Булат Ханов

Непостоянные величины

Восточное направление

У него были свои счеты с Христом и с фарисеями.

Бравый пенсионер в майке и трико альпийского цвета всеми способами привлекал к себе внимание с боковой полки. Едва тронулись, он представился Сергеем Дмитриевичем и каждому предложил баранки и хлеб с изюмом. Роман нехотя слушал легенду о блудном сыне, который многократно возвращался к всепрощающему Сергею Дмитриевичу после бесплодных скитаний. Легенда незаметно перетекла в размытые рассуждения о том, что правда крепче семейных уз, зато любовь к человеку важнее и сильнее правды. На майке человеколюба проступил пот. Из-за храпа пенсионер не давал покоя даже во сне. Наутро Сергей Дмитриевич неизвестно к чему вспомнил Пахмутову и Добронравова и развил вечернюю мысль, прибавив, что истина заложена в любом из нас и нужно учиться говорить с Богом, дабы постичь ее. Уклоняться от беседы с закаленным моралистом стоило усилий.

Сосед напротив, благодушный толстяк Михаил, также задавал вопросы. Каверзные, однако из разряда привычных. Как зовут? Откуда? С какой целью держит путь? Толстяк утверждал, что Москва – красивый город, а Казань еще красивее. Рекомендовал отведать татарской кухни и съездить в аквапарк. Когда пенсионера заносило на нравоучительных виражах, Михаил подмигивал Роману и улыбался, точно выказывая снисхождение к старому чудаку. Шутки ради толстяк утром поинтересовался у Сергея Дмитриевича, чем гражданский кодекс отличается от нравственного, на что услышал гневную отповедь. Вечером Михаил заказал себе и Роману чай с лимоном, прелюбезно держась с проводницей. А при сдаче белья свернул все в комок, долго высморкавшись в белое полотенце напоследок.

Вопросы Михаила не подразумевали никаких ответов, кроме однозначных, поэтому Роман говорил коротко, воображая себя агентом под прикрытием. Он из Москвы. Студент. Гуманитарий. (Это правда.) Социолог. (Неправда.) Едет повидаться с другом по переписке. (Неправда.) В Казани впервые, хотя за пределы МКАД выбирался. Санкт-Петербург, Геленджик. Друг, зовут Шамилем, встретит на вокзале и по канонам гостеприимства покажет город. Спасибо за наводку с местной едой и аквапарком.

На Романа волной нахлынуло оживление, подзабытое и оттого мощное. Он с трудом сдерживался, чтобы не начать возбужденно вышагивать по вагону взад-вперед, чтобы не достать из чемодана фляжку с текилой, чтобы не разрушить образ приятного студентика с неразвитыми коммуникативными навыками. К черту отзвуки и отголоски: эхо родительских увещеваний и ее выпадения из его жизни, эхо сорванных с петель дверей и подорванных мостов за спиной, эхо бормашинного зуда. Казалось, Роману удалили все, что можно: имя, прошлое, репутацию – дурную и добрую. Только нерв на зубе № 27 сохранили, притом не из жалости. Доктор, призвав на помощь хитроумные приспособления, спас зубу жизнь и забрал взамен сбережения, которые Роман прикидывал растянуть на неделю скудного существования.

По крайней мере, жевать теперь можно без опасений. Надо искать плюсы во всем, такие ходят слухи.

Дипломированный филолог, за плечами годы фриланса. Биография из заурядных. А вот с целью поездки неясность неясная. Когда ты навеки проклял всякий транспорт и расстояния, когда устал волочиться и ненавидишь саму идею движения, когда закупаешься текилой и виски впрок, точно вот-вот закроют границы лет на десять, когда два года застряли в горле и впереди невиданных размеров черная дыра, когда всем вокруг неловко от твоего поведения, когда вечный недосып и комплексы, когда искорежен и подавлен – это тот самый случай, чтобы записаться в социальный проект и исчезнуть. Переезд, чтобы отстраниться от себя и понять современность, которой нет, ибо есть прошлое и будущее.

Роман проснулся раньше попутчиков, в пять. Чтобы унять возбуждение, он попробовал писать письмо и бросил на третьей строке. Спящие словно подглядывали из-под сомкнутых век. Тогда письмо стало выстраиваться в голове.

«Здравствуй.

Когда ты выбрала Восток, я дал себе обещание шагу не ступать в восточном направлении. Теперь вот неразумно еду в Казань. Это не Камчатка и не Алтай, не Индия и не Япония, но тоже не запад, не север, не юг.

Зная тебя, могу предположить, что ты бы оценила мой поступок как манерный. Точнее пафосный, так бы выразилась. Вымарывать прошлое, увеличивать дистанцию, прекрасно понимая, что расстояниями связь не разорвешь. Как ни верти. Вертеть, терпеть, обидеть, зависеть, смотреть, видеть, ненавидеть, любить.

Передавай привет горам и шаманам. Я буду писать. На бумаге, разборчивым почерком. И отсылать, куда фантазия заведет. Первое письмо черкну, например, Карлу Людвиговичу Самоедову из Липецка. Улица Оружейных Баронов, д. 19, кв. 84, 150813. Карл Людвигович одинок, ему будет лестно получить пару теплых строчек, пусть и не предназначенных для него».

К тому времени как Роман закончил сочинять, соседи по вагону проснулись. Сергей Дмитриевич зевал, прикрыв рот костлявой ладонью, Михаил пересказывал жене подробности удивительнейшего сна, в котором они катались по парку аттракционов в карете.

Если бы ни эта необходимость все держать в тайне. Как дьявол, интересно, заманивая простаков, борется с искушением поведать о себе настоящем? Какую силу воли нужно иметь, чтобы так притворяться?

Пригретые солнцем

На первый взгляд, пригретая солнцем провинция. Точнее бы назвать утомленной, если бы не избыточные ассоциации.

Покинув поезд, Роман последовал по указателям, протискиваясь сквозь вокзальный люд. Сновали коммерсанты с пирожками и водой и носильщики с тележками. Пацаненок, если верить надписи на кепке, – сотрудник ФБР, дергал мать за платье, настаивая на сахарном петушке. Две старухи в галошах спорили, с хвоста или с головы поезда пронумерованы вагоны. Пререкались они вяло, потому что распалившееся солнце, казалось, отбивало всякую охоту резких движений и решительных действий. В голосе, объявлявшем рейсы, тоже мнилась сонливость.

Вокзал и прилегающая к нему площадь на удивление внушали доверие. Мелкие бандиты с угрюмыми рылами, облаченные в «Абибас» среднеазиатского покроя; нечесаные бродяги в тулупах, продирающие веки на скамейках; окурки, фантики, обрывки туалетной бумаги под ногами – все это словно убрали с глаз долой к прибытию столичного гостя, любителя путешествовать. Смущали, правда, таксисты, да и те не пугали, лишь озадачивали. Они шли напролом против всех правил маркетинга. Держащиеся в командах по трое-четверо, таксисты носили одинаковые рубашки и джинсы, одинаковые куртки и кепки, безразлично повторяли одни и те же слова, завлекая клиентов. Даже лица у них были схожие, не располагавшие.

Роман оставил в камере хранения два чемодана, а с портфелем и ноутбуком поехал по первому адресу – на улицу Красной Позиции. Некий Андрей Леонидович сдавал там однокомнатную за десять, а в шаговой доступности располагались две школы с вакансиями. Район рядом с центром, что немаловажно. Есть где погулять. Потому что квартира по второму адресу – на Гагарина – находится в монотонном спальном районе, который словно один на всю Россию, с клонами от Калининграда до Владивостока. Если в ментальном поиске переезжать в другой город, то вплотную к его сердцу, иначе нет смысла.

Неделями рисуя в воображении Казань, Роман допускал три версии, почти не стыкующиеся друг с другом.

В первой властвовал дикий контраст между центром и периферией. В центре по прихоти элиты проводились мировые форумы, Всемирная летняя универсиада и чемпионат мира по водным видам спорта, а на периферии текла самая будничная пятиэтажная жизнь с пьянством, скандалами и поножовщиной. Будущее детей определялось на генетическом уровне: в центре они рождались избалованными и испорченными, на периферии – озлобленными и обреченными. Кто-то из горожан имел два автомобиля, кто-то перемещался в переполненном трамвае, лязгающем, как ведро с гвоздями. Ночью город превращался в шум. В сердце асфальт сотрясался от гвалта корпоративов и ночных клубов, пока по краям, в рюмочных, с хрустом разбивались носы и проламывались черепа, а на пустырях лезли драться стенка на стенку.

Во второй версии Казань представала тихой провинцией, бессобытийной и однообразной. Милые и сердечные бюргеры неспешно прогуливались по тенистым аллеям и бормотали под нос песни, давно выпавшие из хит-парадов и горячей ротации. Почти все были знакомы между собой, а гостей из иных краев сразу зазывали на чай и исподволь, точно ненароком приучали к своим нравам и обычаям. Все отдавалось на откуп середнячкам. Здесь не водилось ни гениев, ни злодеев, так как все неповторимое и угловатое, сточив зубы, либо растворялось в кислотно-заедающей среде, либо исторгалось из дружной семьи середнячков без права на возвращение. Стихи во второй Казани писали охотно, но исключительно в классических формах и без претензии на эксперименты, а проза начиналась с испытанных образов вроде крепнущего мороза.

Согласно третьей версии, город отличался местным колоритом. На поверхностный взгляд, Тюмень, Брянск, Чебоксары, Хабаровск, Петрозаводск – какая москвичу разница? Безусловно, если копнуть, то за каждым этим названием кроется своеобразие, целый культурный пласт. Казань завлекала национальным своеобычием. К узнаваемой общероссийской ментальности, где в странных пропорциях перемешались отфильтрованные установки из «Домостроя», советские привычки и самые безвкусные образцы западной культуры, в Казани добавлялись этнические оттенки. Так как фундаментализм не приветствовался, женщин, конечно, не заставляли носить хиджаб и паранджу, а непритесненная административными мерами русская речь слышалась всюду. При этом модно было надевать тюбетейки, громко говорить на татарском и по-дружески подкалывать Ивана: помнишь, мол, как ваши словили под Калкой, а?

В каком бы обличье ни предстал город, подразумевалось, что его населяют люди самолюбивые, сребролюбивые, гордые, надменные, злоречивые, родителям непокорные, неблагодарные, нечестивые. Люди более сластолюбивые, нежели боголюбивые, и имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся. Роман, вместо того чтобы от них удаляться, шел к ним, чтобы говорить с ними и их наставлять.

Платить за проезд оказалось проще, чем в московских автобусах. Водитель, смуглый южанин, на правильном русском объяснил, что турникетов в казанском наземном транспорте нет, и указал на кондуктора. Купив билет с рекламой пластиковых окон на оборотной стороне, Роман занял сиденье у окошка. Обхватив руками портфель и сумку с ноутбуком, он наблюдал, как мимо проплывают старые дома, залатанные и не очень, автобусная стоянка, рынок. На остановке южный водитель рискнул обогнать коллегу по цеху по второй полосе, едва не подрезав успевший в последний миг сбавить скорость «Рено». В награду смельчак получил два истошных сигнала в спину.

Взгляд Романа зацепился за здание с голубой покатой крышей и площадь с фонтанами рядом с ним. За площадью простирался водоем, на акватории которого белели многочисленные лодки и катамараны. Роман тут же забросил удочку в поисковик на смартфоне. Здание – театр имени Галиаскара Камала, родоначальника татарской драматургии, комедиографа, разбавлявшего собственное творчество адаптированными переводами из Островского. Ну-ну. Постановки в театре идут строго на татарском языке, в том числе пьесы Шекспира, Мольера, Джармуша. Занятное зрелище, должно быть. Так. Фонтаны светомузыкальные, а площадь с ними – в ряду обязательных для ознакомления достопримечательностей. Это неинтересно. Надо долго жить в норе или в пещере, чтобы тебя изумили светомузыкальные фонтаны. Водоем – древнее озеро Кабан, окутанное сонмом легенд и преданий. И на Кабане действует прокат лодок.

Во вторую встречу с К. они катались на лодке. Она категорически не принимала слово «свидание», ни в первый раз, ни после.

Увлекшись переходом по ссылкам, Роман едва не пропустил остановку. Чуть не подумал назвать ее своей, да какая она своя.

Но прилично

К полудню сделалось еще более душно. В горле пересохло, так что перво-наперво Роман забрел в «Пятерочку» за минералкой. Как всегда, в магазине планы скорректировались. Глаз упал на лимонад, а еще проснулся голод. В итоге кассир пробил «Буратино», сырную булочку и «Орбит» с перечной мятой. А ведь стоматолог предостерегал от жвачек.

Набрал номер.

– Здравствуйте, Андрей. Я обещал позвонить. Не отвлекаю вас?

– Роман ведь? Нет, не отвлекаете. Во сколько будете?

– Можно не в час, а чуть пораньше? Уже приехал, в принципе готов подойти сейчас.

– Я тоже на месте. Дом найти легко, в нем еще «Шаром-даром» магазин и «Наша марка».

Роман посмотрел баланс. За разговор с владельцем квартиры вычли двадцать с копейками. Без местной симки не обойтись.

Путь на улицу Красной Позиции проходил через мост над железной дорогой. Ветка пролегала в широком овраге и исчезала за поворотом вдалеке. Светлые новости. Когда нагрянет неодолимая хтонь, известно, что в двух шагах разъезжают составы, груженные товаром и пассажирами. Лев Николаевич, думается, немало способствовал популяризации гибели под колесами поездов. Впрочем, это все Гете виноват со своим Вертером. Скольких надоумил, и не счесть.

Улица Красной Позиции растянулась вдоль оврага. Повсюду росли деревья. Кособокие, кучерявые, ветки местами спиленные. Из домов преобладали хрущевки, также встретились два старых общежития и вытянутое строение, смахивающее на казарму. Нужный адрес Роман отыскал быстро.

Идиллический двор, спрятавшийся среди домов-близнецов, порождал тоску по вымышленному времени, когда все были равны и счастливы и довольствовались малым. Роман насчитал пять скамеек – все с голубыми сиденьями и красными ножками. Три из них облюбовали бабки. Еще выделялась железная беседка, не предназначенная, очевидно, для уединения, потому что она находилась на виду у сотен окон. Траву здесь словно и не стригли. Если бы не автомобили под окнами и домофоны на подъездах, во дворе хоть завтра можно было снимать семейную сагу о жизни при Брежневе.

Хозяин, худощавый Андрей, предстал в водолазке и черных джинсах. Он приступил к представлению квартиры без раскачки.

– Я в курсе, что сдаю ниже рыночной стоимости. Сам живу за городом, в Казань наведываюсь нечасто. Дом хороший, три года назад проводили капремонт. Окна, как видишь, не на солнечную сторону, поэтому не жарко. Зимой топят исправно, мерзнуть не станешь. Не Москва, но прилично.

Завершив последнюю фразу, Андрей на мгновение замер, остановив взгляд на госте, точно ожидая капризов от столичного фрукта. В хозяине, несмотря на отсутствие могучей стати, все равно безошибочно подмечалось нечто мужицкое, не измеряемое рейтингами и социальными опросами. Не составляло труда вообразить, как Андрей колет дрова или, расстелив на асфальте куртку, сосредоточенно латает что-то в брюхе машины.

– Куришь?

– Нет.

– Тогда ладно. Потому что балкона тоже нет. Если вдруг закуришь, то во дворе.

– Не буду. У меня астма, – соврал Роман, чтобы прозвучало убедительнее. – Скажите, пожалуйста, диван раскладывается?

– Конечно. Показать?

– Спасибо, я разберусь.

Андрей повел Романа на кухню. Если в комнате был постелен линолеум песчаного цвета с крапинками, местами вздувшийся, то на кухне хозяин положил кафель. Допотопная газовая плита просилась в утиль, зато навесные шкафы, микроволновка и вместительный холодильник производили впечатление надежных товарищей.

Чиркнув спичкой, хозяин зажег последовательно три огня на плите.

– Вторая конфорка нерабочая, предупреждаю. Что касается посуды, то вся есть. Кастрюля и сковорода тоже.

– А духовка работает?

– Пашет. Вчера картошку жарил.

Тесной ванной комнате Роман выставил бы четверку с минусом. Задвижки на двери не было, плотно она и не закрывалась. Смеситель мужественно доживал свой век. До четверки по пятибалльной шкале ванная дотягивала благодаря стиральной машине, чудесным образом размещенной в крохотном пространстве так, чтобы не загораживать прохода. Пахло одеколоном.

Андрей опустошил сливной бачок, словно заверяя в его исправности.

Они вернулись в комнату.

– Меня все устраивает, – сказал Роман. – Скажите, пожалуйста, вы сегодня еще здесь?

– Нужно поразмыслить еще, посоветоваться?

– Вероятно, недолго. Не больше двух часов.

– Смотри, в пять я уезжаю. На крайний, можешь сегодня решать, а завтра мне позвонишь.

– Обещаю до пяти позвонить.

Последние слова Роман произнес чрезмерно серьезно и торжественно, отчего Андрей добродушно усмехнулся.

– До пяти так до пяти. Может, чаю?

– Спасибо, лучше вечером.

Спускаясь по лестнице, Роман обнаружил две вещи, не замеченные поначалу. Во-первых, четвертый этаж. Во-вторых, в квартире нет противных запахов – от стен ли, от пола, от мебели, от жильцов бывших.

Марат Тулпарович

Директор самолично снял трубку и сразу взял доверительный тон. Сообщил, что едва вернулся с совещания. Педагог им требуется, и Роман может заглянуть в школу хоть сейчас. Вы просите вакансий? Их есть у меня.

Путь до школы порядком измотал. Дважды не помог и «Дубль Гис», отчего пришлось обращаться к старушкам. Первая, с невразумительной речью, указала клюкой неверное направление. Прежде чем одуматься, Роман миновал три лишних двора и покончил с сырной булочкой и «Буратино», уже теплым. Вторая бабка выражалась точно, зато многословно, и ее витиеватые подсказки также заставили поломать голову.

Огороженная спортивная площадка с покрытием из резиновой крошки, баскетбольными щитами и воротами для мини-футбола давала понять, что к чему, к чему, а к спорту в школе настроены серьезно. Учебное здание из четырех этажей, точно вытесанное из белого камня, смотрелось свежо. Роман напрасно рассчитывал, что впечатление испортит какая-нибудь дурацкая, криво нацарапанная на стене надпись, безапелляционно гласящая, будто некий Вася – это черт. Судя по всему, на парадном фасаде ученики таких вольностей себе не позволяли.

Вахтерша в будке объяснила, что директорский кабинет искать следует в конце коридора. На полу там и сям попадались остатки строительного мусора. Один рабочий на корточках красил плинтус. В запыленных штанах, где карманов было что на жилетке Вассермана, и в рубашке в черно-белую клетку рабочий управлялся с кистью по-свойски и в меру неряшливо.

Секретарь, немолодая дама, представившаяся Еленой Витальевной, сказала, что директор пока занят.

– У него родительница. Посиди тут. Устраиваться пришел?

– Да.

Роман занял стул напротив секретарского стола и положил на колени рюкзак и портфель с ноутбуком. Елена Витальевна отодвинулась от монитора и оценила посетителя взглядом из-под очков.

– Что преподаешь?

– Русский язык и литературу.

– Полезное дело. Алина Федоровна довела свой одиннадцатый класс до выпуска и ушла. В июле замену не подобрали, а в августе Марат Тулпарович одного педагога не принял.

Роман пожал плечами на это «довела», избавив себя от необходимости озвучивать пошлость в духе «всякое бывает» или «случается и так».

– Ты молодой. Молодых он любит, – сказала Елена Витальевна.

Чувствовалось, она не прочь посплетничать. Теоретически Роман знал десятки способов сократить дистанцию и выведать сокровенные подробности. Как, например, директор относится к стенгазетам, где ученикам предоставляется свобода самовыражения? Можно ли читать школьникам внепрограммные стихи? Если да, насколько внепрограммные? Вместо того чтобы аккуратно расспросить Елену Витальевну, Роман предпочел отмалчиваться.

После родительницы настал черед Романа.

Чтобы поприветствовать его, директор поднялся из-за стола. Богатырские габариты директора внушали уважение. Высокий, ширококостный, с волосатыми руками, он мог показаться атлетом, если бы не малость выпуклый небогатырский живот. Маленький подбородок и живая улыбка делали его похожим на ребенка, поэтому нельзя было с уверенностью предположить, сколько Марату Тулпаровичу лет. Тридцать, сорок? Голубая рубашка с короткими рукавами в сочетании с синим в тонкую белую полоску галстуком утверждала, что даже на время ремонта директор не позволяет себе являться на службу в свитере или, страшно подумать, футболке.

Обменялись приветствиями.

– Что заканчивали?

Осознавая, какой он недогада, Роман стал доставать из портфеля документы, стараясь при этом надолго не отрывать взгляда от директора.

– МГУ, филологический.

– Московский университет? – уточнил Марат Тулпарович.

– Да. Вот.

Роман протянул директору папку.

– Красный, – с уважением отметил Марат Тулпарович. – Преподавали?

– Нет. Два года работал репетитором. Готовил к ЕГЭ, к ГИА. То есть теперь ОГЭ.

– Какие успехи?

– Все сдавали на четверки-пятерки. С детьми работать люблю.

Директор еще раз открыл паспорт.

– Почему переехали в Казань? Редкий выбор для молодого москвича.

– Дедушка родом отсюда. В детстве много славных историй рассказывал. Еще собираюсь научную работу писать о казанском поэте Петре Перцове. Это друг Пушкина, – добавил Роман, видя, что имя Перцова ничего Марату Тулпаровичу не говорит.

– Не сорветесь в Москву посреди года? – спросил директор, улыбаясь и вместе с тем серьезно.

– Настрой у меня решительный, – заверил Роман, вытаскивая из портфеля два методических пособия по русскому. – Я уже снял квартиру неподалеку.

– Где, если не секрет?

– На Красной Позиции.

– Настрой и правда боевой, – согласился Марат Тулпарович. – Что ж, работа вас ожидает интересная, пусть и нелегкая. Я сторонник привлечения в школу молодых специалистов. В прошлом году пришел информатик, в этом году – преподаватель английского. Все полны сил и хотят трудиться. Я три года директор и вижу, что детям нравится заниматься с молодыми мужчинами. Мужчинам проще завоевать доверие и авторитет.

– У меня получается наладить контакт с учениками, – на всякий случай сказал Роман.

– Бывают и неудачи, – продолжил Марат Тулпарович. – К нам историк устраивался. Начитанный, эрудированный. Панк при этом. Через неделю уволился. Не справился с детьми. Сказал: «Нет, не мое».

– По-моему, слабый поступок, – сказал Роман осторожно: дозволено ему выносить суждения или пока нет? Директор неудовольствия не выразил. – Обещаю отнестись к работе ответственно. Если бежать от трудностей, то никогда не обретешь себя.

Хорошая сентенция, отметил мимоходом Роман. В духе производственного романа.

– Рад слышать, – сказал Марат Тулпарович. – Понимаю вас. Я тоже преподаю, математику. Был учителем года в Татарстане. В 2012 году. – Директор повернулся к стене и показал на диплом в рамке. Рядом висели другие дипломы и фото, на котором директору пожимал руку некий значительный субъект.

Роман изобразил на лице сдержанное восхищение.

– По нормативу ставка составляет восемнадцать часов, – сказал директор, садясь на место. – Иногда педагогам добавляют дополнительные два-три часа, не больше.

– Чтобы распределить по учителям все классы?

– Правильно. Раньше могли и тридцать часов нагрузки вписать в план, и тридцать шесть, теперь министерство против этого. Наоборот, ставки сокращают. У вас больше двадцати часов точно не будет.

– Спасибо.

– Зарплата около двадцати тысяч плюс премия. Учителям по русскому и математике доплачивают за проверку тетрадей. У вас нет категории и стажа, зато вам полагается надбавка как молодому специалисту. От двадцати до сорока процентов от оклада – в зависимости от того, как постановит татарстанское Министерство образования. В прошлом году было тридцать. Кроме того, есть баллы за эффективность. Они высчитываются поквартально, там целый ряд параметров: как успевают ученики, как содержится кабинет, нет ли нарушений дисциплины…

Марат Тулпарович обстоятельно вводил Романа в курс дела. К первому сентября нужно составить календарно-тематический план на учебный год и сдать его Ирине Ивановне. До начала учебы рабочая неделя длится с понедельника по пятницу, с девяти до четырнадцати часов. О том, какие классы внесли в нагрузку Роману, будет известно в понедельник. Дети по характеру и темпераменту разные: есть победители конкурсов, а есть трудные подростки. Двоих перевели на домашнее обучение, директор уже ходатайствует об их переводе в вечернюю школу. Все оценки, информацию о посещении требуется ежедневно до полуночи вносить в электронный журнал. Из формы обязательны брюки, рубашка и вторая обувь, никаких джинсов. Уроки длятся сорок пять минут. Каждый учитель дважды в неделю осуществляет дежурство на этаже во время перемен.

Пока Роман писал заявление, Марат Тулпарович снял копии документов на секретарском принтере.

Напоследок директор сердечно пожал руку новоиспеченному молодому специалисту и спросил:

– Что для вас главное в работе учителем, Роман Павлович?

– Для меня нет большей радости, чем слышать, что дети благодарят меня, – сказал Роман важно.

И прибавил мысленно: «И ходят в истине».

Перед выходом, прощаясь с вахтером, Роман заметил сбоку от стенда для расписания намалеванного на стене Карлсона в полете, прижимающего к груди банку с вареньем. В голове вмиг ожил голос Ливанова, всплыли сценки из мультфильма. Художника стоило похвалить и за талант и за тщание.

Всякий, кто оставит

По дороге на Красную Позицию Роман уяснил для себя, что особенного в казанской жаре. Небо плотно затянуло полупрозрачными белесыми облаками, укрывшими за собой и солнце. Город точно спрятали в полиэтиленовом пакете. Местные двигались медленно, экономя кислород, притворялись, будто им не грозит удушье.

Хозяин квартиры обрадовался возможности уладить дела сегодня. За чаем он достал припасенный договор о найме. Условились, что сумму за первые два месяца Роман внесет сразу, а деньги за квартплату будет вручать Андрею по факту появления счет-фактуры. Когда чай был выпит, а подписи поставлены, хозяин раскрыл премудрости дверного замка.

– Поворачиваешь влево до упора, а через секунду делаешь ключом движение влево и как бы вниз. Попробуй.

С четвертой попытки Роман освоил технику «Влево-и-как-бы-вниз».

– Телевизор смотришь? – спросил Андрей.

– Новости по Первому каналу.

Хозяин не уловил иронии.

– Правда? С этим незадача. Видишь тумбочку? Раньше на ней телевизор был. Предыдущий постоялец вынес, а я лишь потом заметил.

– Удалось вернуть?

– Нет. Постоялец нерусский был. Пропал моментально, как съехал. Если телевизор нужен, я с дачи привезу.

– Не принципиально, – успокоил Роман. – У меня интернет 3G, через ноутбук буду следить за новостями.

Андрей бесплатно довез гостя до вокзала, там и распрощались. Забрав вещи из камеры хранения, Роман привез их на Красную Позицию. Повалив чемоданы в угол, он снова выбрался на улицу. Магазин «Наша марка», расположившийся в доме, где москвичу предстояло обретаться, своему названию не соответствовал. «Наша марка» предлагала рядовой набор товаров, почти такой же, как в какой-нибудь «Пятерочке» или «Магните». Повинуясь необъяснимой воле, Роман взял на ужин бородинский хлеб, вареную колбасу и три бутылки горького эля «Алтайский ветер» по акции.

Бабки на скамейке провожали новоявленного заселенца долгими взглядами, то ли осуждая за чрезмерную активность в перемещениях, то ли выгадывая, чего от него можно ожидать. Из окна на втором этаже смотрела, раздвинув шторки, молодая мама с девочкой в белом. Девочка стояла нетвердыми ногами на подоконнике, приложив ладошку к стеклу. На ее лице рисовалось беззастенчивое любопытство.

Жаря на сковороде нарезанную кружками колбасу, Роман вообразил, как ночью из подъездов вылезают отоспавшиеся вурдалаки и на гоповском наречии пылко выясняют, кто чего стоит. Стекла дрожат от звериного хохота, а на неприкаянных волчьих мордах ненависть – друг к другу и ко всем остальным.

Картинка эта существенно разошлась с действительностью: к позднему вечеру двор опустел, но место бабок не занял пьяный сброд. Значит, Казань из второй версии, тишайшая провинция, где размеренность возведена в ранг добродетелей.

Эль пах хвоей, а во вкусе угадывалась приятная кислинка с цитрусовым оттенком. Добротный крафт. Колбаса пригорела, но с хлебом шла за милую душу. Захмелевшего Романа настигло озарение, почему его повлекло именно к жареной колбасе: Карлсон в школе. Попадешь к вам в дом, научишься есть всякую гадость. И с «Алтайским ветром» тоже предельно ясно.

Уже за полночь отослал родителям письмо с аккаунта, который завел вчера специально для связи с прошлым: «Добрался более чем оптимально. В первый же день устроился и заселился. Хозяин квартиры и директор школы произвели самое положительное впечатление. Не теряюсь, и вы не теряйте. Завтра изложу все в деталях. На связи, Рома».

Перед сном открыл на экране «Евангелие от Матфея» и пробежался по фрагментам, выделенным красным. Вот оно. «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную».

Роман оставил все. Только не ради, а вопреки.

Письмо № 1

От кого: Незванова Сарацина Рахматовича, город Казань, улица Бывалых Вояк, дом 7, квартира 77, 480480

Кому: Тюрикову Сократу Парменидовичу, город Ярославль, улица Статных Оккультистов, дом 8, квартира 88, 840840

Привет-привет!

Что-то мне подсказывает, что весточки от тебя не дождусь. С чего бы, собственно, тебе мне писать?

В Казани всего третий день. Само собой, не обвыкся. Знаю, тебе интереснее, какая у города душа, какие о нем сложены мифы и легенды, что особенного в архитектуре. Об этом я умолчу, чтобы тебя подразнить. Приезжай и увидишь. Сварю тебе кофе – с имбирем и корицей, как ты любишь.

Если вкратце, мои дела так: первый день – бегал и разруливал, второй – пил и прокрастинировал, сегодня – выбрался в исторический центр, как всякий культурный человек. В местном театре ставят Шекспира на татарском языке, прикинь? По отзывам критиков, постановки солидные, не какие-нибудь школьные спектакли, где пресные Самоделкины из-под палки участвуют в постыдном зрелище. Здесь Шекспир так Шекспир. Обстоятельный. И зал полный.

Думаю, малые народности не нуждаются, чтобы с ними обращались как с детьми. Ах, ты книжку с папиной полки достал? И корешок не порвал? Ба, и «Гамлета» по слогам читаешь? Умничка, вот тебе конфетка. Без этого, умоляю.

А еще я брал напрокат лодку на озере Кабан. Как в нашу вторую встречу, в Царицынском парке. Твое лицо в тот вечер освещал лунный свет, все было торжественно и искристо, прямо как в английских романтических балладах. Никогда не забуду, как моторка с серфером на тросе проносилась невдалеке, образуя волны. Волны настигали нас и, словно пронзая нашу лодку насквозь, раскачивали ее. Брызги обдавали лицо и руки. Я чувствовал себя как танцор средних талантов, под которым вдруг зашевелился ковер, заставляя неровно перебирать ногами. Тогда твое хладнокровие спасло нас. Оно удержало воду от попадания за борт, и я вырулил к причалу, ругаясь самыми примитивными ругательствами.

Я не люблю выискивать символы вокруг: во-первых, это ведет к шизофрении, во-вторых, повсюду море знаков, противоречащих друг другу. И все же случай с волнами дал ясное понимание того, что всегда будут силы, способные тебя сокрушить, будь ты хоть трижды подготовленным. Меня поставили перед выбором: либо смириться с превосходящей силой, фанатично уверовав в Того, Кто ходит по воде, либо брать на себя ответственность за тех, кем дорожишь, и бороться за них. Я твердо выбираю второе, пусть этот выбор приводил и будет приводить к поражениям. Не сегодня уступим, так завтра. Волны большие, мы крохотные, поэтому мы должны быть готовы к тому, что в любую минуту нас опрокинет. Не по чьему-то злому умыслу, а из-за общего движения жизни.

В тот вечер в метро я был уверен, что во всех пассажирах есть что-то неповторимое, мысленно наделял их сверхъестественно положительными качествами. К каждому хотелось подойти, чтобы спросить: правда ли, что за всякое, даже мимолетное счастье нужно расплачиваться? За всякое счастье, пусть многие не увидели бы в нем ничего необыкновенного, пусть ты и не поведал об этом счастье ни единой душе, сберег самое сокровенное внутри?

Спросить я не решился. Они бы не сказали: «Это неправда. Тебе показалось. За счастье не расплачиваются». Они бы сказали: «Ты пьян, мистер Джонс, ты пьян. Все получают частичку прекрасного, но ты не вправе никого винить, когда прекрасное ускользает. Это как идти против смерти. Ложись спать, мистер Джонс».

Уже дома обнаружилось, что начисто забыл о матче «Динамо», а к победе отнесся ровно так же, как если бы динамовцы проиграли. С того дня футбол для меня не существует.

Ностальгировать я ностальгирую, а завтра мне на службу. Ты не поверишь, я устроился в школу. Никаким не охранником, не смешно. По факту буду учить детишек русскому и литературе, а на деле – сеять семена скептицизма и, чем черт не шутит, нигилизма. Директора зовут Марат Тулпарович, и никакой он не француз и не революционер. Сложно сказать, как мы с ним сработаемся, потому что задачи у нас противоположные: он призван поддерживать общепринятые устои, моя воля – расшатывать их. В его интересах – сплотить паству, в моих – вывести породу, привитую от конформизма. У него широкие полномочия, у меня – молодость и задор. Через год сопоставим результаты.

Как ты?

Соблюдаешь режим?

Насчет кофе я не шучу.

Живопись

В первый день он красил.

Роман явился в школу в 8:40, за двадцать минут до начала рабочего дня, за что получил сдержанную похвалу от Елены Витальевны. Секретарь сообщила, что Марата Тулпаровича еще нет, и предложила новичку ознакомиться с кабинетом русского языка. Старушка-вахтер, оторвавшись на минуту от дачно-огородного еженедельника, объяснила, где брать ключ и как расписываться в служебном журнале.

Удивляясь, какой прок в советах для садоводов, когда дачный сезон близится к завершению, Роман поднялся на четвертый этаж. В конце длинного коридора высилась стремянка, на полу и подоконниках осела зримая строительная пыль. Не доносилось ни единого звука. Идея заговорить вслух или присвистнуть воспринималась как покушение на мировой порядок. Всего через две недели будет наоборот, и тишина приравняется к аномалиям навроде шаровых молний или беззаветно влюбленных в классическую литературу школьников.

Убранство класса соответствовало представлениям о Среднестатистическом Кабинете Русского Языка и Литературы. Зеленая доска, парты в три ряда, портреты великих и образцовых, два шкафа. Первый – канцелярский, почти новый. Второй – платяной, дряхленький и покосившийся влево. Будет леваком, коммунистом. Из пластикового ведра в углу торчала деревянная швабра. Стрелки электронных часов над доской застыли на половине третьего. Информационные стенды пустовали, если не считать приглашения на Масленицу и буклета, завлекавшего в автошколу. Роман заподозрил, что его попросят заполнить стенды каким-нибудь полезным материалом.

Что более всего поражало, так это грязь. Ремонтники, орудовавшие по всем этажам, не обделили вниманием и будущего учителя русского. Под ногами скрипело, линолеум едва виднелся под слоем неведомой белой порошкообразной дряни. На окнах проступали пятна, отдаленно напоминающие засохший птичий помет, будто на летние каникулы класс арендовал дрессировщик голубей и внезапно исчез. От одной мысли, что все это придется отскребать и оттирать, сердце сжималось от тоски.

На пути к директорскому кабинету Роман поздоровался с двумя незнакомыми учительницами, обсуждавшими канувший в Лету отпуск. Директор встретил молодого специалиста радушно. Облаченный в изумрудную рубашку с широкими карманами, Марат Тулпарович, закатав рукава, восседал на высоком стуле и листал подшитые документы. За могучей директорской спиной присматривал Путин, чей нескромно большой фотопортрет, не замеченный Романом в предыдущий раз, висел над директорскими дипломами.

– С первого дня с докладом к начальству, – сказал Марат Тулпарович, широко улыбаясь. – Как настрой?

– Боевой, – доложил Роман.

– Это хорошо. Как Казань?

– Обживаюсь. Красивый город. И район мне нравится.

Директор отложил документы.

– Как кабинет?

– Вполне. Светлый, просторный. Пыльный чуть-чуть после каникул, но это исправимо.

Тайное послание в последних словах Марат Тулпарович уловил. А может, в глазах Романа читалась мольба.

– После ремонта всю школу мыть-перемывать надо, – заявил директор. – Скажу техничке, чтобы убралась у вас.

– Спасибо. А в течение года тоже она будет убираться?

– Будет. У классных руководителей убираются их ученики, у остальных педагогов – техничка.

Роман мысленно возблагодарил босса, не навесившего на него классное руководство. Ходят слухи, что оно превращает жизнь в нескончаемый нервный срыв и сокращает ее на пять лет.

– Скоро вам выдадут ноутбук, – сказал Марат Тулпарович. – Перед тем как приступить к составлению учебного плана, зайдите к Ирине Ивановне. Она завуч по учебной части и куратор по русскому языку. Отчеты у вас будет принимать она. По всем вопросам касательно программ и организации учебного процесса смело обращайтесь к ней.

– А в каком кабинете ее найти?

– В триста седьмом. Это позже. Сейчас вас просит помочь Андрей Константинович, учитель по труду. У него кабинет номер сто два, между лестницей и библиотекой. Разберетесь?

Направляясь к трудовику, Роман мысленно поражался, до чего непринужденно директор навязал ему дополнительное задание. Наверное, оно посложнее, чем подержать стремянку или сбегать за водой. Воображение рисовало картины одну мрачнее другой: разгрести строительный мусор в классе, починить на пару трубу в подвале, перетаскать на горбу десяток-другой дверей с первого этажа на четвертый. А затем перенести их обратно, потому что в финале выяснится, будто двери не те. Что угодно, лишь бы не русский язык с литературой, лишь бы не прописанное в контракте.

Андрей Константинович, склонившись над потемневшим от времени верстаком, перебирал инструменты. Услышав шаги за спиной, он обернулся с остроконечным молотком в руке, словно готовый к труду и обороне одновременно. Роман признал в трудовике вчерашнего рабочего, в штанах с множеством карманов и в клетчатой рубашке, красившего плинтус.

– Роман Павлович. Меня направил к вам Марат Тулпарович.

– Андрюха, – представился трудовик. – Живопись любишь?

– Простите?

– Значит, полюбишь.

Они двинулись в левое крыло, отведенное для начальных классов. В столовой, гремя, передвигали столы и скамейки. Из рукомойника стекала тонкой струйкой вода.

– Цени, какая тишина, – сказал Андрей Константинович, вручая Роману кисть. – Началку я ненавижу, особенно в перемену. Орут, галдят, по стенам лезут, седлают друг друга и скачут наперегонки.

Красить с трудовиком оказалось неожиданно просто. С красным лицом и пористыми щеками, он мог сойти за хорошего собутыльника. Понаблюдав за напарником некоторое время, Роман не нашел примет проспиртованной натуры. Никаких неуклюжих движений, помутненного взгляда и прогорклого перегарного запаха. В действиях Андрея Константиновича сквозила невычурная легкость, в карих глазах проступало здоровое любопытство. Он спрашивал Романа, откуда тот, что окончил, на какие оценки учился в школе. В душу не лез.

– Главное, чтобы тебе восьмые классы не дали в нагрузку, – сказал трудовик. – Если дадут, то требуй к зарплате молоко за вредность. А еще удавку на шею.

– Настолько непокорные?

– Жулье, а не дети. Любого доведут до ручки. Я молотком в них кидаюсь – без толку. Уворачиваются. Я за показательные расстрелы на школьном дворе, но директор считает это негуманным.

Хотя Андрей Константинович явно иронизировал, желание беседовать с восьмыми о Пушкине и Салтыкове-Щедрине пропало и не появившись. Не всякая глина годна для лепки.

Плинтус Роман красил аккуратно, стараясь не расплескать ни капли краски и распределять ее по поверхности равномерно. Ритм постоянно сбивался. Трудовик, действовавший на порядок быстрее, беззлобно посмеивался над молодым специалистом. Когда они справились с плинтусом и переместились к участку стены у столовой, Роман вообразил, как зачарованные школьники спрашивают у него позволения поорудовать кистью и предлагают взамен яблоки, бутерброды, стиралки, тетрадки с футболистами и актерами. Вихрастый скандалист из пятого класса клянется написать сочинение на тему «Как я провел лето» на четыре страницы.

Вдруг объявившийся Марат Тулпарович, посмотрев на красящих учителей, удовлетворенно отметил:

– Процесс идет. Хорошо.

В труде и в изнурении, часто в бдении. Директор убедился, что все соответствует утвержденным в незапамятные времена правилам, и удалился в свои покои.

По окончании рабочего дня Роман вернул ключ на вахту и расписался в служебном журнале. 406. Его кабинет теперь 406.

Старушка-вахтер, оторвавшись от дачно-календарного еженедельника, поправила шаль на плечах и попрощалась в ответ.

Ревизия

Багаж мертвым грузом лежал в углу до вечера понедельника.

Поднадоевшую жареную колбасу на столе вытеснили соленые грузди, бородинский хлеб уступил место украинскому, в горячую ротацию добавился томатный соус. Венчал пир неизменный «Алтайский ветер», навевавший думы. Почему модно варить горький эль по технологии английских колонизаторов в Индии? Отказался бы пузатый Карлсон, мужчина в самом расцвете сил, от толкового пива? Наконец, как там К. в краю шаманов?

Захмелевший от трех бутылок Роман уговорил себя провести ревизию. Две пары ботинок и универсальные кроссовки на все случаи жизни. Куртка демисезонная. Брюки, джинсы зимние и джинсы летние, носки – восемь пар. Белье – слишком интимно, чтобы считать. Жилет и пять галстуков. На жилете щегольская цепочка like a sir. Четыре рубашки и девять носовых платков. Лучше бы наоборот. Мятые футболки – просто желтая, просто белая, с бейсболистом, с кенгуру. Последняя – новогодний подарок от нее.

Банные принадлежности – от Мойдодыра, вестимо.

Леденцы в пакетике. Пластиковый контейнер для пищи. Пятилетний старик-цифровик. Трехлетний плеер, тоже ветеран в своем роде. Часы с поцарапанным циферблатом и потрепанным ремешком. Записная книжка в черной обложке и набор разноцветных ручек. Синий маркер и пачка мела. Губная гармошка. Смутно помнилось, как Слава извлекал из нее пакостные звуки. Тогда чудилось, что скорее у него лопнут легкие или он захлебнется слюной, прежде чем научится сносно играть. Теперь тоску, которую питал в том числе и уход брата, разбавляло ничем не подкрепленное убеждение, будто Слава непременно подчинил бы своей воле губную гармошку, останься он в живых.

Две книги. Новый Завет и увесистая «Радуга тяготения» для гадания. «Ольмека Голд» и «Гленфиддих», обе бутылки на конец времен. Мечта лишенного дара поэта, осипшего и оглохшего, – смаковать односолодовый виски и наблюдать в прямом эфире за Армагеддоном. Лишиться всех опор и пить. Исступленный Христос будет гордиться деяниями своими, когда принесет, как и грозился, земле не мир, но разделение, когда пятеро в одном доме станут разделяться и сын будет против отца. То-то заварушка начнется.

Возвращаясь к насущному. Наличных – 35 734 рубля. Плата за квартиру – 141 тысяч. Еда. Мобильная связь и интернет. Зимой точно понадобится теплая куртка. Вдобавок расходы, для приличия нареченные непредвиденными. Лишь бы зубы не болели. Директор обещал зарплату около двадцати. Плюс премия, точно. В той же организации, где инструктировали Тихонова Романа Павловича, ему подыскали двух учеников. Репетиторство по скайпу. Одиннадцатиклассник из Москвы и девятиклассник из Барнаула. 4000 + 2400 ежемесячно. Что за верблюжья привычка сперва подсчитывать убытки, пинками загоняя себя в долговую яму, а затем припоминать о доходах? Чтобы уверить себя, будто ты не такой уж и вырожденец?

Еще этот Барнаул. Алтай, преследующий и всепоглощающий.

Что там со школой впереди?

Чтобы узнать ответ, на ночь Роман загадал третью строчку сверху на шестьсот пятьдесят четвертой странице. Плутоватый Пинчон обнадеживал и озадачивал: «Ресницы и добрые глаза, их улыбки, их красоту в перемещении по пересеченной местности».

Чем пересеченная? Болотами и оврагами?

Трава и краска

Покраски на второй день снова выдалось больше, чем русского.

К малярному искусству приобщились два других учителя. Роман при рукопожатии мысленно окрестил их толстым и тонким.

– Артур Станиславович, учитель информатики.

– Вадим, учитель кибернетики.

Толстый говорил неторопливо, редко и не к месту, словно не нуждаясь в слушателях. Хотя он едва ли был старше тридцати, волос его коснулась седина. Видимо, из-за этого Артур Станиславович стригся по-спортивному. Один взгляд на грузного информатика напоминал Роману, что ему пора сокращать собственную пивную норму на вечер, несмотря на худощавость и быстрый обмен веществ. Толстый время от времени хватался за красную шею, точно отгонял невидимых комаров.

Блондин тонкий, ровесник Романа, тоже устроился в школу в августе. Преподавал он не кибернетику, а английский. Каждая его фраза таила едва уловимую иронию. Вадим выразил мнение, что работа с кистью – это лишь первое испытание в цепи, уготованное старожилами новичкам. Дальше последуют ссылка в канцелярский магазин за редким видом скрепок и танцевальный номер на День учителя. Обаятельный и остроумный, изящно и неброско одетый, англичанин был обречен нравиться. И школьницам тоже.

Андрюха поделился со всеми свежей новостью. В Челябинске накрыли притон, попутно освободив из него хорька-наркомана Кузьму. После хохм про бедное млекопитающее, подсевшее на вещества, беседа повернула в сторону малоисследованной проблемы: есть ли маляры, подавшиеся в профессию из токсикоманских пристрастий? Точку в споре поставил Вадим, заявивший, что мотивы красить бывают разными, однако средний маляр со стажем так же далек от токсикомании, как опытный доктор – от гуманизма, ибо любовь, перетекшая в обязанность, теряет очарование.

Вдохновленный диспутом, Роман вывел любопытную классификацию:

– Что, если люди делятся на два типа: те, кто любит запах краски, и те, кто не любит? Как правило, те, кому нравится дышать краской, не в восторге от аромата свежескошенной травы. И наоборот, поклонники запаха травы – это противники краски.

– Точно! – воскликнул Андрюха. – Я бы лучше с газонокосилкой мудохался, чем этой дрянью дышать.

И вывел кистью долгую жирную линию на стене.

К полудню объявился торт-безе. Его принесла женщина в длинном чесучовом сарафане с широкими бретелями. По важности походки и пытливому взгляду из-под очков Роман догадался, что по статусу она никак не ниже учителя первой категории. Не ошибся: то спустилась с третьего этажа завуч Ирина Ивановна и позвала всех пить чай в столовую.

Андрюха от торта отказался и ел хлеб с солью. Артур Станиславович забрал и долю трудовика, без стеснения набивая рот и кроша безе на стол. Ирина Ивановна, шапочно познакомившись с новичками, велела им сегодня заглянуть к ней.

– Мы сначала с Романом Павловичем все вопросы обсудим, а затем с вами. Хорошо, Вадим Анатольевич?

Она тщательно произносила имена, точно запоминая их таким образом.

Кабинет завуча по учебной части отличался от директорского небольшими размерами и уютом. Глиняные цветочные горшки, римские шторки из полупрозрачной белой ткани, семейный портрет в рамке на столе. Лучезарные Ирина Ивановна с супругом чувствовали себя на фото комфортнее мальчугана, с кислой миной сносящего мамины руки на плечах. На стене в кабинете также красовались дипломы и грамоты. «Награждается 10 «А» класс за победу в районном конкурсе «С песней по жизни». И так далее.

– Как видите, классы небольшие. Нигде нет больше двадцати одного человека, – сказала Ирина Ивановна, протягивая Роману четыре распечатки с фамилиями учеников. – У 6 «А» я вела в прошлом году. Дети там по большей части, скажем так, шебутные. В начальной школе у них каждый год менялся классный руководитель, и это повлияло на дисциплину. Есть там такой Эткинд. Ашер зовут. Он любит всякие неуместные вопросы задавать. Про бороду Толстого, про спартанских воинов. Посреди итогового диктанта спросил у меня, смотрела ли я «Хоббита». У всех внимание рассеялось, ошибок понаделали.

Роман записывал все в блокнот. Возможность поработать с представителем ветхозаветной национальности прельщала.

– У 5 «А» та же история с классным руководителем. Три сменилось. Имеют привычку стоять на ушах. Какими вы их сделаете, такими они и будут. Поэтому так важно донести правила поведения и настроить на учебу с первых дней. 8 «А» – это слабый класс. Есть неугомонные товарищи, которые портят атмосферу. Когда их нет, остальные спокойно занимаются. В 8 «Б» учатся наши главные звездочки – Гараева и Мингазина. В целом класс шумный, но способный. Опять же, важно сразу направить их в нужное русло. Не потакайте слабостям.

После общих оценок Ирина Ивановна прошлась по некоторым персоналиям.

– Может быть, заметили: в 6 «А» есть Елисеева Эвелина, а в 8 «А» – Елисеев Марк. Это брат с сестрой. Они из большой семьи, баптисты. Все их братья и сестры учились у нас, это младшие. Дети очень вежливые и умные. В том же 6 «А» есть новичок – Исмаев. Мальчик из татарской деревни. Наверное, будут проблемы со знанием языка.

Также Ирина Ивановна дала для изучения методические брошюрки и скинула на флешку Романа госстандарты третьего поколения и материалы по типам уроков, видам контроля и орфографическому режиму. К 28 сентября требовалось составить 8 календарно-тематических планов: по русскому языку и литературе для каждого класса.

Чувствовалось, что завуч привыкла работать со школьниками помладше. Объясняла она докучливо и до чрезмерности обстоятельно. А завершила лаконичным советом:

– Завоюйте их доверие!

По дороге из школы Роман вспомнил, что с К. они не сошлись в том числе из-за краски и свежескошенной травы. Он полностью разделял мнение Андрюхи по поводу газонокосилки, а К. предпочитала краску. В голове не укладывалось, как этот мерзостный запах может доставлять удовольствие. Всякому разнообразию должен быть предел.

Команда

Андрюха извлек из закромов ноутбук и наказал беречь. На заряднике почти стерлась выведенная когда-то белой акварелью надпись «Русский язык». Привередливый тачпад чудил и таки вынудил раскошелиться на мышку. Заодно Роман купил две пачки мела, тряпки, чистящие средства и батарейку для электронных часов над доской.

Ирина Ивановна сообщила, что вай-фай в школе появится к сентябрю. Роман изнывал от скуки в своем кабинете и, засев за последнюю парту, под видом разработки календарно-тематических планов смотрел четвертый сезон «Американской истории ужасов». Для приличия учитель обложился учебниками и пособиями. Окрашенная в неестественно светлые и яркие тона история про шоууродов утомляла. Читать не хотелось, работать – тем более. Август тянулся медленно.

Выходили из отпуска другие учителя. По их примеру молодой специалист не закрывал дверь в класс. Пусть не думают, что изолируется от коллектива и бросает вызов партийной линии.

Математик Галина Леонидовна, поздоровавшись, окинула взглядом кабинет. Она пожелала удачи и прибавила:

– Не теряйтесь, если ученики будут говорить по поводу некоторых моментов, что у Алины Федоровны было не так. Сравнения – это нормально.

Техничка явилась аккурат к концу четвертой серии. Пока она мыла пол, у нее с Романом завязалась дружелюбная беседа. Узнав, что Роман устроился в школу впервые, уборщица посоветовала не бояться.

– Дети всякие бывают, добрые и не очень. Тех, кто не очень, больше. Это нестрашно. Главное – помнить, что вы тут главный.

Последняя фраза произвела эффект. В тот же день Роман на правах главного, набрав воды на первом этаже, отчистил от строительной дряни окна и подоконники. Жить стало веселей, хоть и не легче.

Приходила знакомиться историк Анастасия Олеговна, толстенькая дама из кабинета по соседству. Выяснив, что молодой коллега москвич, она обрадованно сказала, что приехала в Казань из Йошкар-Олы месяц назад и теперь живет с дочкой в общежитии рядом. Анастасия Олеговна похвасталась, что ее ученики занимали призовые места на всероссийской олимпиаде по обществознанию.

– Вам какой-нибудь класс дали?

Роман догадался, что речь о классном руководстве, и ответил:

– Нет, я еще маленький.

– А мне пятиклашек вписали в нагрузку. Теперь вот голову ломаю, куда букеты девать после первого сентября, – невесело пошутила историк.

На прощанье она позвала к себе на чай, не уточнив ни адреса, ни даты.

Директор нагрянул неожиданно, на сцене очередного жестокого убийства в «Американской истории ужасов». Вмиг оробевший Роман поспешно выдернул наушники и открыл заготовленную вкладку с таблицей для календарно-тематического плана. Со стороны могло показаться, будто учитель составляет программу под музыку, чтобы сосредоточиться.

– Процесс идет?

– Идет!

Роман сжался. Марат Тулпарович чинно прошествовал по кабинету и критически обозрел классиков на портретах, словно решая, позволить Пушкину и братии красоваться у всех на виду или заменить их на президента и его приближенных. Классики поникли, замялся даже неистовый Виссарион. Чистые окна и подоконник от директорского внимания ускользнули, зато пустующие стенды привлекли интерес.

– Заполните их, Роман Павлович, – сказал директор. – Вывесьте устав школы, правила поведения в кабинете, нормы сдачи ЕГЭ и ОГЭ, советы сдающим. На стендах у доски лучше поместить термины разные и текущие правила. Согласны?

Несмотря на то что его классам экзамены не грозили, Роман послушно обещал исполнить.

Забегал Андрюха со встопорщенными волосами.

– Я тебе ключ сделал. От философской комнаты.

– От чего?

– От туалета учительского, говорю. Он на втором этаже, в конце коридора. Видел, как ты на первый за водой гонял. Держи.

Странный визит нанес Артур Станиславович. В белой рубашке с короткими рукавами и высоко натянутых брюках он напоминал пионера из старого букваря, только красного галстука не хватало. Информатик пустился без вводной части в воспоминания о норовистом вузовским преподавателе по педагогике, заставлявшем покупать пособия его авторства. Пренебрегших его научными трудами старый шантажист срезал на экзамене. Чего ради Артур Станиславович рассказал эту историю, он и сам едва ли знал.

Загорелая учительница татарского в платье с цветочным узором попробовала заговорить на родном языке, чем смутила москвича. Заметив его изумленно распахнутые глаза, она на великом и могучем отрекомендовалась как классный руководитель 6 «А» и заверила, что окажет любую посильную помощь. Имя татарки моментально выпало из памяти.

Заявился с визитом англичанин. Не Вадим, другой. Крупноносый, с квадратным лицом, в безупречном костюме и бордовой рубашке. Вид портили старомодные очки с толстыми стеклами. Бесцеремонно широкими шагами незваный гость преодолел расстояние от двери до последней парты, где Роман в очередной раз нажал на «стоп» в проигрывателе и щелкнул по вкладке с таблицей. Вошедший принес крепкий запах самцового парфюма.

– Тук-тук.

– Здравствуйте. Я новый учитель по русскому и литературе. Роман.

Хмурость взгляда зашкаливала. Судя по всему, с любезностью гость не дружил.

– Без отчества?

– Романович. То есть Павлович.

– Бесконечно рад, Романович Павлович. Максим Максимыч я. Инглиш лэнгветч, – с этими словами англичанин протянул увесистую грубую длань.

– Вы серьезно? Насчет имени?

– Хоть бы один филолог не уточнял. Вспомнил какое-то произведение?

Сконфуженный Роман выдержал паузу. Глубоко вдохнул, чтобы не ляпнуть глупость, и сказал:

– «Кому на Руси жить хорошо». В финале Лермонтов напрямую вопрошает: «Кому у нас лучше всех живется?» И сразу дает ответ: «Максиму Максимычу».

В глазах англичанина мелькнула заинтересованность.

– Да ну? Я-то гадаю, что это у меня жизнь все лучше и слаще. Вот оно чего. Классик предрек.

Не оборачиваясь, Максим Максимыч неторопливо удалился. Он сознавал себя глыбиной, совершенно определенно.

Искусство чесать языком

В один из вечеров Роман захватил цифровик и отправился гулять в центр. Несоразмерность в облике Казани вызывала то недоумение, то горькую усмешку. Площадь Тукая, главную в городе, увечили неоднократно. На углу площади, на расчищенном холме одиноко торчал несуразный памятник Вахитову – местному революционеру, как пояснил поисковик. Через дорогу, на выходе из метро, громоздился смахивавший на «Охотный Ряд» торговый центр «Кольцо» в синих тонах. На подходах к нему раскинулась автостоянка.

Сердце екало при виде сооружения в старинном стиле напротив театра Камала, что с голубой покатой крышей. Неброское изящество и точность линий, закругленные кверху окна, башенка с флюгером – впечатление от этого напрочь разрушала двухэтажная надстройка с фасадом из темного стекла. Архитектор словно попробовал себя в роли свахи, сведя утонченную аристократку с нуворишем, и вроде как остался доволен своим трудом.

Из минаретов разбросанных по округе мечетей выглядывали белые громкоговорители. Роман всегда сторонился пуризма в чем бы то ни было и не допускал мракобесных мыслей, будто всякий технический прогресс от диавола, однако эти громкоговорители возмущали не меньше, чем индульгенции, купленные по эсэмэс. Религию, идущую в ногу со временем, нельзя не подозревать в нечистоплотности.

Воспетый Евтушенко Казанский университет притупил тоску. Роман покружил рядом с учебными корпусами и библиотекой, сделал десяток снимков. Дом Лобачевского, некогда служившего здесь ректором, находился в шаге от главного здания с белыми колоннами. До чего же легко геометр добирался до работы, не растрачивал время и нервы в пробках.

На полукруглой площадке перед главным зданием, обрамленной двумя вытянутыми дугой скамьями, посреди цветочной клумбы, возвышался памятник Ульянову-студенту. Володя еще не обзавелся бородкой и кепкой и не расстался с шевелюрой. В гранитных юных глазах угадывались сосредоточенность и ум. На скамейке одинокая брюнетка в летнем платье без рукавов и в балетках попивала минералку и читала Сафарли.

За всю прогулку он ни разу не услышал татарской речи. Утомленный и натерший мозоль на левой ноге, Роман забрел в паб «Белфаст». «Белхавен» пятерки не заслужил, однако официантка получила положенные десять процентов чаевых.

На следующий день в кабинет заявился Максим Максимыч и в своей фирменной неприветливой манере предложил выпить пива.

– Угощаю в честь знакомства, – пасмурным тоном произнес он.

В полдень, сдав ключи на вахту и попрощавшись по пути с Андрюхой, который тащил стремянку, Максим Максимыч и Роман двинулись пить пиво. Англичанин закурил. В его руке покачивался старомодный дипломат с позолоченными заклепками, эффектная рубашка цвета электрик контрастировала с вялым выражением на лице.

Привычный путь лежал через дворы, которые хотелось миновать быстрее. Поблекшие дома, турники с облупившейся краской, замаранные машины эконом-класса, разбитый асфальт – все это настраивало на самое заурядное существование без малейшего сопротивления среде. Живи Роман здесь с детства, рано или поздно он обленился бы настолько, что не стеснялся бы зевать в открытую. Местные вряд ли задумывались, насколько необыкновенны названия их улиц – Пугачевская, Хороводная, Сквозная.

– Добро пожаловать на Калугу, Палыч, – сказал Максим Максимыч. – Слышал о Калуге?

– Сразу ясно, что вы не географию преподаете, – сказал Роман как можно добродушнее. – Калуга маленечко в другой стороне.

– Район такой. Издревле так повелось называть, до всяких там бандитских жаргонизмов в девяностые. В словаре Даля дается толкование слову: Калуга – это топь, болото.

– Вы намекаете, что я угодил в трясину? – Роман прищурился.

– Да не в образном значении «болото», а в самом прямом. Район располагается в низине, раньше ее затапливало весной. Обитали тут бедняки, зато с характером. Переселиться они не могли, вот и притерлись к суровой жизни. Представь, снег тает – вода по колено. И такая картина каждый год. Теперь, конечно, иначе – не так экстремально. А дух калужский сохранился. И название тоже.

– Только перебрались калужане в хмурые высотки.

– Не все, – возразил англичанин. – Если ты на выходе из школы не свернешь, как мы сейчас свернули, а пройдешь на северо-восток буквально метров сто, то угодишь на развилку улиц Центральная и Кривая. На них до сих пор уцелели старые деревянные дома. Хватает и частных кирпичных новостроев – с вычурными заборами, с сигнализацией, с породистыми сторожевыми собаками. Но этим породистым никогда не перелаять тамошних бродячих псов. Будут лишь потявкивать из конурок своих.

Роман и Максим Максимыч миновали Хлебзавод № 3 и шагали вдоль желтого каменного забора. Справа тянулся овраг с железной дорогой. Асфальт выровнялся.

– Тебе, наверное, говорили: найди с учениками общий язык, стань для них авторитетом, завоюй их доверие, – сказал англичанин. – На первый взгляд эти затасканные девизы никчемны. И все же зерно истины в них есть. Особенно если учитывать, что мы на Калуге. Для того чтобы не ударить в грязь лицом, тебе надо стать для калужских своим.

– У вас получилось стать своим, Максим Максимыч?

Роман мысленно укорил себя за глупость, еще не закончив вопроса.

– Если бы не получилось, то не задержался бы тут на двенадцать лет.

– Планируете работать тут до пенсии?

Вторая скудоумная фраза подряд.

– Силы у меня не те, что прежде, но за десять лет я ручаюсь.

Максим Максимыч снова закурил. Выдохнув дым, он сказал:

– По логике вещей ты должен спросить, как сделаться своим для детей. А я на правах мудрого наставника обязан надавать тебе толковых советов. Остерегайся того-то, поступай так-то, верь в себя, дерзай. И прочее. Заявляю сразу: ни от меня, ни от Макаренко какого-нибудь ты свода заповедей не дождешься. Так, пара общих правил. Не навязывай ученикам ни дружбы, ни покровительства. Не дави своей властью. Не впадай в педантство и не распахивай душу. Не качай права и не кивай на устав – они не по закону живут. Балансируй: будь чуть саркастичным, чуть продвинутым, чуть благородным. И главное – дай понять, что ты знаешь их язык, но не собираешься до него опускаться.

Тлеющий окурок полетел на тротуар.

– Спасибо, – сказал Роман. – По-любому шишек набью, прежде чем пойму.

– Ну набивай.

Они пересекли мост через железную дорогу. Автомобильное движение оживилось. Рыжий пес с покоцанным ухом норовил перебежать на другую сторону и раз за разом бросался обратно с поджатым хвостом, убоявшись несущихся машин и резких сигналов на свой счет.

Трактир «Старый амбар», куда Максим Максимыч привел Романа, производил сносное впечатление. В просторном помещении преобладало дерево. К деревянным столам прилагалось по четыре стула, у отделанной лакированными досками барной стойки выстроились в ряд еще пять стульев, пока пустовавших. Под потолком вдоль стен тянулись деревянные полки со сказочным хламом – закопченными подсвечниками, старинными часами, масляными лампами, допотопными радиоприемниками, пузатыми кувшинами и бутылками. На белом потолке задерживали взгляд намалеванные с подчеркнутой небрежностью, как сажей, лозунги наподобие «Губит людей не пиво, губит людей вода!». На плазменных экранах беззвучно транслировали Бундеслигу. Играла пресная музыка из горячей радиоротации.

Пухлощекая официантка с собранными в пучок каштановыми волосами принесла меню, не успели Максим Максимыч и Роман разместиться.

– Пиццу не бери, – предупредил Максим Максимыч. – Тонкая, жесткая, кусок отрезать невозможно. Будто резину клеем намазали.

Роман, до того и не помышлявший о пицце, затосковал по «Маргарите», щедро политой оливковым маслом из зеленой бутылки. Кусочки помидоров, запеченные в сыре, тающем во рту. Вместо оливкового масла можно перцем посыпать или тимьяном. Сразу целую пиццу, нарезанную ровно-ровно на большом блюде.

Максим Максимыч заказал «Цезарь» с креветками, сырный крем-суп и два бокала нефильтрованного пива. Роман, поколебавшись, остановился на драниках «по-новому» и светлом пиве. От нефильтрованного у него стабильно болела голова.

– По слухам, здесь один нефтяник обедал и оставил чаевых на сто тысяч, – сказал англичанин. – Нескромно, верно? Официанточка на радостях всем газетам рассказала. Впрочем, это случилось еще до того, как доллар взбесился. Сейчас все прижимистее, нефтяники тоже.

Роман вежливо кивнул. Англичанин расценил жест по-своему.

– Наверное, для москвичей сто тысяч – так себе сумма. Кредит выплатить, коммуналка, продукты, проезд – и все. Поверь, и для меня не запредельная цифра. Школа плюс репетиторство – за три месяца столько же выходит. Я о том, что история с официанткой убеждает, что верить в шару небезосновательно. Это как сказка про Емелю или про Золушку, только с декорациями из рыночной экономики. Чушь, а все равно трогает.

На Максима Максимыча напала словоохотливость, словно язык ему развязала сама мысль о пиве. Вместе с тем он не лез в душу московскому гостю, не выпытывал, с чего тот сорвался из столицы. Собеседник будто не интересовал англичанина.

– Ты где живешь? – спросил он.

– На Красной Позиции, – сказал Роман.

– Совсем рядом со школой. Я-то на Даурской, это другой район. На той неделе выхожу я из подъезда – в шортах, в футболке, в сандалиях. В руке бутылка пустая, как граната. «Граф Ледофф». Утром прикончил. Мимо подъезда катит коляску Азимова из седьмого класса. Проморгался. Никогда ее в своих краях не видел. Важная, как молодая мамаша. Волосы хвостиком. Максим Максимыч, разве вы тут живете? А тебя каким ветром занесло в наши палестины? Я у тети в гостях, братишку двоюродного выгуливаю. Как у вас дела? И на бутылку косится.

Лицо Романа расплылось в улыбке.

– Самое абсурдное в том, что я к другу торопился. Он как раз из Абхазии вернулся. Само собой, с гостинцами. Ковыляю я после обеда домой. Восхитительный, как граф Ледофф. Основательно нагрузился. В левой руке – мандарины в пакете, в правой – чача холодная, из холодильника. А навстречу Азимова с тетушкой. Веснушчатая, как Джери Холлиуэлл, и кожа темная, точно тетку все лето в солярии насильно держали. Здрасте. Здрасте. И на бутылку косятся. Стервы.

Как раз подоспело пиво, и Максим Максимыч произнес тост:

– Чтобы год пролетел без педагогических эксцессов.

Одним глотком Максим Максимыч уничтожил треть кружки. Роман счел пиво разливухой, как в типичном сетевом бирмаркете. Под футбол годится или под шашлыки.

– Что вы больше любите из выпивки? – спросил Роман.

– Не буду притворяться – водку. С сибирскими пельменями. Коньяк армянский. С шоколадом.

– И текилу с лимоном?

– Пиво с раками еще вспомни до кучи. Признайся, что не пробовал водку с сибирскими пельменями?

– Ни с какими не пробовал.

– И зря. Привык, наверное, в нерезиновой коктейли через соломинку дуть, – пробурчал Максим Максимыч.

Прозвучало грубо. Собеседник Романа по-ребячески насупился и, не ставя кружку на стол, втянул из нее мутно-коричневую жижу.

– А как насчет виски? – Роман постарался не заметить, как раздражен Максим Максимыч.

– Запутанно, – неохотно откликнулся тот. – «Беллс» заказывал.

– И все?

– «Джонни Уокера», красного и черного. Разница в цене существенней, чем во вкусе. Однажды рискнул и потребовал «Чивас Ригал». Тогда премию выдали квартальную. И не разобрался, нравится или нет. По стоимости должен нравиться, а на деле водка вернее, понятнее. И не потому, что я патриот законченный.

Максиму Максимычу доставили «Цезарь» с креветками. С сомнением посмотрев на листья зелени, англичанин погрузил вилку в блюдо.

– Иногда возникает желание попробовать ирландский виски, «Джемесон» тот же, да не решаюсь. Вдруг выкинет со мной трюк, как «Чивас» или черный «Джонни».

– Давайте я угощу вас ирландским? На Новый год?

– Принимается. Учти, память у меня долгая. «Бородино» наизусть знаю.

Так и подмывало сострить над комичным провинциалом. Роман не записывался в ряды знатоков виски, но ирландского на своем скудном веку капельку отведал. Питкий «Джемесон» покорял необъяснимым обнадеживающим эффектом. Сразу мнилось, что ты харизматичная фигура, подобно Расту Коулу или Марти Харту, и задачи перед тобой самые значительные. Мягкий «Бушмилз» с цветочно-грушевым ароматом, напротив, расслаблял и гарантированно понижал градус самокопания. Каков «Талмор Дью», Роман для себя не уяснил: он тогда отплясывал на концерте шведских панков и махом опрокинул двойную порцию. Был честный добрый «Килбегган» без лишних притязаний и был согревающий «Райтерз Тирз» с фирменной ложбинкой в форме слезы на дне бутылки. И разумеется, янтарного цвета «Бушмилз Блэк Баш» с привкусом жженой карамели, выдержанный в бочках для бурбона…

Англичанин между тем рассуждал о литературе:

– Мне классический Максим Максимыч, по-честному, не нравится. Не спорю, мужик он крепкий, твердый. Добросердечный при этом, что редкое сочетание. Гармония, какой говнистый Печорин никогда не достиг бы.

– Кроме того, Максим Максимыч не циник и не боится им стать, – сказал Роман.

– Кто такой циник? В твоем понимании? – Англичанин подался вперед, не донеся до рта кружку.

С ответом на этот вопрос Роман определился давно.

– Тот, кто делает вид, что верит в какие-то ценности и побуждает верить в них других людей. Печорин, к примеру. А доктор Вернер не циник, потому что не притворяется, будто верит в ценности. Он скептик.

– Ловко. Тогда школа – обитель цинизма. И цинизм прописан в трудовом договоре. В твоем, кстати, тоже.

– Чем вам все-таки досадил Максим Максимыч?

– Недалекий он. Туповатый, если напрямую. Я не о том, что университетов не кончал и в искусстве не разбирается, что не до метафизических прений ему. Это второстепенное.

– Тогда что?

– Чуткости не хватает ему. Эмпатии, говоря на нашем, педагогическом языке. Хотя в разведку с Максим Максимычем самое то ходить.

Принесли сырный крем-суп и драники «по-новому» с тонкой поджаристой корочкой, украшенные тремя стебельками петрушки. Англичанин прибавил к своему заказу два нефильтрованных по ноль-пять, для вящей убедительности щелкнув пальцами, и отправился на улицу курить.

Свежий воздух не согнал хмель с лица Максима Максимыча.

– Русский роман – это доведенное до совершенства искусство чесать языком, – сказал он, словно продолжая с места, на котором остановился. – Рефлексируют в нем по любому пустяковому поводу. То герои диспут заводят, а то и сам автор в думы ударяется. Заметь, если у Пушкина это лаконичные житейские наблюдения, то у Гоголя уже пространные рассуждения на так называемые отвлеченные темы. О душе, о роли писателя, о судьбах России. Куда без этого.

– О языке, – сказал Роман.

– Точно! Метко сказанное русское слово.

– Замашистое и бойкое.

– Которое кипит и животрепещет. Мне сразу представляется картина маслом «Достоевский в эпилептическом припадке». Животрепещущий Федор Михалыч. Меня смущает это национальное самоутверждение на пустом месте. Разве другие языки менее выразительные? На свой лад, конечно. Да что угодно можно возвеличить! Вот, например. Ничто так не горячо и страстно, как слово итальянца. Ничто так не емко, как слово индейца. Ни что так не мелодично, как слово китайца.

Ничто так не вкусно, как водка, мысленно продолжил Роман.

Мутный взгляд Максима Максимыча подолгу останавливался на предметах. Пиво он закусывал хлебом, отщипывая по крошке от тонкого куска на салфетке. Крем-суп стыл рядом. Роман тоже ел медленно. Мечта о пицце не исчезала.

– Взять еще Бога, – сказать англичанин. – Вот где русскому писателю раздолье. На эту тему каждый считает своим долгом молвить слово. Не богоискатель, так богоборец. Не Достоевский, так Горький.

– Не Лев Толстой, так Леонид Андреев, – скромно добавил Роман.

– Смекаешь, о чем я, верно? – обрадовался Максим Максимыч. – Какое у нас самое популярное произведение в России? Правильно, «Мастер и Маргарита». А ты попробуй вычеркнуть из текста библейские главы и все рассуждения о Боге. В сухом остатке мы имеем средний юмор, коммунальные будни, мистику и хохмы над Союзом писателей СССР. И все. Круто, но на шедевр не тянет.

– Не тянет, – согласился Роман.

Он отдавал предпочтение «Белой гвардии» и «Театральному роману». А «Котлован» ценил и того выше.

– Мое мнение таково, – сказал Максим Максимыч. – Чтобы попасть на мировую сцену, русский писатель должен изречь что-нибудь эдакое о Боге.

Секунду Роман колебался, возражать или не стоит. И возразил:

– Как же Чехов? Не богоискатель и не богоборец. Доктор.

– Ты мне теорию не разрушай, да? – Максим Максимыч придавил Романа тяжелым и захмелевшим взором. – Не в Петушки едем. Ты русский преподаешь или математику? На всякое правило довольно исключений. У Чехова драмы новаторские, со звуком лопнувшей струны.

Дальше Максим Максимыч нес совершеннейшую чушь, рифмовал Емелю с земелей и прогнозировал взлет курса доллара до восьмидесяти. Вылазки с сигаретой на улицу чередовались с походами в сортир. Количество кружек пива Максим Максимыч довел до шести. Он, насколько мог судить Роман, принадлежал к числу тех, в ком алкоголь пробуждал философские наклонности. Такие готовы подогнать базу под самые сумасбродные догадки.

– Хороший писатель схватывает дух эпохи, а гениальный… Гениальный указывает место своего времени среди прочих времен. Отыскивает вечное в текущем. Как бы ты охарактеризовал нашу эпоху, Палыч? Двумя словами? Только двумя?

В обобщениях Максим Максимыч добрался до космического размаха. Оставалось лишь гадать, какие рамки он разумеет под «нашей эпохой».

– Боюсь, что никак. Я не писатель и…

– Нервное безвременье, – обронил Максим Максимыч. – Мы укоренены в нервном безвременье. У нас нет языка, в который можно упаковать иллюзорную реальность вокруг. Нет прибора, чтобы прозондировать зыбкую почву. Нас разложили на элементарные частицы и распределили по соционическим типам, а истина снова укрылась от нас. Если бы у меня поднялась рука на роман о Боге, я бы прямым текстом высказал: нас любили и вышвырнули. Любили и вышвырнули!

– В Новом Завете сказано, что угодить Богу без веры невозможно, – сказал Роман. – Не утверждаю, что так и есть. Однако это может служить ответом, если следовать вашей логике.

Пьяный Максим Максимыч в недоумении уставился на Романа. Что-то обиженно-ребяческое проскользнуло в глазах англичанина, нижняя губа едва подалась вперед.

– Счет, пожалуйста, – тихо сказал он ближайшей официантке.

В счете, доставленном через пару минут, значилось восемь кружек нефильтрованного вместо шести. Официантка с собранными в пучок каштановыми волосами, обслуживавшая Максима Максимыча и Романа, состроила глупое лицо, когда англичанин заявил, что платить не собирается.

– Вам калькулятор принести, что ли? – сказал он. – Может, мне еще стейк из семги приплюсуете?

– Успокойтесь, пожалуйста, – твердила официантка.

На подмогу к ней явилась администратор, низенькая девушка с крепкой грудью и широкими бедрами, представившаяся Камиллой. Ее фальшивая улыбка оповещала, что она намерена соблюдать приличия.

– Разное случается, – сказала она, взяв переговоры на себя. – Выпили, увлеклись, не заметили, как сбились со счета. Это нормально, никто вас не винит.

– Вы спятили, мои дорогие? По-вашему, я такой забывчивый?

– Не грубите, это некрасиво. Заплатите, пожалуйста.

– Мой друг прав… – пытался вмешаться Роман, его не слушали.

– Да не пил я столько!

– Заплатите по чеку.

Максим Максимыч не нашелся, как отреагировать на любезный до наглости тон. Поникший англичанин захлопал себя по карманам рубашки цвета электрик, словно там хранилась записная книжка с расходами. Экспрессия и разговорчивость куда-то запропастились.

– Мой друг прав, – снова произнес Роман. – Я считал. Он заказал шесть кружек. Вы ошиблись.

– Это исключено. Мы заботимся о статусе нашего заведения и строго следим за обслуживанием.

– Разное случается, вы сами говорили.

– Вы прекрасно понимаете, что я имела в виду.

Невероятно, но Камилла умудрялась все так же улыбаться, будто законы маркетинга она осваивала параллельно с даосскими методиками.

– Покажите, пожалуйста, запись с камеры, которая подтверждает ваши слова, – попросил Роман учтиво. – Обещаю, мы с радостью все оплатим и принесем искренние извинения. В противном случае переправьте цифру «восемь» в чеке на «шесть».

Камилла кивнула и отлучилась за записью. Официантка погрузила посуду на поднос и тоже отчалила. Кислый Максим Максимыч безмолвно вертел в дрожащих пальцах незажженную сигарету. Вскоре администратор вернулась и с огорчением призналась, что в системе видеонаблюдения произошел сбой, требующий починки. Англичанин, огрызнувшись насчет ста тысяч чаевых, с демонстративной брезгливостью отсчитал деньги. Он чуть не забыл на стуле старомодный дипломат.

– Будьте внимательнее в следующий раз, – сказала Камилла напоследок.

– Как дай вам Бог любимой быть другим.

На улице Роман протянул Максиму Максимычу двести рублей – за драники и светлое пиво.

– Я пригласил – я угощаю. Правила этикета, – сказал Максим Максимыч и властным жестом отмел все возражения. – Ты ведь на Товарищеской снимаешь квартиру?

– На Красной Позиции, – сказал Роман.

Во рту у него пересохло. Хотелось есть.

– И я в ту сторону. К брату поеду.

– Вам бы домой, Максим Максимыч…

– Отставить.

Они пересекли дорогу на светофор и добрались до остановки. Метавшийся туда-сюда пес с покоцанным ухом исчез. Максим Максимыч, как утомленный путник, расселся на железной скамейке и с наслаждением вытянул ноги.

– Красиво их уделал, обязательно брату расскажу, – произнес он. – Чтоб ты и с учениками так справлялся. Чую, ты не прост.

– Давайте я вам такси вызову, – предложил Роман.

– Еще чего. Мне всего остановок пять. Слушай, а справедливо, что русский мужик Мартынов завалил Лермонтова, верно? Это как если бы Максим Максимыч пристрелил Печорина, взбешенный его выходками. По всем канонам дуэльного кодекса. А вон и мой автобус.

– Я пойду, – сказал Роман полувопросительно.

– Ну иди.

Отпирая замок по технике «Влево-и-как-бы-вниз», Роман выругался про себя. Поговорили обо всем, кроме жизни. Вот тебе и рефлексия, вот тебе и провинциальные нравы.

Святая святых

Будучи школьником, Роман мог смутно вообразить, как объясняет у доски тему с мелом в руке и попутно подавляет мятежные очаги на задних рядах. Однако Роману и в голову не приходило, что его допустят в святая святых – на учительское совещание. Тогда мнилось, что на совещаниях доведенные до белого каления Марь Иванны и Зинаиды Степанны пьют чай, плачутся друг дружке в плечо и в порыве злорадства разрабатывают изощренный план мести несносным ученикам.

Перед первым совещанием директор вызвал Романа к себе, чтобы сообщить о сокращении ставки: вместо семи часов в 5 «А» молодому специалисту доверили три часа литературы с 11 «А». В приемной стрекотали два завуча – Элина Фаритовна и Рузана Гаязовна, по воспитательной части и по национальному вопросу. Они словно равнялись друг на друга. Кряжистые, с глазами горчичного цвета, с пикирующими к носу бровями, завучи стриглись коротко, красились в медный и носили деловые костюмы: Элина Фаритовна – черный в полоску, Рузана Гаязовна – малиновый. Как завзятые кумушки, они обсуждали отпуск.

– Рузана, как Турция этим летом?

– Муж в мае так решил: раз в Египет запретили полеты, будем теперь в Анталии отдыхать. И купил билеты. Все на высшем уровне: шведский стол, отель, море, экскурсии.

– Зарядились там, наверное, по полной?

– Наелись и нагулялись на год вперед!

– А мы в Петербург ездили на неделю. Эрмитаж, театры, на катере по каналам прокатились, сама понимаешь. Нам понравилось, а сын заявил, что лучше бы в Турцию полетели.

Полюбопытствовать, за что отвечает завуч по национальному вопросу, Роман постеснялся.

Из приемной он повлачился в кабинет ОБЖ, отведенный для совещаний. Стены в нем занимали крупные памятки пожарной безопасности и первой медицинской помощи, а также огромный стенд с законом о военной службе. Над доской висели портреты моложавого Путина образца первого срока и неизвестного политика с добрым деревенским лицом. В углу стоял отчужденный манекен ростом со старшеклассника в военной форме с сержантскими погонами. Натянутый на неживую голову противогаз болотного цвета вносил в облик манекена неземные черты.

Истина где-то там.

Педагоги рассаживались за парты. Ирина Ивановна и Артур Станиславович настраивали проектор. Роман, поздоровавшись, занял место рядом с классным руководителем 6 «А», той самой татаркой с заметным акцентом, которая на днях заглядывала познакомиться. Оставалось гадать, какие испытания уготованы новичкам и в какие таинства их посвятят.

– Роман Павлович!

Он не сразу сообразил, что обращаются к нему.

– Роман Павлович! Здравствуйте. Меня зовут Лилия Ринатовна. Я преподаю русский язык у одиннадцатого класса.

Высокая стройная дама в черном жакете и синей блузе любезно смотрела на Романа сверху. Смутившись, он поспешно поднялся и вместо приветствия брякнул:

– У 11 «А»?

– Больше одиннадцатых у нас нет, – безобидно сыронизировала Лилия Ринатовна. – Марат Тулпарович поделил между мной и вами русский и литературу в 11 «А», а им ЕГЭ сдавать.

– Верно, директор меня оповестил… – Роман почесал голову.

– Отлично! Загляните, пожалуйста, ко мне после совещания, у меня есть несколько идей по поводу программы. Мой кабинет номер четыреста десять.

– Конечно. Простите, я не поздоровался.

– Вот же, поздоровались! – Лилия Ринатовна улыбнулась. – Вы ведь пока не составили календарно-тематические планы?

– Составляю.

– Я вам помогу.

Учительница русского произносила обычные слова четко и красиво, как если бы она брала в свободное время уроки вокала или выполняла упражнения по риторике. По выверенному сочетанию цветов и деталей костюма, по тщательно нанесенному макияжу чувствовалось, что Лилия Ринатовна тщательно следит за собой.

Когда с папкой бумаг, поправляя на ходу очки, в кабинет ОБЖ вступил директор, Роман едва не вскочил по старой школьной привычке. Марат Тулпарович пристроился за кафедрой у доски. За рядовым приветствием последовало зачитывание муниципальных указов о начале нового года. Свинцовый слог документов был до того серьезен, что почудилось, будто без одобрения чиновников, к школе имеющих самое отдаленное отношение, учебу и впрямь могли отложить.

Я, Пердолин Стонал Стинолович, в связи с прихотью, каковую мотивировать никак не намерен, приказываю перенести 1 сентября 2015 года на 31 сентября 2015 года, несмотря на то что такая дата отсутствует в календаре.

– В нашей дружной команде пополнение, – приступил к представлению новичков директор.

Никаких таинств с инициацией не случилось. Марат Тулпарович называл имя и кратко знакомил коллектив с новичками. Каждый, кого называли, поднимался, получал свою порцию хлопков и садился.

– Роман Павлович, русский язык и литература. Окончил Московский университет имени Ломоносова с красным дипломом. Мы все надеемся, что Роман Павлович достойно применит свои богатые знания и зарекомендует себя как талантливый, грамотный, способный педагог.

Вслед за директором выступали завучи – Ирина Ивановна, Элина Фаритовна и Рузана Гаязовна. Фамильярность между ними испарилась, ее подменили отлитые в чугун фразы. На доске, куда падал свет проектора, замелькали графики, таблицы, диаграммы со школьными показателями 2014/15 учебного года. В статистику уложили все: от успеваемости до охвата бесплатным питанием.

Заключительные слова на совещании произнес Марат Тулпарович:

– Отпуск закончен, и мы вступаем в учебный год с новыми силами. Работу свою мы любим, на работу мы ходим с удовольствием, работа у нас полезная и нужная. Поэтому все у нас будет хорошо!

Вы же, братия, не унывайте, делая добро.

На выходе из кабинета ОБЖ Романа задержал за плечо Максим Максимыч. Деланая хмурость, размашистые движения – все это запропастилось. Англичанин точно вычитал между графиками и диаграммами секретное послание, ошеломившее его.

– У меня ученик был. Матвеев. Талантище, сразу видно. Но робкий. Раньше его и замечать никто не замечал. На олимпиаду его отправил я. Бац. Первое место по району. Снова бац. Четвертое по городу. Мне директор и говорит: он самородок, какая удача, что вы его отыскали. Что там искать, возражаю, это как слона в лупу рассматривать. Доверять надо, а дарования, дай бог, найдутся.

– И что с Матвеевым, – спросил Роман. – Умер?

– Лучше б сдох. В гимназию его увели. С углубленным изучением английского. Трансфер века. Самое обидное, что Матвеев мне и весточку не послал. Хотя бы эсэмэс прощальное. Спасибо, желаю, свидимся – гордость не задушит, верно? Вот какая у них короткая память.

Письмо № 2

От кого: Эгегейского Тезея Орфеича, город Кносс, улица Оборванных Нитей, дом 7, квартира 40, 740740

Кому: Мертвякову Селифану Богдановичу, город Киров, улица Незначительных Беженцев, дом 40, квартира 7, 407407.

Второе мое письмо к тебе за месяц. Готов поклясться на крови младенцев, предыдущее ты не читала.

А у нас сегодня праздник. С большой буквы – День знаний. Все причастные выстроились в круг во дворе школы. По правде говоря, по форме это больше напоминало прямоугольник, но символически означало именно круг. Солнце повисло в безоблачном небе. Физрук, старый дядька, хлопками прогнал собаку, объявившуюся аккурат к началу гимна и норовившую вмешаться в обряд. Директор, как и подобает суровым мужчинам, не лишенным сентиментальности, толкнул речь. Общие слова обрели звучание и смысл. Одиннадцатиклассник Митрохин усадил на плечи девочку-первоклашку с колокольчиком и прошагал вдоль офицерского состава и призывных отрядов. Как тебе такая милитаристская метафора?

Мне букетов ученики не преподнесли, но без цветов я не остался. Целых три пышных букета мне всунул в руки Максим Максимыч, еще по одному подарили историк Анастасия Олеговна и татарка – со словами: «От 6 «А»!» Теперь я на полных правах в учительском комьюнити. Одно печалит – имени татарки до сих пор не знаю. Уточнять неловко – знакомились ведь.

Что до страшилок о дедовщине, какими потчуют выпускников, рискнувших податься в школу, то в моем случае эти легенды имеют под собой столько же оснований, сколько клонирование мамонта или золото «Спартака» в премьер-лиге. Старожилы не задирают нос перед новичками, ни разу я не слышал в свой адрес обращения в духе «подай-принеси-ты-же-молодой». Напротив, старшие опекают неназойливо, чтобы не налетел со всего размаху на скалы.

Лилия Ринатовна, к примеру, помогла с программами, а они, надо признаться, кошмарные. Представь, нужно на год вперед расписать уроки по русскому в шестом классе. С ходу и не разберешь, что от тебя требуется: то ли навыки гениального стратега, то ли провидца. Я должен распределить, какая тема за какой следует, какое домашнее задание, когда диктант, когда изложение, когда сочинение. В придачу предсказать планируемый результат по каждой теме. И так сто сорок занятий, с сентября по май. Заметь, это лишь русский язык в шестом классе. Прибавь программу по литературе для 6 «А», программы по русскому и литературе в восьмых классах, по литературе в одиннадцатом. Полученный результат подели на варварски истребленные во время составления программ нервные клетки и энергию, затраченную на произнесение гневных слов, которые по этическим (и эстетическим тоже) соображениям здесь не привожу.

Если верить статистике, то погоду в школе делают заядлые троечники, некоторые из них с четвертными двойками. Как видно, к русскому-математике-физике и к дисциплинарным нормам детки не то чтобы восприимчивы. На это можно посмотреть и с другой стороны, диалектически, как выражались когда-то. Сопротивляясь налагаемым рамкам, школьники тем самым сигнализируют о своем нежелании социализироваться, то есть подчиняться повсеместным установкам и следовать общепринятым правилам.

Моя цель на сегодня: придать стихийному движению против конформизма, прививаемого на всех ступенях образования, осознанные черты. Иначе невыполненные домашние задания или нелюбовь к школьной форме так и останутся мелкими частными возражениями, не посягающими на правила и установки. Слепое бунтарство быстро иссякает и оборачивается в итоге самым жутким приспособленчеством. Сердце разрывается при виде панков, которые к тридцати годам обзаводятся семьей, скучной работой, пивным животиком, бредут на выборы по велению начальства и послушно празднуют День города.

Внимание, главное. Чего ради затевал это письмо.

Все, против чего восстаю я, сосредоточено в христианстве, в авраамических религиях вообще. Жесткая иерархия, зиждущаяся на безотчетном послушании и повиновении, мнимое равенство, основанное на навязчивой тяге сводить все к единому знаменателю – Богу, узаконенная несвобода, неоспоримые авторитеты, патриархальные нравы, запугивание грядущей расплатой, вмешательство во все сферы жизни, расправа с инакомыслием, оправдание любых деяний руководящего состава, высокий стиль – все это роднит христианство с тоталитарными системами. По-научному это зовется гетерогенностью. Она проникла на все уровни.

На мой взгляд, излишне проводить строгую границу между первоначальными стремлениями христианства и практикой его распространения, между учением Иисуса и испанской инквизицией. То, дескать, религия, а это вера. Признаки, роднящие христианство и тоталитаризм, в полной мере утверждаются уже в Новом Завете. Традиция альтернативной культуры ХХ века изображать Христа то патлатым хиппарем, то отвязным анархистом, ратующим за любовь, дружбу и справедливость, кажется мне далекой от истины. В Евангелии от Луки Иисус прямым текстом сообщает, что пришел дать земле не мир, а разделение, настроив отца против сына, мать против дочери (глава 12, стихи 51–53). Там же есть эпизод, где Иисус запрещает новому адепту захоронить умершего отца и проститься с семьей, веля вместо этого благовествовать Царство Божие (глава 9, стихи 59–62). Мало соотносится с растиражированным божественным образом, верно?

Стоит отбросить идеологические пристрастия и вчитаться в новозаветные тексты, как библейский Иисус предстает вздорным малым, почти самодуром, как бы кощунственно это ни звучало. Посуди сама, он навсегда делает бесплодной смоковницу только из-за того, что она не накормила его. Между тем в Евангелии от Марка говорится, что «еще не время было собирания смокв» (глава 11, стих 13). Не по сезону обратился, Боже. Какие претензии к дереву, существующему по природным циклам?

Другой фрагмент, не менее известный, связан с заточением бесов в свиней, сбросившихся затем с обрыва. При всем своем безмерном могуществе Сын Божий мог избавиться от нечистой силы иными путями, не прибегая к уничтожению целого стада невинных животных. А он предпочел горделивость, игру мускулами на публику. Может быть, эпизод со свиньями отчасти объясняет увлеченность западной культуры, в формировании которой важную роль сыграло христианство, всяческими шоу? Не буду торопиться с ответом, чтобы не умалять значение древнегреческой драмы, сатурналий, гладиаторских боев и прочих зрелищных достояний античности, где внешний эффект ценен сам по себе.

Пожалуйста, не считай меня богоборцем. Для меня не принципиально, есть ли Бог. Очевидны две вещи.

Во-первых, доказать или опровергнуть существование Бога нельзя. Во-вторых, атеизм столь же пристрастен, как и вера. Сегодня модно как носить нательный крестик, так и неразборчиво ссылаться на Дарвина и Докинза, ознакомившись с их воззрениями по цитатам в социальных сетях.

И то и другое равно свидетельствует о слабом воображении и неразвитом критическом мышлении.

Напористая ожесточенность, с которой насаждается христианское учение, и безапелляционная интонация новозаветных текстов отталкивают меня. Как и Старший Брат, религия внушает страх и требует всецелого поклонения, и я не собираюсь воспитывать в детях раболепие ни перед кем. Буду наставником, но не пастырем.

Как ни странно, больше всего в Библии меня потрясла сцена из Откровения, малозначимая на фоне других. Процитирую:

«После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, из народов и языков, стояло пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих.

И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!» (Глава 7, стихи 9 и 10.)

Только допусти, покорность в чистой форме, без малейшей примеси сомнения или дискомфорта. Еще страшнее, что в этой сцене стерты различия между языками и культурами, отсечено все неповторимое и уникальное. И все ради того, чтобы верноподданные в униформе, точно под дурманом, раз за разом ублаготворяли слух Всевышнего повторяющимися восклицаниями.

Механически отлаженный процесс.

Все равно что елей из-под крана в неограниченных количествах, без перерасчета на кубометры.

Однородность и замкнутость, подчеркну снова, суть признаки тоталитарных систем. В противовес им я выставляю разнообразие. Я за мирное сосуществование разных традиций и за открытость новаторским идеям, а не за довлеющее положение какой-либо доктрины, какие бы блага она ни сулила, какую бы неземную любовь ни обещала.

По-моему, здесь неуместны софизмы из серии: «Раз ты такой умный, тогда и педофилам слово дадим!», «Привычки каннибалов тоже уважать будем?». Под мирным сосуществованием я не подразумеваю свободу использовать других в собственных целях, будь то свобода чувственных наслаждений или пищевых пристрастий. Возможность диалога необязательно включает необходимость диалога с насильником, верно? Говоря языком Герберта Маркузе, долой репрессивную толерантность, ведь и она есть часть репрессивного механизма.

Пожалуй, стоит закругляться. А то письмо перерастет в трактат. Мне завтра вставать рано. Не сильно ошибусь, если предположу, что первый день весьма важен.

Прежде чем любезно откланяться, погадаю на «Радуге тяготения». Итак, как меня встретят дети с Калуги? Страница номер 360, двенадцатая строка сверху: «…ревом цапают Ленитропа. Вволю покрутившись и потолкавшись, он высвобождает ногу из петли». Короче, огонь, вода и медные петли с хорошим по-сказочному финалом.

Доброй ночи.

Ты узел на моей шее.

«А вы добрый?»

Роман поклялся, что запираться изнутри он больше не станет.

В семь утра он, закрывшись в кабинете, торжественно вывел на доске число и тему и обложился методичками. В половине восьмого за дверью прорезались детские голоса. Шум нарастал, и вскоре молодой специалист решил впустить шестиклассников. Тут и выяснилось, что ключ в замке не поворачивается. Голоса притихли.

– Он там открыть, что ли, не может? – предположил кто-то смелый.

Упрямый ключ и вовсе застрял. Против всех правил Роман с первых мгновений доказывал свою несостоятельность.

Положение выправила Рузана Гаязовна, завуч по национальному вопросу. Властно постучав, она осведомилась, все ли в порядке. Роман с трудом выдернул злополучный ключ и, бормоча извинения, просунул его под дверью. То были смятенные пять минут.

Поурочный план рекомендовал вступить в учебный год с отвлеченной беседы. Здравствуйте, дети. Шестой класс – это важный этап в жизни каждого ученика. Еще шестой класс можно назвать экватором. Кто знает, что такое экватор? Все желали понравиться и наперебой тянули руку. Особенно упорствовал горластый хитроглазый брюнет, предпочевший сидеть один. Не без гордости он сообщил, что его имя Ашер Эткинд. Именно его советовала остерегаться Ирина Ивановна.

Компактный одиннадцатый класс насчитывал всего десять учеников, каждый в милицейской форме болотного цвета. Единственные парни в составе, Митрохин и Аюпов, будто условившись держаться вместе, разместились за одной партой. Пусть и не так бойко, как шестиклашки, 11 «А» выразил готовность сотрудничать. Роман сразу дал понять, что легко не будет, загрузив старшеклассников лекцией по русскому модернизму, помянув и крах позитивистских установок, и Ницше с его шизофренией и богоборчеством, и экстравагантного Верлена, который, не рассчитав с абсентом, с топором бегал за женой по дому. Лица учеников выражали заинтересованное недоумение.

Пестрый 8 «Б», чей урок поставили сдвоенным, поначалу оглушил. Никто не дерзил и не зарывался – ученики элементарно не могли наговориться между собой. Даже во время словарного диктанта. Роман то и дело гасил очаги возгорания, увещевая нерадивых болтунов обратить внимание на доску. На второй урок часть класса явилась после звонка. Группа опоздавших, остановленная учителем, топталась на пороге с недоеденными пирожками.

– Вот кто у нас самый безответственный. – Роман сделал хмурый вид. – Фамилии?

Нарушители назвались.

– Мусатов, читал Бахтина? «Слово в романе», книга такая. Между прочим, на лето задавали. А ты, Идрисов, Бахтина читал?

Дозволив пришибленным восьмиклассникам сесть, Роман завязал разговор о летнем чтении уже со всеми. Обсуждение ожидаемо вышло кратким. Кто-то осилил «Капитанскую дочку», кто-то «Шинель», кто-то нашел дома на полке «Мартина Идена» и необязательную книгу одолел. Один мальчик, по всей видимости, еще не научившийся лгать взрослым и незнакомцам, якобы нашел в деревне интересную книгу, запамятовав при этом и ее название, и фамилию писателя.

Фуко с Бартом ни при чем, смерть автора отдельно, катастрофическая память отдельно.

– В литературных произведениях этого года мы не раз встретимся с историческими деятелями – Иваном Грозным, Петром Первым, Емельяном Пугачевым, – сказал Роман. – Надеюсь, об этих людях вы хотя бы слышали. Например, что вы знаете о Петре Первом? Чем он знаменит?

– Бороды заставил брить! – гаркнул со второй парты низкорослый веснушчатый мальчуган.

– Царь это, – последовал неуверенный ответ с задних рядов.

– Почти угадали. Император. В каком веке он правил?

– В двадцатом…

На перемене, предшествовавшей заключительному уроку, Роман понял, что с 8 «А» нужно держать ухо востро. Создалось ощущение, что сюда сослали всех отщепенцев, не уместившихся в 8 «Б», и для баланса разбавили агрессивную компанию несколькими приличными ребятами. К несчастью последних. Два малолетних бандита с наглыми лицами, один в розовой рубашке, другой в голубой, до вмешательства Романа перекидывались пеналом тощего паренька, который подпрыгивал чуть ли не до потолка, чтобы перехватить пенал в воздухе. Самого учителя, нарочито увлеченного ноутбуком, обступили школьницы в коротких юбках и с беззастенчивыми ухмылками.

– А вы добрый?

Крашеная блондинка с распущенными волосами не сводила с Романа бесстыжих глаз.

Любой прямой ответ равнялся поражению в микродуэли. Да, добрый. Нет, злой, детей ем на завтрак. Чудовищно неубедительно.

– Собрались обо мне в газету писать? – не сразу отреагировал Роман, мысленно давая себе клятву в ближайшие сорок пять минут быть ироничным, насколько это возможно.

Ученицы не нашлись, как продолжить разговор. Иногда лучше ляпнуть загадочную чушь.

После звонка на урок 8 «А» начал торговаться. Доверенным представителем выступила Хафизова, староста, полная девушка с командирскими нотками в голосе.

– Раньше у нас историк был. Мы не болтали, а он ставил четверки.

– Вы советуете мне следовать его примеру?

– Да! Ставьте нам хорошие отметки, мы тоже тихо сидеть будем.

Великодушие делающих первые шаги гангстеров умиляло. В обмен на никчемный товар – четвертные оценки – эти мастера сделок предлагали безусловную драгоценность – спокойствие учителя.

– А где сейчас этот историк? – поинтересовался Роман.

– Уволился! – объявил хулиган в голубой футболке. – У нас часто учителя увольняются. По истории уже четыре сменилось.

– С пятого по седьмой класс?

– С пятого по седьмой. Мы такие! – улыбался парнишка, как перевыполнивший норму трудяга.

Учебник он вытащил, чистую тетрадь – нет.

– Гордость переполняет, а, рядовой?

– Чего?

– Уволившиеся учителя – типа достижение?

– Типа да.

– Тоже мне, достижение. Если б ты собрал рекордный урожай зерна, тогда да.

Впрочем, какой урожай. Роман был готов биться об заклад, что наглец не отличит пшеничный колос от ржаного.

От обсуждения прочитанных летом книг передовые люди 8 «А» манерно воротили нос. Глядя на них, ученики приличнее тоже избегали открытой беседы. Особняком держался одинокий толстяк, размером с приличный шкаф, в белой сорочке навыпуск. Богатырь меланхолично глядел в окно, отрешившись от происходящего. Поурочный план трещал по швам. Сознание Романа заполонял страх.

Он обязан проявить цепкость на первом занятии. Обязан защитить тех, кто готов учиться и не валять дурака. Иначе в дальнейшем отношения не построить, будь ты хоть первоклассный психолог…

– А сколько вам лет? – осведомилась юная особа с квадратным лицом, расположившаяся рядом с любопытной блондинкой.

– Пятьсот восемьдесят! – заорал Роман. – Открываем страницу номер три. По цепочке читаем по одному предложению! Спросить могу любого! Кто не следит – двойка в журнал!

И этих Ирина Ивановна отрекомендовала как «неугомонных товарищей». Еще чуть-чуть, и Роман выкинул бы парочку отборных негодяев в окно. Для острастки.

За секунды до конца урока выяснилось, что он не сообщил свое имя и не отметил присутствующих. Тогда стало известно, что в 8 «А» два новичка-иностранца – Ислам из Узбекистана и Нурлан из Киргизии. Судя по первому впечатлению, киргиз с русским языком не то чтобы ладил и отделывался невнятными короткими фразами под нос, склеивая слова.

Пришибленного Романа, мрачно потягивающего минеральную воду, обнаружила в кабинете классный руководитель 8 «А», Энже Ахатовна. Молодой специалист так устал, что не нашел в себе сил во всех готических красках обрисовать ее вампироподобных подопечных. Энже Ахатовна, сочувственно кивая, обещала завтра же утром разобраться.

Вернувшиеся из школьных лагерей, выдернутые из подъездов, оторванные от компьютеров, школьники источали энергию и не намеревались направлять ее на созидание. Суровые дети, которые по неведению разбивают в пух и прах идеалистические учебники по педагогике, предписывающие не травмировать нежную детскую психику. Не знаете истории – будет вам история. Будет вам травматический дискурс. Не хотите жить по анархии, по Бакунину – придется терпеть фашистскую диктатуру и просвещенный абсолютизм. Или непросвещенный. Как получится. А впоследствии, при положительных сдвигах, можно экспериментировать и с самоуправлением.

Дома Роман завалился на диван, последнее пристанище чуткого и ранимого человека, если он родился в России. Учитель мечтал сжаться до размеров халата, чтобы его засунули в стиральную машину и запустили колесо на всю мощь.

Агент под прикрытием

Менее чем за сутки 8 «А» чудодейственно преобразился.

Каждый из детей поздоровался и до звонка приготовил на парте учебник, тетрадь и ручку. Приблатненный Аксенов в розовой рубашке, давеча кидавшийся чужим пеналом, выразил желание сменить воду в ведре и помыть доску. Толстяк Гаранкин, посвятивший ознакомительный урок созерцанию заоконного пейзажа, предпочел трудиться наравне со всеми. Девочек словно перестали занимать обстоятельства биографии загадочного Романа Павловича. Класс встал на путь перековки.

Неповоротливый Роман долго и нудно записывал на доске огромное правило слитного и раздельного написания «не» со всеми частями речи, обратившись к 8 «А» беззащитной спиной. Ни единое слово, ни единый смешок не перебивали скрип мела. Роман слышал секундную стрелку над головой.

К доске пойти вызвалась Камилла Залилова, нарядная девочка с собранными в хвостик волосами. Ее лукавый взгляд наводил на подозрения, что тонкие белые гетры, скрывающие колени, Камилла надела не в последнюю очередь ради молодого учителя. Впрочем, со сложным заданием она справилась превосходно, лишь однажды допустив ошибку и написав «еще непроверенный путь». Когда Роман объявил о пятерке, Залилова неспешно, с достоинством вернулась на место за дневником и столь же неторопливо принесла его учителю, хлопая ресницами.

– В конце урока надо дневник давать, – сказал Роман, но оценку вывел.

На перемене Энже Ахатовна поинтересовалась, как вел себя ее класс. Восторженный Роман рассыпался в благодарностях, уверяя, что прежде не встречал таких метаморфоз. Приходилось внутренне признать долю истины в словах святого апостола Иуды, утверждавшего, что иных следует спасать страхом, исторгая из огня, потому что некоторые расценивают дружелюбие и милость как слабость.

Перед занятием с шестиклассниками Роман повстречался в коридоре с Маратом Тулпаровичем. Он осматривал свои владения, время от времени упирая руки в бока и останавливаясь возле какой-нибудь батареи или двери. Завидевшие директора издалека школьники от мала до велика соскакивали с подоконников и на всякий случай убирали оттуда портфели.

– Роман Павлович, в середине урока прозвенит тройной звонок, вы не пугайтесь, – сообщил директор. – Мы организуем учебную пожарную тревогу. Вы должны построить детей и вывести через один из выходов.

– Будет выполнено, Марат Тулпарович, – заверил Роман. – Никто не пострадает.

Как назло, тема намечалась интересная и важная – обрядовый фольклор и его значение в культуре Древней Руси. Пришлось урезать материал на ходу, и Роман все равно не успевал из-за обилия вопросов от школьников, некстати вторгающихся в учительский рассказ.

– Вы нам про экзорцизм расскажете? – произнес веснушчатый Шавалиев, застегнутый на все пуговицы, несмотря на духоту в кабинете.

– Это почему? – удивился Роман.

– У нас же обряды. А экзорцизм тоже обряд.

– Если бы я был занудой, Шавалиев, я бы сказал, что экзорцизм – это не фольклор, поэтому изгнание демонов – это не по нашей теме. Однако я ценю твой интерес. Какие фильмы об экзорцизме смотрел?

– Ну, всякие, – замялся ученик. – Там еще к девушке монах приезжал в деревню и связывал. У нее вены на лице вздувались и платье порвалось.

Кто-то хихикнул.

– Тогда даю тебе исключительное задание. Посмотри какой-нибудь фильм про изгнание демонов и почитай статью в интернете об экзорцизме. Расскажешь всем, что нового узнал и какие отличия нашел между статьей и фильмом.

– Эй, нет! – выпалил Шавалиев.

Класс засмеялся.

– Считай, задание за тобой, – сказал Роман. – После урока подойди ко мне, объясню подробнее.

Разговор про календарные обряды также сбивался с курса.

– Чего они какие тупые были, эти древние славяне? – воскликнул Эткинд. – Чучела сжигали, чтобы весна пришла, хороводы водили. Ясно же, что и так зима закончится и снег растает.

– А ты умный?

– А я умный. – Эткинд зубасто улыбнулся.

– Друзья, кто верит в примету о черной кошке, которая перебегает дорогу? – обратился к классу Роман.

Рискуя остаться в гордом одиночестве и прослыть мракобесом, он первым поднял руку. За учителем последовали другие: кто – уверенно и сразу, кто – колеблясь. Две трети класса, включая и Ашера, опасались черных кошек.

– Вот видите, – сказал Роман. – Почему в сожжение чучела мы не верим, а в черную кошку верим? Никто не вел статистику несчастных случаев, возникших по вине усатой живности. И почему непременно черная? Не серая? Не черепаховая?

– Это другое же, – возразила девочка, до того всегда молчавшая. Ее имени Роман не вспомнил. – Весна по-любому придет, а с черной кошкой еще неизвестно, повезет или нет.

Класс с шумом одобрил мудрые слова. Роман снова был вынужден искать доводы.

– Неужели вы думаете, что единственная цель обряда заключалась в том, чтобы всеми способами отделаться от зимы? – спросил Роман, тщательно продумывая фразу на ходу. – Неужели все эти ритуалы устраивались лишь ради того, чтобы сжечь чучело?

Стройный блондин со второго ряда, поразмыслив, ответил:

– Роман Павлович, может быть, обряд – это повод собраться вместе. Наши предки общались, пели, готовили еду.

– В точку! Как фамилия?

– Самодин.

– Пятерка, Самодин! Молодец!

Похваленный ученик, по-прежнему серьезный, едва заметно кивнул. Роман прошагал к учительскому столу, открыл в ноутбуке электронный журнал и с довольным видом поставил Самодину заслуженную оценку. Радость учителя подкреплялись тем, что шестиклассник лаконично сформулировал мысль, которая зарождалась у Романа и никак не облекалась в словесную плоть. Мысль, интуитивно казавшаяся верной.

– И не только поэтому неправильно считать наших предков тупыми, – сказал он, отвлекаясь от экрана. – И в современную эпоху у людей много странных убеждений, непонятно на чем основанных. Многие, например, верят, будто чем лучше товар разрекламирован, тем он качественнее. Или будто изобретение лекарства от рака сделает человечество счастливым. Или что технологический прогресс – это главный показатель развития…

Роман почувствовал, что его понесло не в ту степь и сейчас он напоминает брюзгливого старика, поносящего плееры с наушниками и прочие новшества.

– Между прочим, заметьте, – сказал учитель после секундного замешательства, – если древние крестьяне объединялись и устраивали обряды по доброй воле, то с течением времени массовые мероприятия потеряли привлекательность и в них заставляли участвовать. Скажите честно, всем нравятся линейки, смотры строевой песни, спектакли для родителей и начальства и прочая дребедень?

Класс единодушно выразил протест против массовых мероприятий, лишь староста Софронова добавила:

– Хеллоуин ничего, там реально весело.

Диалог прервался, потому что прогремел звонок. Трижды подряд. Дети в недоумении переглянулись.

– Всем сохранять спокойствие, – сказал Роман. – В нашу школу прокрался злоумышленник и поджег ее.

Шестиклассники, смеясь, охотно строились в шеренгу по парам. Одинокий Эткинд рвался руководить колонной, за что был поставлен в конец. Пухлого румяного мальчика в полосатом костюме, намеревавшегося под шумок ускользнуть, Роман выловил за шкирку.

– Я в туалет, – пропищал толстяк.

– А пепел твой кто собирать будет? Я?

Краем глаза Роман заметил в дальнем конце коридора распахнутую дверь, до того всегда запертую. В проеме без суеты исчезали друг за другом ученики с сопровождавшими их преподавателями. Очевидно, второй лестничный проход открыли на время учений.

Учителя, осведомленные о пожарной тревоге, появлялись с классами из главного и запасных выходов и вели их на спортивную площадку, в точку сбора. Всякий педагог будто стремился явить образчик дисциплины и надежности. Хмурый Максим Максимыч на фоне гогочущих пятиклашек, змейкой следовавших за ним, смотрелся еще огромнее и апатичнее. Андрюха в солнцеотражающих очках нес в каждой руке по красному огнетушителю. Марат Тулпарович в окружении завучей настраивал микрофон. Еще одна навязанная форма единения для отчетности.

– А вы служили в армии? – спросил Шавалиев.

– Спецназ, – буднично произнес Роман.

– Ого! – мальчики подобрались ближе.

– Вообще-то, мне не положено об этом рассказывать, – сказал Роман. – Я агент под прикрытием. В школе обнаружился американский диверсант, начальник разведки поручил мне его вычислить. Каждый день прилетаю сюда на вертолете из Москвы. Дело государственной важности.

– Мы знаем, кто диверсант, – сказал Эткинд и ткнул пальцем в тщедушного паренька, державшегося в сторонке. – Это Ильназ!

– Это не я! – обиженно вскрикнул Ильназ Хаирзянов.

С нездоровым желтым цветом лица и тоненьким голоском, с неровно подстриженными висками и спрятанными в карманах руками, он меньше всего казался неприступным.

– Точно, Ильназ! – воскликнули остальные. – Сдавайся, агент, тебя раскололи!

Намечавшуюся перебранку прервал треск микрофона и директорское «раз, раз». Все приготовились слушать речь об успешной эвакуации. Когда Марат Тулпарович закончил и позволил вернуться в кабинеты, Роман тронул за плечо Шавалиева и сказал:

– С тебя доклад об экзорцизме. Не забудь подойти ко мне после урока. Есть кое-какие мысли.

Боевое крещение

Роман изобрел многообещающий способ бороться с опозданиями. Явившийся после звонка ученик задерживался на пороге и ставился перед необходимостью прочитать стихотворение или спеть песню на выбор. Система имела свои упущения. Заторможенный Халитов, судя по виду – закоренелый троечник, признался, что ни песен, ни стихов не помнит, и без пререканий согласился на альтернативу – десять отжиманий от пола. Возник вопрос о девочках, которым отжиматься не предложишь. Тогда Роман для себя решил, что у тех из опоздавших, кто предпочтет скрыть вокально-декламаторские таланты, домашнее задание будет проверяться в первую очередь. И никаких исключений.

Не обошлось без конфликтов. Мурашов из 8 «Б», брюнет с рыбьими глазами, с тонкими, почти бесцветными губами, заявился на урок в момент, когда Роман записывал на доске правило, параллельно его комментируя. Уже отжавшийся Халитов, поспевая за остальными, чертил в тетради таблицу. Мурашов бросил на ходу безэмоциональное «здрасте» и направился за свою парту.

– Здравствуй, Егор. Вернись, пожалуйста, к двери.

Мурашов нехотя повиновался.

– Можно войти? – пробурчал он.

– У нас новое правило, – сказал Роман, по-прежнему сохраняя благожелательный тон. – С того, кто опаздывает хотя бы на минуту, стихотворение или песня. Любой куплет или припев.

Мурашов стоял с угрюмым выражением на лице, будто мучился несварением желудка.

– Я не знаю, – сказал он.

– Не беда. Тогда с тебя десять отжиманий.

– У нас не физкультура.

– У нас принято приходить вовремя.

– Не буду я ничего делать. Вы не имеете права меня заставлять.

По рядам зашептались. Взгляды Романа и Мурашова пересеклись. Ученик не боялся, смотрел с вызовом. Дело было не столько в смелости, сколько в наглости, которую до поры обуздывали предписания: возрастные, социальные, в меньшей степени этические. Роман, пожалуй, поостерегся бы встречаться с таким Мурашовым лет через десять в обстановке, какую называют неформальной.

– Игорь, ты отнял у всех нас время, – сказал Роман. – Я мог бы задержать класс на три минуты после звонка, но много людей не должны страдать из-за одного безответственного. Сдавай тетрадь и садись. Еще поговорим.

Домашняя работа в тетради отсутствовала. Неряшливая классная обрывалась предложением с незавершенным синтаксическим разбором.

– Где десятое упражнение?

– У нас гости были.

– Два. В журнал.

Мурашов начал возмущаться, но Роман в перепалку не вступил.

Под конец рабочего дня он успел забыть о конфликте. Тем неожиданнее оказался визит матери Мурашова. Как и сын, она не считала нужным стучаться. Широкими шагами она преодолела расстояние до учительского стола и коршуном нависла над Романом. Пепельная краска не шла кудрявым волосам незваной гостьи, от нее раздавался приятный и вместе с тем резкий запах духов.

– Не хотите извиниться? – вместо приветствия поинтересовалась она.

Роман растерялся лишь в первую секунду. Прежде чем заговорить, он заученно набрал полные легкие воздуха.

– Меня зовут Роман Павлович, и я не уверен, что вы обратились по адресу. Если я могу чем-то помочь…

– Сколько вам лет?

Бесцеремонность вошедшей не вывела Романа из себя. Во-первых, открытой враждебности противостоять проще, чем неприязни под маской дружелюбия. Во-вторых, бесноватые женщины предсказуемы и неопасны.

– Присядьте, пожалуйста. Я решительно ничего не понимаю.

Приглашение сесть гостья проигнорировала. Она критическим взором обвела все вокруг, на миг задержав глаза на портретах классиков.

– Как вы смеете унижать моего сына перед классом? Заставлять петь, отжиматься?

– Ваш сын – Егор? – догадался Роман.

И как он сразу не обнаружил сходства. Те же скользкие рыбьи глаза, та же линия губ, та же манера едва разжимать рот при разговоре, словно выдавливая слова сквозь зубы.

– Какое право вы имеете мстить, ставя двойки? Разве такое поведение достойно учителя? У вас педагогическое образование вообще есть?

– Я никого не заставляю. – Роман старался сохранять спокойствие. – Я не думаю, что прочесть стихотворение перед классом – это унизительно. И двойку я поставил за отсутствие домашней работы, а не из мести. Повторюсь, ни о чем постыдном я не прошу. Быть может, вы полагаете, что это верх порядочности – врываться в кабинет, не предупреждая и не здороваясь, взывать к совести и всячески грубить. Я иного мнения.

Пожалуй, многословно и слишком много оправданий.

– Мой сын звонит мне расстроенный, говорит, что вы на него накричали, обозвали! Егор мне никогда не врет! Как думаете, улучшится у него отношение к русскому языку?

Роман с трудом удержался от встречного вопроса, улучшится ли у русского языка отношение к Егору.

– Как я его обозвал?

– Это вы мне скажите.

– Пообщайтесь с классом. Дети подтвердят, что никто на вашего сына не кричал и никто не обзывал. А школьный устав существует для всех, и про опоздания там написано.

– Вы какой вуз закончили? Покажите диплом.

– Московский университет. Филологический факультет. Копия диплома лежит у директора. Если будут детальные возражения, всегда готов выслушать. А теперь прошу извинить, у нас совещание.

Роман закрыл ноутбук и поднялся из-за стола.

– Я вас научу уважать права детей, – остервенело произнесла Мурашова. – Я все разузнаю о вас. По судам затаскаю.

– Составляйте петицию. Обращайтесь в Страсбург. Всего доброго.

Внутри все клокотало. С одной стороны, Романа переполнял восторг от победы в словесном поединке. Будто отстоял честь русского языка и литературы на глазах у классиков на портретах – сплошь дуэлянтов, картежников, заядлых спорщиков. С другой – настроение омрачала тревога, вызванная угрозой злющей мамаши. Вдруг она и впрямь надумает навести справки?

В кабинете ОБЖ, где проводились совещания, ничего не изменилось, разве что манекена в противогазе повысили. Вместо сержантских лычек на его погонах красовались лейтенантские звездочки. Роман снова сел за парту с классным руководителем 6 «А», татаркой, имени которой не запомнил. Она справилась относительно своих подопечных и отдельно – насчет Эткинда, который за неполную неделю вывел из себя двух учителей, по физкультуре и по химии. Роман заверил, что все отлично.

Директор начал совещание с зачитывания нормативных актов. Всех повеселил запрет на пользование мобильниками во время уроков.

– Марат Тулпарович, как быть, если ученик раз за разом достает телефон, а двойка за поведение его не пугает? – спросила Лилия Ринатовна, учительница по русскому, помогавшая Роману с программами.

– Забирайте телефон. Вы имеете полное право отнять его и выдать только родителям.

– Силой отбирать? – поинтересовался Максим Максимыч. – Может, в полицию звонить?

– Не удается забрать – вызывайте родителей. Доведите запрет до них. Пусть работают со своими детьми.

Судя по лицам Лилии Ринатовны и Максима Максимыча, ответ их не удовлетворил.

Затем директор объявил, что в следующую субботу РОНО организует для сотрудников школы поездку на остров-град Свияжск, и велел никому не пропускать мероприятие. В речи прозвучали окаменевшие словосочетания «дружный коллектив» и «культурное событие», ассоциировавшиеся с чем угодно, только не с культурой и дружбой.

Завершилось совещание неожиданно. Марат Тулпарович поздравил с шестидесятилетием Ольгу Степановну, учительницу по музыке, отдавшую школе тридцать пять лет. На проекторе замелькали кадры видеоряда из разных лет жизни Ольги Степановны, включая черно-белые фото ее свадьбы и первых месяцев работы. Несмотря на слезливую мелодию, наложенную на картинку, ролик получился достойным.

К последним кадрам в кабинете ОБЖ появилось вино, пластиковые стаканы, печенье и конфеты на столовых подносах. Директор и Максим Максимыч взялись открыть бутылки. Англичанин без усилий вытащил пробку и передал вино Роману:

– Разливай.

Сладкое, из Испании.

Вина хватило на два тоста. Закипел чайник, из ниоткуда возникли чайные пакетики, банка растворимого кофе и коробка с рафинадом. Максим Максимыч подошел к Роману и сказал:

– Я в тридцать пять лет уже жить замучился, а Ольга Степановна будто первый год преподает. На энтузиазме, радостная. Сколько я в этой школе, а ни разу она не накричала ни на кого, ни с кем не поругалась. Высшей пробы человек. Сейчас таких не делают… Ты чего невесел?

Роман рассказал о взбалмошной Мурашовой. Максим Максимыч закатил глаза, хлебнул чаю и изрек:

– Не подумай, что я за лагеря, за массовые расстрелы и все такое. Ненавижу, когда посягают на мою свободу, и поэтому не посягаю на чужую. Но тварей, которые чуть что качают права, требуют документы, грозят судом, тоже не выношу. Считаю, что с каждым надо пытаться по-хорошему все уладить, потому что с порядочным человеком можно любой конфликт словами разрешить. Ведь так? А эту юридическую терминологию про суды пора подключать, если только перед тобой законченный негодяй или совсем невменяемый тип.

– У нее юридическая терминология пополам с базарной руганью смешалась, – сказал Роман.

– С боевым крещением, – похлопал его по плечу англичанин. – Родительский наезд – неотъемлемая часть учительской профессии.

Любопытно, как Максим Максимыч расценил эпизод в трактире, когда Роман затребовал с зарвавшегося персонала запись с камеры. Тоже как качание прав?

Печально я гляжу

Однажды Роман стал очевидцем сцены в пабе «Джон Донн» на Таганке. Тогда в записи транслировали матч Австралии и Испании, вчистую проигранный до того боевитыми кенгурятниками. Стаут с жженым привкусом сушил рот сверх меры. Из угла зала Роман хорошо видел, как деловая дамочка в компании двух подружек, ссылаясь на закон и порядок, страстно отчитывала официанта и требовала уважения. В меню указывалось время доставки, а гарсон затянул с заказом на четыре с половиной минуты. Официант запутался в извинениях. Администратор, на грани срыва, чуть ли не божилась, списывая запоздание на недоразумение. Оскорбленной посетительнице пообещали значительную скидку, и она сменила гнев на милость. Вскоре деловая дамочка за бокалом мартини упивалась триумфом, потчуя подружек байками о порочном русском сервисе, не то что у них – за границей. Не ценящего мелочей гарсона, наверное, оштрафовали.

Если это правовое государство, то Роман предпочел бы укромный уголок в феодальном княжестве.

Ожившая в памяти история с «Джоном Донном» навела на мысль о бокале пива. Может, и не одном. Венец первой трудовой недели – чем не повод протестировать сервис местных баров. Опыт не должен ограничиваться «Белфастом» и «Старым амбаром». Город слишком велик и стар, чтобы завязывать с ним шапочное знакомство. Это, в конце концов, неуважительно.

План с рейдом по питейным заведениям провалился по двум причинам. На перемене к молодому специалисту подошла Энже Ахатовна, классный руководитель 8 «А», с документами и сказала:

– Роман Павлович, подпишите, пожалуйста, бумаги по вступлению в профсоюз. Все учителя вступают.

Членство стоило двухсот рублей каждый месяц – одного процента от зарплаты. И взамен ничего. Ни защиты прав рабочих, ни требований увеличить жалованье, как положено в профсоюзе.

Затем возникла проблема насущнее подмоченной репутации профсоюзов. От неустанного говорения разболелось горло. Слова давались тяжело. Роман раз за разом сухими от мела пальцами трогал шею на месте голосовых связок. Чудилось, что они набухли и вот-вот начнут лопаться от нагрузок. Два последних урока в субботу ученики не переставая болтали между собой, пользуясь тем, что на них некому прикрикнуть. Лишь единицы, способные на сострадание, вели себя сдержанно. Неудавшийся детальный разбор предания «О покорении Сибири Ермаком» прервался хрипом Романа, грозившегося сослать всех словообильных в Иркутск и Томск.

От избытка сердца говорят уста его.

Лилия Ринатовна, выслушав на перемене жалобу, сочувственно призналась, что ей тоже досаждает горло.

– Ларингит – это болезнь учителей, увы. Я пью отвар из ромашки и покупаю пастилки шалфея в аптеке. Немного помогает.

– Попробую, – заверил Роман.

– Вы, наверное, много рассказываете, – предположила учительница. – Пусть говорят дети. Задавайте чаще вопросы. Особенно на литературе. Научитесь управлять дискуссией, а не говорите за всех.

По завершении занятий Роман столкнулся с директором на первом этаже. Марат Тулпарович возвращался из крыла начальной школы. Кратко справившись о делах, он добродушно порекомендовал избегать крайних мер в борьбе с опозданиями, а именно исключить стихи и песни.

Мурашова все-таки донесла.

– Ставьте в дневник двойку за поведение, – сказал директор. – Если опоздания войдут в привычку, пишите докладную на мое имя. Разберемся.

Первому нововведению хода не дали. Битва была проиграна.

Обозленный Роман вместо задуманного рейда по барам запасся в аптеке шалфеем и ромашкой, заварил ее и устроился в комнате перед экраном ноутбука. Прозрачный чайник и сахарница, полная рафинада, расположились на учебнике русского языка за 8-й класс. Андрей, хозяин квартиры, предусмотрительно закупил для постояльцев полный набор посуды из «ИКЕА», и Роман нимало не скучал по огромному домашнему бокалу с тигром и по ложкам из советского сервиза.

Настала пора ближе познакомиться с учениками.

То есть прошерстить их страницы в Сети.

Для присутствия «ВКонтакте» Роман, удаливший свой аккаунт перед отъездом из Москвы, создал поддельный аккаунт на имя Дьюлы Грошича. Не то чтобы Роман фанател по знаменитому венгерскому вратарю или сокрушался по поводу неудачи мадьяр в финале ЧМ-1954 с немцами. Дьюла Грошич – прежде всего это красиво звучит. Хлестко, мощно, фонетически богато. Ничуть не менее эффектно, чем Ференц Пушкаш. Или Ричард Чемберлен. Или Лев Толстой.

Раз пошла футбольная тема, «ВКонтакте» первым Роман принялся искать заторможенного восьмиклассника с лошадиной фамилией, путающего глагол с наречием. На первых занятиях Гриша Слуцкий выглядел заспанным, на последних – утомленным. На аватаре у ученика разместился покрытый шкурами суровый усатый викинг с рогатым шлемом. Целые альбомы со скриншотами свидетельствовали об увлеченности боевой фантастикой. Флегматичный товарищ не чуждался эпоса.

Через список друзей Слуцкого «Дьюла Грошич» попал на страницы его одноклассников по 8 «Б». Выяснилось, что некоторые из них посещают секцию гребли в местной спортшколе. Мусатов, Идрисов, Шишкин и Халитов регулярно выкладывали фотографии с тренировок на воде и занятий в спортзале, довольно поигрывали в кадре крепнущими мускулами. В подростковом желании вызвать восхищение пусть крохотными, зато не надуманными достижениями Роман ничего предосудительного не находил. Наоборот, гребцы импонировали ему своей открытостью и простотой, они не бросали вызов учителям и не самоутверждались за счет слабых. Стена у Мусатова и его друзей пестрела схемами с упражнениями по становой тяге и таблицами с содержанием белка. Также спортсмены любили грубые шутки и делали перепосты с брутального паблика, где достойные и незатейливые, в общем-то, цитаты о том, как важно верить в мечту, беречь любимых, не кидаться словами и следовать элементарной порядочности, перемежались фотографиями с пышными формами и задницами в обтянутых джинсах. Привычные мужицкие ценности в концентрированном виде, нравится или нет.

Гоповская гвардия из 8 «А» предпочитала другие локации для фотосессий: дворы, подъезды, гаражи. Если бы Роман взялся за сценарий фильма о малолетней хулиганской братии, комедийного или драматичного, он бы избрал те же самые фоны. В спортивных обносках, в натянутых поверх кепок капюшонах, с гордо выставленными вперед средними пальцами, дерзким прищуром – шпана с ее грязными ужимками будто пародировала саму себя. Нелепо, что эти самые комичные никчемушники отравляли существование десяткам детей, приучая их жить в страхе, тревоге и в ожидании подлости. Из таких никчемушников вырастали упыри, полагающие своим долгом ткнуть человека носом в его слабости и недостатки. По Москве Роман был знаком с типами, которые утверждали: «Лучше я научу тебя сегодня, чем жизнь научит завтра». Под «учительством» имелись в виду различные унижения; за громким девизом стояла потребность давить тех, кто не способен дать отпор. Для некоторых эта потребность превратилась в образ жизни.

На фотографиях с гопниками попадались Идрисов и Шишкин, а также веснушчатый болтун Марютин из 8 «Б», на одном из уроков вспомнивший о брадобрейских инициативах Петра Первого. Шпана тоже питала теплые чувства к грубому, даже низкосортному юмору и подписывалась на пацанские паблики, наводнявшие сетевое пространство фразами из «Брата», «Бумера» и «Бригады». Цитаты о братьях по крови и беспокойной душе бродяги приправлялись соответствующими картинками и песнями Круга и «Каспийского груза». На одном из изображений бритоголовая братия в тельняшках распивала водку на кухне. Фотографию украшала надпись «Алкоголь – это анестезия, помогающая перенести операцию под названием жизнь». Роман не без труда опознал слова Бернарда Шоу.

Гопники на фотографиях выпячивали свою сомнительную принадлежность к мужскому миру: пускали дым плотными клубами, окружали себя пивом, позировали за рулем авто, тискали девушек. Среди последних узнавались ученицы восьмого, девятого и даже десятого классов, гордые своей причастностью к изуродованному миру. Со шпаной водили дружбу и сравнительно приличные девочки, та же Залилова.

Впрочем, не будь Роман с ней знаком, он бы не рискнул дать ей определение «приличная». Камилла, как и многие ее ровесницы, жаловала группы «Шкурные интересы», «50 оттенков серого», «69 оттенков пошлости», «Молодые. Свободные. Дерзкие», «Шепот разврата» и им подобные. В группах участники делились своими интимными похождениями и выкладывали обучающие видео на тему «Эрогенные зоны. Где искать? Как воздействовать?». Роман не помнил, чтобы в четырнадцать-пятнадцать лет задавался такими проникновенными вопросами, притом что рос не в ханжеской обстановке и духовную семинарию не оканчивал. Лишь спустя годы вместе с К., будучи навеселе, они заходили на страницу «Шепот разврата», чтобы с притворным придыханием зачитать друг другу чужие истории и рассмеяться.

Кроме того, почти все ученицы имели персональные страницы на «спрашивалках» – сайтах, где пользователи отвечали на анонимные вопросы. Секс обсуждался в деталях, ученицы хвастались притягательностью и раскованностью («Дааа, я пошлая. Кому надо тот знает»). Распущенность выдавалась за пошлость и культивировалась. Видал бы Цой, как круто переменились восьмиклассницы. Рокер бы диву дался. Этому поколению, пожалуй, требуется время, чтобы въехать в значение выражения «пошлый Манилов».

Роман, в третий раз заливая кипятком ромашку, поймал себя на мысли, что отвар, вопреки всем свойствам, не успокаивает, а будоражит. И еще осознал, что идеализирует прежние нравы в пику нынешним и обличает тех, кто младше. Верный признак старения души, если бы только душа существовала. Вообще, некоторую долю брюзгливости Роман за собой признавал, однако его пристрастный взгляд не отменял того, что выставленная на всеобщее обозрение развязная свобода не пошатнула патриархальных установок, на что могли надеяться феминистки. Если отвлечься от категорий морали и оценить изменения сквозь призму социокультурной динамики, то освобожденный эрос не привел к подлинной свободе и не расстроил планы тоталитарной машины, о чем мечтали многие философы, а встроился в несправедливое общество без посягательств на его фундаментальные законы. Люди по-прежнему дурачили себя и делали это с удовольствием…

В десятом часу Роман обнаружил, что напрочь забыл связаться по «Скайпу» с Антоном, одиннадцатиклассником из Москвы, который готовился к ЕГЭ. Репетитор чертов. Может, ученик согласится восстановить занятие. А не то минус тысяча рублей.

Воинственный утопизм

Поначалу Роман с опаской смотрел в глазок перед выходом из квартиры, а затем привык. Соседи не докучали.

Рузана Гаязовна, составляя расписание, сделала молодому специалисту нежданный подарок: установила ему методический день в понедельник. Роман наслаждался сдвоенным выходным на диване. В воскресенье отправил весточку родителям, посмотрел цикл передач по истории Древнего Египта, провел по скайпу занятие с Ильей, девятиклассником из Барнаула. Илья держался молодцом, употреблял редкие для ученика слова «гнушаться» и «недомолвка». Напоследок Роман велел алтайцу перечитать «Левшу» и занести в тетрадь самые яркие языковые находки Лескова.

В том, чтобы связаться напрямую с человеком из другого часового пояса с целью поведать ему о синонимах и антонимах, мнилось что-то потустороннее. Как будто гадать по фотографии или оформлять справку о доходах в фирме, где никогда не работал.

В понедельник Роман ради хохмы заказал на «АлиЭкспресс» красный халат. Древний Египет сменился Древней Грецией, место суховатого ведущего с бородой занял тонкоголосый усач, с трепетом выдыхавший слово «эллины». Вроде Роман встречал его в университете, в Первом гуманитарном корпусе. Курсе на втором.

Горло не отпускало, письмо К. не писалось. Что более существенно – рушился замысел, ради которого затевалась вся эта эпопея. Детей не интересовали, по большому счету, ни свобода, ни справедливость, ни избавление от конформизма. Они твердо верили, что умнее и осведомленнее мамы и папы, а тем паче и бабушки с дедушкой, что прогрессивнее и практичнее их, что деление столбиком унижает при наличии калькулятора, а перепихон в машине или на кухне – верх раскрепощенности и предел удовольствия. Те, кто сильнее, без раскачки наводили свои порядки везде, где только можно, и кормились чужим восхищением. Самые наглые – и страхом вдобавок. Те, кто слабее, мучились от накопленных обид и искали отдушину в виртуальном пространстве, огнем и мечом очищая от злодеев вымышленные миры и добиваясь воображаемого признания. Эдакий нестройный отряд Уолтеров Митти, но с хромой фантазией и стерилизованными мечтами.

Навязанная – разношерстным окружением, стечением обстоятельств, новостным потоком, раскрученными фильмами, рекламой с экранов и билбордов – логика рано или поздно приведет каждого ученика к заключению, которое предстанет как неисправимо горькая мудрость – нехитрая, зато окончательная. Не прочитав и строчки из Гоббса, дети вырастут и придут к выводу, что они зажаты в тиски. По одну сторону – спятивший от избытка власти и мании все держать под контролем старик-государство с крючковатыми пальцами, все еще могучий и гарантирующий какую-никакую безопасность. По другую сторону – подлость, разнузданность, алчность и полное отсутствие совести, в наибольшей последовательности воплотившиеся в делягах, менялах и прочих воротилах разного пошиба, несильно стесненных писаным законом. Выбраться из тисков невозможно – заявит едва ли не любой из этих детей, когда вырастет. Будь ты воспитательницей из младшей группы, дамочкой с мартини, попом в рясе, волейболистом, штукатуром или бродягой на нарах, ты разделишь эту логику, если позволишь себе принять ее правила и преломить хлеб с теми, кто считает, что человек человеку волк.

Неужели Роман возомнил, будто сумеет убедить учеников, что жизнь может быть иной – без Левиафана? Что человек вовсе не велик, как уверяют некоторые писатели, но и демонизировать его – поспешный ход?

Что парадоксально: сложные вещи иногда объяснить проще, чем очевидные. Казалось, ученикам легче растолковать, что такое феноменология духа или эпистема у Фуко, чем внушить представление, что учеба не столь плохая штука и каждый имеет право требовать справедливости.

Как ни тривиально, остается засучить рукава и трудиться. Или сбежать из школы через неделю. Извините, мол, переоценил себя.

Мысленно засучив несуществующие рукава на желтой футболке, Роман наварил перловки на вторник и среду. В школьной столовой молодой специалист не был замечен главным образом потому, что носил еду в контейнере и чай в термосе и обедал после уроков в кабинете.

Ночь перед очередным будничным испытанием выдалась беспокойной. Через стенку назойливо тянуло табаком, точно соседи думали думы, смоля сигарету за сигаретой. Бессчетное количество раз перевернутая подушка нагрелась до последнего квадратного сантиметра. Чтобы заглушить стук сердца и молоточки в висках, Роман в темноте босиком прошагал сорок четыре круга по комнате – по двадцать два в обе стороны – и снова лег. В постели молоточки настигли.

Без четверти четыре Роман, протирая красные глаза, встал. Пока кипятилась вода для чая, из шкафа был извлечен Пинчон. Что он скажет о минувшей неделе, как справился наш воинствующий утопист?

Четыреста восемьдесят один, пятая сверху. Нет, снизу.

«…лайн Б». Они построят себе домик на самом краю…»

Гордыня и гнев

– Здравствуйте, Роман Павлович! Вы не будете возражать, если я поприсутствую на вашем уроке?

Разумеется, молодой учитель не располагал правом возражать директору. Нагрянувший на четвертый этаж Марат Тулпарович с толстой белой папкой под мышкой переступил порог кабинета русского языка и выбрал место в последнем ряду. Предстоял разбор «Господина из Сан-Франциско» в 11 «А», до звонка оставалось пять минут. Роман с предельной аккуратностью вывел на доске число и тему, следя за тем, чтобы буквы получились ровные и красивые. Зазнавшийся хвостик у «я» в слове «сентября» был хладнокровно обрезан мокрой тряпкой. С началом рабочей недели, дорогая инспекция.

Ученики, все в милицейской форме, переглядывались и шептались, смущенные директорским надзором. Трели звонка подняли их из-за парт. Роман решил не ломать привычную схему урока. Согласно ей, перед совместным обсуждением текста в одиннадцатом классе каждый по очереди высказывал собственное впечатление. Этот прием Роман подсмотрел у преподавателя из МГУ на семинарах по зарубежному романтизму.

– Мне рассказ понравился больше, чем «Антоновские яблоки». Тут есть сюжет, а там его нет. На первой странице мне показалось, что дальше будут приключения…

– Мне рассказ не очень понравился. Я все ждала, что с героем случится что-то важное, а он умер неизвестно почему. Его даже не жалко. Вот смерть Оли из «Легкого дыхания» была трагичной…

– Мне текст понравился…

Марат Тулпарович словно бы целиком погрузился в документы из белой папки и не слушал.

Когда ученики отстрелялись, слово взял Роман.

– Скажу вещь, какую учителю говорить не положено. Статус не позволяет. Тем не менее буду с вами откровенным. Я бы солгал, если бы заявил, будто чтение Бунина приносит мне удовольствие.

Все в классе подобрались, даже Марат Тулпарович поднял голову. Что, если сейчас задать ему вопрос, как он относится к Ивану Алексеевичу? Наверное, в будущем директор пошутит так, что мало не покажется.

– Безусловно, я ценю мастерство писателя, но, когда я читаю «Антоновские яблоки», или «Темные аллеи», или «Грамматику любви», у меня возникает чувство, будто я еду на дряхлой телеге по осенней грязи. Накрапывает дождик, лошадь еле плетется, спицы застревают в колее, ямщик напевает тоскливую песню, а дороге нет конца. И неясно, куда путь ведет, зачем.

– Тогда почему Бунина в школьную программу включили? – робко поинтересовалась Гафарова, блондинка на втором ряду.

– Резонный вопрос, Диана. Когда я признался, что ценю бунинское мастерство, я не лукавил. Моя задача состоит и в том, чтобы вы научились правильно определять сильные и слабые стороны любого явления. Неважно, писатель это, музыкант, близкий друг, фильм, статья в журнале или новый законопроект. Пожалуй, многие согласятся, что Бунин – автор неувлекательный. И характеров ярких, мясистых, бьющих наповал, как у Грибоедова или Гоголя, у него нет. Зато проза Бунина обладает своими достоинствами, которые отметили в Нобелевском комитете. Если бы я предложил вам выступить в качестве адвокатов Ивана Алексеевича, на что бы вы обратили внимание в первую очередь?

На брошенный клич никто не отозвался. На доске, под темой, Роман нарисовал единичку.

– С такими заступниками приговор будет неутешительным, – сказал Роман. – Тогда начну я. Первый аргумент в защиту, он же самый очевидный. Бунин великолепно владеет деталью. Его художественный мир населен разнообразнейшими цветами, звуками, вкусами, запахами. Припоминаете, какой сигнал слышат пассажиры перед обедом?

– Вроде гонг, – сказал Митрохин.

– Если точнее, то китайский гонг. На протяжении всего рассказа возникают фоновые звуки: звенит гонг, завывает сирена, раздаются гудки, играет оркестр…

Кимранова, листавшая на первой парте сборник бунинских рассказов, не отрывая глаз от текста, торопливо и невыразительно зачитала фразу:

– «Он слышал тяжкие завывания и яростные взвизгивания сирены, удушаемой бурей». Здесь говорится, что есть звуки громче сирены.

– Верно, Аида, и это важное наблюдение. Какими бы громкими ни были звуки цивилизации, им не сравниться со звуками стихии: с бурей, ветром, вьюгой. Это принципиальный момент для понимания произведения. К этому мы вскоре вернемся.

Роман написал на доске, рядом с единичкой, слово «Деталь». Он встретился взглядом с директором, отложившим в сторону белую папку с документами. Вот будет засада, если Марат Тулпарович затребует план-конспект урока. И влепит штраф за его отсутствие. Ирина Ивановна как-то вскользь упомянула, будто молодой специалист обязан составлять конспекты всех уроков в течение двух лет.

– Кто-нибудь кроме меня желает выступить адвокатом? – снова обратился к классу Роман.

Гафарова неуверенно подняла руку.

– Я бы к плюсам отнесла напряженную атмосферу. Как я говорила в начале, весь рассказ я ждала, что произойдет что-то особенное. Если не с героем, то с кораблем. Утонет, например, как «Титаник».

Митрохин и Аюпов засмеялись.

– Параллель с «Титаником» не такая уж и надуманная, – заверил Роман. – Как известно, «Господин из Сан-Франциско» был написан через три года после гибели знаменитого лайнера, и косвенные отсылки к этой катастрофе в рассказе есть. Что же касается, Диана, твоего замечания, то атмосфера как раз рождается из деталей, наполняющих художественный мир. Твой довод отчасти перекликается с моим и вместе с тем не повторяет его.

Под первым пунктом Роман нарисовал похожую на лебедя двойку и вывел рядом с ней слово «Атмосфера».

– И, наконец, третий аргумент. Прежде чем перейти к нему, мы все послушаем пересказ «Господина из Сан-Франциско» в исполнении Марселя.

Аюпов, засмущавшись от улыбок вокруг, опустил голову. Розовощекий, с кудрявыми волосами песочного цвета, он смотрелся бы уместней не в милицейской форме, а в футболке с заковыристым принтом, бриджах и кепке козырьком на затылок.

– Пересказывать? – переспросил Аюпов.

– Именно.

– Ну, на старости лет богатый американец отправился в кругосветное путешествие… – начал Марсель.

– Звучит как первая фраза многообещающего анекдота, – сказал Роман.

Смешки одноклассников храбрости Аюпову не прибавили.

– Он взял с собой жену и дочь и купил билеты на пароход «Атлантида»… – Марсель почесал лоб и обреченно замолк.

– Рекламная пауза? – поинтересовался Роман.

Аюпов, придавленный смехом, неловко улыбался. Марат Тулпарович, подавшись вперед, наблюдал с последней парты за развитием ситуации.

– Я бы на твоем месте, Марсель, так не расстраивался. Едва ли кто перескажет текст лучше, чем ты. Даже учитель.

11 «А» затих, гадая, шутка это или нет.

– В действительности, в пересказе «Господин из Сан-Франциско» превращается в невразумительную и скучную историю. Богатый американец отправляется в кругосветку, как давно мечтал. Погода обманывает ожидания, маршрут корректируется. Запланированная радость отменяется, американца преследует немотивированная тревога. А затем он, вопреки логике, умирает. Вот вам и фабула. Однако настоящий смысл рассказа гораздо богаче внешнего плана. И в этом заключается третье достоинство прозы Бунина.

На доске появилась запись «Искусство выражения мысли». Роман так и не сумел дать толковое название третьему пункту и внутри нещадно критиковал себя за это. Что за искусство выражения мысли? Что за очередная высоколобая глупость? В стиле дзен-буддизма: понимай, как хочешь, и притворяйся, будто скромно черпаешь ложкой мудрость из бездны. Бездны на всех хватит.

– С младших классов вы пересказывали тексты. Было такое?

– Постоянно!

– И в выпускной год прийти к выводу, что лучшие произведения пересказу не поддаются. Самое ценное, самое значительное спрятано между строк. Мастеровитый автор – это тот, кто способен ясно и емко доносить свои мысли, не высказывая их напрямую…

Ученики с широко раскрытыми глазами впитывали прописные истины. Роман не находил в их глазах понимания, но видел желание понять.

– …согласно внешнему плану, – продолжал он, – смерть господина из Сан-Франциско абсурдна. Согласно внутренней логике рассказа, гибель закономерна. Бунин отмечает, что главный герой стремится распланировать всю жизнь. Вплоть до последнего часа, эпизод за эпизодом. Он привык побеждать и доверять негласным законам цивилизации. Такой жестокой и лицемерной, чудовищной и все же предсказуемой цивилизации. У господина из Сан-Франциско есть право считать, что он поступает красиво и вызывает восхищение окружающих. По Бунину, есть вещи мощнее несправедливой цивилизации. У них нет имени, их невозможно описать, ими нельзя пренебрегать…

Роман почувствовал, что ветер уносит его в выжженную степь досужих домыслов и бесприютной абстракции, и поспешил в пыльный и душный кабинет, в пространство вялотекущего времени. Как там наставляла Лилия Ринатовна? Чаще задавайте вопросы и управляйте дискуссией.

Где-то на интуиции, где-то на скудном опыте, но Роман управился. Обсудили и столкновение цивилизации со стихией на различных уровнях текста, и социальный подтекст, и образ корабля. Коснулись даже сцены с шейной запонкой, с которой господин из Сан-Франциско мучился незадолго до смерти. Кимранова без подсказок верно определила ее функцию.

– …до предела ослабел, а все равно не нарушил распорядка, не пропустил обеда, – закончила ответ ученица.

Роман не обделил вниманием и наиболее молчаливых, подключая к беседе каждого. Невнятные ответы выдавали не читавших рассказа, однако Роман никого не обличал. Не сегодня.

– Гонг, – сказал он, когда прозвенел звонок.

Когда 11 «А» покинул кабинет и Роман остался с директором наедине, Марат Тулпарович пожал учителю руку.

– Работа идет, хорошо, – сказал директор. – Ученики не ленятся, к занятиям готовятся. Книги надо читать, книги надо любить, и вы эту мысль продвигаете. Несмотря на некоторые методические недочеты, диалог с классом налажен. Так держать!

Не конкретизируя, какие именно методические недочеты он обнаружил, Марат Тулпарович удалился по своим начальственным делам. На его месте Роман бы точно затребовал план-конспект урока и пожурил бы молодого специалиста за чрезмерную иронию и прочие вольности. Не осуществлял, мол, патриотическое воспитание и компетентностный подход к образовательному процессу.

Новость о директорском визите мгновенно разлетелась по четвертому этажу. Лилия Ринатовна, уточнив подробности, поздравила с пройденным испытанием и справилась относительно больного горла. Математик Галина Леонидовна, занимавшая соседний кабинет, вспомнила, как Марат Тулпарович без предупреждения явился к ней в минувшем году.

– Открываю дверь, а он уже там сидит, как инспектор, – сказала она.

Окрыленный Роман без запинки провел два русских языка – в 6 «А» и 8 «Б». Шестиклашки с увлечением разбирали на морфемы непростые слова «передвигать» и «затененности», восьмой класс упорствовал в разборе простого предложения. Работа спорилась, усердствовали даже Ашер Эткинд и Егор Мурашов. Видимо, и ему досталось от матери на орехи.

Перед заключительным уроком Роман пребывал в благодушном расположении духа. Молодому учителю было о чем предметно поговорить хоть с Макаренко, хоть с Ушинским, что им посоветовать. Министерству образования Республики Татарстан, или кто там главный, стоило задуматься о внеочередном присвоении высшей категории: Роман заслужил. Калужские дети не ленились, к занятиям готовились.

Не менее благодушное расположение духа отличало, судя по всему, и 8 «А». У половины на партах отсутствовали учебники; отпетый хулиган Хидиятуллин в полный голос рассказывал умеренно неприличные анекдоты; шкафоподобный толстяк Гаранкин, подперев кулаком подбородок, мечтательно созерцал заоконный пейзаж, точно позировал для фотографа.

При звонке все неохотно поднялись с мест, кроме Хидиятуллина. Это он на первом занятии хвастался, что у класса сменилось четыре учителя истории. Роман приблизился к Хидиятуллину.

– Привет, Ранель. Поздороваться не желаешь?

Лицо Хидиятуллина расплылось в улыбке блаженного балбеса.

– Здрасте.

– Где твой учебник? Тетрадь с ручкой? Почему не встаешь, когда звенит звонок?

– Устал.

Ранель словно прилип к стулу. Улыбка его делалась все дурашливее.

Осознав, что над ним издеваются, Роман закричал:

– Быстро поднялся и вытащил на стол учебник с тетрадью!

– Ого, как орет, – сказал Хидиятуллин, обращаясь к приятелю Аксенову, с усмешкой наблюдавшему за сценой.

Роман рывком схватил портфель Ранеля и широкими шагами двинулся в коридор. Шпаненок увязался за учителем.

– Отдай сюда! Отдай, я сказал!

Очутившись за дверью, Роман швырнул портфель на подоконник.

– На мои уроки ты больше не ходишь, ясно?

– И не буду, – пробурчал Хидиятуллин, просовывая руки через лямки. – Я пацанов позову.

– Ты мне угрожать собрался? – Роман впал в ярость. – Прибор не вырос мне угрожать! Молоко на губах вытри!

Он следовал за шпаненком, который направлялся в конец коридора, к лестнице, постоянно оборачиваясь.

– Я пацанов позову, – огрызнулся Хидиятуллин через плечо.

– У тебя язык отвалится от извинений! – кричал Роман на весь коридор.

По окончании урока Энже Ахатовна заверила обескураженного учителя, что проведет воспитательную беседу с классом, и рекомендовала писать докладную на Ранеля.

– Пишите на имя директора, он в курсе происшествия. Надо же, а мы хотели снимать Хидиятуллина с внутреннего учета.

Сочувственно кивая, Марат Тулпарович выслушал Романа. На просьбу освободить Ранеля от русского и литературы до конца года директор ответил отказом, вместо этого пообещав назавтра утром поговорить с Хидиятуллиным и заставить того принести извинения.

– Войдите в положение, Роман Павлович. У человека тяжелая ситуация в семье. На глазах убили отца, мать толком не следит за детьми.

Роман долго осмыслял, каково это: преподавать Фонвизина и роль второстепенных членов в предложении озлобленному подростку, на глазах у которого убили отца. Не осмыслил.

Будь Роман христианином, раскаивался бы в смертных грехах: в гордыне и в гневе. Ибо переоценил свои силы, поверив в собственные педагогические способности после удачного урока по «Господину из Сан-Франциско», и вдобавок легко впал в ярость, не совладав с побитым жизнью мальчишкой. Потому что Бог гордым противится. Однако христианская мотивировка заведомо отметалась. Дело не в небесной каре, а в элементарной расплате за самонадеянность.

Впредь нужно держаться настороже. И определиться наконец, кто перед ним. Потенциальные друзья из числа врагов? Заблудшие души? Овцы, настроенные против пастыря? На четверть исписанные тетради?

По всей видимости, утопический проект пора сворачивать. Цели должны быть реалистичными. К примеру, внушить страх гопникам и вытравить из них ощущение вседозволенности. Их жертвам – привить чувство собственного достоинства. А дальше посмотрим. И на высшую категорию можно замахнуться.

Остров-град

Разговор с директором возымел частичное действие. Хидиятуллин вроде извинился, а вроде и нет. Пробормотал перед уроком под нос стандартные слова и уселся в одиночестве с желчным взглядом. Собрав у 8 «А» тетради, Роман горестно вздохнул при виде почерка Ранеля. Слова не подвергались идентификации. Крупные закругленные буквы-близнецы сплетались в бусы, растянутые на каждой строке.

Методов, одобренных педагогикой, перестало хватать. Во всех классах, кроме 11 «А», приходилось покрикивать. Крик придавал уверенности и дарил чувство контроля над ситуацией. Роман условился с самим собой повышать тон не чаще двух раз за урок. Власть развращает, да и напоминать сварливую Моську, которая лает почем зря, не хотелось. Ни в будущем, ни сейчас Роман не видел себя в комической роли.

Ромашковый настой и пастилки шалфея не спасали. От бесконечного говорения саднило в горле, становилось больно есть и пить. Рисовалась перспектива обрести пожизненную хрипотцу в голосе. Роман с грустью прикидывал, что настанет день, когда придется математически вычислять, как с меньшими затратами для голосовых связок реагировать на болтунов: аргументированно объяснить или разок рявкнуть. Наверное, эффективнее стучать кулаком по столу.

На запрос «Упражнения, чтобы не болело горло» поисковик ответил множеством ссылок. Везде фигурировала загадочная поза льва из йоги. Предлагалось сесть на колени, положить на них ладони с растопыренными пальцами, прижать подбородок к груди и напрячь все конечности, высунув при этом как можно дальше язык и вытаращив глаза. Терять, кроме чести, было нечего. Роман адаптировал упражнение, сев на стул, так как спортивного коврика для позы на коленях все равно не нашлось. Для пробы исполнил четыре подхода: перед занятиями, в перерыв, после уроков и перед сном дома. Изображая льва в кабинете, Роман ловил любой звук за дверью. Если обнаружат в таком виде, поди докажи, что у тебя все в порядке с головой.

К удивлению, на второй день боль в горле поутихла. Таванда! Голосовые связки держали удар, разговор не превращался в пытку. Лев охранял рубежи от ларингита, йога давала фору аптечной медицине и молитвам. Стоило похвалить индусов и буддистов за здравые идеи.

Должно быть, на Алтае шаманы такие же штуки практикуют.

Перед уроками Роман, по обыкновению, спускался за водой, чтобы мыть доску в течение дня. В пятничное утро его с полным ведром застала на лестнице историк Анастасия Олеговна, соседка по этажу, приглашавшая на чай в первую встречу. Учительница тяжело дышала, с трудом покоряя ступеньку за ступенькой.

– Роман Павлович, вы разве сами воду таскаете? Это не учительское занятие. В каждом классе есть дежурный. Если его нет или это девочка, вы свободных мальчиков отправляйте. Цените свой статус.

Анастасия Олеговна говорила с убежденностью кота Матроскина, сведущего в бутербродах. Роман отложил совет до времен, когда заработается до одышки или дослужится до высшей категории.

Классы пополнили мертвые души. Перед занятием с 6 «А» их классный руководитель, татарка с труднопроизносимым именем-отчеством, предупредила, что в электронном журнале появился новый ученик – Макарычев. Уроки он не посещает, но отмечать его не надо.

– Он на домашнем обучении, – сказала татарка.

– На надомном? Мне к нему нужно ходить?

– На домашнем. К надомникам приходят учителя. А Макарычев должен приходить сам, брать задание и приносить.

– И когда мне ждать Макарычева? – поинтересовался Роман.

– Сложно сказать. Он не любит школу.

Позже Ирина Ивановна объяснила, что есть еще два товарища на домашнем обучении, помимо Макарычева, и они прикреплены к 6 «Б» и к 7 «А». Из-за ненадлежащего поведения и неуспеваемости они отделены от других детей. Задача школы – выпустить их.

– За четверть у Макарычева должно появиться шесть оценок по русскому и шесть по литературе. Пропуски не пишите, двойки не ставьте.

– Если он не придет за заданиями, как ему набирать оценки? – спросил Роман, памятуя о словах татарки.

Ирина Ивановна наставила на него пристальный взгляд из-под очков.

– Всех надомников требуется выпустить. Оставить их на второй год мы не можем. Тому же Макарычеву шестнадцать лет.

Картина вырисовывалась похлеще, чем у Хеллера. Если в «Поправке-22» регулярно увеличивали норму вылетов, то в школе всеми силами открещивались от летчиков, приписывая им несуществующие заслуги. По идее, в восемнадцать Макарычев переведется в восьмой класс и его призовут в армию. А что затем? Вернется, чтобы закончить девятый и сдать экзамены? Главное, что ни Роман, ни Ирина Ивановна, ни Марат Тулпарович за абсурд не отвечали. Заложники системы, что с них взять.

Изумительно, оказывается, есть и такие фрукты, кому Хидиятуллин может подать пример по части успеваемости и дисциплины. Дилемма для ангелов, которые с кончиной века будут отделять злых от праведных.

В субботу, как и известил заранее директор, для учителей школы в РОНО организовали поездку на остров-град Свияжск. После шестого урока все погрузились в большой синий автобус, и усатый водитель в кепке включил «Авторадио» и завел мотор.

Среди пассажиров Роман не видел Максима Максимыча и Андрюху, хотя утром обменялся приветствиями с обоими. На коленях учительницы по физике играл в телефон ее сынишка в кепке сочного апельсинового цвета. Когда мальчишка вертел головой, он будто пытался смахнуть огонь. Учителей сопровождал еще молодой батюшка в черной рясе с внушительным позолоченным крестом на груди. Чертами лица священник напоминал Каллена Бохэннона из сериала «Ад на колесах». Роман мрачно настраивался всю дорогу внимать наставлениям о законе и благодати, однако батюшка удивил. Он вполголоса беседовал с Анастасией Олеговной и свой исключительный статус не демонстрировал.

Несмотря на середину сентября, дни стояли безоблачные и по-летнему жаркие. Как подметил классик, как бы хрустальные. Распахнутое синее небо услужливо предоставляло иллюзию простора и точно нашептывало бросить все и стремглав бежать на юг, цепляясь за хвост растраченного лета.

Тепло и солнце предсказуемо вызвали у учителей шутки, что погоду будто подали по заказу. Роман занял место в конце салона, рядом с Вадимом, молодым учителем английского. Сосед рассказал о двоюродной сестре, занимавшейся конным спортом и получившей награду из рук президента Татарстана. Ближе к финалу истории Романа приморило, да и Вадим клевал носом. Почти у Свияжска их разбудили смеющиеся завучи, Ирина Ивановна и Рузана Гаязовна, сфотографировавшие спящих на смартфон. На экране Роман, скрестивший руки на груди, прижался виском к оконному стеклу.

Батюшка зарекомендовал себя отменным проводником. С пути группа не сбилась ни разу. Священник угадывал, когда лучше поведать что-нибудь об истории острова или о его достопримечательностях, а когда уместнее помолчать. Как только на пути повстречалась хромая корова с обломанным правым рогом, щипавшая жухлую траву у плетня, батюшка безбоязненно похлопал ее по черному боку с проплешинами и произнес тихо, глядя в грустные, неприкаянные глаза:

– Не напрасны страдания твои, коровка. Воздастся тебе стократ за безропотную ношу. Настанут времена, когда и человеку, и зверю всякому только радость на земле останется.

Из разрозненных сведений Роман выяснил, что Свияжск основал Иван Грозный как аванпост перед решающей битвой за Казань. Град славился храмами и монастырями, выстроенными без единого гвоздя. Здесь же в 1918 году учинил тенденциозную расправу Троцкий, казнив каждого десятого красноармейца за неудачную попытку отбить Казань у Каппеля. Позже советская власть использовала храмы и монастыри по партийному усмотрению, организовав на острове концентрационный лагерь НКВД и колонию для малолеток. А в постсоветские годы татарстанское руководство привлекло инвесторов, каковым вменялось в обязанность восстановить и реставрировать архитектурные памятники, придать острову хитовый туристический облик и возвести дамбу, что соединит Свияжск с материком.

– Места здесь особенные, целебные. На благие думы наводят. Когда у вас тревога на душе и боль сердечная донимает, вы приезжайте сюда в одиночестве. Необязательно даже в храм идти и свечку ставить. Погуляйте, посидите на берегу. И смятение отступит.

Священник выражался необычно, по-старинному, что ли. Тем не менее его лишенная интонационной вычурности речь была проникнута естественной простотой, будто иначе батюшка и не умел разговаривать. Мальчик в апельсиновой кепке – и тот заинтересованно слушал.

На обратной дороге в хвосте салона образовалось подобие застолья – без стола, зато с выпивкой и закуской. Участвовали завучи, информатик Артур Станиславович и Вадим. Ирина Ивановна извлекла из сумки бутылку и разлила теплую водку по стопкам и стаканам. Сметливая Рузана Гаязовна вытащила припасенную курицу и нарезанный бородинский хлеб. Жир гнойного цвета стекал с курицы на бумагу. Глядя на обтянутые обгоревшей пупырчатой кожей крылышки и бедрышки, Роман почувствовал, что его вырвет, если он притронется к ним. От водки и закуски он вежливо отказался, взяв лишь огурец, которыми Артур Станиславович разжился у бабок на Свияжске. Зазвучали тосты.

– Молодой специалист не хочет вливаться в коллектив, – пошутила раскрасневшаяся Ирина Ивановна, и завучи засмеялись.

– Изжога мучает, – сказал Роман. – Зря свечку не поставил.

Батюшка в другом конце салона делал вид, что не замечает пирушку.

Высокоградусное доверие

Слово «общение» относилось к разряду наиболее нелюбимых у Романа. Он усвоил, что понимали под общением многие из тех, кто желал поговорить. Они хватались за любой повод рассказать о себе, изложить свои воззрения на жизнь, приплести к повествованию родных, друзей, знакомых. Едва ли кого-то волновал тот факт, что слова «общение» и «общий» однокоренные. В воображаемой идеальной коммуникации собеседники искали общие темы и сближались в ходе диалога. На деле приходилось выслушивать проникновенные пассажи о братьях-сестрах и друзьях из условного Омска, об очередном взятом титуле в «Про Эволюшн Соккер», о космических скидках на «АлиЭкспресс», о бессонной ночи перед зачетом. Роману словно вручали несвежее белье, а затем удивлялись, почему он не примеряет его и не загорается восторгом.

Разумеется, Роман не бросил попыток найти друга, с которым установится взаимная откровенность и какой с легкостью и радостью поддержит разговор о свежем альбоме «Мэник Стрит Причерз» или о пятнах на Луне, о деконструктивных практиках или о стоптанных кедах. Если бы надежда найти общий язык хоть с кем-нибудь пропала в двадцать два, то в этом читался бы серьезный намек на патологию.

Переезд в Казань усложнил и без того почти бесперспективные поиски идеальной коммуникации. Тяжело предугадать, как отреагировали бы Максим Максимыч или Вадим на признание, что Роман виновен в трагедии. Он почти самозванец: притворяется славным малым, не будучи таковым. Самозванцев на Руси искони не привечали хлебом и солью. Пока объяснишься, навлечешь на себя тысячу подозрений. Проще оставаться загадочным москвичом. И лжи в том никакой.

С таким убеждением Роман выдвинулся в центр города. Поза льва избавила от проблем с горлом, поэтому рейду по пабам ничто не препятствовало. Хотелось выломиться из привычного маршрута от школы до дома на Красной Позиции, иначе Роман рисковал прикипеть ко всему заурядному, как жители улиц Пугачевская и Хороводная. Сам не заметишь, как полюбишь сериалы на СТС и обзаведешься фразами вроде «А голову ты не забыл?» и «Расскажи всем, вместе посмеемся».

Едва Роман ступил на Баумана, центральную улицу Казани, его атаковали со всех сторон. В руках очутились флаер на рулетик с баклажаном и листовка от пиццерии. Два гастарбайтера с засаленными волосами пригласили сфотографироваться с обезьяной в манишке. Рослый проповедник зычным голосом затянул песню о Боге и, натолкнувшись на безразличие, вручил визитку, содержащую, помимо прочего, следующий текст: «Если у вас есть вопросы, связанные с Библией, можете задать их на нашем сайте». Чтобы избежать назойливого люда, Роман свернул на соседнюю улицу. Внимание привлек паб «Дублин» с выставленными в витрине бразильским флагом, футбольными майками с автографом и гитарой.

Несмотря на воскресный вечер, паб встретил провинциальной вялостью. В первом зале бородатый бюргер в бриджах и футболке с черепом потягивал темное пиво у барной стойки, изредка бросая взгляд на экран с английской премьер-лигой. Два поддатых студента с опустевшими кружками подсчитывали, какую часть мелочи оставить гарсону на чай. В углу устроился аномальный персонаж приблизительно того же возраста, что и Роман. Он был одет в рубиновую рубашку и брюки с подтяжками. Перед ним высилась бутылка виски «Тичерз», из которой чудак подливал скотч в бокал с толстым дном. Рядом стояла початая бутылка эля «Килкенни». Картофель фри стыл на тарелке.

Если посетитель упражнялся в эксцентризме, то получалось удачно. Роман до того не видел, чтобы кто-то, кроме Рэя Вэлкоро из второго сезона «Настоящего детектива», напивался таким способом.

Во второй зал Роман не пошел, последовав примеру бюргера и заняв место у барной стойки, и заказал полпинты «Гиннесса». Бармен инертно кивнул и осведомился насчет закусок. Роман соблазнился драниками с грибами по специальной цене.

На третьем глотке Роман почувствовал, как его плеча коснулась рука. Тип в рубиновой рубашке, высокий и нескладный, без малейших признаков опьянения на лице, виновато улыбался.

– Кажется, я переоценил свои способности. Вы не поможете мне?

Роман вопросительно оглядел чудака.

– День добрый. Помогу в чем?

– Как же в чем – в сохранении достоинства!

– Не понял.

Собеседник изобразил нетерпение.

– Все просто! Думаю, вы детскую порцию «Гиннесса» не из религиозных соображений заказали, а из финансовых. Мне же свое не выпить. Что мне теперь? Ударить лицом в грязь и унести бутылку в кармане? Я затем месяц от зеркал буду отворачиваться от стыда.

Роман не врубался в провинциальную психологию. Не допил – оставил. Пожалел – притворился, что внезапно вызвали по делу, и забрал с собой. В чем, собственно, проблема?

– Перемещайтесь ко мне, я угощаю!

Незнакомец подкупал наивной манерой разговора и множеством излишних движений. Он всплескивал руками, подносил их к лицу, касался воротника, тер пальцами переносицу и щетину, морщил лоб и совершенно не старался произвести впечатление нормального, добропорядочного гражданина. Будь что будет. На всякий случай Роман решил не подставлять спину и выливать виски за шиворот, когда начнет пьянеть.

Едва Роман подсел, незнакомец потребовал у бармена второй бокал и заверил в чистоплотности намерений:

– Я не заднеприводный, можете не волноваться. Никаких манипуляций.

Официантка доставила драники с грибами. Чудак разлил виски и трепетно, точно кубок, взял бокал и втянул носом аромат.

– Будем считать, что меня зовут Азат. Вас как величать?

– Леопольдом Викентьевичем, – нашелся Роман.

Самонареченный Азат скривился.

– Не надо жеманничать, пожалуйста. Вам бы понравилось, если бы я выдал себя за Людвига Эрнестовича?

– Роман я.

– Пусть будет Роман. Короче, за знакомство, мой римский друг. За знаковое знакомство!

Азат предпочел закуске долгий глоток пива. Роман осторожно отхлебнул «Гиннесса» вслед за виски и медленно досчитал про себя до пяти, опасаясь, что отключится от такого коктейля прямо здесь. На удивление, эксперимент удался. На череп словно легонько надавили изнутри – и отпустили. Грубый, торфяной «Тичерз» недурно сочетался с дегтярным привкусом пива.

– В шотландских барах виски запивают элем, – заметил Азат. – У меня, правда, «Килкенни», пиво ирландское, ну да ладно. Главное, что не английское. Был в Шотландии?

– Нет.

– И я. А хотел бы устроить алкотур, как Иэн Бэнкс.

Азат не заботился, понимают его или нет. Он осыпал Романа целым ворохом автобиографических сведений сомнительной достоверности. Поклонник алкотуров писал прозу, но слово «писатель» не жаловал – исключительно по фонетическим причинам. На «мастера» Азат тоже не замахивался. Его крамольную антиутопическую повесть о вымышленном северном городке опубликовали в казанском журнале, за что мракобесное руководство этого издания уволило редактора, по чьей воле напечатали текст. Через полгода московский фонд поддержки молодых авторов за ту же повесть присудил горе-литератору стипендию на путешествие в Норильск, послуживший прототипом северного городка.

– Какая история, а? Талантливого диссидента проклинает малая родина, а он добивается в итоге награды за самоотверженный труд. Со стороны выглядит так. Однако, – произнес Азат, поднимая указательный палец, – все было мелко, банально и некрасиво. Мне в этой ситуации не себя жаль, а редактора. Она-то работы лишилась. Виноват перед ней.

Азат утверждал, что его рекорд – бутылка виски за вечер. Это без пива. Если с пивом, то полбутылки и три «Крушовице» по ноль пять. А напиться до чертиков дешевле всего, перемешав в эмалированной кружке теплую водку с кубанским каберне в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Литератор не претендовал на подвиги Ремарка, Буковски и Венички, а скромно учился у мастеров. Сердечную подругу и друзей Азат своими сочинениями не донимал, лишь по большим праздникам предлагая прочесть наиболее удачный, по его мнению, фрагмент. Расстраивался, когда получал поверхностный отзыв из общих слов.

Под воздействием градусов Роман обмолвился, что приехал из Москвы. Далее последовала легенда о казанском дедушке и твердом намерении писать научную работу о поэте Перцове, друге Пушкина. Азат обозвал москвича романтиком и признался, что в столице ему больше всего по душе район в округе станции метро «Спортивная» с домами в стиле конструктивизма.

– Я часто там гулял, – сказал Роман. – Мне и набережная нравится.

– Правда? – обрадовался Азат. – На Погодинской еще дом голубой с наличниками и посольство экзотическое! Как уж его…

– Иракское.

Литератор заговорил о грандиозных конструктивистских проектах, о мученической фигуре Ивана Леонидова, а Роман ошарашенно уставился на бутылку, даже не силясь изобразить интерес к рассказу. В памяти всплыли затуманенные образы. К. грозится, что заставит его скучать. Не сожалеть, а именно скучать. Роман без пояснений выдирает из рук опешившего промоутера стопку листовок и опускает их в ближайшую урну. Одинокие скитания по конструктивистским кварталам и дрянной пост-хардкор в наушниках. Закат на набережной и листы из лекционных тетрадей в реке.

– …Ле Корбюзье, сам Ле Корбюзье восхищался, вы представляете? – продолжал Азат.

Роман жестом остановил его и залпом опрокинул бокал.

– Слушай, – сказал он, кривясь от большой дозы виски. – Слушай, пожалуйста.

Он рассказал почти все, прерываясь на глоток-другой. Умолчал только о сверхъестественном избавителе, который спустился из ниоткуда и дружески положил руку на плечо.

– Мощно, – нашелся многословный до того литератор.

Они выпили за самую драматическую профессию в мире – за учителей. Перед Романом образовалась полная кружка с «Гиннессом». То ли Азат шепнул официанту, то ли сам учитель, разгоряченный повествованием, машинально попросил добавки.

Алкоголь пробуждал тягу к длинным и вычурным речам.

– Напряженные у тебя отношения с Богом, – сказал Азат, выслушав теорию о христианстве как прародителе всех тоталитарных систем.

– Сдвинутость на Боге страшит больше глобального потепления или мирового терроризма, – сказал Роман. – Меня пугает страсть верующих, с которой они навязывают остальным божественный образ. Это что за великомудрый феномен, который его приспешникам приходится раз за разом оправдывать через теодицеи? Ведь Бог даже не нуждается в разоблачениях, потому что для суда над ним достаточно лишь внимательно прочитать Библию. В ней рисуется властолюбивый, самодовольный, возбужденный, алчный пожиратель трупов и разжигатель войн. Тиран, который поверг в трепет преданного Авраама и отправил сына на погибель. Тиран, который карает за малейшую провинность, а более всего – за проявление воли или недостаток смирения. Бог – это тот же пахан на зоне. Его жестокую власть и свирепый нрав терпят из страха, что без Бога-пахана кончится некое подобие порядка и наступит беспредел.

Лицо Азата приняло суровое выражение.

– Ты, значит, черную масть не уважаешь? Что-то против понятий имеешь? Я сейчас пацанов позову по телефону, и ты повторишь им про зону. Про Бога-пахана повторишь. Слабо? Мои кореша – люди верующие.

Рука взметнулась к налившемуся свинцом кадыку, прежде чем Роман успел прервать ее резкое движение. И этот сейчас начнет катить бочку и разводить на пики точеные? А если впрямь пригласит дружков с наколками, воспитанных по тюремным законам?

– Шучу я, расслабься, – успокоил Азат. – Разделяю твои мысли насчет тюрьмы. Я анархист и считаю, что власть, государственная ли, воровская ли, создана для унижения человеческого достоинства. А понятия выработаны преступным миром, чтобы блатные паразитировали на честном и трудовом народе и безнаказанно творили зло.

– Шутки у тебя, – пробормотал Роман.

Сердце колоколом билось в груди.

– Не обижайся. Меня вот какие думы посетили. С тем, что христианство тоталитарно, спорить не буду. Более того, на мой взгляд, христианство, а также иудаизм и ислам – предтеча современной западной цивилизации. В силу крайне левых убеждений эту цивилизацию, возведенную на лжи и насилии, я принять не могу. Тем не менее основная проблема, как видится мне, не в религиозных пережитках, а в неолиберальной экономике и корпоративном контроле.

Роман с третьей попытки подцепил вилкой остывший драник. Голова тяжелела, спорщицкий задор иссякал. Еще шутка эта. Последний, кто до литератора грозился позвать пацанов, убежал вниз по лестнице.

– Подавляющее большинство воспринимает христианство и вообще любое религиозное учение не как набор истин и правил, изложенных в Евангелии или в других священных текстах, – продолжал Азат. – Для многих вера – источник силы и вдохновения. Она не делает кого-то лучше или хуже. Она как бездонный колодец, из которого черпают праведники и грешники, люди чести и фарисеи. Ты ведь встречал христиан, достойных уважения? С которых можно брать пример?

– Не далее как вчера, – сказал Роман, вспомнив о батюшке и Свияжске.

– Я знаю паренька, которому вера помогла избавиться от мастурбации и попасть в юношескую футбольную команду, – сказал Азат. – А еще знаю мымру, которая крала у дочери деньги на водку и в перерывах между запоями нещадно молилась и ставила свечки. В обоих случаях к Богу обращались, чтобы оправдать свои намерения и свое существование. Вера – успешный мотиватор, один из самых надежных в своем роде.

Лямка подтяжек съехала почти на плечо литератора.

Он расплатился за себя и за Романа. На улице обнаружилось, что Азат даже не пошатывается от выпитого. Он обязался проводить учителя до автобуса, чтобы засвидетельствовать тому свое почтение. Роман покорно брел и слушал возбужденный монолог. По словам Азата, ежедневная норма О. Генри составляла два литра виски. Знаменитый американец на доходы от творчества снимал просторные апартаменты в нью-йоркских гостиницах и заказывал костюмы у лучших портных. И это в меркантильном обществе, поклонявшемся доллару. Сегодня же автор может лишь мечтать о подобных гонорарах.

Азат утверждал, что искусство нуждается в бескомпромиссном и бесстрастном изображении современной школы. Гай Германика преднамеренно сгущает краски, «Физруку» место на свалке, а Алексей Иванов при всем обаянии порой неубедителен в деталях. У него получается, что Служкин, преподавая экономическую географию в девятом классе, имеет ставку всего три часа в неделю и живет на эти деньги. Ясно, что художественная правда не равняется правде жизни, но не до такой же степени.

– У меня к тебе иррациональное предложение, – сказал Азат на остановке. – Давай встретимся здесь же. Скажем, шестого февраля. В восемнадцать ноль-ноль.

– Пацанов приведешь?

Дома Роман, запрокинув чайник, пил кипяченую воду из носика и прятал голову под подушкой. Боль от алкогольных возлияний донимала и там. Помнится, Роман собирался в рейд по пабам. По доброте не удержался от помощи незнакомцу в рубиновой рубашке, бредящему то ли славой О. Генри, то ли гонорарами Уильяма Сидни Портера. Раскололся, агент под прикрытием. Все тайны доверил за угощение.

Наутро стало известно, что Антон, ученик из Москвы, прекращает занятия по скайпу. «Мама нашла другого репетитора» – так начиналось сообщение. Ученик не поздоровался. Будто оковы вежливости сбросил.

Желтые ценники

Минус четыре тысячи в месяц. Все равно что квартплата плюс солидный запас ячменной крупы и подсолнечного масла. Между тем деньги таяли. Из 35 734 рублей, бережно подсчитанных при разгрузке багажа, 13 953 было потрачено за четыре недели.

На кухне, пока заваривался чай, Роман импровизировал суд над собой, исполнив роли подсудимого, судьи и прокурора. Придирчивый прибалт Якшайтис выдвигал обвинение против бельгийца Эмиля Ронталена, инфантильного карикатуриста, умотавшего в страну третьего мира на заработки. Бельгиец осуждался в самонадеянности и в бездарной трате средств к существованию. Судил столетний осетин Орденадзе, глухой на правое ухо. Прибалт ратовал за высылку в один из свияжских монастырей или хотя бы за изъятие всех финансов подсудимого в пользу честных литовских депутатов, тогда как бельгиец обязался завести книгу расходов и умерить свои запросы, что немаловажно, и без того скромные. Якшайтис вещал по правую руку от аксакала, Ронтален – по левую, поэтому доводы карикатуриста представлялись осетину более громкими и вескими. Орденадзе постановил дать Эмилю второй шанс с условием, что оправданный начнет записывать расходы и сократит их до семи тысяч в месяц, исключая плату за квартиру. Иначе, зашевелил осетин косматыми бровями, Ронталена вышлют на родину, в Брюссель.

В среду приговор показался излишне благосклонным. Директор выдал зарплату за август. Шесть тысяч с вычетом налогов. Марат Тулпарович поспешил успокоить, что за сентябрь выйдет гораздо больше, так как в августе нет занятий и только полмесяца рабочие. Роман почесал в затылке. Есть Илья, ученик по скайпу из Барнаула, с доходом 2400. Есть школа, где зарплата «гораздо больше», чем 6000. Есть квартира, арендованная за 12 000. Вдобавок платить за коммуналку.

Обстоятельства вынуждали присоединиться к трезвенникам. Для особых случаев можно спрятать в шкафу дешевую водку. Прихлебнешь такую с горя и удостоверишься, что безалкогольная жизнь лучше. А вместо пива пусть будет чай с песком и самоотверженный труд.

Насчет еды Роман смекнул, что выгоднее всего следить за акциями в супермаркетах. Обычно он питался трижды в день. На завтрак йогурт, яйца вкрутую или сосиски. На обед Роман приносил чай в термосе и в контейнере кашу (перловку, пшеницу или гречку), два тонких ломтика хлеба и три куска сыра. Школьная столовая с древних времен ассоциировалась с очередями, расплесканным компотом на длинных столах и удушающим капустным запахом, поэтому ел молодой учитель в кабинете после уроков. Ужинал чем попало, от плова с приправами до консервированных персиков.

С первой стипендии К. накупила подарков – маме, сестре, подругам. Роману достался «Мартин Иден» в советском издании и бутылка гранатового сока. По поверью, сказала К., первую стипендию, как и зарплату, принято тратить полностью. Став учителем, Роман счел безумием блюсти такие традиции. Стратегический план предусматривал жесткую экономию. Чипсы и сухари – исключить, консервированные персики – тоже. В крайнем случае, на Новый год. Решив так, Роман в «Пятерочке» набрал полную сумку разностей со скидкой – рис, картофель, кетчуп, зеленый чай, специи, зубную пасту, губки для мытья посуды.

Как назло, магазин пробудил аппетит. Проснувшийся гурман свирепствовал, мечтая о лазанье и гаспачо, о сердцевинах артишоков и феттуччине с белыми грибами, о карамелизированных бананах и кокосовом пудинге.

Мысленно Роман возвращался к разговору с Азатом и вел с ним внутренний спор. Как утверждал литератор, христианство – одна из главных составляющих фундамента западной цивилизации, основанной на неравенстве и насилии. Однако, полагал Азат, истинные мотивы христианства – построение тоталитарного Царства Божьего и уничтожение всех различий между людьми – сегодня неактуальны, а христианство превратилось в источник силы. Считается хорошим тоном взывать за поддержкой к небесам. Обращение к ним вселяет уверенность, что за тобой стоит всемогущий Бог, который одобряет твои устремления и благословляет тебя. А чистота устремлений остается на твоей совести. Если Роман верно понял, то, согласно Азату, эффективнее бороться со следствием, а не с причиной. Восставать против корпораций и капиталистов, а не против христианства.

Пусть так. Пусть левое движение. Тогда как быть с тем, что Америка курирует большинство мировых экономических и политических процессов, Америка инициирует потребительский бум, Америка истребляет индейцев и бомбит Ирак, Югославию, Вьетнам? Америка, где Бога поминают на банкнотах и три четверти населения до сих пор верят в религиозные чудеса? Разве эта набожность в США нигде не пересекается с их внешней политикой, закамуфлированной под демократическое просвещение? Да это же комплекс миссионерства в чистом виде. Кому, как ни леваку, это знать?

Даже если вообразить, будто революция возможна без подрыва религиозных институтов, то скрупулезное, с карандашом в руках, чтение Нового Завета все равно способствует развитию критического мышления. Содержание церковных книг, например, наводит на параллели между апостолами и современными политическими лидерами. И те и другие имитируют заботу о народе, сковывая его страхом и драконовскими законами. И для тех и для других народ – это паства, стадо. Апостол Петр в Первом соборном послании призывает повиноваться Пастырям и облечься смиренномудрием, «потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Не о том ли сегодня вещают с экрана, только другими словами?

Тираны вправе ссылаться на своих новозаветных учителей.

Под диктовку

В конце сентября Ирина Ивановна велела учителям русского провести административный диктант. Она выдала Роману кипу двойных листков и два текста – для шестого класса и для восьмых. Молодой учитель позаимствовал у секретаря Елены Витальевны школьную печать и проштамповал каждый лист. Очередная тайна раскрыта. Раньше Роман по наивности думал, что контрольные работы с печатью присылает министерство, распределяя диктанты по школам с учетом интеллектуального уровня. На деле Ирина Ивановна скопировала тексты из интернета, причем один, судя по вводным конструкциям и мудреным причастным оборотам, предназначался для тех, кто заканчивает восьмой, а не едва в него поступил.

Трудности с 6 «А» начались при оформлении титульника. Романа семь раз переспросили, сколько строчек пропускать сверху. Староста Софронова испортила два листка с печатью, прежде чем переписала с доски набор стандартных слов. Шестиклашки пожаловались на шум с улицы. Как только Роман закрыл окно, дети возроптали на нехватку свежего воздуха. По просьбам трудящихся окно было открыто вновь. Спустя секунду мимо школы промчался мотоцикл. Его водитель долгим рокотом приветствовал округу.

Посредине диктанта Исхаков, с первой недели старавшийся сразить всех эрудицией и жизненным опытом, вдруг ударился в воспоминания о том, как летом видел в Абхазии дачу Сталина. Вообще, ученики отвлекались легко. Две девочки со второго ряда, Титова и Сумарокова, то и дело просили повторить, что произнес Роман Павлович: «забывать» или «завывать», «резкий» или «редкий». Девочки с кротким видом переносили в тетрадь все, что расслышали, и не вникали в смысл. По-хорошему въедливый Самодин, напротив, увлеченный содержанием, интересовался, что такое подлесок и бурелом. Одинокий Ашер Эткинд на последней парте всеми средствами требовал к себе внимания. Он громко пыхтел, сопел, смеялся над словом «плетень», проклинал ручку и магазин, где ее купил. Когда все выполняли грамматическое задание, Эткинд раздраженно восклицал, что оно ему непонятно и синтаксический разбор слишком сложный.

Учительское терпение иссякло после того, как Ашер в сердцах швырнул на стол линейку, запутавшись в определениях и дополнениях. Два десятка глаз уставилось на него. Роман, который проходил между рядов и ловил списывавших, вырвал листок из рук смутьяна.

– Это нечестно! – выкрикнул Эткинд.

– Ты у нас борец за честность?

– Я не закончил!

– Мешаешь всем. Считай, что тебе повезло. Будешь в следующий раз болтать – отберу работу в середине урока.

В 8 «А» и 8 «Б» с контрольными тоже не дружили. Наученный горьким опытом с шестиклашками, Роман пресекал на корню разговоры, особенно лирические – про сталинские дачи и прочие подлески. Также молодой учитель не повторял раз за разом для отстающих, чтобы не нарушить темп. Создавалось впечатление, что не успевающие записать со всеми продолжат тормозить, даже если текст будет диктовать заслуженный артист с безупречной дикцией. Пусть быстрее соображают и водят ручкой по бумаге. Зато Роман, памятуя о совете Максима Максимыча не кивать на устав и быть чуть благородным, позволил обоим восьмым классам задержаться ненадолго и на перемене, чтобы справиться с грамматическим заданием.

Проверка трех стопок заставила содрогнуться. Двоечники двоечниками, но когда твой подопечный допускает сорок три ошибки только в орфографии, ты поневоле усомнишься в своей методике. Пускай это и Исмаев из татарской деревни, которого удивит, что «ево» и «летнево» пишутся иначе. Ведь есть и другие, те, в чьем мире «Катерина Петровна дожевала свой век в старом доме», в чьем мире обретались «натупившее» утро и «бог-о-бок», в чьем мире блуждали неприкаянные запятые.

Пятерками порадовали отличницы Гараева и Мингазина из 8 «Б», Елисеева Эвелина из 6 «А» и Елисеев Марк из 8 «А», брат с сестрой, и замкнутый парень из 8 «Б» Корольков с редким именем Оскар. Роман однажды на литературе пошутил, что встреча с Ди Каприо ученику не суждена. Корольков никогда не тянул вверх руку и неуютно чувствовал себя у доски, кусая губы и теряясь в элементарном. Если его спрашивали, Оскар отвечал сжато и по существу.

Впрочем, общая картина все равно напоминала руины. В памяти всплыла крылатая фраза из знаменитого кинофильма: «Тут усыплять нужно каждого третьего!» Из бессвязных записей киргиза Нурлана из 8 «А» стало известно, что русским он владеет хуже Исмаева. Узбек Ислам, сосед киргиза по парте, геройствовал на их фоне: всего восемь орфографических и семь пунктуационных. Впрочем, двойка по всем стандартам. Расстроил любознательный Самодин. Слуцкий потерял где-то целый абзац, толстяка Гаранкина лишь на абзац и хватило, Хидиятуллин снова накатал своим убийственным почерком нечто не для простых смертных, точно упражнялся в шифровании. Девочки писали чисто и ясно, однако по преимуществу безграмотно. Поля словно пылали от красных пометок.

Роман приготовился наставить единиц. В электронном журнале имелась такая опция.

Ирина Ивановна дала отмашку – никаких единиц.

– И двоек столько нам ни к чему. Иначе получается, что в пятом и в седьмом классе наши ученики ничем не занимались, раз административную запороли. В РОНО нам головы оторвут, если узнают.

– Что теперь делать? – спросил Роман, прижав к груди стопку листов.

– С шестым классом у вас завтра урок? Там и проведите диктант заново. Помогите детям в сложных моментах. Хаирзянова и этого новичка, Исмаева, кажется, усадите вместе и положите перед ними работу Елисеевой. Пускай переписывают.

Роман широко раскрыл глаза.

– А если на пять перепишут?

– Не перепишут. – Ирина Ивановна устало махнула рукой. – С восьмыми поступите следующим образом. Всех двоечников соберите после уроков и доведите их работы до ума.

– Хорошо, – пробормотал Роман.

– Вот такие у нас дети. Не звезды.

На уроке Роман пригрозил 6 «А», что он пригласит комиссию из министерства, если они снова опозорятся. Кроме того, всем, кто получил двойку, были заданы пять дополнительных упражнений. Кто-то исправился, кто-то нет. Хаирзянов и Исмаев умудрились натворить по дюжине ошибок на брата при списывании.

В 8 «А» и 8 «Б» Роман устроил разнос, зачитав в обоих классах яростную лекцию о пользе русского языка, об ответственности и самовоспитании. Пришибленные школьники молчали, будто пережидая лавину. Финал лекции ознаменовало появление на доске списка произведений: Лукреций «О природе вещей», А. Шопенгауэр «Афоризмы житейской мудрости», Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», Г. Маркузе «Репрессивная толерантность»…

– Интернетом все обладают? Тогда слушаем сюда. Вбиваем в поисковик любое из названий и переписываем произведение…

– Целиком? – подскочил спортсмен Халитов.

– Целиком и задом наперед! Нет. Три тетрадные странички. На отдельном двойном листе. Жду к четвергу.

На перемене Лилия Ринатовна поинтересовалась, как дела. Роман поведал о злоключениях, в конце упомянув о проблесках.

– Елисеевы всегда выделялись в хорошем смысле, – сказала Лилия Ринатовна. – В их семье восемь детей, все через нашу школу прошли. Марк и Эвелина – это младшие. У них семья религиозная – баптисты. Свой дом, огород, куры и свиньи есть. Дружно живут, каждый помогает по хозяйству. О них и сюжет по телевизору показывали.

– И все дети на пятерки учились? – удивился Роман.

– Были и ударники. Зато всех отличает образцовая порядочность. Слова грубого не произнесут, косо не посмотрят, на улице поприветствуют тепло. При Елисеевых мне и других учеников неловко ругать.

По завершении уроков исправлять административный диктант явились исключительно мальчики. Роман опешил, припоминая, не числятся ли за ним шовинистские грешки. Не припомнил. То ли ученицы разом охладели к нему, то ли что.

Окинув суровым взором изнывающую от скуки разношерстную компанию из гребцов, хулиганов и лодырей, Роман по-хозяйски упер кулаки в переднюю парту второго ряда и произнес:

– Четкого пацана определяют три вещи. Умение говорить кратко и по существу. Умение разрулить ситуацию. И чистый взгляд, с которым он уступает дорогу пенсионерам, инвалидам и беременным женщинам. Доступно объясняю, тунеядцы?

В глазах «тунеядцев» заиграли искорки.

– Однако есть условие, без которого эти три пункта не работают. Это условие – знание языка. Вы языка не знаете. Следовательно, четкими пацанами я вас не считаю.

Восьмиклассники замерли. У Гриши Слуцкого дернулся кадык.

– Буду честным. – Роман распрямился. – Мне за дополнительные занятия не доплачивают. Я выдохся сегодня, как и вы. Поэтому текст читаю медленно и по слогам. На месте запятых делаю большие паузы. Большие, для особо невнимательных, паузы. Готовы?

Двойки исправили все. Максим Максимыч мог быть доволен методами молодого учителя.

Вечером в ванной перегорела лампочка. Роману вспомнилась страшилка. В достославные детские годы он верил: если остаться дома одному, обмазать ночью зеркало зубной пастой и трижды произнести формулу, то явится пиковая дама и будет люто. Славные времена.

Детских душ погубители

На столе у Романа выросла стопка листов с фрагментами из философских трудов. В редкие минуты, свободные от суеты, молодой специалист вытаскивал наугад из стопки лист и с удовольствием вчитывался в коряво начертанные строки: «…в бесконечных дебатах, ведущихся в средствах массовой информации, глупое мнение воспринимается с таким же уважением, как и разумное, плохо информированный человек может иметь столько же времени для своего выступления, как и хорошо информированный, пропаганда соседствует с образованием, истина с ложью…», «…обнаруживается уже в ребенке, затем в каждом возрасте, всего же сильнее в преклонном, ибо тогда, при иссякшей способности к чувственным наслаждениям, суетность и спесь имеют своей соперницей во власти над человеком одну только скупость…»

Учителям тоже положено развлекаться. Если же какой-нибудь из учеников вдруг задумался над содержанием, то в минусе не остался.

Максим Максимыч, услышав историю, как двоечники дополнительным уроком исправляли диктант, мрачно произнес:

– Заклинатель змей. Подарю тебе дудочку.

Как всегда, нельзя было ручаться, похвала это или сарказм. В любом случае Роман чуточку расстроился, что его успехи на англичанина впечатления не произвели.

На совещании выяснилось, почему не произвели. Максима Максимыча неделю донимала разъяренная родительница. Англичанин выгнал ее сына-девятиклассника с занятия и влепил сразу две двойки в журнал – за невыполненную домашнюю и за отсутствие учебника с тетрадью. Девятиклассника, болтающегося по школе с плеером, застал директор, а затем мамаша пригрозила Марату Тулпаровичу, что пожалуется в отдел образования.

– Во-первых, любой учитель знает, что выгонять детей с урока запрещено, – отчитывал из-за кафедры директор Максима Максимыча. – Во-вторых, двоек за отсутствие учебных принадлежностей мы не ставим. В-третьих, ни детям, ни родителям ни при каких обстоятельствах не грубим. Если мать Сырникова пойдет по инстанциям, обвинят всю школу. Вы этого добиваетесь?

Каждая фраза звучала как свист бича. Учителя замерли, никто не осмеливался повернуть голову в сторону Максима Максимыча.

– Моя правда хоть сколько-нибудь весит? – возмутился англичанин. – Этот ваш Сырников с первого сентября без домашней работы и без учебника. Я его родителей уже сто раз звал к себе на разговор – хоть бы кто явился.

– Если родители не являются, надо решать вопрос через классного руководителя или через меня. Елена Вячеславовна, к вам Максим Максимович обращался по поводу Сырникова? – спросил директор классного руководителя 9 «А».

Елена Вячеславовна, тоненькая остроносая тетенька с бородавкой на щеке, прокашлялась и сказала, робея:

– На Сырникова Максим Максимович жаловался неоднократно, но про родителей речи не было, Марат Тулпарович.

– Вот видите! – заявил директор таким тоном, будто уличил англичанина во лжи. – Ни ко мне, ни к Елене Вячеславовне вы за помощью не обращались. Делали вид, что ситуация под контролем. Теперь вы обязаны без конфликтов довести Сырникова до конца учебного года. После экзаменов он поступает в экономический колледж и покидает нас. Задача ясна?

– Ясна, – пробурчал Максим Максимыч.

– За нарушение профессиональной этики и превышение должностных полномочий вам объявляется официальный выговор, а также назначается штраф в две тысячи рублей, – объявил Марат Тулпарович, поднимая лежащий перед ним документ. – Когда совещание завершится, подпишете.

– Чего? – вскрикнул англичанин. – Я этого лентяя и без штрафов до выпуска доведу. Его что, в колледж за эти две двойки не возьмут? Может, будущий начальник премии лишит? Если Сырников ни вполсилы, ни как иначе заниматься не хочет, мне для него персональную программу составить, что ли?

– Успокойтесь, – велел директор. – И найдите с учеником общий язык.

– Общий – это русский или английский?

Марат Тулпарович снял очки и направил на колкого бунтаря взгляд, способный пробить едва ли не приличный лист металла. Роман украдкой обернулся: сгорбившийся англичанин опустил глаза.

– Неумение найти общий язык свидетельствует о пробелах в компетенции педагога, – заключил директор. – Мало знать предмет, надо развивать коммуникативные навыки. Ладить с детьми.

Роман подумал, что подписанный выговор Марат Тулпарович продемонстрирует матери Сырникова ради примирения, чтобы та не двинулась по «инстанциям».

А в понедельник, 5 октября, Роман впервые пожалел, что ему выделили методический день. По иронии календаря в главный учительский праздник молодой специалист был отлучен от школы. Разумеется, никто не помешал бы ему прогуляться до работы и прошествовать по коридорам, собирая по пути поздравления, однако ярый нарциссизм Роману претил. Обиднее всего, что он остался не без поздравлений и букетов, а без съестных даров, на которые вправе рассчитывать учитель. Шоколадом и конфетами Роман бы однозначно не пренебрег, потому что из-за нехватки денег сладкое ограничивалось рафинадом в чае. Свой стиль жизни молодой учитель нарек прогрессивной катоновской экономией.

Рано утром во вторник, когда сонный Роман выводил на доске число, в кабинет постучали. Дверь приотворилась, и в проеме показалась Залилова из 8 «А».

– Камилла, доброе утро. Полчаса до урока.

– Здравствуйте, Роман Павлович!

Дверь распахнулась. Залилова вместе со старостой Хафизовой ступили в класс.

– С прошедшим вас праздником! Мы вас любим и желаем успехов в нашей школе!

Девочки вручили Роману коробку кексов. Он, пытаясь уместить в руках кексы и мел, растерянно оглядел учениц.

– Видимо, не зря я на вас кричу, – сказал Роман, понимая, какую чушь городит. – Лет семь назад сказал бы своим преподавателям что-то вроде «С Днем мучителя, душителя и детских душ погубителя!», но не теперь. Теперь я понял, что учителей стоит ценить. Хотя бы за то, что они работают на пределе натянутых нервов. И здорово, что вы цените. Спасибо вам.

Восток и запад

Похолодало, заморосили дожди. Роман, закатав рукава и расстегнув две верхние пуговицы на клетчатой рубашке, проверял за последней партой тетради. Из распахнутого окна тянуло свежестью. Дверь кабинета приотворялась от ветра шире и шире, чтобы в результате наиболее мятежного его порыва захлопнуться и оглушить Романа. Учитель терпел, памятуя о казусе в первый учебный день, когда заперся изнутри.

Уроком ранее Роман устроил трепку 8 «А» за провальную контрольную по словосочетаниям и теперь намеревался скорее разделаться с сочинениями 11 «А» по «Оригинальному человеку». В одиннадцатом классе Леонида Андреева по достоинству не оценили, в однообразно-пресных сочинениях не было ни анализа черного юмора, ни размышлений о бытийных константах. Лишь раз Роман встрепенулся, когда прозаика уличили в расизме. Впрочем, Кимрановой (именно она заподозрила расовую нетерпимость) не хватило духа выдвинуть Андрееву серьезное обвинение.

Когда оставалась последняя тетрадь, на пороге кабинета появилась немолодая женщина в гороховом плаще. Ее голову покрывал зеленый платок. Женщина вежливо поздоровалась и извинилась за неожиданный визит. За ее спиной показался Ислам Рашидов из 8 «А», приземистый школяр. Роман пригласил гостей в класс и приготовился к обороне. За неделю Рашидов схлопотал две двойки – обе по делу.

– Я обеспокоена успеваемостью сына, – робко произнесла посетительница. – В вашей школе он недавно. Сами мы из Узбекистана, а до этого три года жили в Тюмени. Там Ислам учился на четверки, здесь пока старается меньше. Это моя вина, я не уследила.

Роман, удивленный отсутствием враждебности, встал.

– Я сам учитель новый, и для меня все ученики новые. Не скажу, что Ислам сильно уступает ребятам, которые давно здесь учатся. По литературе читает почти все, по русскому замечаний больше. По отдельным темам есть существенные пробелы, особенно по правописанию «не» с разными частями речи и по суффиксам причастий. Однако по двадцать ошибок в диктанте, подобно некоторым товарищам, Ислам не допускает. При должном усердии программу догнать можно.

Роман пытался быть честным и одновременно обнадежить встревоженную родительницу. Ее сын по-прежнему выглядывал из-за спины.

– То есть Ислам сможет подтянуться до четверок?

– В первой четверти – нет. Дальше – все в его силах.

– Вот видишь, улым, – обратилась мать к Исламу, – старайся.

На прощанье посетительница снова извинилась за то, что отвлекла от работы, и попросила дополнительное домашнее задание. Она говорила почти без акцента, ничуть не заискивала и не кивала на сложности неродного языка, на переезд из другого города и остальные тяготы, несомненно, имевшие место. Судя по ее поношенному плащу и утомленному виду, низкие оценки Ислама по русскому не были самой большой ее головной болью.

Рашидова выгодно отличалась от хамоватой Мурашовой со скользкими рыбьими глазами. Покоренный почтительностью узбечки, Роман по дороге домой объяснял ее поведение восточным воспитанием. На Востоке не качают права, строят отношения на доверии, ценят старших и уважают трудовую интеллигенцию, врачей и учителей.

В этом Роман убедился на следующий день. Пока он чертил на доске таблицу с видами словосочетаний, Хидиятуллин на пару с дружком Аксеновым дразнили киргиза Нурлана Хасбулатова, пародируя его акцент и интересуясь, как готовить шаурму. Шпана с первых дней цеплялась к Нурлану с Исламом, именуя их хоббитами из-за низкого роста. В отличие от Ислама Хасбулатов не проявлял рвения даже по праздникам и не видел разницы между существительным и глаголом. Киргиз списывал с доски, что успевал, и закрывал рукавом тетрадь, когда Роман проходил мимо его парты.

– Эй, – доставал Аксенов Нурлана, – эй! Что было бы, если Бибер родился бы в кишлаке?

Хасбулатов отмалчивался.

– Он носил бы тюбетейку! Ха-ха!

Покончив с таблицей, Роман повернулся к классу. Наглая ухмылка играла на лице Аксенова. Из-за коротких черных волос, растущих к тому же неравномерно, создавалось впечатление, что школьник помаленьку лысеет.

– Дима, ты каких киргизских писателей знаешь?

Аксенов дурашливо загоготал.

– Разве я шучу? А ты, Нурлан, каких знаешь киргизских писателей?

– Чингиза Айтматова, – произнес Хасбулатов едва слышно.

На его родном языке имя маститого прозаика звучало как «Щынхыз».

– А русских?

– Пушкина, – нашелся Нурлан.

– Молодец! – похвалил Роман. – Для справки, дорогой мой Аксенов, Чингиз Айтматов – автор мировой величины. Родился в небольшом селе, зато благодаря своим произведениям заслужил уважение миллионов читателей. Айтматова в какие только страны не приглашали в гости, а тебя и в «Аншлаг на Волге» не возьмут.

Аксенов, который в силу возраста вряд ли следил за турне Дубовицкой и ее команды, уловил насмешливые нотки в интонации.

– Его, что ли, возьмут? – пробурчал Аксенов, кивком указывая на Хасбулатова.

– И его не возьмут. Я о том, что не надо придираться к человеку из-за национальности. Нурлан ведь не смеется над тобой из-за того, что ты по-русски читаешь по слогам.

Нахмуренный Аксенов сжал губы и подпер кулаком лоб.

– Вы не представляете, какими возможностями обладаете, – обратился Роман к классу. – Каждый из вас вправе изучать целых три языка: русский, английский и татарский. Каждый может ознакомиться с мировой культурой – прочесть Толстого и Чехова в оригинале, а Мольера и Экзюпери в переводе, послушать Чайковского и Моцарта, открыть для себя достижения Фарадея и Планка, Дарвина и Менделеева. А вместо этого убиваете время. У вас руки по локоть в крови от убитого времени.

Собрав тетради у 8 «А», Роман усомнился в том, стоило ли защищать Нурлана. Аксенов, конечно, по-всякому выскочка, но и Нурлана за счет Чингиза Айтматова возвышать не надо. Хасбулатов не выполнил четыре последние домашние работы, а свежая классная исчерпывалась половиной таблицы, с огрехами скопированной с доски.

И как Роман поддался притягательности образа идеального восточного человека, который сам же сконструировал на основе личного впечатления и набора стереотипов? Это все равно что повстречать образованного европейца, доброго и свободолюбивого, и решить, что тот – типичный представитель западной цивилизации, наследник Цицерона, Ньютона и Диккенса, сведущий в искусстве и превыше всего ценящий честь, разум и закон. Нет уж, порядочность не имеет национальных и, шире того, культурных корней. Как ни банально.

И насчет грандиозных возможностей у школьников тоже зря завернул. Слишком красиво. Лучше описать учебу иначе. Как медицинский рецепт, например. Восток, Запад и загадочная русская душа купажированы в одном флаконе, принимать по пять-шесть капель в день по расписанию, минобр рекомендует, то есть обязует. Имеются побочные эффекты.

Горевать о сокрушенных иллюзиях относительно восточной ментальности было некогда. Утоливший в столовой голод 6 «А» затеял догонялки в кабинете, и Роман гасил мятеж точечными указаниями. Со звонком началось обсуждение «Дубровского». Несмотря на неважную грамотность и неусердие в русском, по литературе шестиклашки читали все, включая биографии авторов, поэтому Роман с удовольствием подбирал для занятий любопытные сведения из жизни писателей. Пушкин любил мороженое и морошку, злоязыкий Лермонтов расстраивал готовящиеся браки. И так далее. Люди с портретов становились доступнее и ярче.

Пушкинский мелодраматический боевик пришелся детишкам по вкусу. Мальчики ставили себя на место Дубровского, девочки – на место Маши. Эткинд заверил, что он бы смертельно ранил Троекурова, бросил ему на грудь проколотую карту с королем пик и оставил подыхать. Бессонова поделилась новостью, что есть современная экранизация с Данилой Козловским в главной роли.

– Роман Павлович, а вы тайный агент? – Шавалиев в связи с конспирацией Дубровского вспомнил шутку, которую учитель придумал в день пожарной тревоги.

– Правительственный. Мной движет не месть.

– О, а что? Расскажите, пожалуйста!

– Это государственная тайна.

Один ученик – Алмаз Исмаев – не включался в обсуждение. Читал он не по слогам, а по буквам и, как догадывался Роман, не понимал и половины из прочитанного. Целыми уроками Алмаз воздерживался от участия в обсуждениях, пугая учителя исключительно письменными работами, наводненными самыми ужасными ошибками, однако на «Дубровском» Исмаев решился. Когда Роман задал классу вопрос, что общего в характерах Андрея Гавриловича и Владимира Андреевича, Алмаз выпалил:

– Кирила Петрович!

Казалось, от хохота дребезжали стекла. Так паренек из татарской глубинки получил свое прозвище.

Через день его сестра в пестрой кофте заявилась к Роману с жалобой, что целый вечер им названивали все подряд и просили к трубке какого-то Кирилу Петровича. С трудом сдерживая смех, Роман сказал:

– Позвольте, я вас просвещу. Вы, верно, не на короткой ноге с Пушкиным…

Выживание для начинающих

Зарплата за сентябрь так потрясла Романа, что он без причины распекал школьников и придирался к ответам. За такие деньги выкладываются исключительно дураки. Нет, по-другому: за такие деньги работают исключительно дураки. Тринадцать с половиной тысяч. Тринадцать с половиной, Карл! Это все равно что трудиться на общественных началах да получать шапку сухарей до кучи. В Москве Роман запросто имел бы в полтора раза выше, перенося бумажки с одного стола на соседний. Инвалиды умственного труда – и те достойны большего заработка, чем провинциальные учителя.

– У вас, как у всех новичков, нет доплаты за эффективность, – объяснил Марат Тулпарович. – По окончании квартала мы подсчитаем квартальные баллы за качество работы. Зарплата сразу возрастет, не волнуйтесь.

Тот же директор в день знакомства вел речь о сумме в двадцать тысяч. Плюс премия. В августе и в сентябре премий Роман не видел.

– Чего ты хотел? – сказал Максим Максимыч. – У тебя ни стажа, ни категории. Провинция – она такая. Учти, в Татарстане молодым учителям еще прибавка есть. Вообрази, что в Сыктывкаре творится или в Кургане.

– Воображаю, – пробормотал Роман.

– Ты обещал мне виски на Новый год. Ирландский. Если сорвется, злым не буду.

Гнев сменился раскаянием перед учениками, попавшими под разнос. Они виноваты в ряде преступлений, однако точно не в низких доходах Романа Павловича. И Марат Тулпарович не виноват. Да и районный отдел образования, как ни крути, тоже. Кругом лжецы, лицемеры, нечестивцы, однако все до единого в итоге правы, если судить по большому счету, если судить мирно, по-человечески.

Из подсчетов выходило, что съемную квартиру Роман потянет по ноябрь включительно. Будет питаться воздухом – оплатит и декабрь. Это при условии, что не слетит репетиторство с Ильей из Алтая. Парню занятия по скайпу нравились, и он прогрессировал. Главное, чтобы его родители не разорились или Илью не загрыз медведь.

Для хрупкого спокойствия требовалось дополнительных тысяч пять в месяц. Скидки и распродажи изумительны, и тем не менее грядет день, когда Роман будет утолять голод водой с кетчупом и мечтать о куске масла на толстом ломте хлеба. К тому же в гардеробе нет зимней куртки. Фантазия рисовала неопрятные виды барахолок и пунктов питания для бомжей, Роман, как мог, гнал сумрачные образы прочь.

Можно попросить родителей отправить ему куртку почтой, но Роман стыдился. Он регулярно сообщал им, что дела идут хорошо и он ни разу не пожалел о выборе.

Изобретались планы. Согласно первому из них, Роман вызывал к себе родителей порядочных учеников, не безнадежных, но и не передовых, выражал тревогу по поводу успеваемости условного Миши, по необходимости сгущал краски. Всполошенные родители настаивали на сверхпрограммных занятиях. Начать следовало с восьмых классов – у них экзамены на будущий год. В 11 «А» и так все с репетиторами сидят, а для 6 «А» экзамены за горами и морями.

Хотя Роман и не сомневался в своей способности убедить парочку впечатлительных матерей, план смущал нечистоплотностью. Верный способ растерять остатки самоуважения. Избрав благую цель, избегай грязных путей, так говорили мудрецы. Может, не дословно, зато верно по сути.

На минуту вспыхнула дикая идея поклониться Энже Ахатовне и обратиться в профсоюз. Каким бы кукольным он ни был, в любом случае там предусмотрены единовременные выплаты рабочим, угодившим в финансовую засаду. Роман как раз из их числа. Однако затею он бросил. В профсоюзе затребуют вагон документов, в том числе и московских.

Неожиданный вариант подкинул Артур Станиславович. Однажды после уроков он заявился к Роману в кабинет, блистая неординарным одеянием: костюмом-тройкой цвета желтого кирпича, голубой рубашкой, рябиновым галстуком и горчичными мокасинами. Похожий на пасхальный кулич информатик справился о делах. Роман посетовал на учеников, которые болтают за его спиной, пока он записывает материал на доске.

– А вы не отворачивайтесь от класса.

– Это как?

– Есть разные способы.

Артур Станиславович взял мел и, находясь спиной к доске, начертал на ней замысловатую математическую формулу. У Романа глаза на лоб полезли при виде того, как ловко информатик выгнул запястье и какими ровными вышли знаки.

– Ваше кун-фу сильнее моего, – признал молодой специалист.

– Есть разные способы, – скромно сказал Артур Станиславович. – Можно и вполоборота к детям стоять. Вообще-то, я к вам по делу…

Информатик предложил присоединиться к интернет-проекту. Первоначальный взнос – и ты в системе. Приглашаешь друзей, регулярно посещаешь страницу, следишь за цифрами. Чем больше пользователей в твоей команде и чем чаще они зависают на сайте проекта, тем выше доход. Прибыль гарантированная.

Роман взял время на раздумья, чтобы не огорчать Артура Станиславовича сразу и не указывать тому на выпирающие нестыковки в заманчивом предложении. К примеру, как Роман создаст собственную команду, если информатик зовет в свою? Откуда гарантированная прибыль, если любой здравомыслящий друг откажется, узнав о стартовом взносе? И так далее. Неизвестно, что унизительнее: клянчить милостыню на французском или добровольно перечислять деньги в сетевую шарашку.

Да и вообще, образовательный проект, в котором участвует Роман, запрещает посторонние заработки.

– Выгодно, Роман Павлович. Главное, что никакого риска. Ну, увидимся на совещании.

На совещании Марат Тулпарович поднял тему репетиторства:

– Мною замечено, что к концу четверти активизировались родители, которые подбивают наших учителей, скажем так, на дополнительные занятия за вознаграждение. Чтобы я о таком не слышал. Потом эти же родители жалуются в РОНО, будто мы вымогаем у них деньги. Прецеденты случались.

Нечистоплотный план стал еще и небезопасным.

Роман решил, что пора приобретать навыки выживания, не оттягивая до момента, когда опустеет холодильник. Бабушка рассказывала, как в военные годы ее семья притупляла голод отваром полыни. Учитель запасся полынью в аптеке, где покупал пастилки шалфея, и наметил эксперимент с голоданием на воскресенье.

С утра Роман пил кипяченую воду, в обед – воду и полынный отвар. До позднего вечера учитель пересматривал «Властелин колец» в гоблинском переводе. Непросвещенный живот не был в курсе насчет взаимозаменяемости смеха и сметаны и требовал уважения. Желудок скручивало, Роман бесконечно сглатывал слюну. Он прикончил остатки отвара и лег в постель, вспоминая вкусности. Задремав, он очутился поздним летом в парке Коломенское. Старушки сбивали длинными железными палками поспевшие яблоки и наполняли ими тележки. Один из румяных плодов катился по земле перед Романом и всякий раз ускользал. Яблоко досталось старушке, которая мастерски остановила его палкой, вытерла платком и сложила в тележку к остальным.

От горького разочарования Роман проснулся. Ноги понесли его на кухню, к хлебу, к толстому ломтю с дорожкой соли поверх. Окончательно стряхнув сон, Роман понял, что он перебирает гречку. В кастрюле закипала вода. Неважный выживальщик, чтобы хоть как-то оправдаться перед собой за слабую волю, затеял ночную уборку в квартире. Роман управился к трем утра и завалился в кровать, намереваясь повторить опыт с голоданием в следующее воскресенье.

По ветру

В заключительные дни первой четверти Роман сократил и без того скудный рацион. Вынужденно, потому что есть элементарно не успевал.

Сначала Ирина Ивановна проинспектировала учителей русского языка, лично собрав в каждом классе тетради. Обычно Роман уделял им по два часа в день и воспринимал это как бесполезную до неприличия трату времени. Во-первых, согласно подсчетам, проверка тетрадей в течение месяца приносила всего пятнадцать рублей в среднем с ученика. Во-вторых, школьники не учились на своих промахах и с настойчивостью бульдозера продолжали писать «потому-что» и «симпотичный». Беспросветных двоечников и троечников Роман мысленно благодарил, если они не выполняли домашнюю работу или пользовались решебником.

Ирина Ивановна методы молодого специалиста не одобрила:

– Роман Павлович, почему в некоторых местах стоит «см» и нет разбора ошибок?

– Домашнюю работу я проверяю целиком, а классную – только ключевые темы. Практика показывает, что на прогресс это не влияет. Некоторые ученики по-прежнему допускают одинаковые ошибки, хоть пять раз их красной пастой обведи.

– Значит, говорите с такими товарищами лично. Пока до них не дойдет.

– Я поговорю.

– Мне ваш подход не нравится. Проверьте работы целиком. На будущей неделе проконтролирую.

– Я понял, Ирина Ивановна.

– И у трети детей нет обложек. Пускай купят. Тетради истрепанные.

До глубокой ночи Роман орудовал ручкой. Чудилось, она вот-вот задымится. Буквы перед глазами наползали друг на друга. Из красных палочек и галочек на полях, выложи их в ряд, выстраивалась дорога от Петербурга до Москвы. В голову лезли безумные идеи. Например, снабдить все тетради маркировкой соответствующего цвета. Черный – отъявленные двоечники и саботажники. Красный – лодыри, способные на большее, чем гарантированная хворая тройка. Зеленый – балансирующие на грани хорошисты. Синий – ударный отряд, лучшие бойцы на словесном фронте. По окончании четверти ученик может дослужиться до следующего звания либо быть разжалован.

Идею Роман забраковал сразу. Реформы не полюбят. Первым делом Ирина Ивановна раскритикует, затем примчится с оборванным поводком Мурашова и станет доказывать, что зеленый цвет унижает достоинство ее сына. Чего доброго, оштрафуют, как Максима Максимыча.

С пакетом проверенных тетрадей Роман побрел в школу, зевая и спотыкаясь. Его взяла досада оттого, что он превращается в конформиста. Бесспорно, проще думать, что ты на ножах с системой и тебя не запугать потерей денег или работы. Конформист не готов признать, что он конформист. Между тем он продирает утром глаза и спешит с докладом об успешно проделанной работе к начальству, которое злит.

Э-ге-гей, дружок, проснись и пой, плетись и матерись, ты даже трех часов не спал.

Директор на совещании дал команду не церемониться с отстающими:

– Троечников не тяните. Выходит двойка – ставьте двойку. Жалеть никого не надо. Обеспечьте им настрой на вторую четверть.

На том же совещании Марат Тулпарович обвинил отдельных классных руководителей в результатах их подопечных. Больше всего замечаний накопилось в адрес татарки, курирующей 6 «А»:

– Фируза Галиакбаровна, у вас самый низкий процент качества по школе. Одна отличница и три ударника. Недопустимый показатель. Сравните с 6 «Б»: отличников трое и шесть ударников. Поднимайте вопрос успеваемости на классных часах, контактируйте с учителями-предметниками. Я жду прогресса, Фируза Галиакбаровна.

– У меня почти все ученики из неполных семей, – оправдывалась татарка, имя которой Роман наконец-то запомнил. – Родители разные. Кто-то пьет, кто-то распускает руки. Дети их боятся и до поздней ночи гуляют на улице.

– Не забывайте, что вы им как вторая мама и на вас лежит громадная ответственность, – сказал директор. – Если детей бьют, надо уведомлять специальные органы. Даю вам поручение: на каникулах навестите своих учеников и составьте мне список тех, чьи жизненные условия не соответствуют надлежащим нормам. В отчете отразите все: побои, психическое принуждение, отсутствие письменного стола и личного пространства. Будем разбираться.

Фируза Галиакбаровна ахнула.

По литературе Роман пощадил всех. В 8 «А» и 8 «Б» тонущие зацепились за спасательный круг в виде легчайших тестов по «Недорослю» и «Капитанской дочке». Чтобы разжиться тройкой, было достаточно знать, как зовут Пушкина и к какому художественному направлению относится комедия Фонвизина. Подробности не требовались.

6 «А» досталась почетная миссия: написать продолжение «Дубровского». Судя по энтузиазму, с каким шестиклашки взялись за перо, они ошалели от вседозволенности. Роман просчитался, не введя ограничений по объему. Щедрые на слова юные сочинители завалили учителя своими трудами, доходившими до пяти страниц. Дубровский с отрядом приспешников врывался в жилище Верейского и устраивал там кровавую баню. Дубровский, сдружившись с колдунами, оборачивал время вспять. Дубровский обращался за помощью к юристам и прижимал к ногтю коварных врагов. Маша то сбегала из дома в Европу, то подсыпала яд в кофе нелюбимому супругу, то манерно отвергала прибывшего к ней инкогнито Владимира Андреевича, тронутого сединой и морщинами, но по-прежнему привлекательного.

На уроках русского Роман проявил принципиальность, последовав рекомендации Марата Тулпаровича. Кирила Петрович и Хасбулатов сразу осознали, что протестовать против четвертной двойки бессмысленно. Михеева из 8 «Б», мешковатая девица с квадратной челюстью, неизменно собирающая волосы в пучок, попробовала надавить на жалость. По словам ученицы, ее мама принимает школьные оценки близко к сердцу. Поразительно, как загорелся привычно безжизненный взгляд Михеевой, когда перед глазами замаячила неиллюзорная двойка. Не меньше задергались Хидиятуллин с Аксеновым. Их предложения помыть окна и соскоблить жвачку Роман пропустил мимо ушей.

– Ранель, Леша, я вам на протяжении четверти обещал неприятности. Было дело?

Хидиятуллин и Аксенов угрюмо молчали.

– Просил активизироваться, отрабатывать прогулы. Было дело?

Убеждения шпаны не позволяли им согласиться с чужой правотой.

– Сколько домашних заданий вы выполнили?

– Роман Павлович, да на тройбан совсем ничего надо! – не выдержал Аксенов. – Мы же четверку не ждем!

– А ты тройбан заслужил? – повысил тон Роман. – Может, разберешь на доске словосочетание по схеме? Счастья попытаешь?

Учителя охватил азарт. Он ощущал себя следователем, который, преодолев длительные мытарства, наконец-то возделывал подследственного, чья вина тяжела и бесспорна. Жаль, Хидиятуллин и Аксенов на чистосердечное не пойдут – не тот сорт.

Засомневался Роман только на Ильназе Хаирзянове из 6 «А». По букве образовательного стандарта ученик четвертную программу не усвоил и должными умениями и навыками не овладел. При устных ответах Ильназ имел обыкновение бормотать что-то бессвязное, засунув руки в карманы и опустив голову. Он произносил «что» и «конечно» через «ч» и тушевался по любому поводу. Само собой, над тихим мальчиком, коротко стриженным машинкой, насмехались одноклассники. Классный руководитель 6 «А» рассказывала, что в начальной школе Хаирзянов сломал позвоночник в драке с Шавалиевым, почти год просидел на домашнем обучении и с тех пор замкнулся в себе.

В день выведения оценок Роман, оставив Ильназа после занятий, дал ему шанс на спасительную тройку. Тихоня, известив по телефону маму, стал выполнять упражнение за упражнением. Буквы выпадали из слов, запятые терялись в нужных местах и всплывали в ненужных, синонимы выдавались за антонимы. Вхолостую потраченные усилия будто не волновали Хаирзянова, потому что он безропотно и безрезультатно заполнял строки и страницы каракулями. Видимо, Ильназ принадлежал к числу исполнителей, которые даже не капитулируют без приказа.

Когда Роман, отчаявшийся добиться от шестиклашки чего-либо путного, подыскивал утешительные выражения, в дверь постучалась Фируза Галиакбаровна и объявила о визите матери Хаирзянова. Толстая тетка буквально выскочила из-за спины учительницы и с рыданиями двинулась на Романа. Сквозь слезы прорывалась татарская речь. Отпрянувший учитель машинально выставил перед собой руку, как шлагбаум. Ильназ спрятал испуганный взгляд в тетрадь. Смущенная Фируза Галиакбаровна, поспевая за посетительницей, обратилась к ней на родном языке.

– Умоляю, поставьте тройку! Умоляю! – вопила гостья.

Ее растрепанные сальные волосы слипались в сосульки. На леопардовой блузке проступали заскорузлые разводы. На локтях и на шее сбивались в кучки красно-оранжевые псориатические пятна. Ко всему прочему, от женщины разило водкой.

– Успокойтесь, – вымолвил Роман. – Успокойтесь, пожалуйста.

Нахлынула паника. Главное – сосредоточить внимание. На чем угодно. На доске, на окне, на ведре с водой.

– Поставьте тройку! Если папа узнает, он нас убьет!

– Секунду. Секунду.

Глубокий вздох. Еще один. Отлегло. Мгновение назад Роман хотел метнуться через парты к окну, разбить стекло и нырнуть в проем.

Из верещания матери Хаирзянова стало известно, что ей и сыну в случае двойки несдобровать. Отец служит в полиции и воспринимает семью как подчиненных. Глухой к мольбам и объяснениям, он избивает сына по пустякам. Матери также достается. Очевидно, тумаками и устрашениями отцовское воспитание и ограничивается.

– Ильназ, ты получишь тройку, – сказал Роман ученику, который во время разговора продолжал писать. – Авансом. При условии, что после каникул прибавишь.

Хаирзянов усиленно закивал. Гостья бросилась на все лады прославлять отзывчивого Романа Павловича. Ее опухшие губы раз пять растянулись в виноватой улыбке.

– Меня беспокоят не только оценки Ильназа, – сказал Роман. – У человека совершенно нет друзей, он отделен от класса, не ладит со сверстниками. Ваш сын выходит гулять?

– Нет. Там плохие мальчики, – заявила родительница.

– Согласен, в основном полные отморозки, – кивнул Роман. – Но ведь есть и порядочные.

– Нет, они не любят Ильназа, – отрезала гостья, почесывая псориатические пятна на локте.

Роман махнул рукой. Как растолковать матери, что ребенок не приспособлен ни к чему? Что у него нет талантов, сноровки, упорства, чутья, что он самостоятельно даже в торговом центре не сориентируется? Предположим, завысят ему оценки и экзамены он с грехом пополам сдаст. А дальше? Дед Мороз вытащит из бездонного мешка военный билет и пристроит охранником на склад канцтоваров, где Ильназ на веки вечные разминется с плохими мальчиками? Или его по специальной программе отправят в столицу?

Проводив Хаирзяновых, Фируза Галиакбаровна вскоре вернулась и выразила благодарность за тройку.

– Такой класс, – сказала она. – У Тенишевой мать сутками пропадает. Амирову опекает бабушка, внучка у нее ворует деньги на пиво и сигареты. А директор нас с 6 «Б» сравнивает. Как будто он не знает, что к нам отправили всех, кого в 6 «Б» не взяли. Когда еще набирали детей в первый класс. У 6 «А» до меня четыре классных руководителя сменилось. Разве это правильно?

– Неправильно, – сказал Роман.

– Еще у меня Макарычев есть. Астагфируллах! – встрепенулась учительница. – Он же контрольные по всем предметам должен принести!

Роману доводилось слышать это эмоциональное высказывание. Означает что-то вроде «Упаси меня Аллах!». Фируза Галиакбаровна беспокоилась не напрасно. Макарычев был в списке мертвых душ, которые числились на домашнем обучении и, вопреки обязательствам, не являлись в школу за заданиями. По негласной установке Марата Тулпаровича, мертвым душам рисовали тройки, чтобы перевести в следующий класс. Макарычев в свои шестнадцать, по слухам, занимался автомобильным бизнесом и контролировал торговую точку на местном рынке. Успешный пацан в школе не появлялся, и оставалось лишь догадываться, какого рода образование он получает на дому. Явно не Пушкина изучает.

– Может, позвонить Макарычеву? – предложил Роман.

– Бесполезно, – сказала Фируза Галиакбаровна. – Вы сильно устали?

– Не сильнее вас. А что?

– Надо сделать за него две работы: по русскому и по литературе. Их все равно не проверят, они нужны по факту. Поможете?

Пока классный руководитель 6 «А» искала по школе других учителей-предметников, дабы они выполнили за Макарычева ряд контрольных, Роман веселился. Сперва он переписал текст из сборника диктантов, намеренно коверкая орфографию и пунктуацию в таком объеме, чтобы хватило на тройку. С грамматическим заданием «Макарычев» справился наполовину, завалив фонетику. Ни одна ошибка не ускользнула от красной пасты всеведущего Романа Павловича. Затем настал черед литературы. Учитель решил за призрачного подопечного тест и настрочил микросочинение по «Дубровскому», где сравнил Владимира Андреевича с Данилой Багровым. Вот вам компетентностный подход, вот вам образовательный стандарт!

Разобравшись с обязанностями за первую четверть, Роман распахнул окно и высунулся в него по пояс. Холодный ветер провентилировал замороченную голову. Андрюха, одиноко бросавший мяч в корзину на спортивной площадке, замахал рукой и крикнул:

– Вызываю тебя на баскетбольную дуэль!

– Сейчас спущусь, – ответил Роман, поднимая кверху большой палец.

В спортивных штанах и в рубашке с коротким рукавом трудовик смотрелся грозно. Суровое облачение в преддверии ноября.

Возвращаясь домой с проигранного поединка, молодой специалист подумал, что зря дразнил Хидиятуллина с Аксеновым. С одной стороны, шпана имела понятие только о строго вертикальных отношениях. Тот, кто не из их круга, либо фраер, либо гражданин начальник. Гопник либо наглеет без границ, либо вынужденно повинуется. С другой стороны, возвышаясь за счет малолетних бандитов, Роман словно примирялся с вертикалью. И шел на сделку с совестью, потому что ехал в провинцию в том числе за тем, чтобы бороться с иерархиями.

Письмо № 3

От кого: Сатурна Япета Титановича, город Кольцов, улица Солнечная, дом 6, квартира 66, 646646

Кому: Нептун Талассе Протеевне, город Синь Сосет Глаза, улица Системная, дом 8, квартира 88, 464464

Как ты там, моя наяда?

С момента расставания ваш покорный слуга так и не научился рассказывать истории. Вздумай я поделиться забавным эпизодом из учительских будней, я бы забуксовал на прелюдии и увяз в сверхштатных подробностях. Ты бы заснула на шестой строке. Так что без историй.

Если мой заработок помножить надвое и накинуть тысячи две сверху, то получится как раз средняя зарплата по Республике Татарстан. Я не борзый, молодому специалисту не следует пить бельгийское пиво вместо гватемальского кофе со скидкой и покупать красивые костюмы по первому требованию души. Деньги если не развращают, то сужают кругозор уж точно. Чем их больше, тем непреклоннее их тон. Деньги гудят над ухом. Этот магазин несолидный, этот вовсе для оборванцев. В этом шоколаде избыток жира, а в нектаре много сахара. Клади обратно. Тебе стоит обратить внимание на ремесленные сладости и тот гранатовый сок холодного отжима с верхней полки. Телефон смени. А уж как деньги привередливы при выборе одежды!

В моем случае развращать некого и нечем. Я не грежу о досуге с девочками в сауне. Наркота не волнует меня, потому как я ее не потребляю и потреблять желания не имею. С рок-н-роллом тоже мимо – он для меня объект имманентной рецепции, не более.

«Объект имманентной рецепции» – это мощно, согласись. Университет научил меня облекать простые мысли в сложные слова. Аутентичный, релевантный, детерминация. Аннигилировать и интеллигибельный. Музыка для ушей моих. Хотя практической пользы от гуманитарного образования нет.

А вред есть. Не беда, что оно не учит жизни и не задает правильный алгоритм на будущее. Беда в другом. Университет не помогает ориентироваться в окружающей действительности, не объясняет законы, по которым действуют человек, общество, цивилизация. Преподаватели предпочитают изложить ряд теорий по этим вопросам. Ловите, ребятки, вот вам Платон, вот Аристотель, вот Локк и Руссо, я же своим мнением не обладаю и снимаю с себя ответственность за ваши просчеты. С уважением, ваш доцент. Или ваш профессор.

Опаснее всего, когда тебя напрямую вводят в заблуждение. Как на педагогике, например. Очередная очевидность, ставшая для меня откровением: педагогическое, вне всякого сомнения, словосочетание «трудный подросток» лишено смысла, потому что подростки не делятся на простых и трудных. Все они трудные, а иные еще труднее. Простых людей вообще не существует. Простой человек – тот, с чьими тараканами ты имел счастье разминуться.

Учительствовать мне скорее нравится. Вести уроки интереснее, чем заниматься околоучебной поденщиной, да и времени последняя отнимает ого-го. Как пример, в каникулы нас часами вынуждают заполнять в школе отчеты. Понятия не имею, читают ли их где-нибудь. В конце четверти завуч заставила меня проверить на ошибки все классные работы с начала сентября, а сама не проконтролировала, несмотря на обещание. Так и лежат тетради грудой, ждут Ирины Ивановны.

Я не марксист и даже Фейербахом не увлекаюсь, но в последний месяц все чаще ловлю себя на мысли, что бытие определяет сознание. Бытие отводит мне шесть-семь часов сна в сутки, сознание подстраивается под график. Бытие бьет ключом по голове, сознание выбирает терпимое отношение к такому неучтивому обхождению со мной сил, от меня не зависящих. Бытие сосет соки из сознания и… Впрочем, довольно.

Помимо главного тезиса материализма, меня преследует и диалектика. Я научился кричать, не выходя из себя и не напрягая связок – это плюс. Я привыкаю кричать – это минус. Я снова объясняю вещи простым языком – это плюс. Я привыкаю растолковывать банальности – это минус. Правда, диалектика эта какая-то нарушенная, избирательная. Перехода количества в качество по-прежнему нет, развития – тоже. Какое развитие, если самые продуктивные часы каждый день я трачу не на себя, а на обязательства? В те же минуты, когда остаюсь наедине со своим «я», мне нужно накапливать душевные силы, мне лень читать, узнавать новое, шевелить извилинами. Меня одолевает дрема, когда надеваю наушники или смотрю фильм на ноутбуке.

Я по-прежнему люблю запрокидывать голову и упираться взглядом в небо – синее, бледно-желтое, грязно-сизое, маренговое, любое. И по-прежнему не принимаю лозунгов и девизов.

И вроде ничего жуткого не случилось. У меня не вырос живот, я не угодил в тюрьму, я не живу от попойки до попойки. В интернете не зарабатываю, тоже плюс. Я потерял тебя, однако бывает и страшнее. Только не бей, бывает, честно. Знакомый моего знакомого (пусть будет Коля), который собирался порвать с опостылевшей подружкой, узнал о ее беременности. Засада, верно? Как новообращенный материалист, уверен, что быть с нелюбимым человеком хуже, чем не быть с любимым. Колю съедает настоящее, меня греет прошлое. Картинки из него.

Как правило, вспоминается милая чушь. Как я торопился на лекцию, а ты со смехом вцепилась в мою ногу, чтобы не выпускать из постели. Чуть не оторвала. Или как ты съела тарелку киви и нектаринов на свой день рождения. На стенку лезть охота, как вспомню. Затем шок отступает и накатывает легкая переливчатая меланхолия. С оттенками, полутонами, послевкусием. Кому расскажи об этом, он покрутит у виска и растолкует, что лучшие воспоминания – это первый поцелуй и закаты на крыше, а не тарелка с нектаринами.

Ну и пускай.

Может быть, сама того не ведая, ты бережешь меня от черствости и равнодушия. Мне подчас недостает терпения и воли быть справедливым с учениками. И все же я не отказываюсь от своих принципов – от разнообразия и равенства. Неизвестно, насколько получается им следовать. Если бы надо мной занесли меч и дали последнее слово, я бы сказал, что не учил детей тому, во что не верю сам, и не предъявлял им требований, которые не предъявляю и себе. Слабое оправдание, наверное.

Кира, возвращайся в Москву или домой, пожалуйста. К черту упрямство. Меня оно довело до того, что я фантазирую о плошке с оливковым маслом и о восьмичасовом сне. Это мечты, пригвожденные к земле. Так нельзя.

Возвращайся. К черту обиды и ментальные ранения. Какие бы потери мы ни несли, они не критичны при условии, что мы уцелели физически и не озлобились на мир.

Вдруг ты уже вернулась.

Закодированные послания

11 «А» хлопот доставлял меньше остальных. Хоть и оценки у них выставлялись по полугодиям, а не по четвертям, одиннадцатиклассники себе расслабляться не позволяли. Возникали подозрения, что причина не в любви к литературе, а в аттестате. Лишнюю тройку никто не хотел. В отличие от восьмых классов, где расцветали лень и стихийное непокорство, в 11 «А» перевешивала рассудительность. Здесь Роман не кричал и не прибегал к ухищрениям, дабы подопечные выучили урок.

Серебряный век юные прагматики переваривали с трудом, как блюдо экзотическое, более загадочное, нежели съедобное.

– Роман Павлович, стихи у нас еще долго будут?

– Почему Блок такой мрачный?

– Почему нам надо изучать старших символистов? У них тексты непонятные, потому что они писали для узкого круга, вы сами говорили. Мы же не узкий круг.

Вопросы заставляли поломать голову. Роман, как Соломон, стремился и разрешать недоумение учеников, и удовлетворять требования образовательного стандарта, примиряя личный интерес и необходимость.

– Если откровенно, Гафарова, то изучать старших символистов, равно как и младших, надо ради оценок. Наверное, вы догадываетесь, что чтением стихов вы не заработаете. Да и на собеседовании начальник не станет прикапываться, где умер Бальмонт и как называется третий сборник Брюсова. Так?

– Так, – согласились в классе.

Судя по обращенным к учителю взглядам, школьники ждали продолжения речи.

– Тогда назревает другой вопрос, – сказал Роман. – Почему непонятных символистов включили в школьную программу? Разве не легче вместо них прочесть дополнительно несколько рассказов Горького и Куприна? Тоже классики, только более доступные и ясные.

– Точно, – сказал Митрохин. – Я в библиотечной книжке восемь рассказов Куприна прочел, которые мы не проходили. Про цирк, про море. Лучше бы их разобрали.

– Против такой позиции у меня есть возражение, – сказал Роман. – Заменить одного хорошего автора другим нельзя. Литература, будь она русской, английской, персидской, хоть какой – литература не существует как набор текстов. Предположим, выкинули мы Пушкина, Лермонтова. Тургенева бы пристрелили, а Достоевского повесили. У нас все равно осталось бы по меньшей мере три десятка величайших и совершенных произведений. Однако это заблуждение, поскольку без «Капитанской дочки» не появилась бы «Война и мир», а без Золотого века не наступил бы Серебряный. Поэты и писатели влияют друг на друга. Литература – как древний семейный род.

– Это как?

– Представьте, что живет в Вологде древний семейный род Барцалаповых. Барцалаповы известны солдатами и купцами. Один дед Кузьма выбивается из ряда. Он не солдат и не купец, он вырезает фигурки из дерева и мастерит лебедей из автомобильных покрышек. Странный старик, себе на уме. И тем не менее его фигурки и лебеди славные, красивые. Что теперь? Убрать фото деда Кузьмы из семейного альбома?

– То есть мы должны изучать старших символистов, чтобы лучше знать русскую литературу? – уточнила Гафарова.

– А русскую литературу знать, чтобы иметь по ней высокий балл в аттестате? – добавил Митрохин.

– Получается так. Впрочем, есть и приятный бонус. Чтение стихов, в особенности лирики Серебряного века, способствует тому, что человек приобретает другой угол зрения на мир, видит его через метафоры. Любитель стихов острее ощущает реальность. Для него жизнь не бывает скучной. Она бывает радостной, надрывной, страшной, безобразной, тоскливой, как зеленое болото, но не скучной.

Роман почувствовал, что объяснение туманное. Вероятно, растолковать прелесть стихов можно лишь тем, кто их уже полюбил. А полюбившие в растолковании не нуждаются.

– Разве рассказы и романы не делают жизнь ярче? – спросил Аюпов. – По-моему, наоборот, «Остров сокровищ» в разы мощнее Брюсова.

– Стихи и проза – два разных вида искусства, – сказал Роман.

– Лирика и эпос – два рода литературы, – услужливо подсказала с первой парты Кимранова.

– Спасибо, Аида, абсолютно верно, – поблагодарил Роман. – Вы все можете освежить свои теоретические познания, обратившись к литературоведческому словарю в конце учебника.

Зашуршали листы. По рядам покатился шепот. Наиболее расторопные ученики сообщали товарищам номера страниц с терминами.

– Будет здорово, если дома вы перепишете определения в тетрадь. Пока же поделюсь собственным соображением. Проза доставляет удовольствие и при поверхностном чтении – закрученным сюжетом, привлекательными персонажами. А стихами нужно пропитаться, то есть проникнуться переживаниями автора и примерить его чувства на себя. Искусный поэт говорит намеками и недосказанностью. Поэтому информация в стихах словно бы закодирована. Только при медленном и чутком прочтении вы найдете пропущенные звенья и расшифруете лирическое послание.

Слова опять не совпадали с тем, что в них вкладывалось. Роман готов был оспорить почти любое свое утверждение. И лирического героя с автором спутал, и прозу со стихами резко развел по сторонам, и школьников в тупик поставил рассуждениями о кодировке. Еще бы чакры приплел.

– Короче, – подытожил Роман, – при определенных усилиях вы прикоснетесь к тому эмоциональному состоянию, в каком творил поэт, будь то Пушкин или Брюсов. Именно такое прикосновение и откроет вам иной угол воззрения на мир, о чем я говорил вначале. Дабы это осуществилось, важны два условия: любить стихи и уметь их читать. На первом не настаиваю, со вторым попробую помочь.

– Бывает так, что человек глубоко разбирается в стихах, хоть их и не любит? – спросил Митрохин.

– Предположу, что не бывает, – сказал Роман. – Не разбирается, но любит – вот такой случай вероятен.

По мнению молодого специалиста, люди делились на два типа. Первые считали приемлемым рифмовать «поздравляем» и «желаем», вторые – нет. В 11 «А» Роман от шутки воздержался, ибо она рисковала остаться непонятой.

По дороге домой Роман видел щенка. Худой, с короткими лапами, он ковылял за прохожими, намечая себе кого-нибудь из толпы в качестве маяка. Маяк плотнее кутался в куртку или пальто и ускорялся. Песик менял ориентир. Утомленный безуспешным противостоянием со всеми, четвероногий простуженно лаял на ядовито-оранжевую листовку на асфальте. Кто-то взял ее у промоутера и выбросил через десять шагов. Щенок рисковал быть забитым, отравленным, замерзшим. Если это справедливо, думал Роман, покупая в закусочной беляш для собаки, тогда вся литература, наука и философия не стоят ровным счетом ничего.

Как-нибудь ранним утром Роман обмотает вокруг шеи провод от ноутбука и повесится на карнизе. Или отрежет себе голову и упакует в прозрачный пакет. А пока лихорадочные пробуждения, счет на копейки, пять видов односоставных предложений и подготовка к урокам, на которых не донести до учеников и десяти процентов того, что планировалось.

Его звали ноябрь, Роман его никогда не любил.

Нахальный ветер погонял мусором и заставлял прохожих опускать глаза. В такую погоду Романа занимал вопрос: почему ветер всегда дует ему в лицо, а не в спину?

Устал возмущаться и обличать

За окном ночи становились все длиннее, а для Романа – все короче. Он ловил себя на мысли, что приличных слов, чтобы описать его жизнь, осталось мало.

Подстегнутая Серебряным веком, отличница Кимранова после занятия по акмеистам подсунула на перемене стихи собственного сочинения. Напечатанные по центру на листах А4, творения были уложены в прозрачные файлы и собраны в красную папку. Роман рассеянно полистал ее, выхватывая глазами отдельные строфы. «Посвящение Казани», «Универсиада», «Не верь навязанным словам». Аида, переминаясь с ноги на ногу у учительского стола в ожидании вердикта, со стеснением призналась, что штудирует сетевой учебник поэзии и вдохновляется пауэр-металом. Роман посоветовал читать Михаила Гаспарова и неустанно трудиться над слогом. Потребовались нечеловеческие усилия, чтобы не захохотать над «Посвящением Лермонтову», в особенности над женской рифмой «холерик» – «Валерик».

Кира как-то раз запараллелила «уролог» и «недолог», правда с очевидным расчетом на комический эффект.

Туктарова из 8 «Б» без зазрения совести вытащила посредине урока планшет. Роман, вполоборота к классу рисовавший на доске схему прямых и косвенных дополнений, чуть не выронил мел.

– Роман Павлович, у меня важное сообщение, – оправдалась Туктарова, ловя на себе возмущенный учительский взгляд.

– Гузель, ну-ка! – рявкнул Роман.

– Минуту, – отмахнулась Туктарова.

Вне себя от возмущения Роман широкими шагами преодолел расстояние до парты смутьянки. На экране носился человечек в оранжевой каске и синей униформе, уворачиваясь от сыплющегося с небес строительного мусора. Пойманная с поличным школьница моментально закрыла игру, обрекая виртуального подопечного на верную смерть, и поспешила спрятать планшет. Роман вцепился в него с твердым намерением разбить об стену.

– Вы офигели? – выкрикнула Гузель, которая тянула планшет к себе.

Роман разжал пальцы, и Туктарова едва не врезалась спинкой стула в парту позади.

– Повтори.

– Вы совсем?

– Значит, так. – Роман сбавил тон. – Побросала игрушки в сумку и долой отсюда.

– Да что вы…

– Долой отсюда.

Через десять минут Рузана Гаязовна привела заплутавшую душу в кабинет. Всем видом завуч выражала недовольство агрессивными методами молодого специалиста.

– Роман Павлович, почему девочка во время урока по школе гуляет?

– Пусть войдет, Рузана Гаязовна, – сказал Роман. – После занятия я объясню вам свое решение. Уверяю, были полные основания так поступить.

Отпустив 8 «Б» с домашним заданием, Роман отправился к завучу и рассказал почти обо всем, кроме нахлынувшего желания сломать планшет. Рузана Гаязовна, качая головой, велела составить на имя директора жалобу и особой строкой отметить нарушение субординации. Завуч поручилась, что невоспитанная Туктарова принесет публичные извинения. Напоследок Роман удостоился дружеского совета не выгонять учеников в коридор.

– И вам Марат Тулпарович по шапке настучит, и мне.

Классный руководитель 8 «Б» Вера Семеновна, высокая дама с грубоватым чувством юмора, на перемене бодро сообщила, что Михеева переводится на домашнее обучение.

– Пропуски не ставьте, задания передавайте через меня.

– Почему она теперь на домашнем? – полюбопытствовал Роман.

– Она беременна! – без малейшей неловкости сказала Вера Семеновна.

Прозвучало как рапорт.

– Что?

– Слухи все равно распространятся, так что скрывать не буду. Свежие, так сказать, известия.

Онеметь можно. Косолапое, аморфное, безыдейное, безынициативное, бесталанное творение с квадратной челюстью и деревянным лицом, с конским смехом и со словарным запасом не больше, чем у меню музыкального проигрывателя «Винамп», – забеременело? В пятнадцать лет? Да она сама ребенок. Набивает рот пирожками и хватает маслеными руками тетради. Какой неприхотливый мушкетер осмелился? Воображение услужливо подкидывало фигуру Макарычева, томившегося от одиночества на домашнем обучении. Роман отмел этот вариант. Макарычев представлялся наторелым не по годам разбойником, взмахом бровей повергавшим в трепет лоточников самых разных наций и возрастов. Макарычев коллекционировал шрамы, таскал пистолет и не довольствовался ни малым, ни средним. Неуклюжая восьмиклассница его бы не привлекла.

М-м, восьмиклассница. Нелепое дитя. По географии трояк, в десять ровно мама ждет тебя домой. Ибо таковых есть Царство Небесное.

Когда Роман после уроков проверял тетради, в отворенную дверь вошел директор. Добрых вестей это не сулило, и учитель припомнил за секунду свои погрешности и провинности за последние дни. Туктарову выгнал, на Эткинда накричал за болтовню, задержал 6 «А» на диктанте. Всегда отыщутся причины наказать и выговором и рублем.

Марат Тулпарович поздоровался и прогулялся по классу. Многозначительно провел пальцем по доске, касанием ладони подвинул выпирающую из второго ряда парту, властно посмотрел на портреты классиков. Когда внушительная тень нависла над Романом, он прекратил дышать. Рука с красной ручкой застыла в воздухе. Сейчас директор обнаружит ошибку, какую молодой специалист пропустил из-за усталости, и разочарованно поцокает.

– Процесс идет?

– Так точно, – сказал Роман, поднимая голову.

– Через две недели в школу приедет комиссия. Выборочно проверит кабинеты и учительские ноутбуки. Молодые специалисты у них на особом счету, имейте в виду.

– Непременно, Марат Тулпарович.

– Обновите информацию на стендах. Пусть там появятся правила, которые в текущий момент проходите. Также повесьте расписание звонков и простые упражнения на стрессоустойчивость. Ученики должны быть психологически готовы к трудностям.

– Будет сделано, Марат Тулпарович.

Казалось, такими визитами директор и сам задним числом тестировал подшефных на стрессоустойчивость.

Грядущая комиссия вынуждала тратить внимание на стенды и на компьютер. Неужели кто-то из педагогов хранит что-то противоестественное и недостойное на выданных школой ноутбуках с их слабыми характеристиками? У Романа даже стандартный набор офисных игр типа «Сапера» и «Косынки» отсутствовал.

Следом за Маратом Тулпаровичем прибежала историк Анастасия Олеговна из соседнего кабинета. Глаза ее горели.

– Роман Павлович, вы знаете социальную сеть «ВКонтакте»?

– Что-то слышал.

– Я вас искала там и не нашла. И по Москве пробивала, и по Казани, и по МГУ.

– Удалился. Я такой скряга, когда дело касается времени.

Про Дьюлу Грошича Роман, разумеется, не распространялся.

– Жаль! – воскликнула Анастасия Олеговна. – Наши неблагодарные ученики создали группу «Подслушано» с номером нашей школы, где выкладывают всякие пакости, да еще и анонимно. Фотографии учителей с гадскими комментариями, грязные мысли свои. Постыдные тайны друг друга выбалтывают. Кто-то рассказал, что Соловьева из 10 «А» до сих пор девственница, и девочку высмеяли. Кошмар!

– Ужас, – поддакнул Роман.

Он устал возмущаться и обличать.

– Потом удивляются, когда девочка в восьмом классе беременеет. А как иначе, если никакой телесной чистоты. Если нравы испорчены.

– Кругом разврат, – согласился Роман.

– Я в шоке! Саяпова из 7 «А» уже с девятью парнями перепробовала. Законченный, считайте, человек. Ей теперь прямая дорога дальнобойщиков обслуживать, простите за грубость. Тяжело соблюдать приличия, обсуждая явления, где приличия нет ни грамма.

В Анастасии Олеговне накопилось столько негодования и отвращения, будто она целенаправленно заряжала себя гневом. Казалось, из кабинета русского она без промедления и с крестом наперевес двинется в поход против распутства.

– Может, врут, – предположил Роман. – В седьмом классе проблематично вести столь насыщенную интимную жизнь.

– Вряд ли, – сказала Анастасия Олеговна. – Читали бы вы, какие там детали всплывают. Причем самые грязные секреты выбалтывают бывшие ухажеры Саяповой.

– Скорее пользователи, чем ухажеры, – сказал Роман.

– Вы правы, – сказала историк. – Пользователи и потребители. Наверное, я старомодная. Уверена, что все должно быть по любви. Цветы, прогулки под луной, поход в кино…

Кольцо в шампанском, знакомство с родителями, безмятежный сон двоюродного дяди в свадебном оливье, мысленно дополнил ассоциативный ряд Роман. Вслух же сказал:

– Ваши представления ничуть не устарели. Большинство моих сверстников думает так же. Многое зависит от воспитания и круга общения.

– Хорошо, если так. Боюсь, слабеет мораль с каждым поколением. Как уж я в свое время костерила детей из девяностых, но теперь замечаю, что родившиеся в нулевых и того хуже. К вам, конечно, это не относится. Вы целеустремленный, ответственный и серьезный молодой человек.

– Спасибо.

Из дальнейших слов учительницы выяснилось, что первым о группе «Подслушано» прознал Артур Станиславович. Информатик с историком, координируя усилия в режиме онлайн, задали жару сплетникам. Педагоги написали уйму комментариев и вдоволь повеселились над теми, кто засветился. Особенно не повезло ученикам, участвовавшим в опросе «Кто из учителей больше всех тупит?» с публичным голосованием. Наблюдая, как по ходу рассказа негодование на лице Анастасии Олеговны сменяется злорадным восторгом, Роман вспомнил, что отмечал подобную реакцию у шестиклашек, взахлеб повествующих о проступках и злоключениях друг друга. Та же мимика, тот же тон.

Так как на школьном ноутбуке доступ к социальным сетям блокировался, пришлось терпеть до дома. Романа мучил вопрос, сколько голосов он получил в голосовании и кто из негодяев осмелился выбрать его. Что до половых сношений Саяповой и прочих, то эта тема молодого специалиста не интересовала. В тот вечер, когда Роман через профиль Дьюлы Грошича просмотрел страницы учеников, он смирился, что разнузданность среди них естественна. А случай с Михеевой продемонстрировал, что щепетильность в сексе школьникам неведома. Возможно, классу к одиннадцатому путем проб и ошибок, отточив на практике ряд приемов из порнофильмов и слегка разочаровавшись в чувственных удовольствиях, некоторые дети достигали разборчивости и умеренности в плотских утехах. И то не факт.

Дома стало известно, что комьюнити «Подслушано» переехала. Все посты исчезли, кроме анонимной записи: «Спалили! Го в новую группу без учетелей и родителей!» Ссылка вела в комьюнити с закрытыми материалами. Чтобы попасть туда, требовалось одобрение администратора. Роману оставалось гадать, часто он тупит или нет.

Предстоящее

Родители по-прежнему получали сообщения, что все хорошо.

Страх разоблачения притупился.

Сметливый Марат Тулпарович не проявлял бдительности, обещавшая разузнать все о молодом специалисте и затаскать его по судам нервная Мурашова не спешила приводить угрозу в исполнение. Роман понял, что всем вокруг безразлична его биография. Дедушка родом из Казани, скромные планы о научном труде по местному поэту Перцову, арендованная квартира на Красной Позиции, красный диплом, мама отвечает за учет товаров на мебельном складе, папа конструирует велосипеды – набор сведений, которыми москвич потчевал коллег, был экономичен и убедителен.

Откройся правда, Романа бы заклеймили позором. Боже мой, да как он мог так с нами, безнравственно, он же преступник, он же са-мо-зва-нец, а я всегда подозревала, скользкий он типок. Надо же, в образовательном проекте участвует. А в реалити-шоу он не снимается часом?

До тех пор, пока тайна сохранялась, Роман мог рассчитывать на доверие остальных учителей.

Парадоксально, но самозванство делало раскрепощеннее и свободнее. Чтобы найти себя, нужно стать другим. Как-то так.

Несмотря на ежедневную порцию взрывных ситуаций в школе, однообразие утомляло. Чем дальше, тем сильнее. На добрую новость выпадал десяток тревожных и дурных, на один яркий эпизод приходилась стопка тетрадей, доскональная, по канонам образовательного стандарта, проверка которых сулила муки разума. Дети повторялись в ошибках вне зависимости от того, какое количество красной пасты Роман истратил и сколько персональных бесед провел. Если еще несколько месяцев он будет объяснять, что приставки «па» не бывает и чем словосочетание отличается от предложения, то отупеет, а то и вовсе угодит в лечебницу с неврозами. Добросовестный труд чреват.

Летом грянет что-то важное. Не исключено, что поворотное. Пока Роман не мог обрисовать контуры судьбоносного события, всецело полагаясь на предчувствие. Со школой он расстанется по-дружески, научив детей всему лучшему, что умеет сам. До последнего звонка путь проложен ровный: от каникул до каникул, от отчета до отчета, от микродуэли до микродуэли. От зарплаты до зарплаты. Главное – это не воспринимать учеников как глину, а себя как гончара, не прикидываться зрячим среди слепцов и святым в гнезде разврата. Будда, в отличие от Христа, не навязывался в поводыри и не устраивал эффектных шоу, а приверженцев воззрения царевича Гаутамы за всю историю, должно быть, набирается не меньше, чем последователей Иисуса. Безусловно, имеются в виду осознанные приверженцы – не хиппари с мантрами и не те обыватели, кто причисляет себя к православным или католикам за счет ношения крестика.

Дабы не закостенеть в суждениях и не сузить свой мир до размеров квартиры и школы, Роман дал себе зарок гулять в свободное время. Помнится, перед отъездом он часами фантазировал о Казани и ближе к центру поселился, чтобы слышать стук сердца тысячелетнего города. Поэтому в очередной методический день Роман подкрепился перловкой и выдвинулся мимо железнодорожных путей в сторону оживленной автотрассы. Дорога вела, согласно карте, к участку, где сцеплялись улицы со звучными именами – Льва Толстого, Гоголя, Горького. Маститую литературную братию дополнял Карл Маркс, другой головач, навострившийся развивать умные мысли на бумаге.

Жидкий дождик то накрапывал, то переставал. Упрямый ноябрь упивался властью, держа в неволе солнце и вместе с тем охраняя свои владения от поползновений зимы. Снежинкам не дозволялось даже появиться в воздухе, не то что умереть на земле. Назойливый ноябрьский ветер легко доставал до шеи, руки Роман прятал в карманах. Покупка варежек и шарфа откладывалась до кусачих морозов.

Отвыкший от разнородных впечатлений, Роман жадно рассматривал попадавшие в поле зрения объекты: магазин салютов и фейерверков, лавку ритуальных услуг, кладбище за красной кирпичной стеной, торговый центр, высокий отель с синим панорамным остеклением.

Во дворе статного красно-белого храма Святой Варвары, построенного в XVIII веке, расположился двухэтажный черный барак с голой по осени клумбой. Дом Толстого разочаровал простотой и неприметностью. В скверике напротив Роман отобедал ржаным хлебом под приглядом бородатого классика, усеченного по грудь и водруженного на постамент. К одинокому едоку присоседились птицы. Разжалобленный Роман крошка за крошкой скормил им ломоть. Шустрые воробьи подхватывали подачку на лету, суетливые голуби склевывали хлеб с асфальта. Двум синичкам почти ничего не досталось. Сизым они уступали в габаритах. Воробьи перемещались резвыми прыжками, тогда как синицы перебирали по земле лапками, отчего первые поспевали к еде раньше.

Дома в районе принадлежали в основном дореволюционной эпохе. Некоторые, будучи отреставрированы с фасада вплоть до тонкостей лепнины, пустовали внутри. За пыльными стеклами таились потерявшие всякий вид комнаты без мебели и обоев, с потрескавшимися стенами и залитым бетоном полом, с брошенными строительными тачками и кирпичами. Видимо, для тех, кто рулил дискурсом, ответственность перед прошлым замыкалась на подправлении оболочки, на ретушевке.

На улице Большой Красной, куда свернул Роман, исчезли автобусы и троллейбусы, движение ослабло. Зашевелились мысли, тусклые и тяжелые. Вспомнилось, как директор отчитал на совещании Артура Станиславовича за то, что информатик опаздывал и проверял тетради черной ручкой вместо красной. Марат Тулпарович шутливым тоном сообщил Артуру Станиславовичу, что тот при таких успехах с нового года будет зарабатывать деньги по интернету. А еще Марат Тулпарович наказал педагогам ставить оценки чаще, потому что ученик менее чем с шестью оценками автоматически оставался без аттестации в четверти. Вспомнилось, что надвигаются контрольные, олимпиады, комиссии. Отдельным пунктом намечался конкурс кабинетов. Роман не хотел ни с кем состязаться, однако конкурс обязывал каждого учителя составить паспорт кабинета, опись инвентаря, опись справочной литературы, график проветривания и ряд прочих невеселых бумаг.

От тягостных дум Роман спрятался в причудливом доме на Большой Красной. Первый этаж наполовину уходил под землю, и окна с деревянными рамами будто врастали в асфальт. Второй этаж, деревянный, был выкрашен в изумрудно-зеленый цвет, на фоне которого рдели багряные наличники. Рядом с белой дверью, располагавшейся в боковой пристройке, красовалась вывеска «Одежда из Европы». Дверь вела на первый этаж, где также размещалась крохотная типография и некое креативное бюро по организации праздников.

Магазин с европейскими нарядами оказался на поверку обычной комиссионкой. С вешалок свисали аляповатые женские платья, допотопные юбки, клетчатые рубашки для дедушек-домоседов и выцветшие ремни. Девушка-продавец попыталась привлечь Романа кремовым костюмом-тройкой с двубортным пиджаком пятьдесят второго размера за бросовую цену. К чести москвича, он извлек для себя выгоду из заведения с прогорклым местечковым привкусом, прикупив сносные синие перчатки по стоимости двух буханок хлеба.

Предстоящие кусачие морозы уже не вызывали трепета, как раньше.

Вооруженный перчатками Роман шагал по историческому центру и, дабы не впасть в искушение, отводил глаза от кафе, закусочных, пироговых, пекарен, гастропабов, трактиров, пивных и кофеен. Впрочем, вывеска алкостора все же заманила учителя, а ирландский виски «Джемесон» по акции словно прорвал плотину, возведенную рассудком.

Покидая алкогольный бутик с завернутой в пакет бутылкой, Роман просчитывал плюсы и минусы своего положения, как Робинзон Крузо, исполняя роль должника и кредитора в одном флаконе и примиряя добро со злом. Добро: он сдержит слово, данное Максиму Максимычу. Зло: до аванса полторы недели и шесть с половиной тысяч рублей в активе (шесть отложить на плату за квартиру и прочие непредвиденности). Добро: квартира и интернет оплачены по ноябрь включительно, а жилье и доступ в Сеть в краткосрочной перспективе важнее еды. Зло: доллар растет, продукты дорожают, праноедение – шарлатанство. Добро и зло одновременно: возобновляются тренировки по лечебному голоданию и стартует очередной этап по притиранию к обстоятельствам. Из соображений экономии Роман давно исключил из репертуара ромашковый отвар и пастилки шалфея. Настал момент пересмотреть суточные пайки хлеба и чая.

При мысленном подведении итогов прогулки обнаружилось, что самое глубокое впечатление произвел самовольный рисунок безымянного художника, нанесенный на стену одного из отреставрированных зданий. На оранжевом фоне изображались старинные настенные черные часы. Со стрелок свисали жуткие капли, а внизу часы растекались, как лед на солнце, отчего в образовавшуюся дыру из циферблата устремлялись в хаотичном порядке римские цифры. Круг разрывался, время необратимо ускользало.

Безальтернативные меры

К зиме Эткинд из 6 «А» окончательно отбился от рук.

Жалобы на него учителя писали пачками, обеспокоенные родители донимали Фирузу Галиакбаровну и директора, требуя выгнать хулигана из школы. Ашер беспрерывно болтал, не делал домашнюю и издевался над одноклассниками. Ради потехи он запихал коробку из-под сока и шоколадные обертки в портфель Хаирзянова и спустил в унитаз его пенал. Пущенный Эткиндом железный транспортир просвистел в считаных сантиметрах над курчавой головой Сафиуллиной, отказавшейся одолжить на урок учебник. Старого Габбаса Юнусовича, добродушного физрука, без проблем ладившего с шантрапой десятки лет, Ашер без стеснения отправил по известному адресу на три буквы за незачет по прыжкам в длину, чем оскорбил всеми уважаемого педагога до глубины души.

Уборщица, мывшая полы в кабинете у Романа, тоже была возмущена шестиклашкой.

– Выжимаю тряпку, а в эту минуту проходит мимо меня и плюет на пол, бесстыжий, – сказала она. – Я прикрикнула на него и добавила тихо: «Вот паразит». В сторону, почти про себя. А он услышал и говорит: «Вы не имеете права нас такими словами называть, мы еще дети».

Ирина Ивановна в беседе с молодым специалистом предположила следующее:

– Как хотите, но есть в этом что-то национальное. Чувство превосходства над остальными.

На следующий день, когда Роману надоело раз за разом одергивать неугомонного Ашера, учитель ударил кулаком по столу.

– Тебя не тошнит от самого себя? Тебя же все ненавидят. Как ты жить собираешься дальше, раз тебя все ненавидят?

Лицо Эткинда расплылось в наглой улыбке.

– Я хитрый, – сказал он. – Я же еврей.

Все шло к тому, что Ирина Ивановна в умозаключениях недалека от истины. Тем не менее Роман, проведший бок о бок с евреями годы в школе и в университете, не замечал за ними гнусных черт, сосредоточенных в Ашере. Получается, они мастерски скрывали чувство собственного превосходства?

Случай с физруком переполнил чашу директорского терпения, и Марат Тулпарович устроил после традиционного пятничного совещания суд на Эткиндом. Помимо директора и обвиняемого, присутствовали завуч по воспитательной части Элина Фаритовна, учителя-предметники и мама Ашера, дородная женщина, компенсирующая бесцветность облика броской помадой и тушью. Марат Тулпарович, взявший слово, предстал в новом амплуа едкого обличителя.

– Все мы здесь сегодня собрались, чтобы обсудить плохого мальчика, – с ледяным сарказмом начал директор. – Плохого мальчика Ашера, который считает, будто достоин особого внимания. Мама нашего почетного гостя по неясным причинам не научила его хорошим манерам. Мама не довела до ума, что нужно уважать учителей и других ребят. Теперь мы видим бесконечные жалобы на ее сына. – Директор потряс в воздухе пачкой докладных, которых накопилось изрядно.

Роман настолько привык, что Марат Тулпарович изъясняется сухим языком, на казенный лад, что чуть не прыснул.

Директор произнес сокрушительную уничижительную речь, вкрапляя в нее выразительные цитаты из докладных родителей и учителей. Адвокатский спич матери уступил директорскому по накалу и яркости. Мама оправдалась тем, что отец живет в Израиле, а она работает до глубокой ночи и не в состоянии контролировать сына в течение целого дня.

Затем выступили учителя. Роман обнаружил, что другие, как и он, тушуются неизвестно почему и не выдают всего, что накипело. То ли вид подростка, вжимавшегося в стул, то ли тяжелая доля матери-одиночки, то ли сама нарочитость обстановки – что-то определенно давило. Габбас Юнусович нетвердым голосом рассказал, как он обижен и как ему грустно теперь перешагивать порог спортзала и школы вообще. Фания Гиниятовна по математике и Вера Семеновна по географии сместили акцент на неуспеваемость, отделавшись общими фразами, как важно образование и почему нельзя запускать учебный процесс. Роман, к своему стыду, почти повторил за ними.

– Что вы скажете, Максим Максимович? – спросил директор.

– Много мы с ним возимся, – отозвался англичанин. – Слишком много. Мягкие мы. Из ребенка растет настоящий бандит, в то время как мы всерьез разглагольствуем о неусвоенных темах и тетрадях без обложек. У мальчика срывает крышу от собственной безнаказанности. Сегодня он унизил одноклассника и послал педагога. Что завтра? Готова ли его мать к тому, что сын станет преступником, который никого в грош не ставит? Включая ее саму. Или она думает, что все образуется и школа подкрутит гайки где надо?

– Спасибо, Максим Максимович, – вмешался директор.

Эткинд-старшая не отреагировала.

– Не образуется, милочка, – добавил англичанин. – Мальчика воспитывать необходимо. У Елисеевых восемь детей – все порядочные. У вас один и уже упырь полный.

– Довольно, Максим Максимыч, – сказал директор жестче.

– Я закончил.

По итогам было постановлено, что при рецидиве Эткинда ставят на учет в полицию и школьная администрация пишет заявление в органы опеки. Мать Ашера обещала следить за сыном и заняться поведением и оценками.

Направляясь в тот день домой, Роман столкнулся с Максимом Максимычем, нервно курящим во дворе школы.

– Поверь, Павлович, будь моя воля, застрелил бы упыря хоть сейчас, – сказал Максим Максимыч. – Рука бы не дрогнула. Навидался я таких. Как взрослеют, либо сбиваются в стаю, либо превращаются в аморальных типов. То есть при любом исходе отравляют существование всех, кто вокруг.

– Как с ними бороться? Без расстрелов, имею в виду.

– Я бы в одиночную камеру сажал пожизненно. С одной стороны, накладно для государства, а с другой – сигнал для всех, кто плохо себя ведет. Еще вариант: прятать в дурку и колоть препаратами до овощного состояния.

– Жестоко, – сказал Роман. – Я имею в виду легальные методы. Как законно с такими бороться?

– Да никак. – Максим Максимыч вдавил окурок в кирпичную стену. – Механизмов нет. Учет в полиции – фигня. Более хлопотно для школы, чем для ученика. Отчеты регулярные, характеристики. С органами опеки тоже возня. В вечернюю школу берут с пятнадцати, и сбагрить туда паршивца – целое искусство. Без подписи родителей в вечерку не примут. Мать может запросто заявить, что ее сокровище имеет право учиться с остальными детьми, и все будут вынуждены терпеть негодяя до конца девятого класса.

– И никаких лазеек?

– Колония. Если совершит ощутимое преступление. Машину угонит или подрежет кого-нибудь. Только из колони он выйдет отпетым отморозком. Так называемые исправительные учреждения, детские и взрослые, ведь не исправляют. В тюрьмах и колониях бандитская шваль обучается злодейским премудростям и набирается опыта. Поэтому я за одиночные камеры и смертную казнь.

Заполняя вечером электронный журнал, Роман ударился в размышления. В идеале учитель должен обладать недюжинным педагогическим талантом, чтобы раз за разом доходчиво доводить до каждого учебный материал и заставлять заниматься закоренелых двоечников. Быть благожелательным, так как ребенок – существо с хрупкой психикой.

Как реагировать Роману, если кто-нибудь его пошлет или плюнет в его кабинете? Писать докладную? Проще приобрести муляжный маузер и носить его в кобуре за поясом.

Шутки шутками, а решения вопроса Роман не придумал.

Тернистый путь в трамвайный парк

Когда Роман всерьез размышлял над тем, чтобы нарушить условия программы и выведать у Артура Станиславовича сведения насчет расхваленного информатиком интернет-проекта, решение по деньгам возникло само собой. Илья из Барнаула, ученик по скайпу, сказал, что два его друга также изъявили желание подтянуть русский язык.

– Твои одноклассники? – спросил Роман.

– Нет, они из Новосиба. Мы на игровом форуме зафрендились.

– Вот как.

– Роман Павлович, а вы играете в «Ворлд оф Тэнкс»?

– Мне и на работу времени не хватает порой.

Роман слышал истории, как оголтелые фанаты онлайн-игр наподобие «Доты» и «Танков» сутками не отрывались от монитора, подкрепляясь в лучшем случае бананом, который заботливый товарищ из реального мира всовывал в руку геймера.

– А в другие игры?

– Раньше. Давно бросил.

– Какие больше всех нравились? «Сапер», «Паук» и «Косынка»? – сыронизировал девятиклассник.

– Почему же. «ГТА Вайс Сити», «Контр Страйк», «ФИФА 2004».

– Вот вы динозавр, Роман Павлович!

– Я помню «Виндоуз 98». Там впервые стал доступен спящий режим.

– Невероятно! Я обязательно дам ваши контакты друзьям, которые заниматься хотели. У меня, кстати, пока пятерка намечается за четверть. И по русскому, и по литературе.

Роман почувствовал странную гордость от осознания того, что он застал «Виндоуз 98». Понятно, почему многие взрослые с упоением перечисляют милые сердцу явления из детства: мороженое по шесть копеек, граненые стаканы в автомате с газировкой, подгоревший хлеб из советского тостера «Сейм». Письма в конвертах, куда без них.

Причастность к утраченной действительности и знание тонкостей ушедшей эпохи дарило ощущение богатого опыта за плечами. Прожитые годы на мгновение расцвечивались и казались незряшными, если можно так выразиться. Распространение интернета лишь усиливало возрастные и поколенческие разрывы, делало их более выпуклыми и заостренными.

Как обычно, поделиться соображениями Роману было не с кем.

Влад и Кирилл, приятели Ильи по игровому форуму, вышли на связь без промедления и начали занятия. Ежемесячный достаток Романа увеличился почти на пять тысяч. Воодушевленный этой новостью, он дождался первого перевода на банковскую карту, заказал пиццу «Маргарита» и купил две банки темного «Козела». Настоящего, из Чехии.

По наблюдению знаменитого островитянина, внезапная радость, как и скорбь, ума лишает. Покончив с пиршеством, Роман принялся тиранить губную гармошку, извлекая из нее звуки, какие отвадили бы и черта, вздумай он явиться по душу молодого учителя. Когда музицировать надоело, проснулась потребность творить добро. Роман задал «ВКонтакте» поиск свежеиспеченных именинниц от 18 до 22 лет по всей России. Наиболее симпатичные девушки из Череповца, Ростова, Магнитогорска, Иркутска и не менее прекрасных городов удостоились роскошных поздравлений от Дьюлы Грошича, вратаря золотой сборной Венгрии.

Отличные известия доставил Марат Тулпарович. Утром в школьном холле он сказал Роману, что девочку из 5 «Б» из-за операции на ноге переводят на надомное обучение и Романа прикрепляют к ней учителем русского и литературы. Теперь он должен посещать ее раз в неделю по два часа. В рабочей нагрузке девочка приравнивалась к целому классу, и Роман быстро высчитал, что надомница будет стабильно приносить около тысячи рублей. Не по-княжески, но жаловаться нет причин.

Ладный порядок событий нарушился на уроке русского в 8 «Б».

Неповоротливый Гриша Слуцкий страдал у доски, склоняя числительное «двести шестьдесят два». С четырьмя падежами он с грехом пополам справился, а на творительном восьмиклассника парализовало.

– Двухстами? – выдавил он.

– В сложных числительных склоняются оба корня, обе части.

– Двухста?

– Григорий, давай так. Забудем о второй части, о сотне. Остается два. Доволен чем?

– Двух? Двум?

Мальчик дышал, как будто только что наматывал круги вокруг школы.

– Нет.

– Двух? Не знаю я этот ТП.

Класс засмеялся.

– Сам ты ТП! – крикнула Туктарова.

– Иди ты, – огрызнулся Слуцкий.

– ТП! Ха-ха!

Одного удара кулаком об стол не хватило, и Роман повторил, приковав к себе внимание двух десятков глаз.

– Григорий, садись. Три.

Сконфуженный Слуцкий юркнул на место.

– Гузель, расскажи всем, как расшифровывается «ТП»?

– Ну, м-м, творительный падеж.

– Может, иначе? В творительном падеже ничего смешного.

– Там неприлично, – замялась Туктарова.

– Ты, значит, приличная девочка?

– Наверное.

– Раз приличная, почему оскорбила Слуцкого?

– Я не оскорбляла!

– Тупая пизда – это не оскорбление, по-твоему? Или ты у нас лучше остальных склоняешь числительные?

Класс ахнул. Туктарова выкатила глаза.

– Вас смущает, когда учитель произносит грязные слова? – сказал Роман. – Я потому и произношу, чтобы вы оценили, насколько мерзко они звучат. Есть еще более мерзкие вещи. Например, тыкать пальцем в надписи на заборах и хихикать в ладошку. Слово из трех букв, ха-ха-ха.

– Роман Павлович, давайте продолжим урок? – мягко попросила отличница Гараева.

– Погоди, Алина. «ТП» может означать все, что угодно. Творительный падеж, тульский пряник, теплый пляж. Тем не менее некоторым личностям не терпится свести все к ругательству. Я вижу в этом дефицит фантазии. А дефицит фантазии в пятнадцать лет – это диагноз. Это куда страшнее, чем неспособность склонять числительные.

Класс молчал, пережидая неловкие секунды.

– Итак, возобновляем работу. Мингазина, твой черед идти к доске.

Прокрутив эпизод в голове, Роман сделал заключение, что зря завелся. Надо было перевести в шутку. По мнимому приличию и по скудному воображению он прав, спору нет. Будь он императором, как Ашока, он бы учредил пособие по инвалидности для тех, у кого туго с фантазией. Ошибка Романа в том, что он обнажил конфликт, заговорил с учениками на их языке и, вероятно, уронил себя в их глазах. Ради чего? Туктарова – непростительно легкая мишень. Отчитывать ее – все равно что палить из базуки по витрине с плюшевыми медведями или рисовать карикатуру на Киселева.

И разве сам Роман праведник, чтобы стыдить школьников направо и налево? Разжившись деньгами, заказал пиццу и накидался пивом. Не образец для подражания.

На пятничном совещании Марат Тулпарович объявил, что за сквернословие и неподобающее поведение на занятии Роман подвергается штрафу в четыре тысячи. Кто донес, было неизвестно.

Дабы успокоиться, москвич целый вечер подбирал расшифровки к печальной аббревиатуре. Тунгусский панк. Тайный поклонник. Тайный покупатель. Тайный поклонник тайного покупателя. Татарстанский президент в театре пантомимы. Труп паралитика в тонне песка. Танец параноика в темном подъезде. Толпа поэтов и тучка поклонников. Снова поклонники, м-да. Тернистый путь в трамвайный парк. Техника пьянства тайной полиции. Топология пространства в «Тверском пассаже». Торкнутая Полина и типичный Путин…

Побег

Первым делом я разругался с Кирой. Она объявила, будто я ее не слышу. На это я ответил, будто она не только меня не слышит, но и не слушает. Будь я на месте соседей, изумился бы, с каким нарциссизмом умеют кричать друг на друга два человека, притворяющиеся близкими.

Затем я покусался с родителями. Весь подъезд слышал, как уязвленный отпрыск хлопнул дверью в приступе самолюбования.

С теми, от кого не ждешь ничего, и ругаться нет причин. Был у нас в университете престранный тип. Семен его имя. По слухам, он учился двадцать лет и два года и никак не мог закончить. Менял научных руководителей, затесывался в лингвистику и в литературоведение. Как добрый знакомый призрак, блуждал Семен по факультетскому этажу и по библиотеке. Каждый филолог знал его кремовый костюм-двойку, темные очки и большие, как у пилотов, наушники. Вечный студент жаловался, что за ним следит ФСБ и не пускает в Америку к сестре и матери. Семен писал стихи, мастерил скульптуры и поражал всех энтузиазмом. Так вот с Семеном ты не поцапаешься, потому что у вас общих интересов нет.

Разругавшись со всеми, я поехал в общагу к приятелю. Мы тесно общались в университете и отдалились после учебы. Пропахший кислой капустой и стиральным порошком товарищ встретил меня с понимающей улыбкой. Приятельский сосед по комнате развешивал белье на сушилке. За стеной плакал ребенок. Я понял, что не задержусь здесь. В первый же вечер меня потянуло прошвырнуться по барам.

Вечерний поход не успокоил. Смятение перетекло в саднящую тоску. Безлунной ночью я, нагрузившийся элем и шотами, очутился у пешеходного перекрестка со сломанным светофором. Внезапный автомобиль из-за угла едва не сбил меня, а я был слишком утомлен, чтобы радоваться чудесному спасению.

Свет погас на всех улицах, кроме одной. Перейдя дорогу, я двинулся по ней, вдоль низких домов с чернильно-темными окнами. На перекрестке встретились одинокие прохожие, теперь пропали и они. Хотя мне и раньше доводилось плутать по незнакомым районам, меня ни разу не охватывало до такой степени тяжелое предчувствие, не облаченное в сколько-нибудь зримые контуры и оттого еще более мрачное. Единственный магазин на пути не работал, окоемы с выбитыми стеклами были заделаны досками, уже почерневшими. Разноцветные записи на заколоченных окнах и на фасаде лезли друг на дружку и оттого не поддавались прочтению. Я где-то видел этот магазин и забыл, где именно.

Мои шаги зачастили, будто поспевая за сердечным ритмом. Я никогда не мог похвастаться железной волей и сейчас винил себя в трусости. Однако самобичевание не помогало против нарастающей тревоги. Напротив, я ускорялся, точно удирая от дурного наваждения в виде нескончаемой улицы без людей, которую по неведомой прихоти градостроителей ничто не пересекало, даже утопшая в бурьяне тропинка. Сплошные дома без признаков жизни, тесно жавшиеся друг к дружке. Во мне крепла пугающая уверенность, что через считаные секунды фонари погаснут.

Со спины донеслось тихое женское пение. Звучала незнакомая песня на народный мотив, прорезавшая тишину. Расстояние съедало слова. Протяжный голос едва надрывался в конце каждой строки, растягивая последнее слово. Не удержавшись, я обернулся. Мешковатый плащ скрывал фигуру, а лицо пряталось под вуалью. Идущая припадала на правую ногу. Дистанция между нами сокращалась, несмотря на хромоту незнакомки. Из-за надрыва в голосе казалось, что незнакомка скорбела. Она, будучи не в силах утолить кручину, делилась скорбью со мной.

Поглощенный страхом, я не уследил, как улица исчезла. Впереди простирался широкий мост, вымощенный треугольными плитами из камня. Конец моста тонул в сумраке. Слева и справа возвышались потускневшие стены с огромными витражными стеклами, за которыми угадывалась все та же тревожная ночь, разбавленная растекшимися пятнами зловещего лунного света. Между стенами и мостом по обеим сторонам зияли провалы с далеким полом внизу. Все равно что с многоэтажки сорваться.

Протяжное пение приближалось. Я различил строчку: «Да сгорят в аду души земны-ы-ые», повергшую меня в трепет до того, как я умом понял ее значение. Ни один народный мотив, какую бы грусть он ни навевал, не мог таить столь гнусного посыла.

Всячески стараясь не бежать, я зашагал быстрее. Под ногами мешались строительные отходы, черенки от лопат, пластиковые контейнеры с остатками испорченной пищи. Дважды путь преграждали поваленные колонны, о которые я чуть не споткнулся.

Навстречу мне выплыли из сумрака три медсестры. Одна из них на ходу готовила шприц и пощелкивала по нему ногтями, две остальные сжимали свои запястья и морщились от боли. Троица уже миновала разбитый пополам рояль с торчащими пружинами. Из-под голубых колпаков выбивались нечесаные волосы. Лица медсестер, постаревшие и неумело прихорошенные с помощью дешевой пудры и пурпурной помады, не выражали эмоций.

Пение за спиной стихло. Я обернулся. Нимало не смущенный, мне протягивал руку филолог Семен, в кремовом пиджаке и темных очках.

– Здорово! Как дела, друг?

Медсестры, перешептываясь, остановились. Шприцевая игла поблескивала в лунном свете, будто металлическая. В отдалении зловеще застыла хромая вещунья, сторожа обратный путь. Она победила меня одной лишь песней.

Семен точно не замечал моей боязни.

– Чего ты нарядился? – с улыбкой спросил он. – Как будто воровской.

Я осмотрел свой наряд. Черные брюки, клетчатая рубашка навыпуск, стоптанные кеды. Ничего воровского. То ли Семен слеп, то ли я научился скрывать страх. Вот бы напроситься к чудаку с ночевой. Пусть он без пощады донимает меня стихами, пусть утомляет унылейшими подробностями университетской жизни, только бы убраться подобру-поздорову с чертова моста.

– В очках не видно, – пожаловался Семен и снял их.

Два черных провала зияли в пустых глазницах.

Роман впервые в жизни вскочил от кошмара посреди ночи.

Не проснись – тронулся бы умом.

Гоголь

«Ревизора» восьмиклассники восприняли гораздо с большим интересом, нежели «Шинель». Они охотно читали по ролям и разбирали характеры. Мингазина, посещавшая театральный кружок в местном творческом центре, предложила поставить спектакль на школьной сцене. На инициативную девочку зашикала мужская половина класса. Байдарочники, не понаслышке знакомые с принудительной артистической деятельностью, сослались на многочисленные тренировки.

– Зимой по льду гребете? – полюбопытствовал Роман.

– В спортзале качаемся, – сообразил Мусатов. – Поддерживаем форму. Так-то, конечно, идея правильная насчет спектакля.

В двух восьмых классах Роман решил по-разному закончить цикл занятий по Гоголю. В 8 «Б» учитель наметил суд над классиком, а для 8 «А» составил тест и подобрал темы сочинений. Хидиятуллин, Аксенов и им подобные, с книгами не дружившие, уничтожили бы любую нестандартную задумку на корню.

Анастасия Олеговна иногда устраивала в классах старше шестого суды над историческими личностями, поэтому замысел Романа не был для детей в диковинку. Тема суда обозначалась как «Ответственность человека за свой талант». План урока состоял в следующем. Корольков, прочитавший дома знаменитое письмо Белинского, тезисно сообщал классу, по каким причинам критик разочаровался в авторе «Ревизора» и «Мертвых душ» и по каким пунктам с ним полемизировал. Вслед за Корольковым в три круга выступали, опираясь на биографию Гоголя, два прокурора и адвокат. Еще двое следили за тем, чтобы ораторы соблюдали время, не примешивали к дискуссии личную неприязнь к соперникам и не отвлекались от темы. Остальные оценивали выступивших и голосовали за тех, чьи доводы обладали наибольшей убедительностью.

Адвокатов и прокуроров Роман распределил из числа добровольцев. По его мнению, свойственная дебатам практика, когда оратора вынуждали отстаивать чуждую ему позицию, развивала цинизм и беспринципность.

Скромный Корольков в своей речи разложил все по полочкам, упомянув обо всех существенных претензиях Белинского к Гоголю, включая и нарекание в искаженном взгляде на родину из прекрасного далека. Защитники и обвинители писателя, несмотря на обилие повторов и банальностей в доводах, выдали неординарные соображения.

Гараева предположила, что талантливого человека одолевают противоречия и порой вещи, которые получаются у него лучше всего, наносят ему вред. Тогда нужно определиться, стоит ли, по-прежнему губя себя, совершенствоваться в своем умении либо выбрать зону комфорта. Мингазина выразила уверенность, что Гоголь никогда б не стал Гоголем, слушайся он всю жизнь критиков. Роковая ошибка классика, по ее мнению, заключалась в панических действиях в период творческого кризиса. Вместо того чтобы мучить ум и сжигать рукописи, Гоголю следовало несколько лет купаться в море, ходить в театр и на симфонические концерты и не прикасаться к перу, тем самым набираясь сил для второго тома.

Оппоненты Гараевой и Мингазиной прибегли к аргументам из спорта. Халитов вспомнил картинку из интернета. В нарисованном круге с названием «Успех», поделенном надвое, красный сектор «Трудолюбие» занимал девяносто пять процентов, а оранжевый «Талант» – жалкие остатки. Мусатов, вторя другу, призвал к борьбе против лени и сомнений. Из-за них, по мысли гребца, человек, который при упорстве и везении достиг бы олимпийского золота в будущем, может вырасти грузчиком и постоянно сожалеть об упущенном. «О бесцельно прожитых годах», – добавил Роман про себя.

Когда адвокаты в лице Гараевой и Мингазиной победили в голосовании, Роман поблагодарил всех и начал подводить итоги:

– Я бы не советовал сравнивать спорт с литературой и Гоголя, например, с Усейном Болтом. Сравнивать что-либо с чем-либо вообще проблематично, потому что характер у всех нас разный и условия, в которых мы оказываемся, также разные. Например, Петя разбирается в высоких технологиях и летает на конференции в Калифорнию, а Даша выращивает десять сортов помидоров и участвует во всероссийских выставках. Можно иначе: Даша летает, а Петя выращивает…

– Помидоры – это бабское дело! Технологии решают, – воскликнул веснушчатый Марютин.

– Если твоя жена будет в огороде отдуваться, пока ты гаджеты проектируешь, тебя, наверное, никто не поймет, – сказал Роман. – Возвращаемся к Даше и Пете. Встает вопрос престижа. Айтишник ценится несравненно выше, чем специалист по помидорам, хотя профессия садовода куда древнее и полезнее.

– Айтишники больше зарабатывают, – сказал Марютин.

– Прибыль – другая тема. Прибыль – составная часть успеха. Успех – сложное понятие. Книги Гоголя читают и спустя более чем сто шестьдесят лет после его смерти. Но главную книгу всей жизни он не закончил. Успешен ли Гоголь? Успешен как автор как личность? Как посмотреть. Доподлинно известно лишь одно: у грандиозных людей и неудачи грандиозные…

Учительскую речь прервал звонок. В досаде на силы внешнего мира Роман попросил учеников подумать дома, как оценить успех Гоголя.

В тот же вечер москвич снова отправился на прогулку по историческому центру, прихватив плеер и варежки. Кошелек остался на тумбочке. Амбиент в наушниках избавил от посторонних шумов, поэтому ничто не отвлекало от размышлений.

К вопросу об успехе, что называется. Из кабинета 8 «Б» выходил бодрым и заряженным, в то время как Роман и близко не испытал воодушевления. На толковый диалог он класс не вывел, к рассмотрению гоголевского стиля не приступил. А рассмотреть было что. На курсе литературы Серебряного века на филфаке в память Романа впечатались фрагменты о Гоголе из «Опавших листьев», настолько кощунственные, насколько и умные. Розанов через третьи руки пересказывал эпизод из римской жизни писателя, вокруг которого вилась русскоязычная творческая молодежь. Гоголь, в чьем творчество любой литературовед отмечал непримиримость к фальши и черствости, с теми, кто ниже по рангу, держался надменно, поя их жиденьким чаем.

Роман едва не поскользнулся у храма Святой Варвары. Растаявший снежок давеча застыл в ледяную корку, которую наутро покрывал внушительный слой песка и соли, рассыпанных дворниками. Насколько разобрался Роман, это обычная казанская практика. В его силах лишь отмывать чаще ботинки от белых разводов.

Несоответствие двух Гоголей, чуткого и высокомерного, порождало сомнения в искренности нравственных постулатов писателя. Что бы ответил Гоголь, постучись к нему поруганный и простуженный Акакий Акакиевич? Захлопнул бы дверь перед носом у чиновника и уткнулся бы в подушку от страха перед темной русской жизнью с ее дьявольщиной и будничным пороком? Если так, то создатель целой галереи комических персонажей не отличается от щедринского мечтателя Эраста Грустилова почти ничем, кроме космического таланта складывать слова в тексты.

Роман снова чуть не рухнул. Осторожней. Три года не падал на льду. Когда возвращался из бара, когда бежал с лекций к метро, когда размышлял о небесных сферах – все равно держался на ногах.

Неверный ход мыслей. Прямолинейный. Причислять Гоголя к лицемерам – значит игнорировать то обстоятельство, что классик был жутко ранимым меланхоликом и носил ментальную броню, какую легко принять за надменность. Это слишком по-христиански – вешать ярлыки, не учитывая индивидуальных качеств. Забрось Гоголя в армейскую часть или на северную стройку, его бы издевками довели до самоубийства.

В том случае, если отрицать двуличие Гоголя, сохраняется еще одно противоречие. Между целью и средствами. Писатель стремился увязать проповедь с языковыми красотами, особенно в «Мертвых душах» и в «Шинели». Вероятно, нездоровая страсть быть одновременно мудрым и изящным и погубила Гоголя. Не беда, когда автор желает сделаться властителем дум или изысканным стилистом. Беда, когда обе страсти сталкиваются друг с другом. Новозаветные авторы избежали этого. Их стиль торжествен и звучен, но в нем нет гоголевских кружев, он – в самом нейтральном значении – прост…

На перекрестке Роман показательно навернулся. Наушники вывалились из ушей, плеер испуганно отскочил на два метра. На секунду показалось, что зубы разлетелись бы в стороны, будь рот открыт при падении. Роман механически вскинул руку, но выезжавший сбоку автомобиль и без того затормозил. Давить лежачих не комильфо.

До обочины Роман добрался ползком, опасаясь, что важные винтики-шпунтики из тела рассыпались по асфальту. Убедившись, что уцелел, Роман принялся однообразно чертыхаться. Злополучный перекресток располагался как раз там, где пересекались улицы Карла Маркса и Гоголя. Маститый малоросс виртуозно обыграл возгордившегося московита на своей территории, исполнив фирменную горькую шутку. Страшная месть. Образцовая чертовщина, как по учебнику.

Ведь Роман ежедневно и улицу Достоевского пересекает. По дороге в школу. Кто знает, на что способен реализм, если он фантастический.

Во имя добра

Предновогодние дни выдались суетными, в самом непраздничном смысле этого слова. По приказу Марата Тулпаровича все классные руководители в спешном порядке развешивали в кабинетах гирлянды и игрушки и вырезали с подопечными снежинки. Педагоги шептались, что профсоюз снова скупится на новогодние подарки для их детей.

– Моему сыну шесть, а ему даже символическую шоколадку не подарили, – сказала Галина Леонидовна. – Между тем взносы из зарплаты исправно вычитают.

Кроме того, при подсчете квартальных баллов за качество выяснилось, что учителя, выставившие хоть кому-нибудь четвертную двойку, теряли в зарплате. Вспомнив, как настаивал директор на справедливом вынесении оценок по итогам первой четверти, Роман поклялся себе, что впредь с двойкой у него никто не останется. Решимость в этом вопросе подкрепляло то обстоятельство, что квартальная премия своими скромными размерами расстроила бы и заведомого оптимиста.

На улицу Даурскую, к Максиму Максимычу, Роман отправился с ирландским виски и вафельным тортом. Англичанин, обитавший в хрущевке, поджидал у подъезда с сигаретой в зубах. Как выяснилось, вторую неделю домофон функционировал с перебоями и порой звонки по нему достигали чужих квартир либо не достигали никого.

– Моя крепость в опасности, – сказал Максим Максимыч на лестнице, кивком указывая на пожелтевшую стену с черными разводами и надписями «АУЕ» и «Цой жиВ!».

Не обошлось и без привычной какофонии подъездных ароматов, в каждом доме узнаваемой и неповторимой одновременно. В потоке запахов, подвергших обоняние массированному штурму, Роман уловил табачный дым, подгоревшую картошку на прогорклом масле и еще что-то отталкивающее. Как будто пьяница в горячечном бреду засунул носки в морозильник, а затем выложил их оттаивать на батарею.

На пороге Романа встретили жена Максима Максимовича и его дочка. Супруга Надя, блондинка с мелкими чертами лица, к приходу гостя надела желтое платье, поверх которого торчали узкие острые плечи. Маленькая Мариша в синем платье, украсившая белокурые волосы пышным бантом в тон наряду, поразила редкой внешностью, при виде которой напрашивался эпитет «скандинавская»: альбиносовые брови, бирюзовые глаза, пшеничные веснушки. Девочка с достоинством протянула Роману белоснежную ручку с браслетом для поцелуя. Наверное, в будущем немало смельчаков сорвется со скал в фьорды ради одного лишь благосклонного взгляда Мариши.

Максим Максимыч увел гостя в уютную кухоньку. Новенький шведский гарнитур будил в памяти рекламные ролики со счастливыми семьями, дружно поедающими кукурузные хлопья или бульоны с куриными кубиками. Магниты на холодильнике манили дикими пейзажами со всех сторон света.

– Есть позавчерашний борщ, но его я тебе не налью, – сказал англичанин, доставая из духовки сковороду. – Рыбу в кляре любишь?

– Ни разу не пробовал, – сказал Роман.

Рыба…

– Тогда попробуешь. Также на повестке дня салат зимний и салат летний. Жена стряпала, а она в готовке разбирается.

– Отлично.

Максим Максимыч вытащил из холодильника салатницы.

– Ислам не принял еще?

– Чего?

– Сало, говорю, любишь?

– Не откажусь.

– Не откажусь, – задумчиво повторил англичанин, открывая морозильный отсек.

Вскоре на столе появились тарелки и салатницы, сковорода с рыбой, хлебница с нарезанным на толстые ломти караваем, блюдечко со шпиком, солонка с перечницей, ваза с абхазскими мандаринами, виноградный сок, прозрачные бокалы и стопки. Роман, опомнившись, сбегал в коридор за виски в портфеле.

– Джамесон. Ирисх вхискей, – коверкая слова, прочел Максим Максимыч. – Уважаю. Честно говоря, не сомневался, что сдержишь обещание. Я даже водку для перестраховки не взял.

Англичанин разлил виски и произнес тост:

– За то, чтоб в предстоящем году нас оценивали по заслугам.

Отвыкший от спиртного, Роман поморщился от опрокинутой стопки и на всякий случай плотнее сжал губы.

– Зуб даю, сильнее, чем «Беллс» и «Джонни Уокер», – заявил англичанин. – Мягче и дыма меньше.

– Иная технология перегонки.

– Закусывай давай, не стесняйся. Отощал совсем, – сказал Максим Максимыч, отрезая большой кусок рыбы и переправляя его в тарелку Романа.

Роман украдкой принюхался и не уловил отвратительного запаха, которым пропитываются рыбаки и от которого кружится голова. На вкус блюдо неожиданно оказалось не просто удобоваримым, а изумительным, чему в немалой степени споспешествовал целый букет приправ и пряностей. Жена англичанина действительно разбиралась в кулинарии.

– Математические подсчеты сообщают, – сказал Максим Максимыч, – что полулитровая бутылка, распитая на двоих, вмещает в себя пять тостов. Теперь твой черед.

– За грамотную расстановку приоритетов в любой непонятной ситуации, – сказал Роман.

– Такое не грех и салом закусить.

Осталось три тоста.

– Палыч, я соображал, как аккуратнее спросить, и не сообразил. Так что напрямик. Правда, что ты матерился на уроке? – поинтересовался Максим Максимыч.

– Одно неосторожное слово, – потупился Роман. – Я никого при этом не оскорблял.

– Охотно верю, потому что за нецензурное оскорбление тебя бы по судам затаскали, – сказал англичанин. – Неосторожность вон как дорожает. Четыре тысячи штрафа.

– Не будем о грустном, Максим Максимыч.

– Ты прав. Грустнее только курс доллара под восемьдесят и квартальная премия в четыреста тринадцать рублей.

– У вас тоже такая сумма? – воскликнул удивленно Роман.

– У всех такая. Может, у Марата Тулпаровича другая, в корешок его не заглядывал. Вслушайся, звучит-то как звонко: квар-р-ртальная пр-ремия! Как рокот мотора. А на деле пшик. Вина грузинского не купишь… Смешно представить, но и этих копеек лишают, если хотя бы день больничного возьмешь за три месяца. Хворым и хилым премия не положена.

– Предлагаю следующий тост за здоровье.

Максим Максимыч покачал головой.

– Выдвигаю контрпредложение. Пьем за Романа Павловича Тихонова, замечательного педагога, подвижника социально полезного труда…

– Вы того, Максим Максимыч, – смущенно сказал Роман, – больше ешьте. Вкусная же рыба.

– Отставить. Пьем за тебя. Ты обменял столицу на провинцию и бесстрашно спустился в ад. Романтичный, не побоюсь этого испачканного слова, ход. Я вправе изобразить скепсис на роже, потому что Казань – это не Кызыл, не Воркута. Ты в любой момент можешь уехать обратно. Можешь?

– Хоть завтра, – соврал Роман.

– И не уезжаешь. Лилия Ринатовна тоже довольна тобой. Ты самостоятелен, не бросаешься чуть что за помощью к опытным учителям. Укрощаешь змей и тигров. В общем, свет на твою голову.

Англичанин со всей очевидностью пьянел. Доверительным тоном он сообщил свежую сплетню: Артура Станиславовича выставляют из школы, так как во время комиссионной проверки на его ноутбуке нашли порно. По слухам, даже детское. Ежели так, то грядут караваны инспекций и разбирательств, по итогам которых директора снимут. Артура Станиславовича, само собой, на нары. С нар Максим Максимыч вдруг переключился на обличение системы образования. Согласно англичанину, это импотенция правового государства, когда учителя штрафуют на треть заработка за нехорошее слово, тогда как ученику, пославшему педагога из той же школы на три буквы, лишь грозят пальцем.

Роман поднял стопку и сказал:

– За то, чтобы работа не преследовала нас на отдыхе.

– Аминь.

На выходе из уборной Роман по ошибке двинулся не туда и очутился у Мариши. Девочка, склонив голову с пышным бантом, сосредоточенно рисовала за столом. Ощущалось, что над детской комнатой родители потрудились. Белый мебельный комплект включал в себя письменный стол со множеством ящиков, широкую кровать, где Маришка запросто могла спать с раскинутыми в стороны руками, и изящный книжный шкаф с заполненными полками. В дополнение к письменному столу имелся компьютерный. Деревянный пол отливал лаком, под натяжным потолком пристроился кондиционер. Вдоль стены, на бежевых обоях, висели рисунки за авторством дочери Максима Максимыча. Никаких аниме и чародеек, преимущественно городские пейзажи с безупречным чувством перспективы и тончайшим исполнением деталей.

Мариша повернулась к гостю и спросила:

– Назовите, пожалуйста, вторую и третью форму прошедшего времени глагола fly.

– Хм, – сказал застигнутый врасплох Роман. – Flew… И снова flew.

– Flew, flown, – поправила Мариша. – Теперь вы.

– Чего?

– Скажите любой неправильный глагол.

– Например… Например, creep.

– Crept, crept. У «Radiohead» есть песня «Creep».

– Ого, каких музыкантов ты слушаешь. А Гегеля ты не читала?

– Нет, а кто это?

– Да так. Мыслитель немецкий.

– Нельзя говорить «да так», – заметила Мариша. – Ребенок подумает, будто вы считаете его глупым, и обидится. А вообще, я сейчас читаю английские сказки в оригинале.

Ошеломленный Роман вернулся в кухню, где Максим Максимыч жевал хлеб с салом.

– Умная у вас дочка.

– Четвертый класс, пора уже умнеть, – сказал англичанин с едва уловимой гордостью.

– По-моему, она не в нашей школе учится.

– Не приведи господь. Маришка учится в толковой гимназии.

Очевидно, Максим Максимыч не без оснований полагал, что компания Эткиндов, Хидиятуллиных и Михеевых погубит его дочь, и поместил ее в другую среду. В сущности, дать достойное образование – единственное, что в силах сделать человек для ребенка, чтобы по максимуму обезопасить его от дурного влияния.

У англичанина созрел заключительный тост.

– Смутные дни на то и смутные, что они приводят в замешательство, – начал издалека Максим Максимыч. – Турция, Сирия, Америка, Украина, обвал рубля – ряд длинный. Нефть дешевеет, еда дорожает, лица на улице стали злее, ожесточеннее. Ни власть, ни оппозиция доверия не внушают.

– Согласен с вами.

– У самого невзрачного депутата по две-три квартиры, не говоря уже о теневом бизнесе и машинах в гараже. Членам профсоюза подарки детские не выдают. Таким, что ли, верить? Или тем, кто с придыханием рассуждает о демократической Америке? На секундочку, Пиночет – ставленник США, да и с Хусейном звездно-полосатые дружили до тех пор, пока дядя Саддам награбленным делился. Расправа с индейцами, резня в Гондурасе и Сальвадоре, во Вьетнаме и Лаосе – это демократично или нет?

Максим Максимыч ударил кулаком по столу. О тосте он словно и думать забыл.

– Не демократично, – рискнул вставить слово Роман.

– Ни разу не демократично. Некому верить. Сильные мира сего нам добра не желают. Но мы должны учить детей добру. Добро – это великодушие решительного человека, когда он по своей воле оказывает помощь и не ждет ничего взамен. Надо творить добро. Выпьем за это.

– За добро.

После чая с вафельным тортом Максим Максимыч вызвался проводить Романа до остановки. Супруга англичанина попросила навещать их чаще, Мариша вручила гостю новогодний дар – миниатюрный графический эскиз, где изображалось здание с ионическими колоннами и памятник перед ним. Роман узнал Казанский университет.

– Существует две разновидности смелости, – сказал Максим Максимыч на улице, закуривая. – Первая включает умение настучать по морде подлецу и защитить свою крепость. Вторая – смелость идеалистов. Она вбирает две стадии. Первая – смелость жить и размышлять об устройстве жизни. Вторая – смелость жить и размышлять на трезвую голову.

– Третей стадии нет? – уточнил Роман.

– Разве есть?

– Жить согласно своим принципам.

Максим Максимыч, до того шагавший, застыл как вкопанный. Сигарета выпала из пальцев.

– Вон как завернул. Впрочем, это скорее безрассудство, чем смелость. Но ты попытайся.

В холодном автобусе Роман рассуждал, что значит последняя фраза Максима Максимыча. Обстоятельства не позволят тебе в каждом поступке соответствовать твоим высоким убеждениям, что будет подтачивать тебя и доведет до шизофрении? До самоубийства?

Мысли об обстоятельствах напомнили о школьных реалиях, точнее о слухах вокруг Артура Станиславовича. Если допустить на миг, что информатик, который без проблем мог запаролить или скрыть папки с порнографией на своем ноутбуке, погорел, то грядущая инспекция с особым пристрастием возьмется за мужской состав педагогов. Перетрясет документы раз по десять, в Москву запрос оформит.

Письмо № 4

От кого: Самого Себя, город Солипсинск, улица Тупиковых Ветвей, дом 69, квартира 69, 696969

Кому: Себе Самому, город Тертый Калач, улица Мнимых Рубежей, дом 34, квартира 1, 341341

Эй, ты. Слышь. Да, я к тебе обращаюсь.

Тебе уже двадцать три. Мне двадцать два, и я считаю, что ничем тебе не уступаю. Ты вправе выговаривать мне за спесивость. Ты вправе сострить, будто у меня шизофрения, потому что я говорю с собой. Но давай не будем выяснять отношения, ага?

Я кропаю этот текст в компании томатной пасты с хлебом, консервированных персиков и виски «Гленфиддих». Приют убогого чухонца озарен предвкушением праздника. Мы ждем Путина, который с торжественной мрачностью возвестит о пришествии Красной Огненной Обезьяны. В динамиках разносится на всю кухню «Linkin Park». Песня школьных времен и старой закалки. I don't know what's worth fighting for or why I have to scream. I don't know why I instigate and say what I don’t mean. I don't know how I got this way, I know it’s not alright. Завязываю с этим сегодня же ночью. Кам он, йе.

Желаю тебе… Ничего не желаю. Все, чего ты достигнешь, получится и без пожеланий. Но достигнешь ты малого. Планка невидима, но высока, этикетные похлопывания по плечу бесполезны. Либо вытянешь на зубах, либо нет. Зубы не сломай, вот.

Не склонен тебя недооценивать. Поставлю на то, что ты уже приплыл на паровозе в стольный град Москов в целости и сохранности и вернул себе доброе имя. Сдюжил, так сказать. Ты по-прежнему скептически относишься к планам, однако продолжаешь планировать и укладывать заботы и переживания по полочкам, чтобы не свихнуться.

Год выдался взбалмошным. Пробуждение в шесть и погружение под одеяло в полночь. Сто рублей в кошельке. Битва взглядов и интонаций. Привычка анализировать и желание покончить со всем. Тонкий лед и битое стекло под ногами. Хороший мальчик с филфака угодил на сковородку, взявшись вести русский и литературу у детей, которым большей частью грамотная речь и Пушкин с Толстым ни разу не сдались. Но в итоге ты поладил с маленькими бандитами и капризными девочками. Тебе шепнули на ушко, будто ты навострился укрощать тигров и змей. (Типа реверансы.) Когда-нибудь ты обязательно напишешь нечто вроде пособия «Как располагать к себе других, оставаясь снобом».

Старина «Гленфиддих» подсказывает, что сердечные дела – это для слабаков. Тян не нужны. Артур Шопенгауэр, Ганс Христиан Андерсен, Генри Джеймс того же мнения. Урок мастера, есть такое назидательное художественное пособие. Ищи в «Гугле». И оставь уже воспоминания в покое. Ты либо страдаешь, либо дышишь полной грудью. Либо хранишь память о Кире у сердца под рубашкой, либо вытаскиваешь из головы все файлы, связанные с ней, записываешь их на диск и разбиваешь его о стену вдребезги. (Согласен, паршивая метафора.) И никаких обрамленных фотокарточек на полке. Советую второй вариант. Вспомни, что взаимных обид накопилось столько, что вы уже не могли быть вместе. Индейская мудрость про сдохшую лошадь в помощь.

Короче, Шопенгауэр.

Год сделал тебя жестче, ты научился стоять на своем. Не могу похвалить тебя за перемены: твердое легче надломить и сокрушить, чем мягкое, это еще Лао-цзы заметил. Впрочем, он не знал истории о Колобке. Не медведи, так лисы. Не грубые, так проныры.

Тебе двадцать три, а ты по-прежнему наивный. Надеешься, что дальше будет проще. Не будет, дружище. Кислорода хватит ровно настолько, чтобы не задохнуться. Тоска будет цепляться по любому поводу. Постарайся при пробуждении сразу хвататься за дела – в это время тоска особенно напориста и ее питает бездействие. Впрочем, если хочешь ее избежать, мой тебе совет: не просыпайся вовсе.

Есть и иной совет. Разумеется, тоска будет чередоваться с отчаянием и безразличием. И тем не менее каждый день тебе будут выпадать минуты, когда ты по-настоящему силен, безмятежен и все кажется тебе правильным. Не лучше ли жить ради них?

Решай сам. Ты типа старше. В общем, солнца тебе по самые гланды и счастья до тошноты. А меня сейчас поздравит с экрана царь, чрезвычайный посол Красной Огненной Обезьяны. Чую, будет напирать на сплоченность в свете предстоящих трудностей.

ЧАО. Четкий аутогенный обман. Черствый адский отпрыск. Чутье активного оппонента.

Незаурядный человек

На исходе зимних каникул Максим Максимыч пригласил Романа на ужин в кафе «У часов» и пообещал познакомить с незаурядным человеком.

Город, отдавший немало сил затяжным праздникам, оживал. Казанцы собирались на экскурсии, заполняли торговые центры, беспечальными стайками выпархивали из подземного перехода. В суете мнилось что-то осмысленное и стройное. Даже снежинки гонялись друг за другом в строгом порядке, какой не просматривался, но угадывался за хаосом, и немудрено было заглядеться на их мельтешение в фонарных огнях. Дворники с красивыми трудовыми лицами усердно сгребали снег широкими лопатами, издававшими ритмичный скрип.

Кафе располагалось в самом начале центральной улицы Баумана, напротив часов с черным циферблатом, где назначались свидания. У входа в кафе висела мемориальная доска, где сообщалось, что в 1885–1886 годах в этом доме работал крендельщиком и подручным пекаря Максим Горький.

Основной зал, куда шагнул Роман, от барной стойки отделяла перегородка. Приглушенный свет ложился на стены из необлицованного красного кирпича. На единственном свободном столе предупредительно размещалась табличка «Зарезервировано». Посетители, раскинувшиеся на обитых тканью диванах за столиками, обстоятельно пили пиво и поглощали еду. На двух плазменных экранах в беззвучном режиме показывали мультсериал про Машу и Медведя, хотя детей в кафе не было. Из невидимых динамиков негромко доносилась синтезированная музыка из категории «так себе».

Максим Максимыч с другом занимали место по соседству с шумной четверкой приблатненных типов в черных кожаных куртках. Сам Максим Максимыч, в брюках и в безукоризненно отутюженной белой сорочке с синим галстуком, смахивал то ли на охранника в магазине электроники, то ли на офисного администратора. Спутник англичанина предстал перед Романом в вельветовом костюме песочного цвета и в кремовой рубашке изо льна. Шею незаурядного человека в несколько слоев обматывал шарф в серо-коричневую клетку. Под носом скопились густые рыжие усы.

– Самарцев. Михаил Михайлович, – сказал усатый, протягивая длинную жилистую ладонь для пожатия.

– Роман. Тихонов.

– Весьма и весьма рад.

– Миша объективно лучший учитель истории в нашем районе, – сказал Максим Максимыч. – А субъективно – и во всем Татарстане.

Покачивая бедрами, ширину и упругость которых подчеркивала юбка-трапеция, официантка принесла меню.

– Бери «Цезарь» с креветками и нефильтрованное, – посоветовал Максим Максимыч.

– «Цезарь» с курицей и нефильтрованное пиво. Ноль пять, – сказал Роман, возвращая меню.

– И нам еще по пиву.

Когда официантка удалилась, все так же грациозно виляя задом, англичанин и историк возобновили разговор.

– Гад он, говорю тебе, Михалыч.

– С какой стороны посмотреть, – возразил Самарцев. – Если с общепринятой точки зрения, ты не далек от истины. Если же с учетом хищнических особенностей нашей грешной цивилизации, то Тулпарович – сносный хозяин.

– Хозяин! Вот именно что хозяин.

– Не горячись, Максимыч. Минобр его прессует? Да регулярно. Надзоры – санитарный, пожарный, еще шут знает какой – прессуют? Спуску не дают. Родители не отвязываются. Вот и выкручивается ваш директор.

– Выкручивается, – проворчал Максим Максимыч.

– Я вовсе не утверждаю, что он образцовый. И на Нобелевскую премию мира я бы его не выдвинул. Властный и жесткий, иногда самодур.

– Есть и покрепче слова.

– Есть и покрепче директора, скажу тебе. Мой, например. Долгих ему лет, в кавычках. При школьном ремонте привлек к делу всех учителей на автомобилях, чтобы ему стройматериалы возили. Само собой, на добровольно-безвозмездной основе. А в смете расходов указал, что нанял две грузовые машины. Думаешь, учителям хотя бы за бензин деньги вернули?

– Может, он в детский дом перечислил, – пошутил Роман.

Михаил Михайлович шутку не понял.

– Доброго вы мнения о руководящем составе, любезный Роман, – сказал Самарцев. – Рассмотрим иной случай. В школу переводятся два мальчика из Луганска. Девятый и одиннадцатый классы. Директор дает учителям установку не допускать беженцев до экзаменов, рисовать двойки.

– Жук, – сказал Максим Максимыч.

– Жук, – подтвердил Михаил Михайлович. – Еще история, из свежего. Перед Новым годом наш директор вручил молодому математику список адресов и набор конвертов. И математик на своем авто катался по всему городу. Конверты доставлял. То в РОНО заедет, то в Министерство образования, а то в другое какое учреждение. За это директор математику крупную премию выписал. Как думаете, что было в конвертах? Открытки?

– Вот так внаглую? – изумился Максим Максимыч.

– Ты как будто вчера родился, – сказал Самарцев. – Доказательств никаких. Конверты запечатанные. Их доверили исполнительному молодому педагогу, который боится подвести начальника. Даже если на миг вообразить, будто математик стукнулся головой и разорвал один конверт. Куда ему податься? В бега? В полицию?

– На почту. За конвертом, – подсказал Роман.

– Или звонить директору и дрожащим тоном сообщать, будто конверт порвался нечаянно. А вот и наше пиво.

Тост за встречу смазался из-за горластой шпаны за соседним столом. Один из братанов, яростно жестикулируя, пересказывал эпизод из своей увлекательной жизни, заменяя недостающие философские выводы восклицаниями в духе «Прикиньте!» и «Бывает же». Друзья повествователя время от времени разражались диким смехом, чтобы каждый вокруг видел, как им весело. Никто из посетителей не рисковал выказать недовольство.

– М-да, – протянул Максим Максимыч. – Всю систему менять надо.

– Всю – это как? Образование, правящую партию, государственный строй, капиталистический режим? – уточнил Михаил Михайлович.

Англичанин неопределенно махнул рукой.

– Хотя бы школу надо… – Максим Максимыч сделал паузу, подбирая нужное слово. – Реформировать. Зарплату повысить, отчетность сократить, должности лишние убрать.

– Например, какие?

– Завуч по национальному вопросу, например, – сказал Максим Максимыч. – Задачи заместителей директора по учебной части и по воспитательной мне ясны. А чем занимается завуч по национальному вопросу, мне непонятно.

Роман сразу вспомнил Рузану Гаязовну.

– У нас она расписание составляет, – сказал Самарцев.

– И у нас, – сказал Максим Максимыч. – Что в этом национального?

– Еще наш завуч по национальному вопросу возлагает на себя функции свахи, – сказал историк. – Работал у нас молодой физик. Законченный трудоголик. Никаких девушек и дискотек. Однажды даже ночевал в кабинете. Когда к нам устроилась учителем татарского юная девчушка-выпускница, завуч по национальному вопросу дала ей кабинет по соседству с физиком. Свадьбу справили через полтора года.

В манере Михаила Михайловича говорить Роман подметил необычную особенность. Историк хоть и обладал четкой артикуляцией, рта широко не раскрывал, отчего складывалось ложное впечатление, будто Самарцев жует собственные усы.

– В канун Рождества со мной такое приключилось, – сказал Михаил Михайлович после очередного глотка пива. – Мистика, гоголевские чары. Забрел я, значит, в края, где Короленко и Восстания пересекаются.

– Кафе «Солнышко»? – уточнил Максим Максимыч.

– Точно. Бреду я из «Сбербанка» и вижу, как на крыльце одного заведения невдалеке стоят душегубы. В черных дубленках, карабины к груди прижали. Как эти, только серьезнее. – Михаил Михайлович, понизив голос, кивнул в сторону стола, за которым расположилась шпана. – Глаза протер, перекрестился, трижды через плечо плюнул. Карабины растворились во тьме, стервятники в дубленках остались. Сомнений нет, что бандиты: осанка характерная, каменные лица, глаза волчьи. Как в девяностые. Заведение то, между прочим, банк «Богородский».

– Снова в стаи сбиваются, – сказал Максим Максимыч.

– Название банка символично, – сказал Роман. – Блатной мир с религией тесно связан. Недаром воры украшают тела Богородицей и Христом. Кольщик, наколи мне купола, и прочее.

– Вы, смотрю, разбираетесь в истории вопроса, – сказал Самарцев и смерил Романа взглядом. – Это парадоксальный феномен. Может, в Библии часто встречается слово «брат», но воровской кодекс имеет мало общего с христианской этикой.

– Есть мнение, что вера – это неиссякаемый источник сил и вдохновения, – вспомнил Роман суждение писателя Азата. – Из него пьют и грешные и праведные. То есть главное – это верить, что тебя защищает Абсолютная Сила, которую для удобства называют Богом. А следовать божественным догмам необязательно. Эффект плацебо без таблетки.

– Настаиваю, что христианство и блатные понятия противопоставлены друг другу, – сказал Михаил Михайлович. – Не из набожности настаиваю, а токмо истины ради. Возьмем, к примеру, Евангелие. Уркаган – это Варавва. А Иисус – политический преступник. Он не делит человечество на масти и выступает за всеобщее благоденствие.

– На смерть его обрекают как раз священнослужители, – заметил Роман. – Которые милуют Варавву.

– То ж иудейские священники, не христианские, – возразил Самарцев. – Кроме того, говоря о различиях, стоит упомянуть важнейший момент. Уголовное сообщество не знает прощения и требует мести. Христианство зиждется на прощении.

– Эта тема не для пива, – перебил спорщиков Максим Максимыч.

Все трое от души рассмеялись. Роман принес извинения историку за возможные нанесенные оскорбления. Михаил Михайлович невозмутимо заявил, что нимало не возмущен неоднозначными доводами оппонента и что интеллектуальная зашоренность собеседника беспокоила бы его сильнее, чем граничащая с дерзостью смелость в суждениях.

Четверка в кожаных куртках делалась все развязнее, а в смехе все чаще слышались агонические и вырожденческие нотки. Из главного философа в компании речь лилась безостановочно. Захмелевший, он наслаждался неослабным вниманием к своей персоне.

– Пустота внутри, гы-гы. Мы заполняем ее пивом и водкой, – сказал философ, отхлебывая из кружки.

Пока он пил, указательный палец его свободной руки был поднят вверх, чтобы все понимали: продолжение следует.

– А бабы заполняют пустоту хуями и детьми!

Тяжелый кулак мыслителя опустился на деревянную столешницу. Роман на мгновение зажмурился, почему-то беспокоясь за сохранность мебели в кафе. Стол сдюжил. Максим Максимыч сказал, багровея от гнева:

– Кто-то должен преподать им правила поведения.

– Максимыч, не надо, – сказал Самарцев.

С предупреждением он запоздал. Англичанин двинулся к шпане под прицелом десятка пар глаз.

– Можно чуть тише? – с трудом сдерживаясь, обратился к четверке Максим Максимыч. – Аккуратнее там, приличнее?

– Не понял, – ответил за всех философ, выпрямляясь.

В его облике выделялись шрам, пересекавший бровь, и отвисшая нижняя губа, белесая, почти бесцветная.

– Туго доходит? – Максим Максимыч подался вперед. – Повторяю. Ведите себя как мужики.

– Какие мы тебе мужики? – возмутился главарь, вставая с дивана.

Официантка, несшая на подносе салат «Цезарь» Роману, в нерешительности затормозила на середине пути. Михаил Михайлович коротким взмахом руки велел ей не приближаться.

– Поговорим наедине? – предложил Максим Максимыч.

Вместе с философом он исчез за дверью, не набросив даже куртку. От оставшейся тройки отделился увесистый тип с пухлыми щеками и узкими щелочками глаз. Толстяк подошел к Роману и Самарцеву и рявкнул:

– Кто такие?

Михаил Михайлович незаметно подмигнул соратнику по переделке и неспешно провел пальцем вдоль усов. На возвысившуюся над плечом громаду историк и не покосился.

– Кто такие?

Будь он один, Роман непременно затрясся бы уже от надсадной интонации здоровяка и стал бы оправдываться. Теперь же шестым чувством Роман догадался, что от него требуется лишь помалкивать и позволить Самарцеву разобраться.

– Глухие, да?

Михаил Михайлович с деланым недоумением воззрился на источник шума сверху.

– Вы, собственно, кто? – полюбопытствовал историк.

– Это я вас спрашиваю, кто такие.

– Вы не знаете? – удивился Михаил Михайлович. – Странно, вас должны были предупредить. Спросите Горького, он здесь на кухне время проводит. Он вам расскажет, кто мы такие. Не найдете Горького, обратитесь к Пеплу. Или к Челкашу. Они растолкуют.

Уверенная речь смутила толстяка. Он сжал кулаки и молчал.

– Чего ждете? – сказал Михаил Михайлович. – Спросите Горького.

Колеблясь, здоровяк прошествовал обратно к своим и зашептался с ними. Самарцев глазами нашел официантку, потер подушечками пальцев друг об друга и движением губ затребовал счет. Официантка кивнула.

Хлопнула дверь. В зал для посетителей с расправленными плечами ввалился главарь компании. За ним с понурым видом тащился Максим Максимыч. Левой рукой он держался за живот, правой яростно растирал покрасневшую щеку.

– Уроды, – просипел он, добравшись до своего стола. – Уроды.

– Максимыч, мне тут позвонили, бежать пора, – сказал Самарцев, протягивая англичанину пальто. – Тебя тоже позвали.

– Куда? – непонимающе уставился Максим Максимыч.

– Как куда? Неужели забыл уже, герой ты наш? – Михаил Михайлович ободряюще ткнул товарища в грудь. – Одевайся быстрей.

Официантка принесла счет. Не глядя на чек, Самарцев всунул в кармашек для денег тысячную и пятисотенную купюры и направился к выходу скорыми, но не паническими шагами. Англичанин ковылял за ним. Замыкал тройку Роман, на ходу накидывая куртку.

– Сделали меня, – с жалостью констатировал Максим Максимыч, вновь очутившись на улице.

– Ничего не сделали, – сказал историк. – Отважно ты поступил.

– Именно, – сказал Роман. – Никто не осмелился, кроме вас.

– Не твоя вина, Максимыч, что подлость порой сильнее, чем храбрость.

Учителя побрели прочь от злополучного кафе. Англичанин запнулся на ровном месте и улетел бы в снег, если бы Михаил Михайлович не ухватил друга за воротник.

– Главное, что им слово «мужик» не нравится, – с обидой сказал Максим Максимыч. – Везде, где бы я ни оказывался, это обращение считалось уважительным: в университете, в армии, на работе, на даче с шашлыками. А эти брезгуют, выше остальных себя ставят. Проучить бы их.

– Поздно их учить, – сказал Самарцев. – Они сами кого хочешь научат.

Когда красный сигнал светофора на перекрестке вынудил друзей притормозить, Максим Максимыч затрясся. На его лице смешались брезгливость и негодование. Свет от фонаря упал на растертую щеку, которая пылала.

– Думаю, что Печорин все равно гнойный тип, – начал англичанин. – Пусть и проницательный. Где бы он ни был, он уничтожает привычный уклад и калечит судьбы. Он бы тоже счел обращение «мужик» недостойным. Барин, бля, его благородие.

– Дрянной человечишка, – поддакнул Михаил Михайлович.

Он привел Максима Максимыча и Романа к остановке. На маленькой автомобильной стоянке рядом с кебабной отыскалось такси.

– Как повезло нам, Максимыч! – сказал Самарцев. – Извозчик.

Сквозь стеклянный фасад кебабной Роман наблюдал вертела с лоснившейся шаурмой, прилавок со снедью, поваров и едоков. За столиками вдоль стен расположились забулдыги и бабки. Тут же с чаем и самсой пристроились, сняв шапки и расстегнув куртки, двое полицейских.

– Извозчик! – Самарцев костяшками пальцев забарабанил в окно такси. – Эй, извозчик!

Стекло опустилось.

– Вы свободны? – обратился Михаил Михайлович к таксисту. – Нам с боевым товарищем надо на Даурскую.

Когда Максим Максимыч с кряхтением погрузился на заднее сиденье, Самарцев положил руку на плечо Роману.

– Рад знакомству, любезный Роман, – жуя усы, произнес историк. – Сам понимаешь, в том кафе тебе лучше впредь не появляться. К слову, я блефовал напропалую. Будь на месте этих тугодумов ребята серьезнее, доставили бы нам хлопот. Так что не рискуй блефовать, если не уверен. Ну, удачи.

По дороге на Красную Позицию Роман осознал, что очарование снежного города улетучилось.

Что такое литература?

Роман завел обычай ложиться в полночь и просыпаться в пять, когда одиночество, подкрепленное угнетающей темнотой, обступает с особенной непреклонностью. Роман пил чай, наполнял термос для школы, накладывал в пластиковый контейнер макароны или перловку и пускался в пеший путь с рюкзаком за спиной. В домах загорались первые окна, свет из которых, наряду с тусклыми фонарными огнями, прорезал тягучую январскую ночь с ее замогильным холодом. Целью было добраться до своего кабинета, скинуть верхнюю одежду, расставить в ряд четыре стула в дальнем углу и улечься на них, сложив, как в гробу, руки на груди и сомкнув веки. Ненадолго, на полчаса. В эти минуты, самые блаженные в течение дня, иногда умещалось два или три сна, непременно ярких, с лихим сюжетом.

Рассвет настигал школу в конце первого урока, перед звонком. Небо на востоке занималось оранжевым, как будто кто-то поджигал тяжелые аспидные тучи. Завороженные Залилова и Хафизова из 8 «А», в котором русский или литература обычно шли стартовым уроком, восклицали: «Смотрите, вообще красиво!» Как-то раз Роман, окинув взором полыхающую твердь, признался в любви к запаху напалма поутру. Шутку не оценил никто.

Залилова все прямолинейней пыталась обратить на себя внимание. В дни, когда 8 «А» занимался у Романа, Камилла завивала волосы, придавала ресницам рекламные объем и выразительность, надевала темные колготки и черные туфли на низком каблуке, как у анимешных героинь. Она регулярно тянула вверх руку и просилась к доске, будь то тема простая или сложная вроде безличных предложений или неоднородных определений. Если остальные школьники, как правило, довольствовались оценками в электронном журнале, то Камилла непременно желала, чтобы ее четверки и пятерки дублировались в дневнике, который она торжественно приносила после успешно выполненного перед классом задания.

Кроме того, у ученицы появилась привычка без предупреждения подходить к учительскому столу в разгар занятия. Пока какой-нибудь середнячок пыхтел и скрипел мелом, Залилова завершала упражнение в тетради и демонстрировала его Роману. Когда последнему это надоело, он во всеуслышание произнес, притворяясь раздраженным:

– Здесь запятой не хватает и здесь. Еще здесь. В «ться» мягкий знак пропустила, как будто в первом классе. В первом, втором и седьмом предложениях грамматическая основа неверно подчеркнута. Где морфемный разбор слова «извлеченный»? Торопишься. Три.

В этот раз обошлось без дневника.

Через три дня, на перемене, девочка показала Роману рисунок. У полуразвалившейся хибары на берегу моря старуха в платке замахивалась на старика с неводом. На переднем плане чернело треснувшее корыто. В картине угадывалось старание, хотя чувства пропорции ей недоставало. Старуха, например, получилась в полтора раза крупнее и мощнее старика, чье лицо перекосилось от страха. Вряд ли нарушение масштабов объяснялось символическим замыслом, скорее сказалась нехватка мастерства.

– Это я в пятом классе рисовала, – похвасталась Камилла. – Нам только что на «изо» раздали.

– Горькая правда супружеской жизни, – прокомментировал Роман. – Не стоило деду жениться.

Залилова рассмеялась.

– Вам понравился рисунок? – спросила она.

– Неплохо, – небрежно сказал Роман.

– И все?

– Покажи маме с папой. Похвалят.

По негласным канонам намечалась сердечная история с классическими действующими лицами (учитель и ученица, профессор и первокурсница) с двумя вариантами развития. В первом преобладала мелодраматическая составляющая: два возраста, две системы ценностей, два одиночества алчут спасения и учатся доверять друг другу, образуя мучительную связь, где страсть переплетена с непониманием, а истина – с ложью. Согласно второй версии, усиливался социальный подтекст: два свободных человека с передовыми взглядами бросают вызов общественной морали, основанной на ханжестве, суевериях и отрицании прочнейших биологических законов. Оба варианта гарантировали поражение в виде расколотого сердца и уничтоженной репутации и претили Роману.

Он налюбился на много-много лет вперед.

Залилова, смирись, не лайкарь он тебе.

Забот прибавилось и без интрижек. Директор дал команду за две недели подтянуть школьников к районной олимпиаде. Само собой, не за вознаграждение. Роману доверили семь хлопающих глазами учеников из классов с восьмого по одиннадцатый для подготовки к литературе. Когда олимпиадники собрались в кабинете русского, Роман поставил их в тупик вопросом, что такое литература.

– Это текст из слов…

– Это выдуманные истории…

– Это рассказы и стихи…

– Это искусство…

– Это мысли автора…

– Соберем ваши разрозненные соображения и дадим внятное и полное определение, – сказал Роман. – Литература – вид искусства, где автор выражает собственные мысли и переживания с помощью слов. Слова располагаются не абы как, а в строгом порядке. Таким образом писатель или поэт воздействуют на читателя, заставляя того переживать вместе с героями. События в литературе могут быть выдуманными, а могут и отражать авторскую биографию. В разных литературных родах – в эпосе, в драме, в лирике – доля вымысла разная. Чтобы это понять, подробнее ознакомимся с этими родами.

На втором подготовительном занятии разбирали авторский замысел, тему, проблему и идею. Третье посвятили стихосложению. Четвертое – литературным направлениям от классицизма до реализма. Количество учеников уменьшалось. На пятое занятие явился одинокий Корольков с пачкой соленой соломки. Роман осознавал, что аналитическим, почти анатомическим подходом он рискует отбить у детей интерес к чтению. Послав к черту теоретические премудрости, молодой специалист решил поговорить с Оскаром о его вкусах и предпочтениях.

– Я больше зарубежную литературу люблю, – признался Оскар. – «Остров сокровищ», «Детей капитана Гранта», «Путешествия Гулливера», «Робинзона Крузо», «Шагреневую кожу», «Зов предков». Эдгара По и Артура Конан Дойла. В русской мало ярких сюжетов. «Ревизор», например, интересный, а «Шинель» – про пальто.

Роман с удовлетворением отметил, насколько откровенен с ним восьмиклассник.

– Традиционно так сложилось, что для русских писателей важнее не развлечь читателя, а показать правдивую сторону жизни и научить его честности и порядочности, – сказал Роман. – Помнишь, мы проходили древнерусскую литературу? Уже там эти принципы заложены.

– Роман Павлович, но ведь книги про Гулливера и Робинзона тоже многому учат, – возразил Корольков.

– Согласен. И не только нравственным вещам, а еще и практическим. Как доить коз, как сажать хлеб, как строить дом.

– Вы правы.

– Наверное, русские и западные писатели по-разному смотрят на процесс создания литературы, – медленно произнес Роман, подбирая слова. – Достоевский утверждал, что надо страдать, прежде чем браться за перо. Также он советовал молодым авторам не выдумывать сюжета и интриг, а черпать творческий материал из самой заурядной действительности. Американский прозаик Фолкнер, напротив, считал, что писателю нужны опыт, наблюдательность и воображение. А недостаток одного из этих качеств можно компенсировать другими.

– То есть опыт необязателен при богатом воображении?

– Получается, что так.

– Здорово! Фо… Как вы говорите, фамилия автора?

Оскар приготовился записывать. Роман улыбнулся.

– Фолкнер. Хотя вряд ли он тебе понравится сейчас.

– А вдруг!

– Попробуй осилить его рассказ «Роза для Эмили». Ро-за для Э-ми-ли. Если зацепит, порекомендую другие тексты. Кроме того, могу составить список увлекательных русских произведений, которые не изучаются в школе.

– Давайте! – обрадовался Корольков.

Огрызком мела Роман накарябал на доске ряд пришедших на память названий мистико-фантастических рассказов и повестей с авторами. Нашлось место «Пиковой даме» Пушкина, «Сильфиде» Одоевского, «Кларе Милич» Тургенева, «Упырю» Алексея Константиновича и «Аэлите» Алексея Николаевича, «Звезде Соломона» Куприна.

– По статистике, любимая книга россиян – «Мастер и Маргарита», – сказал Роман. – Вероятно, это связано с тем, что в романе известная большинству реальность переплетается со сказочным миром. Квартирный вопрос и недоброжелательные соседи делят пространство со сверхъестественными силами. От этого переплетения история Булгакова как бы расцвечивается.

Корольков добавил в список «Мастера и Маргариту».

Заполняя дома электронный журнал, Роман задумался о Достоевском. Чего-чего, а заурядности во вселенной Федора Михайловича совсем мало. Притча о великом инквизиторе, разговор с чертом, взятый из головы прекраснодушный аутист Мышкин, Кириллов с манией самоубийства – все это не соответствует представлениям об обыкновенной жизни. Да и реализм у Достоевского, по его собственному признанию, фантастический.

Памятуя о случае с Гоголем, Роман на всякий случай решил осторожней пересекать улицу Достоевского.

На районной олимпиаде Корольков показал четвертый результат. Лилия Ринатовна, поздравив, отметила, что в литературе это высшее достижение для школы за три года.

Кирила Петрович

Артур Станиславович взаправду исчез после каникул.

Шавалиев сообщил, что информатик также удалил страничку «ВКонтакте». Эткинд выразил уверенность, что информатик в страхе бежал подальше от 6 «А» и сменил имя.

– Роман Павлович, вы знаете, куда делся Артур Станиславович? – спросил Исхаков.

– Думаю, у него были причины уйти, – сказал Роман. – Куда и зачем, нам неизвестно. Не будем гадать.

Директор дал установку раз в неделю заниматься с отстающими во внеурочное время. Роман рассудил, что с восьмиклассниками номер не прокатит: предложение подучить материал после уроков они проигнорируют, а в случае уговоров пожалуются родителям, которые горазды поднимать бурю при малейшем намеке на ущемление их прав. Так что из отстающих Роман обычно оставлял шестиклашек, Хаирзянова и Кирилу Петровича, Титову и Сумарокову. В общем, всех тех, кому разрозненные дополнительные занятия помогали не больше йода при переломах и травяных настоев при пневмонии.

Однажды компанию учителю составил Кирила Петрович без одноклассников. Роман повторил с ним род существительных и определил упражнения для самостоятельной работы. Пока Кирила Петрович страдал над ними, Роман мучился с проверкой тетрадей. Сосредоточиться не удавалось, поскольку шестиклашке постоянно требовалась скорая лингвистическая помощь. Как недавно выяснил молодой специалист, в татарском языке категория рода отсутствовала, поэтому задания на эту тему вызывали у деревенского мальчика закономерные трудности.

– Что такое топь, Роман Павлович? – спросил Кирила Петрович.

Из-за акцента «Павлович» выходило как «Павловищ».

– Топь – это болото, Алмаз. Третье склонение, женский род.

Школьник старательно зафиксировал услышанное в тетради.

– Вы были на болоте?

– Если честно, никогда, – сказал Роман.

– А в деревне?

– И в деревне не был.

– Обязательно бывайте, – посоветовал Кирила Петрович. – У нас в деревне большая болото. Мы на тарзанке прыгаем.

– Здорово.

– Еще я люблю мопед, – сказал ученик. – Мне брат свой дает. Иногда. Он сам быстро едет. Ву-у-у-у-ух! Очень быстро. Мне нельзя так. В деревне собаки лают, когда он на мопеде едет.

Судя по горящему взору, паренька захлестнули светлые воспоминания. Забавней всего, что их пробудило не печенье, а самое что ни на есть родное болото, в прямом смысле этого слова.

– Еще мы ходим на поле. Один раз там ветер дул. Облака стали другие. Темные. Мы бежали. Я упадал и повернулся на спину. И наверху, в небе, я увидел лицо… – запнулся Кирила Петрович. – Ходаем йозен кюрдем. Как по-русски будет?

Роман пожал плечами.

– Кюктэ гомер итэ. На небе живет, – объяснил школьник.

– Бога увидел?

– Да! – обрадовался Алмаз. – У него большие глаза и борода из облаков. Он так в меня посмотрел!

– Ничего себе. Страшно было?

– Страшно! А утром, уже потом, я увидел, как солнце через облака идет. Как будто через дырки протыкает.

Роман догадался, какое природное явление имеет в виду Кирила Петрович. Кира утверждала, что оно именуется сумеречными лучами. Золотистые потоки устремляются вниз сквозь пробоины в тучах, пронзая их, словно десяток мощных прожекторов. Зрелище и правда магическое.

– Не забывай про упражнение, Алмаз, – сказал Роман.

Не успел он проверить и две тетради, как Кирила Петрович снова принялся за сбивчивое повествование.

– Мой брат не любит, когда курют, – сказал он. – Один мальчик в деревне курил. Мой брат бросил его сигареты и избил.

– Сурово, – сказал Роман. – Я тоже не в восторге от этой дурной привычки. Особенно когда курят девушки.

– В 8 «А» все девочки курют, – сказал Кирила Петрович.

– Неужели все?

– Все. У них тут штаб есть. Они там курют и пьют пиво.

Роман подавил в себе желание поинтересоваться, что школьники подразумевают под штабом и где он размещается.

– Ладно, возвращайся к заданию, – велел Роман.

– Ашер тоже с ними ходит, – сказал Кирила Петрович. – Вы в «Фикс прайсе» были?

– Это магазин через дорогу? Где все по сорок три рубля?

– Да, Роман Павлович. Там камер на самом деле нет. Ашер и 8 «А» в «Фикс прайсе» пиво и чипсы воруют. В портфель кладут и уносят.

Похоже, Кирила Петрович был не прочь заделаться доносчиком, на добровольной основе поставляя отборный компромат на учеников. Роман опять поборол искушение выведать, какие тайны скрывает будничная жизнь его подопечных. Во-первых, Кирила Петрович увлекся нечистым и небезопасным занятием. Во-вторых, пущай секреты остаются секретами. Окутанными мраком.

– Алмаз, тебя упражнение заждалось, – напомнил Роман. – И еще. Ты больше никому о штабе и о «Фикс прайсе» не рассказывай. Чужие тайны выбалтывать нехорошо. Да и Эткинд тебе спасибо не скажет, если узнает. Тебе ясно?

– Ясно, – сказал Кирила Петрович и уткнулся взглядом в учебник. – Что такое воевода?

Он вроде не обиделся на учительскую реакцию и продолжил определять род существительных.

Целый вечер Романа преследовала строчка «Людей неинтересных в мире нет».

Письмо № 5

От кого: Зимовьева Грустяна Тоскановича, город Льдов, улица Сверхурочная, дом 5, квартира 55, 634634

Кому: Вершинину Бубну Костровичу, город Пещерск, улица Шаманова Духа, дом 0, квартира 0, #^%*@&

Я не поздравил тебя с Новым годом, и зря. Ты трепетно относишься к этому празднику и, как и многие девушки, закупаешься подарками для родни и друзей. Нередко на последние деньги. Кстати, футболка с кенгуру при мне. В Казани.

Вовсе не уподобляю тебя «многим девушкам», как ошибочно можно подумать по первому абзацу. Само собой, не имеется в виду, что составлять с ноября списки и запасаться новогодними подарками – неотъемлемая часть женской натуры. Скорее, речь о культурной привычке, сложившейся в определенном социоэкономическом климате.

Так вот.

С днем рождения тебя, Кира. Это поздравление – никакая не компенсация за Новый год. Любое пожелание при данных обстоятельствах обрело бы комический окрас, поэтому без пожеланий. Пусть это будет свидетельством того, что я помню. Я помню все, что происходило с нами, но боюсь об этом говорить.

Не хотелось бы обрывать письмо на этих словах.

Опять о буднях?

Больше недели по дороге в школу и обратно я сталкиваюсь с социальным плакатом из серии «Все равно?!». Большие буквы на белом фоне билборда наставляют на дидактический лад: «Честность. Что это? Расскажите вашим детям».

Не то чтобы я категорически против социальной рекламы. Меня расстроил посыл именно плаката о честности. По моему скромному мнению, дети гораздо лучше осведомлены насчет честности. Я не идеализирую детей: маленькие стервецы врут напропалую. Как дышат, если ты понимаешь. Мне раз тридцать за урок приходится пресекать ложь – примитивную, неуклюжую, безликую. Дневник забыл, тетрадь потерял, в туалет надо, будильник сломался, электронный дневник с домашним заданием заблокирован. Такая ложь примитивна потому, что дети четко различают грань между правдой и неправдой. Их легко вывести на чистую воду. Даже если ребенок сталкивался с потерей родных и с предательством, он врет неумело, несообразно своему исключительному опыту.

На некотором этапе происходит щелчок, и представления о правде эволюционируют. Если до некоего момента ложь измерялась соотношением с реальностью (что не соответствует реальности, то ложь), то теперь она приобретает шкалу. На одном полюсе появляется «ложь во благо» или оксюморон «оправданная ложь», на противоположном – «гнусная ложь», «грязная ложь» и им подобные словосочетания. Между полюсами располагаются промежуточные, терпимые решения, полумеры, которым и названия сложно отыскать в русском языке. Человек, бессознательно смирившийся с необходимостью говорить неправду, настолько овладевает навыками лгать, что схватить его за руку крайне непросто. При попытке уличить кого-то во лжи неловкость скорее испытает уличивший, ведь неприлично заявлять в глаза, что тебе врут. Неприличнее, чем врать, например.

Если не веришь, попробуй сказать христианам, что они убеждают тебя в том, о чем сами с достоверностью не знают и знать не могут. Попытайся поймать на лжи госчиновника – в прямом эфире, встретившись с ним лицом к лицу. Или дистрибьютора, который на пороге твоей квартиры с улыбкой толкает тебе набор ножей или электрочайник. В дураках во всех случаях окажешься ты. Даже автор социальной рекламы «Все равно?!» не признается в собственном лукавстве. Вы считаете, что детей не нужно учить честности, вознегодует он. То есть вы приветствуете ложь? Вы потворствуете нравственной распущенности подрастающего поколения? Вам все равно?!

Это и называется взрослением.

Позавчера директор попросил меня по-дружески выручить учительницу по биологии, участвовавшую в районном этапе конкурса «Учитель года». Требовалось переписать ее эссе о педагогическом кредо. Честно ли выдавать плоды чужого труда за свои и обделять соавторов? Если нет, то как воспринимать, например, редакторскую помощь писателям? У них ведь тоже соревнования: «Букер», «Большая книга», «Ясная поляна», прочее всякое. С одной стороны, редактор не вторгается в содержательный пласт, а лишь поправляет формальные недочеты, помарки вычищает. С другой, малейшее изменение формы влечет за собой и сдвиги в содержании. Как быть, если обе точки зрения верны? Получается, что профессиональные отношения между автором и редактором вне честности и лжи.

Тогда получается, что честность приносится в жертву необходимости, которая как раз оправдывает неточности в логике и, что более важно, нарушения морального кодекса. Стоит ли объяснять это детям? Должны ли родители первыми травмировать ребенка открытием, что мир строится на лжи, что притворство (менее грубое наименование для лицемерия) в малых дозах – качество, без которого в социуме не выжить? Или родители обязаны учить порядочности и честности в надежде, что ребенок самостоятельно определит момент, когда честность надо в себе погасить?

Усваивать правила, чтобы их нарушать.

Шизофрения.

Ментальный тупик.

P. S. Главное, чуть не упустил. Ты мне приснилась. Я предложил увидеться, ты кинула на бегу: «Не сейчас, я поехала электрифицировать велосипеды. В марте». Сквозь сон я подумал, что обязательно расскажу это тебе и мы посмеемся. Посмеялись, как же.

Раньше меня выручал прием: представить себя героем комедии абсурда и иронизировать над неприятностями. На ногу наступили, ха-ха. Преподаватель злой был на зачете, отправил на пересдачу, ха-ха. Так проще собирать себя по частям. Теперь самоиронии не хватает. Власть тоски плюс электрификация всей нервной системы. Не смешно, правда?

С пробуждением пропадает связь с миром Гипноса и Морфея, где я живее, чем в реальности. С миром, который calm & peace. Воссоединение с тобой несбыточно, пока я нахожусь по ту сторону сна.

Мысли упорно ведут к человеку, с которым можно откровенничать-обо-всем. Ради которого я готов рваться за границы того, что я есть, и делаться сильнее.

С днем рождения.

Надежность в людях

Пятого февраля явился Андрей, хозяин квартиры. Оплачивая аренду и коммунальные услуги, Роман расстался с последней наличностью. Как и за декабрь, за январь насчитали астрономическую сумму за отопление. Если бы не доходы за репетиторство, исправно начисляемые на банковскую карту, то впору было питаться водой и воздухом.

Андрей пришел со стулом.

– Не скрипит и не шатается, – пояснил хозяин. – Пригодится.

– Спасибо.

– Могу раскладушку привезти.

– Не нужно, Андрей. Для чего?

– Ты девок совсем не водишь?

Роман растерялся и не сразу ответил.

– Как-то не до этого, – вымолвил он.

– Нельзя, чтобы кровь застаивалась, – сказал Андрей. – Особенно в молодости. Видео и картинки всякие – это не то. Рукой пошмыгал туда-сюда, салфеткой вытер. Как будто вместо борща домашнего куриный кубик в кипятке заварил. Ну, ты понимаешь.

– А то, – сказал Роман.

Вряд ли стоило сообщать, что его либидо в затяжной спячке и упрямо будить его порнографией – затея не из лучших. Андрей подумает себе невесть что.

– Раньше я постоянно сюда баб водил, – сказал хозяин. – Подружек, соседок, знакомых. И тебе советую. В разумных пределах, конечно. Польза для организма. Завлеки, скажи: «Давай книжки посмотрим».

– Музыку послушаем, – продолжил Роман.

– Умеешь же. Слов много не надо, девки на другое клюют.

Роман вообразил, как приглашает домой первую встречную из ночного клуба, укладывает в постель и донимает Пинчоном, зачитывая наиболее ядреные фрагменты. Например, тот, где за праздничным столом гости сочиняют экстравагантные названия блюд, каких недостает в меню: тефтели из тромбов, струпные сэндвичи, бубонные бургеры, отечные оладьи с катарактным конфитюром.

Шестого февраля, следующим вечером, Роман, кутаясь от злого ветра в демисезонную куртку, пешком добрался до центра. Литератор Азат топтался на остановке, бросая косые взгляды на бюст Льва Гумилева, с которого начиналась улица Петербургская.

– Ни на секунду не усомнился в том, что ты не отвергнешь мое иррациональное предложение, – сказал Азат, как будто они с Романом разошлись буквально вчера. – Представь, я только что видел хорошую книгу и совсем не хотел ее купить.

– Что так? – спросил Роман. – В карманах пусто?

– Время грозное, не до книг, – сказал Азат. – А издание славное. Сборник статей о конструктивизме. С макетами и редкими фотографиями.

Роман снял деньги в ближайшем банкомате и выразил желание подкрепиться в бюджетной забегаловке, потому что с утра во рту не было ни крошки. У литератора загорелись глаза: он пообещал удивить москвича и повел за собой через подземный переход на улицу Баумана.

– «У часов»? – Холодок пробежал по спине Романа, когда он узрел вывеску и мемориальную плиту, свидетельствовавшую, что в этом доме творил крендели Горький. – Сюда меня затащишь?

– С чего ты взял? – сказал Азат.

– А вдруг?

– Нам дальше.

Ветер, как назло, дул в лицо. Несмотря на никудышную погоду, промоутеры бойко сновали между прохожими и тыкали под нос яркие листовки. Промоутеры, сочетавшие в себе достоинства киников и стоиков, мужественно сохраняли беспечность посреди кутерьмы и не реагировали на оскорбления. Из невидимого репродуктора лился женский голос, преисполненный ласки и заботы: «По словам психологов, именно сегодня человечеству нельзя отказывать себе в удовольствиях, поэтому специально для вас…»

– Ненавижу, – проскрежетал Азат. – Удовольствий ей не хватает. Именно сегодня. Чума стучится в двери, а они мартини с маффинами жрут. Салтыкова-Щедрина на вас нет.

Только сейчас Роман заметил, как порывисты движения Азата. При ходьбе казанец выкидывал ноги вперед, точно пинал воздух. Когда впереди появлялся промоутер с листовкой, литератор резко прятал руки в карманы и огибал рекламщика по дуге.

На пути образовался краснорожий пьяница в тулупе.

– Пацаны, выручайте, мелочь нужна!

– Студенты мы голодные, – проворчал Азат, ускоряя и без того не медленный шаг.

– С тобой все в порядке? – осторожно поинтересовался Роман, догоняя спутника.

– Приношу извинения, – сказал Азат. – Нервы расшатаны. Сердце скачет. Это ведь центральная улица, лицо города. Попробуй пройти ее от начала до конца. С пульсометром. Посчитай, сколько раз пульс вырвется за пределы нормы.

– Для чего?

– Для того чтобы определить, какое оно – это лицо города. Посчитай, сколько раз к тебе обратятся. Промоутеры, дистрибьюторы, алкоголики, бабки с протянутыми дланями, прочие попрошайки. Целая банда подростков клянчит деньги на детский приют. Браслетиками китайскими заманивает. Шестой месяц орудуют, благодетели. С раннего утра до поздней ночи. В дождь и в мороз. За это время не то что на детские приюты – на дома престарелых собрали бы.

– Это нервирует, – согласился Роман.

– Это пожирает! – воскликнул Азат. – Самое гнусное не в том, что мелочью просят выручить. А в том, что лица у них не добрые. Не одухотворенные. Злые, грубые, лукавые, наглые, самодовольные, остервенелые, но не добрые. Центральная улица, напоминаю.

Игнорируя ветер, который слезил глаза, Роман присмотрелся к прохожим. Суждение Азата не сильно расходилось с истиной. К ряду эпитетов стоило отнести «пустые» и «унылые».

– Грядет нечто страшное, – сказал Азат. – Ты только не смейся, но я это предчувствую.

– Не смеюсь.

– И не считай, пожалуйста, будто я строю из себя провидца. Художник-пророк и прочая мистическая лабуда – это не обо мне. Я ценю практичность и везде ищу причинно-следственные связи. И тем не менее что-то, очевидно, надвигается. Мировая война, ядерная катастрофа, экологический коллапс. Что-то такое, значимость чего не сумеют отрицать даже самые легкомысленные. Даже те, которые не отказывают себе в удовольствиях.

Роман пожал плечами.

– Когда яйца долго не вытаскиваешь из кипящей воды, они лопаются, – сказал он. – Твои опасения как минимум не беспочвенны.

– При возрастающем напряжении разрядка неминуема.

Спутники приблизились к заведению с простым названием «Добрая столовая». Пока поднимались на второй этаж, Азат поделился историей, как у него с друзьями зародилось альтернативное наименование – «Злая пекарня». Роман охарактеризовал переделку как остроумную.

Столовая предстала типичным общепитом с некоторыми выразительными особенностями. К кухонным работницам с половниками и кассирше с белым колпаком, к стандартным красным подносам, кастрюлям с супом и мискам с салатом прибавился огромный стенд со сведениями о вегетарианстве и фотографиями знаменитостей, ведущих зеленый образ жизни. К стенду крепились прозрачные кармашки с бесплатными листовками о преимуществах растительного питания. Справедливости ради, многочисленные едоки предпочитали тефтели и отбивные соевому гуляшу. Второй колоритной деталью Роман счел компанию боевых старушек, оккупировавших стол в середине зала. Бабки молча и с невероятной скоростью выделывали пальцами замысловатые жесты, подчас перебивая друг дружку и даже корча потешные рожицы. В стане глухонемых разгорались страстные баталии.

– …трудно поверить, однако иногда я все еще силюсь понять политические лозунги, – раздавался впереди голос Азата, продвигавшегося с подносом вдоль полок с едой. – К примеру, свежий, от местной верхушки: «Наша республика – надежность в людях». Это значит, что в Татарстане надежные люди? Или что без надежных людей республика загнется? Или что надежность заключена в людях, а не в тракторах и комбайнах? В любом случае, какая здесь связь с «Единой Россией»?

Азат прерывал скороговорку, чтобы попросить то или иное блюдо. Он взял овощной суп, макароны со стручковой фасолью и виноградный сок. Роман автоматически заказал то же самое. Цены поражали: на сотню рублей можно было объесться солидными порциями первого и второго и в придачу разжиться компотом со сладкой булочкой. То, что булочки здесь пекут первосортные, подтверждал запах: в столовой пахло не кислыми щами, а любовно приготовленной выпечкой.

Когда Азат и Роман достигли кассы, из-за их спин вынырнул курносый малец с темным лицом и хлопнул свой поднос с пшенкой перед кассиршей, чтобы расплатиться быстрее.

– Эй, парниша, – пробормотал Азат.

– Какой я тебе парниша, – огрызнулся малец с характерным южным акцентом.

– Ты стоял после нас, – сказал Азат.

– Иди ты.

Дерзкие карие глазки не моргали. Из-под лыжной шапки, нахлобученной на голову, как носок, торчали черные волосы.

Азат, смешавшись, отступил. Дождавшись очереди, он протянул кассирше деньги, засунул скомканный чек в карман и проследовал к свободному столику нервической походкой. Руки с подносом дрожали.

Добредя до углового стола, Роман неспешно выгрузил тарелки рядом со спутником и произнес как бы невзначай:

– Соль забыл.

Роман направился к курносому, в одиночестве уплетавшему кашу. Лицо детское, пусть и намечается чернота под носом. Класс восьмой. Хотя нет, скорее седьмой или шестой. Южане выглядят старше. Плохо, что пуховик на молнии. За молнию не схватишься, как за пуговицу.

– Ты бы извинился перед моим другом, – сказал Роман.

Наглец покосился наверх и промолчал, продолжая жевать. Ложку он держал основательно, всей пятерней.

– Ты глухой?

– Чего пристал? – отозвался малец без тени боязни. – Иди давай.

Роман скрутил парнишке ухо и выдернул из-за стола. Стул упал. Столовую огласил визг, как будто кому-то по меньшей мере вырвали ноготь. Какой стыд. Роман протащил упиравшегося наглеца до двери, как нашкодившего ученика, и толкнул ее свободной рукой. На лестнице шкет начал ругаться на родном языке, брызжа слюной, и поскользнулся на ступеньке. Если бы не твердые пальцы, вцепившиеся в его ухо, курносый полетел бы головой вниз. Спасаешь тут жизни!

На улице Роман отпустил мальца и похлопал его по щекам, чтобы привести в чувство. Шкет с ненавистью уставился на обидчика.

– Слушаешь?

Сопение в ответ.

– Короче. – Роман схватил парнишку за воротник. – Еще раз протолкнешься без очереди, нагрубишь кому-нибудь или обидишь кого-то, жди проблем. Я за тобой приду. Может, через день, а может, через месяц. Или позже. Но я за тобой приду.

Роман швырнул любителя пшенки в снег и вернулся за стол к Азату. Внутри все клокотало. Пульс определенно выбился за пределы положенных шестидесяти-восьмидесяти ударов в минуту.

– Суп остыл, – констатировал Роман, попробовав.

– Не жестко ты с ним? – спросил Азат.

– Я знаю, кем они вырастают, если в детстве потакать их распущенности. Пусть приучается к тому, что не все дозволено.

– И все же…

– Он не прав, – отрезал Роман.

Азат нацепил на вилку макаронину и сосредоточенно разжевал.

– Он, наверное, братьев сейчас позовет.

– Он – не прав. Забудем о нем.

Всем видом Азат показывал, что не прочь свалить из столовой. И поскорей. Роман, с завистью посматривая на бойких бабок, с подчеркнутой независимостью перетиравших на пальцах старушечьи дела, расправился с ужином и поддался уговорам литератора посетить чудесный парк Черное озеро с многовековой историей. Всю дорогу Азат оборачивался, точно выискивая глазами разъяренных братьев, одержимых местью.

По пути литератор познакомил Романа с потертым годами конструктивистским домом в форме буквы П, квартиры в котором целенаправленно выдавались сотрудникам ГПУ и НКВД. Расположился дом, что закономерно, на улице Дзержинского. Как выяснилось, казанцы десятилетиями пугали друг друга чекистскими застенками в округе Черного озера. По слухам, в тайных подвалах спятившие от крови и кокаина палачи расстреляли тысячи людей. А задолго до революции в парке имел привычку гулять студент Казанского университета Лев Толстой, о чем неоднократно с ностальгией вспоминал в дневниках.

Перед спутниками простерлось футбольное поле в сугробах. Трибунами служили длинные скамейки, выстроенные в несколько рядов. Смахнув снег с краешка ближайшей скамейки, Азат присел. Роман примостился рядом и начертил указательным пальцем на снегу букву К. Вскоре под ней, невидимой строкой ниже, образовалась буквы Р с кривой палочкой. Контрольная работа, например. Каста роботов или красный рассвет.

– У меня нет точки опоры, – сказал Азат, глядя вдаль. – Мне близка философия анархизма. Я разбираюсь в различиях между анархо-коммунизмом, анархо-синдикализмом и анархо-примитивизмом. В то же время меня смущает лозунг «All cops are bastards» на каждом заборе. Согласен с тем, что от полиции вреда больше, чем пользы. Но повально зачислять всех в ублюдки? Я лично знаком с двумя следователями – это честные и достойные полицейские.

– Ни в один лозунг нельзя вместить всех людей, – сказал Роман. – Тоже не люблю лозунги.

Из-под скамейки выпорхнула здоровенная крыса и юркнула под соседнюю трибуну. Роман, вздрогнувший от неожиданности, как завороженный пронаблюдал за спринтерским забегом черной хвостатой тушки. Азат даже не шелохнулся.

– Я ведь жутко проблемный человек, – признался он. – У меня сердце изношенное, как у старика. Аритмия, нарушение проводимости, ранняя реполяризация. Блокады, экстрасистолы и другие радости. Жизни лет на десять отмерено. Казалось бы, стимул собраться, посвятить себя самому важному. А мешает целый ворох психологических прелестей. Агорафобия та же.

– Боязнь открытых пространств? – уточнил Роман.

Азат кивнул.

– У меня подруга – психолог. Дипломированный. Мы практикуем аутотренинг. Она советует дозированно появляться в людных местах. Фляжку у меня отняла.

– Терпеливая она у тебя, – сказал Роман.

– Любовь долготерпит. – Азат усмехнулся. – Только не избавляет этот аутотренинг от страха и волнений. Клянусь, не избавляет. Психологический метод – это значит докопаться до дна своих переживаний. Разобрать на винтики механизм, запускающий тревогу.

– Перевести подсознательное в сознательное, – подсказал Роман.

– Точно. И что же ты думаешь? Осмыслить переживания не значит сделать их менее глубокими. А от прозака и прочих лекарств у меня разум мутнеет. Я вообще писать не могу под таблетками.

– Что угодно, лишь бы не таблетки, – сказал Роман. – Я не читал твоих произведений, но мне кажется, что у тебя может получиться. С прозаком ты рискуешь потерять свое единственное преимущество. Единственное преимущество в мире недобрых лиц.

Азат слепил снежок и без замаха швырнул его на футбольное поле.

– Мне говорят, что это пройдет, это надо пережить, – сказал он. – Как будто потерпишь чуток – и невзгоды исчезнут. Любой дурак в курсе, что не исчезнут. Тогда что надо пережить-то? Жизнь?

Роман аккуратно положил руку на плечо Азату, опасаясь, как бы жест ни был истолкован превратно.

– Наверное, я скажу банальность. Может, тебе сосредоточиться на том, в чем успеваешь лучше всего? Будь то творчество или что-то иное. Вероятно, в таком случае ты не будешь столь беззащитным перед страхами. И не надо отдавать себя на растерзание людным местам.

– Считаешь?

– Исхожу из собственного опыта, – сказал Роман, убирая руку. – Я кидался в крайности. То бросал вызов страхам, то прекращал борьбу и полагал, что наиболее верное решение – притвориться мертвым.

– Притвориться мертвым?

– Интересоваться тем, чем интересуются остальные, – пояснил Роман. – Смотреть видеоролики с высоким рейтингом. Читать бестселлеры. Впитывать новые слова из сетевого жаргона. В общем, не привлекать внимания.

– Получалось? – спросил Азат.

– Нет. И тогда я снова давал бой страхам. Я воображал, будто учусь плавать, хотя только бултыхался в воде.

Азат протянул Роману ладонь, и тот ее пожал.

– По правде говоря, я по-прежнему бултыхаюсь, – сказал Роман. – Может быть, более осмысленно. Без паники и с улыбкой.

Как и в сентябре, Азат и Роман вместе добрались до остановки. По пути Роман вкратце сообщил, как дела в школе, умолчав о стычке в кафе «У часов», экспериментах с голоданием и штрафе за нелитературную речь. Неожиданно для себя молодой специалист подытожил, что труд педагога в большей степени монотонный и скучный, нежели непосильный и неблагодарный. На прощанье литератор вытащил из внутреннего кармана куртки согнутые в трубочку альбомные листы с печатным текстом и пояснил, что это его последний рассказ.

– Что-то вроде аппликации на уроках труда. Стилистическое упражнение. В журналы все равно посылать не буду. Возьмешь?

Дома, отогреваясь чаем от холода, Роман обнаружил, что не договорился с Азатом о следующей встрече.

Сигналы. Врачебная тайна

Доктор обнаружил Тишу на углу Заклятых Альтруистов и Воцерковленных Сайентологов. Заигравшись в прятки с самим собой, мальчик расшиб коленку и испачкал кровью шорты. Спаситель вытащил из кармана подорожник и приложил к ранке.

– Велик гиск инфекции, – пробормотал доктор сквозь седые усы, вытирая мальчику слезы платком. – Один пациент загазился и умег в стгашных мучениях. Втогому повезло: ему вовгемя отгезали ногу.

Доктор повел Тишу за руку к себе домой, чтобы обработать колено. Жена доктора встретила прибывших в черном фартуке и красном платке. Приговаривая ласковые слова, она налила мальчику в пластиковый стакан гранатового сока и усадила на диван перед мультиками. Доктор достал из чемоданчика две розовые таблетки, а затем, поколебавшись, еще одну со словами: «Бегеженого Бог бегежет!»

Таких мультиков Тиша раньше не видел. Неизвестные существа всех цветов и размеров, как в замедленном повторе, катались по лужайке, вдыхали в себя запахи одуванчиков и васильков, отталкивались от земли короткими лапками и взлетали к воздушным облакам, с довольным урчанием почесывая о них спинку и животики. В углу экрана застыл нахлобучивший шляпу безмятежный желтый шар с закрученными усами. Никто ни с кем не ругался, никто ничего не делил между собой.

Доктор снова ушел. Таблетки подействовали. Нога перестала болеть, и мальчик уснул перед телевизором.

Пробудился Тиша к возвращению доктора. Взлохмаченный, тот поведал ребенку чудовищную весть: его мама и папа разбились в автокатастрофе. Мальчик убедился в правдивости этих слов, когда в криминальной хронике показали накрытые брезентом тела на асфальте. Снесенный столб лежал поперек дороги. Искореженный капот дымил. Ошибки быть не могло: то был изувеченный «седан», за который папа выплачивал кредит. Сверкали вспышки фотокамер, инспектор с красными глазами давал интервью. Тиша разрыдался в покрывало.

Несчастный остался в доме доктора. Его звали дядя Азор, а жену – тетя Селина. Дядя Азор объяснил, что переживать вредно и Тиша должен вырасти полноценным человеком, сильным и смелым, чтобы почтить память славных мамы и папы. Будущий полноценный человек пил успокоительные таблетки и часами смотрел мультики. Доктор утверждал, что мультики эти особые, бесконфликтные, они не учат злу и дарят умиротворение. Известный психиатр Лукошкин сорок девять лет прописывал их пациентам, называя лечение мультикотерапией.

Тетя Селина без конца угощала мальчика лакомствами – вяленой дыней, инжиром с веревочки, фисташками. Тиша услышал чудесную историю, как доктор познакомился с будущей женой. В молодости она нашла в поле горшочек с золотыми монетами и на радостях устроила пир. В разгар веселья на хозяйку набросился злодей и приставил к ее горлу нож. Не растерялся лишь отважный Азор.

– Подлетел и зарубил на всем скаку! – сказала тетя Селина мечтательно.

Тиша долго гадал: как это – подлететь на скаку?

Его спасители практиковали сыроедение и пользовались исключительно одноразовой посудой. Остальная, по словам тети Селины, сбежала и утонула в болоте.

На зеркале в ванной кто-то акварелью вывел глаза и рот, а над зеркалом красовалась надпись: «И мочалок командир». Сбоку, на стене, маркером был нарисован вихрастый чумазый мальчуган с растопыренными ушами. К портрету вела стрелочка с указанием: «Полюбуйся на себя!»

Мобильник доктора раскалывался от звонков. По коротким фразам дяди Азора всегда оставалось неясным, с кем он говорит. Кому-то он обещал прислать по почте партию кроссовок, кому-то резко возражал, что и сам, дескать, может шевелить усами. Порой доктор жаловался на боль в висках и мрачно шутил, что установит на звонок мелодию похоронного марша. Чтобы не срываться на тетю Селину и мальчика, в такие моменты дядя Азор доставал ватман и маркером писал вперемешку буквы и цифры, какие взбредут в голову: «…1984–1945 потенциал криворожского замкнут на заячьих лапах так как благодаря чего из-за кому 1913 красная плесень белый гной зеленая грыжа 3,14 лечь встать разлагаться по сигналу…»

– И гхамматика пустилась с агифметикой плясать, – приговаривал доктор.

Однажды вечером деловая дама в синем жакете доставила истекающего кровью сына с перерезанными ниже колен ногами. Осипшим голосом мать твердила, что подонки понесут наказание за масло, разлитое на трамвайных рельсах. Доктор, не тратя драгоценные мгновения на разговоры, всунул мальчику градусник под мышку, заклеил скотчем рот и извлек из комода две культи и слесарный набор. Тетя Селина, оглушив даму канделябром, утащила ее в кухню и привязала к стулу. Дядя Азор принялся оперировать в своей комнате. Утром дверь распахнулась и из нее выбежал вприпрыжку улыбчивый мальчик на пришитых культях. Следом появился, вытирая лоб носовым платком, изможденный доктор.

После того случая он загорелся идеями. Глаза сияли. Он наткнулся на поразительное открытие: оказывается, если кормить крокодилов мочалками, они становятся до того агрессивными, что могут даже украсть солнце с неба. Коли так случится, утверждал дядя Азор, миром будут править шальные собаки и лишь дедушка-медведь, поборов страх, сумеет освободить мир от беспрецедентных сил тьмы. Тетя Селина шептала Тише, что мужу засияла Звезда Пророчества, а значит, для всех грядут большие перемены.

Осенью доктора пригласили в Сирию. Он лишился сна и лишил его домашних. Дядя Азор бегал по дому и размахивал руками, то принимаясь набивать вещами чемоданчик, то бросаясь к медицинским справочникам за очередной статьей – на букву Л или М. Когда приготовления закончились, доктор позвал Тишу с собой.

– Хочешь стать моим учеником? – предложил он. – Мы будем вместе летать по сигийским госпиталям и спасать жизни!

Тиша с радостью согласился. Ему купили куртку цвета хаки и ботинки на высокой подошве. Тетя Селина завернула им с собой ростки пшеницы, свекольный салат и морковный сок в пластиковой бутылке. Таксист на желтой «Волге» с шашечками взял курс на аэропорт. Доктор всю дорогу хмурился, смотрел на часы и вдруг приказал водителю заехать на рынок за красным перцем.

– И гога нынче тоже не дешевы, – проворчал дядя Азор.

Через съестные ряды они с мальчиком прошли к стекляшке с выпечкой. Бородач в костюме повара выпекал крендели на плите. Голову венчал белый колпак, похожий на тюрбан. При виде гостей бородатый незнакомец выключил огонь и облизал пухлые масленые губы. Тишин папа, когда был жив, ругался на таких людей, называл их обидными словами, считая, что им не место в стране.

– Багмали, это последний, – сказал доктор. – Сделке конец.

Тиша опомниться не успел, как дядя Азор толкнул его в крупные волосатые руки. Горячая ладонь, пропахшая тестом и растительным жиром, зажала рот и нос мальчика.

– Не конец, – сказал Бармали. – Совсем не конец.

– Ты обещал! – Доктор попятился.

– Ты неправильно понял.

– Это последний. – Доктор удалялся, все еще не осмеливаясь показать спину. – Я офогмил тебе гхажданство. Я устгоил тебя на габоту. У меня есть связи в пгавительстве. Ты не посмеешь!

– Еще как посмею. Помнишь, тогда я не зарезал Селину. Ты остановил. Что меня остановит сейчас?

– Закон!

– Я здесь закон. И ты всегда будешь приводить мне маленьких детей.

Дядя Азор развернулся и убежал с нечленораздельным воплем. Тиша попробовал вырваться из волосатых лап, и бородач сжал жертву крепче, до боли в костях. Дрожь прокатилась по хрупкому телу.

– Да, очень маленьких детей!

Бармали заломил мальчику руки за спину. Нож сверкнул над головой Тиши. Последовала вспышка, и мрак застил глаза.

Роман отложил рассказ. Можно успокоиться, Азат не графоман. Подражательность чувствуется, но текст не бездарный. Скорее патологический. Будь Роман психологом, он развивал бы мысль, будто автор тщится упрятать фобии за иронию и игровые приемы. Эдакий постмодернист, который с преувеличенным трепетом относится к мирам, самим же созданным.

Впрочем, не надо будить в себе психоаналитика.

Преподаватель Романа по древнерусской литературе, дама старых эстетических воззрений, взбрыкнув, обозвала бы рассказ сорокинщиной. Это понятие объединяло любой набор слов, отвечающий трем требованиям: провокации за пределами дозволенного, насилие, литературные переклички.

Минус в том, что мальчик вышел неестественно пассивным. Даже свою смерть он будто наблюдает со стороны. Лишь однажды скупо описываются его эмоции, когда Тиша «разрыдался в покрывало». Все остальное время он безучастен к происходящему. Мальчик не рефлексирует по поводу безумств, творящихся вокруг, на него не накатывают воспоминания. Роман мысленно перебрал своих учеников и не нашел никого, кто хоть отдаленно напоминал бы Тишу.

Конечно, Азат не полез бы в карман за объяснениями, почему мальчик до жути инертный. Наверняка рассказ задумывался как метафора беспомощности человека, подавленного злыми силами, безраздельно властвующими в мире. А может, мотивировка проще и обыденнее: волшебные таблетки убивают в ребенке всякую остроту восприятия и тягу к конфликтам. Недаром и мультики бесконфликтные.

Кстати, автор мог обыграть эпизод из «Матрицы» с красной и синей таблетками. Все равно аллюзивный фон из Чуковского дополнен «Мастером и Маргаритой» и «Судьей Дреддом». Или розовые таблетки – это отсылка к реальной марке лекарств? Азат ведь пил антидепрессанты, знает, к каким последствиям приводят пилюли радости. Тогда это очередной плевок в направлении современной медицины, которая всеми средствами заглушает сознание пациентов, чтобы они стали «полноценными».

Не будь собой, иначе тебе не выжить.

Этот сигнал Азат подавал себе.

В падающем самолете

Хапаева из 11 «А», отстав от своего класса на перемене, преподнесла Роману душеспасительную брошюру с картинками. Как Библия для детей, только адаптированная под учение свидетелей Иеговы. По словам Хапаевой, в брошюрке содержались ответы на все философские вопросы и драгоценные мысли, выстраданные древними мудрецами.

– Будет хорошо, если вы выскажете собственное мнение, – произнесла Хапаева.

– Не уверен, что тебе оно понравится.

– Попробуйте. Только никому не показывайте.

Впоследствии Роман не раз пожалел, что согласился. Что дерзнул открыто противостоять фанатизму. Что дерзнул дерзнуть.

На следующий день Романа, карандашом отмечавшего наиболее абсурдные и пакостные, на его взгляд, моменты в тексте, застиг отличник Марк Елисеев из 8 «А», по обычаю пришедший в школу спозаранку.

– Это вам Хапаева дала? – Елисеев глазами указал на брошюру.

– Как ты угадал?

– Она уже многих приглашала в свою общину.

Многих. Романа кольнула досада: пока он в скафандре исследует бесперспективные глубины, он выпадает из повседневности и элементарно не разбирается в тех, кто его окружает.

– Ты же баптист, Марк? – уточнил Роман.

– Да.

– Как вы относитесь к Свидетелям?

– Сначала они говорят, что почитают Иисуса Христа. А затем оказывается, что он значит для них очень мало.

Елисеев смутился. Очевидно, рассказывать о ком-то в нехорошем тоне мальчику не позволяло воспитание.

– Мы никого не завлекаем к себе, – сказал он. – Для нас важнее соблюдать заповеди и вести себя по-доброму.

Хапаева заявилась после уроков, когда школа стремительно пустела. Прежде чем поинтересоваться, впечатлился ли педагог выстраданными мыслями, ученица притворила за собой дверь.

Роман постарался быть деликатным. Начал с того, что существует множество точек зрения на мир и религия лишь одна из них. Сказал, что у любого подхода есть пробелы и ограничения: у научного, у философского и у религиозного, само собой. Хоть ученые и мыслители выказывают порой нетерпимость, с верующими и уж тем паче со священнослужителями в бесцеремонности им не сравниться. Мягко отведя в сторону вопросы о личных воззрениях, Роман продемонстрировал Хапаевой фрагменты из брошюры, где нелогичность и категоричность религиозных суждений проявлялась во всей наготе. Какие бы противоречия ни таились в Новом Завете, в нем не ощущалось и тени той натянутости и изворотливости, что выпирали из брошюрки от Свидетелей.

Роман никогда бы раньше не подумал, что будет приводить в пример Новый Завет.

– В падающем самолете атеистов нет, – сказала Хапаева.

– И что это доказывает?

– Что обреченные чувствуют приближение Бога.

– А по-моему, что человеку свойственно надеяться даже в безвыходных ситуациях.

Контрдоводов у ученицы не нашлось.

– Вам надо составить более полную картину о вере, – сказала она. – Приглашаю вас посетить наше собрание. По воскресеньям мы разбираем Библию. Каждый имеет право выступить. Вы тоже можете высказать мнение, какой смысл заложен в тех или иных строках.

– Благодарю покорно, но нет.

Хапаева вроде как восприняла отказ с пониманием и откланялась.

А на «Мастере и Маргарите» спровоцировала Романа на религиозный диспут. При всем классе.

Все началось с невинного учительского разъяснения тонкостей советской литературы и значимости богоборческих мотивов в период ее становления. Это соприкасалось с тематикой дипломной работы Романа, поэтому он из ностальгических побуждений поделился некоторыми накопленными за годы студенчества сведениями с 11 «А».

Хапаева расценила это как симпатию к Берлиозу и атеистам и поведала много лет гуляющую по социальным сетям притчу о Боге и парикмахере. Притча повествовала о парикмахере, который разуверился во Всевышнем и задался вопросом, почему на свете столько болезней и несчастий и куда Он смотрит. В ответ смышленый клиент молвил, что разочаровался в парикмахерах, потому что кругом полно нестриженых и нечесаных.

Роман разразился тирадой. Парикмахер, в отличие от Бога, не плодил тех существ, чья прическа не соответствует приличиям, и с ними никаким боком не связан, поэтому не ответствен за них. Творца же, говоря по справедливости, давно пора судить за бездарное шефство над авантюрным проектом, потому что ситуация вышла из-под контроля уже тысячелетия назад, а Его уполномоченные представители, начиная от Ноя и других допотопных патриархов и заканчивая Мухаммедом, только дали повод преумножить лицемерие на планете.

После уроков Романа пригласил к себе Марат Тулпарович.

– На вас поступила жалоба, что вы пропагандировали атеизм на уроке, – сказал директор. – Это правда?

Дело пахло жареным. Приближался второй штраф.

– Клевета! – заявил Роман. – Мы разбирали «Мастера и Маргариту». Там есть персонажи атеисты.

– Берлиоза имеете в виду?

Роман аж подскочил, будто Марат Тулпарович предложил ему помощь в борьбе с мракобесием.

– Именно. Помните их диалог с Бездомным в начале? Мы анализировали эпизод. Я растолковал, что это рядовая ситуация для советской литературы. Хапаева заподозрила во мне атеиста и стала горячо возражать. Она затеяла спор.

Роман почувствовал, что его тон смахивает на интонацию объяснительной записки.

– Впредь держите себя в руках, – посоветовал директор. – И будьте осторожны с антирелигиозными высказываниями. У нас все-таки не СССР.

– Конечно не СССР. Хапаева, вон, брошюры в школе распространяет. Раньше бы ей не позволили.

– Что? – воскликнул Марат Тулпарович. – Опять? Я с этим разберусь. Вы свободны, Роман Павлович.

Роман чуть ли не вприпрыжку мчался к кабинету. Видимо, Хапаева уже не раз насолила директору, поэтому он и не применил карательные меры к молодому специалисту. И ничего странного, что Марат Тулпарович читал «Мастера и Маргариту». Если б он процитировал Петрония Арбитра на латыни или завел речь о поэтике производственного романа, тогда другое дело.

Когда историк Анастасия Олеговна встретила помилованного Романа, она справилась, почему он такой радостный.

– Она и на меня жаловалась, – сказала учительница. – На уроке о Московской Руси я заговорила о роли православия. Как без него историю России преподавать? Хапаева заявила директору, будто я насаждаю православие и ущемляю в правах другие христианские течения. Не чушь ли?

Праздничное

На 23 Февраля Роман удостоился записной книжки и куска торта с чашкой чая. На пятничном совещании Энже Ахатовна от лица подавляющей женской педагогической половины пожелала мужской компании долгие годы стоять на интеллектуальной страже Отечества и не стареть сердцами.

Записная книжка, к слову, отличалась изящным оформлением и добротной бумагой. Настолько добротной, что рождала противоречивое чувство. Романа тянуло написать на ней что-нибудь знаменательное, и в то же время отвращала перспектива эту бумагу, стилизованную под пергамент, замарать. Пришлось приберечь перо до грядущих озарений.

Залилова из 8 «А» угостила набором мини-рулетов с малиной. Стоило признать, что ученица не ограничивалась легким флиртом и подбором нарядов для уроков русского, а подтверждала симпатии поступками. Роман поймал себя на мысли, что не отказался бы отведать и стряпни Камиллы, борща или макарон с сыром.

За неделю до 8 Марта директор собрал у себя в кабинете мужской совет и изложил план. Согласно программе, в субботу намечался банкет для учителей в школьной столовой, а до банкета мужчины должны были развлекать женщин праздничным концертом. При слове «концерт» Роман вздрогнул в опасении, что придется петь и, того хуже, плясать. Марат Тулпарович изобрел нечто более оригинальное. По плану Максим Максимыч, другой англичанин Вадим, Роман, Андрюха и физрук Габбас Юнусович пародировали эстрадных певцов, разевая рот под фонограмму и копируя их движения. Директор предварял каждый номер кратким представлением «артиста».

Максиму Максимычу достался Боярский, а Вадиму – Басков. Андрюха притворялся Лепсом, а Габбас Юнусович – известным татарским тенором. Роман, выступавший третьим, перевоплощался в визжащего Витаса. На репетиции выяснилось, что все краткие представления из директорских уст подавались с подтекстом. Речь, с одной стороны, шла об исполняемом персонаже, а с другой – о самом исполнителе. Так, о Максиме Максимыче, помимо прочего, сообщалось: «Он независимый и темпераментный. Он верен привычкам, выработанным многие годы назад. Его легко запомнить и трудно спутать в толпе». Андрюха представал человеком «тяжелой судьбы и стального характера», Габбас Юнусович рекомендовался как «незаурядный талант, сочетающий в себе отзывчивость и сердечную простоту», Вадиму была уготована участь «обаятельного скромняги и всеобщего любимца». Роман не без удовлетворения отмечал, что он «загадочный и непредсказуемый».

Накануне выхода на сцену Роман, подобно добросовестному эпигону, посмотрев на «Ютубе» десяток видео с концертов Витаса, целый вечер кривил рожи перед зеркалом, запрокидывал голову и взмахивал руками. Подражал. Раньше Роман непременно сгорел бы от стыда, участвуя в таком спектакле, теперь же воспринимал его как способ отвлечься от тяжелых дум. Во-первых, он не списки расстрельные подписывает. Во-вторых, качественная пародия – это совсем не то же, что номера из шоу Петросяна и Дубовицкой. В-третьих, это несерьезно и на один раз.

Впрочем, есть риск, что большая любовь к служебным застольям и начинается с малого. Сначала копируешь эстрадную звезду, затем тосты «За здоровье!» и «За счастье!» перестают резать слух и тебе нравятся конкурсы для вечеринок. Опомниться не успеешь, а ты уже в корпоративных щупальцах: зачитываешь на юбилее шефа пошлые стихи и отплясываешь пьяный под Верку Сердючку.

На генеральном прогоне Марат Тулпарович и Андрюха отсутствовали, поэтому репетировали без них. Габбас Юнусович вне привычной спортивной формы смахивал на Роберта Де Ниро, только смущенного до крайности. Вадим смотрелся солидно в белом костюме с лазурной рубашкой. Максим Максимыч, весь в черном, ежеминутно поправлял широкополую шляпу. Роман в приталенной красной рубашке чувствовал себя уютно и ничуть не волновался. Ближе к финалу к четверке присоединился взвихренный Андрюха в мешковатом сером костюме. Глаза трудовика прятались за круглыми черными очками.

– Тулпарыч зовет. У него для вас наставление, – сказал Андрюха Роману с Вадимом и плутовато улыбнулся.

По пути из актового зала в директорский кабинет Роман отметил для себя, что директор никогда не звонит. Он либо передает послания через секретаря или через Ирину Ивановну, либо обращается к Роману напрямик во время бесчисленных визитов на четвертый этаж. Вот и теперь гонцом выступил Андрюха в образе Лепса.

– Как считаешь, что Тулпарыч задумал? – поинтересовался Вадим.

– Может, подбодрит перед премьерой, – сказал Роман неуверенно.

– Скажет: «Нас мало, но сила за нами», – предположил Вадим.

– Типа того.

В широком смысле директор и вправду подбодрил молодых специалистов. Он пригласил их в крохотную комнатку, ход в которую вел через кабинет. Насколько помнится, раньше дверь в комнатку заслонял платяной шкаф, и Роман даже не помышлял, что в их заурядной школе есть тайники. Само посвящение Романа с Вадимом в секрет привносило в поступок Марата Тулпаровича оттенок великодушия и благородства.

В комнатке помещались круглый столик из ореха на изящных ножках и три стула. В углу ютился миниатюрный сейф. На столике теснились десертные тарелки с черным хлебом, маслинами, салями и сервелатом. Тонкие розовые ломтики ветчины громоздились друг на дружку рядом с копченой рыбой. От аромата дыма и пряностей кружило дух. Компанию закускам составляли ополовиненная бутылка коньяка «Хеннесси ВСОП» и три стопки.

Аренда с квартплатой вновь съели сбережения в начале месяца, что неминуемо усилило восприимчивость обонятельных и вкусовых рецепторов. Немудрено, что Роман чуть не грохнулся в обморок от такого средоточия яств на квадратный сантиметр. И это после скудного завтрака из горбушки с плавленым сырком «Дружба». Чтобы сохранить рассудок незамутненным, Роман вообразил, что бы сказала Кира. Наверное, высмеяла бы. Это всего лишь куски разрезанных животных, заявила бы она прямодушно. Ты в курсе, сколько туда глутамата напичкали, лишь бы отбить трупный запах?

Директор разлил и произнес:

– При бешеном темпе жизни мы должны правильно чередовать работу и отдых. Мы с вами работали вчера и будем работать завтра. А сегодня у нас праздник. Когда праздник, надо отдыхать.

Коньяк пился легко, как виноградный сок. Под его воздействием обычный тост в сознании Романа обрел бытийную глубину. И точно, в праздник надо отдыхать. Тонкое наставление. По-настоящему умное.

– Всегда бы с «Хеннесси» отдыхал, – мечтательно молвил Вадим.

– Закусывайте, друзья, – сказал Марат Тулпарович.

Кира, некстати ожившая в голове, азартно улыбнулась и воскликнула: «Слабо не закусывать?»

– После первой не закусываю, – сказал Роман.

Директор усмехнулся и повторно наполнил стопки. Вслед за второй порцией коньяка Роман, мысленно продемонстрировав Кире язык, уложил ломтик ветчины поверх хлеба. Слабо ему, видите ли.

Перед концертом Марат Тулпарович поправил Максиму Максимычу шляпу и сказал:

– Усов не хватает. Давайте подрисуем?

– Лучше такси мне вызовите, – сказал англичанин. – Зеленоглазое.

Алкоголь натощак возымел эффект, и от концерта в памяти Романа остались лишь заливистый зрительский смех, однозначно одобрительный, и финальная песня «Мы желаем счастья вам!», исполненная звучным мужским хором под минусовку.

Невесомость отступила на банкете, на третьем бокале шардоне. Романом овладела тяжесть, словно на него вывалили вагонетку каменного угля. Приглашенный баянист с крючковатыми пальцами выводил резвую мелодию. На другом конце длинного стола завучи втолковывали Максиму Максимычу, какой он исключительный и незаменимый, и выпрашивали у него тост. Отовсюду долетали обрывки разговоров – об учениках, об электронных журналах, о квартальных отчетах, о долгожданном отпуске. Отдых превращался в промежутки между работой и заполнялся ее незримым присутствием. Работа обременяла всякий свободный от нее миг и примиряла с мыслью, что сон должен быть коротким, а утомленность – это норма.

– С 8 Марта, – произнес Максим Максимыч в своей невеселой манере. – Вы хорошие, пока не вспоминаете, что вы женщины и нужно соответствовать стереотипам.

Под звон аплодисментов и смеха Роман встретился глазами с англичанином. В них читалась изможденность – и ничего кроме.

Дома записная книжка потеряла невинность. Черной гелевой пастой Роман вывел поперек первой страницы: «Все устали. Кто-то притворяется, что не устал». Кончик ручки дрожал.

Калуга

Ближе к весенним каникулам на Романа свалилась очередная обязаловка. Директор на совещании поручил учителям обход микрорайона. Полагалось стучать в двери, вежливо представляться и спрашивать, нет ли в семье детей до восемнадцати лет. Все дети подлежали учету: требовалось записать их полное имя, адрес, дату рождения, номер школы или детского сада и национальность. Марат Тулпарович напомнил, что по Конституции каждый обязан получить основное общее образование. Если на территории, подведомственной кому-нибудь из педагогов, в будущем обнаруживался ребенок восьми лет или старше, не прикрепленный ни к какой школе, то виноватым оказывался именно педагог.

– Марат Тулпарович, почему РОНО это на учителей вешает? – выразила недовольство Лилия Ринатовна. – Эффективнее и проще прийти в поликлинику и запросить данные у них. Или у милиции.

– Вы который год это твердите, Лилия Ринатовна. РОНО доверяет эту задачу вам, и справляться с ней должны вы.

Роману для обхода достались две улицы в частном секторе, Кривая и Кривой Овраг, а также три высотки в другой стороне, на Заслонова и на Вишневского. Само собой, увлекательный квест по поиску детей государством не оплачивался.

Роман запланировал рейд на воскресенье. Интернет-карты уверяли, что по Кривому Оврагу располагалось лишь одно строение, поэтому акцент смещался на Кривую. Мимоходом Роман пробежался глазами по названиям остальных улиц рядом с ней: Центральная, Ракетная, Сборная, Тихая, Рабочей Молодежи, Кузнечная, Долинная, Закамская, Вятский Овраг. Гроздь диковинных имен, окруженных сказочным ореолом. Мнилось, что на Рабочей Молодежи живут трудяги рубанка и токарного станка, щеголяющие в штанах с подтяжками и смолящие папиросы, а на Тихой никогда не поют колыбельных и не включают радио. На Ракетную периодически наведываются космонавты, на Сборную – олимпийцы. Кузнечную оглашает зычный звон молота, а в Долинной на сочных лугах пасутся стада буренок с тучными боками. Когда напор наивной фантазии схлынул, Романа осенило: это же Калуга, а не сказочное королевство. Та самая Калуга, о которой в августе рассказывал Максим Максимыч. Топь, болото, по Далю. Район для тех, кто закален духом и не боится погодных причуд. А на Центральной, стало быть, обитают самые важные калужане.

Бредя по извилистой Кривой, Роман досадовал, что у него нет бот. Тропинку между домами заполняли собачьи нечистоты, и подчас заведомо проигрышный выбор заключался в том, чтобы вляпаться в коричневую кучу или приземлить ногу в подтаявший сугроб. Кроссовки впитывали влагу безотказно.

Наибольшую часть строений на Калуге составляли немолодые домики, кирпичные или деревянные, чаще всего с огородом. Роман стучал в калитку и ждал ответа. Отворяли неохотно, а заводили разговор и того неохотнее. Роман чувствовал себя инородным телом на земле с древними обычаями, чужаком с интеллигентной сверх меры речью и неуверенными жестами. За полтора часа ему удалось записать только четыре ребенка.

Попадались и богатые дома вроде просторного двухэтажного особняка, увенчанного алой черепитчатой крышей с мансардными окнами. Особняк окружал забор из желтого кирпича. На кованом заборе по обе стороны массивных ворот восседали вычурные горгульи, стерегущие вход. Буржуины с черепичной крышей также не отреагировали – ни на звонок, ни на стук.

Путь на Кривой Овраг пролегал по склону. Потемневший и набухший снег проседал под подошвами, и разок Роман едва не покатился кубарем по горе крутой, как герой известного стихотворения. Спас инстинкт: корпус откинулся назад, ноги же на слегка согнутых коленях будто срослись с землей. Дальнейший спуск был преодолен в черепашьем темпе. Овражный желоб встретил талой водой по щиколотку. Пробираясь к одинокому домику, Роман едва не распорол голень об арматуру, коварно растущую из лужи. Арматура тут же была окрещена подлым подснежником. А дверь никто не открыл, как ни барабанил Роман, поднявшийся на крыльцо.

Дорога наверх предстояла по тому же склону.

Калуга, настоящая Калуга.

Отобедав маковым бубликом и оттерев салфеткой грязь с кроссовок, Роман двинулся на высотки. Им овладело твердое намерение не задерживаться перед каждой квартирой больше тридцати секунд, если там не отвечают. Подъездов и этажей много, учитель – один.

Дошагав до первого домофона, Роман набрал номер случайной квартиры и пробасил: «Почта!»

Режим нон-стоп активирован. Пора.

Примерно на сороковой квартире Роман начал составлять классификации дверных звонков. Они делились на рабочие и сломанные, нервные и бодрящие, затяжные и короткие, голосистые и охрипшие. Хозяева делились на добрых, хамских и никаких. Добрые отворяли, вежливо выслушивали и выкладывали сведения о детях, если таковые имелись. Хамские всем видом показывали, что делают одолжение, идя на контакт, говорили отрывисто и грубо. Никакие смотрели в глазок почти не дыша и на цыпочках отступали от двери.

Среди хамов преобладали мужики за сорок и старые мымры. В третий раз столкнувшись со старушечьей фразой «Ничего не знаю, иди отсюда!», Роман ущипнул себя. Не дежавю и не психоз. Просто типическая карга. Вероятно, возомнила, что маньяк явился за ее пенсией в облике приветливого молодого человека. Кризис доверия.

Целая галерея социальных типов кроме параноидальных старушек промелькнула перед глазами Романа.

Испещренный наколками уркач в тельняшке сверкнул золотыми зубами и осклабился.

– Танюш, сюда иди, – крикнул он не оборачиваясь. – Быстрей, тут господин ждет. Есть у нас дети?

Прибежала раскрасневшаяся Танюша с мокрым дуршлагом и заявила, что нет.

Усатый мужичок с упертыми в бока руками известил, что детей до восемнадцати нет, в то время как из-за его спины высовывалась испуганная девочка с рыжей косой.

Перед носом пролетел попугай, выпущенный рассеянной хозяйкой.

– Меня Гульсина зовут, а попугая – Вениамином. Вас как? Да, Роман Павлович, у меня две дочери. Записывайте. Веня, прочь! Извините.

Мама из дружной семьи Рожковых с гордостью представила сына Добрыню Никитича, разъезжающего по дому на трехколесном велосипеде.

– Имя настоящее, уверяю. Не шутка. Он у нас богатырем растет!

Шпана, хихикая, промчалась по лестнице с кальяном, на ходу вырывая его друг у друга. Хулиганье материлось – не виртуозно, зато азартно.

Из квартиры безмолвного наркомана с обесцвеченным, почти омертвевшим взором донесся резкий химический запах – то ли жженая резина, то ли очередная соль для ванн. Укуренный шатался, держась за дверной косяк.

Накрашенная грудастая девушка в коротком белом свитере и юбке в шахматную клетку сразу принялась кокетничать.

– Детьми я пока не обзавелась, нахожусь в поиске достойного папы. А вы в школе преподаете? Что ведете? Вы такой молодой и красивый. Жаль, у меня по русскому была злая и вредная училка. Обижала нас.

Молодой толстяк, выбравшийся на лестничную площадку подымить, ударился в школьные воспоминания.

В финале миссии, достигнув последнего этажа, где запыленная лампочка источала тусклый свет, Роман почувствовал себя привидением. Продолжая громко стучать в обитую дермантином дверь, он отмечал в квартире несомненные признаки жизни: пахло жареной картошкой, звенела посуда, звучал голос ведущего теленовостей. Хозяева словно растворились в быту. А может, Роман переместился в иное измерение и мог привлечь внимание только других призраков, таких же неприкаянных, как и он.

Наверное, это и есть одиночество.

Роман трижды прокатился в пустом лифте, прижавшись лбом к стене, пока на первом этаже в кабину не завалилась косолапая бабка с клюкой.

На скамейке у подъезда распивал пиво бесчувственный к холоду парень в бриджах и рваных кедах. В пальцах тлел окурок, тоскливый взгляд утыкался в заволоченное тучами черное небо. По грязному двору в панике металась гладкошерстная, точно с нее живьем сняли шкуру, собачонка, беспомощным и обгрызенным видом способная отпугнуть даже тех, кто испытывает к ней жалость.

Усталость настолько впилась в Романа, что он отправился домой неправильным путем и очнулся уже в круглосуточной забегаловке-стекляшке с банкой пива и капустным пирожком в руках. Жужжал телевизор: семья из комедийного сериала ссорилась из-за того, чья очередь мыть раковину. В ситкоме сочеталось все самое дрянное: плоские шутки, бездарная актерская игра, топорная операторская работа и возмутительно неестественные наряды героев. Роман обхватил голову руками.

– Вам плохо? – спросила девушка за кассой.

– Пожалуй, с меня хватит на сегодня, – сказал Роман.

Он запихал невкусный пирожок в рот и оставил пиво на столе.

Логические рамки

Только бы день простоять да ночь отоспаться.

Этот нехитрый девиз Роман возвел в принцип в финале третьей четверти, в канун равноденствия. Погребенный под контрольными, административными, проверочными и прочими печалями, Роман размышлял о семичасовом сне как о недосягаемом блаженстве. Внутренний бунт против христианских писаний и непреложных догм вспоминался с грустной иронией. Неужели было время, когда его интересовало что-то кроме тетрадей и оценок?

Верным признаком измотанности стало искаженное прочтение вывесок и объявлений. Внимание рассеивалось, и «торты» в глазах Романа изменялись на «трупы». Место кондуктора оборачивалось местью кондуктора, а в шаурмечную требовался не мучник, а мученик. Роман начинал беспокоиться за собственное психическое здоровье. Школьники, сами того не ведая, увеличивали тревогу своего учителя, творя ужасные вещи с языком, как изверги. В работах учеников взращивались такие чудовища, как «натюрморд» и «дедство». «В благородном прорыве» дети совершали хлесткие оговорки. «Словарь устаревших слов» с легкой руки Сумароковой из 6 «А» превратился в «словарь устраненных слов».

Такой жемчужине позавидовал бы Оруэлл.

Обычно по пятницам Роман сразу после совещания возвращался домой, испытывая облегчение или досаду – в зависимости от того, навязал директор дополнительные заботы или нет. Накануне выставления четвертных оценок правило было нарушено. Роман решил, что добьет пачку тетрадей с сочинениями по Куприну в школе, лишь бы не тащить с собой эту обузу, грозящую смять последний редут здравого смысла в голове.

Лучшие сочинения Роман приберег на конец проверки. И как раз до них он не добрался. В дверь кабинета постучали, и Марат Тулпарович ступил через порог.

– Роман Павлович, требуется ваша помощь.

Роман опустил ручку на парту, обреченно ожидая продолжения.

– Как вы знаете, сегодня праздник – годовщина воссоединения Крыма с Россией, – заложил вираж директор.

– Конечно, я помню, – сказал Роман. – Эпохальное событие.

Он впервые слышал о таком празднике. Ничего против исторического возвращения Роман не имел, однако Госдуме следовало бы сделать эту знаменательную дату красным днем календаря. Народ бы оценил.

– Мы отправляемся на торжественный митинг, – сказал Марат Тулпарович. – Вижу, вы уже завершаете работу? Это чудесно. Мы приглашаем вас примкнуть к нашей дружной компании.

Роман покорно примкнул. Дружную компанию составляли директор, Рузана Гаязовна, Элина Фаритовна, Вадим и географ Вера Семеновна. Максим Максимович праздновать наотрез отказался. Свидетелем их с Маратом Тулпаровичем небольшой перепалки Роман стал в фойе.

– Дело не в патриотизме и в Путине, вы поймите, – утверждал англичанин. – Мне нет дела до Путина и до оппозиции, как и им нет дела до меня. Родину я люблю. Если надо будет, пойду на войну за нее.

– Разговоры – это одно…

– Пойду без разговоров, – перебил директора Максим Максимыч. – А митинг – это пустозвонство. Вы, Марат Тулпарыч, это прекрасно понимаете. Я мог бы притвориться, что забираю дочь из гимназии или мне надо к врачу. Мог бы сказать, что по уставу митинговать не обязан. Но я выскажусь прямо: я не хочу туда.

– Что ж, ценю вашу честность, – сухо произнес Марат Тулпарович. – Только она отрывает вас от коллектива. Вы будто считаете, что честнее нас. Это неправильно.

Как человек, убежденный, что последний ход будет за ним, директор великодушным тоном пожелал Максиму Максимычу удачного пути домой.

Административный состав погрузился в просторный синий «БМВ» Марата Тулпаровича. Следом, стараясь не отставать от именитого иноземца, тронулась красная «Лада Калина» Веры Семеновны с Вадимом и Романом на заднем сиденье. В салоне приглушенно играло «Авторадио» и пахло клубничным ароматизатором.

За всю поездку Вера Семеновна ни разу не упомянула ни о Крыме, ни о Максиме Максимыче. Она травила анекдоты, отпускала смачные замечания по поводу водил на дороге и жаловалась, что ей тяжело удержаться на хвосте «БМВ» с его беспредельными немецкими лошадиными силами. В общем, за рулем географ вела себя совершенно по-мужицки, и в ее образе недоставало разве что сигареты в зубах.

На проклятом перекрестке Карла Маркса и Гоголя, где некогда поскользнулся Роман, из-за аварии образовался затор. Директор без колебаний рванул на красный и обогнул проблемный участок по встречной.

– Давайте за ним! – воскликнул Вадим с притворным энтузиазмом.

– Этот товарищ договорится с кем надо, – проворчала Вера Семеновна, – а насчет нас я не уверена.

«БМВ» они догнали в конце пути.

Ради митинга перекрыли движение через громадную площадь. Она упиралась в тарелку цирка и в Центральный стадион с одной стороны и в холм – с другой. На холме возвышались окруженные крепостными стенами легендарный белокаменный Кремль и знаменитая мечеть Кул Шариф с голубыми минаретами и куполом. Достопримечательности для туристов из разряда первостепенных. Будучи в Москве Роман не предполагал, что познакомится с ними столь странным способом и так поздно.

Маленький отряд под предводительством директора пробирался сквозь толпу. Не считая выдернутых со всего города бюджетников, на площади хватало люда. Группа бравых молодых активистов несла на хоругвях Христа. Невдалеке в чьих-то твердых руках развевался по ветру красный флаг КПРФ с серпом и молотом. В импровизированном круге отплясывала под музыку команда совсем юных девушек в татарских национальных костюмах. Вездесущие торгаши расхваливали свои пирожки и рекомендовали вооружиться биноклями по выгодной цене. От потока нелепостей у Романа кружилась голова.

Реальность намеревалась со всей прямотой обезумить его.

Марат Тулпарович остановился рядом с низенькой дамой в пальто и шляпке. Дама стояла наготове с блокнотом и ручкой. Роман на секунду подумал, что они обменяются кодовыми словами. «Крым наш» или что-то в том же роде.

– Добрый день, Наиля Гилязовна! – сказал директор.

– И вам того же, Марат Тулпарович! Приехали, значит.

– А то. Целых восемь человек от нашей школы. – Директор обвел рукой своих подопечных.

Наиля Гилязовна, зорко всмотревшись в шестерку прибывших, черкнула отметку в блокнот.

– Восемь так восемь, – сказала она. – Вы вовремя, скоро самое основное. Продвигайтесь к сцене.

Роман держался вместе с остальными, убеждая себя, что действительность не укладывается в логические рамки и это нормально. Примерно о том же, только другими словами вещал со сцены некий мусульманский духовный лидер в тюбетейке и в расписном кафтане почти до пят. Он авторитетно утверждал, что крымчане сделали выбор сердцем, а это главное в жизни – примирить веления сердца с божественными законами.

Роман вздрогнул и обернулся, почувствовав прикосновение к плечу. Позади улыбался Самарцев.

– Тоже не устоял перед праздником? – сказал он вместо приветствия.

– Я не из равнодушных, – сказал Роман.

Пожав друг другу руки, они чуть отступили в сторону.

– Максимыч не с вами?

Роман вкратце изложил ему историю, приключившуюся в фойе.

– Опять ежом прикидывается, – заключил Михаил Михайлович.

Их прервал гул аплодисментов, сопровождавший выход к микрофону невысокого дядьки с добрым татарским лицом. Где-то Роман уже видел его: тот же прищур, та же улыбка.

– Кто это? – спросил он у Самарцева.

– Ну даешь, любезный! – воскликнул Михаил Михайлович. – Это же Президент Татарстана.

– А-а, – протянул Роман.

Портрет президента висел в кабинете ОБЖ, где по пятницам собирался педсовет.

– Я в Москве восемнадцать лет не был, а Собянина в лицо узнаю, – сказал Самарцев.

– Это не столичные замашки, – сказал Роман. – Если вас утешит, я и Собянина смутно себе представляю.

Самарцев промолчал, лишь пошевелил усами. Через некоторое время он вздохнул и произнес, не отрывая взгляда от сцены:

– Максимыч, значит, диссидентствует потихоньку. Эх, хороший мужик. Трудно ему.

Письмо № 6

От кого: Абулиева Абдерита Агномовича, город Автаркия, улица Адовых Андрогинов, дом 91, квартира 1, 674328

Кому: Компульсивной Каталепсии Дистимиевне, город Эхолалия, улица Бреда Преследования, дом 27, квартира 8, 352821

Обдирается, что процессы столпотворения летают при старинных стетоскопах. Впрочем, снижение нарколепсии, отыгранной порошком бумажных кактусов, отвечает плакатным этикеткам и распределяет ситуативную ацеролу. Тропический пластик, то ли отвыкая от полосатых оленей, то ли затрудняя тревожные техники, декорирует вибрационные производные, стекающиеся к линейным несоответствиям ради фонтанных доктринальных дихотомий и возбужденных абзацев.

Знаешь, в незапамятные времена, еще до встречи с тобой, я полагал, что когда-нибудь женюсь на девушке с шизофазией, считая ее офигенно творческой личностью. Надеюсь, минует меня чаша сия. Довольно с меня тронутых. И не смей обижаться на «тронутых». Я в хорошем смысле.

Каникулы, в школе тишина. Светает раньше, и небо синеет. Мне радостно, когда за приотворенным окном надрывают глотки беспардонные воробьи. Казалось бы, вот незавидная доля: от котяры усатого спасся, крошку склевал – и день уже удачный. А все равно чирикают. Потому что весна. И точка.

Хватаю детали и подробности отовсюду, словно истосковался по жизни. Как с орбиты вернулся, хотя всего-то оторвался от тетрадей и учебников. Может быть, тебе смешно, но в финале Самой Длинной Четверти посреди ночи я вскакивал от кошмара. Снилось, будто не заполнил графу с домашним заданием в электронном журнале, за что директор оштрафовал меня на мартовскую зарплату и отчитал на совещании. Я целый день другим учителям в глаза не смотрел, как будто меня не во сне унизили, а взаправду.

Я всерьез опасаюсь за свой рассудок. Словарь психиатрических расстройств изучен мной вдоль и поперек. Нашел у себя ряд признаков, согласно которым мне пора в дом умалишенных на ПМЖ. Наверное, окружающие не замечают моих отклонений, поскольку сами и подавно спятили. Причем как дети, так и взрослые. Девиации – это норма, а норма – это девиации. За нарушение прав сумасшедших – расстрел на месте.

Если честно, без иронии, то есть совсем честно, есть подозрения, что у меня маниакально-депрессивный синдром. Апатия, или как там это называется, сменилась необъяснимым задором. Я отлично высыпаюсь за пять часов, перепархиваю через лужи и почти не ем. В эту самую секунду, набрасывая вдохновенные строки, я едва сдерживаюсь, чтобы не станцевать рок-н-ролл на парте, пока никто не видит. Письмо тоже стряпаю не от скуки, а от избытка внутренних резервов.

Это непорядок, потому что по календарю самое время для хандры. Это ведь март, а он знает толк в депрессиях. Как и ноябрь. Помнишь, мы каждому месяцу придумывали соответствующего персонажа. Ноябрь и март – это длинные сутулые господа в темных пальто и шляпах, в черных перчатках и ботинках, побрызганных водоотталкивающим спреем. Воротники их приподняты, лица мрачны, взгляд неуловим. К иронии и к сентиментальности они нечувствительны.

С ноябрем я ладить не научился, зато с мартом мы помирились. Почти. То есть я мирюсь с ним. Он уступит апрелю, а там снова накатит тоскливая тоска. Таков мой клинический прогноз.

Не рискну перечитывать. Во-первых, много глупостей написал. Во-вторых, снова отыщу у себя вагон дурных симптомов, жить с которыми решительно невозможно.

Вымершие и вымирающие

Первые дни апреля убедили Романа, что его рассудок не повредился.

Надписи стали читаться как положено, «трупы» и «мученики» больше не преследовали. Унялись и приступы разрывающей на части энергии. Роман по-прежнему добирался до школы в семь, сбрасывал верхнюю одежду, сдвигал стулья и полчаса дремал на них в покойницкой позе. Он никогда особенно не умел и не любил жить, а сейчас вроде как примирился с фактом своего существования. Надолго ли.

Роман привык быть постоянно готовым к нелепым заданиям от начальства и к досадным трюкам от учеников. Однажды ему предстояло провести урок биологии в 9 «А», потому что учительница уезжала на конференцию. Она оставила учебник, краткую инструкцию и список класса, набросанный зеленой пастой на тетрадном листке. Пробежавшись по содержанию учебника, Роман сделал вывод, что школьный курс биологии с его митозом, мейозом и органоидами способен напрочь искоренить у учеников тягу к природе, убив в ней загадку и лишив ее всяческого очарования и, как бы громко ни звучало, красоты. Примерно то же самое вытворяли на филфаке, добрая половина выпускников которого вычеркивала чтение из списка интересов и разочаровывалась в литературе.

Неизвестно еще, что хуже: терять увлеченность культурой или природой.

С 9 «А» Роман справился легко, утихомирив голосистую свору в считаные секунды. Наметанный глаз моментально выцепил в нестройном хоре запевалу – рыжего болтуна, вопреки уставу предпочетшего школьной форме джинсы и синий джемпер. Болтун, повалив портфель на парту перед собой, перекрикивался с девочкой с соседнего ряда. Роман предположил, что это Сырников, из-за которого досталось Максиму Максимычу, выгнавшему ретивого школяра посредине занятия.

– Эй! – окликнул рыжего Роман. – Товарищ! Да, я тебе. Фамилия как?

– Сырников.

– Меня Роман Павлович зовут, рад знакомству.

– И я! – Сырников гоготнул.

– Сядь за первую парту. – Роман кивком указал на пустовавшее место.

– Почему это?

– Потому что вы созданы друг для друга. Быстро пересел и вытащил учебник, тетрадь и ручку.

Против железного аргумента онемевший Сырников не совладал и тут же исполнил приказ. Остальные горлопаны с затаенным дыханием ждали последующих команд.

В тот же день на дополнительный урок напросился Корольков из 8 «Б». Он изъявил желание написать проверочную по литературе, пропущенную из-за визита в поликлинику. Кроме того, Оскар напомнил, чтобы учитель порекомендовал ему новые произведения. «Пиковая дама», «Сильфида» и «Упырь» привели Королькова в восторг.

Пока Оскар отвечал на вопросы и трудился над микросочинениями, Роман накидал ему список мистических текстов из Серебряного века: «Огненный ангел» Брюсова, «Красный смех» Андреева, «Дочери Каина» и «Лесной дьявол» Гумилева, «Призывающий зверя» и «Тени и свет» Сологуба. Если из парня вырастет кто-то сродни Эдгару По или Лавкрафту, это не худший исход для человечества.

Корольков сдал работу и поблагодарил за список.

– Буду читать, – сказал Оскар. – А к Фолкнеру вернусь потом. Пока он тяжелый для меня.

– Для большинства из тех, кто любит читать, он всегда остается тяжелым, – заверил Роман.

– Ну, я попробую.

Перед уходом Корольков мялся, будто хотел о чем-то узнать. В конце концов он решился:

– Роман Павлович, вы видели фото, где американец в шляпе стоит на бизоньих черепах?

Роман подумал, что ослышался. Что это за метафора такая?

– Нет, – сказал он.

Оскар подошел к нему и показал ему фотографию на дисплее смартфона, предварительно увеличив изображение. На черно-белом фото мужчина в костюме взгромоздился на импровизированный холм из черепов высотой с добротный трехэтажный особняк. Внизу позировал приятель в цилиндре. Джентльмены определенно забавлялись.

– Американцы уничтожили десятки миллионов бизонов, – мрачно прокомментировал Оскар. – В основном, чтобы голодали индейские племена, которые охотились на бизонов. Бывало, что животных застреливали ради деликатесного языка. Мертвые тела никто не убирал.

– Их всех истребили, да?

Роман застыдился того, каким наивным, каким невеждой он выглядит.

– Вид с трудом удалось сохранить. Теперь их несколько тысяч. А вот этих уже истребили. Полностью.

На дисплее предстало неведомое псовое существо с торчащими ушами, черными полосами на спине и длинным узким, как плеть, хвостом.

– Сумчатый волк. Из Тасмании. Закон об их защите подписали, когда они уже были уничтожены. Последний умер в зоопарке в 1936 году. Долгое время их отстреливали фермеры, боясь за своих овец. А недавно ученые доказали, что сумчатый волк не мог нападать на них из-за слабой челюсти.

Корольков пролистнул еще несколько фотографий – дронта, моа, кваггу, фолклендскую лисицу. На последнем кадре маленький носорог тыкался в тушу мертвой матери. Браконьеры изувечили ее бензопилой, вывалив наружу внутренности и отняв часть морды вместе с рогом.

– Страшнее всего, что детеныш не понимает, за что ее так, – сказал Оскар. – За что так обошлись с ним.

Тихий голос Королькова не надрывался и не дрожал, не уснащался ненужными сентиментальными нотками. Роман слышал в этом голосе грусть, сдавленную и приглушенную.

– Это почти никому не интересно, – сказал Оскар. – Я пытался завести разговор о животных, о вымерших и редких, с родителями и друзьями. Все чуть-чуть молчат и переводят на другую тему. На кошек с собаками или на совсем постороннее что-нибудь. А с незнакомыми боюсь об этом говорить. Решат, что у меня патология или что голову ерундой загружаю.

Роман сказал:

– Ни в коем случае это не патология и не ерунда.

– Думаете?

– Никаких сомнений. Если даже скажут, что это чушь, не верь. Многие заботятся только о себе или своих близких. Такие не в состоянии осознать, как можно переживать за кого-то еще. Тем более за животных. Тем более за тех, кто вымер или очень далеко. Надо обладать большой храбростью, чтобы не быть равнодушным и впустить сочувствие в свое сердце.

Роман изо всех сил хотел ободрить Королькова и убедить, что тот не зря доверился учителю. Чтобы доверять, тоже надо быть храбрым. Или легкомысленным. На легкомысленного Корольков не походил.

Целый вечер Роман провел у монитора с красными глазами, поглощая кружками кофе. Началось все с поискового запроса «Уничтожение бизонов в США». Выяснилось, что в стоимость железнодорожного билета долгие годы включали стрельбу по бизонам из поезда. Закаленные пуританским воспитанием мужланы, разгоряченные кукурузным пойлом, на полном ходу палили из револьверов по пасущимся стадам, оставляя трупы гнить на земле, а раненых – подыхать. Достойное человеческое занятие, нечего сказать. Близкий родич современной индустрии развлечений, наживающейся на всем подряд.

Ссылки вели на прочие материалы по редким и исчезнувшим видам. Потрясенный Роман с ужасом приоткрыл для себя завесу над повсеместным экоцидом, творящимся в эту самую минуту, пока одни летают в космос, а другие передергивают на косплей. В минувшие выходные в Зимбабве отравили цианидом 22 слона. За 2015 год в Африке уничтожили 1338 носорогов, из них более одиннадцати сотен – лишь в ЮАР. Притом что на всей планете вторых по величине сухопутных гигантов осталось менее двадцати пяти тысяч. Их исключительность превратилась в проклятие: за рогами охотятся браконьеры, нанятые и экипированные азиатскими нуворишами. Последние считают почетным хранить дома слоновий бивень или носорожий рог и полагаются на шарлатанские поверья, будто снадобье из рогов продлевает существование и лечит импотенцию.

Двадцать пять тысяч. Ежели собрать гопников по Казани, Аксеновых и Хидиятуллиных с каждого двора, и то получится цифра повыше.

Скитания по сайтам привели Романа к аналитической статье на научно-популярном форуме. Автор, скрупулезно приводя статистические выкладки и ссылаясь на экологов с мировым именем, рассуждал о шестом вымирании видов как о текущем процессе и на пальцах объяснял, чем грозит массовое выпадение звеньев из биологических цепочек и ускорение климатических изменений. Самыми уязвимыми оказывались амфибии, далее в группе риска шли птицы и млекопитающие. Среди них и люди. Если не сломить устоявшуюся тенденцию, уверял автор, то через несколько десятилетий цивилизация рухнет под грузом собственных запросов и людей, виновных и нет, ждет незавидный исход. Может, человечество и не вымрет, зато точно утратит позиции доминирующего вида на Земле, вернувшись к первобытному строю.

В статье рекомендовалось не поддаваться иллюзии, будто проблема решится, стоит громче о ней заговорить или воззвать к сознательности так называемого простого народа. Известнейшую Дайан Фосси, посвятившую жизнь горным гориллам и многократно выступавшую по телевидению, зарубили старым мачете в Руанде. Убийц так и не нашли. Автор заявлял, что корень бед не в порочности отдельных людей, а в неолиберальной системе, диктующей свои правила по всей планете и объединяющей такие разные США, Евросоюз, Китай, Индию, Бразилию, Россию. Единственным критерием истины в неолиберальной системе, заточенной на бесконтрольный рост и регулярную прибыль, становится финансовая выгода, игнорирующая этические постулаты, интересы национальных меньшинств, а также культурное и биологическое разнообразие. Чтобы избежать грядущей катастрофы, требуется кардинально развернуть вектор движения цивилизации. Развернуть революционным путем, не ограничиваясь участием в выборах, утилизацией мусора, сдачей бутылок в пункт приема стеклотары и прочими действиями для самоуспокоения.

В два часа ночи, разделавшись с шестой кружкой кофе, Роман, небритый и утомленный, почувствовал себя бесконечно старым для революции. Пусть другие свершают историю. Оскар – безусловно. Азат – вероятно. При условии, что излечит сердце и обретет крепость духа. Но не Роман. Он до сего дня вообще наивно полагал, что стоит за разнообразие, при этом никогда не имея в виду зверей, птиц, рыб. Пресмыкающихся и насекомых. Поразительно, с какой легкостью Роман исключал из картины мира великое многообразие существ со своими повадками и образом жизни, со своими радостями и горестями.

Кира, будучи веганом, помнится, тоже ни о чем подобном речь не заводила. Она говорила о мясе, но не о животных.

Отчаявшийся уснуть Роман отправился на работу в пять, удлинив маршрут. Внутри все бурлило. Перспектива до конца дней быть неотъемлемой частью человечества внушала отвращение. В то же время Роман умом понимал, что приступ мизантропии скоро закончится. В конце концов, он и сам был плоть от плоти человечества, увязая в фальши, когда зачитывал восьмым классам текст для изложения, держа в уме не содержание фрагмента, а выразительность своего голоса и технику подачи: «Чтобы уберечь себя от равнодушия, надо развивать в своей душе соучастие, сочувствие, сострадание…»

Да что он знал о соучастии?

Роман набрел на круглосуточную забегаловку-стекляшку, где выпивал памятной ночью после детской переписи, и снова заказал бутылку пива с капустным пирожком. В уголке, философски подперев кулаком щеку, кемарил забулдыга в ободранном пуховике и серой шляпе. Под потолком вещал телевизор. На канале ТНТ две подружки перемывали косточки любовнику одной из них. Первая изображала оскорбленную девушку и валялась на кровати, закинув ноги в балетках на подушку. Вторая играла роль наставницы и ерзала на стуле, то вскидывая руки, то кладя их на оголенные колени.

– Нет, он адекватный совсем, нет? Я ему говорю: «Ты по-прежнему ее любишь, да?»

– А он?

– Не начинай снова, говорит. Типа его сердце только со мной, никто другой ему не нужен. А когда он с ней говорит, у него голос совсем меняется, глаза, лицо.

– Нет, он нормальный, нет?

– Я о том же. Говорю: «Давай нормально поговорим. По-человечески». Он уходит от ответа.

– Приревнуй его. Пофлиртуй с кем-нибудь на его глазах. Чтоб завелся.

Роман мрачно констатировал, что на экране легендарный «Дом-2». Шоу, о котором краем уха слышали все и за которым следили исключительно отъявленные придурки, помилуй их Всемогущий Господь. Место, где публично строят любовь. Стоило лишиться себя, променять Москву на Казань, нагрянуть до первых петухов в затерянную пивнушку и нагрузиться отвратным пивом до завтрака, чтобы впервые в никчемной жизни узреть реалити-шоу, самое вульгарное из бульварных, покалечившее психику не одного подростка.

И это крутят целыми сутками с перерывами на дистиллированные новости, отхожий юмор, сериалы про ментов и про озабоченных. Детеныш носорога, слепо тыкающийся в изувеченное материнское тело, элементарно не влезал в эфир. Такое зрелище понижает рейтинг и скверно влияет на настроение телезрителей. Кроме того, носороги далеко, а «Дом-2» близко. Ближе значит реальнее.

Холокост, Колыма, повальное уничтожение африканских гигантов до верного, до заключительного, изведение под корень ради рогов и бивней с их мифическими свойствами. И они еще смеют заводить речь, будто страждущие да будут услышаны.

В этот день Роман не вызывал Королькова к доске на русском языке и не нагружал по литературе. Своей отрешенностью и неумением вписаться в динамический ландшафт Оскар и сам отчасти походил на носорога, будучи столь же неуместным в окружающем мире. Все же Королькову повезло, что он угодил в 8 «Б», а не в 8 «А». Спортсмены-байдарочники ладили с ним и не нарушали его пространства. Будь он в параллельном классе, шпана постоянно цеплялась бы к нему.

На перемене Роман подозвал Оскара к себе и сказал, положив ему руку на плечо:

– Буду честным. Меня впечатлили фотографии, которые ты показал. Наверное, я понимаю, что ты чувствуешь в моменты, когда ты делишься с кем-нибудь сокровенными мыслями, а тебя не слушают. Как я утверждал вчера, сопереживать сложно. Некоторые думают, что сострадание – это для слабаков. Некоторые боятся растрачивать его на посторонних. В будущем ты обязательно найдешь правильные слова, чтобы передать остальным свою боль и боль животных, которые страдают по чужой вине. Открою тебе секрет: я тоже не сразу добился того, чтобы ученики меня слушали.

– Вы учитель, – сказал Корольков.

– Веришь ты или нет, долгое время я не мог достучаться до вас. – Роман улыбнулся и убрал руку с плеча. – И я по-прежнему должен прикладывать усилия, чтобы расшевелить некоторых товарищей. Все зависит от опыта. Ты научишься. Непременно.

– Может быть, – сказал Корольков неуверенно.

– Никаких «может быть». Научишься. Ты не один. Неравнодушных много. Вечером я вычитал о таких людях, как криптозоологи. Они ищут животных, которые считаются вымершими. В том числе и сумчатого волка. А ведь это лишь небольшая часть тех, кого тревожит то же, что и тебя. Есть еще множество экологов и зоозащитников. Представь, где бы ты узнал о бизонах, о дронтах, о носорогах, если бы никого они не волновали?

– Но таких все равно очень мало, – возразил Корольков. – Не факт, что примут меня в свои ряды.

– Примут. Потому что вас мало и вы на одной стороне. Свою команду ты обязательно встретишь. Вопрос в том только, как скоро. Через год, через два или через пять. В любом случае это знакомство тебя окрылит. Может быть, именно ты соберешь круг единомышленников. А по-настоящему сплоченные друзья способны на великие свершения.

Корольков вскинул взгляд.

– Спасибо, Роман Павлович. Если вы правда считаете, то…

– Правда считаю. И не вздумай отказываться от своих убеждений. Как бы ни было тяжело. Считай, что это главное условие – не отказываться от своих убеждений.

На вечер Роман замыслил важное дело. Он извлек из морозильника раскрытую пачку сосисок, купленную за бесценок по акции, отварил их и вынес тощему дворовому псу.

Отныне животных Роман не ел.

В ожидании разрывов

Коренной москвич – это совсем не то же самое, что коренной вашингтонец, коренной лондонец или парижанин. Там разрыв между центром и периферией не столь велик, насколько понимал Роман. Его никогда не распирала гордость от осознания факта, что в глазах некоторых он обладает исключительным статусом. Даже учеба на филфаке МГУ с провинциалами, приехавшими с разных концов страны, не давала ощущения превосходства. Москвич и москвич, коренной и коренной. Черт с ним.

Лишь в раннем детстве да в младших классах Роман испытывал восторг, когда название его улицы звучало в заголовке известнейшей телепередачи. «Голубой огонек на Шаболовке». В такие секунды у маленького Романа резко поднимался дух, и он чувствовал чуть ли не личную ответственность за новогоднее настроение целой России. Схожий энтузиазм вызывали победы олимпийцев, причем степень ликования определялась призовыми ожиданиями. Чем меньше были последние, тем больше удовольствия приносил успех. Бронза в плавании радовала сильнее, чем женское золото в прыжках с шестом. Точно так же футбольная победа над Нидерландами переживалась куда ярче, чем первое место на Кубке мира по хоккею с мячом.

В один год Роман увлекся просмотром интеллектуальных телевикторин, стараясь будними вечерами выполнить уроки до восьми вечера, дабы успеть к экрану. «Кто хочет стать миллионером?», «Слабое звено», «Народ против», «Русская рулетка» – каждое шоу по-своему возбуждало интерес и щекотало нервы. Роман мечтал, что в отдаленной взрослой жизни будет побеждать раз за разом на таких передачах, зарабатывая самые крупные суммы. Сегодня его поздравляет улыбчивый Максим Галкин, а завтра он с преисполненным достоинства видом произносит финальную речь у Марии Киселевой. Победителя чествуют Дмитрий Дибров и Валдис Пельш. Было досадно, что налог на выигрыш высок, аж тридцать пять процентов. Это портило вкус будущих побед.

Детсад и школа отложились в памяти избирательно, вспышками. Мама Романа научила его читать в четыре года, а уже через месяц он без чьей-либо помощи одолел «Фантазеров» Носова. В четырнадцать Роман с родителями отправился в Геленджик, где папа научил сына плавать по-лягушачьи. Полноценный брасс Роман так и не освоил, боясь полностью опускать голову под воду в момент, когда руки вытягивались вперед.

Между этими событиями уместилось еще одно, не менее значимое. Когда Роман заканчивал пятый класс, двоюродный брат Слава насмерть бросился в лестничный пролет с четвертого этажа. Брат учился в техникуме, играл в рок-группе и любил лазить по заброшенным зданиям, будь то старинные особняки, склады или заводы. Тетя Лида, шепчась с мамой Романа, призналась, что Слава принимал какие-то галлюциногенные вещества и ежедневно пил анальгин.

Роман редко общался со Славой и по мере возможности не появлялся у них с тетей дома. После развода тетя Лида сделалась набожной и стала развешивать в доме распятия и иконы. Они подстерегали повсюду, кроме Славиной комнаты и ванной. Под осуждающе-серьезными взорами Христа, Богородицы и многочисленных святых Роман ощущал себя тревожно. Мелкие проступки в его воображении представали непростительными грехами. Вдобавок тетя Лида не проветривала квартиру и покупала маловаттные лампочки. Тусклый свет вкупе с затхлым запахом усиливал гнетущее впечатление.

На поминках по Славе Роман прокрался в его комнату и неожиданно для себя стащил с полки губную гармошку. В игре на ней двоюродный брат преуспел меньше, чем в игре на гитаре.

Через несколько месяцев обнаружилось, что иконы проникли в Славину комнату и в ванную.

В университете Роман, приобретший привычку анализировать все, пришел к выводу, что именно в школьные годы сложилось его отношение к фундаментальным вещам. В старших классах исчез всякий интерес к политике. Отныне политика представлялась огороженным флажками пространством, где резвились шуты и балаганные деды, каждый в своем амплуа. Запертые в загоне актеры, показавшись на публике, объединялись в команды и кидались друг в друга грязью, а в остальное время исподтишка творили темные делишки, изображая при этом честных трудяг, озабоченных народным благом. Требовалось не более трех извилин, чтобы раскусить очевидные приемы. До поры Романа озадачивало, где проходит истонченная грань между персонажем и исполнителем, между политиком и человеком, но с погружением в мир литературы и языка и это перестало волновать.

Другое важное открытие заключалось в том, что в школьные годы Роман разубедился в способности религии и науки постичь истину. Что касалось первоначала, и христианство, и естественные дисциплины упирались в тупик. Религия рассказывала, откуда взялся мир, но умалчивала, откуда взялся Бог. Наука продвинулась далеко в объяснениях, из чего состоит космос и как его части функционируют, но не отвечала на вопрос, откуда космос возник. Первопричина оставалась овеянной туманом. Логика и здравый смысл утверждали, что загвоздка в принципиальной невозможности сотворить что-то из ничего. Если ответ на загадку и существовал, то только парадоксальный и лежал он за пределами Ветхого и Нового Заветов и трудов по физике и биологии. И никак иначе.

Со школьными приятелями Роман виделся раз в год, обычно в июле, после сессии. Они играли в пул, а затем пили пиво в «Камчатке».

В университете компания подобралась сплоченней. Солировал белорус Егор Климович, который без устали повторял, что по правилам его нужно величать Ягором. Он обладал легким акцентом. Роман подозревал, что акцент неестествен и пользуется им Климович для некоего обаяния. Хотя Егор изучал французский, он частенько повторял две фразы: «You must be sleeping» и «You must be dreaming». Их употребление в зависимости от контекста означало сомнение, неверие или иронию.

Гриша Тыквин, который, судя по фотографиям, обзавелся усами еще в выпускном классе, помнил наизусть около сотни эпиграмм и донимал всех своими свежими научными изысканиями. В общем терпимый и открытый, Гриша ненавидел голубых и девушек с сигаретой.

– В Иран тебе пора, Тыквин, – говорил Егор.

– Еще лучше – в Ирак, – добавлял Юра.

Юра Седов сочинял электронную музыку и выступал за факультетскую команду КВН. Он жил без родителей в однокомнатной квартире в Черемушках. Время от времени к нему заселялись пассии на срок от двух недель до полугода, и Юра непременно приводил в компанию новую подружку. Роман, Егор и Гриша делали вид, что рады за друга, и поздравляли очередную Катю, Таню, Лену с удачным выбором.

Курсовые и диплом Роман писал по поэтике соцреализма, несмотря на то что прекрасное советское далеко никогда не влекло его, как не влек своей гармонией и стройностью «единственно правильный метод». По большому счету, Советский Союз представлялся как историческое прошлое, значительное как по длине, так и по степени влияния на культурный код страны. Что-то из этого прошлого вызывало гордость, а что-то – сожаление; ни первое, ни второе не следовало игнорировать и предавать забвению. Слово «совок» резало слух Романа, но он не променял бы свое время ни на брежневское, ни на хрущевское, ни на какое другое.

Причиной же выбора тематики для курсовых послужила личность научного руководителя. Алексей Семенович держался независимо в политических и эстетических суждениях, никогда никого не поносил и не растекался мыслью по древу. Преподаватель настороженно воспринимал постмодернизм в русском изводе и иногда позволял себе скептически покивать на засилье «нового» в ХХ веке.

– Новые левые, новые дикие, новая духовность, новая искренность, – перечислял Алексей Николаевич. – Подчеркнутая новизна наталкивает на подозрения. Неужели Пушкин не был нов? А Толстой? Тогда почему они не заостряли внимание на собственной исключительности? Может быть, потому что они не считали нужным убеждать остальных в величине своих замыслов?

Еженедельные встречи с Алексеем Семеновичем наполняли желанием трудиться на благо отечественной филологии. От преподавателя веяло методичностью, притом что педантизмом, в дурном смысле этого слова, профессор не страдал. Всегда безукоризненно одетый и выбритый, он обладал тонким юмором и следил за свежими течениями в гуманитаристике, несмотря на предпенсионный возраст и недоверие к очередным зубодробительным терминам или революционным методам, якобы открытым в гуманитаристике. Алексей Семенович четко указывал на недочеты в черновиках Романа и приносил ему интересные книги из своей библиотеки. Спокойствие и уверенность профессора словно упорядочивали мир. Мир Романа уж точно.

Что такое тревога, Роман уяснил в девятнадцать, когда ЕГЭ и прочие школьные прелести давно миновали. На лестничной площадке, в однушке напротив, поселился сосед. Он сменил шумную таджикскую ватагу, снимавшую квартиру целый год и перед отъездом угостившую Романа целым пакетом пирожков с зеленым луком и яйцом. Новый жилец, сухопарый тип с обтянутым желтой кожей черепом, регулярно курил в майке и трико у лифта и стряхивал пепел в баночку из-под шпрот. От типа несло табаком и рыбой. Сталкиваясь с ним, Роман отводил взгляд и прошмыгивал мимо по лестнице.

Однажды в спину ему донеслось.

– Эй, а поздороваться?

Тон был ровный, с едва уловимым оттенком недовольства. Роман обернулся и сконфуженно вымолвил:

– Здравствуйте.

– Салют. Помоги подняться, ноги затекли.

Роман сделал робкий шаг и протянул руку, чтобы сосед встал.

– Спасибо. Меня Саня зовут.

– Р-роман. Рома.

– Хорошее имя. Почему не на лифте?

– Это… Шестой этаж ведь всего. Вместо зарядки.

– Ну, бывай, спортсмен. Заходи, если что, не стесняйся. Я тут живу.

С колотившимся сердцем Роман рванул вниз по ступеням, ругая себя за торопливость и нервозность. За короткий диалог он успел отметить две вещи. Во-первых, Саня – зэк. Всамделишный, с короткими волосами, с хрипотцой в голосе, с наколкой Богоматери на плече. Во-вторых, у соседа липкие ладони и крючковатые пальцы. Ощущения при пожатии – как клешней цепляет.

Через день, отправляясь с папой за стройматериалами для балкона, Роман снова наткнулся на дымящего Саню. Жилец бодро поприветствовал соседей, на что папа бросил через плечо усеченное «здрасте» и устремился к лестнице. Романа озадачила отцовская поспешность. Успешный инженер-приборостроитель, крепкий мужик, берущий первые места по лыжам и по армрестлингу на заводских соревнованиях – и проскакивает мимо доходяги, лишь бы быстрее. Казалось, хрупкий скелет Сани и его кожу разделяла лишь тонкая прослойка ссохшегося мяса, а плечо можно было запросто обхватить двумя пальцами – большим и указательным. Никаких мышц.

И тем не менее папа поспешил.

Каждую неделю Роман два-три раза сталкивался с соседом и пожимал ему клешню, по-прежнему холодную и липкую. Судя по всему, Саня нигде не работал. Оставалось загадкой, где он берет деньги – на съемную квартиру, на еду, на табак, наконец. Во всяком случае, Роман не видел, чтобы кто-нибудь соседа навещал. Саня упорно приглашал в гости, на что студент вежливо отнекивался.

Однажды Роман вернулся с пар в полдень. Преподаватель по философии заболел и отпустил с лекции весь поток. Сосед как раз докуривал сигарету, когда Роман вышел из лифта.

– О, друган! Здорово! Давай чай пить.

Расслабленный Роман не сразу нашелся.

– У меня уроки, – вяло возразил он.

– Так у тебя целый день впереди. Давай, только на чашку. У меня и халва есть.

Роман притворился, будто халва стала решающим аргументом.

Саня провел гостя на кухню и усадил за стол с потертой клеенкой. Пока кипятился чайник, Саня нарезал хлеба с полукопченой колбасой и наполнил халвой вазочку. Впечатление от чистой кухни портили лишь синее ведро, полное картофельных очисток, рыбьих скелетов, чайных пакетиков и прочего мусора, да стойкий рыбный запах, как в захудалом магазинчике разливного пива.

– Сахар? – Сосед занес ложечку с песком над чашкой Романа.

– Две ложки. Спасибо.

Саня демонстрировал образцовое воспитание, давая фору многим студентам-гуманитариям, не говоря уж о хамах в метро. Бывший зэк не сыпал феней, не матерился, избегал грубости за километр, не лез с неуместными вопросами. Единственное, в чем его можно было упрекнуть, так это в фамильярности. Он наделил гостя обращением «Ромашка», пояснив, что так звали друга из далекого детства.

– Ромашка, ты бывал в Сибири?

– Нет.

– А я бывал. В Новосибе, в Иркутске. Хорошие места. Если хочешь узнать Россию, обязательно поезжай туда. Еще в Читу. В Читаго, как говорили лет пятнадцать назад.

Роман испугался, что сосед ударится в криминальные воспоминания, но обошлось. Вместо этого Саня поинтересовался, где студент учится и нравится ли ему в университете.

– Учеба – это полезное занятие. Важно только не ошибиться с выбором: чему учиться, где и как. Я вот ошибся.

Роман украдкой посматривал на наколки. Кроме мастерски выведенной Богородицы на плече присутствовали еще и перстни на обеих руках и скопление точек над правым большим пальцем. Вероятно, майка и трико скрывали и остальные татуировки.

– Главное – не относись ни к кому свысока, – посоветовал Саня. – Допустим, человек не похож на тебя. Подозрительный. Не думай о нем заведомо плохо. Бог ведь заносчивых не любит. У каждого свои привычки и каждый заслуживает справедливости.

На прощанье бывший зэк дружелюбно предложил махнуть по стопке. Роман сказал, что не пьет.

– Ты ж спортсмен, верно. – Саня улыбнулся. – Запамятовал.

Прошел не один месяц, прежде чем Роман понял, что так сосед прощупывал почву. Саня всегда ставил себя выше других и толковал справедливость на свой, арестантский лад.

В следующий раз Роман посетил соседа после экзамена по зарубежному романтизму, сданного на отлично. Саня расспросил, какой попался билет, и радостный студент рассказал ему о «Чайльд-Гарольде» и мистических новеллах По. Саня уточнял и уточнял, пока не вынес вердикт.

– Это все ничто по сравнению с Библией.

– Разные книги по-своему важны, – сказал Роман. – Байрон и Эдгар По сильно повлияли на литературу и много дали читателям. Безусловно, я никоим образом не умаляю достоинств Библии.

– Не знаю, правда ли Гарольд такой смелый и отважный, – сказал Саня, – но твой Эдгар – это точно мутный фраер. Шугается призраков и мертвецов, упивается прямо своей больной фантазией. Не мертвые страшны, а живые. Посадить бы твоего Эдгара в хату или в карцер.

Чтобы реабилитировать американского классика, расплатившегося жизнью за «больную фантазию», Роман пересказал фабулу новеллы «Колодец и маятник».

– Все равно дрянь, Ромашка, – заявил сосед. – Потому что выдуманное, ненастоящее. Чему такие книжки научат? Я общался с теми, кто мотал срок пять лет и каждый день читал Евангелие. Каждый день. Хотя бы по стиху. И такие арестанты сохранили честь, достоинство, искренность. Теперь представь, что Евангелие им заменили бы Эдгаром По. Да они бы сломались через неделю.

Романа задела столь вульгарная трактовка назначения литературы. Он постарался аккуратно объяснить, что наставлять – это не единственная и не главная задача художественного слова. Самое прекрасное в литературе – это ее разнообразие и многогранность. Читатель выбирает сам, какая книга лучше для него.

– Да что ты непонятливый какой! – вскричал Саня, ударяя по столу. – И эта книжка у него прекрасная, и такая. Надо жизнь прожить, чтобы определить, что хорошо, а что нет. Что помогло, а что навредило. Думаешь, ты знаешь цену вещам? Будь уверен, не знаешь!

Роман промолчал. Все равно получилось бы, что оправдывается. Раздраженный Саня уговорил гостя выпить по второй кружке чая, а затем и по третьей. Чтобы не нагнетать обстановку, студент поддался просьбам. За неполный час он ослабел, точно потерял много крови. На Романа несколько лет никто не поднимал голос; его давно так ретиво не обвиняли. Лучше заваленный экзамен, чем вот такое.

Чем вот такое.

В тот же вечер раскисший Роман собрался и разработал три правила. Первое: глядеть в глазок перед тем, как выйти из квартиры. Второе: при возвращении домой доезжать на лифте до седьмого и прислушиваться к звукам на лестничной площадке этажом ниже. Если Санек там, то пережидать. Третье: при непредусмотренных встречах быть кратким и твердым и отклонять любые предложения насчет чая.

Роман тревожился по поводу своей незащищенности и не делился переживаниями ни с родителями, ни с друзьями. Почти целое лето он изводил себя мыслями, что коротко стриженный сосед постучится к ним в дверь под предлогом, что кончилась соль. Чтобы не свихнуться, студент загрузил голову, занявшись удаленным копирайтингом, причем по весьма низким расценкам. Свободное от работы время Роман заполнял книгами и фильмами, внутренне мотивируя добровольную изоляцию тем, что и раньше предпочитал шатанию по улицам саморазвитие. Правда, если просмотр «Карточного домика» хоть как-то укладывался в иллюзию саморазвития, то с «Флэшем» и «Стрелой» было сложнее.

Между тем правила, доведенные до уровня рефлексов, работали. К середине сентября паранойя сантиметр за сантиметром отступила. В один из дней студент привычно вылез из лифта на седьмом и по лестнице спустился на шестой. В этот момент соседская дверь отворилась, и Саня с пачкой сигарет и зажигалкой, узрев филолога, широко улыбнулся. Не хищно, вполне себе дружественно.

– Ромашка! Как дела твои?

– Нормально, – нетвердо произнес Роман.

– А чего это ты сверху идешь? На вертолете, что ли, прилетел?

План рушился к чертям. Саня раскусил Романа, раскусил его страх. Какая непростительная глупость!

– К соседям поднимался. Относил кое-что.

– Сколько ж мы не виделись! – Сосед излучал радость. – Три месяца, почитай. Давай чай пить.

– Нет, я занят.

– Чем?

– Уроки. Плюс курсовая.

Роман напрасно тщился придать голосу беззаботные нотки.

– Злишься, что ли, на меня?

– Нет, что вы.

– Молоток. Не надо. Если злобой душу отягощать, в ней для Бога места не остается. Кто злобен, тот одинок.

Сосед протянул руку со словами:

– Ты на Санька не серчай. Нервы у меня шалят. Болтаю иногда лишнее. Некрасиво в тот раз получилось. Виноват.

Роман нехотя пожал липкую костлявую ладонь. Он одновременно верил и не верил в раскаяние бывшего зэка.

Показное добродушие соседа, демонстрируемое на протяжении ряда месяцев, усыпило бдительность. В ноябре нарядившийся в белую рубашку и брюки Саня позвал Романа на именины.

– Ты меня огорчишь, если не примешь скромное предложение, – сказал сосед. – Я приготовил борщ и картошку по-французски.

Поначалу Саня шутил и вел себя как радушный хозяин.

– Продавщице в овощном говорю: «Давайте вы мне дома картошку пожарите». Сам голос сиплый сделал и лицо грозное. Изобразил, в общем, суровые намерения. Она до того испугалась, что свеклу забыла взвесить.

Виновник торжества разлил по граненым стаканам грузинское вино и произнес тост за честь и достоинство.

На втором бокале сосед поинтересовался, какую книгу читает Роман сейчас. Студент ответил, что «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», и вкратце обрисовал сюжет.

– И этот баланду разводит, – заключил бывший зэк. – Ты только не сердись, будто Саня опять цепляется. Я ведь дело говорю. По книжкам ты жизни не научишься.

– Я читаю не для того, чтобы научиться жизни.

Роман пожалел, что вместо Стивенсона не назвал Олдингтона, Хемингуэя или Ремарка.

– А для чего?

– Для расширения кругозора, для удовольствия.

Сосед хмыкнул.

– Тогда жизни откуда учишься?

– Методом проб и ошибок, – сказал Роман, заставляя себя улыбнуться.

– И все? Родители чему учат? С друзьями о чем общаетесь?

Роман сидел как на иголках с ополовиненным стаканом вина.

– Воды в рот набрал? – произнес Саня с ожесточением. – Думаешь, я тебя гружу? Если бы собирался, давно бы загрузил. Ты кто по жизни? С кем живешь, чем дышишь? И так далее, по порядку. Стоит мне захотеть, предъяв тебе целую гору раскидаю.

Роман оторопел и мечтал лишь о том, чтобы поскорей сбежать отсюда.

– Что мне ответить? – выдавил он.

– Я за тебя голову ломать должен? – вспылил сосед. – Значит, я отвечу, а ты кивнешь благодарненько. Так выходит? Дядя Саня у нас теперь сам с собой общается?

– Я не это имел в виду…

– А что ты имел? Думаешь, как бы побыстрей от меня отвязаться. Навидались таких, хватит. Когда такие, как ты, заваливаются в хату, сразу на шконку прыгают. Дескать, я сам по себе, с вами мне западло общаться.

Роман опустил взгляд в стол.

– Глазки подними! Я перед тобой. Не надо меня бояться. Я тебя не бил, не оскорблял. Бочку не катил. А ты вот меня презираешь. Зло копишь на человека. Не по понятиям это.

Последние слова Саня растянул. Ожесточенность пропала, сохранилась лишь легкая укоризна.

– Я не презираю.

Роман с отвращением к себе отметил, как тих его голос. Чуть убавить, и понадобится микрофон.

– Разве нет?

Роман пересилил себя и проигнорировал вопрос.

– О чем бы мы ни спорили, каждый остается при своем мнении, – сказал студент. – Опыт у всех разный, и правда тоже разная.

– Вот как? Разная правда, значит? Что ж, поживем – увидим. Обязательно увидим.

Три дня Роман не мог сосредоточить внимание на простейших вещах. Тарелки разбивались, сахар рассыпался, строки в лекциях наползали друг на друга. Апофеозом растерянности стал портфель, забытый в аудитории после несложного семинара.

Немного погодя Роман догадался, что бывший зэк разыграл спектакль. И распахнутость вначале, и вспышка гнева, и неожиданное успокоение в конце – все было срежиссировано. Повод для встречи сосед избрал удачный, когда и отказать неловко. Именины все-таки. Кроме того, по факту Саня действительно не оскорблял студента, а с помощью психологических уловок поставил в невыгодное положение, где всем умениям и навыкам Романа применения не нашлось.

«Я не это имел в виду», «Я не презираю», «Каждый остается при своем мнении», «Правда у каждого своя». Сплошные оправдания и избитые выражения. Да уж, достойная реакция, особенно для филолога, который варится в языковой стихии.

Два в неделю физкультурных занятия в университете Роман дополнил домашними тренировками с папиными гантелями. Студент купил гейнер и разработал индивидуальную программу. Мышцы увеличились, но уверенности не прибавилось. Худосочного Саню Роман зашиб бы и без гейнеров и гантелей, если б только осмелился.

Это как ситуация со слоном и дрессировщиком. Физическая сила определяла малое.

В поисках сведений о тюрьме и блатных Роман прочитал «Очерки преступного мира» Шаламова и накопал множество информации на сайтах с воровской тематикой. Классик, снабжая свой труд убедительными примерами, утверждал, что романтизация криминального сообщества ведет к губительным последствиям. По словам Шаламова, блатные не люди, а расчеловеченные сущности, способные на безграничную подлость, и представления о морали у них извращены и обезображены. В интернете предупреждали ни в коем случае не принимать правила, навязанные вором. Писали, что в разговоре с ним главная роль отводится битве взглядов и интонаций. Бить вора нельзя, как и нельзя ему грубить.

Как ни крути, Роман повсюду оказывался в проигрыше. Требовалось быть тактичным и одновременно гнуть свою линию; держаться независимо, но не допускать и намека на дерзость.

Встретив Романа в следующий раз на лестнице, Саня потушил окурок и бросил раздраженно:

– Что ты меня боишься-то? Не надо меня бояться. Я тебе добра желаю.

В эту секунду Роман мечтал, чтобы урку заточили в тюрьму или чтобы он умер от рака горла или легких.

Плечо с Богородицей привиделось в кошмаре. Роман не мог взять в толк, как вера в Бога сочетается с бандитским образом жизни, и для ответа обратился к Новому Завету. И ужаснулся. Мир, изображенный в Священном Писании, выстраивался в пирамиду с беспринципным чудовищем на вершине. Если Бог и нуждался в чем-то, то в покорности и в раболепии, первым делом карая не насильников и воров, а тех, кто колебался или отрекался. Сын Божий, посланный Отцом на верную погибель, бесцеремонно вторгался в жизнь простого люда, дышащего так, как ему дозволяли прокураторы и императоры, и огульно обвинял его в бесчестии и лицедействе. В речи Иисуса проскальзывала та же нетерпимость, свойственная и Сане. «Почему вы не понимаете речи Моей?» – утверждал Христос и нарекал слушавших детьми дьявола.

Больше всего Роману не давали покоя две детали. Во-первых, Иисус заставлял своих последователей отказаться от семьи, говоря: «Враги человеку – домашние его». Блатные, строго исполнявшие воровской закон, также покидали родителей и не обременяли себя женой и детьми. Во-вторых, Иисус, будучи сыном плотника, нигде не работал, уводил за собой рыбаков и кормился подаяниями, за счет трудяг, которых сам же и обличал. Блатные тоже не работали и с пренебрежением относились к мужикам-пролетариям, заведомо считая их существами второго сорта. Бесспорно, нельзя не учесть, что Христос проявил невероятное мужество и пожертвовал собой ради этих трудяг. Но их жизнь не улучшилась от этой жертвы. И мир, основанный на подчинении и господстве, не преобразился.

И Христос, и воры целенаправленно ставили себя в положение притесняемых и оттого проникались чувством превосходства над притеснителями.

И никто из православного духовенства не брал на себя ответственность публично порицать блатных за христианские наколки, будто священники не находили ничего предосудительного в том, что их символику заимствуют воры и насильники.

Папа Романа любил шахматы, болел за «Локомотив» и снимал на пленочный фотоаппарат. Мама вырезала из газет статейки с кулинарными рецептами и со средствами от артрита. Все эти увлечения смахивали на мещанские радости, однако Роман горячо возразил бы против такого толкования. Родители приносили пользу людям. Папа разрабатывал оптическую электронику, а мама контролировала свежесть продуктов в сети супермаркетов. Обоих высоко ценили на службе за порядочность и профессионализм. Не каждому нести свет и ворочать горы.

Роман вообразил, как к нему в квартиру вторгается с нравоучениями пророк и возводит напраслину на его семью: обвиняет в сделке с дьяволом, упрекает в нечестивости, вносит раздор между домашними. И при этом якобы учит любви и милосердию.

Студент учел ошибки предыдущих летних каникул и через год сбежал в Санкт-Петербург на целый июль, сняв койку в хостеле на Восстания. Днем Роман работал над копирайтерскими заказами, а вечерами блуждал по питерским улицам, не следя за указателями и табличками. Улицы производили впечатление уютных. В хостеле филолог сдружился с соседом по номеру, тоже москвичом, молодым прозаиком, приехавшим на курсы литературного мастерства. Прозаик с фамилией, звучавшей почти как «Кентавров», подарил Роману рукопись своего романа «Что снится, когда закрываешь глаза и смотришь на солнце».

По возвращении Москва и в особенности Шаболовка предстали иными, словно перерожденными. Роман с почтением заглядывался на неприметные дома и вывески и припоминал названия, от которых отвык. Сердце замирало при виде родной улицы, зеленой и тихой, точно предназначенной для безмятежного существования. Вдохновленный Роман даже прокатился пасмурным августовским утром на 47-м трамвае до Нагатино и прогулялся по набережной, хоть до того не пользовался этим маршрутом никогда.

Если бы не темный сосед с плотоядными повадками, то можно было бы сказать, что Роман доволен тем, как у него складывается. Чтобы преодолеть волнение, он увеличил вес на гантелях, подписался на несколько научно-популярных блогов и стал активнее перемещаться по городу. Больше всего влекли Коломенский парк и Лосиный Остров.

А затем приключилась Кира, и тогда стало не до парков, блогов, гантелей и Сани.

Роман влюблялся и прежде. Если не считать мимолетных школьных глупостей, то единожды. В девушку с редким именем Берта, веснушчатую блондинку с потоковых лекций. Проведя достойное для дилетанта интернет-расследование, Роман определил, что она из Владивостока и что у нее не самая выразительная фамилия Селедцова. Судя по репостам, Берта ценила Шенберга, Кейджа, французское кино и дизайнерскую одежду от малоизвестных брендов. Как застенчивый гуманитарий, Роман предпочел обозначить интерес к загадочной Берте через послание в интернете.

Порой нордическая красавица целыми днями не отвечала на сообщение, а иногда сама начинала диалог. Берта ни при каких условиях не изменяла своему стилю и писала лаконично, без точек. Она уверяла, что Еврипид не прижился бы на филфаке ни как студент, ни как преподаватель, что московское метро перемалывает человеческие души в песок и что в Москве больше разных звуков, чем во Владивостоке.

На их единственное свидание Роман явился один и в тот вечер поклялся впредь и шагу не ступать на фестивали короткометражек. Москвич грешным делом заподозрил, будто провинциалка с высокими запросами держит его в уме в качестве запасного варианта, и три месяца ходил нервный и не общался с Бертой. А в мае она сказала, что отчисляется, потому что город слишком шумный и кипучий. Роман помог ей довезти багаж до вокзала. Там, на перроне, в первый и в последний раз по лицу девушки скользнула теплота. На прощанье Берта поцеловала Романа в лоб.

Их истории недоставало совместно прожитых мгновений, чтобы достичь драматического накала.

По пути из Санкт-Петербурга Роман невольно подслушал в «Сапсане» обрывок диалога между парнем и девушкой.

– Ты знаешь мощность своей батарейки в амперах? – спросил парень, кивком указывая на телефон в руках девушки.

– Нет. А ты своей?

Последовавший затем ликбез об амперах Роман пропустил мимо ушей. Его осенило, до какой степени эта фраза удобна для знакомства. Если девушка подхватит диалог и избежит пошлых ассоциаций, то это, считай, твой человек. Если не сообразит, что к чему, то и связываться с такой незачем. Да он просто Пушкин от пикапа!

Роман проверил свою теорию через месяц, когда распечатывал в Первом гуманитарном корпусе список литературы по педагогике. Перед филологом в очереди стояла рыжеволосая студентка с кипой документов, чтобы снять копии. В первый момент Роман открыл для себя, до чего мил ее салатовый портфель, а через секунду уже любовался длинными медными прядями. Девушка, ничего не замечая, листала на смартфоне ленту новостей «ВКонтакте».

Неожиданно для себя Роман решился:

– Ты знаешь мощность твоей батарейки в амперах?

Студентка повернулась в недоумении.

– Я имею в виду батарейку смартфона, – пробормотал Роман.

Черт, как будто оправдался. Незачет.

– А! – Девушка подобрела. – Я культуролог. Не знаю. А сколько?

Роман пожал плечами.

– Я филолог. С амперами перестал дружить со школы.

Студентка улыбнулась.

– Вот как. Все равно надо быть всесторонне развитым, – сказала она трогательно и чуть наивно.

– Как Леонардо да Винчи, – согласился Роман. – Или как Ломоносов. Ты новенькая?

– Как догадался?

Роман посмотрел по сторонам и сообщил приглушенным тоном, будто раскрывал тайну:

– Здесь не принято называть факультет.

– Правда?

– Нет, конечно. Я пошутил. А насчет новенькой угадал.

Роман и не подозревал, что слова способны литься столь легко. В тот же вечер он с Кирой гулял по университетскому городку, делился мифом о семи сталинских высотках и рассказывал о студенческих поверьях.

– Какой в твоем представлении должна быть идеальная девушка? – спросила Кира.

– Если учесть, что идеальных девушек не бывает, то…

– Не занудствуй. Какой?

– Что ж. Не набитой стереотипами, умной, привлекательной, честной. Доброй, само собой. В меру тронутой. И чтобы грамотно писала. Теперь твои критерии идеального парня.

– Умный, привлекательный, верный, честный. Добрый и умеет грамотно писать. Хоть я и сдала русский всего на восемьдесят четыре.

– Совсем неплохо.

– В общем, чтобы можно было с ним поговорить и переспать. И чтобы можно было заснуть у него на плече.

Кира сказала об этом так естественно, словно сдружилась с Романом давным-давно.

На второй день Роман не нашел в гардеробе рубашки свежее, чем красная. Перед встречей он выпил три эспрессо из кофейного автомата. Допивая третью порцию, филолог уловил в смешении голосов оброненную кем-то фразу: «Не сверни себе шею». Не сверни себе шею. Как бы не стать шизофреником, который выискивает вокруг знаки и вкладывает глубокий смысл в случайно подслушанные слова.

Они с Кирой катались на лодке в Царицыно, и разговор зашел сначала о детстве, а затем о бывших. Кире в январе исполнилось семнадцать, она родилась в Йошкар-Оле и окончила гимназию «Синяя птица». Она потеряла девственность с другом одноклассника и сейчас уверяла, что ничего к нему не испытывает. Историю же о Берте Роман завершил признанием, что до сих пор девственник.

– Девственник! Ха-ха!

Смех Киры был звонким и чистым и тем не менее коробил.

– И что в этом необычного?

– Девственник! В двадцать один!

– Вообще-то Бернард Шоу лишь в тридцать шесть это дело попробовал. А Кант и вовсе никогда не занимался сексом.

– Ты специально про них вычитывал?

– Ничего я не вычитывал. Может, я асексуал или придерживаюсь религиозных традиций.

– Ой, я не могу!

– Кира, ну перестань. Ладно бы я всегда хотел, а мне бы никто не давал. Все наоборот.

– То есть тебе давали, а ты не хотел? Ха-ха-ха!

– Кира.

– Как это мило!

В метро Кира заснула, положив голову на плечо Роману.

На третий день они снова гуляли по студенческому городку и радовались, заметив в зарослях белку. Когда они присели на скамейку, Роман вытащил из портфеля два банана и протянул один Кире. В ее улыбке промелькнула хитринка.

– Сюрприз, значит. У меня тоже.

И вынула два огурца.

К финалу незатейливой трапезы поднялся ветер. Кира моментально озябла в блузке и в красной юбке и прижалась к Роману. Он обнял ее. В момент, когда его губы прикоснулись к ее щеке, на асфальт сорвались дождевые капли.

– Только не дождь! – взмолилась Кира.

За первыми каплями последовало затишье.

– Ты хоть целовался когда-нибудь? – спросила Кира.

– Разумеется. На утреннике, на выпускном, на студенческой вечеринке.

Насчет вечеринки Роман приврал.

– Тогда давай.

Затяжной поцелуй прервался из-за второй серии редких капель. Кира с досадой смахнула одну из них с колена.

– Опя-я-ять, – протянула она.

Вняв ее совету, дождь замолк.

Через секунду разразился ливень, как в день потопа.

– А-а-а! Бежим! – закричала Кира и вскочила со скамейки.

Роман устремился за ней, на ходу бросая в урну банановую кожуру. До метро они неслись как заведенные, тормозя лишь на светофорах. На перроне Роману открылось, что насквозь промокли не только кеды и одежда, но и купюры в кошельке. Кире повезло не больше. Ее голову с роскошными рыжими прядями точно окатили ведром воды.

– Я страшная! – утверждала Кира.

– Ничуть.

– Страшная, говорю!

После очередного поцелуя Кира, заглянув в глаза Роману, произнесла:

– Только обещай: никаких совместных селфи. И никаких полетов в Турцию, Грецию и Египет. Это так убого.

– Обещаю. Куда бы ты хотела?

– В Кению. И в Ирландию.

– Я тоже за Ирландию. И за Чехию.

В разгар ночной переписки Кира сказала: «Нам надо скорей начать трахаться. Я постоянно отгоняю сомнения, что у тебя не получится». Вдогонку она отправила другое сообщение: «Что у нас не получится».

На следующее утро Роман созвонился с Юрой Седовым, счастливым обладателем однушки в Черемушках, и охарактеризовал свое положение. Все совпадало: неделю назад Юра расстался с очередной пассией, он не собирался на пары, а у Киры был библиотечный день. Роман заехал за ней в общагу и повез ее по оранжевой ветке к Седову, по пути обрисовывая план. Кира воспротивилась.

– Твой Юра совсем меня не знает.

– Это не проблема. Он славный парень и понимает ситуацию.

– Он подумает, что я шлюха.

– Ничего он не подумает. Во-первых, ни внешностью, ни манерами ты на шлюху не похожа. Во-вторых, Юра в курсе, что я с развратными барышнями не связываюсь.

– Правда?

– На сто процентов.

Через секунду Кира снова возроптала.

– Вдруг у нас не выйдет?

– С чего бы?

– Смотри. У меня опыт – раз и обчелся. Про тебя я вообще молчу.

– Мы справимся.

– Не справимся мы.

Роман сжал кулаки.

– Ты отличный мотиватор, – сказал он. – Умеешь снять напряжение.

– Что ты сразу злишься? Я же волнуюсь.

Юра предстал перед гостями в полосатых шортах и в синей футболке с рисунком клоуна, пожиравшего юный месяц со звездного неба. Пока кипятился чайник, Седов познакомился с Кирой, рассказал о происхождении названия «Черемушки» и вкратце выразил свое отношение к ЕГЭ.

– Систему нужно сносить, – заключил Юра.

Во время чая он увлекся философскими рассуждениями.

– Гуманитарии отличаются от обычных людей. Филологов это особенно касается. Особенно парней. У всех у нас экзистенциальный кризис. Мы осознаем, как устроен дискурс. Это осознание наводит тоску, так как противостоять дискурсу мы не умеем. Прибавь к этому саморытье, самокопание, когнитивный диссонанс, выпадение из парадигмы. И я, и Рома – все мы заложники дискурса.

Кира кивала с понимающим видом.

– Девушки-филологи больше похожи на нормальных, но и у них тоже башня немного скошенная. Чуть что не так, сразу Достоевского вспоминают, Толстого. Замороченные существа.

Вскоре Юра притворился, что у него возникли срочные дела, и попросил Романа закрыть за ним. Уже на пороге Седов шепотом сообщил, что будет ждать телефонного звонка.

– Я на тумбочку рядом с холодильником пиво поставил. Если пропадет, шуметь не стану, – намекнул Юра напоследок. – Успешной тебе инициации.

После ухода друга Роман озадаченно опустился на диван. Слова иссякли. Кира села ему на колени и обвила руками его шею.

Они и вообразить не могли, как просто все сложится. Лишь однажды Кира перевела дыхание и уточнила:

– Ты это… Не кончил?

– Вроде нет, – пошутил Роман.

– В смысле? – Кира отпрянула. – Как это «вроде нет»?

– Не кончил. Точно.

– Не пугай меня.

– Все равно презерватив.

– Ну и что.

Когда они оделись и постелили на диван слезшее на пол покрывало, Роман принес бутылку имбирного эля, избавился от пробки и протянул Кире.

– Первый глоток твой.

Она отпила и всмотрелась в Романа.

– Так, замри. Не шевелись. Вот так. Кажется, ты не изменился.

Утомленный Роман присел рядом с Кирой и аккуратно взял бутылку из ее рук. Девушка прильнула к нему.

– Рома. Ты мне дорог.

– Ты бесценна.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя.

Простившись с Кирой вечером, Роман неизвестно почему поехал на Таганку и выпил две кружки стаута в пабе «Джон Донн». Вывалившись на улицу, одурманенный филолог вызвал такси и всю дорогу с раскрытым ртом слушал рассказы водителя о наркотиках. Таксист со стеклянными глазами растолковывал, как правильно курить марихуану и нюхать кокаин, как крутит кости во время героиновой ломки.

Глубокой ночью Кира отправила эсэмэс: «Ты все сделал как надо. Спасибо тебе».

В голове Романа вертелся вопрос: неужели все это счастье – для него?

Маркова – звучная фамилия.

Кира обладала удивительно проницательными глазами, здраво рассуждала о различиях между Хаксли и Оруэллом и мечтала стать археологом. Она не любила цветов и была из тех убежденных веганов, которые не едят яиц, не пьют молока и пристально изучают состав печенья или шампуня перед покупкой. Поначалу Роман беспокоился, что Кира начнет проповедовать свои убеждения, но ошибся. Они условились, что, будучи вдвоем в кафе и столовых, берут исключительно растительные блюда и не касаются неудобной темы в разговорах. Роман угощал Киру латте с соевым молоком и банановым мороженым.

Иногда Кира позволяла себе сыронизировать:

– А кто-то у нас по-прежнему мертвечиной питается.

Впрочем, говорила она это беззлобно.

Умная, привлекательная, честная. Добрая, само собой. В меру тронутая. И пишет грамотно. Пусть порой и пропускает запятые.

Кира носила бабушкин крестик и симпатизировала буддизму, хотя ее неуемная натура не сочеталась ни с христианской строгостью, ни с буддийской бесстрастностью.

Кира призналась, что ее с детства мучает странный вопрос.

– Помнишь, однажды Карлсон внезапно исчезает?

– Припоминаю.

– Когда он возвращается, то с упоением рассказывает Малышу, какое чудесное лето провел у бабушки. Как считаешь, нафантазировал это Карлсон или у него правда есть бабушка?

Роман хмыкнул.

– Эта загадка мне не по зубам.

– Иногда я думаю, что он фантазирует. Иногда, что говорит правду. В детстве я всерьез не интересовалась, откуда берутся дети и есть ли Бог. Ответы пришли сами и не то чтобы сильно на меня повлияли. Бабушка Карлсона привлекала и привлекает меня куда больше.

Роман пожалел, что он такой сухарь по сравнению с Кирой.

– Что-то подсказывает мне, что за бурное воображение нужно дорого платить, – произнес он. – Дороже даже, чем за счастье и за любовь. Я хочу, чтобы ты сохранила чистый взгляд на вещи и избежала всякой дряни.

Впервые за время их знакомства Кира прослезилась, и Роман неловко обнял ее.

– У меня нет пропеллера, и я не живу на крыше. Но я готов сойти за твоего друга, – произнес, преодолевая смущение, Роман. – Что скажешь?

Кира залила его плечо слезами.

Поражало, как уживаются в ней сентиментальность и резкость, простодушие и искушенность. Кира часами обсуждала соседок по общаге и взахлеб делилась утомительными подробностями уходящего дня. Она с обожанием отзывалась о родителях: о чуткой маме, преподававшей историю в гимназии, и о папе-программисте, замкнутом интеллектуале, который из-за занятости мог неделями не интересоваться, как у дочери дела, а затем без предупреждения отвести ее в кино и устроить праздничный ужин. Будучи гуманитарием, она разбиралась в дифракции и прочих физических явлениях и притом лишь с третьего раза научилась класть деньги на студенческий проездной. Они регулярно бранились по пустякам вроде неверно истолкованной интонации или десятиминутного опоздания, и Роман удивлялся, как быстро он втягивается в спор и как долго остывает.

Примирялись они шумно и делали философские выводы.

– Как это сложно – быть бабой, – изрекала Кира.

– Как это сложно – быть, – выводил Роман.

Кира регулярно жаловалась – на педантичных преподавателей, на спешку в метро, на косые взгляды незнакомцев, на цены в «Милавице». У Киры постоянно болел живот, и Роман гладил его, отвлекая внимание девушки историями из жизни писателей и поэтов.

– Правда, что Некрасов любил карты?

– Истинно так. Даже свою жену, Авдотью, он выиграл у Ивана Панаева, вместе с которым руководил «Современником».

– Врешь.

– Ни капли.

– Как низко! Все вы на такое способны!

– Ну-ну, Кира. Во-первых, не все. А во-вторых, про Панаева я сочинил.

– Вот, значит, как!

Роман находил, что прием отвлечения заметно действеннее, чем многословные утешения. Кира забывала о боли и переживаниях, погружаясь в диалог. Единственный минус метода состоял в том, что с каждым разом количество историй о литераторах сокращалось и переключать внимание Киры становилось все тяжелей.

При малейшем недомогании Кира подозревала, что к ней подкралась смертельная болезнь.

– У меня злокачественная опухоль, – говорила она. – Это рак.

Поначалу Роман списывал это на специфический юмор, но смущала более чем серьезная интонация.

– Рак чего? – полюбопытствовал Роман, когда до него дошло, что Кира не шутит.

– Рак всего.

– Разве так бывает?

– Бывает.

– Да ты просто ипохондрик.

– Кто-кто?

– Ипохондрик. Человек, которому мнится, будто его одолевают жуткие недуги. То рак, то сердечная недостаточность, то психические расстройства.

– Никакой я не ипохондрик! Ты недооцениваешь угрозы!

– Любой ипохондрик утверждает то же самое. А вообще, с твоим питанием ты навлечешь на себя кучу неприятностей. Хоть бы молоко пила.

– Вот, значит, как? А не заткнуться бы тебе?

Они вновь спорили до хрипоты и вновь горячо раскаивались. Роман накупал Кире полный пакет еды, чтобы она готовила в общаге: рис, гречку, фунчозу, консервированную фасоль. В конце концов, при всех стычках и взаимных уколах Кира продолжала держаться вне всякого формата и не помещалась в скучную обыденность.

Роман время от времени писал Кире послания на тетрадных листах и передавал при встрече. Послания должны были соответствовать двум критериям: а) искренность; б) отсутствие слов «любить», «красивая», «хорошая», «умная», «девушка» и производных от них. Никаких прямых высказываний. В ответ благодарная Кира приоткрывала блокнот со своими стихами.

В октябре она остудила эпистолярный пыл Романа, заявив, будто у него дурацкий почерк.

– Буквы ровные и не сливаются, – оправдался Роман. – Главное, что понятно и легко читается.

– Дурацкий.

Через день Кира поделилась очередным четверостишием.

Кричи, не кричи,

Дыши, не дыши —

Все одно,

Как «жи-ши».

– Странное сочинение, – вынес вердикт Роман.

– В смысле?

– Я не знаю, как его определить. Не графомания, но не впечатляет.

– Не впечатляет, значит?

– Кира, я тебя не критикую. Это стихотворение туманное и обманчиво многослойное. Как будто автор старается показаться загадочным.

– Перед кем, интересно, он «старается показаться»? Не подумал, что я никому, кроме тебя, текст не открывала?

Кира захлопнула блокнот и спрятала в портфель.

Иногда она выражала сожаление, что они не живут вместе.

– Иначе любую ссору мы гасили бы сексом, – объясняла Кира, как бывалая семейная женщина.

Раза два в месяц Роман увозил Киру к Юре Седову, который на время выпускного курса вдруг решил посвятить себя учебе и перестал приглашать девушек домой. В ноябре Роман впервые привел Киру к себе. С этим шагом он затягивал не из-за родителей, которых уже на второй день, отмеченный катанием на лодке под луной, порадовал известием, что взаимно влюбился. Железный родительский график гарантировал, что с восьми до пяти они с Кирой могли вытворять дома что угодно.

Удерживал страх перед Саней.

В октябре они столкнулись после долгого перерыва. Роман, не поздоровавшись, заторопился вниз по лестнице. Урка прогнусавил вслед:

– Даже руки не подашь? Смотри, гордым быть плохо. Жизнь накажет.

Кира оставалась в неведении насчет Сани и не понимала, почему Роман не зовет ее к себе. На это филолог отвечал, что рабочее расписание позволяет отцу возвращаться в самый неожиданный момент. Кира вынужденно соглашалась с доводом и добавляла, что пока стесняется знакомиться с мамой и папой Романа.

– Знакомство с родителями – это почти свадьба, – говорила она. – Это настолько ответственно, ты не представляешь.

Отношение к сексу различало их. Кира хотела его так же сильно, как и боялась забеременеть. Она распознавала фаллические символы в Главном здании МГУ, в высотках «Москва-Сити», в Шуховской телебашне. Вместе с тем Кира нервно высчитывала дни до месячных и впадала в панику при малейшей задержке. Взбудораженный Роман покупал ей тест, чтобы успокоить и ее и себя. Сам он подозревал, что и вправду асексуален. Если раньше секс в списке интересов занимал место где-то между парусным спортом и болгарским кинематографом, то теперь переместился на двадцатые-тридцатые позиции, превратившись в обязательство. От Романа требовалось время от времени заводить Киру и доставлять ей удовольствие, при этом контролируя каждый свой импульс и каждое движение, чтобы не наделать глупостей. Наградой было удовлетворение от факта, что Роман принес радость самому близкому человеку.

В первый же раз, когда Роман рискнул пригласить Киру на Шаболовку, порвался презерватив. Сверхпрочный, согласно информации на упаковке. Роман никогда прежде не видел Киру в таком бешенстве.

– Ты что творишь? – кричала она. – Совсем отмороженный?

– Я, что ли, на рынок такое дерьмо выпускал? – огрызался Роман.

– А ты, значит, ни при чем? Типа все из-за куска резинки?

– Когда я это говорил?

– Сейчас! Будь наконец мужиком, возьми ответственность на себя!

Убивало, что за полчаса до перепалки Кира искренне восхищалась, какая у них уютная квартира и какой славный у Романа книжный шкаф.

– Первый блин комом, – съязвила Кира уже на улице. – Будем рассказывать нашему ребенку, что он появился случайно.

– Подожди.

– Что наш папа облажался.

– Послушай.

– Что наш папа не дотерпел.

– Кира! Послушай меня, ладно? Давай купим тебе таблетку для контрацепции.

– Сам пей свои таблетки!

Все-таки удалось уговорить Киру при условии, что Роман возьмет самое безопасное из средств. Через два дня Кира уехала в Марий Эл на выходные и привезла Роману черничное варенье и соленые грузди. Через неделю у нее начались месячные.

– Наверное, я была невыносима в тот момент. – Кира вспоминала историю с презервативом. – Ты накосячил, но я тоже хороша. Как с цепи сорвалась. Прости меня, пожалуйста.

Ближе к зиме ее ипохондрия разрослась. Роман обнаружил, что ему все труднее избегать конфликтов, рождавшихся из мелочей, и изобретать средства, чтобы отвлечь Киру от переживаний. Она укоряла Романа в невнимательности, он винил Киру в том же.

– Не надо все усложнять, – говорила она.

– Не надо все упрощать.

Кира беспрестанно атаковала жалобами и подколами. В отместку Роман однажды отослал ей короткое сообщение, будто проведет вечер с Бертой, прилетевшей из Владивостока на фестиваль. Кира три с половиной часа пыталась связаться с Романом, который исчез со всех радаров, нарочно выключив телефон. Дозвонившись, она рыдала.

– Почему ты меня убиваешь? – надрывалась она. – Почему?

Романа трясло от мысли, до какой степени они инфантильны и с каким азартом разрушают все самое теплое и доброе, что образовалось между ними. Они точно негласно условились, будто сблизились настолько, что имеют право причинять друг другу боль – буднично, ненароком, как бы между строк. Вместе с тем Роман по-прежнему отмечал достоинства Киры, попутно радуясь тому, что ее не развратила Москва. Любой, кто не знал Киру или знал поверхностно, мог принять ее хрупкость, помешанную с нетерпением, за сварливость. Между тем колкость и грубость пробуждались в Кире, когда она чувствовала малейшее посягательство на свое «я». В иное время, будучи светлой натурой, она угощала выпечкой бомжей и бездомных собак, чутко реагировала на несправедливость и восторгалась мелочами.

Перемирие установилось под конец декабря. На исходе зачетной сессии Роман свалился с ангиной. Кира, побросав дела, приехала к нему и поила с ложечки имбирным чаем с лимоном.

Из-за жара больной наблюдал комнату словно из целлофанового пакета. Всякое движение давалось с трудом, отчего мнилось, как будто любое действие, совершенное Кирой, тоже заключает в себе титанические усилия. Когда она перебирала пальцами его волосы, Роман поражался ее стойкости.

– У тебя голова такая горячая, что я чуть руку не обожгла. Бедняга!

– У меня рак, – пробормотал Роман.

– Ты, значит, диагнозы воруешь? – Кира усмехнулась.

– Клетки неправильно делятся. От этого повышается температура тела.

– Ну-ну. Не каркай, дружок.

Роман приподнялся.

– Если я внезапно завершусь, – произнес он, – то умоляю об одном. Не создавай посмертный ролик.

– Ты чего, Рома?

– Я видел, какими они бывают. Они все одинаковые. В коллаж собираются фото с улыбками. На видеоряд накладывается сопливая музыка. Еще на экране всплывают омерзительные банальности. О том, каким прекрасным был покойник при жизни и как его теперь не хватает.

Роман зашелся в приступе кашля и опустил голову на подушку.

– Никаких роликов, слышишь меня? Иначе превращусь в призрака. Как Акакий Акакиевич. И буду мстить.

– Слышу-слышу, – заверила Кира. – А о моей судьбе никто не узнает.

– Почему?

– Когда врач объявит, что у меня рак, я возьму билет и улечу на Алтай. В горы. Там меня никто не найдет. Там я сольюсь со стихией. Это и есть настоящая свобода.

Роман промолчал. Поступить нелинейно и объявить добровольную изоляцию против всех приличий – это в стиле Киры. Правда, у нее вряд ли хватит духа. Это ведь не просто красивая идея о единстве с природой и срастании с ландшафтом, а отречение от всего – от надежд, от привычек, от себя. Впрочем, Кира ипохондрик и придется ей караулить роковые вести от доктора годиков шестьдесят, а то и семьдесят.

Новый год они встречали порознь. Роман в Черемушках – с Юрой, с Климовичем и Гришей Тыквиным, а Кира – в Йошкар-Оле. Созвонившись после курантов, они проболтали целый час.

– Хотя мы и цапаемся, я не представляю жизни без тебя, – сказала Кира.

– Нормальная пара на нашем месте тысячу раз бы разбежалась, – предположил Роман. – Нашим перепалкам должны завидовать враги. Если честно, то факт, что мы до сих пор не стрелялись на дуэли, есть чистой воды недоразумение.

– Вызываю тебя на дуэль! Дуэль на подушках!

– Вызов принят!

– Ура! Я тебя люблю!

– А я люблю тебя, Кира!

– Получишь у меня подушкой по репе!

Роман всматривался в дно опустевшего фужера и не мог сообразить, как эта любовь устроена. С каждой ссорой только прочнее. Или это иллюзия?

Кира закрыла сессию на пятерки. Первую половину ее дня рождения они провели у Романа, который продержался почти час, чем вызвал безграничное уважение Киры. Затем они направились в караоке-бар, где именинница с бокалом «Жигулевского» в руках под всеобщее одобрение исполнила «18 мне уже». Даже опьянев, Кира не выглядела легкомысленной, как ни старалась.

А в феврале Роман лишился и ее, и иллюзий насчет любви, и чувства собственного достоинства.

Кира приехала ранним морозным утром и сразу утянула Романа на кровать. Доведя Киру до оргазма, он облегченно вытер лоб и откинулся на спинку дивана.

– Я уже второй раз с тобой такой кайф ловлю, – сказала Кира.

– И это здорово.

– Ты хоть капельку удовольствия получил?

– Я испытываю удовольствие, когда тебе радостно.

– И все?

– Этого мало?

– Значит, я бревно.

– Ты не бревно, Кира. Скорее секс – это не мой вид спорта.

Кира обняла Романа, прижавшись к нему обнаженной грудью.

– Фригидный ты мой, – ласково сказала она.

Роман накормил Киру чечевичным супом, а затем они устроили бой на подушках. Им предстояла совместная дорога до университета, и Роман предвкушал, как в подземке они будут наслаждаться музыкой в его наушниках. Специально ради этого он вечером загрузил на плеер свои и Кирины любимые композиции.

Планы нарушил Саня, который на корточках смолил папиросу на лестничной площадке. Завидев вора, Роман внутренне обругал себя за расслабленность и неосторожность. Как будто глазок для красоты установили. Трясущиеся пальцы не сумели вставить ключ в замочную скважину ни с первого, ни со второго раза.

– Братан, помочь? – Саня отряхнул пепел в консервную банку и встал, разминая худые плечи.

– Благодарю, не стоит, – бросил Роман через плечо. – Здравствуйте.

Саня со спины коснулся шеи соседа холодной ладонью.

– Ты это кому? – прохрипел бывший зэк.

– Вы о чем?

– С кем поздоровался?

– С вами.

Роман наконец-то совладал с замком.

– Чего руки не подал? Не обернулся даже. Опять брезгуешь?

– Да не брезгую. Дверь закрывал.

Роман, содрогаясь, протянул руку.

– Другое дело. Мне-то показалось, что ты Саню презираешь.

– Что вы. Совсем нет.

– Это девка твоя? Как тебя зовут, милая?

Сосед направил на Киру безобразную ухмылку. Девушка сделала шаг за спину Романа.

– Василиса ее имя, – резко сказал Роман. – Мы торопимся, извините.

– Куда?

– На занятия.

– На какие?

Разговор затягивался. Роман замер, перебирая в голове нужные фразы.

– Василиса. Василисушка. Послушай меня, – включил Саня наставнический тон. – Ромашка рассказывал тебе, как мы раньше общались?

Кира мотнула головой.

– Неплохо общались. Он заходил ко мне на чай. За базаром не всегда следил, но пацан был смышленый. А затем Ромашка возомнил, что он выше меня. Что умней, порядочней. Руки не подаст, не то что чая вместе выпить. Гнили набрался, гордости. Чисто министр. А ведь ни хуя в жизни не видел. Так, Ромашка?

– Нам надо спешить, – сказал Роман.

– Мы не закончили! – рявкнул Саня. – Считаешь, я из тех, кто утирается, когда в них плюют? Что со мной можно по-всякому?

– Я так не считаю.

Голос Романа дрожал.

– Что я захочу, то и сделаю с тобой, – сказал Саня. – Захочу, тебя раком поставлю. Захочу, Василису твою.

Роман смолчал.

Саня снова обратился к Кире:

– Чувствуешь, как он боится? Разве будет бояться тот, за кем нет грехов? На ком нет вины? Подумай над этим, девочка.

– Хорошо, – сказала Кира.

– Хорошо, если хорошо. Решай сама, нужен ли тебе чухан, который не умеет тебя защитить? Который заврался? Который ни себя не уважает, ни остальных? Я не заставляю тебя действовать. Подумай над моими словами.

– Хорошо.

– Отлично! Меня Саня зовут, кстати. Запомни.

Заячьим чутьем Роман догадался: сейчас можно, сейчас отпускают. Крепко держа Киру за запястье, он нетвердыми шагами двинулся по ступеням, касаясь ладонью шершавой стены. Сердце трепыхалось на ниточке.

– С тобой еще поговорим, Ромашка, – пообещал Саня напоследок.

На первом этаже Кира тихо сказала:

– Отпусти руку, пожалуйста. Мне больно.

Роман сбивчиво поведал Кире о Сане и поделился вычитанными сведениями о воровском мире, рисуя преступное сообщество подлым, жестоким и могущественным.

– Надо было настучать ему по морде, – сказала Кира. – В Йошкар-Оле ты дрался бы чаще.

– Это не подъездная гопота с пивом, – сказал Роман. – У блатных вопросы решаются через слова, через интонацию, через жесты. Бить вора запрещено. Говорю тебе, это хитрая система. Ее правила нельзя нарушать. И подчиняться этим правилам тоже опасно. Порочный круг.

– Ты усложняешь, – сказала Кира.

– Ты упрощаешь.

– Ты свободный человек. Ты сам определяешь, каким правилам следовать. Это твой выбор.

Роман понимал, что между ними все кончено. Очевидно, что он упал в глазах своих и Киры, хоть она не осуждала его. Крепкий мужик, будь он вместо Романа, первым делом велел бы девушке (жене, сестре, дочери, знакомой) ждать его внизу, чтобы не впутывать. Крепкий мужик, приняв вызов, не позволил бы никому так о себе отзываться.

Роман и Кира имитировали доверительные отношения еще около месяца. В памяти запечатлелись отдельные образы: Роман отбирает у случайного промоутера набор листовок, Кира с размаху бьет ладонью тугодумный кофейный автомат в университетском холле. Если Роман угощал Киру бананом, то банан, по ее мнению, оказывался недозрелым или перезрелым. Если покупал Кире кофе, то не угадывал с сахаром. Ссоры, цепляния, подколы, подначивания, снова ссоры.

Оба сознавали, что глубоко неправильно продлевать совместные мучения. После очередной перебранки, вспыхнувшей в университетском городке, Роман взял на себя ответственность и объявил о расставании, признав, что он не из тех, кто гарантирует уверенность и защиту Кире.

– Это конец? – глухо переспросила она.

– Конец.

– Точно?

– Это не здоровая связь. Тебе нужен тот, на чьем плече ты будешь не только сладко засыпать, но и просыпаться. В безопасности и спокойствии, – закончил Роман неуклюжим каламбуром.

– Тупая шутка.

– Согласен.

Ему хотелось изрезать себя. За идиотские шутки, за идиотские поступки, за идиотские манеры, за слабость.

Вечером, через неделю, Кира позвонила и раздраженно произнесла:

– Раз ты решил, что мы сами по себе, тогда отныне у нас все свободно. Ты понимаешь, о чем я. Разные парни говорят, что я милая. Сегодня мы с девочками идем в клуб до утра, и я собираюсь напиться.

Роман разозлился:

– Мне-то чего докладывать? Я тебе индульгенцию должен выдать? Благословение? Так получай! Веселись, дочь моя, открывай врата!

На следующий день Роман, раскаиваясь, отослал Кире сообщение, где сожалел о своей грубости. Девушка в ответ написала, что в клубе не пила ни грамма и ни с кем не знакомилась.

Поведав друзьям о разрыве с Кирой, Роман и словом не обмолвился ни о Сане, ни о своем позоре.

– Вы почти полгода вместе были. Для первых серьезных отношений это приличный срок. Даже более чем. Считай, сколько тонкостей надо просечь, сколько навыков на ходу освоить. С первого раза никто не справляется, – говорил Юра Седов.

– Она ведь не курила. И тоже гуманитарий. Свой человек, – выражал сожаление Гриша Тыквин.

– You must be sleeping, Рома, какой запой? Алкоголь тебе не товарищ. Сердце надорвал, хоть печень сохрани. Лучше найди себе увлечение. Начни изучать французский. Или в бассейн запишись. Прикинь, годика через два пересечетесь с Кирой в Севастополе. Да она глаза округлит, когда увидит, как ты рассекаешь черноморские волны в стиле баттерфляй. А еще советую побродить по городу, послоняться, развеять думы. Человеку свойственно ошиваться. Глядишь, путеводитель новый выпустишь. Тематический. Я не психотерапевт, но должно сработать, – рассуждал Егор Климович.

И Роман слонялся. Нырял в проходные дворы Покровки, блуждал по конструктивистским кварталам в районе станции «Спортивной», искал модернистские здания на Пречистенке, исследовал сады – Александровский, Нескучный, Михайловский…

По ряду признаков Кира и Берта кардинально различались. Кира стремилась к стихии, Берта опасалась покидать пространство культуры. Бурную Киру раздражал покой, инертная Берта отдалялась от шума. Блондинка и рыжая. Тем не менее их объединяло важное сходство: они выпадали из парадигмы, как сказал бы Юра. И Кира, и Берта ценили спонтанность, а не расчет. Они не гнались за деньгами и не выискивали того самого самца, который одарит их кучей вещей, полезных и бесполезных, и доверит им исключительную роль Матери Его Детей.

Роман понял, что давно искал чуть тронутых девушек, и не мог определить, виновато в том утонченное гуманитарное образование или причина во врожденном пороке. На филфак его точно привела любовь к русскому языку.

Факт обитания с Сашей на одном этаже, в одном доме, в одном городе продолжал изводить Романа. Любой хам или мерзавец ассоциировался с блатным соседом. Однажды, возвращаясь с пар, Роман в вагоне метро наблюдал перепалку между двумя отморозками и бабкой с внуком. Хулиганы, выпучив зенки, орали на старуху и сыпали матом. Бабка, прижав к себе испуганного ребенка в красной шапке, не теряла достоинства и смачно давала словесной сдачи. Романа поразила реакция мужиков в вагоне. Никто из них не вступался за старуху с внуком, не бросал косых взглядов в сторону ругающихся, не опускал виновато глаза в пол. Мужики, крепкие и кадыкастые, притворялись, будто ничего не происходит.

Роман подумал, что они годами закаляли привычку быть ни при чем. Это вопрос не лицемерия, а выживания. Нельзя осуждать тех, с молчаливого согласия которых творится будничное зло.

Правило не общаться Роман и Кира многократно нарушали. Он с иронией интересовался «ВКонтакте», не собралась ли Кира снова в клуб, чтобы от души повеселиться с парнями, которые считают ее милой. Она сообщала, что ей не до клубов, так как она устроилась на работу официанткой в ночную смену, и с притворным сочувствием осведомлялась, не обижает ли Романа нехороший сосед.

Кира бралась за старое.

«У меня рак»

«Рак чего?»

«Я серьезно. Сейчас сдаю анализы. Прогнозы неутешительные. Врачи толком не объясняют»

«Рак чего у тебя?»

«Пиздец. Неужели тебе насрать?»

«Я этого не говорил»

«Если тебе насрать, неужели тяжело поддержать меня хотя бы для приличия? Или это тебе незнакомо – приличие?»

«Кира, понимаю, как тебе трудно сейчас. Я тоже весь на нервах, засыпаю под утро. Будет лучше, если мы перестанем искать помощи друг у друга и обманывать себя, будто все можно наладить. Нам надо преодолеть эту чертову зависимость»

«Думаешь, я ипохондрик, да?»

«Я этого не говорил»

«Говорил! Думаешь, что девочка херней страдает. Типа ей нечем привлечь внимание, вот она и прикидывается»

В апреле Роману приснилось, как он очутился дома у незнакомой девушки. Она пела кантри под гитару, и они болтали обо всем на свете. Без пререканий и недомолвок. Девушка, непосредственная и искренняя, не кокетничала и не поправляла разметанные по плечам волосы. Она словно не догадывалась, как она изящна и красива. Посередине беседы Роман вспомнил, что должен распечатать важный материал, и направился искать копировальный центр. Неизвестный район с однообразными высотками и широкими автотрассами смутил Романа, и он заблудился, забыв до кучи адрес обаятельной незнакомки. Документы и телефон остались у нее.

Наутро Роман, разочарованный сновидением, открыл свежее сообщение Киры:

«Зря ты не поверил. Я правда больна. Это лейкоз. У меня критический уровень тромбоцитов, за месяц я потеряла шесть килограммов. Я ем раз в сутки и задавлена усталостью. Если бы у меня было хоть немножко сил, я бы возмущалась тобой. Я бы ненавидела тебя.

Я была готова следовать за тобой, пусть ты и проявил слабость и повел себя робко (назовем это так) на моих глазах. Ты отвернулся от моей поддержки. И лишил меня своей. В момент, когда я не могла без нее.

Я истощена. Есть только один выход. Тот самый».

К сообщению крепились два файла: композиция Джона Денвера «Leaving On a Jet Plane» и фотография – распечатанный электронный билет на самолет. Рейс «Москва – Горно-Алтайск» на 20 апреля.

То есть Кира улетела вчера.

Ее телефон не ответил. Одногруппницы доложили, что Кира не посещает лекции неделю. Соседки по общежитию сказали, что она съехала с чемоданом, и велели больше их не беспокоить. Знакомый Романа с мехмата, дока в графических приложениях, подтвердил, что фотография не обработана в фотошопе. Вечером Кира мелькнула в онлайне и, проигнорировав десяток писем от Романа, удалила свою страницу.

То есть Кира улетела вчера. По-настоящему.

В те дни Роман выпивал по полбутылки самого дешевого виски и бредил идеями. Он то намеревался ехать в Йошкар-Олу к родителям Киры, не зная их имен и адреса, то намеревался рвануть за ней на Алтай и изучал карту, то планировал нанять частного детектива. Само собой, каждый сценарий за версту нес беспросветной авантюрой.

Вероятно, Кира наметила Горно-Алтайск как перевалочный пункт и могла запросто купить в нем билет на междугородний автобус в любом направлении, не предъявляя паспорта. И вообще, откуда у нее столько денег? Чаевые с ночных смен? На авиарейс она, положим, накопила. Где спать? Чем питаться? А горное оборудование? На середине рассуждений пьяный Роман подлавливал себя на мысли, что придерживается логики начинающего туриста, который стремится обезопасить любой шаг. Какой логикой руководствовалась Кира, Роман терялся в догадках.

Выпивка не заглушала саднящее чувство вины, и Роман изнывал от бессилия. Не смея поделиться с кем-нибудь своей историей, в которой выставил себя образцовым подонком, он вдобавок не решался оповестить горно-алтайскую полицию и обзвонить местные хостелы и гостиницы. Единственное, на что Роман сподобился, – это обращение в интернет-приемную губернатора Алтайского края. Роман, снабдив письмо губернатору фотографией авиабилета, писал, что девушка, больная раком крови, не предупредила родителей и руководство МГУ о вылете и ей срочно нужна квалифицированная медпомощь.

На следующий день, возвращаясь из университета, Роман обнаружил в почтовом ящике конверт с посланием от Киры. Она отправила его аккурат перед вылетом.

«Извини, что не позволила довезти до аэропорта багаж и не поцеловала в лоб на прощанье.

У меня не лейкоз. Максимум тромбоцитопения. Гематолог посмотрел результаты обследования и велел мне больше отдыхать и регулярно питаться.

Скучаю по тем временам, когда ты приносил мне фасоль и корейскую морковку. Это вдохновляло.

Деньги у меня есть, хоть и не королевские. Я здесь не навсегда. Полазаю по горам и по полям, погощу у друзей по переписке и двину в ЙО. Может, автостопом.

Забрала с собой твои письма. Почерк у тебя хороший. Я хотела тебя позлить, когда обозвала его дурацким. Наверное, зря ты рубанул сплеча. Думаю, мы бы пробились сквозь грязь и дым, что встали между нами. Кроме всего прочего, мы были друзьями.

Не волнуйся и не ищи меня. Я пытаюсь жить, и ты пытайся.

Желаю тебе счастья.

К.»

Трясущимися руками Роман отвинтил крышку «Паспорт Скотч» и отхлебнул из горла, проливая виски на рубашку. Голову будто стиснули здоровенными стальными щипцами.

Извини.

Не лейкоз.

Скучаю.

Не навсегда.

Зря.

Не ищи.

Счастья.

Шок не отступил до утра. Роман механически выключил будильник, механически вскипятил чайник и забросил в бокал два пакетика – с чабрецом и с малиной. Механически пролистал новостную ленту и наставил сердечек. Переоделся, обулся, отворил дверь.

– Здорово, Ромашка! – обрадовался Саня.

Он сразу же потушил окурок.

Роман сообразил, что не посмотрел в глазок перед выходом.

– Как жизнь молодая? Как Василиса?

Роман ошалело глядел на вора.

– Кинула тебя, что ль?

Роман молчал.

– Угадал. Значит, не любила тебя. Если б любила, то не бросила бы. Будь ты петушилой, и то бы не бросила.

Этажом выше, дрогнув, затормозил лифт. Двери со скрежетом разомкнулись. Последовал миг затишья, сменившийся твердыми шагами.

– Кто тебе поможет, Ромашка? – спросил Саня почти ласково. – Отец? Мать? Мать – это да. Это самый близкий человек в мире. Мать прощает. Кошек душить начнешь – простит. Людей резать – тоже. Обманешь ее – она поплачет и снова простит. Ближе матери никого нет.

Наверху раздались глухие удары в дверь. Наверное, обивка смягчила.

– Но мать тебя не спасет, – продолжал Саня. – Мать жизни не научит. Почему, думаешь, я тебя не наказываю? Ты передо мной уже столько раз провинился, а я тебя постоянно прощаю. Потому что я тебя люблю.

Серия настойчивых глухих ударов.

– Эх, люблю я тебя! Дури в тебе много, но сердце у тебя светлое, Ромашка. Этим ты мне и нравишься. Хлюзда, зато со светлым сердцем. Я ведь не просто так здесь. Я ведь помочь тебе должен. Жизнь тебя переломает, если Саня не вмешается. Если Саня не растолкует, что к чему…

Роман, как загипнотизированный, смотрел на соседа. Истрескавшиеся тонкие губы бывшего зэка сжимались и разжимались, мелькали неровные желтые зубы.

Наверху вновь послышались шаги. Звук приближался, и вскоре на шестом этаже очутился высокий моложавый брюнет. Искорки в глазах и распахнутая улыбка придавали его лицу ребяческое выражение. Брюнет был одет в серый кардиган, застегнутый на все пуговицы, в узкие голубые джинсы и обут в практичные кеды. Незнакомец остановился.

– Мир вам! – сказал он задорным голосом, пряча руки в карманах.

– Ты кто? – поинтересовался Саня.

– Можно сказать, никто, – бойко отрекомендовался брюнет. – Меня тут ваш разговор привлек.

– Еще раз: ты кто? – повторил раздраженно сосед.

– Ростислав я.

Ростислав бодро вскинул вверх согнутую руку с зажатым кулаком.

– Откуда такой красивый, Ростислав?

Саня не впечатлился приветствием и продолжал, сидя на корточках, сверлить глазами незваного гостя.

– Да какая разница? – добродушно произнес брюнет, будто речь шла о чем-то несущественном. – Вы пацана учите, так? Воспитание подрастающего поколения – достойное занятие. Мне, например, в детстве объяснили, что нужно быть внимательным и не доверять чужим дядям.

С этими словами Ростислав подмигнул Роману. Тот задержал на брюнете бессмысленный взгляд. Росток, ростовщик, Ростов, Ростислав. Отрасль, подростковый, на вырост.

– До тебя не доходит? – Голос Сани выражал крайнее нетерпение. – Думаешь, нарисовался тут набушмаченный фраер, затрещал и…

Ударом с носка в подбородок Ростислав застал блатного врасплох. Голова Сани отдернулась, и он затылком врезался в стену.

Роман подумал, что это дикая ошибка. Вора бить нельзя.

– Учиться надо всегда и везде, – сказал Ростислав Сане. – Нужно быть внимательным, я же говорил только что.

Завалившийся набок Саня прохрипел. Опершись, он попытался подняться и опрокинул консервную банку с окурками. Ростислав с короткого размаху опустил ногу соседу на поясницу. Как кирпич уронил. Раздался резкий сдавленный выдох. Саня словно переломился и уткнулся щекой в пол.

– Опять ты невнимательный, – укоризненно сказал Ростислав. – Рассеянный. Самоуверенный.

– Я тебя выебу, – проскрежетал Саня.

– Давай без грубостей.

Ростислав подошвой прижал его голову к полу и обратился к Роману:

– Это чудо здесь живет?

Роман будто очнулся.

– Да, – вымолвил он и указал пальцем на соседскую дверь.

Ростислав кивнул и сказал Сане:

– Достань ключ из кармана. Быстрей. Сейчас я уберу ногу, а ты медленно встанешь и отопрешь замок. Затем мы мило побеседуем. Наедине.

Саня в испачканной пеплом тельняшке, кривясь, в точности выполнил указания Ростислава. Когда они скрылись в квартире блатного, Роман пожалел, что легко отпустил брюнета в волчье логово. Даже раненый, Саня способен на что угодно. Исподтишка ножом пырнет или выкинет что-нибудь не менее подлое.

Надо постучаться.

Или не надо?

Обошлось. Улыбчивый, как и прежде, Ростислав скоро перешагнул порог. Дверь за ним вмиг захлопнулась.

– Не волнуйся насчет него. На днях он выметается из вашего дома, – сказал брюнет. – С концами.

– Правда?

– Если соврал, то его выметут оттуда вместе с рыбьими скелетами.

– Как вам удалось?

Роману следовало кланяться в ноги незнакомцу в сером кардигане, а он городил чушь.

– Окурки он, например, убрать не согласился. – Ростислав посмотрел на пол. – Не уважает, гад, чужой труд.

– У меня совок есть с щеткой, – пробормотал Роман.

– Давай лучше прогуляемся. Если не торопишься, конечно.

В глазах Ростислава мелькнули искорки. Роман спохватился. Так-то он собирался в библиотеку, а затем на консультацию с многомудрым Алексеем Семеновичем, обещавшим студенту свежую монографию по творчеству пролеткультовцев. Вместе с тем пренебречь прогулкой с замечательным человеком Роман не мог никак.

Они направились по Шаболовке к метро.

– Вот урод, – сказал Ростислав, услышав историю взаимоотношений Романа и Сани. – Слабо я его отделал.

– Он честно съедет? – уточнил Роман.

В рассказе он умолчал о Кире.

– У него выбора нет, – заверил Ростислав. – Ситуацию я ему обрисовал. Перед носом удостоверением потряс. Для убедительности.

– Спасибо вам! – сказал Роман. – Если бы не вы…

Ненадежный голос задрожал. Ростислав сбавил ход.

– Люди делятся на две категории, – сказал он.

– Первая делит людей на категории, вторая не делит, – вспомнил Роман известную шутку.

– Верно, – сказал Ростислав. – Я как раз из первой. Параметры деления у всех разные. Сильные и слабые, умные и тупые, интересные и скучные, материалисты и идеалисты, патриоты и либералы, вегетарианцы и мясоеды, иосифляне и нестяжатели…

– Воры и фраеры, – подсказал Роман.

– Кто во что горазд. Для себя я определился, что бывают люди добрые и недобрые. А этот Саня – мразь полнейшая.

– Он поступал по своему закону. – Роман вздохнул.

Ростислав остановился и, повернувшись к студенту, положил руку ему на плечо.

– Он выродок. Он не прав, и это не обсуждается. Ты не виноват, что он свалился тебе на голову. Тебе элементарно не повезло, Роман. Кто угодно на твоем месте посыпался бы под давлением опытного жулика.

– Я изначально поставил себя неправильно.

– Был вежливым и любезным?

– Что-то вроде того.

– Тебя так воспитали. Скажи «Здравствуйте!», скажи «Спасибо!» – все это тебе привили в детстве. Так?

– Так.

– Ты не привык, что твоими хорошими манерами злоупотребляют. А Саня этим воспользовался. Он с малых лет учился запугивать, сбивать с толку, преувеличивать свою значимость в чужих глазах. Естественно, у него богатый опыт в этом черном деле. Он кровопийца со стажем. Зато теперь и ты кое в чем поднаторел.

– Надеюсь.

– Поднаторел! Точно тебе говорю.

– Вы меня спасли.

Ростислав убрал руку с плеча и возобновил медленный шаг.

– Чистое совпадение. Я вообще случайно оказался у вас в подъезде.

– Мне хотелось покончить с собой, – признался Роман. – Или уехать в другой город.

– Советчик из меня фиговый, но я тебе вот что порекомендую. Если в будущем к тебе пристанут подобные типы, помни о двух вещах. Во-первых, ты ничего им не должен, какие бы надежды они на тебя ни возлагали и как бы ласково ни называли. Во-вторых, не замыкайся в себе. Доверяй переживания родителям и друзьям. Много друзей у тебя?

– Трое, – сказал Роман.

– Доверяй им. Такие упыри, как Саня, стремятся тебя изолировать, разрушить привычные связи, оторвать от всего дорогого. Не позволяй им.

У метро он пожал Ростиславу руку и задал вопрос, мучивший с самого начала беседы.

– Вы из спецслужб, да?

Ростислав звонко, по-ребячески рассмеялся, ничуть не стесняясь.

– Да какая разница? – сказал он беззаботно. – Пусть это останется тайной. Может, я из ФСБ. Может, монтер или газовик. Или вышибала. Или путешественник по московским подъездам. В любом случае я рад знакомству с тобой, Роман. Береги себя и не бойся. Ты в плюсе, а Саня в заднице. И всегда так будет.

Роман еще долго размышлял над тем, кем работает Ростислав, и в итоге решил, что загадочный брюнет – это Серый Кардиган. Как серый кардинал, только вместо плетения интриг занятый спасением людей.

Через неделю на шестой этаж заселились три студентки. Более чем отличная замена. Роман, больше не встречавший Саню, заметил, что никогда не видел хозяина квартиры напротив. Кто знает, кем он приходился Сане. Родичем, корешем, должником, никем. Да какая разница?

Дипломные трудности напали кстати.

Целые абзацы из научной работы выдирались, переставлялись, сжимались до предложения и расправлялись до страницы. Роман изнывал от собственного несовершенства. Каждая строчка Бахтина сокрушала затаенными глубокими смыслами, давила неповторимым и незаметным изяществом. Есть мастера, есть талантливые трудяги, как Алексей Семенович, а есть имитаторы умственной деятельности наподобие студента Тихонова, считал Роман. Он представлял, как маются молодые писатели и поэты, оценив подлинный размах гениальности Пушкина и Лермонтова.

Половина фрилансерского заработка тратилась на выпивку. В свободные от сна, копирайтинга и диплома часы Роман совершал затяжные променады с фляжкой и книгой, читая все подряд: «Молот ведьм», «Дао дэ цзин», сборник занимательных математических задач, графические романы, публицистику Оруэлла, труды Юма, Маркузе, Деррида.

Каждую минуту кто-нибудь да расстается, но единицы кончают с собой или сбегают на Алтай. Кира оказалась как раз из таких. Она превратилась в большой сплошной нарыв, напоминавший о себе. Роман опасался, что она связалась с сектантами, обозначенными как «друзья по переписке». Разумная сторона уверяла: Кира настолько не выносит повиновения, что за километр различит манипуляторов, какими бы хиппарскими и экологическими идеями те ни прикрывались. Иррациональная сторона возражала: она же не в себе, она отчаянно ищет доверия, чем могут воспользоваться психопаты – идейные и не очень. Да и вообще, мудрено ли восемнадцатилетней девушке затеряться на незнакомой земле? Ни разу не мудрено.

Губернатор Алтайского края хранил молчание.

Поиск родителей Киры по «Одноклассникам» и «ВКонтакте» успеха не принес. Искать людей по фамилии Марковы в Йошкар-Оле было сродни тому, чтобы безлунной ночью блуждать по чаще с ароматической свечкой.

Алексей Семенович расписывал преимущества магистратуры.

– Армия вам, насколько понимаю, из-за плоскостопия не грозит, – говорил научрук. – Тема плодоносная, научный потенциал в вас чувствуется. Магистерское образование котируется выше бакалавриата…

Роман кивал, не отрицая и не соглашаясь. Любой разговор о том, что именовалось дальнейшими перспективами, мыслился как бесполезный и нелепый. Напиваться и поглощать книги – вот лучшая из перспектив.

Незадолго до дипломной защиты позвонил Юра Седов.

– Нет сил спокойно наблюдать за тем, как ты спиваешься, – сказал Юра. – Какой-нибудь Буковски признал бы тебя за своего, но меня смущает твой стиль жизни.

– После выпускного я сбавлю обороты, – сказал Роман. – Буду готовиться ко вступительным в магистратуру.

– Насчет магистратуры я и хотел потолковать.

Седов поведал, что к нему обратились из Главного корпуса МГУ, из отдела профессиональной ориентации и трудоустройства. С заманчивым предложением. Участие в государственной программе.

– Деталей раскрыть не могу, – сказал Юра. – Проект масштабный. Гуманитарный, связан с преподаванием, финансирование на высшем уровне. Чуть ли не Путин курирует. Скину тебе телефон Эдуарда Викторовича. Он из отдела трудоустройства. Я ему говорил о тебе. Ты обязательно позвони.

– Ты участвуешь?

– Проект мобильный, а я пока не очень мобильный, – сказал Юра.

Гуманитарный, мобильный, Путин. Седов не впутал бы друга в сомнительное предприятие. Тем более если Юра отказался, то и Роман сумеет, так что насильно его никуда не завлекут. Он из любопытства набрал номер Эдуарда Викторовича, и интеллигентный мужчина пригласил студента в кафе «Жан-Жак» на Маросейке.

Явившийся раньше положенного времени Эдуард Викторович производил впечатление человека, который тщательно конструирует свой образ. Дорогой светло-синий костюм, белая рубашка и повязанный виндзорским узлом красный галстук в сочетании напоминали триколор. Благодаря славянскому носу картошкой, аккуратно подстриженной густой бороде и зачесанным назад русым волосам Эдуард Викторович смахивал то ли на прихорошенного лесоруба, то ли на канонического хипстера.

К моменту прихода Романа «лесоруб» листал страницы на планшете и допивал кофе. Рядом пустовала другая чашка.

– Я кофеиновый наркоман, – пояснил Эдуард Викторович.

Без раскачки он приступил к сути. При Министерстве образования РФ создана специальная комиссия по глубинному мониторингу. Комиссия направляет выпускников главных московских и питерских вузов, проживших в Москве и Петербурге не менее двадцати лет, на работу в провинциальные школы. Задачи программы состоят в том, чтобы обозначить проблемные точки преемственности между средним и высшим образованием, чтобы пополнить информацию о реальном положении дел в школе и чтобы из первых уст собрать сведения об учительской профессии. И укрепить связи с провинцией, конечно. В голосе Эдуарда Викторовича звучал энтузиазм.

– Это почти то же самое, что и распределение после вуза в советское время? – уточнил Роман.

Он тоже взял кофе.

– Неуместная аналогия, – сказал Эдуард Викторович. – При распределении вас отправили бы в какое-нибудь село на три года, по истечении которых вы получили бы свой диплом. Программа по глубинному мониторингу в корне добровольна. Если вы принимаете участие в проекте, то сами выбираете, в какой населенный пункт едете. Мы предоставляем список школ и список съемных квартир, а вы устраиваетесь и заселяетесь самостоятельно, по вкусу. Вы свободны в предпочтениях.

– Какие населенные пункты вы предлагаете? – Роман изобразил праздное любопытство.

– Что угодно. Есть, например, Петрозаводск. Якутск. Воронеж. Казань. Череповец. Армавир, это Краснодарский край.

– География обширная, – оценил Роман. – А села есть?

– В дальнейшей перспективе. Сами понимаете, дефицит жилья в удаленной местности и прочие накладки. Зато мы находим для вас учеников по скайпу, которых вы вправе брать или не брать. Это дополнительный заработок, который призван покрыть расходы на квартиру.

– Если что, я копирайтингом занимаюсь, – сказал Роман.

– Увы, по условиям договора запрещены любые источники дохода, кроме преподавания и репетиторства, – сказал Эдуард Викторович. – Особый пунктик. Считайте это издержками.

– Основательно, – удивился Роман. – Этот проект секретный?

Эдуард Викторович, улыбнувшись, потянулся к планшету. Он отыскал в интернете страницу МГУ, зашел в ряд разделов и подразделов и с гордостью продемонстрировал на экране страницу с новостью о создании комиссии по глубинному мониторингу.

– Да кто это увидит? – спросил Роман.

– В том и дело, что никто! – сказал Эдуард Викторович. – Информация в свободном доступе, но не афишируется. Не секретная, но и известной назвать затруднительно.

Эдуард Викторович объяснил, что учитель должен каждый месяц составлять детальный отчет. По соглашению надо проработать в провинциальной школе год. Иначе штраф в полмиллиона. Разумеется, дальше при желании молодой специалист имеет право сколько угодно обучать детишек из Якутска и Армавира. За участие в программе выпускник получает сто пятьдесят тысяч рублей: треть – до отъезда, две трети – по окончании учебного года. Плюс путевка в профилакторий.

– Помимо прочего, это еще и отличный вызов. Проверьте себя, – сказал Эдуард Викторович, допивая четвертый кофе.

– Если я вдруг сбегу посреди учебного года? – сказал Роман. – Не в Москву – в другой город. Или за границу.

– Это предусмотрено. Участникам мы вживляем чип и наносим штрихкод. Вас достанут в любой точке земли.

– Так серьезно?

Роман раскрыл глаза. Эдуард Викторович добродушно улыбнулся.

– Шутка. Никуда вы не сбежите. Во-первых, это вам же обойдется дороже. Во-вторых, мы же не на каторгу вас ссылаем. Отработать год по специальности – это не приговор. Повторюсь, это вызов, который вы себе бросаете. Попутно помогая при этом родной стране.

Эдуард Викторович выдал Роману запечатанный в конверт тест, оценивавший готовность выпускников к учительской профессии, с просьбой выполнить дома и назначил дату следующей встречи.

– Поверьте, проект запустили не просто так, – сказал Эдуард Викторович. – Правительство заинтересовано в реформах, в качественном образовании, в лучшей жизни. В ваших силах выступить рупором десятков тысяч педагогов по всей России. Не каждому выпадает такой шанс.

Тест делился на две части. В первой части предлагались сорок заданий с вариантами ответов.

«Когда отмечается День учителя?»

«Какой документ определяет совокупность требований, обязательных при реализации основных образовательных программ?»

«Как зовут героя Дмитрия Нагиева в сериале «Физрук»?»

«Каким видом спорта занимаются герои сериала «Молодежка»?»

Во второй части шли полтора десятка открытых вопросов.

«Какие выражения из школьного сленга вам известны?»

«Каково ваше отношение к аниме? Опишите».

«Ученик обозвал вас олухом. Ваша реакция?»

«Какой девиз наиболее соответствует духу современной молодежи?»

Роман диву давался. «Олух» – это слишком высокопарно для детишек. Книжный штиль. Им бы что-нибудь проще, с одним из четырех волшебных корней. А главный молодежный девиз: «Забери на стену, чтобы не забыть». Ни отнять, ни прибавить.

Очевидно, на «глубинном мониторинге» кто-то наживался по-крупному. Создание комиссии, разработка проекта, набор и курирование выпускников, составление тестов, и прочая, и прочая блаженная околесица в смете расходов. Не исключено, что у них двойные ведомости: по липовым участники программы получают сто пятьдесят тысяч, а по официальным – все четыреста.

Само собой, красивых слов не пожалели. Укрепить связь с провинцией, получить информацию о реальном положении дел. Повелители опять притворялись, будто далеки от народа, будто не ведают, чем дышит чернь и каковы ее нравы. Незнание словно избавляло от ответственности – в противовес Ежи Лецу.

Пилили вдохновенно, с азартом. Не у всех на виду, но и не особо таясь.

Тем не менее Эдуард Викторович врал не во всем. Насчет вызова сказано верно, хотя и пафосно.

Переезд, который нельзя откладывать, иначе сгоришь дотла.

Роман понял, что единственное препятствие – объяснение с родителями, от которых отдалился за годы. Роман продолжал ценить их, испытывал к ним уважение. Ростислав был прав, говоря о доверии, но это целое искусство – быть откровенным с теми, кто ближе всего. Требовалось вновь учиться этому.

Мама наказала не надрываться, вовремя есть, высыпаться и обращаться с любыми вопросами.

Папа велел регулярно писать, а также помнить, что Роман теперь учитель и это ко многому обязывает.

Эдуард Викторович вручил рекомендательное письмо от ректора МГУ и инструкции. Об участии в проекте никому, кроме родителей, не сообщать. Посылать отчеты по итогам каждого месяца. Докладывать об авральных ситуациях. Достойно представлять Москву.

В августе, непосредственно перед отъездом, Роман завернул в «Фаланстер», чтобы погадать по книге. Глаз упал на Слотердайка, на второй том его «Сфер», именовавшийся «Глобусами».

– Назовите, пожалуйста, номер страницы и строчку, – предложил Роман девушке в синем платье, которая рядом присматривалась к новинкам.

– Сто шестьдесят три, четвертая сверху.

Роман раскрыл и зачитал вслух:

«Человек – это животное, ожидающее и переживающее разрывы с теми, кто ему наиболее близок».

Один день Романа Павловича

– Что я сделала-то?

– Забыл!

– А я летом был в Абхазии и видел дачу Сталина!

– У вас не найдется лишнего мела?

– Роман Павлович, у меня в кабинете окно заклинило. Поможете?

– Этот 6 «А» меня с ума сведет. Целый день сдерживаюсь, не кричу на них, а дома срываюсь на своих детей. Разве это правильно?

– Только не тройку, ну пожалуйста! Ну пожалуйста…

– На следующий урок принесу.

– Глагол – это сказуемое.

– Процесс идет, хорошо.

– Шукшин придумал чудиков, потому что так смотрел на реальность.

– Шукшин не примыкал к шестидесятникам, потому что не разделял их убеждений, и писал о своем.

– Роман Павлович, а кто такой детственник?

– Роман Павлович, а вы катались на мотоцикле?

– Роман Павлович, а кто самый известный поэт в истории?

– Роман Павлович, а правда, что Путин нанесет ядерный удар по ИГИЛ?

– Роман Павлович, из РОНО задание спустили. Конкурс сочинений о коррупции. Дайте команду лучшим ученикам написать до вечера. Вот требования и электронный адрес, по которому нужно посылать.

– Чего сразу Аксенов! Не посылал я его!

– Учебник? Я потерял. Тетрадь? В учебнике лежала.

– Я такая ленивая. За уроки в девять сажусь.

– У вас не найдется лишнего стула?

– Вводные слова вводят нас в курс дела. Их можно убрать из текста.

– Может, вы нас раньше отпустите? Никогда не отпускали? И что?

– Шукшин – это еще что. Недавно мне один товарищ отчеканил, когда «Грозу» изучали: «Борис работал депутатом». Об истории у них, мягко говоря, искаженные представления.

– Я не смогу остаться на дополнительное занятие. Мне в больницу.

– Я тоже не могу. В больницу. Кровь из вены.

– Это неправильно – тащить тетради для проверки домой. Должна же, в конце концов, быть у нас личная жизнь.

– Я так считаю: после смерти учителя похоронные услуги должно оплачивать государство. Тогда я с полной ответственностью заявлю: в гробу нас видело наше государство.

– Роман Павлович, принесите, пожалуйста, мне в пятницу тетради восьмых классов. Плановый контроль работы педагогов. И не забывайте ставить отметки Макарычеву. Так надо.

Среди всеобщего сумбура

Часы в школьном холле спешили на две минуты. Настенные часы в своем кабинете Роман сверял с Кремлем, поэтому звонок на первый урок русского или литературы раздавался в 7:58. А на первую перемену – в 8:43. И так далее. Роман с иронией воображал, что попирает мелкопоместные школьные порядки во имя большой всероссийской истины, не зависящей ни от царя, ни от придворных.

Впрочем, эта большая истина тоже была относительной, потому что даже кремлевские часы – это лишь способ приручить необузданное время.

Относительность заключалась и в том, что в школах детям прививали одно, дома – второе, а на улице – третье. Компасы указывали на разные направления и сбивали с толку. Не зная, как поступить верно, ребенок поступал как и все.

Роман не считал себя исправным компасом и не лез с советами и наставлениями, чтобы не усугублять и без того очевидные противоречия. С одной стороны, быть педагогом значило твердить о послушании и прилежании, учить детей не перечить, соблюдать дисциплину, быть вежливыми. С другой стороны, Роман не терял надежды вырастить порядочных и честных людей, себе-на-уме личностей. Методы не совпадали с задачами, причем это упущение закладывалось в основы педагогики. Сначала подчинение, затем – в идеале – свобода.

Нововведения, призванные улучшить школу, не действовали. Семь-десять лет назад школяр полагал за счастье заглянуть краешком глаза в журнал Марь Иванны и подсмотреть отметки. С появлением электронных дневников такая радость исчезла: при первом желании ученик мог увидеть на мобильном экране или мониторе не только свои оценки, но и средний балл по какому угодно предмету.

И эта система не опережала предыдущую. Середнячок, имевший к концу четверти текущие 3,88 балла по литературе, позволял себе расслабиться и пренебречь Шекспиром или Пушкиным, так как даже двойка не портила картину. Роман именовал это оцифровкой сознания: любое действие, за исключением тех, что удовлетворяли первичные потребности, обладало смыслом только при наличии результата, который поддавался измерению и подсчету. Если читать, то ради отметок; если писать, то ради лайков.

Собственно, ЕГЭ строился по аналогичному принципу.

Родители ночами не спали, чтобы дети поступили в вуз. Дети не спали ночами, чтобы порадовать родителей дипломом.

Роман усвоил, что умение избегать паники посреди всеобщего сумбура – едва ли не важнейший навык.

Самым сложным было оставаться спокойным на совещаниях. Заинтересованный Марат Тулпарович, не церемонясь, касался на них любых тем.

– Недавно санузел сменили, а в уборных уже грязно, – констатировал он. – Особенно в женских туалетах. Просьба классным руководителям: научите девочек сливать за собой.

Иногда на педсоветах звучала житейская мудрость:

– Детей можно хоть десять сделать. Главное – их воспитать.

Больше всего нервировали исходящие свыше команды, которые директор по цепочке перекладывал на учителей. Внезапный отчет на пять страниц, поездка на педагогический семинар, кулинарное соревнование среди классов – к этому все привыкли. Однажды Марат Тулпарович сказал, что до конца дня ему требуются пять сочинений на районный конкурс «Я гражданин России», и Роман с Лилией Ринатовной срочно кинулись обзванивать учеников с убедительными речами.

Классным руководителям доставалось больше, чем простым предметникам.

– До понедельника нам предстоит отчитаться об анкетах питания, – передавал Марат Тулпарович новое послание от своего начальства. – В тесте пятьдесят вопросов – о качестве блюд, об их разнообразии, о ценах. Анкету должен заполнить каждый ученик. Так как за два с половиной дня они не успеют, то обязанность пройти тест лежит на классных руководителях. Итак, задание следующее: открываем сайт…

Когда директор покончил с разъяснением схемы, педагоги возроптали:

– У меня двадцать пять учеников в классе. Получается, я на тысячу двести пятьдесят вопросов в сумме должна ответить?

– У меня Корольков мяса не ест. А в анкете надо выбрать между говядиной, курицей и рыбой.

– Это максимум на три часа работа. Выберите что угодно, это неважно, – говорил Марат Тулпарович.

В конце апреля Роман перед первым уроком обнаружил, что на четвертый этаж попали через чердак два голубя. Птицы в испуге метались прочь от учеников, которые с гвалтом гонялись за крылатыми безбилетниками. Прикрикнув на школьников, Роман отворил окно. Охваченные паникой голуби не сообразили, что путь наружу свободен, и улетели в дальний конец коридора.

Роман схватил за рукав шустрого Марютина, до того преследовавшего птиц с камерой.

– Зовешь сюда Андрея Константиновича, – приказал Роман.

Андрюха поднялся в фартуке для мастерской и без суеты направил заблудших птиц через окно на улицу.

Всех удивил Гаранкин из 8 «А». В один прекрасный день он принял не менее прекрасное решение прекратить ходить в школу. Неразговорчивый толстяк изобрел уникальный маршрут. Ранним утром он направлялся в ближайшую «Пятерочку» за батоном и оставлял в магазинной камере хранения портфель и сменную обувь. Избавившись от ноши, Гаранкин топал до «ИКЕА» и являлся туда аккурат к открытию, чтобы запить бесплатным кофе остатки батона. Чтобы вернуть бродягу дхармы за парту, Энже Ахатовна нагрянула к нему домой и задала трепку Гаранкину-старшему.

Воскресным первомайским вечером Роман пролистал Новый Завет, с улыбкой вспоминая негодование, с каким брался за книгу и делал в ней карандашные пометки. Сам того не замечая, Роман погрузился в Псалтырь, которую до того не стал читать вслед за венчавшим новозаветные тексты «Откровением Иоанна Богослова».

Обнаружилась любопытная закономерность: если подразумевать под Богом не старика на небе, а такую абстрактную категорию, как справедливость, то многое встает на свои места. Наказ возлюбить Бога больше самого себя – требование возлюбить справедливость больше собственных интересов и желаний. Требование отречься от себя и от близких – это не что иное, как необходимое условие праведной жизни, потому что именно ради себя и ради близких люди чаще всего совершают преступления и искажают истину.

Давидово наставление «Покорись Господу и надейся на Него» таило выкристаллизованный посыл «Живи по-честному и надейся на честность других». Понять легко, а попробуй возвести в жизненное правило, если многократно лгал и был оболган другими. Отсюда и культ страдания в христианстве и в иудаизме: способность верить в справедливость после перенесенных мытарств ценится несравненно выше, чем наивная детская убежденность в том, что мир светлый и добрый.

Роман по-прежнему находил нестыковки в христианском учении и не принимал наполнявшей его страсти, но негодование исчезло. Настала пора осмотреться по сторонам и двигаться дальше.

Помрачение

Максим Максимыч, обычно скептически воспринимавший любого рода общественные инициативы, поддержал идею проведать ветеранов перед 9 Мая и лично взял на себя семь адресов. Роману досталось два. От молодого специалиста требовалось вручить ветеранам приглашения на школьный концерт и предложить услуги по хозяйству.

– Скажите, что ученики могут у них прибраться или сходить за продуктами, – проинструктировала Элина Фаритовна.

Ветераны от помощи отказались. Юрий Владимирович, высокий стройный старик, с благодарностью принял приглашение и объяснил, что ему помогают дочери. Морщинистое лицо ветерана не утратило мужественности, а взгляд был ласков, почти кроток. Дверь квартиры Урсулы Нуриевны из соседнего дома открыла колючая старушка, назвавшаяся племянницей. Она коротко дала понять, что концерт им неинтересен, что в уборке и продуктах они не нуждаются и что Урсуле Нуриевне зимой отрезали ногу. Роман сунул племяннице клочок бумаги с номером своего телефона и побрел обратно, до самой школы не поднимая опущенной от стыда головы.

Вспоминают стариков накануне праздника и удивляются, почему у тех не загораются глаза при виде пестрых открыток и стандартных добрых слов.

На уроке по «Василию Теркину» в 8 «А» Аксенов полюбопытствовал:

– Правда, что в Германии Девятое мая – это день траура?

– Кто тебе это наплел? – сказал Роман.

– Ну, я слышал.

– Неправда. В Германии тоже отмечают победу над нацизмом. К твоему сведению, Дима, в Берлине стоит огромный памятник советскому воину-освободителю.

Аксенов, чуть смущенный, попытался отыграть позиции.

– То есть немцы против фашистов сражались, получается? Против самих себя?

– Все чуть сложнее. – Роман вздохнул. Напрашивался исторический ликбез. – Когда Гитлер пришел к власти, в Германии далеко не все его приветствовали. Кто-то им восхищался, кто-то смеялся над ним, а кто-то пил пиво, ел сосиски и не следил за политикой. Чтобы вы представляли себе тип личности Гитлера, вспомните Жириновского.

Раздались смешки.

– Типа Жирик – это как Гитлер? – отозвался Хидиятуллин.

– Не в том смысле. Они близки не поступками, а поведением на публике. Жириновский красиво говорит, жестикулирует, делает громкие заявления. Позволю себе выразиться, жжет напалмом. Теперь вообразите, что Гитлер в десять раз импульсивнее, ярче, что на его стороне пропаганда, армия, что ему отдают честь генералы, спортсмены, ученые. Многие немцы поверили своему фюреру и двинулись за ним. Конечно, кто-то выступал и против. Например, в Германии существовала крупная коммунистическая партия. Коммунистам Гитлер уж точно не нравился.

– И что случилось с коммунистами? – отозвалась Хафизова.

– Кого-то расстреляли, кого-то рассадили по концлагерям. Вообще, с несогласными тогда поступали как с врагами. Большинство немцев подчинялось Гитлеру потому, что его боялось, а не из-за великой любви. В результате, когда советская армия с союзниками победила в войне, те из немцев, кто уцелел, долго раскаивались, что позволили фюреру управлять собой и совершать жуткие злодейства. Потомки уцелевших до сих пор чувствуют вину за нацистские преступления. Поэтому для Германии Девятое мая – это тоже праздник.

– А сейчас там фашисты есть? – спросил Аксенов.

– Они везде есть, – ответил Роман. – Их, наверное, только в Антарктиде нет и в племенах, которые живут вне цивилизации. Даже в Израиле они есть. Даже в России. Вообще, фашизм – это детская болезнь. Корь человечества, как утверждал Альберт Эйнштейн. Фашист – тот, кто считает себя лучше человека из другой нации. Ты, например, уверен, что умнее и красивее, чем Хасбулатов. Хотя это не так.

Приниженный Аксенов хмуро уткнулся в книгу. Он не выучил отрывок из «Василия Теркина». Роман подумал, что моральная пощечина не изменит восьмиклассника. Дима, читавший по слогам и писавший «поцолнечник» и «ни какие», не выкинет слово «хач» из речи и продолжит гордиться русским происхождением и смеяться над бедным киргизом.

В 8 «Б» также потребовался исторический экскурс.

– Роман Павлович, а почему с нашими пленными обращались хуже, чем с американскими? – поинтересовалась Мингазина. – Я смотрела кино «Война Харта» с Брюсом Уиллисом, там американцев так не мучили, как наших. Вовремя кормили, не обливали холодной водой на морозе.

Роман, как мог, растолковал Женевскую конвенцию о военнопленных, которую Советский Союз не подписал. Молодой специалист добавил, что, несмотря на запрет издеваться над узниками, и немцы, и американцы его часто нарушали, так что в плену любому приходилось несладко.

При проверке сочинений Роман пожалел, что упомянул Женевскую конвенцию, а также эпизод, о котором узнал у Даниила Гранина: морозной зимой мать в блокадном Ленинграде кормила двенадцатилетнюю дочь мясом ее скончавшегося братика.

Марютин выдал следующее:

Какие испытания пережил человек в военое время?

В великую Отчественную войну люди повергли суровым испытаниям. Большенство людей голодали многие умирали от голода, было очень страшно, им было холодно, они даже съедали людей которые были при смерти.

На фронте тоже было очень холодно, был голод.

А кто был в плену им было тоже не хорошо, потому что немцы наших не долюбливали, из-за того что мы не подписали контракт.

В плену заставляли девушек, женщин и детей работать. А военных мужиков пытали, чтобы они расказали, где наши сидят, сколько техники и т. д.

Немецкие войска сжигали наши дома, и семьи убивали кто не успел убижать.

Вывод: это война была самая трудная как и для солдат так и для мирных жителей.

Очень много людей погибло, но мы отстояли за свою родину проливая за нее кровь!

Слова «голод» и «холод» встречались чуть ли не в каждом сочинении.

Перед концертом в актовом зале долго не настраивалась аппаратура. Чтобы собравшиеся не скучали, Андрюха поставил музыку. Из дребезжащих колонок шесть раз прозвучал «Туман» группы «Сектор Газа». Исполнение военных стихов и песен от школьников предварил показ документального фильма о бое в Аргунском ущелье, а между концертными номерами с краткими речами выступили имам и батюшка, в котором Роман узнал проводника по поездке на остров-град Свияжск. Священники говорили о воинском долге и о веротерпимости.

То были дни коллективного помрачения, дни своих и чужих.

Казанские водители оклеивали автомобили патриотическими лозунгами, преимущественно в оранжево-черных тонах. В магазинах по бросовой цене выкидывали на прилавки залежалые сгущенку, тушенку и печенье, объявив ветеранские акции. Роман старался не открывать интернет лишний раз, потому что тревожные вести долетали со всех уголков страны. В одном из областных центров с одобрения городской администрации развесили плакаты «Сегодня – Крым, завтра – Рим!». В другом областном центре тюленей из нерпинария облачили в каски и в униформу и заставили «маршировать» с автоматами в воде.

Роман сомневался, что ветеранам это нравилось, и сбегал от таких новостей на сайты дикой природы и российских заповедников.

Уж лучше эскапизм.

9 мая Роман пожертвовал ужином. Вместо него молодой учитель накупил картошки, яблок, печенья, чая и, разложив по двум пакетам, отнес угощение Юрию Владимировичу и Урсуле Нуриевне.

После праздников Максим Максимыч крепко повздорил с Маратом Тулпаровичем и, объявив тому бойкот, перестал появляться в школе. По слухам, спор вышел то ли из-за премий учителям, то ли из-за поломанного школьного ноутбука, который англичанин отказался чинить за свои деньги, так как ему давно полагался новый компьютер. Утверждали, будто Максим Максимыч намерен перебраться в гимназию.

На четверку

Максим Максимыч держал оборону две недели. Ученики, сдававшие экзамены по английскому, занимались у него дома и отмалчивались на вопрос, как дела у мятежного учителя.

А на последнем звонке Максим Максимыч, тихо здороваясь со всеми, присоединился к остальным учителям. Как ни пытался он в неброском сером костюме спрятаться за спинами, высокий рост выдавал англичанина. Смущенный любопытными взглядами, Максим Максимыч постоянно опускал голову. Чувствовалось, что до этого ни одна линейка или концерт не доставляли учителю таких мучений.

Роман осмелился навестить англичанина в его кабинете по завершении торжеств. Максим Максимыч мыл окна с чистящим средством, поминутно цепляясь к какому-нибудь особо живучему пятнышку.

– Проиграл я, – сказал англичанин сконфуженно. – Советовал мне Михалыч: «Не переоценивай свои возможности».

– Вы не проиграли, Максим Максимыч, – сказал Роман. – Вы снова поступили так, как поступили бы многие, если бы не боялись.

Максим Максимыч махнул рукой. С мокрой тряпкой этот жест не получился эффектным.

– Все равно до ума не довел.

– Вы не увольняетесь?

– Какой там. Старый я уже, чтобы менять что-то. Даже одну школу на другую. Да и не отпустили бы меня без некрасивой записи в трудовой.

Роман вздохнул.

– Значит, вы вроде как помирились с директором?

– Вроде как. Хорошо еще, что Тулпарыч штрафом ограничился. Обещал не докладывать наверх и на совещании публичной порки не устраивать. На том спасибо.

Обнаружив на стекле очередное стойкое пятнышко, Максим Максимыч тщательно оттер его и посмотрел под углом – не уцелело ли.

– Ты, я слышал, уходишь от нас? – спросил англичанин.

– В Москву возвращаюсь, – сказал Роман.

О своем решении он предупредил всех за две недели.

Ученики не скрывали сожаления.

– Роман Павлович, ну!

– Опять от нас учителя сбегают!

– Кто нам еще правила так объяснит?

– Не оставляйте нас. Вы добрый, хоть и чуточку злой.

В 6 «А», а также в двух восьмых классах Роман провел на заключительных занятиях интеллектуальные викторины с книжными призами. Школьники тоже не отпустили Романа с пустыми руками. Корольков подарил потрепанное издание Джеральда Даррелла, очевидно дорогое самому Оскару. Залилова угостила набором домашних кексов.

– Роман Павлович, – сказала она, – я хочу, чтобы мой парень был умным, а он книги не читает. Как его заставить?

– Камилла, к кому ты обращаешься за помощью! – Роман улыбнулся. – Я от Аксенова и Хидиятуллина целый год того же добивался.

– Моему парню двадцать лет. Так-то он не тупой.

– Но книг не читает, – сказал Роман. – Отведи его на художественную выставку. Заодно проверишь, как он к тебе относится. Если делает вид, будто живопись ему нравится, то ты для него значишь многое.

– Это идея! Попробую!

Ряженку попробуй, ответил Роман про себя. Нашел, кого наставлять. Теперь любая восьмиклассница и без художественных выставок прекрасно ориентируется в том, что называется жизнью. Уж точно разбирается в предмете лучше, чем среднестатистический выпускник филфака. Благословенна будь, Камилла…

Лилия Ринатовна при известии об уходе Романа огорчилась.

– Впервые жаль, что молодой специалист увольняется, – сказала она. – Искренне желаю вам удачи!

Андрюха пригрозил, что не выпустит Романа из школы, пока тот не отыграет с ним прощальный баскетбольный поединок.

Марат Тулпарович против опасений не стал чинить Роману препятствий и осуждать его выбор.

– Успехов вам, Роман Павлович, – сказал директор. – Было приятно с вами работать. Думаю, вы сумели бы подготовить восьмые классы к экзаменам, но я уважаю ваше решение.

– Тоже был рад с вами работать!

Роман сообразил, как сложно Марату Тулпаровичу. Не меньше, чем капитану корабля в колониальную эпоху. Отчеты регулярные, кадровая текучка. Директор тоже вынужден равняться на цифры.

– Надеюсь, набрали материал для научного труда по казанскому поэту?

Роман не сразу сообразил, что имеется в виду Перцов. Который приятель Пушкина. Мнимая причина переезда в Казань.

– Знаете, Марат Тулпарович, так погрузился в школьные дела, что напрочь забыл про научный труд. Школа выматывает.

– Школа закаляет! – с улыбкой сказал директор.

Максиму Максимычу Роман на прощанье подарил «Ольмеку», которую привез из Москвы и так и не открыл.

– Текила? – Англичанин, хмыкнув, повертел бутылку в руках. – Говорят, ее надо пить с лимоном и солью.

– Пейте, как нравится.

– Что ж, спасибо. – Максим Максимыч протянул Роману большую ладонь. – Может, ты и прав, что уходишь. Школа – место для людей с каменной задницей. Ты пока такой не обзавелся. И не обзаводись.

– Спасибо вам, Максим Максимыч. Помните, я по-прежнему считаю, что вы выиграли.

– Довольно сиропа, – сказал англичанин, поморщившись. – Телефон мой и электронка у тебя есть. Будем на связи. Специально в Москву приеду на тебя посмотреть.

– Заметано!

В последний раз покидая школу, Роман заметил, как группа школьников курит за хоккейной коробкой.

– Бросай курить, вставай на лыжи! – крикнул Роман.

Ребята оценили шутку, но реминисценцию не уловили.

– До свидания, Роман Павлович! Удачи!

Калуга, твою дивизию. Нужно стать для калужских своим, утверждал Максим Максимыч. До своего Роман не дорос, а из чужаков выбрался. Пятерку не пятерку, а четверку заслужил.

Отчет № 11

Уважаемый Эдуард Викторович!

Как и сообщалось ранее, я увольняюсь. Директор, коллеги и ученики отнеслись к этому решению с пониманием. С Казанью расстаемся друзьями.

Мой поезд прибывает в Москву 11 июня, в 6:11. В тот же день предоставлю в отдел трудоустройства и профессиональной ориентации подробный итоговый отчет, который в настоящее время готовлю.

Выкладываю ряд тезисов, которые намерен развить и доказать.

1. Педагог беззащитен перед произволом детей и их родителей.

2. Низкая заработная плата понижает статус учителя в обществе.

3. Неподъемная отчетная документации формирует у учителей отвращение к своему труду.

4. Школьное образование в текущем виде мешает педагогам и ученикам проявлять их лучшие качества.

5. Школа учит приспосабливаться к действительности, а не преображать ее.

Я структурирую свои наблюдения и детально отражу их в заключительном отчете.

С уважением, Роман Тихонов.

Письмо № 7

От кого: Тихонова Романа

Кому: Марковой Кире

Здравствуй, Кира!

За год я многому научился и подрастерял воинственности. Христианство видится мне иным. Я с изумлением открыл, что новозаветные тексты обретают другой смысл, если понимать Бога не как деспотичного господина, а как справедливость. Несмотря на то что нет точных критериев, как определять справедливость, она постигается интуитивно. Как утверждал Жак Деррида, справедливость – единственное, что не поддается деконструкции, потому что она делает возможной саму деконструкцию. Проще говоря, справедливость – это то, что нельзя раскритиковать, разоблачить, оболгать, высмеять. Как ни изощряйся.

По христианству, каждый в итоге получает то, чего заслуживает.

Кто не верит в этот тезис, тот не истинный христианин. Даже если человек он порядочный. Согласно библейским текстам, тот, кто не верит в справедливость, не имеет права рассчитывать на нее.

Христианство по-своему наставляет быть добрым и храбрым. Добрым, потому что корыстолюбие, зависть, ярость и тщеславие сужают мир до горстки собственных интересов и отдаляют от подлинного пути – пути следования справедливости. Храбрым, чтобы противостоять лжи и насилию и уличать грешников в их злодеяниях. Доброта без храбрости – мягкотелость. Храбрость без доброты – наглость. Тот, кто храбр и добр, совершает правильные поступки, поскольку его не ослепляет себялюбие.

Это суровый путь.

Прочти ты это, решила бы, что я ударился в сектанты.

Спешу разочаровать. В христианстве по-прежнему есть моменты, смущающие меня. Их три.

Во-первых, примеры доктора Менгеле, генерала Пиночета и множества других крупных злодеев, избегших наказания, убеждают, что не всякого негодяя настигают страдания, равноценные тем, какие он причинил сам. Справедливость торжествует, но не всегда.

Во-вторых, меня отталкивает аналогия с пастором и овцами. В христианстве наставник получает безграничную власть над учеником, обрекая подопечного на бесконечные страдания помимо его воли. В этом плане мне гораздо ближе другие восточные философии. Гаутама призывает учеников освободиться от догм и авторитетов и говорит: «Если встретишь Будду, убей его». В «Дао дэ цзин» тоже предлагается емкая формула, подходящая под определение учительского мастерства: «Создавать и не присваивать, творить и не хвалиться, являясь старшим, не повелевать».

Христианский пастырь громогласно указывает. Буддийские и даосские наставники незаметно направляют. Проработав год в средней школе, я выдвину соображение, что второе сложнее. И действеннее.

Наконец, в-третьих, христианству интересны только люди. Меня до сих пор беспокоит эпизод, где Иисус заключает бесов в стадо свиней и несчастные свиньи сбрасываются с обрыва. Смерть их не оплакивается, не вызывает даже огорчения. Разве есть в этом справедливость?

Землю населяет столько самых разных видов, а мы сгружаем их в одну кучу и именуем ее для удобства животными. Мы привыкли считать, что обладаем разумом и нравственностью, а прочие существа живут примитивной жизнью, основанной на инстинктах. Такое представление дает моральное право не заботиться о судьбах «братьев наших меньших» и использовать их в корыстных целях. И такое представление – допотопный пережиток, потому что оно противоречит научным наблюдениям последних полутора веков. Согласно им, нет четких границ между человеком и остальными обитателями нашей планеты.

Я теперь тоже читаю труды по биологии и физике, как и ты. Ты права, одной гуманитаристикой полон не будешь.

И тем не менее идея о сочетании доброты и храбрости – ценный момент в христианстве. Надо взращивать в себе эти качества.

Я подумывал выкинуть Новый Завет. Не из протеста – он мне впредь не нужен. Вместо этого стер в нем карандашные пометки и отнес в церковную лавку при часовне. Они разберутся, а я не волен распоряжаться книгой и ее уничтожать.

Утром я отправил предпоследний отчет куратору. По ходу составления появились опасения, что глупею. Употребил в одном предложении слова «низкий» и «понижает», не придумав равнозначной замены. Кроме того, боюсь, переборщил с серьезной интонацией и масштабными выводами.

Не мог смолчать.

Как заметил Марат Тулпарович, школа закаляет. Я не болел целый год.

Пусть я не попал в татарский театр, не вылепил из детей новых Ньютонов, Пушкиных, Кропоткиных, не разрушил иерархию и не поменял парадигму, кое в чем я преуспел. Я сумел завоевать доверие тех, с кем работал бок о бок и кому преподавал, и ни разу их не подвел, как прежде подвел тебя.

Я и сам учился у своих учеников.

Год назад мне довелось встретить замечательного мудреца, по-настоящему доброго и храброго человека. Он советовал не замыкаться в себе и доверять тем, кто рядом. Если б я понял это чуть раньше, то избежал бы немалых ошибок.

В мае Алтайский заповедник объявлял конкурс для волонтеров. Я вызвался, и меня выбрали. Жду не дождусь шестинедельной смены, которая начнется в июле. Подозреваю, что в природоохранной сфере нарушений побольше, чем в образовательной. Если так, то столкнусь с самыми неприятными открытиями. Я готов. Значимость заповедного труда подковерные игры не умаляют. К тому же в любой области найдутся побитые жизнью энтузиасты, которые скромно и упорно выполняют свой долг, невзирая на препоны, которые им чинят. Несмотря на цинизм, прописанный в трудовом договоре.

В тебе есть что-то от таких подвижников. Непокорство и нетерпимость к фальши. Отличное начало, на мой вкус. Ты в силах многого достичь.

Целый год я заходил на твою удаленную страницу. Как бы я хотел быть убежденным, что ты жива и тебе ничто не угрожает. Теперь мне доступна эта роскошь, пусть я ее и не заслужил.

Когда ты восстановила страницу и выложила свежую фотографию (это ведь средняя полоса, не Сибирь, ты вернулась, к черту все остальное), я едва сдержался, чтобы не послать покаянно-восторженное письмо.

Соберусь это сделать на днях. Какими бы ни были начало и середина, в финале я напишу: «Живи, пожалуйста, только живи. Я тебя отпускаю».

Content

Булат Ханов
Непостоянные величины

Восточное направление

Пригретые солнцем

Но прилично

Марат Тулпарович

Всякий, кто оставит

Письмо № 1

Живопись

Ревизия

Трава и краска

Команда

Искусство чесать языком

Святая святых

Письмо № 2

«А вы добрый?»

Агент под прикрытием

Боевое крещение

Печально я гляжу

Воинственный утопизм

Гордыня и гнев

Остров-град

Высокоградусное доверие

Желтые ценники

Под диктовку

Детских душ погубители

Восток и запад

Выживание для начинающих

По ветру

Письмо № 3

Закодированные послания

Устал возмущаться и обличать

Предстоящее

Безальтернативные меры

Тернистый путь в трамвайный парк

Побег

Гоголь

Во имя добра

Письмо № 4

Незаурядный человек

Что такое литература?

Кирила Петрович

Письмо № 5

Надежность в людях

Сигналы. Врачебная тайна

В падающем самолете

Праздничное

Калуга

Логические рамки

Письмо № 6

Вымершие и вымирающие

В ожидании разрывов

Один день Романа Павловича

Среди всеобщего сумбура

Помрачение

На четверку

Отчет № 11

Письмо № 7