух и также прерывисто выдыхал. Пробовал остановиться, прикусив нижнюю губу, но ничего не выходило. Поэтому я расслабился и дал волю чувствам. Несколько минут подряд рыдал, а когда закончил, почувствовал себя намного лучше, будто все мои беды – это абсолютная ерунда, что все решаемо. И снова присоединился к батюшке, читал вместе с ним текст охрипшим голосом. Я почувствовал, что меня Любят, просто за то, что я есть, и такой, какой есть. Я облегченно выдохнул, когда отец Серафим захлопнул книжицу. Он встал, поклонился перед иконой, перекрестился и меня перекрестил. Вернул молитвослов на книжную полку, а сам снова сел рядом.

– Не знаю, зачем Он вообще оставил меня в живых. Уж лучше бы я разбился на смерть, чем так! – сипло и еле слышно произнес я. – За что он так наказал меня?

– Вряд ли наказал… У Господа для нас уготованы только любовь и милость. Он послал тебе много скорбей, но этим тебя и спасает. Настоящее спасение души невозможно без переосмысления своей жизни и без искреннего раскаяния пред Богом за свои грехи, – отец Серафим вздохнул. – Пока человек голову себе не разобьет, они ни о чем думать не хочет. Ни о Вечности, ни о своих грехах… Как бы грустно это ни звучало, чаще всего к таким серьезным вещам как вера человека обычно приводит какое-нибудь несчастье или скорби, когда он проходит какие-то испытания. Жаль, конечно, что укрепление в вере обычно так происходит. Понаделав в жизни разных безобразий, мы не хотим терпеть очистительных покаянных скорбей. Одно дело – покаяние словом, другое – делом. Значит, тебе дан еще один шанс на исправление.

– Свои грехи я вам уже рассказал. А по жизни я абсолютно бесполезен. Я ни о чем не мечтаю, ничего не хочу. Пустышка. Не знаю, зачем вообще пришел в этот мир.

– У каждого есть своя маленькая миссия в этом мире. Не надо отчаиваться и задавать себе вопрос: зачем и кому я нужен? Все равно кому-то нужен, ты просто пока не знаешь об этом, – отец Серафим развел руками. – А вообще, весь смысл человеческой жизни заключается в том, чтобы мы просто любили друг друга.

– Моя любовь никому не нужна… Вот я люблю девушку. И что? Она меня не любит. Я за всю свою жизнь ни разу не слышал слово «нет», мне тяжело принять, что не все мои желания можно исполнить, я еще не научился переживать разочарование. Я ужасно зол и на себя, и на нее! На всех!

– Подари свою любовь через молитву о ней.

– Не знаю, смогу ли. Она меня очень обидела.

– В этом и есть вся сложность – относиться с терпением к тем, кто нас задел словом или делом. – Батюшка поднялся, чтобы уйти.

– Отец Серафим…

– Да?

– Знаете ли вы такие случаи, когда тяжело болеющий человек выздоравливал?

– Исцеления точно есть, когда и сам человек, и когда за него кто-то молится.

***

По пути в Абалак я вспомнил – зачем я вообще приехал сюда. Изначально в мои планы не входило влюбляться в кого-то, с кем никогда не будет совместного будущего. Целью моей поездки было побыть наедине с собой, привести чувства в равновесие, подумать о своей жизни и, возможно, получить исцеление. К чему я и планировал вернуться в ближайшее время.

Я смотрел в окно микроавтобуса: деревья и травы в полях покрыл первый снег, над поседевшими за ночь крышами деревенских домов тянулись дорожки печного дыма. Наступала зима. Мне никогда раньше не приходилось видеть столько полей, занесенных снегом: на зимние месяцы я по возможности уезжал в Испанию или Италию. Но здесь, в Сибири, было какое-то особое очарование. Величественно смотрелись соборы на высоких холмах, которые были видны даже издалека: сначала Софийско-Успенский, затем Свято-Знаменский монастырь. И небо… будто разрисованное сине-оранжевой акварелью.

Микроавтобус остановился возле каменных ворот мужского монастыря. Некоторые трудники вернулись из Липовки вместе с нами, они сразу отправились к дому для паломников, мы с Владимиром вышли последние. Мой взгляд почему-то зацепился за несколько незнакомых черных машин премиум-класса, стоящих на парковке, но потом я отвлекся на разговор с Владимиром и забыл про них.

– Как раз успели к вечерней службе, – он накидывал мой рюкзак себе на плечи.

– Неужели сегодня снова наша очередь читать псалтырь в часовне?

– Не знаю, – послушник улыбнулся. – Я как раз хотел зайти к настоятелю, сказать, что мы вернулись. Он и скажет. Со мной зайдешь к нему или тебя отвезти в комнату?

– Лучше в комнату. Что-то меня утомила дорога.

– Тогда идем.

Только вот в нашей келье меня ждал не самый приятный сюрприз. В коридоре по стойке смирно по обе стороны от двери стояли два бугая в дорогих брючных костюмах. Мы с Владимиром переглянулись и зашли внутрь. На моей кровати сидел отец, закинув ногу на ногу, и что-то писал в телефоне.

– А! Явился, – многозначительно сказал он. – Хорошо, что пришлось не так долго ждать, иначе мое настроение было бы еще хуже, чем сейчас. Собирайся, Матвей. Мы едем домой.

– Что ты тут делаешь?! – потрясенно произнес я.

– За тобой приехал! Думаешь, это какое-то затерянное место, которое невозможно найти?

Он встал с кровати, провел рукой по дорогому свитеру, поправил часы на левом запястье. Все в его образе кричало о деньгах.

– Мне остаться или я могу уйти к настоятелю? – осторожно поинтересовался Владимир.

– Иди, – вздохнул я. – Нам с отцом надо поговорить с глазу на глаз.

Владимир пожал руку отцу и вышел.

– Сейчас я никуда не поеду, – сразу предупредил его.

– Хочешь сказать, что я зря потратил свое время, чтобы приехать за тобой лично? – отец опасно понизил голос.

– Я не просил ехать за мной! Я давно вырос. Не надо решать за меня – настало ли время мне вернуться!

Отец сжал губы и смотрел так, будто оценивал степень зрелости моих рассуждений.

– И когда ты собираешься возвращаться?

– Как только посчитаю нужным.

– То есть ты не исключаешь того факта, что все-таки вернешься и будешь вести дела вместе со мной?

– Вероятность есть.

– Что же тебя останавливает прямо сейчас сесть вместе со мной в самолет? Мать скучает. Полина Орлова все еще хочет выйти за тебя.

– За меня? – я горько рассмеялся. – За твои деньги! Насколько мне известно, ее отец обанкротился.

– Радуйся, что хотя бы за деньги кто-то хочет быть вместе с тобой! – рявкнул он. – Кому ты нужен теперь в таком состоянии?

Я нахмурился. Отец знал, на что давить. Задел одно из самых моих больных мест. Недаром у него настолько успешный бизнес. Большие деньги – это всегда про высокий интеллект и самые отвратительные человеческие качества.

– Мне никто не нужен, – я гордо вздернул подбородок. – Со своими бы проблемами разобраться, а ты мне предлагаешь вступать в брак!

– В нашей семье по-другому не принято, ты знаешь.

Я нажал подбородком на рычаг и подъехал к окну.

– Мне нужно еще несколько месяцев, чтобы разобраться в себе. Весной вернусь. Сам. Не надо больше посылать за мной людей или приезжать самому!

Отец несколько минут задумчиво перебирал связку ключей.

– Ладно, – в итоге выдал он. – Но с первым днем лета я отправлю сюда людей и притащу тебя домой силой. Из-под земли достану! И это мое последнее слово.

Он уже хотел выйти из кельи, но я остановил его:

– Разблокируй мои счета!

– Сию минуту! – усмехнулся он. – Вернешься домой и заработаешь. Наконец-то до тебя дойдет, что деньги с неба не падают!

Дверь за ним захлопнулась, а я уставился в окно на свое отражение: на моих скулах заходили желваки от раздражения. Если бы я был здоров, то точно сейчас впечатал кулаком в стол. Вместо этого стиснул зубы до скрипа. Видимо, такова моя судьба – продолжать дело отца. Никуда от него ни спрятаться, ни скрыться.

***

Следующие два месяца мы провели с Владимиром в мужском монастыре. Виталина не звонила мне, я тоже не спрашивал у ее брата о положении дел в бизнесе. Решил так: если рыжей потребуется помощь – помогу, но сам проявлять инициативу больше не буду. Еще слишком свежа была рана нанесенной мне обиды.

Каждый день я рисовал в келье отца Павла. За это время успел расписать около пяти шелковых платков, вдохновившись голубизной неба над монастырем и белизной снега, который словно зефирная пена свисал с раскидистых лап сосен и елей, растущих вокруг храмов. Подарил их женщинам, что трудились на просфорне. Оказывается, это было очень приятное ощущение – вызывать улыбку таким простым подарком. Особенно радостно было видеть, как эти самые платки мелькали на службе, когда женщины ставили свечи или целовали иконы. Они не стеснялись их надевать! Получается, у меня хорошо получалось их разрисовывать? Я снова почувствовал себя нужным и полезным.

Сегодня было особенно холодно. Снег поскрипывал под колесами моей коляски, когда Владимир катил ее по городской площади. Мы были в Тобольске и выходили из Софийско-Успенского собора, где застали сегодня утреннюю службу. Территория древнего храма сияла белизной. Утро было прозрачное и солнечное. Время Рожественского поста. Мы молились еще усерднее, исповедовались и причащались, а еще я уже давно не заходил в соцсети, не читал новости и не смотрел развлекательные ролики. Занимался исключительно росписью платков и читал молитвы. Остальное для меня было неважно. Хотелось сохранить тот мир, который воцарился в моей душе, хотя еще пару месяцев назад я был абсолютно потерян. Основной проблемой моей жизни до монастыря было отсутствие всяких проблем. У меня не было возможности преодолевать что-то каждый день, зарабатывать на жизнь, потому что все мои потребности тут же закрывались. Время всегда казалось бесконечным и неиссякаемым, как и деньги на счетах. У меня было все, но при этом сам я ничего не добился. Из всего этого вырос мой вздорный характер. Беседуя вечерами с отцом Павлом, я понял, что родители всегда хотели для меня только лучшего, просто понимали это по-своему. Я стал чаще звонить маме и разговаривать с ней. Она заметила, какой я стал спокойный. Даже несколько раз попросил у нее прощения за позорящие нашу семью поступки, совершая которые, я постоянно расстраивал ее.

С наступлением холодов мне постоянно хотелось что-нибудь съесть, будто моему организму не хватало энергии для обогрева. Вот и сейчас под пронизывающим ветром у меня разгулялся аппетит, и я высматривал какое-нибудь кафе или ресторан, где можно было бы перекусить. Но взгляд остановился на ветхой старушке, она на морозе продавала вязаные носки.

Пока Владимир копался в телефоне, я нажал подбородком на рычажок и подъехал к ней.

– Здравствуйте, бабушка.

– Здравствуй, здравствуй, милок, – прошамкала она губами.

– Здравствуйте! – Владимир подошел за мной следом.

– О! Сколько у вас тут всего… У меня как раз вязаных носков нет! – соврал я.

– У меня тоже! – подхватил Владимир. – У нас в келье такие полы холодные, невыносимо!

– Вы из монастыря что ли? – спросила старушка.

– Ага, – кивнул Владимир. – Из Абалакского.

– А! Поняла! Хорошие мальчишки такие!

Мы улыбнулись.

– Покупаю все, – объявил я. – На всю братию.

– Так ведь тут и совсем маленькие есть, – обеспокоенно запричитала старушка.

– Мы ездим в дальний скит, в Липовку, – объяснил Владимир. – Там отдадим воспитанникам, которые воскресную школу посещают.

Старушка обрадовалась.

– Тогда скидочку сделаю!

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Это мы ей должны были доплачивать сверх указанной цены! Я велел Владимиру, чтобы оставил ей сумму в два раза больше, чем она запросила.

– Может, еще чем помочь, бабушка?

– Нет-нет! Вы что! У меня все есть!

Она сложила в огромный пакет около двадцати пар носков и столько же варежек и отдала послушнику.

– Пойду сейчас новые носочки вязать. Пока ты при деле – живешь. – Она задержала взгляд на мне. – Ты выздоравливай, сынок. Буду за тебя Богу молиться! – и погладила меня по шапке, это было очень трогательно. Я даже не мог последний раз вспомнить, кто бы ко мне проявлял такое тепло и нежность. Хотя нет, помнил.

Я вздохнул.

– Спасибо, бабушка!

Она побрела на автобусную остановку.

– Думала, наверное, туристам продать, а тут мы удачно подвернулись, – улыбнулся Владимир.

– Может, чая попьем где-нибудь? Холодно.

Мы зашли погреться в ресторан в русском народном стиле. Это был настоящий деревянный терем, внутри которого лежали домотканые цветные дорожки, на стенах висели балалайки, на полках стояли самовары, увешанные сушками, а в гардеробной висели шапки-ушанки и огромные меховые тулупы. Очень колоритно! Был бы здоров, обязательно примерил эту тяжелую шубу, чтобы побыть в роли боярина.

Мы заказали хлеб с вареньем, мармелад, клюкву в сахаре и липовый цвет в самоваре. Послушник обратился ко мне, наливая мне в чашку травяной чай:

– Через пару недель Новый год. Я планировал отмечать с Виталиной. Поедешь со мной или останешься здесь? Если будешь в монастыре, тогда надо договориться, чтобы за тобой неделю присматривал медбрат.

Я рассматривал белую скатерть с красными узорами.

– Да я как-то к тебе привык… поэтому лучше уж поехать с тобой в Липовку. Но Виталина вряд ли пригласит меня вместе встречать Новый год, так что я останусь с отцом Серафимом.

– Почему бы ей не пригласить тебя?

– Мы с ней разругались, когда виделись последний раз.

– Так и знал! Что ж вас все время совет не берет?! – возмутился он, не ожидая моего ответа.

– Это я виноват. Сказал ей лишнего.

Владимир удивленно уставился на меня.

– Во дела!.. Никогда бы не подумал, что ты когда-нибудь признаешься в том, что был не прав… – он отпил из чашки.

– Эй! Я вообще-то пробую стать лучше.

– Я понял, – улыбнулся Владимир. – В общем, едем в Липовку?

– Раз ты едешь, то и я с тобой.

– Отлично! Нам как раз твоя помощь потребуется в одном добром деле.

Глава 13

Накануне Нового года мы с Владимиром приехали в воскресную школу, которая располагалась в соседней от Липовки деревеньке. В пустом учебном классе стояли старые парты, по четыре штуки в два ряда, напротив них висела доска, возле которой была установлена маленькая сцена с декорациями для кукольного театра. На подоконнике большого окна лежали бордовые томики «Закона Божьего» с золотым тиснением. У стены стояло пианино. Видимо, здесь учили детей петь в церковном хоре.

– Отец Серафим попросил нас с Витой показать небольшой спектакль деткам перед праздниками. Мы вместе с социальным работником решили поставить «Щелкунчика». Она нам будет помогать, но все равно нужен еще один человек, который мог бы включать музыкальное сопровождение. Тебе же не составит труда ткнуть на несколько треков на планшете?

– Думаю, нет.

– Отлично! Там несложно: аудиодорожки все пронумерованы. Просто не отвлекайся и следи за текстом в сценарии. Мы уже с Витой отрепетировали несколько раз свои реплики по видеосвязи, так что соберемся здесь завтра уже на сам спектакль.

– Понял.

Владимир подвез меня к подоконнику и снял крышку с коробки, стоящей на нем. Внутри лежали подготовленные кем-то картонные фигурки на деревянных палочках: Фриц и Мари, дети советника медицины Штальбаума; отважный Щелкунчик; мышиный король, его свита и еще какие-то второстепенные персонажи.

– Никогда не читал эту сказку, – признался я. – Ходил много раз на спектакли, на которые меня тащили через силу, но сам текст никогда не видел.

– Наш спектакль будет, конечно, не такой пышный, к каким ты привык, – весело хмыкнул Владимир.

– Хватит уже отмечать, что я не такой, как все! – возмутился я.

– Ладно. Мир!

Владимир взял из стола учителя планшет, стопку исписанных листов и присел рядом со мной. Он показал список музыкальных композиций, а также включил их, параллельно быстро пролистав сценарий, в котором цифрами были отмечены песни. Я попробовал включить аудиозаписи, и у меня все получилось.

– Запомнил. Даже интересно поучаствовать в таком мероприятии, – улыбнулся я.

Владимир одобрительно потрепал меня по плечу, а мне опять было жаль, что я не почувствовал тепла его руки.

***

На следующий день из Липовки в воскресную школу нас доставил микроавтобус. Меня охватило волнение, какое у меня обычно бывало перед съемками, когда я работал фотомоделью в Европе. Я боялся промахнуться мимо трека и испортить спектакль, к которому они некоторое время готовились. А может быть, я разволновался из-за того, что увидел рядом со школой машину Виты и предвкушал встречу с ней? Во всяком случае, теперь мне требовалось взять себя в руки. Благо, послушник болтал без умолку: по пути в школу Владимир беззаботно рассказывал о том, как его сестра сама заказывала для спектакля декорации и приклеивала к фигуркам деревянные палочки. Над сценарием и подборкой музыки работала социальный работник, она же преподавала здесь детям сольфеджио и пение.

– Мне нравится возиться с детьми, – признался Владимир, вкатывая коляску внутрь школы. – Они почти всегда веселые и счастливые! Мне даже иногда кажется: если бы мы, взрослые, вдруг исчезли, и на Земле остались одни малыши, тут же, наверное, наступил бы рай!

Когда мы вошли внутрь, за закрытой дверью кабинета ребята как раз пели. Это было очень красиво. Детские голоса звучали так мелодично, будто к нам спустились ангелы. Мы не стали входить в учебный класс, чтобы не отвлекать их. Ждали, когда закончится урок. Здесь же была Виталина. Я увидел ее впервые за долгое время. Она подняла взгляд от телефона, поздоровалась с братом, потом едва заметно кивнула мне и снова уткнулась в экран. На секунду мне показалось, что она смутилась, когда увидела меня. Но больше я на нее не смотрел, так как разглядывал комнату: здесь стояли деревянные подставки, куда дети вешали свои поношенные куртки, несколько лавочек и шкаф с пустыми открытыми полками. Вот и вся обстановка.

Пение прекратилось, и в этот «предбанник», где мы сидели, распахнулась желто-оранжевая дверь. Учительница в темной длинной юбке и светлой вязанной кофте позвала нас жестом внутрь.

– Ребята, приближается Новый год. – Обратилась она к воспитанникам, которые сидели за партами; некоторых я помнил по тем дням, когда мы посещали с Владимиром неблагополучные семьи. – Сегодня мы покажем вам спектакль «Щелкунчик». Эта поучительная история расскажет вам о том, как юный племянник старшего советника суда Дроссельмейера был превращен в уродливую игрушку – Щелкунчика, как добрая девочка Мари…

Дальше я не слушал, потому что Владимир отвез меня ближе к окну и положил планшет на подставку, которая выдвигалась из кресла. Мы проверили громкость аудиозаписей, и только потом он отошел к сестре. Послушник тихо переговаривался с ней, обсуждая сценарий и какие-то технические моменты. Я же старался не смотреть на них, однако непослушный взгляд все же возвращался к зеленому платью и волнистым волосам, рыжим, как веселое пламя костра. Сегодня они были покрыты шелковым платком цвета Средиземного моря.

Наконец, дети притихли, а взрослые заняли места за небольшой сценой, изображающей бальную залу с украшенной елкой. Владимир мне кивнул, и я включил композицию, открывающую спектакль, ткнув по экрану носом.

– Давным-давно в одном королевстве жил-был принц, – начала читать текст социальный работник, а на сцене появился бумажный мальчик в богатых одеждах и короне. – Он вырос грубым и никого не любил, потому что в детстве он остался без родителей. Но придворные все равно хорошо к нему относились и жалели. Однако слуги, которых он обижал, поговаривали, что у него точно было бесчувственное, деревянное сердце! В подземелье дворца принца жил Мышиный Король. – Владимир опустил фигурку крысы с тремя головами. – Правда, королём он не был, но очень хотел им стать, и поэтому приказывал всем называть его Ваше Мышинство. Он жутко завидовал принцу, который изводил своих придворных придирками и капризами. Няньки старались угодить мальчику, но он только издевался над ними, а их слёзы веселили принца… И тогда один волшебник решил вмешаться.

Я глухо сглотнул, уставившись на то, как рядом с принцем оказался его дядюшка Дроссельмейер на деревянной палочке. Я едва не забыл включить короткую звуковую дорожку его появления.

– Мой мальчик! – сказал выразительным голосом Владимир. – Вы красивый, умный и богатый, но Ваше поведение недостойно принца! К подданным нужно относиться с уважением! Вы не цените того, что Вас все любят. Вы же не любите никого! Это очень огорчило меня! Наверное, у вас, действительно, деревянное сердце! Я понял, что перевоспитать Вас можно только с помощью волшебства! – Второй рукой Владимир спустил на сцену картинку золотого ореха на палочке. – Я дарю Вам орех из волшебной страны, исполняющий желания, – Кракатук. Только он поможет вам обрести живое, любящее сердце.

– Орех? – Вита изобразила наглый мальчиковый смех. – У меня таких подарков полные карманы! И другим я становиться не хочу!

Каким же мерзким мне показался этот мальчишка!

Он мне не нравился!

Наверное, потому что я и сам был таким…

Вита выбросила Кракатук в картонный огонь, и социальный работник изобразила, как придворные этого королевства превратились в деревянные игрушки, а вместо принца на сцене появился Щелкунчик.

– С тех пор прошло много лет, но принц до сих пор остается безжизненной деревянной куклой, – заключила социальный работник.

– Неужели принцу никак не помочь? – выкрикнул кто-то из малышей. – Ведь волшебный орех только что сгорел!

– Ещё не все потеряно! – изобразил Владимир чужой голос, держа фигурку Дроссельмейера. – Орех Кракатук созревает на волшебном дереве каждый Новый год. Принц снова может стать человеком, но для этого ему нужно попасть в волшебную страну и найти его.

– Вот ещё! – буркнул мальчик-подросток с последней парты, на нем была олимпийка со сломанным замком и грязная футболка, а под глазом красовался фингал. – Пусть остается сломанной куклой. Так ему и надо!

Я вздохнул, а Вита бросила на меня быстрый взгляд.

– Я отправлюсь в волшебную страну вместе с ним, потому что очень хочу помочь ему найти орех, – сказала рыжая голосом феи и приблизила картонную фигурку к бумажному крестному Дроссельмейеру.

По нахмуренным бровям послушника и переглядкам с соцработником я понял, что спектакль немного отклонился от сценария из-за выкриков детей.

– Тогда давайте скорее следить за приключениями Щелкунчика и верить в то, что кто-то разглядит в нем горячее, любящее сердце! – объявил Владимир.

– Одного не сказал волшебник Щелкунчику, – зачитала текст соцработник, пока брат с сестрой меняли кукол в руках. – Чтобы снова стать мальчиком, недостаточно просто найти волшебный орех. Щелкунчик превратится в человека только тогда, когда кто-то его по-настоящему полюбит…

Я включил следующую композицию, и на сцене показались Фриц и Мари, которые под наряженной елкой открывали подарки, принесенные крестным.

– «…Дети отлично знали, что родители накупили им всяких чудесных подарков и сейчас расставляют их на столе», – доносилось до меня, – «но в то же время они не сомневались, что добрый младенец Христос осиял все своими ласковыми и кроткими глазами и что рождественские подарки, словно тронутые его благостной рукой, доставляют больше радости, чем все другие»[21].

Потом я включал музыкальное сопровождение будто на автопилоте, сам же размышлял о словах, которые дядюшка Дроссельмейер сказал избалованному племяннику.

***

После спектакля артисты вместе с детьми сели пить чай. В вазочке на длинной ножке лежали ярко-желтые конфеты с лимонным ароматом, обсыпанные сахаром, крекеры и яблоки, а в небольшой глубокой тарелочке – вишневое варенье. Все остались очень довольны, потому что в конце сказки Щелкунчик превратился в учтивого юношу со шпагой, Мари стала его невестой и стали они вместе царствовать в Марципановом замке. Я тоже надеялся, что меня тоже кто-нибудь когда-нибудь полюбит по-настоящему. Раз это не Вита, то пусть найдется другая девушка.

– Вы же придете ко мне тридцать первого вместе с Матвеем и отцом Серафимом, чтобы встречать Новый год? Ничего не изменилось?

– Да, придем, – кивнул Владимир. – Договоренность в силе.

Я бросил на нее быстрый взгляд, и она едва заметно улыбнулась мне, а потом снова начала крутить чашку в руках.

У нее есть желание помириться?

Быть с ней в ссоре меня очень утомляло!

– Ольга согласилась приехать в Липовку на праздничные дни? – поинтересовалась Вита у брата.

– Да. Она приедет как раз тридцать первого.

– Отлично!

После спектакля Вита и Владимир уехали по магазинам закупать продукты. Я же остался в домике для паломников, потому что не хотел казаться навязчивым. Продолжил изучать книгу того профессора, которую обычно читал, когда мы приезжали в Липовку. Я уже не злился на рыжую за отказ, но и быть в ее обществе больше не стремился. Осознал, что насильно мил не будешь. Жизнь вместе с монахами на меня положительно влияла. Я стал намного спокойнее и терпеливее, и свою прежнюю настойчивость и раздражительность вспоминал с улыбкой, однако до конца с ними пока справиться так и не мог, конечно.

Через пару дней, в последний день уходящего года мы с Владимиром засобирались в коттедж, чтобы помочь его сестре с приготовлениями к празднику. Я проследил за тем, чтобы послушник захватил с собой рюкзак, в котором был сюрприз для Виталины.

Мне было любопытно, как в небольшой деревушке готовятся к Новому году. В моей прошлой богатой жизни это всегда были званые ужины и пышные вечеринки, где все друг другу фальшиво улыбались, чтобы не потерять нужные деловые связи и везде иметь своих людей. Здесь же все было по-другому: когда мы только зашли в дом, нас сразу окутал теплый аромат свежего хлеба. Прошли на кухню, и я уставился на руки Виты – они вынули из миски тесто, бережно положили на посыпанный мукой стол. Под быстрыми пальцами появилась сырая хлебная булка с торчащими из нее оливками и с темными вкраплениями сыра пармезана.

– Помощь прибыла! – послышалось за моей спиной, и Вита улыбнулась брату.

– Надо разложить стол и растопить камин.

Владимир ушел в гостиную, оставив меня на кухне. Мы с Витой некоторое время смотрели друг на друга, а потом она снова принялась заниматься тестом.

– Мир? – спросил я.

– Мир, – хмыкнула она, но потом улыбнулась. – Ты мне никогда не рассказывал, почему ты решил приехать именно в Сибирь? – спросила она между делом.

– Потому что никому из моих друзей не пришло бы в голову ехать сюда, чтобы навестить меня – они слишком любят тепло. А я хотел побыть в одиночестве, – я посмотрел на белеющий вдалеке старинный храм через кухонное окно. – Но они пишут. Правда, в основном чтобы пожаловаться, как жарко и скучно в Испании.

– Бедненькие. Работать не пробовали?

Улыбнувшись, покачал головой и посмотрел на Геру: тот валялся на своей лежанке и наблюдал за нами. Я задумался, как же давно не отслеживал в соцсетях жизнь своих бывших друзей. Стало почему-то неинтересно… Когда ты трезвый и только наблюдаешь за бесконечными вечеринками со стороны, не участвуя, – это не так весело. Меня такой отдых уже не цеплял. Наверное, из-за жизни с монахами опять же. Окружение очень повлияло на мои взгляды и поведение. Очень! Танцы до утра, дурь и алкоголь казались мне теперь отравой.

– И все-таки. Почему именно Абалак? – снова поинтересовалась Вита, накрывая тесто полотенцем.

– Хм. Начну издалека… – Я откашлялся. – У моей мамы есть свой модный дом. Фирма, где разрабатывают фасоны модных платьев. Понимаешь?

– Ага.

– После того, что со мной случилось, она открыла небольшую вышивальную мастерскую при этом доме.

– И что там вышивают?

– Оклады для икон.

– Правда? – Вита удивленно вскинула брови.

– Да. Огромные полотна, до полутора метров в высоту, полностью вышитые драгоценными камнями, жемчугом, бисером, золотыми и перламутровыми нитями. Полная зашивка. Не только фон и одежды, но и лики выполнены в виде мозаики.

Вита заинтересованно уставилась на меня, опершись ладонями о стол.

– Очень интересно… – она приоткрыла рот, но потом закрыла; будто хотела добавить что-то колкое, но промолчала. – И что дальше? При чем тут Абалак?

– Однажды мы с медбратом заехали в мамину мастерскую, я искал ее, уже не помню зачем. Она как раз была там и готовила работы для транспортировки, у нее близилась выставка в Европе.

– Где именно? – спросила Вита с хитрым прищуром.

– В Монако… Кхм. Выставка была, по-моему, под патронажем самого князя Монако.

– Там что, сплошь все православные? – хмыкнула она.

– Там много русских.

– И все верующие? – голос Виты был полон ехидства. – Любите вы, богачи, хвастаться своим состоянием заграницей, чтобы вас приняли за своих. – Она задумалась. – М-да. Жаль, что твоя мама не в Сибири организовала эту выставку. Мы бы тоже хотели посмотреть на ее тонкую вышивальную работу, на золото и бриллианты.

– Могу продолжать? – я крепился, чтобы не рассердиться на нее.

– Продолжай, – она отвернулась, занявшись приготовлением оливье.

– Так вот. Пока я ждал, когда она освободится, засел за ее планшет. В браузере была открыта статья о чудотворной иконе, которая есть здесь, в Абалаке, что люди получают от нее исцеление. Возможно, в то время она планировала поручить мастерицам вышить этот образ. И у меня в голове все сложилось: мужской монастырь, одиночество и возможность исцеления. И я решился.

– Понятно… – Она улыбнулась. – Эх. Жаль, что у тебя руки не работают. Заставила бы тебя сейчас салаты резать. В моем доме лентяйничать запрещено.

– Не представляешь, как мне жаль!

Вита снова улыбнулась, а я облегченно выдохнул.

– Много гостей будет?

– Все свои. Я, ты, Владимир, мама, отец Серафим и Ольга. Она, кстати, должна скоро приехать, Владимир сейчас уедет ее встречать.

Мы замолчали. Она продолжила нарезать овощи в блюдо.

– Последние два месяца я размышлял о том человеке, который меня столкнул. – Я нарушил молчание, и Вита взглянула на меня. – Сначала я хотел выяснить, кто это был, но потом отказался от этой идеи. Какая разница? Им двигали темные силы, в нем взыграла зависть, которую именно я специально подогревал каждый день и час в окружающих. Это была моя ошибка. И ошибка моего обидчика в том, что он пошел на поводу у зависти. Наверняка теперь его мучают угрызения совести за содеянное, ему придется за это ответить когда-то.

– Если этот человек придет к тебе и попросит прощения, ты простишь его?

– Нет, – я покачал головой. – Пока не могу… Но, может быть, когда-то…

Она кивнула. Видимо, тоже пока не могла простить того, кто навредил ей.

– Ладно, поеду в гостиную, чтобы не мешать тебе.

– Ты и не мешаешь, – она не смотрела на меня.

Вита достала новое блюдо и принесла кастрюлю с вареными овощами.

– Не представляю, чтобы моя мама вот так возилась на кухне в праздничный вечер, – хохотнул я. – Обычно она готовилась за несколько дней к новогодней ночи, выбирала несколько нарядов, ездила на процедуры. И при полном параде – в ресторан.

– Мы бы тоже могли поехать в ресторан, но все-таки Новый год – это семейный праздник. Очень приятно встречать его дома в теплой обстановке. Тебе понравится.

Еще бы мне не понравилось! О большем я и не мечтал!

– Что это будет? – я повел подбородком на копченую рыбу в ее руках.

– Это будет вариация самого праздничного салата – копченая щука под шубой. Отец Серафим сам ее поймал и закоптил.

– О! Никогда не пробовал.

– Хоть чем-то сможем тебя удивить, – хмыкнула она.

– Ошибаешься. Для меня каждый день, проведенный вместе… с вами, удивителен. Ведь моя жизнь была совсем другой.

– Расскажи что-нибудь.

И я рассказывал о своем детстве, об учебе в Лондоне, о том, чем занимается наша компания. Мы даже не заметили, как Владимир улизнул за Ольгой, а потом вернулся вместе с ней. Вита так и вздрогнула, когда в ее дом зашли гости. Я уехал в гостиную к мужчинам, а девушки, болтая между собой, накрывали стол. И все-таки невозможно было удержаться, чтобы не глазеть на хозяйку дома, как она расставляла тарелки и бокалы. Глядя на нее, я думал: когда уеду домой, было бы неплохо, остаться с Витой хотя бы друзьями и изредка созваниваться. Почему-то мне было не все равно, как сложится ее жизнь и как будет работать ее бизнес. И не мог долго злиться на нее.

Потом она куда-то ускользнула из комнаты, и долгое время ее не было видно. Предположил, что она поднялась на второй этаж, чтобы сменить домашний костюм на какой-то праздничный. И не ошибся. Она вернулась в золотистом платье, блеск которому придавали мельчайшие стразы. Волосы были завиты крупными волнами и рассыпаны по плечам. Я тут же отвел глаза на свою пустую тарелку. Какой толк разглядывать ее? И хотя я не чувствовал сердце, что-то внутри меня ныло. Возможно, душа.

– Хозяйка здесь, – сидящий рядом со мной Владимир хлопнул ладонями по коленям и обратился к ней, – значит, можем приступать к праздничному ужину?

– Да, угощайтесь, – она мило улыбнулась брату. – Матвей, что тебе положить?

– Я попробую все понемногу. Спасибо.

Ее рука скользнула к моей тарелке. Было очень приятно, что Вита решила предложить еду мне первому. Через пару минут напротив меня оказалась тарелка с разными салатами, которые она готовила прямо передо мной. Весь этот вечер я чувствовал себя снова в столице, в ресторане-театре с открытой кухней, где повар готовит перед тобой и для тебя, приоткрыв завесу мира высокой кулинарии. Только вот блюда, приготовленные руками Виты, были намного вкуснее каких-нибудь осьминогов на гриле под соусом чимичурри или перепелок с овощами. Я так и не понял, в чем был ее секрет.

Мне нравился праздник в доме Виты. Правда, я немного смущался Ольги – она иногда бросала любопытные взгляды на то, как Владимир меня кормил. Но в целом, за столом царила теплая атмосфера взаимопонимания, на большом телевизоре фоном шел «Голубой огонек», который никто не смотрел.

– Вита, как дела на ферме? – спросил отец Серафим. – Владимир рассказывал, что тебе удалось найти инвестора?

– Все хорошо, батюшка, – она вытерла рот салфеткой и повернулась к нему. – Да, инвестор нашелся. Мне даже перевели первые деньги, и я готовлюсь к закупке специального оборудования для сыроварни.

Я весь превратился в слух.

– О! Какое хорошее дело. Значит, скоро твоя мечта воплотится?

– Очень надеюсь на это. После Рождества должны уже привезти технологические столы, маслобойку и пресс для сыра, а к концу месяца доставят сами сыроварни, то есть чаны, где, собственно говоря, будет готовится сыр.

– Дай Бог, дай Бог!

Я так гордился Виталиной. Она знала, чего хочет от жизни, в отличии от меня, и постепенно шла к своей цели.

– Владимир, ты еще не начинал складывать рождественские подарки для малоимущих? – обратился отец Серафим к послушнику.

– Планировал на днях заняться, еще ведь есть несколько дней.

– Как закончишь, дай знать, я принесу картонные коробки, чтобы сложить в них пакеты.

– Хорошо, отец Серафим.

– А что будет в этих подарках? – спросила Ольга и отпила компот.

– Все самое необходимое: шампуни, мыло, мочалки, зубные пасты и щетки.

– Очень хорошо!

– Да. Все, что удалось купить на пожертвования.

– Мне кажется, именно такие подарки и надо делать. То, что однозначно пригождается в хозяйстве, – кивнула Ольга.

– Согласен. Они не могут купить даже самое необходимое… – отец Серафим вздохнул, потом посмотрел на Ольгу. – Как у тебя дела с реставрацией икон?

– Работы всегда хватает, – бросила она. – И в мужской, и в женский монастырь постоянно что-нибудь приносят, находят на чердаках и в подвалах. Но по большей части работаем над новыми иконами. Сейчас я пишу «Державную». Мне она очень нравится. Из-под моей кисти вышло уже около пяти списков с этого образа.

– Да, красивая! Эту икону обрели накануне отречения Николая II от престола, – задумчиво сказал батюшка. – Матвей, ты уже посещал Губернаторский дом, где прожила семья последнего императора перед тем, как их увезли в Екатеринбург на расстрел?

– Нет. Как-то не доводилось.

– Вот тебе на! – улыбнулся отец Серафим и ударил тыльной стороной правой руки по левой ладони. – Вернешься домой, так и не посмотрев местные достопримечательности!

Вита тут же взглянула на меня.

– Да-а, – протянул я. – Как только у Владимира появится время, обязательно сходим.

– Надо-надо, – кивнул отец Серафим. – Там есть, на что посмотреть и над чем призадуматься.

– Можем все вместе туда съездить, – сказала мама Виты и Владимира. – По-моему, у нас сложилась хорошая компания? К тому же, с кем год встретишь, с тем его и проведешь.

– Очень хорошая идея, – улыбнулась Ольга. – Я вам все там покажу. Была ни раз, но с вами тоже с удовольствием схожу. Там такой красивый рояль стоит! Просто загляденье! В комнатах дома много подлинных экспонатов, даже сохранена старинная лестница, по которой ходил царь. И сама атмосфера… такая таинственная и чарующая, будто там до сих пор живут призраки прошлого. Кстати говоря, отец Серафим, я слышала, что в скором времени в городе появится паломнический центр в честь царственных страстотерпцев.

– Неужели?

– Представляете!

Пока Ольга и отец Серафим обсуждали этот вопрос, Вита обратилась ко мне:

– Значит, ты решил ехать домой?

– Да. Через пару месяцев вернусь в Москву и буду заниматься бизнесом вместе с отцом.

Она кивнула и перевела взгляд на настенные часы. До полуночи был еще час.

– Дорогие братья и сестры, – обратился к нам отец Серафим. – Священное Писание ясно говорит: «Бог есть любовь». – За столом все притихли и начали слушать батюшку. – Только любовь к Богу и людям способна укрепить нас в различных испытаниях и дать силы на совершение добрых дел. Родившийся на земле Царь Небесный уже все сделал для нашего спасения. Нам остается только принять Его любовь и ответить на нее своими поступками – жизнью по заповедям и делами милосердия, крепкой верой и желанием быть с Богом, – отец Серафим посмотрел на Владимира. – Желаю вам в наступающем Новом году радости, любви, христианского милосердия и помощи Божией во всех благих начинаниях, – говоря это, он улыбнулся Виталине. – Пусть Господь ниспошлет нам душевное и телесное здравие, – он улыбнулся мне. – С праздничком, дорогие мои!

Все кроме меня соприкоснулись бокалами с темно-красным компотом из черноплодной рябины и яблок, которые росли в саду Виталины.

– Давайте обмениваться подарками? – предложила рыжая.

За несколько недель до праздника, когда мы были еще в Абалаке и я читал книгу профессора Осипова, только уже на планшете, Владимир притащил в нашу келью небольшой холщевый мешочек, в котором лежали какие-то бумажки. Как оказалось, на них были написаны имена гостей сегодняшнего праздничного ужина: кого вытягиваешь, тому и даришь подарок. И так как я не мог запустить руку внутрь, Владимир сам достал бумажные свертки и положил передо мной на столе. Я долго разглядывал их и в итоге указал на самую маленькую бумажку, которая лежала ровно посередине.

– Сейчас узнаем, кому ты будешь дарить подарок… – Владимир разворачивал бумажку. – Хм! Как думаешь – кто здесь написан?

– Не знаю! – улыбнулся я. – Может быть, тебе?

– Нет. Ты будешь дарить подарок Ольге.

– Давай переиграем и я вытяну имя другого человека.

– Ты что! Я не против, – усмехнулся Владимир. – Дари Ольге.

Владимир сгреб бумажки обратно в мешок и запустил туда руку.

– О, а я буду дарить маме, – он прочитал имя внутри своего свертка.

Конечно, меня немного расстроило, что мой подарок предназначался чужой девушке, поэтому я решил купить что-нибудь и для Виталины. Сегодня небольшой бордовый конверт лежал в нагрудном кармане моей красной клетчатой рубашки, накинутой поверх белой футболки. Его туда положил отец Павел, когда мы были еще в Абалаке; Владимир как раз в тот день чистил снег во дворе монастыря, так что про сюрприз он ничего не знал. И теперь я ждал удобного случая, чтобы вручить презент рыжей.

– Давайте я начну, – Вита встала из-за стола и зашла в рабочий кабинет, откуда вернулась с плетёной корзиной, которая предназначалась… не мне. Она была полна разных коробочек, баночек, кое-где виднелись яблоки и даже сахарный петушок.

– Обожаю дарить подарки и ещё больше самостоятельно их собирать! Отец Серафим, мой подарок для Вас! Все самое нужное для уютных зимних чаепитий! Здесь набор разного чая, орехов в меде и несколько баночек моего варенья. С новым годом!

– Спасибо-спасибо, Виталина! – батюшка расплылся в улыбке. – А мой подарок для Матвея.

Отец Серафим принес из другой комнаты мою именную икону и положил передо мной.

– Спасибо большое! – улыбнулся я. – Кхм. Мой подарок для Ольги, – мне показалось, что Вита тихо вздохнула. Для девушки Владимира я выбрал графический планшет последней модели с пером-стилусом, чтобы она могла рисовать не только красками, но и в цифровом формате, в любое время и в любом месте.

Ольга дарила подарок Виталине: она нарисовала на рабочем планшете и распечатала в типографии эскизы наклеек для оформления баночек с джемом и упаковок с сыром, которые Вита будет выпускать на новой сыроварне. Я знал, что Ольга сделает ей такой подарок, потому что Владимир у меня выспрашивал, какие сорта сыра Вита будет выпускать, чтобы художница сделала рисунки. Тогда я спросил у послушника, на чем рисует его девушка, поэтому и купил ей собственный планшет.

Последними подарками обменялись Владимир и его мама. Пока все разглядывали и обсуждали свои подарки, часы показали без десяти минут полночь. Вита прибавила звук на телевизоре, и мы замерли, слушая обращение президента.

– С новым годом! – все кроме меня встали со своих стульев, когда куранты пробили полночь, и чокнулись бокалами с шампанским. Правда, в наших с Владимиром был яблочный компот. Под бой столичных башенных часов я загадал, чтобы меня кто-нибудь полюбил по-настоящему, как Мари полюбила уродливого Щелкунчика. Теперь мне казалось, что искренняя любовь другого человека сделает меня более счастливым и наполненным. Хотя все мои английские преподаватели в колледже твердили, выращивая из нас лидеров, что, в первую очередь, нужно быть самодостаточным и ни в ком не нуждаться. Потому что, когда ты сам по себе, тебя никто не сможет обмануть – ни в любви, ни в бизнесе. Много лет я жил в культе индивидуализма и личного успеха, тщеславия и самомнения, где ни о какой чужой помощи, необходимости у кого-то что-то просить вообще речи не шло. Однако мое сердце сейчас нуждалось в любви и поддержке, в душевном тепле и единстве взглядов с кем-то еще. Видимо, британские учителя так и не смогли ничего сделать с моим русским менталитетом.

Остаток вечера прошел за разговорами, но очень быстро все засобирались спать. Мама осталась ночевать у Виталины: сначала она помогла дочери убрать со стола и загрузить посудомоечную машину, а потом ушла на второй этаж расстилать постель. Отец Серафим, Владимир и Ольга ушли загруженные сумками и пакетами в скит, послушник нес рюкзак и сумку с вещами своей девушки, Ольга взяла с собой кое-что из еды, что осталась от ужина, батюшка нес подарки. Владимир пообещал вернуться за мной через полчаса, когда Ольга устроится в своем домике: как раз в том, где мы летом рассыпали на столах липовый цвет для просушки.

И мы остались с Виталиной ненадолго одни. За окном завывала метель, а в ее доме было тепло, пахло хвоей, шоколадом и мандаринами. В углу мерцала огоньками елка, трещали догорающие поленья в камине. Она сидела в кресле и смотрела на мигающие красные угли, которые подсвечивали золотистые стразы на ее платье. Гера лежал у ног хозяйки.

– Вита, у меня есть для тебя подарок. Я не стал дарить при всех.

Она повернула ко мне лицо, удивленно вздернув брови.

– Подарок?

– Да. Возьми в кармане моей рубашки.

Вита подошла ко мне, окутав ароматом альдегидов, и запустила руку в карман, достала бордовый конверт.

– Что это? И зачем ты делаешь дополнительные подарки, если уже подарил Ольге? Это не по правилам.

– Просто захотелось.

Она стояла рядом со мной, аккуратно разрывая заклеенный конверт. На пальцах поблескивали стильные широкие кольца и аккуратный маникюр. Вита вытащила свернутый лист А4, развернула и пробежалась по нему взглядом, после чего изумленно уставилась на меня.

Я улыбнулся.

– Матвей! – она укоризненно склонила голову в бок, и это показалось мне странно трогательным.

– Что?

– Зачем ты так тратишься?

– Просто хочу, чтобы твой бизнес работал и приносил тебе радость.

– В общем, это подарок от твоего папы, да? – ухмыльнулась она.

– Нет, это подарок от меня, – я нахмурился. – Он заблокировал мои счета, чтобы я побыстрее к нему вернулся и занялся делами. Но это куплено на деньги, которые я заработал несколько лет назад, работая моделью для одного модного дома в Европе.

– Вот как, – она мило улыбнулась. – Покажешь фотки?

– Покажу, – коротко хохотнул я.

Еще неделю назад отец Павел помог мне распечатать чек и товарную накладную на покупку и доставку молокопровода, который ей срочно требовался для работы.

– Это то, что нужно! – она улыбалась, снова проверяя написанные на бумаге характеристики модели. – Спасибо!

– Рад, что угодил.

– Мне кажется, ты знаешь о моем бизнесе уже больше, чем я сама.

Она сложила бумагу и положила обратно в конверт, потом шагнула ко мне и склонилась. Теплые губы коснулись моей щеки, оставив на ней влажный поцелуй.

– Тогда считай, что вот это – мой подарок для тебя.

Глава 14

До вчерашнего вечера я явно недооценивал скромные поцелуи. Потому что весьма смутился оттого, в какое волнение меня привел этот простой жест. На несколько секунд я даже потерял способность говорить. Вита «подбросила дров» в затухающий костер в моей душе, и чувства к ней вспыхнули с новой силой. Вчера я не стал ничего говорить ей по поводу этого поцелуя, потому что за время пребывания в Абалаке, понял, что в тот день, когда мы поссорились, я действовал необдуманно и развязно, в привычной для себя манере, поэтому испугал ее. За что был отвергнут.

Сегодня я размышлял, что для нее, после всего, что с ней случилось, непросто было поцеловать меня. В сердце снова теплилась надежда на взаимность. Виталина стала для меня тем человеком, который вдохновлял на внутренние изменения. Ради нее хотелось стать лучшей версией себя.

Мы с Владимиром сидели в доме паломников, он собирал подарки для малоимущих.

– Для больных стариков важны не столько подарки, сколько внимание, – говорил он, укладывая в небольшой блестящий пакет шампунь, мыло, мочалку, полотенце, чай и коробку конфет. – Им приятно, что кто-то приходит просто посидеть с ними и поговорить.

– А дети?

– Дети их не навещают, потому что у них своя жизнь, полная новых впечатлений, развлечений и ежедневных дел. Им скучно со своими стариками, неинтересно и тяжело, потому что некоторые из них уже не могут сами мыться, переодеваться. Это же безумно утомляет: возиться с капризной бабушкой, у которой все болит.

На душе у меня начали скрести кошки. Я вспомнил о своих родителях. Все, что я делал последнее время в их отношении, все только назло им.

– И кто, в таком случае, за ними ухаживает?

– В основном, социальные работники. Контролируют, чтобы у них были еда, вода и отопление, а разговариваем с ними мы, люди, приближенные к церкви. Общаться со стариками непросто. Они всегда рассказывают одно и то же, вспоминают свою жизнь, тяжелые послевоенные годы. Все это вызывает неудовольствие и раздражение, зато очень хорошо смиряет. Общаться с ними мне помогает молитва.

– Когда учился в Оксфорде, нам рассказывали, что у священников, спасателей, врачей и психологов бывает викарная травма, когда людей этих профессий травмируют чужие эмоции. Действительно бывает такое?

– Да. Когда много слушаешь о переживаниях других людей, о их бедах, о несправедливостях, о равнодушии близких, о человеческой жестокости, да, это, конечно, приносит душевную боль, потому что начинаешь сопереживать, вовлекаешься во все это. После таких бесед лично у меня поднимается тревога, неизвестно откуда берутся бессонница, печаль, раздражительность. Все, чего мне хочется, это побыть одному, помолиться, успокоиться. С чужими эмоциями надо обращаться очень аккуратно, не слишком много впускать в себя, так сказать. Не погружаться с головой в рассказы других людей, иначе самому станет плохо. Нельзя до изнеможения спасать других. Во всем нужна мера.

– Старики, наверное, ругают детей за равнодушие?

– Нет. Они просто умирают, потому что никому не нужны. Устают жить.

Он завязал последний пакет и уложил в огромную картонную коробку.

– Что теперь?

– Пойдем воздухом подышим. Посмотри, какой сегодня прекрасный солнечный день. Живи и радуйся.

Владимир чистил снег на территории скита, а я разглядывал сугробы, на которых тянулись мелкие следы не то мышей, не то птиц. Над широкими, заснеженными полями и полуразрушенной церковью без куполов стояла невозмутимая, звенящая тишина. Гроздья одинокой рябины на голом дереве, что росло возле дома батюшки, были припорошены инеем и снегом. Здесь было так спокойно, что я облегченно выдохнул и подумал: какое здесь хорошее место для отдыха и лечения депрессии.

Послушник протянул руку в перчатке, и на нее села синица.

– Эй, у меня нет с собой зернышек. Хех! Прилетела! – он улыбнулся желтобрюхой птице. – Лети вон к тому дереву, к нему сало примотано, – и взмахнул рукой. Та улетела.

– Владимир! – мы оглянулись на отца Серафима, который вышел на крыльцо. – Собирайся, поедем подарки развозить.

– Да я готов, батюшка. Как раз закончил двор чистить.

– Хорошо. Кстати, настоятель монастыря звонил, сказал, чтобы на рождественскую литургию мы приехали в Тобольск.

– Принято! – Владимир махнул рукавицей и пошел ставить лопату в сарай.

***

На праздник нас везла Вита. Я по традиции сидел с ней рядом, а Владимир с отцом Серафимом обсуждали на заднем сидении, что сегодня в соборе можно будет увидеть новую икону великомученицы Варвары с частицей мощей.

– Мне нравится имя Варвара, – Вита смотрела на дорогу. – Если бы у меня была дочь, я обязательно бы ее так назвала.

– Будет, – уверенно кивнул отец Серафим. – Через два года.

Я удивился, что рыжая не стала ему возражать и переубеждать, что батюшка говорит чушь. Быстро взглянул на нее: она смотрела на батюшку в зеркало заднего вида и улыбалась. Ее дочь уж точно была бы похожа на Виту – с таким же вздернутым носиком и ярко-зелеными глазами.

Мы уже подъезжали к высоким холмам, на которых расположился древний город. К празднику у стен Тобольского Кремля семинаристы построили из снега прообраз Вифлеемской пещеры. Возведенный под открытым небом вертеп был раскрашен разными цветами. Над входом снежный ангел распростер над гостями праздника широкие крылья. Внутри горели свечи, стояли иконы, а потолок пещеры был усыпан нарисованными гуашью звездами.

– Это воспитанники нашей иконописной школы постарались, – вслед за нами в пещеру вошла Ольга, в дубленке и в шерстяном платке, и кивнула на историю рождения Христа, изображенную на снежных стенах. – Всем здравствуйте! Я вас еще издалека увидела… – она рассмеялась и обнялась с Витой. – Посмотрите, здесь три волхва следуют за Вифлеемской звездой, они пришли поклониться родившемуся Спасителю человечества и принесли с собой дары.

Глядя на Младенца, я и сам чувствовал себя заново рожденным. Я был уже не таким, каким приехал из столицы много месяцев назад. Сегодня все мое существо наполнилось предвкушением рождественского чуда.

Когда мы выходили из пещеры, прямо перед нами дети выпускали в небо белых голубей, чтобы они сообщили миру благую весть.

– Ох, и холодно же сегодня! Метель, кажется, поднимается, – отец Серафим поежился. – Пойдемте все скорее внутрь. Праздничное богослужение вот-вот начнется.

В соборе уже собрались люди. Недалеко от алтаря перешептывались священнослужители в бело-золотых одеждах, листали брошюры с нотами и хихикали студенты семинарии в темно-синих костюмах, тихо переговаривались старшие казаки в зеленых мундирах с совсем юными кадетами казачьего учебного центра. Прихожане стояли в куртках. Отец Серафим ушел облачаться к службе, а Владимир занял место на клиросе рядом с другими мужчинами.

Мы с Витой остались в зале. Сегодня в древнем храме было особенно красиво. По обе стороны от Царских Врат стояли новогодние елки, а массивные золотистые люстры были украшены пихтовыми венками, обернутыми горящими, перемигивающимися золотыми гирляндами. С венков свисали на ниточках бумажные ангелочки с дудочками. Они кружились от движения воздуха, и это завораживало: милые создания будто танцевали и трубили, возвещая о рождении Христа.

Заметив мой взгляд, Вита сказала:

– Отец Серафим как-то раз рассказывал, когда он был еще семинаристом, они с друзьями любили выпекать ангелочков из просфорного теста. Один юноша забрал выпеченного ангела из просфорни с собой и подвесил его над своей кроватью. Отец Серафим вместе с друзьями сняли печенье, разделили его по-братски и съели его с голодухи, а товарищу сказали, что негоже мучное изделие над кроватью на ниточки вешать, вдруг мыши заведутся! – Вита тихо хохотнула и поправила на голове кружевной белый платок.

– Отец Серафим – проказник, – хмыкнул я.

– Это точно.

С каждой минутой людей становилось все больше. Наконец, началась служба. Хор запел. Мужские голоса чередовались с женскими, и вкупе с праздничным оформлением зала и красивым облачением праздничная литургия покорила мое сердце. Я взглянул в глаза Спасителя, рядом с иконой Которого мы с Витой до сих пор оставались.

«Прости меня!.. Не знаю, как Ты меня, такую грязную свинью, терпел все это время и терпишь до сих пор! Как мог столько лет смотреть, как я валяюсь пьяный на диване, как мог наблюдать, с каким высокомерием я общался с другими людьми! Спасибо, что дал мне еще немного времени на исправление. Спасибо, что показал мне, что такое любить по-настоящему».

Мой шумный, тяжелый вздох заглушило пение хора. И вдруг в глазах начало все расплываться от подступивших слез. Но я смог взять себя в руки. Все-таки Вита стояла рядом.

Снова посмотрел на образ.

«Прошу тебя, Отче, помоги мне избавиться от раздражительности, лени и зависти! Если вернешь мне здоровье, обещаю послужить тебе! И… Благодарю, если услышал мою просьбу, но реши Сам, как для меня будет лучше…»

***

На кухне Виталины радостно звенели ложки, шумел закипающий чайник, а на большом деревянном столе остывал свежеиспеченный апельсиновый кекс. Было так уютно, что я никуда не хотел отсюда уходить. Мечтал буквально врасти в пол и остаться здесь навсегда. Между тем, Вита заливала кипятком липовый цвет, потом добавила туда же немного яблочного сиропа из банки. Укутала чайник в шерстяной платок, чтобы он хорошо заварился, и достала из шкафа большие пузатые чашки с рисунком леса.

– Поехали, – она мотнула головой в сторону.

Посуду и кекс Вита поставила на деревянный поднос с ручками и направилась в рабочий кабинет. Я нажал на рычажок подбородком и поехал за ней.

– Сейчас я буду читать тебе одну из своих самых любимых книг. Угадаешь какую?

– Учебник по финансовой грамотности? – хмыкнул я.

– Я просила угадать мою любимую книгу, а не твою.

– Сдаюсь… Но в твоем исполнении я готов слушать, что угодно. Даже книги Карла Маркса.

– Я такое не читаю.

Она отошла от журнального столика, где до этого нарезала апельсиновый кекс, и подошла к книжным полкам.

– Что тогда у нас сегодня в программе?

– Роман «Двадцать тысяч лье под водой» – о приключениях капитана Немо, как он плавал в построенной им подводной лодке «Наутилус».

Она достала красочно оформленное подарочное издание.

– Неожиданно.

– Тебе же отец не разрешал читать художественную литературу. Будешь наверстывать, пока находишься здесь.

– Слишком много мне надо наверстать, – я вздохнул.

– В таком случае тебе придется здесь задержаться, – она пожала плечами… – Как можно спокойно жить, ничего не зная о приключениях капитана Немо?

– Действительно!

Она открыла книгу и положила ее на кресло корешком вверх, а потом дала мне отпить липовый цвет из чашки, склонившись надо мной. Я тут же вспомнил ее поцелуй.

– Ну, признавайся, зачем ты меня чмокнула в щеку после новогоднего ужина? – спросил я, когда Вита устроилась в большом желтом кресле, укрывшись клетчатым пледом. Ее щеки тут же мило порозовели.

– В благодарность за подарок, конечно же. – Едва заметно улыбнулась она, листая книгу. – Неужели непонятно.

– И все?

– Ага.

– Да брось! Ты просто осознала, что я скоро уеду, и испугалась этого. Признай, что я тебе нравлюсь.

– Угадал. Расстроилась, что мне больше некого будет подкалывать и не над кем подтрунивать.

– Скажи только одно слово, и я останусь здесь с тобой. Навсегда. Мне так нравится, когда ты рядом, – признался я.

– Не знаешь, о чем просишь. Вряд ли ты вытерпишь мой взрывной характер, Матвей.

– Пф! – возмущенно фыркнул я. – Это вызов? Я вообще-то тоже не подарок.

Она лукаво улыбнулась.

– Все, сиди тихо и слушай фантастическую историю, иначе мне придется заткнуть твой рот кексом.

Я хотел рассмеяться, но… все мое тело пронзила неожиданная сильная боль, будто меня прошибло током.

– Как больно! – я не смог сдержаться и заорал, а потом начал часто и прерывисто дышать. – Зови Владимира скорее! Мне надо на воздух…

Я думал, что все… Это конец. От ужасной боли в руках все мое тело начало трясти, я был словно в припадке.

– Твои пальцы! – вскрикнула Вита, вскочив с кресла в ужасе, книга звучно шлепнула о пол. – Они сжались в кулаки!

Пес начал громко лаять на меня и рычать, но, к счастью, не бросился.

– Гера, фу! – спохватилась рыжая и вытащила его из комнаты за ошейник, а потом вместе с ним выбежала из дома, оставив меня одного.

Смысл слов Виты до меня дошел не сразу, потому что боль была настолько сильной, что, казалось, еще мгновение, и я мог отключиться. Но потом я нашел силы открыть глаза. Потрясенно уставился на руки, которые смог поднять с подлокотников. Не знаю, какое время я корчился от внутреннего огня, прожигающего все мое тело. Но в какой-то момент от плеч к пальцам будто прошёлся поршень, выдавливающий боль из кистей. Внезапно я услышал какой-то щелчок, и боль начала быстро стихать. Вместо этого тело наполнилось теплом, а душа – чувством невероятного спокойствия. Я тут же поднял правую руку и перекрестился.

Глава 15

– Чудо! Не иначе! – Рядом со мной стоял Владимир, поставив руки на пояс. – Ну-ка, пошевели пальцами!

Отец Серафим тоже пришел. Увидев меня, он тут же встал на молитву, благодаря Бога за чудо исцеления. А Вита, прикрыв рот руками, наблюдала за мной из гостиной, вжавшись в одно из плетеных кресел и подобрав к себе ноги. Гера недоверчиво вертел головой: глядя то на хозяйку, то на нас.

– Невероятно! – приговаривал Владимир. – Раньше при мне не происходило исцелений. Я только видел бесноватых: как старушка прыгала вверх на два метра, извергая самые грязные ругательства, и как у девушки на отчитке в руках дымился крест, но такого… Я еще не встречал! Чтобы парализованный встал на ноги… Как велики дела Твои, Господи!

Я и сам не мог поверить в происходящее, ведь врачи дали мне категоричный отрицательный прогноз!

– Для Бога нет ничего невозможного! – отозвался отец Серафим, закончив молиться. – Любовь, искренняя молитва, покаяние, причащение и доброе слово человеческое похлеще всякого лекарства лечат.

Сначала у меня начала двигаться правая рука, и я смог сам креститься, а потом «оттаяло» все тело: я встал с кресла и на трясущихся ногах сделал первый шаг. Неуверенно, но самостоятельно. Владимир шел рядом со мной, чтобы подстраховать, если я начну падать. Делая первые маленькие шаги, чувствовал себя, как новорожденный жеребенок на гнущихся ножках, которого как-то раз видел на ферме Виты.

– Виталина, можем ли мы с Матвеем остаться ночевать в твоем доме, чтобы не подвергать его тело чрезмерной нагрузке? Вряд ли он теперь захочет сесть обратно в кресло, а пешком не дойдет.

– Конечно.

– Давай, Матвей, будем разминать твои мышцы.

– Я точно сегодня не усну! – выдохнул я.

К счастью, прошло не так много времени после несчастного случая, мои руки и ноги не выглядели истощенными. Ежедневные массажи помогли сохранить тело в приличной форме.

– Я думаю, тебе стоит показаться врачу, – заметил отец Серафим перед тем, как уйти в скит.

– Обязательно, – испуганно поддакнула ему Вита, она все еще обнимала колени и поглядывала, как теперь я расхаживаю по ее гостиной.

– Поедешь в столицу? – поинтересовался Владимир.

– Не знаю. После того, что случилось, я боюсь высоты, чтобы лететь на самолете. Наверное, лучше съездить в какой-нибудь ближайший крупный город.

– Сестра, сможешь отвезти? – спросил Владимир.

– Думаю, да.

– Не знаю, как я сяду в машину на несколько часов без движения! – мой голос дрожал от волнения. – Теперь боюсь не только садиться, но и ложиться. Вдруг не встану обратно!

Но меня волновало не только это. Виталине я понравился, когда сидел обездвиженный и не мог к ней прикоснуться. А теперь? Когда я могу ходить? Захочет ли она общаться со мной или будет бояться, как и всех остальных парней?

***

До города с самыми современными медицинскими центрами нужно было ехать четыре часа. Вита предупредила коллег, что ее не будет на производстве несколько дней, Владимира тоже отпустили со мной в качестве сопровождающего. Он даже оделся в мирское: джинсы, черный свитер с высоким горлом и дубленку, которую для него выбрала и купила сестра. Если бы я увидел Владимира в таком прикиде на улицах Лондона, никогда бы не подумал, что этот парень хочет стать священником. Он был бы безумно популярен среди девушек. Хотя… Они точно остались бы отвергнутыми, потому что его интересовала только Ольга, которая тоже была безумно рада, что я получил исцеление. Художница призналась, что горячо молилась за меня. Я даже не думал, что ей было не все равно. Это было приятно.

Пока мы ехали в машине, я беспрестанно возился на сидении, проверяя, двигаются ли мои ноги. Не выпускал телефон из рук, чтобы лишний раз пошевелить пальцами. С родителями я пока не связывался, потому что настолько был потрясен произошедшим, что, казалось, ни с кем пока не мог обсуждать это. Кроме того, я с нетерпением ждал встречи со специалистами. У меня были с собой документы со снимками и неутешительным диагнозом. Я очень надеялся, что они мне объяснят – как так получилось, что я двигаюсь. Было ли этому какое-то научное объяснение?

Мы выехали рано утром, и в нужный город приехали после обеда. В пути пришлось много раз останавливаться, чтобы размяться. Я больше не мог сидеть подолгу в одном положении. В диагностический центр прибыли уставшими, но каждое движение и даже небольшая боль в мышцах мне доставляли радость.

– Если хотите, можете отдохнуть в гостинице, – обратился я к брату и сестре перед тем, как войти в кабинет врача.

– Нет, мы будем рядом. Ты что! – возмутился Владимир.

– Вита? – спросил я.

– Я побуду здесь, с вами. Потом отдохнем вместе.

Я благодарно ей улыбнулся, и мы с Владимиром зашли в кабинет нейрохирурга. Все-таки я не мог без него обходиться долгое время, и сейчас мне было спокойнее, когда он крутился поблизости.

– Добрый день! – врач с короткой бородкой и в очках что-то печатал и не смотрел на нас, лучи солнца струились из окна на его ярко-синий медицинский костюм – тунику с V-образным вырезом и прямые брюки.

– Здравствуйте, – мы с послушником ответили в один голос.

– Что случилось? На что жалуетесь?

– Я не жалуюсь, – и сел рядом с его столом. – Наоборот, я счастлив, поэтому и пришел к вам.

Владимир устроился на стуле у выхода из кабинета, чтобы не мешать, и перебирал четки.

– Не понял, – врач опустил очки, взглянув на меня.

– Вот мои документы, прочитайте.

Я протянул ему толстую карточку, и он начал терпеливо знакомиться с записями других врачей, с анализами и снимками.

– А что произошло? Как так получилось, что вы встали с инвалидного кресла?

– Вот именно, – я пожал плечами. – Как такое возможно? Я пришел у вас спросить.

Все же я начал рассказывать ему, как мы были на рождественской службе, а на следующий день пили чай с подругой, и мое тело пронзила дикая боль, которая очень быстро ушла, но тело начало двигаться.

– Невероятно! – выдохнул врач, сложив руки в замок. – На работе, порой, сталкиваешься с такими вещами, которые просто невозможно объяснить. Вы знали, что многие врачи-атеисты с годами становятся верующими? Мы как никто другой понимаем, что есть что-то за пределом понимания человека. Ваш случай тому подтверждение. Но, конечно, вас нужно обследовать по полной программе.

Он некоторое время смотрел мне в глаза, что-то обдумывая, а потом перевел взгляд на монитор и начал печатать, записывая данные о самочувствии с моих слов. Я прошел компьютерную и магнитно-резонансную томографию, сдал анализы и прочее. Мне сказали прийти вечером на прием, потому что случай был уникальный, и врач не хотел откладывать надолго оглашение заключения. Ему самому, мне так казалось, было любопытно разобраться во всем этом.

Мы пришли на ужин в ресторан, но я не мог уговорить себя съесть хотя бы что-то. Но Вита смогла. Рыжая положила свою руку на мою и сжала ее. Она была теплой и нежной. Совершенно потрясающее ощущение!

– Чтобы были силы двигаться, нужно есть. Твоему организму сейчас нужно колоссальное количество энергии, чтобы восстановиться.

Я тут же умял салат и второе. Это было большое счастье – самому орудовать вилкой! Раньше я и не думал, что меня могут радовать такие мелочи, как самостоятельно ходить или держать что-то в руках. То, что для меня никогда не являлось ценностью, стало в одно мгновение недостижимой мечтой после несчастного случая.

Когда желудок наполнился, я почувствовал себя намного лучше, спокойнее. И тем не менее чуть-чуть нервничал.

– Все будет хорошо, – словно угадав мои мысли, сказал Владимир, а Вита ободряюще улыбнулась. Их поддержка придала мне сил.

В медицинский центр мы пришли, когда на улицах зажглись желтые фонари, прогоняя с них густой вечерний сумрак. Я заходил внутрь с дико бьющимся сердцем. Мне не было больно ходить, но все же я боялся сделать каждый шаг, будто ступал по хрупкому льду. Шел медленно и осторожно, опираясь на руку послушника.

В кабинете собралась целая комиссия. Врачам, с которыми я работал сегодня, было интересно пообщаться со мной. Не каждый день увидишь настоящее чудо. Владимир помог мне сесть рядом со столом нейрохирурга, сам же отошел и расположился на краешке кушетки.

– Что скажете, доктор?

***

В нашем с Владимиром номере был приглушен свет. Он крепко спал на своей кровати, а я все еще стоял возле окна, уставившись в одно-единственное слово, написанное в моей медицинской карточке.

«Здоров»

Было уже два часа ночи, а я до сих пор не мог сомкнуть глаз. С того момента, как мы вернулись из медицинского центра, я присел на стул лишь однажды. И до этой самой минуты медленно ходил по комнате в раздумьях.

Позади меня послышался едва слышный стук в дверь. Я неспеша подошел к ней, опираясь о стенку, и повернул ручку.

Даже не удивился, когда в коридоре увидел Виталину: она и здесь страдала бессонницей. Рыжая кивнула на диванчики в холле, молча приглашая меня выйти. Шумно вздохнула и все же выпятила свой локоть, чтобы я за него схватился. Наивная! Будто она смогла бы меня удержать, если бы я начал вдруг падать. Однако с удовольствием принял ее приглашение и аккуратно зацепился пальцами за ее руку.

– Не думала, что ты такой же высокий, как Владимир, – хмыкнула она, когда мы устроились на диване.

– А я не думал, что когда-то смогу смотреть на тебя сверху вниз.

– Видишь, как бывает! – она улыбнулась. – Я столько просила за тебя!

– Правда?

– Да.

– Я думал, ты меня не выносишь.

– Раньше ты был действительно невыносим. Богатый выскочка. Но последнее время ты очень изменился, стал мягче, спокойнее и добрее. Заметный духовный рост.

– Не знаю… Иногда мне кажется, что от меня несет.

– Чем? – не поняла она. – Ты приятно пахнешь мужским парфюмом.

– А я чувствую другое. Будто запах старой жизни еще не до конца выветрился. Запах алкоголя, порошка и… – я взглянул на нее и запнулся, не стал говорить про аромат чужих женских тел, – …и все такое прочее.

– От тебя ничем подобным не пахнет, – она покачала головой.

– А я чувствую! – произнес я с чувством, потом посмотрел на нее. – Опять бессонница?

– Да. К сожалению.

– Как завтра сядешь за руль?

– Мне хватает нескольких часов, чтобы выспаться. Я уже привыкла.

– Ложись на мою кровать в нашем с Владимиром номере, а я буду охранять твой сон. Сам все равно вряд ли засну.

– Подумаю над твоим предложением…

Я облегченно вздохнул.

– Все-таки какое это счастье – не быть ни для кого обузой.

– Для нас ты не был обузой. Но я за тебя все равно очень рада. Что сказал врач?

– Прописал продолжать массажи для полного восстановления и тренажерный зал под наблюдением физиотерапевта.

– Уедешь домой?

– А ты хочешь, чтобы я уехал или остался?

– Сейчас не стоит вопрос, чего хочу я. Главное, чтобы ты чувствовал себя хорошо и восстановился.

– Я здоров. Мне прописали лишь оздоровительные мероприятия для поддержания тонуса мышц. Профессионального массажиста и физиотерапевта я могу пригласить из Москвы, и они будут со мной заниматься в любом месте, где бы я ни находился.

Ее рука нашла мою, и мы переплели пальцы.

– Тогда… останься.

Для меня это было больше, чем слова. Я знал – что для нее значит обычное прикосновение.

***

– Еще год назад ты и подумать не мог об этом, а сейчас стоишь здесь, на площадке колокольни старинной церкви, – улыбнулся Владимир.

За несколько месяцев реабилитации, мои мышцы стали сильнее, а движения увереннее. Сегодня я даже решился поработать со своим страхом высоты, который мучал меня с недавних пор, поэтому и забрался на колокольню, откуда открывался вид на Липовку и бескрайние поля. Мы с Владимиром приехали сюда накануне Пасхи, чтобы помочь Виталине: каждый год она пекла огромное количество куличей, после чего послушник развозил их по малоимущим семьям с детьми и стариками, чтобы у каждого был праздник. В этом году я даже хотел поучаствовать в приготовлении сладкой сдобы. Решил, что буду делать все, что Вита меня попросит: мыть изюм, дробить орехи и взбивать яичный белок.

– Ладно, давай спускаться, еще очень много дел, – Владимир ступил к лестнице первым, чтобы в случае чего подстраховать меня.

Когда мы оказались внизу, в главном зале, что-то заставило меня остановиться.

– Ты иди, Владимир. Я сейчас догоню. Хочу пару минут побыть один.

– Принято! – как обычно кивнул послушник, привыкший исполнять указания сначала в армии, а теперь в монастыре. – Я буду у Витки.

– Собак не забудь загнать в клетки, не хотелось бы стать для них обедом.

Он вышел, оставив меня среди пустых белых стен с проглядывающими кое-где кирпичами. В старинной церкви было прохладно, хотя на улице вокруг храма уже во всю цвели первые одуванчики и летали бабочки. Здесь было так пусто… ни росписи на стенах, ни икон. Хотя нет, одна икона была. Самая простая, даже ни кистями написанная, а изготовленная в типографии на плотном картоне. Это был образ Спаса Нерукотворного, он одиноко стоял на подставке на том месте, где раньше были Царские Врата.

– Никогда бы не подумал, что буду когда-то вот так с Тобой разговаривать, – мой голос раскатом прогремел в пустом помещении. – Хотел снова поблагодарить за то, что Ты дал мне возможность исправиться.

Я собирался уже выйти, но остановился и обернулся на молчаливый Образ.

– И да, я обещал, что буду служить Тебе, если дашь мне исцеление. Так и будет.

Еще раз окинул взглядом белые стены и кое-что решил для себя в этот момент, а потом вышел и поспешил туда, где уже пахло ванилью и цукатами.

Пара десятков сырых сливочно-песочных зайцев и сахарных лошадок лежали на черных металлических листах и ждали своей очереди, чтобы отправиться в духовку. Вита сначала меня не заметила, она утрамбовывала тесто в деревянные формочки, а потом доставала оттуда очередную готовую фигурку пасхального кролика. В какой-то момент она коснулась рукой щеки и оставила на ней белый след от муки. Я не мог не улыбнуться. Стоял очарованный, онемевший от восторга и любви к этой своенравной девушке. Мне пришлось сжать руки в кулаки, чтобы не броситься к ней и не притянуть ее в свои объятия.

Гера гавкнул, и Вита перевела взгляд с печенья на меня.

– Привет! Я пришел помогать, – мой голос звучал умиротворенно, не хотелось ее испугать.

– Привет, – она посмотрела на мои джинсы и простой голубой свитер, на то, как я закатывал рукава.

– Ну… сам напросился! Как раз надо перебрать пару килограммов изюма и удалить у него плодоножки, а потом – залить кипятком. И сначала помой руки.

– Будет сделано! – я направился к раковине. – А где Владимир?

– Он уехал за картонными коробками, чтобы мы могли потом поставить в них куличи.

Я вытер руки полотенцем, а потом подошел к ней ближе и коснулся большим пальцем испачканной щеки.

– Мука!

Она смутилась, и мне пришлось отступить.

– Давай сюда свой изюм, – я сел за стол и начал нетерпеливо барабанить пальцами.

Вита поставила передо мной две миски и огромный пакет с сухофруктами.

– Я пеку много куличей, так что тебе придется сидеть здесь очень долго, – она с вызовом подняла одну бровь.

– Готов сидеть и даже стоять здесь целую вечность, – я бросил на нее игривый взгляд, потом уставился на изюм.

– Тогда ладно, – она довольно улыбнулась, – потому что у меня на тебя большие планы.

Когда Вита закончила с печеньем и занялась приготовлением дрожжевого теста, мне было разрешено немного его помесить. Правда, у меня все прилипло к пальцам и ладоням, и я не знал, как от него отделаться. Это ее очень развеселило: она хохотала надо мной, а потом отправила к раковине – отскребать тесто от рук. В общем, я занялся более безопасным делом – нарезал орехи.

Вита разложила ароматное тесто по бумажным формам и поставила в теплую печь. Я же присел возле духовки и как зачарованный наблюдал за ними.

– Мне так нравится смотреть, как поднимаются куличи. Это же своеобразная медитация!

– Как мало человеку надо для счастья, – хихикнула она надо мной, вытирая руки полотенцем.

– Да, просто быть на кухне своей любимой.

Она положила полотенце на стол и посмотрела на меня. Ее глаза в этот момент были особенными, была в них какая-то искра. Влюбленности?

Я подошел к ней. Руки заскользили по ее талии. Притянул к себе и положил ей подбородок на макушку. Вита уткнулась носом в мой свитер. Поколебавшись несколько секунд, обняла меня в ответ.

– Сколько раз я мечтал просто прикоснуться к тебе, не сосчитать!

Она весело фыркнула, проводя кончиками пальцев вдоль моего позвоночника.

Всю жизнь за моим «золотым» фасадом скрывалось одиночество и пустота. И тем не менее, первый год после несчастного случая я отчаянно хотел вернуть себе свою прошлую жизнь. Хотел жить как раньше! Но у Творца на меня были свои планы. Он всегда ждал от меня другого – преображения души и когда я повернусь к нему. Отец Серафим однажды говорил мне, что Он всегда делает так, как лучше для нас, только мы об этом не подозреваем на каком-то этапе жизни и воспринимаем происходящее с нами в штыки, злимся и упираемся. Хотим, чтобы было по-нашему. И только теперь я обрел настоящее счастье, спокойствие и умиротворение. Никакие деньги мира не могут сравниться с тем, что я нашел здесь, в Липовке. За недугом, напускным холодом, раздражительностью и высокомерием Вита смогла рассмотреть меня настоящего, и это грело сердце.

– Слушай, – я пропустил прядь огненных волос между пальцев, – а вдруг… вдруг это не Бог помог мне встать с кресла, а любовь к тебе?

Вита улыбнулась.

– Бог и есть любовь, Матвей. Всеобъемлющая и бесконечная.

Post scriptum

Этим утром в полуразрушенной церкви кипела работа. Мы с Владимиром устанавливали леса, чтобы начать внутреннюю роспись храма. Я хотел вложиться в его реставрацию, но эксперт сказал, что он восстановлению не подлежит. Тогда мы с отцом Павлом спросили разрешения у настоятеля хотя бы расписать храм изнутри, на что получили положительный ответ. Уже год я занимался в иконописной школе, и мне хотелось попробовать себя в большом серьезном проекте. Когда-то меня не станет, а эта старинная церковь простоит еще несколько веков, я уверен. И ее будут украшать созданные мной образы. Не хотелось, чтобы после меня остались только воспоминания о пьяных вечеринках, светских тусовках и дурмане порошка. Раньше я совершенно не задумывался о том, что есть Кто-то, Кто видит, что я делаю, и не допускал мысли, что когда-то мне придется отвечать за все, что я натворил. Но в мужском монастыре я осознал, что Творец на самом деле есть и что все-таки отвечать придется, что вся моя жизнь имеет более глубокий смысл, чем мне раньше казалось.

– Здравствуй, Матвей, – улыбнулся отец Павел, обнял меня и похлопал по спине.

Наступило лето, занятий в школе иконописи уже не было, поэтому иконописец прибыл сюда, чтобы заняться росписью стен вместе со мной. С ним приехали и другие православные художники, которых я нанял для совместной работы. Мастера ознакамливались с обстановкой, в каком состоянии здесь находились стены и потолки.

– Здравствуйте, отец Павел.

– Штукатуришь? – он кивнул на мои забрызганные джинсы и простую черную футболку.

– Ага. С утра уже, – я посмотрел на свои испачканные руки.

– Давай-давай. Потом помогу тебе правильно грунтовку под покраску нанести. Сам-то будешь расписывать?

– Если только горки и деревья. И, может быть, некоторые одежды.

– У тебя уже хорошо получается, не волнуйся! Но дальше – больше. Опыт – наше все, ты же знаешь.

– Да. Но только не под потолком, – я нервно хохотнул. – Все еще борюсь со своим приобретенным страхом высоты.

– Правильно. Не надо. Иконописец должен быть спокойным.

Дверь в храм открылась и внутрь заглянула Вита.

– Матвей, посмотришь мой финансовый отчет для инвестора?

– Да. Подожди меня, сейчас выйду. – Я повернулся к иконописцу. – Ладно, увидимся позже, отец Павел. Дела семейные.

Мы пожали друг другу руки.

– Иди-иди, – с веселым прищуром он посмотрел на меня, а потом направился к художникам, с которыми разговаривал отец Серафим.

Вот уже год я помогал Виталине с финансовыми и бухгалтерскими документами, взамен получая прекрасные обеды и ужины. Мы расписались и стали жить вместе. Я продал коллекцию кораблей и купил машину для поездок в иконописную школу в Тобольске. Все, к чему тянулась моя душа, это к оттачиванию своего мастерства иконописи. Ольга и отец Павел с удовольствием помогали мне в этом. Иногда я вспоминал былое и разрисовывал для Виты платки на шелке.

– Я тебя обманула, – хитро сказала Вита и покрутила в руках плетеную корзинку. – На самом деле я просто хотела украсть тебя и вместе пообедать под деревом липы.

– Ах ты, коварная!

Я обнял ее за талию одной рукой, а второй – забрал корзину с едой. Мы вышли с территории скита и пошли вдоль берега Тобола. Летний ветер приносил с собой сладкий запах липового цвета.

Устроившись на клетчатом пледе под большим раскидистым деревом, мы обнялись. У наших ног лежали две железных кружки с кое-где отпавшей эмалью, несколько вареных яиц, хрустящий хлеб, плошка со свежим сливочным маслом, баночка вишневого варенья с корицей, яблоки и, конечно, сыр, который выпускала Вита, а я помогал ей с документами.

– Может, хочешь сделать наше совместное фото и выложить в соцсети? – предложила она.

Я улыбнулся.

– Нет. Наша любовь – это драгоценность, которую я никому никогда не покажу, иначе завистники будут плохо спать.

Она весело хмыкнула, но все же сделала селфи на свой телефон.

– Смотри, какие милые!

– Вообще! – и откусил хлеб с маслом.

– Родителям звонил? – спросила она, жуя яблоко.

– Да. Утром.

– Отец опять ругался?

– Нет. Он, кажется, уже смирился, что дело его жизни принадлежит только ему. Будто что-то переосмыслил после моего выздоровления. Мама все больше занимается в мастерской по созданию окладов для икон из драгоценных камней. Сегодня утром мы втроем довольно мило побеседовали: они стали немного спокойнее и терпимее. Или, может быть, дело во мне самом? И это я стал терпеливее к ним относиться и не обижаться?

– Может быть, – она пожала плечами.

– Как смотришь на то, если они приедут к нам в гости?

– А они не будут обзывать меня золотоискательницей и меркантильной особой?

– Надеюсь, нет, – мы расхохотались. – По крайней мере, я знаю, что это не так. К тому же, папа очень позитивно отреагировал на то, что ты ведешь свой бизнес.

– Тогда милости просим…

Она смотрела на воду, и ветер играл с рыжими кудряшками.

– Вита?

– М? – она повернулась ко мне и зажмурила один глаз из-за слепящего, жаркого солнца.

Притронувшись ладонью к ее щеке, я склонился над милым личиком и склонился к розовым губам, оставив на них долгий, нежный поцелуй, полный любви.

КОНЕЦ.

Примечания

1

Balenciaga – дом моды, люксовый бренд. Его создатели пользуются репутацией новаторов, любящих эпатировать публику.

2

Givenchy – бренд одежды.

3

Капитан Флинт – кличка попугая, принадлежащего пирату Джону Сильверу (роман «Остров Сокровищ).

4

Евангелие от Матфея, глава 11, стих 28.

5

Лобарь – (регионально разговорное – Тюменская обл., рыбацкий жаргон) – мелкий осётр с тупым лбом.

6

Ждун – название скульптуры, созданной в мае 2016 года голландской художницей Маргрит ван Бреворт для Лейденского университета, ставшее интернет-мемом.

7

Слова из песни «Спокойная ночь» (группа «Кино»).

8

Банный полок – полка-лавка, размещаемая в парилке для сидения или лежания.

9

Пимы (регион., диалект.) – валенки.

10

Vans – популярный бренд одежды и обуви, ориентированный на молодежь, занимающуюся активным образом жизни.

11

«Джорданы» – кроссовки бренда Air Jordan, разработанного американской компанией Nike для легендарного баскетболиста Майкла Джордана.

12

Альдегиды в парфюмерии – запах стирального порошка.

13

Джаз – бэнд – музыкальный ансамбль, исполняющий джазовую музыку.

14

Стиви Уандер – американский соул-певец, композитор, пианист, страдающий слепотой.

15

Слова песни М. Магомаева «Солнцем опьяненный».

16

Repeat (англ.) – повторять. Современное молодежное сленговое выражение означает – «на повторе», «повторяемое много раз» – чаще всего употребляется по отношению к музыкальным композициям.

17

Положение картона в банке, если смотреть на нее сверху, выглядит так> | <

18

Строки из стихотворения Э. Асадова.

19

Invest deck – инвест-дек, или инвестиционная презентация, в которой последовательно описывается суть и преимущества бизнеса.

20

Invest deck – инвест – дек, или инвестиционная презентация, в которой последовательно описывается суть и преимущества бизнеса.

21

Цитата из книги Эрнста Гофмана «Щелкунчик и Мышиный Король».

Content

Липовый цвет
Анна Рыжак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Post scriptum

Примечания