Библиотека современной литературы. Выпуск 3

(составитель Ольга Павлова)

© Издательство «Четыре», 2024

* * *

Дорогие читатели!

Мы рады приветствовать вас на страницах альманаха «Библиотека современной литературы». Этот проект создан с целью объединить под одной обложкой творчество талантливых писателей и поэтов нашего времени, чьи произведения воплощают дух и многообразие текущей эпохи.

Каждый автор, представленный в этом сборнике, вносит свой уникальный вклад в развитие искусства слова. Их произведения не только обогащают нашу культуру, но и способствуют формированию думающей нации, пробуждая интерес к чтению и осмыслению. Мы гордимся тем, что под обложкой книги «Библиотека современной литературы» собраны строки выдающихся деятелей современной словесности. Их творчество вдохновляет, заставляет задуматься и открывает новые горизонты для читателей всех возрастов. Участники проекта, каждый со своим уникальным стилем и голосом, создают произведения, которые находят отклик в сердцах людей независимо от их жизненного опыта и интересов.

Мы уверены, что каждый найдёт здесь что-то близкое и важное для себя. На этих страницах вы откроете новые миры, познакомитесь с героями, чьи истории останутся с вами надолго, и найдёте ответы на вопросы, которые, возможно, давно вас волновали. Эти произведения не только развлекают, но и обогащают внутренний мир, побуждая к размышлениям и самопознанию. Они помогают нам увидеть мир с разных точек зрения, расширяя наше восприятие и углубляя понимание человеческой природы.

Каждое произведение в этом сборнике – результат кропотливого труда и безграничной любви к слову. Авторы, представленные здесь, не боятся экспериментировать, искать новые формы и выражать свои мысли смело и открыто. Их творчество – живое свидетельство того, что литература продолжает развиваться и находить новые пути для самовыражения.

Мы надеемся, что этот альманах станет для вас источником вдохновения и радости и вы будете возвращаться к его страницам снова и снова.

Благодарим всех участников этого проекта за их неоценимый вклад в развитие современной литературы, за уникальные произведения – не просто тексты, а живые голоса, которые звучат в сердцах читателей, обогащая их внутренний мир и расширяя границы восприятия.

Приятного чтения!

С уважением,

редакция «Библиотеки современной литературы»

Алла Валько

Член РСП. Автор книг:

«39 лет в почтовых ящиках»;

«Америка моими глазами»;

«Об Украине с открытым сердцем»;

«Калейдоскоп чувств и событий в жизни Аси и её подруг» (аудио– и печатная версии);

«Преподаватели и студенты класса английского как второго языка»;

«От миллениума до пандемии», а также публицистических и путевых заметок, репортажей, иронической прозы и рассказов.

Публиковалась в разных альманахах и литературных журналах. Победитель и лауреат конкурсов МГО СПР, ИСП и издательства «Четыре».

Награждена: Золотым дипломом и медалью Московской литературной премии (ИСП); именной статуэткой «Золотая звезда» и орденом им. С. А. Есенина (МГО СПР); Пушкинской медалью и медалями Чехова, Бунина, Некрасова, Горького, «Святая Русь», Пушкина, звездой «Наследие» (РСП, 2022); орденом I степени в номинации “публицистика”, знаком «Золотое перо русской литературы» (издательство «Четыре»); литературной премией «Русское слово», дипломом номинанта литературной Премии мира (ИД Максима Бурдина) и др.

Венское кафе, или Разговор о патриотизме

Прилетев в Москву в 2019 году, я мечтала увидеться с бывшими коллегами по работе: моим первым начальником Юрием Ивановичем (для нас просто Юра) и Ириной, сотрудницей его группы. Мы решили встретиться в каком-нибудь кафе, расположенном по пути начальника с работы домой.

Юра поинтересовался, какую сумму я предполагаю там истратить. Памятуя посещение ресторана «Грабли», в котором мы только что отметили день рождения нашей подруги, я ответила, что рублей 400–500. Это вызвало у него искреннее недоумение. Он сказал, что такие цены могут быть только в какой-нибудь забегаловке и что в «своих Америках» я сильно отстала от жизни. Он предложил «Венское кафе» на «Рижской», добавив, что оно дорогое, но он готов заплатить за ужин. Когда в назначенный день я подошла к кафе, Юра и Ирина уже сидели за столиком на открытом воздухе. Юра преподнёс мне большой букет роз (всё же у меня был юбилейный год!), а Ирина получила букет поменьше. Втроём мы вошли во внутреннее помещение кафе. Юрия Ивановича я не видела с тех пор, как мы отмечали его собственный юбилей. Я с удовлетворением отметила, что он почти не изменился, и порадовалась, что благодаря своей активности наш начальник остаётся для нас примером бодрости духа и ясности ума. Всю жизнь он работал на предприятии, куда пришёл после окончания вуза.

Юра с золотой медалью окончил школу, а затем МВТУ им. Баумана. На нашем предприятии он был руководителем группы, в которой работали выпускники МВТУ и МАИ, участвовал в разработке и испытаниях новых систем для оборонной промышленности. Защитил кандидатскую диссертацию, став кандидатом технических наук, был награждён орденом В. И. Ленина. Ему удалось так организовать работу, что среди членов его коллектива никогда не возникали серьёзные разногласия. Наш начальник пользовался непререкаемым авторитетом. Позже Юрий Иванович стал заместителем главного конструктора.

Ирина – моя приятельница, с которой мы вместе работали и даже имели общие статьи и доклады. То время я вспоминаю с нежностью и ностальгией. Ирина приехала на встречу в модном бежевом костюме, моложавая, подвижная, но я никак не могла привыкнуть к её изменившемуся имиджу: раньше она была тёмной шатенкой, теперь же стала блондинкой.

«Венское кафе» не показалось мне чем-либо примечательным, его невозможно было отличить от сотни других. Юра решил заказать жюльен и салат из свежих овощей. Я не привыкла к еде такого малого объёма, но возражать не стала. Когда в крохотных сковородочках принесли жюльен и небольшую порцию салата из помидоров и огурцов без соуса, я поняла, что большого праздника, по крайней мере, для тела, у меня не получится.

Во время нашей беседы за столом я коснулась ситуации в стране. Тогда Юра заметил, что я не люблю Россию. Я была задета и решила уточнить, почему он так думает. Юра ответил, что в своих произведениях я многое критикую. В свою очередь, я поинтересовалась:

– А ты любишь Россию?

Он ответил, что он патриот. На это я возразила:

– Ты не патриот, если всё только хвалишь и не видишь недостатков. Я же, если вижу, что что-то происходит не так, хочу это исправить, хочу, чтобы мою страну уважали, а не боялись.

Юра продолжил:

– У тебя удельный вес хвалебных и восторженных очерков об Америке больше, чем о России. Почему ты никогда тепло не отзываешься в своих произведениях о России?

Я парировала:

– Хотелось бы спросить тебя относительно моих «восторженных» очерков: «Вежливо ли гостю критиковать хозяев и их страну?» Ты почитай мои весьма тёплые очерки о России: «Любимый парк», «Воспоминания детей войны», «Партизанка», «Девочки войны, которым теперь за 80», «Хористы», «Яблоневый сад», мою ироническую прозу и философские размышления.

Я уверена, что в душе Юра удивился, поскольку с этими произведения вряд ли был знаком. Мне очень хотелось почитать ему стихи поэта Андрея Кучумова:

Власть можно ненавидеть,

Но Родину любить.

И жизнь свою отдать

За Родину, за Мать!

Тогда Юра решил уточнить: «Патриот – тот, кто любит свою страну, но уважает другие. Националист же ставит свою страну выше всех и в ущерб другим». Это правильно, только под патриотизмом Юра понимает безоговорочную поддержку действий власти, которые могут расходиться с интересами страны.

Мне было интересно узнать, поняла ли Ирина, насколько глубоко я была задета высказываниями начальника в свой адрес. Но я не спросила её об этом ни тогда, ни позже, зная об их взаимной симпатии. В тот вечер Ирина не произнесла ни слова на эту тему. Она всегда отличалась сдержанностью в проявлении своих чувств.

Уже дома я набрала в Google: «патриот – кто это» и прочитала фразу, признанную лучшим ответом на этот вопрос: «Патриот – это не тот человек, который любит свою Родину, закрывая глаза на все её недостатки, патриот – это тот человек, который помогает от них избавиться».

Я прочитала также статью о патриотизме Александра Иванова, доктора технических наук, члена Общественной палаты Санкт-Петербурга, президента Издательско-полиграфической ассоциации университетов РФ, в которой он написал: «В последние пару лет широко используется термин “патриотизм”. Даже президент недавно объявил патриотизм национальной идеей! Основная масса населения, правда, понимает под этим обычное тождество “мы и враги”. С врагами надо бороться, и их нужно уничтожать… Патриотизм в транскрипции власти и СМИ сегодня понимается по-милитаристски узко: если ты кричишь на всех углах о внешних врагах, то ты патриот, а если ты вдруг стал говорить о том, что финансовые структуры уводят деньги из страны, ослабляя её экономику, то патриот ли ты? Является ли патриотом гражданин, занимающийся коррупционной деятельностью? Или торговец, продающий некачественный и просроченный товар? Медик, не знающий, как лечить больного, но аккуратно впаривающий пациенту очередные снадобья? Губернатор, не развивающий свой субъект федерации? Министр, разваливающий отрасль? Депутат, голосующий за бредовые законопроекты? Полицейский, не охраняющий закон? Они – патриоты своей страны?»

Эти уж точно не критикуют недостатки в стране, но именно они объявляют себя патриотами, и их в отсутствии патриотизма не обвиняют, а те, кто критикует недостатки, те не патриоты!

Тогда в кафе я почувствовала, что к согласию мы не придём. Когда официантка принесла счёт, то величина проставленной в нём суммы привела меня в трепет и изумление. Мы расплатились за ужин, но для себя я решила, что вряд ли ещё раз в жизни приду сюда.

По дороге к метро я восхитилась: «Какая красивая Москва!», но Юра меня не поддержал: «Но это уже не Москва!» Да, у нас совершенно разные взгляды и на это. Что ж, каждый волен иметь своё мнение по любому вопросу. Юра видит прелесть Москвы в её патриархальности. Возможно, ему бы нравилось, если бы мужчины ходили в лаптях, а мостовые по-прежнему оставались бы деревянными. В одном из своих произведений на сайте Проза.ру он выступает против празднования Дня святого Валентина, противопоставляя ему православный праздник – День Петра и Февронии. А по мне, почему бы не отмечать оба праздника? Больше радости – больше счастья!

На прощанье мы обнялись, так как уважаем друг друга, и расхождение во взглядах, как мне казалось, не может стать камнем преткновения в наших взаимоотношениях.

Воспоминания детей войны

Когда я проходила курс лечения в санатории в Пятигорске, то в столовой меня посадили за один стол с Игорем Павловичем, высоким, красивым, плотного телосложения мужчиной. На вид ему было не больше шестидесяти. Но когда он начал рассказывать о своём военном детстве, я поняла, что он значительно старше. Нас называют детьми войны, и самыми интересными из наших «застольных» бесед мне показались рассказы Игоря о его жизни именно в те страшные годы.

Он родился в Харькове. Детство провёл в оккупации. Сильно голодал. Мать, боясь немцев, не выпускала его на улицу и в то же время говорила, что немцы ей ничего плохого не сделали, а свои – сколько угодно. Игорь вспоминал, что, когда начались бомбёжки, он, двухлетний малыш, тащил в подвал дома, служивший семье бомбоубежищем, свою огромную подушку. Однажды в соседний дом попала бомба. Взрывная волна страшной силы вырвала крышку погреба и контузила ребёнка. Мать увидела, что сын оглох и запричитала. Игорь рос болезненным и худым ребёнком, и как только он чем-нибудь заболевал, сразу же страдали уши. Потом, уже подростком и взрослым человеком, он много занимался спортом, окреп, и слух восстановился. Однако к старости былая хворь снова дала о себе знать, и теперь он оглох окончательно.

Отец Игоря с первых же дней войны ушёл добровольцем на фронт, однако уже через день вернулся, поскольку их воинское подразделение разбомбили, а оставшиеся в живых солдаты разошлись по домам. Потом отца снова отправили на фронт. Под Киевом он оказался в окружении, попал в плен и позже был выслан в Германию. В приёмнике-распределителе его спросили: «Ты кто? Что умеешь?» Он ответил, что слесарь. Такие работники были нужны, и отец начал работать на заводе, ремонтируя тракторы.

Когда завод начали бомбить, немцы укрылись в подвальном помещении, а рабочие расположились вдоль его стен. Бомба попала в здание, и потолок подвального помещения рухнул, придавив немцев. Погибло также много рабочих. Оставшиеся решили бежать и начали запасать продукты. Один из пленных своровал из общего фонда буханку хлеба и консервы. Бригадир, отец Игоря, вычислил вора и не только отчитал и пристыдил его, но и хорошенько ему врезал. Когда приблизилась Красная армия, так что стали видны отсветы боёв, рабочие бежали к своим. Здесь отца Игоря тоже спросили, что он умеет делать. Он снова был послан на фронт, но теперь ремонтировал военную технику в мастерских, которые двигались вслед за фронтом.

По окончании войны отец вернулся домой с двумя буханками хлеба, кисточкой, красками и бумагой. Такого богатства Игорь никогда не видел и сразу же начал рисовать. Он рисовал всегда и везде. Позже он окончил Строгановское училище и всю жизнь работал профессиональным художником, оформлял стенды и выставки, рисовал плакаты. Теперь он на пенсии – постоянный посетитель выставок и музеев.

Мать Игоря настолько изголодалась за войну, что ночью несколько раз вставала и отрезала куски от привезённой мужем буханки. К утру от неё ничего не осталось. Проснувшись, отец спросил: «Где буханка?» Мать не отпиралась: «Я съела». Отец был поражён: «Целую буханку?» После войны мать Игоря никогда не выходила из дома без бутерброда и яблочка. Когда Игорь вырос и начал разъезжать по командировкам, мать всегда пыталась дать ему с собой продукты. Игорь отнекивался: «Там есть магазины, столовая, зачем таскать с собой еду?» Голодная война оставила несмываемый след в душе этой женщины. В послевоенные годы мать часто горестно вздыхала: «Куда делась наша Украина? Раньше на улице кругом была зелень, тишина, люди сидели прямо на улице, кто вяжет, кто на гармони играет. Сирень цветёт, повсюду благоухание, редко лошадь проедет. А что сейчас стало?»

В свою очередь, я рассказала Игорю о своём военном детстве, хотя помнила о нём совсем немного. У моего отца был туберкулёз, поэтому его признали негодным для службы в армии. Наша семья – мама, папа и я – выехала в эвакуацию в Чувашию. Мои родители работали на заводе, изготовлявшем снаряды, а я ходила в детский сад. В 1943 году у отца в лёгких начался открытый процесс. Я очень жалела его и однажды принесла ему не соцветие, не целую гроздь сирени, а крошечный цветочек. Папа был растроган. А потом ему стало хуже. Помню, как соседи, жители барака, молча стояли в нашей комнатке, придя попрощаться с умиравшим отцом. А я этого не понимала и узнала о том, что папа умер, уже возвратившись с мамой из эвакуации.

Здесь я тоже посещала детский сад. Моя мама работала в ВИАМе, а я всю неделю находилась на пятидневке. Мне хорошо запомнился один эпизод. Война ещё не закончилась, мне было уже лет шесть. Я и мальчишка из нашей группы пробрались в спальню и спрятались под кроватями. Не помню, о чём мы беседовали вдали от пристальных глаз нашей воспитательницы. Дома я рассказала о мальчике своей маме. Когда она узнала, что его фамилия Власов, то была чрезвычайно недовольна. После этого дружить с ним я перестала.

Помню ещё один эпизод, связанный с войной. В нашей группе была девочка Роза Заманская. Как-то она рассказала нам, что её папа – дезертир и что во время войны он прятался. Меня потрясло откровение моей детсадовской подружки. Прошло лет двадцать пять или больше. Однажды я увидела её, уже взрослую женщину, идущую в сопровождении мужчины, очевидно, её мужа. У меня не возникло и тени сомнения в том, что это моя давняя знакомая. Обрадовавшись и ни секунды не помышляя как-то обидеть её, я подошла к ней и спросила: «Вы Роза? Мы с вами были в одном детском саду!» Роза была потрясена, однако нашла в себе силы подтвердить, что она действительно тот человек, которого я знала в детстве. Она была напугана и обескуражена, поэтому, осознав это, я почувствовала, что наш разговор лучше не продолжать, и дальше каждый из нас пошёл своим путём.

Во время войны в блокадном Ленинграде от голода умерла моя бабушка, мамина мама. Родной брат мамы прошёл войну в медицинском подразделении. Я помню рассказ дяди о том, как он заскочил на минутку домой, когда их часть шла на запад мимо освобождённого Ленинграда. Его жена Вера пережила блокаду, и сейчас эта когда-то очень интересная женщина была так истощена, что, увидев её, дядя сказал: «Верочка, ты только не смейся!» Потому что когда смеётся человек, у которого остались только кожа да кости, то смотреть на него страшно. Пережив блокаду, тётка осталась бездетной, поэтому у меня нет не только родных братьев и сестёр, поскольку в войну я потеряла отца, но и двоюродных.

В санатории я познакомилась с ещё одним свидетелем войны. Старейший работник санатория «Пятигорье», врач Виктор Павлович, проработавший здесь свыше сорока лет, в беседе со своими пациентами рассказал, что в войну он, ещё мальчишкой, находился на оккупированной немцами территории. Однажды он и его сверстники увидели немца, ехавшего на подводе, нагруженной мешками. Время тогда было голодное. Мальчишки, увидев, что немец не присматривает за мешками, стянули один из них на дорогу. Это видела проходившая мимо русская женщина, которая и указала немцу на проделку мальцов. Немец соскочил с подводы и нагайкой отхлестал их. Мешок так и остался на дороге. В нём оказалась чечевица. Потом ею всю зиму питались жители деревни. А с женщиной никто из односельчан не разговаривал, и все плевали в её сторону.

Мария Ивановна, тоже ребёнок войны, живёт в том же районе, что и я. Как-то я предложила ей совершить лыжную прогулку за кольцевой автодорогой. Тогда ещё над ней не были возведены надземные пешеходные переходы. Подойдя к автодороге, мы сняли лыжи. Вскоре нам удалось перебежать через внутреннее кольцо. Сидя на разделительном барьере, мы ждали, когда схлынет поток машин на наружном кольце. Вдруг одна лыжа выскользнула из моих рук. Я ахнула, но в ту же секунду Мария Ивановна бросилась с разделительного барьера вниз, под колёса мчавшихся машин. От ужаса я зажмурила глаза, а ещё через несколько секунд Мария Ивановна с моей лыжей уже взобралась на барьер.

Потрясённая, я подумала, что в разведку ходят именно с такими бесстрашными. Однако Мария Ивановна не воевала. Она, дитя войны, родилась в 1936 году в Пензенской области и перенесла вместе с родителями все её тяготы и лишения. Вспоминая о трудностях военного времени, она говорит, что «это была мгла». В семье было восемь детей. Их село не попало в оккупацию. Местные жители слышали лишь отголоски артиллерийской канонады. Война шла где-то в 60 км от их дома. Когда мать работала в поле, она с сестрой-двойняшкой находилась под присмотром соседей. В войну же Маша пошла в школу и уже в восемь лет работала по хозяйству наравне со взрослыми.

Её отец с фронтом прошёл Румынию, Венгрию, Польшу, был ранен. После войны хотел там остаться, но в письме мать строго приказала: «Домой!» И он вернулся. Потом дети играли его медалями, не осознавая значимости этих наград.

Вся жизнь Марии Ивановны была посвящена сыну и тяжёлой работе. Переехав в Москву, она устроилась домработницей, потом – санитаркой в Центральную клиническую больницу в отделение неврологии, а позже перевелась в отделение психиатрии.

Уже ушли из жизни все фронтовики, и с каждым годом всё меньше остаётся нас, детей войны.

Девочки войны, которым теперь далеко за 80

Их осталось совсем немного, этих девчонок, родившихся до войны, но даже к её концу ещё не ставших взрослыми. В отличие от тех, кого в это трудное время отводили в ясли или детский сад, они понимали, что происходит в стране, они принимали посильное участие в жизни своей семьи и в меру своих детских сил вместе с мамами и бабушками способствовали приближению победы. В последние годы мне посчастливилось познакомиться с несколькими, теперь уже весьма пожилыми женщинами, которые поделились со мной воспоминаниями о прожитой жизни. Их судьбы оказались нелёгкими, но всю свою жизнь они честно трудились и с честью завершают свой жизненный путь.

Валентина Никитична Шилобреева живёт в одном доме со мной. Она, как и я, принимала активное участие в работе инициативной группы, которая занималась защитой интересов жителей после их вселения в новый дом. Когда снесли нашу пятиэтажку, новосёлы столкнулись с многочисленными строительными недоделками. В новом доме отсутствовали элементарные удобства: долгое время в квартирах не было горячей воды, телевидения, телефона, радио, интернета; отсутствовала также пешеходная дорожка от дома до станции метро. Добившись выполнения своих требований, мы начали бороться за выдачу нам прав собственности на новые квартиры взамен разрушенных. А потом была целая эпопея, связанная с намерением власти организовать в нашем доме товарищество собственников жилья на условиях, продиктованных управой района. После этого мы сражались против создания в нашем многоквартирном доме отеля. Но эту борьбу мы проиграли, поскольку не смогли противостоять произволу чиновников.

Когда нашей инициативной группе удалось добиться самоуправления домом, Валентина Никитична стала старшей по подъезду и работала в этом качестве до недавнего времени. Её биография не менее интересна, чем судьбы других женщин, чьё детство прошло в годы ВОВ. Валентина Никитична родилась в 1936 году в городе Кунцево Московской области. Ныне это район Москвы Кунцево, в котором находится наш дом. Отец Валентины Никита Иванович, рязанский мужичок, как выразилась она сама, служил в этом районе и здесь познакомился с её матерью, работавшей ткачихой на ткацкой фабрике. Как и многие другие молодые люди того времени, отец поступил на рабфак и по его окончании стал студентом Экономического института имени Кржижановского. Никита Иванович получил распределение на МРТЗ (Московский радиотехнический завод), но по специальности не работал, так как был избран секретарём парткома завода. В начале войны он занимался эвакуацией завода и его работников на Урал. Собрав ополчение, Никита Иванович отправился с ним на фронт, хотя имел бронь. Став на фронте командиром противотанкового орудия, он в марте 1942 года погиб на Калининском фронте.

Семья Вали эвакуировалась под Свердловск, в посёлок Новая Ляля. Когда-то в этих местах были сталинские лагеря, поэтому москвичей там ненавидели. Соседка даже за деньги не хотела продавать Валиной маме молоко. Эвакуированные из Москвы семьи жили в общем бараке. Валя со своей мамой жила в отдельной комнатушке. В других комнатушках ютилось по четыре-пять семей. Валя подружилась с девочкой из многодетной семьи, в которой было четверо детей-сирот, так как их мать умерла. Их отец работал с утра до ночи, и дети были предоставлены самим себе. Валя подкармливала свою подружку, так как её мама как жена погибшего на фронте командира имела льготу на питание. В основном эвакуированные питались «затирухой» – разведённой в воде подсолённой мукой, так что Валя прекрасно сознавала, что в стране идёт жестокая война.

Получив извещение о гибели отца, мать решила возвратиться в Москву. Однако доступа в столицу ещё не было. В военкомате матери посоветовали обратиться в Московское правительство, что она и сделала. Оттуда пришло разрешение, и в 1943 году семья вернулась в столицу. Возвращались они через Свердловск. В ожидании поезда на Москву Валя и её мама стали свидетелями прибытия поезда с измождёнными жителями Ленинграда. В столовой всем им раздали бесплатный обед, но он состоял всего лишь из одной, максимум двух ложек пищи. Валя спросила маму: «Почему им дают так мало еды?» Мама ответила: «Потому что они истощены. Если им дать больше, у них может быть заворот кишок».

Когда Валя пошла в туалет, то увидела лежавшую на полу умершую женщину, пережившую блокаду и долгий путь по железной дороге и погибшую перед самым спасением. Там же, в туалете, её засыпали опилками. Когда Валя стала рассказывать об увиденном маме, то сидевший рядом фронтовик поведал им жуткую историю:

– Я, конечно, очень вас понимаю. Вы потеряли на войне мужа, но ещё страшнее, когда твои родственники хотят тебя съесть. Я из Ленинграда, – продолжал он, – приехал с фронта, чтобы навестить родню. Привёз им продукты, тушёнку. Лёг спать. Слышу, они переговариваются меж собой: «Давай сейчас его прибьём и расчленим». Мне на фронте никогда не было так страшно, как в тот момент. Я закряхтел, заворочался. Они замолчали. Я встал, обулся, надел шинель. Они спрашивают: «Ты куда?» Я сказал: «В туалет». А сам убежал из этого дома, от своей родни без оглядки! Вы знаете, я видел там трупы на улицах с отрезанными щеками, так что хорошо, что ваша тётенька всё-таки доехала до Свердловска, а то, бывало, трупы выбрасывали из вагонов.

Недаром до сих пор люди, пережившие блокаду, никогда не позволяют себе выкинуть даже корочку хлеба!

В Москве Валя пошла в школу, а окончив её, поступила на работу на МРТЗ распределителем работ в химическом цехе на участке драгоценных металлов. Цех, в котором она работала, представлял собой гальваническое производство, в котором занимались серебрением, палладированием и золочением изделий.

Валентина вышла замуж за парня из Тульской области, который, став жителем Москвы, поступил в МВТУ на приборостроительный факультет. Валентина же окончила вечерний факультет химико-технологического техникума на шоссе Энтузиастов по специальности «технология органического синтеза». Получив диплом, она поступила на экспериментальный завод искусственных кож и плёночных материалов при Всесоюзном научно-исследовательском институте плёночных материалов и искусственной кожи. Жизнь Валентины оказалась связанной с вредным производством, за что она получала молоко. Она работала мастером производства, начальником производства. Однако, являясь инженерно-техническим работником, так и не получила звание «Ветеран труда». На их производстве его тогда присваивали только рабочим. На пенсию Валентина Никитична вышла в 50 лет по вредности. В её семье, кроме мужа, два сына, внучка и правнучка.

После очередных выборов депутатов Госдумы Валентина Никитична поинтересовалась, за какую партию я голосовала. Я ответила, что за «Яблоко». Её реакция ошеломила меня: «Ты меня разочаровала. Как можно было голосовать за пятую колонну?» Ну кто ей внушил эту чушь? Телевидение? Что-либо объяснять Валентине было бесполезно. Поэтому я только спросила: «А ты за кого голосовала?» Она с достоинством ответила, что за оппозиционную партию «Справедливая Россия». Я в душе посмеялась над её представлением об оппозиционности, но всё же с удовлетворением отметила, что она голосовала хотя бы не за «Единую Россию».

С Нинель Анатольевной Лисихиной я познакомилась в нашей городской поликлинике. Как-то врач, занимающаяся лечением методами биорезонансной терапии, поставила мне весьма серьёзный диагноз. Эти методы весьма точны, но, возможно, речь всё же шла о тенденции развития заболевания. Тем не менее я была обеспокоена и, сделав анализ крови, решила проконсультироваться у заведующей клинической лабораторией нашей поликлиники Нинель Анатольевны. Выслушав меня и внимательно ознакомившись с результатами анализа, она поспешила успокоить меня: «Ничего страшного. Да, число лимфоцитов значительно выше верхнего предела нормы, но ТОГО заболевания у вас нет. Будем регулярно повторять анализы».

С тех пор мы подружились. Как-то Нинель Анатольевна рассказала мне историю своей жизни. Она родилась в 1935 году в Мурманске. Её папа работал в обкоме партии заведующим отделом торговли. Мама была домохозяйкой, образования не имела. В начале войны маленькой Нинель не было и шести лет. Когда немцы начали бомбить Мурманск, отец пошёл в армию и служил на Дороге жизни, проложенной на льду Ладожского озера. Эта знаменитая дорога снабжала продуктами жителей осаждённого Ленинграда. Семью отец отправил в дом дедушки и бабушки в село Черевково Архангельской области. Мать с сестрой и другими родственницами работала в колхозе, за что все они ежедневно получали порцию хлеба. За неимением лошадей женщины запрягали коров и пахали на них. В колхозе было много работы, и дети помогали взрослым. Они собирали колоски и сдавали их в колхоз. Их село не бомбили, сельчане не попали в оккупацию.

В школу Нинель ходила пешком за пять километров. Под Новый год детям вручили подарки – белые булочки. В домашнем хозяйстве дедушки, который служил ещё в царской армии, были корова, овцы, куры. Колхоз выделил семье грядки под картошку. У каждого из шести детей, живших у деда во время войны, была своя грядка, урожай с которой был их посильным вкладом в обеспечение семьи. Мама искусно шила для детей и взрослых абсолютно всё, начиная от бюстгалтеров и заканчивая верхней одеждой – пальто и шубами.

Отец на Ладоге был ранен, после чего лежал в госпитале в Архангельске. Подлечившись, после выписки он пешком дошёл до села Черевково, чтобы повидаться с семьёй. Вернувшись на фронт, служил в Польше по обеспечению складов обмундированием. В то время 1-я польская армия в составе войск 1-го Белорусского фронта переправилась через Западный Буг и вступила на территорию Польши. Польские и советские солдаты плечом к плечу воевали за её освобождение от немцев. После демобилизации отец Нинель продолжал носить польскую военную форму, какую носил в польских войсках, сражавшихся в Красной Армии.

После войны отец перевёз семью в Мурманск. Их квартира на проспекте Ленина оказалась полностью разграбленной. Мебель была вытащена, так что возвратившихся домой людей встретили голые стены. Город был полностью разрушен. Его восстанавливали пленные немцы. Зимой Нинель с радостным изумлением наблюдала северное сияние. Она училась в женской школе в центре Мурманска. Когда умер Сталин, все ученицы плакали. Отец всю ночь не спал, тоже искренне горевал. Сам он был родом из Углича, сын богатых родителей, которые отказались от него, когда он начал организовывать колхозы. После этого он некоторое время плавал на корабле, а мама работала официанткой в морской столовой. Затем отец вернулся в отдел торговли.

По окончании школы Нинель вместе с подружками поехала в Ленинград поступать в медицинский институт, и все они поступили! Родственники мамы Нинель жили в Пушкине, что для студентки Нинель было весьма кстати. Нинель хорошо каталась на беговых коньках и даже получила первый спортивный разряд. Через два студенческих года, когда стало известно о её спортивных достижениях, ей предоставили общежитие. Время в Педиатрическом медицинском институте, ныне это университет, летело незаметно. На третьем курсе Нинель вышла замуж за слушателя шестого курса Военно-медицинской академии. Закончив курс фтизиатрии, он получил назначение в госпиталь в Севастополе. Мать мужа работала заведующей кафедрой иностранных языков в Оптико-механическом институте. Его отец был морским офицером, служившим в военной приёмке. В 1956 году у Нинель родилась дочь Наташа, которая, окончив школу, поступила в Московский педагогический институт на факультет иностранных языков.

Каждые пять лет Нинель меняла местожительство, следуя за мужем, получавшим назначения в разные точки. Довелось ему служить и в Германии, где семья прожила шесть лет. Нинель работала в лаборатории того же госпиталя, где и муж. Затем его как специалиста-фтизиатра перевели в Военно-медицинский госпиталь в город Пушкин. Там Нинель работала заведующей лабораторией. Из Пушкина семья переехала в Москву. В 1995 году Нинель овдовела и похоронила мужа на Кунцевском кладбище.

Сама же Нинель продолжила трудовую деятельность. Она является отличником здравоохранения, награждена медалью «Ветеран труда».

Несмотря на свой почтенный возраст, она до последнего времени была необыкновенно привлекательна. При первом же взгляде на неё было видно, что некогда она была красавицей. Статная, с проницательными карими глазами и интеллигентным лицом. В последние годы Нинель Анатольевна неоднократно жаловалась, что в её лабораторию на практику приходят совершенно неподготовленные специалисты. Когда началась реорганизация системы здравоохранения, Нинель Анатольевна очень горевала, считая происходящее развалом медицины, не без оснований полагая, что ей нанесён непоправимый ущерб. После объединения нескольких поликлиник нашего района и сокращения медперсонала Нинель Анатольевне предложили должность заведующей лабораторией, которая теперь должна была обслуживать пациентов двух поликлиник. Она была старше многих уволенных сотрудников, но в поликлинике оставили именно её, ценя её высокую квалификацию, способность успешно организовать работу лаборатории и умение поддерживать в возглавляемом ею коллективе дружескую атмосферу. При этом оклад был ей повышен незначительно, а нагрузка на заведующую лабораторией возросла многократно. Нинель Анатольевна жаловалась, что не может оторваться от микроскопа, чтобы передохнуть. В конце концов её перевели в другую поликлинику, а потом уволили по возрасту. Привыкшая всю жизнь трудиться, доктор не могла не работать и тяжело переживала случившееся. Это сильно сказалось на её здоровье.

Во время наших бесед Нинель Анатольевна неоднократно говорила, что не поддерживает внешнюю и внутреннюю политику руководства страны. Она считала, что оно обязано соблюдать приверженность международным договорам. Ей было горько наблюдать падение уровня доходов людей, связанного с неправильным вектором экономического развития, не направленного на создание мощной индустрии, а опирающегося на экспорт углеводородов. Нинель Анатольевна горячо переживала за судьбу своей страны, но, как она считала, что-либо изменить была не в состоянии.

Я хотела, чтобы она, как и две другие мои героини, прочитала этот очерк ещё до его опубликования, поэтому стала регулярно звонить ей. Однако её телефон молчал. Я знала, что несколько лет назад она купила квартиру в Болгарии, поэтому решила, что сейчас она живёт там. Совсем недавно на приёме у офтальмолога, собиравшегося измерить у меня глазное давление, я произнесла имя Нинель Анатольевны и в ответ услышала, что она умерла. Я вскрикнула, а у врача от неожиданности едва не выпала из рук пипетка. Я залилась слезами, так что ни о каком дальнейшем обследовании речи уже быть не могло.

Светлая Вам память, дорогая моя Нинель Анатольевна!

С Людмилой Захаровной Вильчинской я познакомилась в библиотеке имени Гоголя на вечере в салоне «Гармония», где она исполнила несколько романсов, в том числе «Ночь светла». Людмила Захаровна не могла не привлечь моего внимания своей манерой держаться на сцене и прекрасным голосом. Позже мы разговорились, и я попросила её рассказать о своей жизни.

Людмила Захаровна родилась в городе Лубны Полтавской области в 1934 году. Её отец был кадровым офицером, участвовал в Финской войне, получил награду из рук Калинина. Когда отец перевёз семью в Петрозаводск, её мама, уроженка Черкасс, города недалеко от Киева, работала в главных оранжереях города. Людмила с мамой и сестрой жила в военном городке. Здесь семья встретила войну. Отец был сразу отправлен на фронт, а Петрозаводск вскоре окружён немецкими войсками. Начальник штаба дивизии, в которой служил отец, предупредил остававшихся в городе матерей, чтобы они не отдавали детей в ясли или детские сады, которые предполагалось эвакуировать по Ладожскому озеру, так как, несмотря на красный крест на белом полотнище, предыдущий пароход с людьми был потоплен немцами.

Из осаждённого города маме Людмилы удалось прорваться через линию фронта последним военным товарным поездом. Когда он пересекал Карельский перешеек, то был обстрелян из пулемётов. Ехали в теплушке. Паровоз мчался с бешеной скоростью, стремясь побыстрее проскочить зону обстрела. Когда опасность миновала и все вышли из вагонов, то оказалось, что они буквально изрешечены пулями, во многих местах зияли пробоины. Беженцев от фашистской оккупации приютил Бузулук. В эвакуации мама Люды сначала работала весовщиком, потом главным агрономом Госстрахфонда семенного зерна, за что была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

В школу Люда ходила через железнодорожные пути. Чтобы помочь фронту, вместе с другими детьми она в вёдра собирала уголь, ползая под вагонами по железнодорожному полотну. Это была реальная помощь и вклад детей в общее дело победы. Кроме того, Люда выступала с танцами, чтением стихов и пением перед ранеными бойцами. Вся её семья была исключительно музыкальной: всю жизнь пела её мама, а её дедушка и дядя пели в Киевской Лавре. Люда собрала во дворе детей и ставила с ними сценки из басен Крылова «Стрекоза и муравей» и «Волк на псарне».

На фронте отец был контужен. Вернувшись в строй, он получил должность начальника штаба артиллерийской дивизии, которая в мрачных Синявинских болотах пыталась сдержать натиск немцев, рвавшихся в осаждённый Ленинград. Затем дивизия погнала немцев к Прибалтике. Отец был награждён многочисленными орденами и медалями, в том числе орденом Ленина, орденами Суворова и Кутузова и другими.

После войны семья обосновалась в Риге. Люда частным образом брала уроки игры на фортепьяно и училась в средней женской школе. Во время учёбы она принимала участие в работе драматического кружка, исполнила роль Вали Борц из «Молодой гвардии». Окончив школу, Люда поступила в Латвийский университет на историко-философский факультет. Здесь она с увлечением пела в хоре и поступила на подготовительное отделение в консерваторию. Муж Люды был категорически против её увлечения музыкой, и когда после её зачисления пришло приглашение приступить к занятиям, он не разрешил ей учиться.

Тем не менее Люда не оставила мечту всерьёз заняться пением. Расставшись с мужем и создав новую семью, она поступила в вечернюю народно-певческую школу при Большом театре. В то время ректором школы был знаменитый Козловский, её преподавателем стала Мария Максакова. Как и другие студенты, Люда совершенно бесплатно училась в этой школе по программе консерватории. С огромным желанием она изучала историю музыки, вокал, сольфеджио, ансамбли, итальянский язык, сценическое движение, танцы. Ей посчастливилось петь на сцене Кремлёвского дворца съездов и в Бетховенском зале Большого театра. Она принимала участие в международных конкурсах романсиады, проводимых Галиной Преображенской, неизменным председателем жюри этих конкурсов. В 2007 году Людмила Захаровна стала лауреатом конкурсов, проходивших в Доме романса, и с тех пор регулярно принимает в них участие.

Людмила Захаровна – доцент, кандидат философских наук. Она училась в аспирантуре Московского педагогического института по философии. Её кандидатская диссертация была посвящена философии и идеологии современного американского неоконсерватизма. После защиты диссертации Людмила Захаровна работала в Военно-политическом пограничном училище имени Ворошилова, являясь крупным специалистом по современной западной философии. Свой трудовой путь философа она закончила в Автомеханическом институте, где читала лекции по философии, психологии, логике и социологии.

Людмила Захаровна ушла на пенсию в 2015 году, но её творческая деятельность как певицы не закончилась. Более тридцати лет она занимается в вокально-оперной студии при РАН. Наша последняя встреча с Людмилой Захаровной состоялась в Доме учёных. Его интерьер с лепниной и шикарными обоями, украшенные канделябрами стены, свисающие с потолков красивые люстры поразили моё воображение.

Я вошла в небольшую репетиционную комнату, в которой стоял большой чёрный рояль. Аккомпаниатором певицы была симпатичная молодая пианистка Ирина Пахомова. Началась репетиция концерта итальянской музыки. Когда раздались необыкновенной красоты и мощи звуки меццо-сопрано, у меня от неожиданности перехватило дыхание. Я никак не ожидала, что у пожилого человека, коим, несомненно, является Людмила Захаровна, может так сохраниться голос. Он оказался неподвластным времени, он очаровывал, заставлял чаще биться сердце.

Совсем недавно Людмила Захаровна отметила 105-летие своей мамы Антонины Самуиловны Коваль, которая прописана в Риге, где семья поселилась после войны, но сейчас она живёт в Москве вместе с дочерью. В свой день рождения Антонина Самуиловна получила поздравление от чрезвычайного и полномочного посла России в Латвии.

Вот такие они разные, девочки военных лет, с их путями и судьбами…

Если заглянуть в душу…

В ожидании посадки на самолёт в аэропорту Домодедово я украдкой поглядывала на женщин, стараясь угадать, с кем из них мне придётся жить в одном номере. Все мы летели в Болгарию, в санаторно-оздоровительный комплекс «Камчия», куда мы как ветераны труда получили бесплатные путёвки от правительства Москвы.

Я разговорилась с сидевшей недалеко от меня уже немолодой женщиной и поделилась с ней своей тревогой по поводу того, что боюсь оказаться в одной палате с храпящей дамой. Влада, так звали мою новую знакомую, сказала, что она не храпит, и предложила поселиться с ней. Я с радостью приняла её предложение. И действительно, ночью у нас в номере было тихо.

Проблемы в наших взаимоотношениях возникли по другим причинам. Москвичей из нескольких районов столицы разместили в недавно построенной гостинице, расположенной недалеко от главного корпуса, и мы наслаждались чистотой её внутренних помещений и белоснежным постельным бельём, какого никогда раньше ни в одном санатории или пансионате я не видела. К сожалению, в номере было очень жарко, и поначалу я порывалась открыть дверь на балкон или хотя бы форточку. Однако Влада категорически возражала против этого, ссылаясь на больные почки. Ночью она спала в одной ночной сорочке из тонкой ткани и всё время жаловалась, что мёрзнет. Я пыталась убедить её надеть что-нибудь, но она возражала, что если наденет ещё что-нибудь, кроме ночной сорочки, то ни за что не заснёт. Мне оставалось только страдать от нестерпимой жары.

Кроме того, Влада без умолку говорила. Я могла слушать её монологи не более получаса и поэтому стремилась как можно скорее улизнуть из номера и в одиночестве погулять по посёлку или берегу моря. Однако и здесь далеко не всё радовало глаз. Мы приехали в Болгарию в первой половине марта, когда снег в лесу ещё не сошёл полностью и деревья стояли голые. От ослепительного солнца невозможно было скрыться ни в лесу, ни на берегу. На пляже лежали выброшенные морем деревья, ветки, пластиковые бутылки и другой мусор, создавая своим видом отталкивающее впечатление. Пройти к берегу и гулять вдоль него можно было лишь по расчищенной от этого хлама территории.

Питались мы в ресторане, где нам в изобилии предлагали блюда болгарской национальной кухни. Мне и Владе эта кухня не пришлась по вкусу. Придя однажды на обед, мы схватились за носы, такой отвратительный запах стоял в ресторане. Вскоре нам подали первое блюдо, и оказалось, что это пахнет суп из баранины. Он был таким густым от жира, что столовая ложка чуть ли не стояла в нём. Попробовав ложку этого варева, я больше не смогла есть его, а Влада и вовсе к нему не притронулась. Она вообще мало что ела из предлагаемой в ресторане еды и, поковырявшись вилкой в тарелке, отодвигала её, а потом шла в продуктовый магазин.

За нашим столом сидели шесть человек, и некоторые из них осуждали Владу за привередливость в еде. Но и мне многое не нравилось в меню ресторана и оформлении блюд, даже то, что огурцы и помидоры, в отличие от привычных кружочков, были нарезаны кубиками. В таком виде они не казались мне аппетитными. Но всё-таки я съедала почти всё.

К концу нашего отдыха руководители спортивно-оздоровительного комплекса организовали хор. На заключительном концерте жители Западного административного округа выступили с песней «Катюша», а объединённый хор ветеранов исполнил популярную в то время песню Олега Газманова «Москва, звонят колокола…» Влада не принимала участия ни в одном из общественных мероприятий. Несмотря на то, что у неё был небольшой, но очень приятный голос и в молодости она выступала с сольными номерами на концертах муниципального уровня, она не захотела петь в объединённом хоре, а пела песни своей молодости в нашей палате, когда я просила её об этом.

Временами на Владу наваливалась тоска, порой она впадала в депрессивное состояние, особенно после телефонных разговоров с дочерями. Тогда Влада ложилась на кровать и долго плакала. Она обижалась, что дочери бывают невнимательны к ней, грубо с ней разговаривают и редко звонят, поэтому чаще приходится звонить ей. Она также жаловалась, что дочери недостаточно хорошо обеспечивают её материально. Влада рассказала, что в Москве она живёт с внуком Максимом в двухкомнатной квартире, зарегистрированной на её имя. Это обстоятельство усугубляло непонимание между самыми близкими родственниками, потому что Влада не хотела прописывать внука в своей квартире, боясь, что он и его родители могут выгнать её из дома.

Влада воспитала внука, а сейчас он, по её мнению, платит ей чёрной неблагодарностью. Он постоянно приводит домой своих многочисленных подруг, и Влада не на жизнь, а на смерть ведёт с ним борьбу, чтобы его очередная пассия не осталась на ночь в их небольшой квартирке. Отношения бабушки и внука ухудшались с каждым годом. Дело дошло до того, что однажды Максим ударил Владу, и она упала. Влада отчитала его, сказав, что если он осмелился ударить её, то непременно побьёт и кого-нибудь из своих девиц. Так и случилось. Влада сообщила об этом инциденте дочери, но та не предприняла никаких попыток урезонить сына, боясь, что он отомстит бабушке за донос.

К сожалению, помимо болезни почек, нервного расстройства и гипертонии, у Влады было ещё одно заболевание, притом редкостное: у неё почти не поднимались веки, и поэтому она плохо видела. Она не могла самостоятельно преодолевать лестничные пролёты и ходить по улице в тёмное время суток. Несмотря на этот физический недостаток, Влада не чувствовала себя ущербной. Она со вкусом одевалась и лихо отплясывала по вечерам, увлекая и меня. Я отбрасывала всегда сковывавшую меня неловкость, и порой мы вдвоём с удовольствием прыгали с ней в небольшом помещении гостиницы, где устраивались танцы.

Тем не менее я была уверена, что по приезде в Москву наше общение будет прервано: уж слишком мы были разные. Но случилось нечто такое, что определило судьбу наших взаимоотношений на долгие годы. Как-то в нашем комплексе была организована выставка-продажа изделий из кожи. Я не собиралась идти туда, но Влада настояла, чтобы я пошла вместе с ней, доказывая, что мою куртку уже давно пора выбросить на помойку и так же поступить с моим свитером. Я предупредила Владу, что ничего не понимаю в кожаных изделиях, но она заверила меня, что я могу положиться на неё.

Первой я решила примерить белую куртку, но, оглядев меня критическим взглядом, Влада скомандовала: «Снимай немедленно! У тебя окорочка торчат!» Я расхохоталась, но и слегка расстроилась, поскольку её слова означали, что я растолстела. Вот эта простодушная фраза Влады о моих окорочках полностью изменила моё отношение к ней. Я как-то вдруг осознала, что Влада – близкий, неравнодушный ко мне человек. В тот момент я поняла, что и в Москве мы будем созваниваться и встречаться. Несколько позже под её «присмотром» я купила красную кожаную куртку и три трикотажные блузки местного производства с красивым рисунком. Вначале я не решалась приобрести яркую куртку, но Влада заверила меня, что именно такие куртки сейчас в моде, что куртка идёт мне, и действительно, красный цвет меня освежал. Все эти вещи я и сейчас ношу с большим удовольствием.

В Москве мы изредка созваниваемся и даже бываем друг у друга в гостях. Обычно Влада звонит, когда у неё плохо на душе, когда в очередной раз её обидели близкие или произошли какие-нибудь другие неприятные события. Я обязательно выслушиваю подругу, поскольку знаю, что ей обязательно нужно выговориться и получить дружескую поддержку, чтобы успокоиться. Я выражаю ей сочувствие и стараюсь утешить. Конечно, ей трудно жить на пенсию, а помощи дочерей ей явно не хватает, хотя мне кажется, что она напрасно обижается на них.

Во время наших встреч мы вспоминаем наш в общем-то замечательный отдых, экскурсии в Варну, болгарское село, долину каменных изваяний и многое другое. Влада любит вкусно поесть, поэтому к её визитам я готовлюсь заранее. Однажды к её приходу я готовила салаты и горячие блюда до трёх часов ночи, а утром Влада позвонила и сообщила, что плохо себя чувствует и поэтому не приедет. Потом я доедала всё приготовленное в течение нескольких дней. В свой последний визит Влада похвалила меня за то, что я постоянно угощаю её. «А то, – говорит, – другая моя знакомая предложила мне только чаю, так я и уехала от неё голодная. Мне по пути домой даже плохо стало».

Мне казалось, что Влада излишне была озабочена материальными ценностями, и не нравилось, что в своей речи она нередко употребляла бранные слова. Сначала я не решалась сделать Владе замечание, но потом отваживалась и потребовала от неё не сквернословить в моём присутствии. Однако не это является главным в характере моей подруги. Главным является её чуткость и отзывчивость.

Если у Влады хорошее настроение, то она с большим юмором может рассказать множество забавных историй о своих бывших воспитанниках. Влада всю жизнь работала в детском саду, и, услышав эти истории, я поняла, что она умела находить подход к детям, и они доверяли своей воспитательнице и любили её. Вот как она учила своих малышей рисовать, например петуха, давая пояснения и одновременно изображая птицу на бумаге:

– Рисуем маленький кружочек – это голова. Ставим точку – глаз. Дальше рисуем клюв, бородку и гребешок. Потом шею, туловище, изображая его двумя овалами, потом крыло, хвост и ноги.

Выполняя задание, четырёхлетний малыш нарисовал сначала гребешок, а затем в разных местах листа – верхний и нижний контуры туловища, разместив между ними клюв, голову и ноги. В стороне от них был изображён хвост.

– Ваня! – в ужасе воскликнула Влада, увидев это художество. – Что ты нарисовал?

– Николавана! – ответил мальчик. – Вы ничего не понимаете! Это коза на Луне!

Сейчас этот малыш стал взрослым мужчиной и читает лекции в МГУ.

Влада рассказала также о своих попытках научить детей рисовать дерево, кошку, бревенчатый домик и грузовик, но как она ни старалась объяснить детям, что дерево лишь немного расширяется книзу, все они неизменно рисовали равнобедренный треугольник с широким основанием.

Следующая её история была о том, как однажды папа одной из девочек уговаривал дочку остаться дома с бабушкой, так как она могла бы устать, если бы пошла с ним. Однако девочка упрямилась, и папа был вынужден взять её с собой. Спустя какое-то время девочка действительно устала и начала хныкать. Тогда папа сказал: «Я же говорил тебе, что ты устанешь. Нужно было ноги оставить дома!» Девочка была явно озадачена и минуты две шла молча, а потом не выдержала и решила выяснить: «Папа, а если бы я ноги дома оставила, то на чём же я тогда шла бы? На попе?»

Я засмеялась. От рассказов Влады у меня явно улучшалось настроение, а они продолжали сыпаться, как из рога изобилия:

– Рядом с детским садом построили новый шестнадцатиэтажный дом и на его крыше установили предупредительный маяк для самолётов. Над крышей дома и маяком с громким карканьем кружились вороны. Посмотрев на них, девочка Наташа воскликнула: «Ой, лебеди летают!»

Любимым занятием детворы было наблюдать за бегающим во дворе детского сада воронёнком. Дети привязывали к концу верёвки кусок хлеба, а другой конец кто-нибудь из них держал в руке. Никого и ничего не боявшийся воронёнок клювом хватал хлеб, и тогда мальчишка, убегая, натягивал верёвку, а птенец с хлебом в клюве бежал за ним, как на поводке.

А вот ещё один её рассказ:

– Бабушка одной из воспитанниц рассказала мне про свою тогда ещё трёхлетнюю внучку. Маша сорвала ромашку и гадает на ней, обрывая лепестки: любит – не любит, любит – не любит…

Бабушка спросила Машеньку:

– А кто тебя «любит – не любит»?

Маша ответила:

– Не скажу, а то не сбудется.

Бабушка не отставала:

– Ну, ладно, скажи…

Маша сдалась и назвала имя своего героя:

– ТЛубадуЛ.

Через год, теперь уже четырёхлетняя Маша, посмотрев подряд два детских мультика, в задумчивости произнесла:

– ПЛосто не знаю, что мне тепеЛь делать? За кого замуж выходить: то ли за ТЛубадуЛа, то ли за этого кЛасавчика?

Влада любила своих детей, но воспитывала их в строгости. Она пользовалась также большим уважением коллег. Со многими из них она до сих пор поддерживает тёплые, дружеские связи. Поэтому я постоянно задавала себе вопрос, почему она не сумела найти общий язык со своими дочерями и внуком? Ведь у Влады есть чему поучиться. Она хорошо готовит, шьёт, вяжет, сама может сделать ремонт в квартире. Она изучила методику лечения доктора Сергея Коновалова и часто повторяет его слова:

– Я даю тебе не только надежду. Я даю тебе веру в Живую Вселенную… Я говорю: «Попробуй сам!»

Своим опытом она с удовольствием делится с каждым желающим узнать об этом методе.

Может быть, Владе не нужно быть слишком требовательной к дочерям, не просить у них денег, быть более мягкой в отношениях с ними и, конечно, не употреблять бранных слов. Хотя, как известно, именно с самыми близкими людьми порой возникают самые сложные отношения. В характере Влады соединились, казалось бы, несовместимые черты, но на неё всегда можно положиться.

Часто в санатории с большим удовольствием общаешься с какой-нибудь дамой, потому что и уровень образования, и интересы, и понимание многих вещей у вас совпадают. Однако потом по каким-то мелочам начинаешь понимать, что, покинув санаторий, эта дама даже не вспомнит о тебе. У нас с Владой получилось всё наоборот: трудно представить себе более разных людей, чем мы. И тем не менее вот уже четыре с половиной года мы продолжаем общаться и поддерживать друг друга в трудную минуту. Я знаю: она обязательно отзовётся, если мне потребуется её помощь…

Позднее раскаяние

В двадцатые годы прошлого столетия семнадцатилетние подруги Дора и Берта приехали в Москву с Украины, из города Житомира. Еврейские девушки жаждали получить в столице образование. Поначалу они ютились по съёмным углам, не имея собственного жилья, голодали, много работали, но молодость брала своё, и они как-то справлялись с бедностью и жизненными лишениями. Благодаря своей целеустремлённости обе стали студентками высших учебных заведений. Дора поступила в институт, позже переименованный в Институт цветных металлов и золота, а Берта – в Военную академию имени М.В. Фрунзе. По окончании вуза Дора стала одним из первых отечественных специалистов по тугоплавким металлам, а Берта и в академии, и ещё долго после её окончания была единственной женщиной-офицером.

Обе они вышли замуж: Дора – за еврейского юношу, инженера, а Берта – за русского парня, военного, как и она. Вскоре у Берты родился один сын, а за ним и второй. Малышу же Доры в этой жизни не повезло. В трёхнедельном возрасте он заболел воспалением лёгких и умер. Горе Доры при всём её мужестве не поддаётся описанию. А старший сынок Берты Женя рос вполне благополучным ребёнком.

Из-за плохих условий жизни в Москве муж Доры вскоре заболел туберкулёзом. Эту же болезнь вскоре диагностировали и у Доры, из-за чего ей было запрещено рожать детей. Но её желание иметь сына было столь велико, что, несмотря на запреты врачей, она снова забеременела и в двадцать девять лет родила ребёнка, но не сына, которого ждала с большим нетерпением, а дочку, которую они с мужем назвали Асей. Отец был безмерно счастлив, а Дора поначалу переживала, что родилась дочка, но потом смирилась. К этому времени второму сыну Берты, Саше, пошёл уже второй годик.

Со временем обе семьи обзавелись отдельными комнатами в коммунальных квартирах, но через три года началась война, резко изменившая судьбы этих людей. Дора с маленькой Асей и мужем, которого из-за тяжёлой болезни не призвали в армию, эвакуировалась в Чувашию. Взрослые работали в посёлке под Чебоксарами на заводе, делавшем снаряды для фронта, а Ася ходила в детский садик. В 1943 году у мужа Доры начался открытый процесс в лёгких, и тридцатидевятилетний мужчина умер.

А Берта и её муж сразу же после объявления войны и вплоть до её окончания находились в рядах Красной армии. Оба их мальчика в это время оставались под присмотром бабушек, а спустя несколько лет после окончания войны родители Жени и Саши развелись.

Несмотря на то, что Дора и Берта продолжали изредка встречаться, дети обеих подруг, уже учившиеся в школе, долгое время даже не были знакомы друг с другом. Однажды Берта пригласила Дору и Асю, которой было уже двенадцать лет, в гости, чтобы отметить Восьмое марта. Впервые увидев обоих мальчиков, Ася остановила свой взгляд на высоком и, с её точки зрения, очень красивом старшем сыне хозяйки Жене, который тогда учился в выпускном классе. И с этого момента она решительно и надолго сделала выбор в его пользу. Взрослые в этот день устроили нечто вроде танцев, и Ася по очереди танцевала с обоими мальчиками. Потрясение от нового знакомства, особенно с Женей, было столь большим, что она не могла выдавить из себя ни слова. Как ни старались разговорить её мама и тётя Берта, как называла её Ася, а потом и мальчики, это им так и не удалось. Со стороны Аси это не было капризом, скорее всего, так проявилась её робость и мнительность.

Через несколько месяцев Женя окончил среднюю школу и уехал поступать в Житомирское Краснознамённое зенитно-артиллерийское училище. Во время учёбы Женя периодически присылал Асе письма, написанные аккуратным круглым почерком. Каждое письмо Ася ждала, как праздника. Несколько позже в это же училище поступил и младший брат Жени Саша. Оба парня решили стать потомственными офицерами.

Приезжая в отпуск в Москву, Женя обычно приглашал Асю в театр или на концерт, так как был любителем классической музыки. Позже Ася вспоминала, что, находясь у него в гостях, она ждала, пока он примет душ, прежде чем отправиться на какое-нибудь культурное мероприятие. И вот он выходил из душа, улыбающийся, с ещё мокрыми вьющимися волосами, и говорил своим красивым низким голосом: «Ну, я готов!» А потом он снова уезжал в Житомир, и Ася снова ждала от него писем.

Однажды, находясь с мамой в гостях у тёти Берты, она неожиданно увидела стоявшую в рамочке на пианино фотографию миловидной девушки. Асе показалось, что у неё из-под ног начал уходить пол. Она ничего не видела и не слышала, в её голове звенел только один вопрос: «Ну как же так?» Уже дома, видя угнетённое состояние дочери, Дора пыталась выяснить у неё, что произошло. И тогда, чуть не плача, Ася попросила её осторожно узнать у тёти Берты, кто эта девушка на фотографии. Дора была гордой женщиной, и можно не сомневаться, что она не выдала чувств дочери, беседуя со своей подругой. Тем не менее, ей удалось-таки узнать, что это была Лида, приятельница младшего сына. Ася успокоилась и стала ждать окончания учёбы Жени.

Тем временем иногда она получала приглашения и от Саши искупаться в Серебряном бору, покататься на лодке или сходить ещё куда-нибудь. Ася никогда не отказывалась от приглашений, но при этом относилась к Саше чисто по-товарищески.

Прошло четыре года. За это время Ася окончила школу, а Женя – училище. Получив распределение в какую-то дальнюю точку в Сибири, в самую настоящую глушь, он приехал к Асе. Как всегда, он был оживлён и необыкновенно привлекателен. Чего Ася ждала от него? Она и сама толком не знала. Даже если бы в тот самый момент он предложил ей поехать вместе с ним, она бы вряд ли согласилась. Ведь она только что поступила в институт. А он ничего такого ей и не предложил.

Ася на скорую руку готовила яичницу и ещё какие-то закуски, и у неё тряслись руки. Разговор не клеился. А потом Женя попрощался, не оставив ей никаких шансов, и у неё оборвалось сердце. Он уехал в свою Тьмутаракань и больше не напоминал о себе.

Вскоре Дора рассказала Асе, что Женя женился на девушке по имени Лида, правда, фамилию она назвала другую, не той девушки на фотографии. Лиде не нужно было оканчивать институт, и она, не раздумывая, как жена декабриста, поехала за мужем на край света. Жизнь там была необустроенной, климатические условия тяжёлые. У жён военных в тех краях не было работы, поэтому и служить, и даже просто там жить военным и их жёнам было невесело.

Ася была слишком молода, чтобы не пережить первую серьёзную жизненную неудачу. Она окончила институт, выскочила замуж, поскольку уже чуть ли не засиделась в девках, но вскоре разочаровалась в своём избраннике. Он был искренне привязан к ней, но постоянно изводил своей ревностью, и Ася решила с ним развестись. Спустя несколько лет она снова, как в детстве, страстно влюбилась, теперь уже в Анатолия, который был почти на два года моложе её. Это опять была безумная любовь, бороться с которой она была не в силах. Дело закончилось бракосочетанием, которое никому из них не принесло счастья: увы, её новый муж не сумел оценить искренности и чистоты её огромного чувства. Она отдавала ему слишком много тепла, не получая взамен ничего.

Ася и Анатолий работали на одном предприятии, но никогда и никуда не ездили вместе. Если они случайно выходили после работы с предприятия в одно и то же время и вынуждены были вместе идти до метро, то уже в подземке Анатолий мог в последний момент вскочить в другой вагон, а не в тот, возле которого они с Асей ждали поезда. Ася обижалась, но свои обиды переживала молча. Она понимала, что муж её попросту не любит.

Как-то раз в метро возникла техническая неисправность, и всех пассажиров высадили. До работы Асе и Анатолию пришлось добираться наземным транспортом. Однако желающих сесть в троллейбус или автобус было так много, что надежда попасть на работу вовремя у них таяла с каждой минутой. В конце концов Ася попросила мужа, чтобы он помог ей сесть в троллейбус, на что Анатолий ответил: «Ты сама по себе, а я сам по себе». Так они и жили, каждый сам по себе.

Когда он выпивал, что случалось всё чаще и чаще, то обычно становился более мягким, чем в трезвом виде. Но однажды, когда Ася начала выговаривать ему за то, что он злоупотребляет спиртным, он, будучи уже далеко нетрезвым и совсем не контролирующим себя, в отместку сказал ей: «Сара». Асю это глубоко ранило. Она и раньше догадывалась, что муж – антисемит, чему способствовала среда, в которой он рос, и полное отсутствие даже намёка на интеллигентность в его семье. Ну, а теперь он раскрылся полностью.

Её отрадой была дочка, которой, к сожалению, она уделяла недостаточно внимания, так как была поглощена своими переживаниями. Но дочка была ещё совсем маленькой, и Ася не могла поделиться с ней своими невзгодами. Часто мать и дочь оставались одни даже в праздники, потому что Анатолий уходил к своим приятелям, тоже любителям выпить. От такой семейной жизни у Аси начали сдавать нервы, и она всё чаще задавалась вопросом, как быть и что делать дальше. Пережить новый развод она не смогла бы. Однажды Дора сообщила дочери, что через год из армии демобилизуется Женя и будет жить в Москве. И Ася стала ждать его возвращения.

К тому времени, когда Асе предстояло обменять свою двухкомнатную квартиру на трёхкомнатную, чтобы съехаться со свекровью, Женя и Саша уже были в Москве. Дора попросила свою подругу Берту мобилизовать сыновей, чтобы помочь Асе с переездом, на что было немедленно получено их согласие. Так спустя двадцать шесть лет Ася и Женя встретились вновь. Эта новая встреча подействовала на неё, как глоток свежего воздуха. Она, прежде подавленная и униженная, начала оживать.

В Москве Женя начал работать в школе, ведя уроки военной подготовки и основ безопасности жизнедеятельности. Впервые услышав аббревиатуру ОБЖ, Ася смеялась над названием этой дисциплины, хотя и понимала, насколько она важна. Женя поделился с Асей своей печалью по поводу того, что, уехав на службу в Сибирь и выписавшись из московской квартиры, он навсегда потерял право на жилплощадь в столице и теперь вынужден жить в квартире тёщи. Ася спросила, почему Женя перед своим отъездом на службу после окончания училища так легко и как бы мимоходом попрощался с ней. Женя честно признался, что Ася была значительно моложе его, а он уже был взрослым мужчиной, и ему была нужна жена. Когда мужчине двадцать два года, то разница в пять лет кажется большой, а в Асе он тогда видел только девочку и в беседах с друзьями называл её не иначе как сестрёнка.

О своей личной жизни Женя рассказал, что уже давно не находит общего языка со своей супругой и хочет найти в Асе настоящего друга и собеседника. Асю, сказать по правде, перспектива быть только его другом не устраивала… Их первая же прогулка по Подмосковью закончилась тем, что они перестали быть просто друзьями, причём Ася решилась на этот шаг, ни секунды не раздумывая. Женя же был поражён тем, что их сближение произошло так быстро. Но где ему было понять, какая бездна страданий наполняла душу Аси, жаждавшей любви и счастья!

Они решили вместе поехать по турпутёвке в Среднюю Азию, но буквально накануне отлёта Ася заболела гриппом. Пришлось сдавать билеты и просить о переносе срока действия путёвки. Грипп Ася переносила тяжело, у неё долго держалась высокая температура, и, ещё не выздоровев окончательно, она пошла на приём к участковому врачу, чтобы узнать, можно ли ей в таком состоянии лететь в Среднюю Азию. Врач с сомнением посмотрела на неё, но, немного подумав, сказала, что клин клином вышибается, и закрыла бюллетень.

Так Ася и Женя оказались в неизведанных ранее краях. Сначала в Узбекистане, где их встретили гостеприимные и солнечные города Бухара, Самарканд и Хива с их минаретами, медресе, мечетями, средневековыми дворцами, среднеазиатскими базарами, а также мавзолеем Гур-Эмир, местом захоронения Тимура. Впервые в жизни они посетили синагогу, благо Асю и Женю не разделяли ни национальность, ни вера, хотя в то время оба они и были атеистами. Потом был перелёт самолётом в Ашхабад над пустыней. Ася впервые с высоты увидела песчаные барханы. А потом, уже в Туркменистане, она села верхом на верблюда. Он стоял, как вкопанный, не шелохнувшись, пока она влезала в седло, и не проявлял никакого интереса к тому, что творилось вокруг. Затем на него решила взобраться толстая тётка. Выполнить это ей удалось только с третьей попытки. Каждый раз, когда она вставляла ногу в стремя, верблюд шатался и недовольно поворачивал в её сторону голову. «Смотри, тётка, – подумала Ася, – верблюд и плюнуть в тебя может!»

Все эти радостные впечатления и совместное путешествие создавали у Аси и Жени ощущение непреходящего счастья. За прошедшие годы детская очарованность Аси героем своих юношеских грёз, конечно, померкла, но сейчас появилась надежда на её возрождение. Отношения её и Жени были, можно сказать, трогательными, готовыми перерасти в нечто большое. Наблюдая эту не типичную для уже немолодых людей нежность, директор турбазы даже поинтересовалась: «Вы – муж и жена или просто путешествуете?» Промолчать или сказать ей неправду они не решились.

В те дни стояла страшная жара, и повсюду их сопровождала умопомрачительная грязь. В самом начале путешествия, поев в общепите, Ася начала страдать расстройством желудка. На это нездоровье наложилось ежемесячное женское недомогание, и всё это совпало с ещё не вполне прошедшим у неё гриппом. Ася старалась не падать духом. Но её неприятно поразило то, что, несмотря на её скверное самочувствие, Женя добивался от неё близости. Ася пыталась объяснить ему, что сейчас это ей совсем не показано, но Женя настаивал. Ася содрогалась, но волей-неволей ей приходилось уступать, и неприятный осадок у неё остался надолго. Как-то она спросила друга:

– А с женой ты часто этим занимаешься?

Она даже не смогла произнести, чем именно, но он живо и иронично ответил:

– Каждый день.

У Аси аж потемнело в глазах:

– Как же так? Ты же говорил, что у тебя с ней нет общего языка?

– Ну и что? Это разные вещи, – услышала она в ответ.

Несмотря на хорошее отношение к Асе, Женя легко закипал по любому поводу и часто разговаривал раздражённым тоном. Ася начала понимать, что былое чувство уже никогда к ней не вернётся. Она знала, что не порвёт с ним отношения, но голова у неё оставалась ясной, и она не собиралась совершать необдуманных поступков. Он же, напротив, начал испытывать к ней настоящее чувство и однажды по приезде в Москву сказал ей во время прогулки:

– Я люблю тебя. Я уже не мальчик, и ты не можешь позволить себе шутить надо мной.

Однако эта его реплика осталась без ответа.

Когда мужа Аси после частичной парализации положили в больницу, Женя предложил ей бросить Анатолия и снять комнату где-нибудь в пригороде, где меньше арендная плата. Ася не допускала мысли о таком повороте событий и сразу же прервала разговор:

– Как я могу оставить человека в таком беспомощном положении?

Женя продолжал:

– Ты чувствуешь сильную зависимость от него и ведёшь себя перед ним униженно. Может быть, твоя дочь не от него?

– От него, – ответила Ася.

Женя не мог себе представить, как можно сочетать в себе приниженность и одновременно привязанность к нелюбящему её мужу. Но что-либо радикально менять в своей жизни Ася была не в состоянии, поскольку не полюбила Женю по-настоящему.

Часто на встречу с Асей Женя приходил вместе со своим маленьким внуком, и они вместе гуляли в лесу или парке. Малыш ещё не разговаривал, поэтому Женя не опасался, что он что-нибудь расскажет его жене. Но время шло, малыш рос, и однажды Женя рассказал Асе, как внук после одной такой прогулки жестами пытался что-то оживлённо рассказать своей бабушке, так что даже по жестам и мимике ребёнка он догадался, что тот рассказывает про Асю. Больше Женя никогда внука с собой не брал.

Как-то Женя сказал Асе:

– Не обращай внимания, если я расскажу тебе, что с кем-то занимался сексом. Это всё моя ненасытная плоть, а люблю я тебя.

Слышать такое Асе было более чем странно, но выбирать не приходилось, поскольку слова любви в своей жизни она слышала очень редко и уж во всяком случае не от мужа.

Осенью следующего года они вместе поплыли по Волге пароходом до Астрахани. Вместе ходили на экскурсии, знакомились с городами, в которых останавливался пароход, наслаждались вкусной едой в ресторане, а по вечерам ходили на танцы. Маленькая Ася проигрывала на фоне красавца Жени, и многие женщины, которых, как всегда, на пароходе было больше, чем мужчин, с недоумением поглядывали на эту странную пару, про себя наверняка думая: «И что он в ней нашёл?» Как-то Ася даже выразила ему признательность за то, что он не смотрит на других женщин и по отношению к ней ведёт себя очень тактично. На это Женя возразил: «Я тебя люблю».

Однажды они серьёзно поспорили. Ася пыталась выяснить у Жени, зачем СССР начал войну в Афганистане, надеясь получить от него исчерпывающую информацию как от бывшего военного. У Жени на этот счёт сомнений не было, и он высказал ей общепринятую точку зрения на события в этом государстве Среднего Востока. Асю эти доводы не убеждали, так как она была категорически против вторжения советских войск. Спустя несколько лет Женя признал, что ввод ограниченного контингента войск в Афганистан действительно был ошибочным. А тогда ей показалось, что Женя вряд ли способен мыслить глубоко, и это ей очень не нравилось.

На обратном пути Ася попросила Женю сойти с парохода не в конечном пункте маршрута – в Москве, а в Ярославле, где у Жени жили родственники. Женя был явно обижен этим предложением. Что же касается Аси, то она боялась, что её муж Анатолий может прийти встречать её после путешествия и мужчины могут встретиться. Жене пришлось согласиться. Тем не менее в Москве они продолжали встречаться то в квартире мамы Аси, то в квартире мамы Жени, и Асе каждый раз было неприятно видеть беспорядок в обители тёти Берты. Она внутренне содрогалась, когда видела волосы в ванной или ещё какие-нибудь проявления неряшливости матери Жени. В то время тётя Берта возражала против их встреч, но Женя уже окончательно ушёл от жены и ещё какое-то время надеялся, что Ася примет решение соединить с ним свою судьбу. Он даже уговорил её поехать посмотреть съёмное жильё недалеко от Москвы по Белорусской дороге.

Иногда они встречались втроём – Ася, Женя и Саша. Младший брат каждый раз напоминал Асе, что в детстве и юности они вместе катались на лодке и ходили куда-нибудь. Этим он хотел сказать, что не является третьим лишним в компании Аси и Жени. Однако Ася с недоумением выслушивала Сашу, твёрдо давая ему понять, что они всегда были только приятелями.

На следующий год Ася и Женя приобрели курсовки в подмосковный санаторий. Она – соцстраховскую за тридцать процентов, он – за полную стоимость. Опасаясь неожиданного приезда Анатолия, который, конечно, никогда бы не приехал сюда, Ася предложила другу снять комнату в другом доме. Женя был расстроен, так как, помимо морального урона, он был вынужден дополнительно потратиться на аренду жилья. Но снова смирился. Ася понимала, что такое положение не может продолжаться долго, но ничего не могла с собой поделать. Когда после санатория они встретились в Москве, Женя возле метро поцеловал Асю в щёку, но она отстранилась. Это, видимо, явилось последней каплей, и Женя исчез на несколько лет. Конечно, Асе это было неприятно, но теперь уже ей пришлось мириться с неизбежным.

В год, когда из жизни ушёл Анатолий, Ася отмечала свой пятидесятипятилетний юбилей. После смерти мужа она очень горевала и ещё долгое время пыталась понять, всё ли она сделала, чтобы он пусть бы и не выздоровел, то хотя бы поддержал своё здоровье. Она поделилась своими сомнениями с лечащим врачом и заведующим терапевтическим отделением поликлиники, однако оба доктора успокоили Асю, заверив её, что она сделала для мужа всё, что было в её силах, а он, в конце концов, был инвалидом первой группы, у которого сейчас реализовался негативный прогноз.

Однако в день юбилея Ася была на подъёме, радовалась жизни и острила. Неожиданно в дверь позвонили, и на пороге появился Женя. Она не удивилась, но и не сильно обрадовалась, а приняла его так, как если бы они расстались только вчера. Его появление ещё больше вдохновило её на безудержное веселье, а когда гости разошлись, она, постелив ему постель в бывшей комнате мужа, сама пришла к нему. Они снова начали встречаться. В это время его мама, тётя Берта, уже хотела, чтобы Ася и Женя, наконец-то, были вместе. Теперь Берта жила в благоустроенном доме для престарелых ветеранов, и Ася и Женя навещали её там. Поскольку Женя жил далеко от Москвы, он хотел, чтобы Ася периодически навещала его мать.

Сам же Женя снимал комнату в дальнем Подмосковье и преподавал в местной школе. К тому времени Ася обзавелась «самозахватным» участком и хотела заняться выращиванием собственных, экологически чистых овощей. В своё время получить на работе бесплатный садовый участок она не сумела, поскольку на новом предприятии ей не хватило стажа, чтобы получить эту льготу. Тогда все сотрудники горели желанием иметь личные шесть соток, и Ася не была исключением. Она надеялась, что Женя поможет ей и начала строить большие планы. Действительно, Женя поставил изгородь, но, видимо, дальние поездки утомляли его, и большая затрата сил на обустройство участка его не устраивала. Поэтому вскоре он опять исчез, и Ася была искренне огорчена.

Прошло ещё семь лет. Как-то Ася позвонила Саше, чтобы поздравить его с днём рождения, а заодно узнать, как дела у Жени. Трубку подняла жена Саши. Она сообщила, что Саша умер от цирроза печени. Сказалось его неумеренное увлечение алкоголем. Об этом телефонном разговоре, видимо, узнал Женя и приехал к Асе в Москву. Теперь это был не прежний красавец, а настоящий старик. Его лицо избороздили глубокие морщины. Асю крайне удивило, как время изуродовало этого человека. Насколько хорош он был прежде, настолько внешне стал неприятен теперь. Он производил, можно сказать, даже жалкое впечатление, и теперь уже Ася на его фоне выглядела свежо и молодо. К этому времени оба они похоронили своих матерей, и теперь им надо было бы до конца жизни поддерживать друг друга. Но каждый из них не проявил житейской мудрости.

Теперь Женя не работал в школе, а занимался выращиванием грибов вёшенок в Подмосковье, где снимал жильё. Поскольку ему приходилось приезжать издалека, то он надеялся изредка ночевать у Аси. Однажды он оставил у неё грибы и попросил отвезти их в контору, где принимали выращенную продукцию. Женя попросил также Асю разрешить ему пользоваться ванной, поскольку в его деревенском доме для этого не было никаких условий. Однако Ася была категорически против этого и, памятуя, что у него был нелеченный грибок на руках и ногах, попросила его всегда ходить по её квартире в тапочках, а не в носках. Она снова поставила во главу угла этот его далеко не первостепенный недостаток.

Однажды Ася спросила, почему в прошлый раз он так неожиданно исчез, и как прошли у него эти годы. На первый вопрос Женя пробормотал что-то невнятное, а потом рассказал, что он и его брат Саша почти все эти годы встречались с одной женщиной. Она была инженером, но в тяжёлые девяностые работала киоскёром. Она была замужем и имела двоих детей. Женя предлагал ей выйти за него замуж, но она ему отказала. И Асю снова поразило, почему так не везло в личной жизни этому некогда действительно красивому и в общем-то неглупому мужчине. А по поводу поразившего её откровения Жени Ася задала вопрос:

– Как ты мог позволить себе делить любимую женщину со своим братом? – На что получила ответ:

– Ты же знаешь любовные треугольники. Один – Маяковский, Лиля и её муж Брик, и другой – Некрасов, Панаев и его жена.

Тогда Асю осенило, что в своё время Саша хотел дополнить её с Женей до треугольника. Но всё это было за гранью её понимания.

Больше никогда близости у Аси с Женей не было, хотя он и предпринимал определённые попытки. Ася полностью потеряла к нему доверие. Однажды Женя пригласил Асю в дом сестры своего умершего друга, племянника известного советского композитора, где присутствовало ещё несколько друзей его детства. Хозяйка Мариша, как ласково называл её Женя, приветливо встретила гостей и пригласила их к столу. После этого Мариша вывезла в инвалидной коляске весьма пожилого мужчину и тоже усадила за стол. Ася решила, что, судя по возрасту, это отец хозяйки, и во время общего разговора так и сказала: «Ваш отец». За столом повисло тягостное молчание, и больше всех эту неловкость переживал Женя. Эта ситуация резко опустила Асю во мнении его друзей и настолько вывела Женю из себя, что он нашёл ещё один повод поссориться с ней, резко обвинив в бестактности и прочих грехах. Ася оправдывалась, как могла. Она действительно проявила бестактность, хотя и неумышленно.

После этого случая их взаимоотношения вновь и теперь уже навсегда ухудшились. Женя послал Асе письмо, в котором с обидой констатировал, что Ася всегда с пренебрежением относилась к нему, считала его не очень умным, хотя люди всегда и везде проявляли к нему большое уважение. К письму он приложил вырезки из газет с опубликованными в них стихами. Ася и раньше знала, что Женя пишет стихи, притом неплохие. Заканчивалось письмо словами: «Жизнь показала, что мы не нужны друг другу». Слова эти были горькими, но справедливыми. Больше они не виделись.

Спустя несколько лет на лекции-концерте в музее-квартире Гольденвейзера Ася неожиданно встретила Маришу, которая была отнюдь не чужим человеком в этом музыкально-просветительном центре. Подойдя к ней во время перерыва, Ася представилась и поинтересовалась, как дела у Жени. Лицо у Мариши сразу вытянулось, и она с грустью произнесла: «Женя умер». Асе стало жутко. Она и в мыслях не могла допустить, что Женя больше не ходит по этой земле.

Её терзало позднее раскаяние. Из её груди, как стон, рвались слова благодарности ему за его любовь к ней, за то, что он вернул её к жизни, когда муж унижал и топтал её, оставляя одну в праздники, не ездил с ней отдыхать и по любому поводу грозил разводом. И пусть у неё с Женей были размолвки, но им нечего было делить, поскольку они были ровней и по происхождению, и по воспитанию. В конце концов, из-за неё он окончательно порвал с женой, а она, Ася, отвергла его. Фактически он спас её, не дав ей сойти с ума. Почему осознание всегда приходит поздно? И к чему сожаления, когда уже ничего нельзя исправить?..

Валерий Василевский

Валерий Василевский о себе: «Когда вспоминаю города, где довелось бывать и пожить, то яркой звездой на их фоне вспыхивает в сознании Смоленск, где я родился в 1937 году. Туда же после эвакуации в Казахстан вернулась и наша семья.

Жили в бараке. В комнатке помещались кровать, где спали родители, и сундук, на котором мостились мы с братом. Не могу не упомянуть достоинство этого сундука: в нём с довоенных времён сохранились всего две вещи: избранные произведения Пушкина и Лермонтова!..

Зато через год судьба подготовила подарок: Смоленское отделение Союза писателей выделило для трёх своих членов маленький домик. Здесь уже было роскошно: две комнаты, туалет, кухонька.

И даже по маленькому садику досталось каждой семье. А рядом с нашим участком находился огородик мамы А. Т. Твардовского. Так что мне доводилось видеть его, и даже слышать разговоры с моим отцом, известным на Смоленщине поэтом. Юность прошла в окружении поэтов и писателей.

Дальше: армия, журфак МГУ. И до пенсии – журналист. Издано уже шесть книг».

Литературное наследие – XXI век: имена и фигуры. Виват тебе, воспоминанье!

Каково это – запечатлеть в стихах историю своей жизни?.. Ответ на этот вопрос может дать уроженец Смоленска, в прошлом успешный журналист и заведующий экономическим отделом редакции краевой газеты, а на сегодняшний день – оригинальный, самобытный, талантливый поэт Валерий Василевский, чьё стихотворчество выгодно выделяется на общем фоне современных авторов присутствием тонкого, интеллигентного юмора и уникальным художественным видением, которое превращает всем известные, будничные детали окружающей действительности в яркие, запоминающиеся метафорические образы.

Так, оставаясь в рамках традиционализма и классического силлаботонического стихосложения, Валерий Василевский подаёт достойный пример для подражания, наглядно демонстрируя, как привычную и, казалось бы, на все лады перепетую пейзажную лирику силой словесного искусства и богатого творческого воображения можно превратить в абсолютно новый, неповторимый поэтический мир, населённый живыми, характерными персонажами. Например, в одном из лучших своих стихотворений, посвящённом неминуемому приходу унылой осени, автор разыгрывает целый «осенней сказки детектив», полный позитива и остроумия:

Сентябрь, как выпивший художник,

Споткнувшись, обронил листву,

А подмастерье – мелкий дождик,

Семь дней учился волшебству:

Перемешал все краски лета,

Устроил пышный карнавал,

Присвоил клёну эполеты,

Мундир ему пририсовал.

Толпе танцующих берёзок

Накинул на плечи парчу…

И наяву, как в детских грёзах,

Всё удается ловкачу…

Перед нами – большой захватывающий сюжет, главным действующим лицом которого выступает сама природа. И под живительной кистью мастера свои индивидуальные черты приобретает каждый лесной звук и шорох, каждый пожелтевший листок и каждое деревце:

Привет, поникшие берёзки!

Поклон тебе, усталый дуб!

Поправьте взмокшие причёски,

Взметни поникший жёлтый чуб!

Не нужно быть специалистом в области поэзии, чтобы по нескольким строкам почувствовать многообразие авторской метафорической палитры, его редкое умение подбирать неочевидные олицетворения, наполняющие описываемый пейзаж свежестью и сочностью красок: «сентябрь-аристократ», «листьев золотых банкноты», «на юг собрался птичий люд»…

Близость к природе соединяется в энергичной творческой натуре автора с неугасимым интересом к жизни и страстью к путешествиям. Проведя детство на Смоленщине и немало времени прожив в городах Минвод, Валерий Василевский, словно скульптор, высекает в рифме памятные образы излюбленных мест:

Мой Смоленск с вековыми сединами,

Стен кремлёвских в заплатках броня,

Остаёмся с тобою едины мы,

В сердце дружбу и верность храня.

И в каких ни живали бы странах мы,

Дорога́ нам твоя седина.

Твой собор, как маяк дальним странникам,

Сквозь туман над Днепром светит нам.

Родившийся в Смоленске в 1937 году, Валерий Василевский, как ребёнок войны, испытал и тяготы эвакуации, которую их семья пережила в Казахстане, и аскетизм первых голодных послевоенных месяцев, проведённых в одной маленькой комнатке в бараке. Там «помещались одна кровать, где спали родители, и сундук, на котором мостились мы с младшим братом», – вспоминает автор. И в то же время детство для поэта – неисчерпаемый кладезь светлых воспоминаний о родном городе, где его отец, известный на Смоленщине поэт, дружил с самим Александром Трифоновичем Твардовским. Неудивительно, что близость столь крупных творческих натур оказала решающую роль на судьбу автора.

С тем же неподдельным «сыновним» чувством обращается поэт не только к родному Смоленску, но и к не менее дорогим его сердцу Пятигорску и Кисловодску, где после окончания учёбы на журфаке МГУ начал работать в редакции краевой газеты «Кавказская здравница». «Это было время знакомства с замечательным краем, прославленным нашими великими поэтами, писателями. Время удивления энтузиазмом людей, сохраняющих память о наших талантливых предках. Прежде всего, назову Бориса Матвеевича Розенфельда, с которым познакомился в 1965 году, когда он только что создал театральный музей при Кисловодской филармонии. Дружба с Розенфельдом позволила мне познакомиться со многими прославленными в стране людьми. С гордостью вспоминаю, что у меня дома пивал чаи и балагурил Михаил Исаевич Танич, читал отрывок из своей книги Виктор Андроникович Мануйлов…», – ностальгирует поэт, вспоминая изумительные лермонтовские места:

Здесь дарует вдохновенье

Страж небес – седой Эльбрус,

И заоблачное пенье,

Как подарок, льётся с уст…

Насыщенная событиями, бурлящая молодость дала Валерию Василевскому такое обилие жизненного материала, который и по сей день служит для автора неисчерпаемым источником творческого вдохновения, выливаясь чистым потоком пленяющих рифм. Длительное, серьёзное увлечение шахматными турнирами, учёба на факультете журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, весёлые туристические походы с друзьями-однокурсниками – всё находит отражение в авторских циклах стихотворений, словно в поэтических мемуарах. Особенно важна для автора тема крепкой молодой дружбы, сияющий след которой согревает своим теплом все последующие годы, даже в тех случаях, когда связь с прежними товарищами безжалостно разрывает время. Посвящение студенческим приятелям занимает в творчестве поэта отдельную обширную нишу: в частности, ряд стихотворений посвящён супружеской чете Владимиру и Надежде Ганиковским:

Закат багров совсем по-кентовски,

И общежитье, словно в факелах,

Берёзы – пёстрыми букетами,

В раззолочённых солнцем фартуках.

И так же ярко, так же празднично

В густом настое шуток дружеских,

Партнёра весело поддразнивая,

Володька с Надей в танце кружатся.

Светлую дань памяти Валерий Василевский отдаёт и своим журфаковским наставникам, многие из которых действительно стали легендами московского университета на поколения вперёд. Это декан Ясен Засурский, выдающиеся лекторы Есин, Западов, Прохоров, Розенталь, Гуревич и, конечно, блестящий знаток зарубежной литературы Елизавета Петровна Кучборская, о которой «Не рассказывать нужно – вышивать серебром».

«Виват тебе, воспоминанье!» – провозглашает поэт, являющий собой незаурядный образец искренней, глубокой человеческой благодарности за всё то хорошее, что он видел от окружавших его людей, с которыми его свел счастливый, судьбоносный выбор творческой профессии и многогранность общих интересов. «Сохраним, пока живы, нашей дружбы музей», – обращается он к людям – жемчужинам своей памяти и, мысленно возвращаясь к страницам прожитой жизни, вновь ощущает себя прежним, молодым, полным сил и здорового энтузиазма:

Давно соловьёв я не слушал,

Давно я рассвет не встречал,

Давно оскудевшую душу

Поставил на скучный причал.

Сорвусь. Позвоню я Володьке:

– Давай соберём рюкзаки!

Шпаклюй твою старую лодку,

Походную куртку накинь…

А он усмехнётся лукаво:

– Не вредно, дружище, мечтать.

Допей свою чашку какао

И отправляйся в кровать.

Померяй скорее давленье,

Таблетки принять не забудь.

Жене напиши заявленье.

Засни, и отправимся в путь.

Лёгкая грусть самоиронии компенсируется радостью осознания того, сколько полноты и смысла в пройденном долгом пути, сколько пережито незабываемых впечатлений и неподдельных горячих чувств, которые остаются в прошлом, но не исчезают – даже в те короткие минуты, когда художник-меланхолик ненадолго берёт верх над «неисправимым» оптимистом, высоко ценящим каждое счастливое мгновение:

Знакомые песни, знакомые звуки,

Зачем вы храните любви моей след?

Забыты давно обнимавшие руки,

С тех пор ведь прошло много горестных лет.

Любимых имён позабытая слава,

Любимых друзей промелькнувшие дни.

Любимых страниц обманувшие главы,

Любимых лесов обгоревшие пни.

Как и в каждой человеческой судьбе, в стихах Валерия Василевского присутствуют и печаль, и радость, счастливая улыбка сменяется влажностью дрогнувших ресниц, тёмная туча душевных треволнений рассеивается под лучами сияющего солнца далёкой юности. Поэт умеет быть разным, и в каждом своём движении души он чистосердечен и открыт перед читателем. И в этом – безусловная сила его глубоко личностной, жизнеутверждающей поэзии.

Максим Бурдин,

издатель, писатель, публицист,

общественный деятель

Стихи

Сборник моих стихов посвящается любимой Раэлле, с которой 22 мая мы отметили бриллиантовую свадьбу

Старый блокнот

Ах, эти старые блокноты —

Судьбы опавшие листы.

За каждой строчкой – трепет ноты

Несостоявшейся мечты.

Как клавиши рукой тревожной,

Чтоб не спугнуть заветный звук,

Ласкают пальцы осторожно

Проекты юношеских мук.

Они полны надежд весенних,

Счастливых снов, усталых дум,

Когда душой владел Есенин,

А богом был не рубль, а УМ.

И повзрослевшими глазами

Послав прощальный им привет,

Бежишь, не выдержав экзамен,

Трусливо отложив билет.

Созревший разум откровенно

Съедает мысли прошлых лет.

Не стало тайны сокровенной,

Была загадка – больше нет.

Но сожаления напрасны,

Победных дней было не счесть.

И жизнь ведь всё-таки прекрасна,

Когда в ладу любовь и честь.

Выиграть свой первый бой

Не раз я видел, как аллея,

Пленив уютной красотой,

Потом скитальца не жалеет

И вдруг окажется не той.

Внезапно множество колдобин

Под ноги путнику кладёт.

И путь становится подобен

Тому, что к пропасти ведёт.

Так и мальчишка недозрелый

В плену томительных страстей

Тотчас мечтами подогрел их

И от судьбы ждал новостей.

Она ж сурово улыбнулась:

«Богатство, счастье? Не спеши!»

И вот уже он ходит снулый:

Кто правосудие вершит?

Какими славными путями

Он, добрый, честный, не бродил,

Судьба за ниточку потянет —

И он пустышку вдруг родил.

Какому богу поклониться,

Чтоб показал мне верный путь?

Куда податься? За границу?

В мечтах прославленную Ниццу?

Ну, подскажите, кто-нибудь!

Уютный путь – не та дорога,

Что к самобытности ведёт.

Лишь одолев ущелий много,

Трудяга свой ответ найдёт.

Какой Париж? Какая Ницца?

Ты ж на Смоленщине рождён.

И здесь твоя судьба гнездится.

Ищи свою тропу. Пойдём!

И спотыкайся, но не падай!

Уменье не даётся вдруг.

Путь к совершенству – не услада,

А труд твоих ума и рук.

И ту далёкую аллею,

Что к пропасти тебя вела,

Судьба подбросила жалея.

Экзаменом твоим была.

Всего-то надо: не вернуться,

А смело путь продолжить свой.

Стоптать не раз лихие бутсы

И выиграть свой первый бой!

Куда пропало бабье лето?

Сентябрь, как выпивший художник,

Споткнувшись, обронил листву.

А подмастерье – мелкий дождик,

Семь дней учился волшебству.

Перемешал все краски лета,

Устроил пышный карнавал,

Присвоил клёну эполеты,

Мундир ему пририсовал.

Толпе танцующих берёзок

Накинул на плечи парчу…

И наяву, как в детских грёзах,

Всё удается ловкачу.

Рисует на стекле узоры,

По лужам выбивает марш,

Был как бродяга беспризорный,

А стал – как королевский паж.

Вступает, ритмами играя,

Моей гармонии назло.

То затихая, то сгорая,

То вкривь, то вкось, как повезло.

И вдруг – аккорд громоподобный:

Пришла хозяйка торжества!

Ах, ОСЕНЬ! Право, неудобно

Не чтить каноны естества.

Куда пропало бабье лето?

Где зорь малиновый закат?

Где в парках наших игры света?

Где наш Сентябрь-аристократ?

Неужто стал уже банкротом?

Продрог, промок, лишился сил?

На листьев золотых банкноты

Семь дней усердно моросил.

В старанье этом, с ветром споря,

Завесой туч от солнца скрыв,

Он грибникам (и мне!) на горе,

В лесу устроил перерыв.

Скучают березняк и боры,

И всё ж, хозяйка торжества,

Давай устроим вместе сборы,

Ну, вот хотя б из озорства!

Наденем старые бахилы,

Накинем поседевший плащ,

Возьмём мой посох, правда, хилый,

И в лес… Хоть смейся, а хоть плачь!

Привет, поникшие берёзки!

Поклон тебе, усталый дуб!

Поправьте взмокшие причёски,

Взметни поникший жёлтый чуб!

Смотрите, ветер изменился.

Сквозь щёлку туч пробился луч.

Он перед вами извинился,

Что недостаточно могуч…

Вдруг слышу клёкот журавлиный:

На юг собрался птичий люд.

Напев старинный, клич былинный

Они полям знакомым шлют.

А мне прислали вдохновенье:

Курлы-курлы – звучит мотив.

Ловлю, храню это мгновенье —

Осенней сказки детектив…

Путь в Шамбалу

Нырнём-ка в прошлое, дружище!

Поговорим о старине,

Когда ты счастлив был, поищем,

И наяву, а не во сне.

Ты перестал ведь улыбаться,

Всё критикуешь, дочку злишь.

В стихах судьбу свою коришь,

Давай одумаемся, баста!

И о счастливом пишем лишь.

Ах, те великие мгновенья,

Юн, весел, краше, чем пион.

И по Каиссы мановенью.

В Смоленске стал ты чемпион.

О, шахматы! Любовь и мука.

И с наслажденьем – тяжкий труд.

Одним – полезная наука,

Другим – как Цезарю друг Брут.

К вершине путь вот-вот осилю.

Уж с Нежметдиновым ничья.

Он первым был тогда в России,

Ничья. Но выиграть мог я.

Да, не хватило тренировки,

Сильнее тренера играл.

(В домпионеровской тусовке).

И сам себя тренировал.

Ну как тут с Карповым сравниться?

Наставником Ботвинник был!

Разве сравнишь деревню с Ниццей?

Так что умерь свой праздный пыл.

И пыл угас довольно скоро,

Призвали в армию, а там

Совсем не шахматные споры

Отдал казённым трём годам.

Потом отца взыграли гены,

Блокноты старые открыв,

В литературную геенну

Взорвал накопленный нарыв.

И в МГУ на журналиста

Учиться вскоре поступил.

Стараясь искренне и истово,

Я знаний много накопил.

Они, конечно, пригодились,

И вязью слов я овладел,

Но очерки с трудом родились:

Был низок опыта предел.

Меня ковали долго годы,

Исподтишка стихом кормя,

Подкинув жизненные оды

И славы символом гремя.

И получился что-то, как-то

Стихами разродился вдруг.

И виртуозная токката

Уж для меня – ближайший друг.

Но неожиданно и больно

Пришёл удар исподтишка:

Слабо́ от этих партий сольных

Уйти к тому, чья жизнь тяжка?

Кто ищет к истине дорогу,

Проходит длинный путь Судьбы.

И, верный отчему порогу,

Мечтает повстречать суть бы!

В родном краю! Чтоб там была

Веков загадка – Шамбала!

И этот тяжкий груз взвалив,

Писать я начал детектив[1].

Восторг души

Наш Красный бор – зелёная прохлада.

Сорочий грай – в хрустале тишины.

Далёкие лягушечьи рулады

Лишь украшают этой сказки сны.

Я прихожу сюда, как в избавленье

От повседневных городских забот,

Здесь забываю о своём давлении,

Таблетках, нудных поисках работ.

Меня манит загадочная осень,

Припрятав, как сокровища, грибы,

Туманный шлейф к подножьям сосен бросив,

Украсить листьями не позабыв.

Восторг души излив фонтаном звуков,

Я здесь пою и нравлюсь сам себе…

Со сценой этой не грозит разлука,

За что и благодарен я судьбе.

Уж выросли дело и тело

Когда был я молод, ходить не умел,

А бегал, спешил постоянно.

И песни весёлые всюду я пел

В насмешку судьбе окаянной.

Стал старше – сменился мой жизненный ритм.

Мечтаю я, бросив машину,

Сходить бы пешком в этот сказочный Рим

Или на Эльбруса вершину.

С годами мой выбор совсем оскудел:

Командует леди Степенность.

И бег, и мечтания – совсем не у дел.

Другая царит во мне ценность.

Разборчиво книги читаю теперь,

Могу умиляться цветами.

Старательно я избегаю потерь.

Ни-ни. Ни ногой на татами.

Когда пролетело полвека ещё,

И грозно вползает одышка,

Избранные помыслы – нет уж, не в счёт!

Забыть про диван – это слишком!

А впрочем, не всё растерял я теперь:

Пою-то по-прежнему лихо.

Но помня о грузе ушедших потерь,

Судьбе промурлыкаю тихо:

Спасибо за память, за то, что хожу,

Что петь ещё как-то способен.

И знаете, чем я сейчас дорожу?

Что хлеб на столе моём сдобен.

Что рядом жена, как обычно, добра.

И дочки сверх меры забота.

А значит, позвольте мне крикнуть «Ура!»

Сейчас побегу на работу.

Из комнаты в кухню, конечно. За стол.

Урок свой исполню обычный.

Сегодня здесь будет мой личный престол:

Я борщ приготовлю отличный!

А ночью приснится мне праздничный сон:

Бегу, обгоняя трамваи.

Пою на ходу, мне молчать не резон,

В дорогу судьба призывает.

Ведь это в Смоленске вся юность прошла.

Далёкие, славные годы!

Здесь муза тихонько ко мне подошла,

И первых стихов взошли всходы.

Здесь шахматы думать учили меня.

Стал области я чемпионом.

Твардовский, Рыленков учили, маня

Своим поэтически троном.

Мой папа был признанный тоже поэт,

И мне было очень неловко

Приравнивать даже свой силуэт

К поэзии, к их зарисовкам.

Лишь через полвека друзьям показал

Рифмованных строчек попытки.

Хвалили. Видать, не напрасно дерзал:

Поднять за героя напитки!

Вот так и осталось – шутить и жалеть:

Ах, сколько ещё недоделал!

Не ной-ка, ведь некуда больше взрослеть:

Уж выросли дело и тело.

Нашей памяти луч

Заскучал я по родине, где давно уже не был,

Вспоминаю далёкие молодые года:

Днепр весенний, смоленское небо.

Той счастливой поры не вернуть никогда.

И влюблённость наивную, и успехи спортивные.

Покорённые шахматы и мечты на бегу.

И Твардовского строчки, разящие, дивные —

Символ целой эпохи я забыть не могу.

В центре города парк, мной любимое Блонье,

Где встречаю друзей: два Валерки, Эмиль.

Кругоход и мечты о Париже, Болонье,

Намотали мы здесь, верно, с тысячу миль.

А рыбалка в Дубровенке[2], домик Тольки Дроздова

И ночёвка в холодном осеннем стогу.

Да особенно звонкий закат тот багровый

И тебя, замерзавшую, в сердце я берегу.

Промелькнул я недавно по памятным улицам.

Нет совсем Старо-Рославльской, ни домов, ни садов.

Срыты старые дворики, здесь громады сутулятся,

И от яблонь и слив не осталось следов.

Нет тропинки, которая по оврагу зелёному

Каждый день приводила на свиданье в твой дом.

Где сирень под окном, где глазами влюблёнными

Я, бывало, высматривал тень в окошке с трудом.

Иль насвистывал арии, притулившись к сараю.

Ты едва ли их слышала. Ну, да что за беда.

Ты сегодня со мной. Каждый сам выбирает:

На три дня, на полвека, повезёт – навсегда!

Мы с тобою состарились. И скандалим, и спорим.

Пустяковые поводы: что на холод надеть,

Позабыл мусор выкинуть, не отдал книжку Боре.

И куда и откуда на ошибку глядеть.

Оба честно и искренне мы хотим в доме мира,

Но, увы, темперамент двух горячих кровей

Не умеет делить даже общих кумиров,

Если вдруг спичкой вспыхнули – понеслись

вдруг ой-вей!

Всё, конечно, проходит. Ты, как прежде, заботлива,

Я стараюсь кухарить. Стал готовить борщи.

Но моё настроение – то приливы, то óтливы

Мне мешают писать. Будь добра, не взыщи.

Даже этот сюжет я писал всю неделю.

Знаешь, что подтолкнуло? Фото, где мы вдвоём

На Днепровском мосту на собор наш глядели.

Молодые, весёлые. Ну вот-вот запоём.

Их, конечно же, много, тех счастливых мгновений.

Вспоминай их почаще, это к радости ключ.

Нам её не хватает золотых дуновений.

Пусть почаще нас греет нашей памяти луч.

Что-то я разбежался, а ведь просто подарок

Мне хотелось придумать в этот праздник весны.

Но ведь мы же богаты тем божественным даром,

Что зовётся любовь, не имеет цены.

Плата

Неспетых песен ритм тревожит душу.

Стреножена газетных знаний рысь.

На цыпочках, молчанья не нарушив,

За словом сокровенным прокрадись.

Прислушайся: со скрипом заржавелым

Открылась в память в паутинах дверь.

Доверь тропинку ту мечтаниям несмелым

И в достижимость невозможного поверь.

Забытых звуков клёкот журавлиный,

Волшебных рифм дурманящий стозвон.

Счастливый, молодой, почти былинный

Смоленской юности состарившийся стон.

Ах, диалектика и практики, и воли,

И в юность рвись, и помни о былом.

Я не хочу, я молодостью болен,

Я нищ, я волен, крепок на излом.

Со мной сразишься? Кто? Пустое дело.

Я в шахматных сраженьях закалён…

Вот так опять: уже и мысль созрела,

Бестрепетная, как на саван лён.

Неспетых песен ритм тревожит душу,

Стреножена газетных знаний рысь,

Но в пересохшем горле песню душит

«Уменье жить». Ему не покорись!

Тоска по Смоленску

Мечтаний город дорогой,

Счастливой юности избранник.

Из брани выкован судьбой

Тысячелетний гордый странник.

Услада сердца моего:

Преодолел я рифм преграды,

В награду – приз мой боевой:

Читателей восторг и радость.

«Снятся мне города моей юности…»

Снятся мне города моей юности

И ушедших друзей голоса.

Сердцу трудно сейчас это вынести.

Нелегко мне об этом писать…

Мой Смоленск с вековыми сединами,

Стен кремлёвских в заплатках броня,

Остаёмся с тобою едины мы,

В сердце дружбу и верность храня.

И в каких не живали бы странах мы,

Дорога нам твоя седина.

Твой собор, как маяк дальним странникам,

Сквозь туман над Днепром светит нам.

А наш парк, дорогое мне Блонье,

Бывший пригород, выпас скота,

Я не спутаю даже спросонья

С красотою курорта Болонья.

Красота? Да не та, ведь не та.

Дорог мне нестареющий Глинка,

Здесь стоящий на вечном посту,

И знакома любая дождинка

На деревьях, что рядом растут.

В середине ушедшего века

Вокруг парка царил людоход,

Здесь искали друзей человеки,

Отправляясь в вечерний поход.

Телевизоров мы не знали

И не ведали дискотек,

Едва слышали о криминале,

Не вылазили из библиотек.

Вместе слушали репортажи:

Репродуктор вещал на углу.

Что сегодня Синявский расскажет?

И заслужит ли Хомич хвалу?

А меня увлекли шахматисты

В свой загадочно-дерзкий мир,

И не стал я, как папа, артистом,

Хоть и был для меня он кумир.

Зато в области стал чемпионом

И всего-то в семнадцать лет.

Впрочем, в мире нас миллионы,

Не оставивших такой след,

Как известный всему народу

Автор «Тёркина» дорогой,

С кем встречался я в огороде

И беседовал раз-другой.

Ах, Твардовский, Пржевальский, Конёнков —

Знаменитые земляки,

Перед вами я словно котёнок,

Увидавший вдали маяки…

Свидание с юностью…

Здравствуй, вольная воля,

Приднепровье моё!

Счастлив я своей долей,

Нынче вместе споём!

С юных лет я здесь не был.

Постарел Красный бор.

Сосны – лесенка в небо,

Травы – словно забор.

Я лечил здесь отчаяние

И мечтал стать Дерсу,

И учился молчанию

В предгрозовом лесу…

Приходил сюда часто,

Как послушник в собор,

Красный бор, ты – мой пастор,

Мой душевный убор.

И сегодня, как прежде,

Разреши здесь пожить,

Чтоб воскреснуть надежде

И хандру отложить.

Чтобы сердце и душу

Освятил птичий грай,

Чтоб кукушку послушать,

С белкой в прятки сыграть.

Поклониться осинке

За грибной урожай.

И берёзке-блондинке:

Ты сестре подражай!

Заплутавши в трёх соснах,

Встретить берег Днепра.

С грустью вспомнить о блёснах:

Сто лет в руки не брал.

Здесь рыбачили с папой,

Я учился удить,

Когда дождик закапал —

Не хотел уходить.

А в вечернюю зорю,

У костра в первый раз,

О таинственном море

Слушал папин рассказ.

Что такое облога,

Вабить волка зачем…

Жито, пряжить немного…

Сколько познанных тем!

К языку – уваженье

И природе поклон!

Будешь вечно в движеньи —

Не пойдёшь под уклон!

Помню эти заветы.

Трудно их сохранить.

Разбрелись мы по свету,

И потеряна нить,

Что сшивала навеки

Поколений судьбу,

Привязав к каждой ветке

Предков наших мольбу,

Их обычаи, нравы,

Их словарный запас,

Их лечебные травы —

Жизни крепкий каркас.

Я прожил на Кавказе,

Папа – в Минске, а брат,

Как в нелепом рассказе,

В Нарве ищет добра.

Но прошло четверть века,

Папы с братом уж нет,

Лишь в шкафу – фототека.

Внукам будет нужней.

Мне же – папины книги,

Их лиричный настрой.

В них так памятны миги

У рыбацких костров.

Сквозь витрину сравнений

Проступает портрет:

Каждый вздох-вдохновенье,

В каждом слове – секрет,

Простота и уменье

Словом так ворожить,

Что любое мгновенье

Можно вместе прожить.

Замечтался я что-то.

Жизнь сегодня не та.

Ценят только банкноты

Девяносто из ста.

Красотой любоваться?

Не в лесу! Во дворце!

Шерлок Холмс либо Ватсон,

Разберись в подлеце,

Что повырубил сосны,

Проредив Красный бор.

Где был луг сенокосный —

Вырос наглый забор.

Землю (четверть гектара!)

Схапать в соснах смогли.

Обошлось почти даром.

Здесь куются рубли.

Продаются коттеджи:

Миллионы в карман.

И накопят их те же,

Чей хронометр – обман.

Если это продлится —

Позабудется бор.

И в сосновой столице

Будет царствовать вор.

Ведь дворцы и поместья

По плечу только им.

А живущим в предместьях —

Сказки про Аркаим.

Про величье и славу

Той и этой Руси,

Про победы державы,

Что должны воскресить!

И молчок про зарплаты,

Нищету работяг,

И на платьях заплаты

У невест-симпатяг…

Замолкаю устало.

Ты прости, старый лес!

Я слабей капиталов,

Не туда я полез.

Но лелею надежду,

Что настанет пора:

Ворам сменят одежду

На тюремный парад.

Мечты, видения…

Лучшему другу Володе Ганиковскому,

2017 год

Давно соловьёв я не слушал,

Давно я рассвет не встречал,

Давно оскудевшую душу

Поставил на скучный причал.

Сорвусь. Позвоню я Володьке:

«Давай соберём рюкзаки!

Шпаклюй твою старую лодку,

Походную куртку накинь…

Грущу по Смоленску родному,

Давай по Днепру проплывём!

Я буду готов к выходному…

Надеюсь, ещё доживём!»

А он усмехнётся лукаво:

«Не вредно, дружище, мечтать.

Допей свою чашку какао

И отправляйся в кровать.

Померяй скорее давленье,

Таблетки принять не забудь.

Жене напиши заявленье.

Засни, и отправимся в путь.

Приснится тебе твой Бештау,

А мне, может быть, Алибек.

И в дымке туманной растает

Наш в юность унылый побег».

Кисловодску, лидеру поэтичных городов России

«Город солнца и нарзана»!

Очень верно, но – шаблон!

Да к тому же в разных странах

Есть такие… Но не он!

Для меня же – город счастья,

Подаривший море встреч

И друзей козырной масти!

Память просит их сберечь.

Здесь обитель муз святая,

Вдохновения приют.

Рифмы облаком летают.

Даже скалы здесь поют!

И дарует вдохновенье

Страж небес – седой Эльбрус

А заоблачное пенье,

Как подарок, льётся с уст.

У него в гостях Эвтерпа,

Муза лирики и рифм.

И возносят к ней не шерпы,

А сердец любящих ритм.

Помним: Лермонтов и Пушкин

Полюбили наш Кавказ.

И в стихах с шампанским кружки

Славили его не раз.

В замечательном Курзале,

Что построил Дескубес,

Звуками весь воздух залит,

От подвала до небес.

Пели Собинов, Шаляпин,

А стихи читал Куприн.

Славил «Соловья» Алябьев,

Танцевали много прим.

Прилетает Терпсихора —

Эсамбаев вдохновлён.

А Турецкий вместе с хором

Его танцем восхищён.

Их, конечно, любят, помнят,

Театральный ждёт музей.

Мы надеемся: исполнят

Свои песни для друзей.

Здесь бывали Резник, Танич,

Той обители певцы.

И примером многим стали

Гимнов песенных отцы.

Возле белого рояля

Замер гид-экскурсовод.

Помолчал. На нём играли

Гости – честь для Кавминвод.

Сам Рахманинов, Оборин

И Сафонов, наш земляк.

В мире гений их бесспорен,

Как негаснущий маяк.

Расплескался я, как море,

Волн которого не счесть…

На российском на просторе

Всем талантам – СЛАВА, ЧЕСТЬ!

Краевед, Таничевед, душевед

Посвящается многолетней дружбе великого поэта Михаила Исаевича Танича и писателя Бориса Матвеевича Розенфельда, создателя театрального музея в Кисловодске и сорок лет руководившего им, краеведа, музыковеда. (Столетний юбилей поэта и девяностолетие его младшего друга разделили всего две недели).

Танич говорил: «Последнюю книгу, изданную в Риге, я подарил Борису Матвеевичу с надписью: “С уважением, славному лермонтоведу от слова ТАНИЧ”. Пусть и нескромно, но так уж вылетело!»

Две недели сентября

Разделяют даты,

Они в начале сентября

Повстречаться рады.

Таничу уже сто лет,

Боре – девяносто.

Но… не торопись вослед,

Живи, пиши и до ста.

Краевед, таничевед,

Многих, многих «вед» ты.

Ну, а проще – сердцеед,

Хранящий заветы

Гениев различных муз,

Что веками славны.

Думаю, не ошибусь:

Ты – певец их главный.

Помним часть твоей работы —

Театральные субботы.

Этим праздником мечты

Сорок лет шаманил ты.

Всех, кому ты отдал честь,

Трудно даже перечесть.

Может, выбрать одного,

Гения народного?

Земляков три поколенья

Знают это наслажденье:

– Неужель споёт Кобзон?

– Ну, конечно! Вот и он!

Души гениев живут.

И, уж мне поверьте,

Душеведом назовут

Борю Розенфельда.

Душу песней оживи

Закат взорвался жёлтым солнцем,

Ну словно Рерих рисовал.

Иль мысли пылкого гасконца

Сам Бог по небу рассовал.

Вот силуэт де Бержерака,

А рядом с ним Эдмон Ростан.

Гвардейцы выплыли из мрака,

Мечи победные достав.

Война им – шутка и забава,

В крови ведь с солнцем рождены.

У них любовница – лишь Слава,

И только ей побеждены.

Вот взмах меча – искрится туча!

Копытом стукнул там Пегас!

Там Геликон, там музы учат,

Чтоб дух поэта не погас.

Грохочет грозный голос неба.

Герои, с песнями вперёд!

Как жаль, что рядом с вами не был.

Мой стих тихонечко бредёт.

До Геликона, до Парнаса

Без драки нынче не дойти.

Не оседлал ещё Пегаса

Иль с ним совсем не по пути?

Да, брат, ты вовсе не гасконец.

Где взлёт мечты, огонь в крови?

Не покорил тебя червонец?

Так душу песней оживи.

Закат, бушующий, как море,

В миг чувств рутину всколыхнул,

По засыпающей каморе

Вдруг свежим ветром полыхнул.

Очнулись юные виденья,

Мечты, забытые давно.

Восьмидесятый день рожденья!

В душе же – двадцать всё равно.

Послание друзьям

Вспомнил я общежитие МГУ на Стромынке,

Попытался волшебно плавность лет пережить.

Оказалось, что снова я попал на поминки,

По ребятам, с которыми повезло мне дружить.

В те далёкие годы я в армейских обносках

Повстречал там немало очень славных ребят.

Закалённые жизнью, без столичного лоска,

Мою память сегодня дружно все теребят.

Ты проснулся, конечно, мой дружище, Володя.

Как всегда, ведь пробило уж четыре часа.

И давай вспомним вместе, ты у нас хороводил,

Или, скажем точней, проверял компаса.

Отслужили вы рядом с Балабановым Юрой

В общежитии парой, ну и я к вам попал.

И тебе наши шахматы-кони, пешки и туры

Не мешали и ночью, когда с нами не спал.

А гитарные струны и твой памятный голос

Окуджавы, Высоцкого песни нам доносил.

И занозистый Галич, его мысли кололись,

Городницкий и Визбор – каждый думать просил.

И в походах, которые по всему Подмосковью

Мы с тобой совершали, крепло дружбы плечо.

У костра винегреты – картошка с морковью,

Иногда и полрюмки – всё тогда нипочём.

Пролетели года. Нет уже Балабанова.

Так нелепо пропил и растратил судьбу.

Жаль, что он не сумел повернуть судьбу наново

И талант свой раскрыть, позабросив гульбу.

Очень рано ушли яркий Юлька Арбитжер,

Мощный Толик Ершов и Володька Блинов.

Каждый верил, что был он судьбою обижен,

Этот вывод, конечно, для России не нов.

Но я знаю другие очень сложные кармы:

Клюев и Бурмистенко – они тесно сплелись.

Постоянно успешные, наделённые шармом,

Выбирая любимую, лишь одной увлеклись.

А женился Алёшка. Но это начало.

И Гермес им подбросил африканский вояж.

Переводчик в Египте, куда Юрку умчало,

И не в картах, а в жизни, получил вдруг марьяж.

В шестидневной войне в плен попал к иудеям.

Но поскольку по маме Клюев – тоже еврей,

Отпустили его. Юрка стал чудодеем.

Он Алёшкину жёнку возьми и пригрей.

Но того и другого боги вдруг невзлюбили,

Африканской заразой был наказан один.

А Алёшку-разведчика англичане убили.

В акте: сам, мол, повесился, был да сплыл господин.

Хоронили недавно мы Валерку Березина,

Ежегодно редеют в нашем клубе ряды.

И талантливых хлопцев теряет поэзия,

Журналистов, которыми были горды.

Оглянулся вчера – пролетело полвека.

Стал друзей имена забывать-вспоминать.

Вот всплывает порою лицо человека —

Кто ж ты? Не знаю, как звать-поминать.

Хорошо, москвичи тесный круг сохранили

У Людмилы Швецовой в домашнем быту.

И его, как алмаз, теплотой огранили,

Редких встреч постаравшись уберечь красоту.

Здесь встречаем девчат: Веру, Лену и Зою.

Редко, но приезжает к нам Валерка Борщов.

А однажды с весенней нежданной грозою

Залетел Жиляков. Краснодарский – не в счёт.

И Наташа Гальперина даже из Штатов

Выбирается нас повидать иногда.

С нами вместе считает не только утраты

И всегда молодеет, наплевав на года.

Всё же наше застолье – для здоровья подарок.

Будоражит всё тело, молодеет оно.

Правда, нам помогают пара Бориных чарок,

Сотин классно умеет приготовить вино.

А потом Прошутинский нам дарит свои строчки

О семье, о друзьях, о героях-дедах,

Вспоминая, конечно, те бессонные ночи,

Что ему помогали позабыть о годах.

Позже Вика попросит что-то спеть, и конечно,

Ты, Володька, припомнишь песни той целины,

Где в полнеба луна, и где степь бесконечна,

Где для нас вечера бесконечно длинны.

Кто-то вспомнит ушедших. Люда список озвучит,

Поминаем их рюмкой, добрым словом друзей.

Здесь они навсегда, навсегда неразлучны.

Сохраним, пока живы, нашей дружбы музей.

И ещё одна встреча – на родном факультете,

Где росли наши души, вырастал журналист.

Каждый наш выпускник – в постоянном ответе,

Чтобы стал юморист, а не злой моралист.

Вспоминаем наставников, педагогов, которые

Навсегда покорили и умом, и добром.

Ну, конечно, Кучборская. О ней, правда, истории

Не рассказывать нужно – вышивать серебром.

Никогда не забудутся Розенталь и Гуревич,

Есин, Западов, Прохоров – помним их имена.

Знаем: каждый из них в своём деле – царевич,

А над ними – Засурский, ну на все времена.

За два года последних пропустил много встреч я,

Просто осень с зимою в Кисловодске пробыв.

Здесь болячки сердечные парк любимый мой лечит,

Здесь пишу я стихи, просто хворь позабыв.

Эти строчки хочу я к встрече нашей весенней

Вам послать: вдруг опять ненароком её пропущу.

Мир сейчас переполнен вирусоспасеньем.

Вот не пустят в Москву – здесь без вас загрущу.

Всем желаю, конечно, молодого здоровья

И весенних мечтаний, ну хотя бы во снах.

А проснувшись, увидеть цветы в изголовье

В каждых дружеских наших любимых стенах!

Сердца не делят на троих

Твои морщинки дорогие —

Усталых лет печальный след.

Они могли бы быть другими,

Подай судьба иной билет.

Но если сказочное чудо

Тебе предложит путь назад,

Туда, где снова можно будет

Найти азарт в твоих глазах,

Ты только улыбнёшься скупо:

«Сердца не делят на троих!

Да и удачу вряд ли купишь,

Из трёх судеб одну скроив».

И есть единственное дело,

Важней морщин, дороже чар —

Твоё здоровье, счастье, Элла!

Нам с мамой редкий божий дар.

Судьба

Одуванчик мой, цветик благостный,

Первоклассник пока у Весны.

Смотрит весело он и радостно,

Притулившись возле сосны.

Он теперь ещё мал-младёшенек

И не знает своей судьбы:

А в какой ему жить одёженьке,

Чьи выслушивать похвальбы?

Вот пригреет его солнце красное,

Жёлтым золотом он одет,

Засияет долина прекрасная,

Как парад беззаботных кадет.

Пробежит когда лето быстрое,

Он с невестой оденется в пух,

А потом октябрь ветром выстрелит —

Одуванчик едва не потух.

И тогда уже поздней осенью

Белых шапок поникнет наряд.

На красивой поляне-откосине

Стынет бывший кадетский отряд.

Только стебли остались опавшие.

Но стоят, не сгибаясь, стоят,

На счастливую жизнь уповавшие

Тени бывших красивых ребят.

А для кого будет завтра?

(Почти невыдуманный рассказ)

Потеплело. Проклюнулись первые радостно-зелёные посланники весны. В садике возле Бородинской панорамы – снова карнавал четвероногих. Вот приветливо покрутил мне хвостом степенный не по имени Королевич Елисей, постоянный спутник моей соседки с четвёртого этажа. А возле церкви, где опушились изумрудным нарядом подростки-кустики, в одной упряжке с Владимиром Владимировичем, пенсионером-строителем, высоким, стройным, на удивление всё ещё буйноволосым, горделиво вышагивает лохматый Тимка. Леночка, подруга моей дочки, делает вид, что командует своим догом-локомотивом…

И всё это подворье, если можно так посвоевольничать с нашим страдающим сейчас языком, прыгает, бегает, лает, шумит – общается. Несколько в стороне от уважаемого собрания, там, где вечер сквозь сетку берёзовых веток пытается зажечь закат, стоит мой добрый приятель, Аристарх Аркадьевич. Одинокая душа ручной лепки: хрупкий, восторженный и немного испуганный придавившей его судьбой.

Подхожу неслышно, стараясь не спугнуть настроение «творческого познания». Этими словами он обозначает свою созерцательную задумчивость перед чем-то удивившим его. Я как-то сразу воспринял и признал его право на восхищение самым для многих обыденным. Может быть, потому, что уже встречал таких людей. Помню, как в казахстанской степи, когда наш студенческий отряд строил на целине коровник, сокурсница Галка Крапивко, в будущем талантливая журналистка радиостанции «Юность», умела вечером во весь голос восхищаться: «Ах, какая звёздочка!» А утром на кухне, разглядывая корнеплод, который предстояло очистить: «Ах, какая картошечка!»

Аристарху, за свою долгую артистическую карьеру побывавшему и Павкой Корчагиным, и Оводом, и Олеко Дундичем, жизнь не представила случая стать героем. На пенсию он ушёл одиноким: жена умерла давно, единственная дочь вышла замуж и уехала в Австралию. Звонит… Иногда. И этому-то рад. Душевную боль притупляет песнями. Поёт постоянно – на кухне, в ванной, на лестнице, на улице.

Вот и сейчас слышу его тёплый баритон: «На рейде морском легла тишина, и море окутал туман. И берег морской целует волна, и тихо доносит баян. Прощай, любимый город, уходим завтра в море, и ранней порой блеснёт за кормой знакомый платок голубой…»

Какой-то спазм в горле, и ресницы вдруг часто заморгали. Я полуобнял Аристарха за плечи:

– А знаешь, старина, это самая первая песня, которую я помню. Нет, не так. Это самая старшая из накопившихся в моей душе песен. Она и родилась-то в 1941 году. Наверное, слышал и другие до того. Но помню именно эту.

Это было в победный год войны. Благоухал тёплый летний вечер, мы плыли на теплоходе по озеру Зайсан, что в Восточном Казахстане, недалеко от границы с Китаем. Пели раненые солдаты, возвращавшиеся домой.

Двое играли в шахматы, которые я тогда тоже увидел первый раз в жизни. Смотрел внимательно, пытаясь понять, почему в этой игре одни клетки белые, а другие чёрные. Спросил у старого казаха. Тот рассмеялся и ответил:

– Жизнь вся – чёрно-белая игра.

И тут мама меня увела посмотреть на бабочек-однодневок, которые буквально облепили наш теплоход. А вокруг судна многочисленные бакланы только успевали открывать клювы, чтобы заглотнуть очередную порхающую порцию обеда.

Я спросил у мамы, почему эти бабочки называются однодневками. Ведь необязательно же их съедят бакланы? Не помню уже, что объяснила мне мама, но я остался недоволен.

– А знаешь, – вступил Аристарх. – Позволь-ка ты мне на минутку вернуться на сцену. Я расскажу тебе одну притчу. Не помню уже название книги, где её вычитал. Приходилось рассказывать её в пионерских лагерях, куда мы ездили с шефскими концертами. Она как раз о бабочке и о чёрно-белом в жизни.

Он снял повидавшую виды шляпу, королевским жестом бросил на стоявшую рядом лавочку, расстегнул курточку – путешественницу со стажем, вырос и постройнел, в глазах появились весёлые чёртики.

– Села бабочка-однодневка на многолетнюю бруснику и начала восторгаться всем, что умела увидеть, – он картинно протянул руку в сторону оранжевого заката.

– Солнце-то какое доброе и красивое! Роса – никакие самоцветы с ней не сравнятся! А луг-то какой зелёный, небо какое синее! – (Не было ещё ни луга, ни росы, но я увидел их, подчиняясь волшебству мастерства). – А воздух? У меня даже не хватает слов, чтобы описать его! Одно только могу сказать: слава Богу – за всё!

«Надо же, столько лет живу и ничего этого не замечала!» – подумала брусника, а вслух сказала:

– Ничего, завтра ты ко всему этому привыкнешь!

– Завтра для меня уже не будет, – печально ответила бабочка, навсегда закрывая глаза. Аристарх тоже опустил свои веки, и я вдруг понял, что и его «завтра» уже приближается. А брусника со стыдом призналась себе, что почти за сто лет она не увидела и, самое главное, не оценила всего того, что успела эта бабочка за один единственный день своей жизни.

Аристарх посмотрел на меня выжидающе: понравилась притча? А электронное устройство в моей голове прокручивало варианты анализов: бабочка и брусника – ведь по сути это те же несколько изменённые орёл и ворон (лучше пить живую кровь и жить тридцать лет или питаться мертвечиной и прожить триста?). Нет. Не так. Дело не в выборе пути. Притча об отношении ко всему происходящему в жизни. Кто и как воспринимает жизнь? Кто и сколько успевает?

Моё естество протестовало. Нет, притча – обманщица. Да, она предлагает наслаждаться своим существованием, каждой секундой, каждым вздохом. Жить здесь и сейчас. Но ведь бабочка печально закрыла глаза, едва успев их открыть. Сколько же этих секунд было?..

Впрочем, у меня есть друзья (супружеская пара), которые тоже живут на пенсию в однокомнатной квартирке, а на вопрос «Как дела, как жизнь?» Володька всегда отвечает: «Замечательно!!!» И он действительно так считает. И не он один. Значит, что-то не так со мной?

– Аристарх, а ты согласен с этой притчей?

Приятель не ожидал этого вопроса. Пионеры ему никогда их не задавали. Он, изумлённый, словно завис на повороте.

– Знаешь, я об этом и не думал. Красиво, умно, со смыслом…

– Если ты о смысле, то подумай: ведь бабочка только созерцает. Это просто второй вариант мифа о Нарциссе, который тоже любовался красотой, но лишь собственной, глядя на своё отражение в ручье. Пока не утонул там же, упав. А если брусника за сто лет жизни ни о чём подобном не задумалась, то едва ли и её потомки что-то изменят. А бабочки просто не успеют ничего сделать. Вот ведь в чём печаль.

Был у меня знакомый профессор, который однажды пошутил с журналистом, бравшим у него интервью. Заспорили о различных точках зрения. Тогда профессор и говорит:

– Очень важна точка отсчёта, а точнее, даже точка наблюдения. Все знают, как выглядит бутылка. А вот попробуйте вообразить, что из себя представляет вид изнутри этой самой бутылки… Разительно отличается?

– Друг мой! – Аристарх каким-то скорбным жестом усталого паяца потёр подбородок. – Ты становишься философом. А я пенсионер-прагматик. Мне не до единства и борьбы противоположностей, поиска смысла в чёрно-белых оттенках нашего существования. Да, я – та самая бабочка, наслаждаюсь сегодняшним закатом, дыханием весны. Сейчас и здесь! Нет для меня каких-то расстояний, географических или временных, нет дальних стран, я даже не представляю себе, что такое неизведанное. И живу надеждой, что моё «сегодня» немного продлится.

– Ладно, с тобой, с бабочкой, всё ясно. Тебе высшей силой выделено нектара лишь на один день. Есть ещё и премудрые пескари: забьются в норку – и молчок. Всё это как-то объяснимо. Но брусника-то целый век процветает!

– Нет, амиго! Неточно это, – голос раздался с лавочки, спиной к которой я стоял. Там сидел мой недавний знакомый. Он отдыхал, сняв со спины рюкзак и отложив в сторону какую-то объёмистую сумку. В этот час он почти всегда бывает в нашем скверике. Здесь заканчивается его постоянный маршрут. Я знал, что в его рюкзаке и сумке: он собирал пивные банки, выискивая их в урнах, под лавочками, в разных укромных уголках, где постоянно устраивались компании веселящихся. Отдохнув здесь почти до полуночи, Гордей (так он представился мне однажды, когда разговорились) отправляется на станцию Фили, чтобы на электричке добраться до своего жилища в какой-то бетонной трубе. Как он туда попал, почему, где жил до этого, куда пропали документы – он мне так и не сказал…

Это был странный бомж предпенсионного возраста. Я никогда не видел его выпившим. Говорил он литературным русским языком, не употребляя грубых выражений. Куртка и кепка у него были старенькие, но чистые. Осенние туфли, которые я как-то ему подарил, выглядели почти новыми.

– Здравствуй, Гордей! В чём я не прав?

– Дорогой, я много бродил по свету. И лесоповала не миновал, – ухмыльнулся он. – Видел, как растёт брусника и в хвойных лесах и, реже, на болотах. Даже садовником пару лет работал. Так вот, не всё, что на виду, чем можно полюбоваться, объясняет суть происходящего. Долгожителями являются лишь те полукустарники, которые под землёй образуют кланы из корней нескольких растений. Эта популяция регулярно обновляется, появляются новые кусты, старые отмирают. А та брусника, которая растёт отдельно, без клана, проживёт не очень долго – не более 10 лет!

– Да сути-то это не меняет, – попробовал я возразить, загораясь. Холерик по натуре, я в спорах всегда говорю быстро и громко. Не потому, что хочу выглядеть убедительнее. Мысли изнутри разбегаются, распирают, стремятся обогнать одна другую, словно эстафету передают. – Согласен я, что далеко не всё на виду. И дело-то вовсе не в бруснике и не в Нарциссе! Можно вспомнить ещё много мифов и легенд, суть которых – в стремлении образно выразить нашу общечеловеческую сущность! Но ведь сказания эти кто-то создавал! Размышлял над ними! Поворачивал тему так и эдак: рождал басню «Стрекоза и муравей», например. Анализировал, кто и как живёт, обобщал выводы накопленного опыта! Вот он мне интересен…

– Так это ты о Карле Марксе, – въедливо усмехнулся Гордей.

– Но почему именно о нём? Философов и теорий множество.

– Э-э-э, господа, уехали в сторону! – постарался плавно вплыть в стремительный диалог степенный баритон отставного актера. – Я-то начал разговор просто об умении видеть красоту даже в обыденном, а вы уже перешли к обобщениям, к единству и борьбе противоположностей, к размышлениям о сути происходящего. Я о любовании миром, а вы о том, как в этом мире жить. Как прожить долго (нужно уметь объединяться в кланы, как те кустарники) да ещё умея наслаждаться своим существованием… А Гордей уже и коммунистического пропагандиста вспомнил. Теперь пора перейти ко второй части наших прений, противопоставлению чёрного и белого: труд и капитал, бомжи и олигархи…

– Простите, Аристарх! Об олигархах судить не берусь, а за бомжей отвечу. Вы, видно, ещё не поняли, что я отношусь к этой категории отвергнутых, но существующих отбросов общества…

Артист покраснел, неловко повернулся к говорящему, покачнулся, чуть не упал, протестующе поднял руку…

– Не трудитесь возражать, – успел опередить его реплику Гордей. – Я бомж не потому, что без определённого места жительства. Оно у меня как раз устроено в меру малых моих потребностей: спальный мешок, одеяло, кастрюля да чайник в укромном уголке. Я бомж, отвергнутый потому, что я существую, но меня нет для общества: ни по документам, ни по участию в общественной жизни, ни по получению социальных благ, хотя когда-то я их заработал… По сути я – такая же бабочка, как и вы, правда, несколько моложе. Живу сегодняшним днём. Порхаю, правда, не от цветка до цветка, а от урны к урне. Но на нектар для жизни хватает. Вот ваша, Аристарх, пенсия тянет тысяч на 12–13 рублей. Немного больше? Ну, я рублей 300–350 каждый день на своём цветном металлоломе зарабатываю. И за коммунальные услуги не плачу. Так что на еду у нас с вами остаётся примерно одинаково. Одежонку же мне случайные знакомые дарят, – глянул он в мою сторону, вспомнив про башмаки. А я подумал, что пора бы отдать ему свой чёрный плащ, третий год позабытый на балконе.

– Дорогой Гордей, вы же, конечно, и профессией какой-то владеете, могли бы зарабатывать больше…

– Теперь вы сами тянете разговор в сторону труда и капитала. Да, есть у меня профессия. И зарабатывал я хорошо до поры до времени. Дело у меня отняли, ограбили, ложно обвинили в хищениях. И устроили мне отдых от трудов праведных в северных наших «курортах», – он выделил ударением последнее слово. Ухмыльнулся и пропел знакомую мне по студенческим годам переделку известной грузинской песни: – «Магадан почти что Сочи, на-ни-на, на-ни-на. Солнце греет, но не очень, на-ни-на, на-ни-на. За окном поют медведи, на-ни, на-ни-на. Скоро мы туда поедем, дели вадела…» – Помолчал. – Такие дела. Поотдыхал я там семь лет. Вернулся к родному очагу. А нет его! Был да сплыл. Жена со своим школьным товарищем уехала в Америку. Не стала ждать меня. Помыкался я помыкался, да и спился от бессмысленности своего существования. Почему бессмысленного? Это долгий разговор. Хотите, отвечу вам словами горьковского Сатина из пьесы «На дне»?

При этих словах Аристарх подошёл ближе, присел на край лавочки, изумлённо глядя на собеседника. Тот снял кепчонку, поворошил поседевшие уже, но все ещё вздыбленные кудри. Неожиданно достал из кармана маленькое зеркальце, посмотрелся, ухмыльнулся своим мыслям. А я вдруг разглядел: человек-то красивый! Почему не замечал этого раньше? Ведь уже много раз встречались за те полгода, что он регулярно появляется в нашем скверике.

Гордей прикрыл на пару секунд глаза, коснулся ладонью лба, вспоминая.

– Было это в самом конце прошлого века. В «Табакерке» вы должны, Аристарх, помнить этот спектакль, вызвавший много споров… Я наслаждался дуэлью Луки, которого блестяще играл сам Табаков, и Сатина – Александр Филиппенко… Я смаковал их монологи о том, что есть правда и что есть ложь. Что такое тунеядство и что такое ценность труда?

Говорил он медленно, словно пробуя на вкус каждое слово:

– Сатин говорил примерно следующее: «Сделай так, чтобы работа была мне приятна, – я, может быть, буду работать… Когда труд – обязанность, жизнь – рабство!» И вот эти слова за семь лет на Колыме отравили каждую клеточку моего сознания. Какое там «на дне»! Горькому и не снилось то, что довелось повидать мне подобным. А ведь прошёл целый век со дня написания пьесы!

По мере диалога Гордей говорил всё быстрее и громче:

– Не хочу быть банальным, но приходится. В космос полетели, за тысячи километров общаемся и видим друг друга, в сердце больного хирурги копаются также обыденно, как пастух в носу, вот уже голову инвалида собираются пришить к чужому телу… Век колоссального прогресса! Чудодеи, волшебники! Но всё так же гнетёт сильный слабого, по-прежнему споры решаются войной, всё так же спорим, где и что есть «правда».

Около нашей лавочки начали останавливаться прохожие. Гордей словно не замечал этого и продолжал:

– Не стало общечеловеческого понимания ценности труда. Общество разделилось на кланы, вожделения каждого из них различны. И ценятся именно они! Желания! Вожделения! Не действует уже устоявшееся в прошлом соотношение ценности труда и оплаты за него. Подумайте: просто за ХОЧУ, за возможность увидеть какой-то кулачный бой кумиров общество платит 300 миллионов долларов! За полчаса пусть даже талантливого мордобоя! Это я о нашумевшем боксёрском поединке Пакияо и Мейвейзера. Значит, за каждую минуту они вдвоём получили около 10 миллионов долларов! Не знаю уж, в каком соотношении делилась эта сумма между победителем и побеждённым. И не хочу знать. Но талантливые врачи, спасающие жизни, но гениальные учёные ценятся, если уж использовать именно денежную шкалу ценностей, в сотни, тысячи раз меньше! За одну минуту боя боксёры получили столько же, сколько примерно 10 нобелевских лауреатов 2014 года за великие открытия!

Как реагировать на его слова? Я просто растерялся. Спорить не о чем. Сочувствовать? Он не примет этого.

– И всё-таки не хочется быть бабочкой-однодневкой, – неожиданно улыбнулся Гордей. – Хоть и умела она видеть и понимать, но как мало! А долгожители и вот такие постоянно цветущие, – грустно улыбнулся он, указывая на холёного молодца с догом на поводке, – и не думают продлить её жизнь.

Я хорошо знал биографию человека, на которого обратил внимание Гордей. Когда-то в лихие девяностые он завладел крупным заводом, который у него потом отняли. Но не бедствует. Какие-то миллионы сохранились, хозяин строительной фирмы. Умный, воспитанный, но закрытый для общения сосед. Я как-то пытался выудить из интернета сведения о нём. Нашёл, что фамилия пересекается далёким родством с гениями – Михаилом Юрьевичем Лермонтовым и даже с художником Тулуз-Лотреком…

Мечется моя мысль оголтелая. Какое отношение эти два великих имеют к нашему разговору? Они-то далеко не однодневки, но не сумели выжить, как та брусника, которая росла вне клана: поэт ушёл всего в 27 лет, а художник – в 37… А великими их признали только после смерти! Увидели и оценили понятое гениями лишь через годы их потомки. Слабое утешение для живущих и чувствующих сегодня. Тем более, что выросло не библиотечное, а компьютерное поколение, и далеко не все читают Лермонтова и едва ли слышали о Тулуз-Лотреке…

Закатное солнце, прорвавшись сквозь паутину ветвей огромной черемухи, обычно первой в округе зацветающей, обласкало позолоченные купола часовни Архистратига Михаила, построенной в честь военного совета, который Михаил Илларионович Кутузов провёл здесь 1 сентября 1812 года перед битвой с наполеоновской армией. Перед дверями часовни стояла молоденькая девушка, истово кланялась в пояс, крестилась. Я вижу её здесь уже несколько лет, помню совсем девчушкой. Она постоянно выгуливала в этом сквере двух собак. Но никогда не останавливалась возле часовни и не молилась.

Какое познание и какое знамение посетило эту молодую душу? Во что она поверила? О чём говорит со своими ровесниками? О чём думает? Что увидит и поймёт? Смогут ли соки из корней её предков возбудить новые знания о лучшем благоустройстве жизни общества?

Ответ был в двадцати шагах, где полуторагодовалые карапузы с сосредоточенными мордочками кормили голубей возле памятника над захоронением 300 героев войны 1812 года. Каким он будет, этот ответ – решат уже они.

Вернётся ли впитанное когда-то с молоком матери, укоренившееся в душе россиянина и незаметно растаявшее в тени бизнеса (превыше всего – честь и родная земля, тебя взрастившая)? Нам и бабочкам-однодневкам, и уже отцветающим кустам брусники, так хотелось бы этого.

«…Жить единым человечьим общежитьем»

(Тропинки в прошлое)

Ехал я из Кисловодска в Дагестан. Лето, командировка на неделю. Конечно, взял с собой жену и дочку: пусть покупаются в Каспии. Мой жигулёнок резво наматывал клубок трассы Москва – Баку, я только утром вывел его со станции техосблуживания. Проехали Пятигорск, промелькнуло слева знаменитое озеро Тамбукан с его великолепными целебными грязями, которыми славятся санатории Кавказских Минеральных Вод, начались кабардинские земли.

И вдруг на пульте замигал предупредительный огонёк: неисправность! Водитель-то я неплохой, а вот механик – аховый. Что случилось? Понять не могу. Ведь машину сегодня проверяли. Поставил жигули на обочину. Возился, возился… Темнеть стало. А ехать-то далеко. Что делать? Вокруг ни души.

Вышел на дорогу. Поднять руку, не поднять? Остановятся или нет? Место глухое. Первая же машина притормозила. Вылезли два здоровенных парня.

– Как тела, земляк? – слышу характерный кабардинский выговор с очень мягкими согласными.

Объяснил, в чём дело. Вытащили они трос, подцепили моего инвалида, поехали. Минут через десять останавливаемся. Приглашают в гости. Вышли женщины, чуть не под руки увели в горницу, усадили, чаем напоили, познакомились, ласково поговорили… Прошло полчаса. Вернулись мужчины.

– Всё в порядке, – говорят. – Бачок масляный у тебя потёк. Бракованный оказался, хоть и новый. Заменили.

Оказывается, съездили они в соседний посёлок, дома нашли хозяина закрытого уже магазина, уговорили вернуться. У гостя, мол, беда. Гость? Это здесь свято…

Как благодарить? Угораздило же меня спросить, сколько я им должен. Обиделись не на шутку. Долго извинялся. Кончилось тем, что оставили ночевать. («Что ты, брат, не ехать же ночью в такой дальний путь!»).

Незнакомых людей (чуждых по родству, по образу жизни, по воспитанию, по языку) сблизило и подружило благородство души, неуловимый концентрат качеств, запрещающий делить людей на своих и чужих. К сожалению, далеко не в каждой душе живут эти качества. Я не могу отнести себя к людям истинно верующим, но православное понятие «благодать» владеет душами таких людей. Благо дать! Дать благо! Есть аналогичные термины и у мусульман, и у буддистов.

<…> Давно это было. Наш отдельный батальон строил в Литве железную дорогу к какой-то военной базе. Я, ефрейтор третьего года службы, так уж получилось, знал геодезические работы лучше командира нашего взвода, молодого лейтенанта. Вот и пришлось вместе с помощником, Витькой Пахомовым, елозить вверх-вниз по уже проложенной насыпи для железнодорожного полотна, расставляя вешки для будущей дороги. Колышки, топор, нивелир, теодолит, рейка, металлическая измерительная лента: к концу дня – «груз под силу лишь циклопам, мама, я хочу домой!»

Накануне праздновали всей страной: Гагарин полетел в космос! А уж смоляне-земляки ликовали, словно каждый из них был его личным другом. Что только не вытворяли эти двадцатилетние парни, привыкшие таскать тяжёлые рельсы, шпалы, махать костыльным молотком по несколько часов подряд. Они вмиг стали мальчишками… Пели, плясали, кувыркались.

– Наш Юрка в космосе! Ура! Наш! – Вовка Степанов залез на высокую берёзу, стоящую неподалёку от трассы, и прыгнул оттуда, распахнув полы рабочего бушлата. Тоже космонавт!

С нами веселился и Дружок, приблудный пёс, недавно поселившийся в лагере. Он перекатывался мохнатым колобком от одной группы солдат к другой, весело повизгивал, дурашливо поматывал головой… Вдруг наш маленький сторож из весёлого колобка превратился в рыжую стремительную бестию, ринувшуюся в сторону человека, вылезающего из автомобиля, остановившегося неподалёку. Мы уже знали, что Дружок был дружен только с людьми в солдатской и офицерской форме. Всякий цивильный костюм он неистово облаивал. Это был чужой! Звериный инстинкт требовал от нашего маленького друга реакции.

Свой и чужой! Но ведь и для Рафика Мкртчана и для Гиви Гдзелашвили и для Артёма Наливайко Гагарин был наш, свой. Интересно бы сейчас, через полвека, когда Армения, Грузия и Украина стали отдельными странами, спросить их – свой Гагарин или чужой.

Вечером, после поверки, старшина (с фамилией, которую я никогда не забуду – ЯПС) отозвал меня, дежурного по роте, в сторону, и несколько смущённо, что было ему совсем несвойственно, пророкотал:

– Ты, это, комсомольский секретарь… Вот. Понимать должон… Вот. Охвицеры наши ушли в ближайший посёлок, там, это, хм-хм, ресторан есть. Отмечают, понимаешь. А у нас че-пе: Степанова на поверке не было. Поискать нужно. Я пока не докладывал начальству. Если быстро найдёшь, может, и обойдётся… Возьми Антона с собой.

Мой дружок Антон Веймер, немец, родивший и выросший в Казахстане, понял всё с полуслова. Схватил полотенце с кровати Степанова и в шутку дал понюхать Дружку: ищи, мол. К нашему удивлению, пёс резво кинулся в сторону ближайшего хутора, мы – за ним. Пробежали по тропинке вдоль луга, нырнули в бетонную трубу, проложенную под железнодорожной насыпью, выскочили наружу… Где же пёс? В стороне раздался лай. Ага, вот где Дружок. Метрах в сорока от насыпи стояла одинокая липа, под которой любили мы отдыхать. Пёс задыхался, хрипел, злился. Что случилось? Неужели беда? Подбежали поближе… На дереве уютно устроился огромный рыжий котище! Вот кого почти километр гнал наш сторож. Поохотились на чужого!

А Степанова мы всё же нашли: он спал на штабеле шпал неподалеку от расположения батальона. Перебрал чимиргеса. Так литовцы называют самогон…

Эти воспоминания о бурном 14 апреля прервал голос моего напарника. Он громко окликнул меня по фамилии и предложил передохнуть. Поблизости проезжал на телеге дядька, пожалуй, Черномор, в обхвате – хороший дуб. Поздоровался с нами по-литовски.

– Не супрантас, – только и смогли ответить мы (не говорим, не понимаем). Он что-то молвил по-немецки. Мы же в школе учили английский. Наконец, он обратился ко мне по-польски, видимо, услышав польскую фамилию, решил, что этот-то язык я знаю. Пришлось развести руками.

Тогда он заговорил по-русски.

– А какое же у вас, хлопчики, образование? Я вот безграмотный, считай, всего-то пять классов окончил, а четыре языка знаю.

– Образование-то среднее, да мы, дядя, ещё не доучились, после армии ума добирать будем.

– Ну, ума набираться никогда не поздно. Вот и я всё пытаюсь это сделать. Пойдёмте, молочком напою, да поговорим ещё. Мне на хуторе редко удаётся с кем-то погутарить. Вот, смотрите, моё хозяйство. Ветряк есть, так что электричества хватает, воду со скважины насосом качаем. Шесть коровок, десяток свиней, козочки вон пасутся. Вон в той рощице – пасека, медку своего хватает, да на продажу остаётся. Овощи – свои, хлебец – свой…

Я не мог понять, к чему это он хвалится. Дядька оказался проницательным.

– Расхвалился я? Так ведь это оттого, что совета хочу спросить у молодых людей. Многого я не понимаю, может, новое поколение поумнее. Скажите мне, люди добрые, для чего мне в колхоз вступать? Каждую весну и по осени ко мне делегации начальственные приезжают. Всё уговаривают в колхоз вступить. А мой колхоз – вот он: три сына да три невестки, здоровые, крепкие и работящие. Они мне и огород вспашут, каждый из парней – повар, конюх да плотник, сторож и бухгалтер, а нужно – так и электрик…

Мы вошли во двор, где три белокурых богатыря, словно выполненных под копирку, возились вокруг трактора…

Вот оно что. Мне на Смоленщине и не снилось, что где-то сохранились ещё хутора, хозяева которых не были колхозниками. Кто же он для меня – свой, чужой? Такой толковый дядька, сам кормится, для других продовольствие заготавливает. Так думал я полвека назад. Вспоминал об этом и позже, когда в восьмидесятых годах бывал в ставропольском колхозе имени Чапаева, отличном многопрофильном хозяйстве, богатом делами, славой, работящими людьми и замечательным председателем.

Свой или чужой? В конце концов шахматист во мне взял верх. Всё зависит от позиции. От умения извлечь пользу из каждой позиции. И хуторянин может быть своим в социалистическом хозяйстве, если полезен обществу. И коллективное хозяйство прогрессивно там, где умело им руководят и не разворовывают.

Умело руководят… Осенью 1958 года, когда нас призвали в Советскую армию, Смоленщина была буквально завалена яблоками, стоили они 5 копеек за килограмм, в садах работали тракторы, закапывающие падалицу. Ладно, можно не справиться с неожиданным снегопадом, думал я, но на урожай-то всегда молятся, ждут его. Как же можно не быть к нему готовым?

Прошли десятилетия, наступил новый век, сменилась форма хозяйствования, и вот в 2009 году выяснилось, что на Дальнем Востоке предсказан (и сбылся!) небывалый улов красной рыбы. Но и к этому страна была не готова: не хватало холодильных мощностей, вагонов-рефрижераторов, перевалочных пунктов и т. д. В то время, когда рыбаки отдавали оптом лосося по 10 рублей за килограмм, в торговой сети Москвы красная рыба стоила 160 рублей. Только один магазин (в Зеленограде) продавал её вдвое дешевле.

И опять я вспоминал своего знакомого литовского хуторянина и колхоз имени Чапаева. Всё зависит от умения игроков реализовать преимущества позиции на доске хозяйственной деятельности. А откуда берётся это умение? От творческого потенциала общества. Его может наращивать только преемственность поколений: в талантливых генах, накопленных знаниях, умелых учителях… Там же, где общество поделено на «красных и белых», на правоверных и неверных, на своих и чужих, – неизбежны конфликты. Россия потеряла в таких конфликтах сотни миллионов лучших умов, специалистов, умельцев в разных областях человеческой деятельности. Оставшиеся пока не смогли восполнить эту потерю.

Что же заставляет нас делиться на своих и чужих? Инстинкт хищника? Но его же удалось заглушить шведам, норвежцам, швейцарцам долгие годы не знающим национальных конфликтов. Зов крови, гены поколений наших предков, постоянно враждовавших то с одним, то с другим соседом? Откуда же тогда взялся закон гостеприимства, присущий почти всем народам?

Но стоп-стоп! Европа бурлит, мигранты из арабских стран, из Африки взбаламутили этот уютный мирок. Там, где непохожесть единиц, даже сотен добросовестно приспосабливающихся к новому миру чужаков была мало заметна, теперь уже огромная армия мигрантов ощетинилась миллионными колючками чужих обычаев, привычек, обливает слизью и грязью невоспитанности…

Примеры у всех на слуху: из Парижа, из Берлина… Ожидаемая концентрация накопившегося противостояния прорвала уровень терпения хозяев в Гронланде, центральном районе Осло. Там проживает много арабов. Они даже вышли с предложением сделать Гронланд особой арабской территорией, никак не связанной с Норвегией, живущей по законам халифата. И объясняют это просто: «Потому что мы не хотим жить рядом с такими чудовищами, какими являетесь вы». И это они говорят хозяевам той земли, куда их предки пришли просителями! «А уезжать из Норвегии мы не хотим, потому что здесь родились, это наша земля», – написано в этом заявлении. Так кто же они: свои или чужие?

Опять я уплыл из потока воспоминаний в статейный тупик. Зачем, зачем размышлять? Это многие делают лучше меня. Их печатают, читают… и ничего не меняется. На нашей уже тесной Земле закон гостеприимства попал в тупик противоречия – СВОЙ – ЧУЖОЙ. Куда выплывем?

<…> Я стою на берегу Ольховки, маленькой кисловодской речушки, чуть не ручейка. Опёрся о перила ограждения. Смотрю, как внизу мелкие щепки, листики, нырнувшие с полуметрового водопада, крутит водоворот, выносит их время от времени к берегу, потом какой-то упрямый водяной невидимка сбивает их в кучу и снова выталкивает ближе к центру воронки. Редкому листику удаётся вырваться из этой круговерти, поплыть ниже по течению. Остальным остаётся ждать какой-нибудь бури, ветра, сильного дождя, чтобы уплыть из ловушки.

Неожиданно в водопад ныряет крошечный кораблик: аккуратно выстроганная дощечка с парусом из толстого кусочка ватмана. А возле меня останавливается огненно-рыжий и конопатый пострел трёх лет в матроске и бескозырке. Он заворожённо смотрит, как его любимая яхта, попавшая в плен, снова и снова бросается на штурм водяной преграды. Но центробежная сила потока сильнее…

Через несколько минут юный матрос засопел, сначала чуть заметно, потом всё громче, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

– Что ты, Костик? – ласково спросила рыжая увеличенная копия.

– Мама, ты же говорила, что яхта доплывёт до колоннады, – укоризненно прошептал мальчишка.

– Вот беда. Ну, давай, мы тебе другую сделаем.

– Ты обещала, что эта доплывёт! – упрямился морячок.

– Она просто заблудилась, и некому ей путь указать! – раздался весёлый, уверенный басок. – Невелика беда. Мы ей поможем! – Через ограждение перешагнул и ловко спрыгнул с полутораметровой высоты на берег средних лет армянин. Он разулся, шагнул в поток, поставил ногу возле водоворота так, что часть струи вырвалась из заколдованного круга и понесла с собой в другой мир часть бывших пленников. И мальчишкина яхта рванулась вниз по течению.

Костик засиял всеми своими золотинками, улыбнулась рыжая мама, захлопали в ладоши невесть откуда взявшиеся зрители.

Счастливы дарующие людям радость. На них снизошла благодать, и они подвигнуты на то, чтобы сеять добро. Вопреки преградам, неожиданным обстоятельствам. Но как их мало! Хочется верить, что с их помощью все мы, заблудившиеся, всё-таки найдём верный путь к обществу, где не будет чужих и своих.

В поисках истины надо сначала понять простую вещь: заблудившимся нужен толковый вожак. Очень сложная задача – найти его. Лабиринт проблем, в котором заблудилось человечество, конечно, имеет выход. Какой? Мне вспомнилась притча, отвечающая на этот вопрос.

Ученик спросил мудрого старца: «Учитель, я устал, у меня такая тяжёлая жизнь, я всё время плыву против течения, у меня нет больше сил… что мне делать?»

Старец вместо ответа поставил на огонь три ёмкости с водой. В одну бросил морковь, в другую положил яйцо, а в третью насыпал зёрна кофе. Через некоторое время он вынул из воды морковь и яйцо и налил в чашку кофе.

– Что изменилось? – спросил он ученика.

– Яйцо и морковь сварились, а зёрна кофе растворились в воде, – ответил ученик.

– Да, – сказал учитель, – но это лишь поверхностный взгляд на вещи. Посмотри: твёрдая морковь, побывав в кипятке, стала мягкой и податливой. Хрупкое и жидкое яйцо стало твёрдым. Внешне они не изменились, они лишь изменили свою структуру под воздействием одинаково неблагоприятных обстоятельств – кипятка. Так и люди – сильные внешне могут расклеиться и стать слабаками там, где хрупкие и нежные лишь затвердеют и окрепнут.

– А кофе? – спросил ученик.

– О! Это самое интересное! Зёрна кофе полностью растворились в новой враждебной среде и изменили её – превратили кипяток в великолепный ароматный напиток.

Есть особые люди, которые не изменяются в силу обстоятельств, они изменяют сами эти обстоятельства и превращают их в нечто новое и прекрасное, извлекая пользу и знания из ситуации.

Как же найти таких вожаков, этих особых людей, чтобы они сумели воспитать поколение, для которого не было бы своих и чужих? Ведь Земля становится такой тесной!

Александр Зубков

Родился на станции Явенга Вологодской области. Служил в армии. Учился на физическом факультете МГУ. Работал в НИИ в области систем связи. Тогда для безбедного существования необходимо было защищать диссертацию. Защитил кандидатскую. Однако в стране произошли существенные изменения. В связи с глубокими переменами (перестройка) диссертация оказалась никому не нужна. Старшие научные сотрудники и ведущие специалисты сидели без работы. Перешёл на работу в банках в области информационных технологий (компьютеры).

Большая страна Китай

1

К Юре Воробьёву, пятикурснику политехнического института в большом южном городе, приехал его друг, студент-биолог Митя Марков. Он уселся на табуретку и сказал:

– Я хочу, чтобы ты знал. Мы с Леной любим друг друга.

Воробьёв молчал.

«Всё же случилось, – думал он. – Cобытие, которое не должно было произойти и всё же произошло».

И он, Воробьёв, как это ни жаль, предсказал его ещё полгода назад. Тогда они встречали Новый год на квартире у Мити, вчетвером. Кроме Воробьёва пришли Лена и Толя Ивановы, жена и муж, тоже студенты. Лена училась в медицинском институте, Толя – на филфаке университета.

Воробьёв с Митей дружили с детства, когда-то жили в соседних домах на окраине. Потом отец Мити, человек по тем временам большой, с высшим образованием, получил квартиру в центре города.

Позже и Воробьёвы переехали в новый микрорайон, выросший на месте свекольного поля. И Воробьёв с Митей стали видеться редко. А Ивановы были новыми друзьями Мити. Пока накрывали на стол, Толя рассказал историю их с Митей знакомства. Они встретились летом, в Тамани, на уборке винограда, куда выехал весь университет. Толя был единственным мужчиной в своей филологической группе. Однажды понадобилось отвезти девочек в баню, и ехать нужно было морем, в лодке. Толя был назначен старшим. Волны в тот день были приличные, и когда стали приставать к берегу, лодка неловко накренилась, выбило вёсла.

– Представляете! – весело рассказывал Толя. – Визг, брызги! И я, честно говоря, чувствую некоторую дрожь, потому что плаваю на три с минусом. А в это время по песчаной косе идёт… Кожаный Чулок! Следопыт! Зверобой! В брезентовых штанах, выгоревшей шляпе, а из-под шляпы выбивается тоже выгоревшая шевелюра. Он прыгает в воду, хватает нашу ладью за хобот – и вот мы уже на твёрдой земле. Мои девочки выпали в осадок!

И дальше, как следовало из рассказа Толи, буквально после нескольких слов они с Митей ощутили нечто вроде искры, какого-то взаимного тока. Они поняли, что созданы быть друзьями, и только по недоразумению до сих пор не были знакомы.

Толя, правда, и раньше встречал Митю в университете, но Митя почему-то казался ему заносчивым и нелюдимым. Бывают иногда такими обманчивыми впечатления, когда смотришь вскользь, со стороны.

И, вернувшись с винограда, Толя, конечно же, сразу познакомил Митю с Ленулей.

Рассказывая, Толя оживлённо жестикулировал. При взгляде на него приходило в голову – очкарик. Но он не носил очков. Воробьёв, слушая его, не мог преодолеть смущения. Ему казалось, что в рассказе Толи слишком открыто звучит дружеское любование Митей, почти восторг. А ведь здесь сидела Толина жена.

Лена, однако, спокойно, даже с благосклонной улыбкой слушала мужа. Воробьёву она не понравилась. Маленькая и, на его взгляд, чересчур худая, с бледным плоским лицом. Под глазами – круги, вызывающие жалость.

Несмотря на то, что Лена большей частью молчала, а Толя охотно пускался в разговоры, Ивановы были чем-то неуловимо похожи. Впрочем, неудивительно: это были супруги со стажем. Из рассказа Мити Воробьёв уже знал, что Толя и Лена вместе учились в школе, стали жить в девятом классе, и теперь, на четвёртом курсе, у них был четырёхлетний сын.

Тот Новый год почему-то в подробностях запомнился Воробьёву. Может быть, потому, что примерно в это время в жизни его произошли события, казавшиеся ему значительными, новыми. На нынешнем четвёртом курсе он был принят на молодую перспективную кафедру, а совсем недавно заработала предложенная им и оказавшаяся удачной система перестройки лазерной частоты. Воробьёв, конечно, был рад, но и удивлён всем этим. Он считал себя малопримечательным, вряд ли одарённым человеком. И родители его были простыми людьми. И на первых курсах учился он трудно, со страхом преодолевая сессии. И вот что-то получилось. Была ли это случайность? Иногда он позволял себе предположить, что нет, хотя он всё ещё не был ни в чём уверен. Однако временами ему казалось, что он чувствует дыхание новой жизни. И в эту ночь мир представлялся ему освещённым изнутри особым светом, а все события – наполненными своим особенным смыслом.

Гвоздём вечера была целиком запечённая нога горной козы. Отец Мити работал в системе лесного хозяйства, часто бывал в горах. Вот и эта козья нога была из даров леса. Несколько раз Митя уходил на кухню, откуда сразу же начинал вытекать запах душистого жареного мяса, затем он возвращался, крутил носом и приговаривал:

– Уж Герман близится, а полночи всё нет!

Было хорошо, уютно, но Воробьёв поначалу испытывал неловкость. Эти трое – Толя, Лена и Митя – составляли некое завершённое единство, маленький ансамбль, и новому голосу, казалось, здесь трудно вписаться. Воробьёв, хоть они с Митей были друзьями детства, чувствовал себя лишним. Когда приблизилась полночь, стали дарить подарки. Воробьёв пришёл без подарков и был смущён. Однако было решено, что это простительно, поскольку он здесь как бы новенький.

И обмен подарками произошёл между членами трио. Дарили забавные игрушки. Только Митя, похоже, упустил время и ничего такого не нашёл. Однако он вышел из этого положения и вот каким способом. Митя подошёл к Лене, что-то пряча за спиной. Он был уже вовсе не «кожаный чулок» в эту новогоднюю ночь. Хорошо стриженый молодой человек, в белоснежной рубашке, отутюженных брюках. У него уже намечался живот, но умеренный, крепкий. Вообще было видно, что в будущем он станет интересным, солидным мужчиной. Митя лукаво улыбался, пряча подарок за спиной.

– А что у меня есть для Леночки?

Лена смутилась. Митя достал из-за спины шоколадку.

Но это было ещё не всё.

– А что ещё у меня?

Оказалось, ещё одна шоколадка. И потом ещё.

Шоколадки появлялись одна за другой, стало даже интересно: сколько же их будет? На мгновение показалось, что поток бесконечен, но нет, он прекратился – на магическом числе семь. Все захлопали в ладоши.

Лена была центром внимания двух мужчин.

– Ленуля, этот кусочек смотрит на тебя!

– А зубками его, Леночка, зубками. Мясо любит зубки.

– Странно, где же у нас Ложка-Лена? Почему её нет на столе в такой момент?

Одна чайная ложка особенной округлой формы называлась у них Ложка-Лена. Она действительно чем-то напоминала Лену. Лена смущалась, что-то отвечала тоненьким голоском. «Попискивает, как мышка», – думал Воробьёв. Подтрунивал большей частью Митя, а Толя одобрительно посмеивался. Было видно, что он гордится женой и другом.

«А славно у них получается», – думал Воробьёв. Сам он, пожалуй, чувствовал в отношениях с женщинами некоторую напряжённость. Пожалуй, тут сказывалась его общая неуверенность, а может, он слишком видел в женщине женщину. Как бы там ни было, факт оставался фактом. А тут была полная свобода, раскованность, притом естественная, лёгкая. Не было, очевидно, ни задних мыслей от Мити, ни ревности со стороны Толи. Это было удивительно, хотя у Воробьёва почему-то немного захватывало дух от этого. Да, он был непохож на своих друзей. Немногословный. Невысокий, но очень сильный и крепкий: с первых курсов он занимался боксом, затем штангой. Тогда он думал, что его неуверенность объясняется недостатком физической силы. Позже он стал сильным, но так и не понял, изменило ли это его.

Отец его, учётчик на мебельной фабрике, часто повторял:

– Сначала человек работает на авторитет, а потом авторитет – на человека.

И ещё он говорил:

– Сейчас держись от баб подальше. Тогда в будущем их будет навалом.

Воробьёв смеялся над этой мудростью, но иногда ему казалось, что так, пожалуй, и выходит, если смотреть со стороны.

Часа в два пополуночи Лена сказала, что чувствует себя уставшей, и пошла прилечь в Митину комнату. Спать она не хотела. Митя пошёл с ней, развлечь её разговором. Воробьёв остался с Толей, смотрели «Голубой огонёк».

Первоначальное впечатление о Толе (странный человек; приходило в голову даже слово «юродивый») рассеялось. Он был, очевидно, просто очень открыт – ярко выраженный экстраверт, сангвиник.

Говорили, кажется, о недавно вышедшем фильме, поставленном по известной книге, и по ходу разговора Толя высказал несколько живых и здравых суждений. Неожиданно для себя и Воробьёв произнёс что-то дельное. Он, надо сказать, много читал, но сплошь и рядом опасался проговаривать свои мнения, считая их никому неинтересными. А с Толей он почувствовал себя неожиданно свободно. Наверное, их сблизило то, что у обоих дела в последнее время пошли неплохо. Прошедший год был удачным и для Толи: ему удалось опубликовать очерк в краевой газете.

Появился Митя и, услышав, что речь идёт о газетных делах, вкрадчиво сказал:

– Толя нашёл секрет, универсальный ключ к успеху.

Толя рассмеялся, однако с готовностью подтвердил:

– Да, и секрет очень прост. В самом начале нужно дать экспозицию. Например, мой очерк открывается такой картиной. Берег реки, широкий пологий склон, засеянный пшеницей. И по этому пологому пшеничному склону с жужжанием ползут комбайны. Я как увидел это, когда приехал в «Луч», так и понял: вот оно!

Митя слушал, склонив голову на бок, и как только Толя закончил, неслышно, на цыпочках удалился.

– В этом что-то есть, – сказал Воробьёв.

Он пошёл на кухню и напился воды из-под крана. На обратном пути он непроизвольно посмотрел в Митину комнату, дверь была распахнута. Лена полулежала на взбитой подушке, а Митя, присев рядом, что-то говорил, улыбаясь. И Лена улыбалась. Воробьёв внезапно почувствовал укол тревоги. Вернувшись в зал, он обнаружил, что Толя спокойно смотрит телевизор. Воробьёв несколько раз посмотрел на его затылок, словно пытаясь внушить некую мысль. Но Толя сидел не шелохнувшись.

«В конце концов, это не моё дело», – сказал себе Воробьёв. Тут своя компания, свой стиль отношений. Да и что такое, если разобраться, супружество, брак? Многие люди – и какие! – скептически относились к этому установлению. Может быть, тут рождается нечто новое, какие-то современные отношения… Однако эта мысль, по-видимому, шла куда-то не туда, и Воробьёв бросил думать. Через минуту он поймал себя на том, что прислушивается к происходящему в Митиной комнате. К счастью, скоро Лена и Митя вернулись.

– Отдохнула, маленькая? – ласково спросил Толя.

– Да, – Лена, зябко поёживаясь, прижалась к его плечу.

Митя допил вино из бокала, погладил живот и сказал:

– Зэр гут!

<…>Утром решено было прогуляться. Первыми вышли Лена и Толя, а Воробьёв с Митей замешкались в прихожей.

– Как тебе понравился Толя? – спросил Митя, зашнуровывая ботинки глядя снизу, отчего лицо у него было напряжённым.

– Неплохой парнишка. Неглупый, живой такой. Но мне показалось, что ты охотнее общаешься с Леной, – Воробьёв неуверенно улыбнулся.

– Толя – мой друг, – сказал Митя серьёзно, с укором.

– Ты читал Камю? Один из его героев говорит: «Жена друга священна. Но незадолго до рокового события я лишал бывшего друга своей дружбы».

На лице у Мити появилось странное, непонимающее выражение.

– Что ты говоришь? – с глупой улыбкой переспросил он.

– Нет, ничего, – сказал Воробьёв. Ему стало стыдно, он отвернулся.

Запомнилось и первое утро нового года: чистое голубое небо и яркий снег, необычная картина для здешних южных мест. Морозный воздух лился в грудь, и тяжесть в голове рассеивалась.

Потихоньку они направились к дому Толи и Лены. Ивановы жили совсем рядом. Вот уже навстречу, оторвавшись от бабушки, побежал мальчик, облепленный снегом, и по радостной суматохе можно понять, что это Олег, сын Лены и Толи.

– Мама! Папа! Дядя Митя!

Митя подхватил его на руки и пошёл впереди всех широкой пружинящей походкой. Олег, обнимая его, смеялся и что-то говорил ему на ухо. Чуть позади шли счастливые родители. Следом, не зная, куда деть руки, Воробьёв.

Митя двигался во главе процессии, как флагманский корабль. Была у него, пожалуй, некоторая склонность к рисовке. А может, это было что-то другое.

В детстве, вспомнилось Воробьёву, Митя выделялся своим пением. Мальчишки из их дворов почему-то стеснялись этого – пения, танцев и тому подобных вещей. А Митя пел и пел охотно, в любом месте – в школьном дворе, на улице. Он громко, уверенно исполнял понравившиеся песни. И, что характерно, никто не смеялся над ним. Наоборот, мальчишки примолкали, внезапно осознав, что есть своя ценность в таком вот смелом исполнительстве. В этом было что-то неожиданно взрослое. И мальчишки при этом сами немного взрослели.

Раньше всех Митя заговорил и о любви. Они стеснялись самого этого слова. А Митя стал говорить об этом лет уже в тринадцать. Он говорил, что любовь – величайшее счастье, которое может выпасть человеку. Все те стыдные вещи, о которых рассказывались анекдоты, над которыми принято было презрительно смеяться, выходили у Мити прекрасными, благородными.

Митя высказал эти неожиданные мысли совершенно спокойно. И снова он не был осмеян. В его словах угадывалась истина, которой все почему-то стыдились; она была влекущей, волнующей. Потом, когда они почти совсем уже выросли, как-то раз произошёл спор о газетной статье, в которой был описан пример верной любви. Это была история тяжёлой болезни женщины и самоотверженности мужчины. Кто-то высказал сомнение в правдивости статьи: трудно поверить, что человек способен годами выносить утку, стирать грязные простыни.

Митя сжал скулы. Потом, сверкнув глазами, сказал:

– Я согласился бы есть кал любимой девушки.

И говоривший посмотрел на Митю со страхом.

Да, была в Мите какая-то решительность.

2

И вот теперь, приехав к Воробьёву июльским жарким воскресеньем, Митя сказал, отводя глаза в сторону, делая остановки, но решительно:

– Я хочу, чтобы ты знал. Мы с Леной любим друг друга.

И «любим» он сказал так, что ни в чём не оставалось сомнений. Вот и названо это слово. «Бедный Митя», – почему-то подумал Воробьёв. Ему стало тоскливо оттого, что он угадал тогда.

Оказывается, можно предвидеть поступки людей. Это может помогать в жизни, в работе. И всё-таки жаль. Получается, что люди устроены просто. Несмотря на наслоения сложностей, так называемую неоднозначность, в основе своей человек довольно прост и, как правило, оказывается в плену извечных, банальных ситуаций.

В ту новогоднюю ночь ситуация сразу насторожила Воробьёва. Супружеская пара и неженатый друг семьи. В этом было что-то, пробудившее в Воробьёве неуверенность, ощущение опасности. Ситуация была чревата определённым ходом дальнейшего развития.

Надо отдать должное: Митя, Толя и Лена как будто старались преодолеть эту заданность, они словно искали новое решение. Они бросили вызов банальности. Но победить на сей раз (можно сказать – и на сей раз) не удалось.

Солнце палило прямо в распахнутое окно. Воробьёв, голый до пояса, сидел за столом над книгами. Отец, мать и младший брат ушли на реку.

Митя, оседлав табуретку, застыл перед ним, прямой и настороженный; на переносице его была складка. Однако же он был аккуратен: в белой безрукавке, светлых новых брюках. Воробьёв застеснялся своей наготы, надел рубашку.

– А ведь я угадал тогда, – сказал он, вздохнув.

– О чём ты? – спросил Митя.

– Помнишь, мы говорили о Камю…

Митя с недоумением смотрел на него.

– Нет, – сказал он и досадливо поморщился. – Я пришёл к тебе не за этим. Я хочу знать, как ты относишься… к этому… К моему… поступку… – Он нервничал, кусал губы. Воробьёв стал собирать книги со стола.

– Что тебе сказать? Жизнь есть жизнь. Всё непросто. От Лены я не в восторге. А впрочем, я не о том… Всё непросто. Помнишь, у Чехова? Рассказ, где двое прощаются в вагоне… Понимают, что любят друг друга… Что нужно было плюнуть на все обстоятельства, условности… Но поздно. Короче, я не собираюсь судить тебя.

Почему, говоря всё это, Воробьёв прятал глаза? И отчего Митя старался не замечать этого?

Митя облегчённо вздохнул.

– Спасибо тебе. Я рад, что мои друзья не осуждают меня. Это здорово, когда друзья тебя понимают!

У Мити было ещё два-три приятеля там, в центре. Сокурсник Венедикт жил с ним в одном подъезде. Другой, которого все звали по фамилии – Рогов – недавно вернулся из армии и пока что нигде не работал, гулял. Он, впрочем, собирался устроиться грузчиком в драматический театр.

– Я прошу тебя поехать со мной, – сказал Митя.

Оказалось, что сегодня у Лены день рождения, а Мите трудно бывать у Ивановых теперь, когда Лена каждый день тайком приходит к нему. Митя признался, что ему вообще нелегко сейчас. Ведь она, как ни говори, замужем.

– А я ревнив! – сказал он с нервным смешком.

Они поехали через весь город на трамвае. Жара стояла адская, хоть день уже клонился к вечеру. Хорошо, что было воскресенье. Раскалённый трамвай был полупуст. По дороге Митя рассказал, как это случилось.

Митя с Ивановыми давно уже подумывали о выходе на природу и довольно конкретно. Лесное хозяйство, где работал отец Мити, имело в горах сторожку. Постоянно там никто не жил, а при случае можно было остановиться. Хозяйство использовало сторожку в основном для выездов с приезжим крупным начальством. Туда-то и предлагал отправиться Митя, и Ивановы охотно поддержали эту идею. Весной идея была осуществлена. Сергей Иванович подбросил их до ближайшего селения, откуда до сторожки был день неспешного пути. Поднимаясь вдоль берега быстрой горной речки, они на исходе дня достигли этого места, которое оказалось чудесным. Вокруг – горы, расцветающая весенняя природа. Удивительный воздух, который можно пить с наслаждением, как родниковую воду. Цветы, которых они никогда не видели, и названий не знали.

Вечером провожали садящееся солнце. В этот миг и сдвинулось что-то в душах Мити и Лены. Митя сказал только, что они посмотрели в глаза друг другу. Они проснулись одновременно, рано утром. Сторожка стояла на склоне горы, на сваях, а между сваями было пространство, наполовину заваленное всяким хламом, что-то вроде подвала или чулана.

Туда и пошли Митя с Леной.

А Толя в это время спал наверху.

Потом, в городе, Лена стала приходить к Мите.

Рассказывая, он задумался. Глаза его затуманились.

– Вот тут началась любовь, – сказал он. – Я полюбил её, когда снял ей юбку. Называй это как угодно, но это так.

Воробьёв промолчал.

– Ты знаешь, у неё чудесная фигура. – Митя остановился и после паузы сказал: – Я понимаю, что я подлец. Единственное, что меня сейчас как-то поддерживает, это то, что она безмерно рада. Да, она счастлива! – продолжал он с жаром, как будто желая что-то доказать. – Недавно к ним приезжала её двоюродная сестра, и Лена… рассказала ей всё. Понимаешь, ей страшно хотелось кому-нибудь открыться. И ведь сестра за неё! Она поняла Лену и поддержала!

Митя был взвинчен и как-то бестолков, словно никак не мог на чём-то остановиться. «Трудно, конечно, найти верный тон в такой ситуации», – думал Воробьёв, а Мите особенно нелегко, ведь в его характере – склонность к определённости.

Митя повёз Воробьёва сначала на рынок и там купил большой букет цветов, целую охапку.

– Боже! Сегодня я смогу подарить ей цветы! Я хочу дарить ей цветы каждый день, но не имею на это права. Если бы ты знал, как это тяжело!

Воробьёв неопределённо и грустно улыбнулся, тут же почему-то застыдившись этой улыбки.

3

Дальше ехали на троллейбусе, и по мере продвижения к дому Ивановых Воробьёв всё больше ощущал беспокойство. Он представил, что сейчас придётся говорить с Толей, смотреть ему в глаза. В этом было мало приятного. Но что-то и влекло туда. Так, наверно, когда-то в давние времена люди выходили на арену, где другие люди вот сейчас начнут рубить друг друга мечами.

Хотя откуда такое сравнение? Оно сильно натянуто. Никаких мечей; конечно, не будет, крови тоже. Но беспокойство есть, и надо бы повернуть назад.

– Приедут Венедикт и Рогов, – сказал Митя.

«Большое подкрепление собирается», – думал Воробьёв. Он вспомнил «очкарика» Толю. После той новогодней ночи он ещё раза два видел Ивановых, а Митя как-то раз сказал ему, что он, Воробьёв, понравился Толе. Впрочем, ничего особенного здесь не было, общительный Толя, видимо, легко проникался симпатией к людям. И всё же Воробьёву было тогда приятно.

Поднимались по лестнице они торопливо. Нервы, что ли, уже не выдерживали.

Дверь открыл Толя и с порога закричал:

– Какой букет, Ленуля!

– Я всегда говорил, что Митя – джентльмен! – воскликнул появившийся Рогов. – Более того, он – мэн. Что означает – мужчина. Просто мужчина.

Рогов уже навеселе.

Появилась Лена. Она действительно расцвела.

– Ой, Митенька! – Она зарылась в цветы, затем поцеловала Митю в щёку.

– Браво! – закричал Рогов. Муж в это время случайно отвернулся и ничего не заметил.

Лена и Воробьёва одарила нежным, признательным взглядом. Он пришёл, и он, очевидно, знает, следовательно, он за них…

– А теперь к столу! – потребовал Толя.

Воробьёва поразило сильное облегчение, которое он почувствовал, переступив порог квартиры. И Митя, который в подъезде был сильно бледен, тоже, кажется, отошёл. Здесь было не так уж и страшно.

«Вот так, – думал Воробьёв. – Воображение, конечно, может нагромоздить горы ужасов, но реальность не так уж и страшна. Жизнь продолжается, и всё почти как всегда».

Первый тост был за именинницу, а второй – за родителей, которых здесь не было, они выехали на море с Олегом, по поводу чего было сказано, что такие родители являются образцовыми, а затем прозвучал тост за мужа. Рогов был не согласен.

– Это слишком прозаично! Давайте так: за того, кому принадлежит её сердце.

– Извиняюсь, – сказал Венедикт, то ли притворяясь, то ли на самом деле с серьёзной медлительностью. – Это одно и то же. По определению. Рука и сердце принадлежит мужу.

– Венедикт, ты что-то напутал! Только рука! Говорят: прошу вашей руки. А сердце просить бесполезно, сердце можно только отдать.

– Да, я что-то напутал, – согласился Венедикт, подумав.

И все выпили за того, кому принадлежит её сердце. Стало ещё легче. Воробьёв сел поудобнее, посмотрел вокруг, слегка задержав взгляд и на Толе. Ещё раньше Воробьёв заметил, что Толя совершенно не пьянеет. Он и пил как будто только так, за компанию, а не для удовольствия. Толя и без вина был какой-то компанейский. Словно немного и так навеселе.

Рядом с Толей – Лена. Куда делась её бледность, плоское, невыразительное лицо? По дороге сюда Митя твердил: она счастлива… Даже несмотря на то, что он, Митя, пока ещё уступает Толе в собственно любовном деле. Она сама так сказала, но ведь только для того, чтобы ярче оттенить своё чувство. Она говорила: «А я всё равно счастлива, счастлива… Никогда не была так счастлива».

Воробьёв взглянул ещё раз на совершенно трезвого, энергичного Толю и почему-то вздохнул. Кто знает, может, он и в любви так. Не для удовольствия, а за компанию. В голову лезла какая-то чушь. А Митя? Что такого увидела в нём Лена? В общем, ясно, а как это определить? Митю не назовёшь красавцем, однако лицо его, кажется, по-особенному устроено. Такие лица должны нравиться женщинам (хотя откуда Воробьёву это знать?). И не только лицо – манера поведения. Вот сейчас: Митя сидит за столом чистый, опрятный и какой-то… строгий. Лёгкая складка так и осталась на переносице. Строгость и тень страдания на его лице. И ведь он не играет. Так и есть, он сейчас – воплощённая строгость и скрытое, подавляемое страдание. И Лена посматривает на него тревожно и начинает ерзать и тоже страдать.

Одна, провалившаяся когда-то в память минутка вдруг ясно стала перед глазами Воробьёва. Он был у Мити, они выпили, поговорили, стали уже прощаться. Митя держал тогда аквариумных рыбок, и вот остановился перед подсвеченным изнутри стеклянным ящиком. Яркая, с длинным перламутровым хвостом рыбка подплыла к самому стеклу.

– Ух ты, моя маленькая! – сказал Митя.

Он стоял благодушный, расстегнув рубашку и слегка высвободив живот. Увидев рыбку, он распустил губы, словно собираясь её чмокнуть. И рыбка, трепеща плавниками, казалось, старается проникнуть через стекло и юркнуть к этому большому доброму мужчине. Да, Митя был добр, иногда. Вот, может быть, в чём разгадка. Иногда от него исходило почти материальное, физическое ощущение доброты.

А теперь Митя был тих и молчалив. Пирушка продолжалась, а на его лице всё больше проступал грустный свет – отсвет смирения и жертвенности. Перехватив взгляд Воробьёва, он тихо улыбнулся, словно говоря: чего не вытерпишь ради счастья той, которая отдала тебе сердце.

Странным казалось Воробьёву, что Толя ничего не видит, не замечает холодной вежливости, с которой Митя отвечает ему. Венедикт с Роговым, расположившиеся рядом с Толей, пустились в пространный анализ слов «муж», «жена», видимо, продолжая ранее начатую дискуссию. «Муж юридический» и «муж фактический»– слышалось оттуда. Кем лучше быть – носорогом или рогоносцем? В чём фактическая разница и в чём юридическая, и можно ли эту разницу вывести филологически, исходя из строения слов?

– Вы мне надоели, схоласты-лингвисты! – сказал Толя смеясь. – Женитесь, тогда узнаете, что такое муж и жена. Вот! Вот человек!

Он подсел к Воробьёву, и у того оборвалось сердце.

– Тебе скучно здесь, Юра? Ты извини нас, мы люди бестолковые, как говорилось в старину, без царя в голове. Я раньше, по правде говоря, не очень любил такой вот трёп. А теперь думаю: в этом, наверно, что-то есть. Какая-то разрядка, тренировка ума. Да и, признаться, я люблю их, чертей.

– Нет, Толя, всё в порядке. Немного болит голова.

– А Митю замучили зубы. Вы и болеете одновременно. Вот что значит друзья детства. Хочешь анальгину?

– Дай, пожалуй.

Воробьёв проглотил таблетку, но Толя не ушёл. Он заговорил о том, что хочет написать очерк об учёных и тем самым расширить поле охвата. Впрочем, поле журналистского зрения – это, пожалуй, слишком сильно. Пока ещё так, маленький огород. Что, если он придёт в институтскую лабораторию, где работает Юра?

– Пейзаж здесь, конечно, не дашь, – засмеялся Толя, напоминая их новогодний разговор об экспозиции, пшеничном поле. – Тут в основу нужно положить что-то другое. Например, какую-то яркую, сильную личность. Есть у них такие?

– Есть, конечно, – пожал плечами Воробьёв. – Начальник.

– Браво, – засмеялся Толя. – Только нужно прийти осенью.

– Осенью? Прекрасно!

– Осенью, – повторил Воробьёв, надеясь, что они никогда уже не увидятся.

…Поздно вечером Митя и Воробьёв стояли среди едва поднявшихся от земли кирпичных стен когда-то начатой и заброшенной стройки, недалеко от Митиного дома. Было тихо. Соседние дома светились окнами, но стройка пряталась в тени выстроившихся в ряд больших пирамидальных тополей. Мите было нехорошо, держась за стенку, он мотал головой и бормотал:

– Я негодяй, негодяй. Прости меня, Лена… Я люблю, люблю вас, тополя, но я не заслуживаю, чтобы вы шумели над моей головой.

«Я думал, ты скажешь: “Я люблю, люблю тебя, Лена”, – шевелилось в голове у Воробьёва. – Но ты любишь тополя». Воробьёву тоже было нехорошо. Его тошнило, и ему казалось, что это не от выпитого.

Вспоминая вечер, он морщился и встряхивал головой, пытаясь отогнать картины вечеринки.

Потом он поехал домой. Его сильно мутило, он вышел из трамвая и долго стоял около здания, над которым был купол неонового огня. Свет резал ему глаза, но он, морщась, смотрел и смотрел на него.

Ему открыла мать и тихо вскрикнула. Отец, выглянув из спальни, крякнул:

– Так. Вернулся, студент.

Воробьёв пошёл в ванную, его вырвало. Потом мать суетилась, укладывала его.

– Боже мой! Ты никогда не был таким пьяным!

– Это стрессы, мама. Это стрессы.

– Какие стрессы? Что сейчас, экзамены, сессия? Лето!

– Это летние стрессы. Летние.

Отец выскочил из комнаты в трусах и закричал:

– Вы прекратите или нет? Мне надо спать! У меня умственный труд, ответственность!

– Спи, – сказала мать Воробьёву. – Завтра тебе будет очень плохо.

4

– Митя женится, мама. Помнишь Митю?

– Конечно…

Мать почувствовала недосказанность в словах сына и замолчала ожидая.

На дворе уже осень, чахлые листья тополей покрыты слоем пыли.

По ночам уже холодно.

– Он женится на женщине с ребёнком…

Но и это, очевидно, ещё не всё.

– Ты слышишь меня? Он берёт женщину с ребёнком.

– Слышу, – мать уткнулась в шитьё.

– У неё, правда, есть муж, – сказал Воробьёв вздохнув. – Она разводится с ним.

– Из-за Мити?

– Да. Они любят друг друга. Любовь ведь всё оправдывает, верно?

– Если есть любовь.

– Как тут разберёшь?

– А если «как тут разберёшь», то это нехорошо.

– Почему же нехорошо? Что тут сделаешь? Разве он виноват, что она полюбила его?

– Она полюбила? А он?

Воробьёв промолчал, и мать вздохнула:

– Вот видишь. Не надо бы так… Ты должен был повлиять на него.

– О чём ты говоришь?! Он взрослый человек. Повлиять! Бесполезно. На человека взрослого влиять бесполезно. В детстве ещё, может быть, можно. А с возрастом человек становится вроде автомата. Его уже не собьёшь. Он уже идёт на автопилоте. В нём уже играет одна и та же пластинка.

– Откуда такие мысли? Чьи это слова?

– Мои собственные. Мне уже двадцать два. Да это, собственно, не мысли. Так, ощущения.

– Мне не нравятся эти ощущения.

– Посмотри на отца. Его выводит из себя малейшее отступление от накатанного пути. Человек с возрастом становится вроде снежного кома. Его уже не остановишь. Впрочем, ерунда. Остановить, конечно, можно. Всё-таки ком, а не лавина. Но остановить – значит, покалечить. Или покалечиться самому.

Мать покачала головой.

– А ты, ты тоже уже на автопилоте? В тебе тоже уже играет пластинка?

Воробьёв пожал плечами.

– Возможно. Самому не видно, а снаружи, наверное, разобрать легче.

– Я уже начинаю догадываться, что это за пластинка.

Он снова пожал плечами.

– Мне не нравятся эти мысли, – сказала мать.

Она задумалась и добавила, подчиняясь какой-то ей одной понятной логике:

– В детстве Митя был некрасивый, страшненький. А потом вдруг стал очень даже ничего, симпатичный, – она опустила глаза.

«Вот», – подумал Воробьёв. Чутьё его не обманывало. В словах и смущении матери он увидел подтверждение своим догадкам о свойствах Митиной натуры. А зачем он начал весь этот разговор? Его томило странное чувство, хотелось рассказать обо всём и, рассказывая, словно осудить Митю. Но когда мать сама осудила его, он принялся возражать. Потому ли, что уже услышал осуждение, то есть добился желаемого, или по другой причине? А его рассуждения об автопилоте? Ведь всё это чушь, он говорил только ради слов, как будто играя. Но в конце концов слова тоже определяют человека. Значит, как сказала мать, можно уже догадаться, куда он идёт?

Воробьёв взял книгу, но сегодня вторичное квантование, которое так захватывало его в предшествующие дни, больше не притягивало. Пришлось заставлять себя вдумываться в недавно интересные формулы.

Митя женился только в начале следующего года, зимой. До свадьбы Воробьёв был у него раза три и всегда встречал там Лену. Она уже развелась с Толей и, видимо, постоянно бывала у Мити. Они обычно тихонько сидели в его комнате. Сергей Иванович невзлюбил Лену, хотя это, пожалуй, слишком сильное слово. Он, конечно, не устраивал сцен. Но и молчанием можно сказать многое.

Когда Воробьёв думал об этом, то испытывал какое-то застарелое сожаление, что-то вроде горечи. По отношению к нему Сергей Иванович всегда был… лоялен. Да, именно так. Лоялен. В годы их с Митей детства разница в положении Митиного отца и родителей Воробьёва была ощутимой. Старший инспектор лесного хозяйства и – рабочие мебельной фабрики. Одним из первых в округе в Митином доме появился телевизор, и соседские дети иногда вечерами приходили смотреть кинофильмы. Сергей Иванович был с ними… лоялен. Хотя, в сущности, что здесь плохого? Почему он должен был быть иным?

Что же касается Лены, тут можно было понять Сергея Ивановича. Он не так представлял будущее сына, его женитьбу. И Лена, появляясь в их квартире, была тихой и незаметной, как тень.

Тем не менее, приняв решение, она твёрдо следовала ему. Митя рассказывал, что когда Лена сообщила Толе о своём решении, тот был потрясён. Он просил её не уходить, обещая всё забыть. Говорил о сыне, пытался воздействовать на её чувства воспоминаниями о прошлом. Он как будто даже плакал, не боясь показать свою слабость или пытаясь разжалобить Лену своей слабостью. Но Лена была непреклонна.

Свадьба состоялась в феврале, вернее, не свадьба, а бракосочетание. Свидетелями и единственными гостями были Рогов и подруга Лены по институту. Вечером открыли бутылку шампанского, а мужчины ещё выпили водки. Отца Мити не было, он уехал в горы. И Воробьёва тогда в городе не было. Его схема перестройки частоты лазера привлекла серьёзное внимание специалистов. Они с шефом были в это время в Москве.

5

После окончания института Воробьёва приглашали стажёром в крупный подмосковный НИИ. Но он не решился на этот шаг, и, может быть, это было и к лучшему. Его приняли в аспирантуру, одновременно он продолжал работать в лаборатории, постепенно приобретая заметный вес. Теперь он видел Митю ещё реже.

Митя тоже закончил университет, но к распределению отнёсся равнодушно. Он работал в третьеразрядной сельскохозяйственной лаборатории на краю города, спокойно отбывая рабочее время – от звонка до звонка. А вот Лена всё ещё продолжала учиться. Время обучения в медицинском было больше, и кроме того, она потеряла год, когда родился Олег.

Жили они то у родителей Лены, то с Митиным отцом. И там, и тут приходилось терпеть. Со временем нерасположение Сергея Ивановича к Лене стало проявляться заметней, а родители Лены не любили нового зятя. В конце концов Сергей Иванович разменял квартиру, и Митя с Леной стали жить отдельно, был теперь свой и стол, и дом.

Как-то раз Воробьёв столкнулся с Митей на улице. У них и раньше бывали такие неожиданные встречи, и эта очередная неожиданность вызвала радостное изумление и всплеск дружеских чувств: надо же, в таком довольно большом городе всё же умудряемся встречаться.

Митя тут же позвонил жене.

– Лапка, – сказал он. – Как ты думаешь, кого я встретил на улице? Юру Воробьёва! Мы сейчас придём, жди. Ну и прихватим, конечно, кой-чего. Что ты говоришь? Что-нибудь из продуктов? Ну, что ж… Надо, так надо. Целую, лапка!

Дело было летом. Солнце уже спряталось за домами, но впереди было долгое время предвечерья. Они шли по затенённой улице, и на перекрёстках Митя нервно поглядывал по сторонам.

– Боюсь машин, – сказал он, усмешкой отвечая на взгляд Воробьёва. – Запрудили улицы. Я бы их ликвидировал. Общественный транспорт – вот чего я поклонник, его надо развивать. Все бросились приобретать. Зачем? Теперь сюда.

Он повёл Воробьёва в обход. Около дома, в котором жил теперь Митя, был снесён забор, рылся котлован, по его краю они попали во двор, минуя ворота.

– Хоть немного, а сокращает путь, – объяснил Митя.

– Небольшой выигрыш в нашей проигрышной жизни, – сказал Воробьёв.

– Точно, точно! – засмеялся Митя.

Во дворе они увидели Олега – он играл в песочнице.

– Мама дома? – спросил Митя, хоть знал, что это так.

– Дома, – буркнул Олег. Он был невесел, хмуро ковырял песок совком.

Они двинулись было дальше, но Митя внезапно остановился и посмотрел назад. Что произошло, Воробьёв не понял. Митя побежал к Олегу, схватил его за шиворот и поволок домой. Мальчишка орал:

– Не буду больше, не буду!

Так они и вошли с ревущим Олегом, и Митя сразу же запер его в ванной, где рёв достиг совсем уже крайней силы.

– Мерзавец, палкой в меня бросил! – прошипел Митя, красный, дрожащий.

Появилась Лена.

– Надо наказать Олега, – сказал Митя. – Последнее время распустился. – И добавил: – Ещё бы не распуститься. Ты знаешь, что ему поёт бабушка.

– Здравствуй, Лена, – сказал Воробьёв.

Лена улыбнулась, кивнула, но тут же опустила глаза, как будто смутившись, и ушла на кухню.

– Все беды с детьми проистекают от нашего потворства, – говорил Митя, переодеваясь. – Не умеем наказывать. А надо! Вот посидит в ванной, другой раз задумается, прежде чем бросить в старших палкой.

Рёв в ванной не утихал. Митя резко открыл дверь и спросил:

– Что надо сказать?

– Не буду больше, папа Митя! Прости меня, папа Митя!

– Иди к маме. Я теперь стал папой Митей, – сообщил Митя Воробьёву, усмехнулся, махнул рукой.

На ужин было только то, что принесли они с собой: картошка и банка кильки. Похоже, в доме ничего не было, и Воробьёв не представлял, чем же они собирались ужинать, если бы Митя не позвонил домой.

Митя, очевидно, чувствовал раскаяние за недавнюю вспышку и был мягок, тих. Он усадил Олега на колени и объяснял:

– Это вино, Олег. Пить его вредно. Поэтому пьют его только взрослые. Будешь пить, когда вырастешь.

После ужина Лена вышла, а Митя вскочил с заговорщическим лицом. Он торопливо собрал игрушки, раздел Олега и уложил его в кроватку.

– Сюрприз для мамы, – объяснил Митя Воробьёву. – Маленькие вечерне-домашние неожиданности. Мама войдёт, а ребёнок уже в постели.

И Лена, войдя, удивилась, поцеловала Митю, сказав:

– Лапики вы мои!

Олег моментально уснул, и они остались в комнате. Но Лена теперь часто и, как казалось Воробьёву, больше надобности, пропадала на кухне.

– Неудобно, она как будто чем-то обижена, – сказал он.

– Не обращай внимания. Обычные штучки. Обыкновенная семейная жизнь. У тебя это всё ещё впереди.

Но у Воробьёва пропало настроение. От всего здесь увиденного у него снова возникло ощущение неустойчивости. Лена, подувшись на кухне, вдруг как ни в чём не бывало входила, Митя усаживал её на колени, давал ей бокал, упрашивая: «Пригуби, Лапа». Лена улыбалась, прихлёбывала вино, но улыбка её была чуть напряжённой, Воробьёв старательно отводил глаза, а потом она опять надолго исчезала, и Митя равнодушно отпускал её. Воробьёв никак не мог уловить причину этих переходов настроения. Им всё больше овладевала уверенность, что здесь не живут всерьёз. Всё было вот сейчас, как будто они устали думать не только об отдалённом будущем, но и о завтрашнем дне.

«Но ведь так нельзя жить! – с удивлением думал он. – Совершенно ясно, что это неустойчивое равновесие не сегодня-завтра рухнет. Как могут разумные существа жить такой жизнью и не видеть, что в ней уже разрастаются корни будущей и, видимо, скорой, гибели?»

Провожая его, Митя жаловался на родителей Лены. Они плохо влияли на Олега, говорили ему, что прежний его папа был хороший папа, а папа Митя – это и есть папа Митя, он так себе, ненастоящий. Бабушка частенько доставала альбом и показывала Олегу фотографии старого, настоящего папы.

– Вот и попробуй воспитывать в таких условиях, – сказал Митя. – Ну, как тебе, понравилось у нас?

– Да как тебе сказать… – пожал плечами Воробьёв.

– Ясно… Я и сам иногда думаю: живём словно во сне. Ну, а как у тебя дела?

– Неплохо, – сказал Воробьёв. – Теперь я фактически определяю работу лаборатории. Я не руководитель, конечно, но получается, что направление зависит от меня. Это в общем-то интересно.

– Вот это хорошо. Я рад за тебя. Хоть из тебя что-то получится.

– Годика через два, может, и до защиты дойдёт, – сказал Воробьёв.

Сказал и с удивлением прислушался к себе. Действительно, дела идут неплохо. В сущности, если посмотреть со стороны, о нём можно сказать – перспективный молодой специалист. И всё – своим, честным трудом. Конечно, если посмотреть пристальней – бывает разное, есть мелочи, сучки-задоринки. Но в целом – несомненное и оправданное движение вперёд.

И ведь он ещё молод, очень молод. Правда, выглядит он, пожалуй, старше своих лет. Он как-то не по годам основателен. Посмотришь и скажешь – мужик. Бороду разве только опасной бритвой возьмёшь, а к вечеру уже пробивается густая щетина.

Да, он выглядит старше своих лет. Но на данном этапе это скорее достоинство. Когда-нибудь это может превратиться в недостаток, а пока…

Вот только он пока ещё не знал, зачем всё это. Всерьёз ли его успехи? Иногда он думал: взять и бросить всё. И заняться чем-нибудь другим. Чем? Неважно. Главное – чувствовать в себе способность к внезапному повороту. Потому что иногда ему казалось, что всё он делает не по своей воле. Словно его подхватило течение, и можно теперь жить и так: положиться на его силу и только верно угадывать повороты и перекаты впереди.

Воробьёв с Митей вышли на остановку троллейбуса. Была ночь, мимо проносились редкие уже машины. Дорога отсвечивала неоновым светом. При прощании они всегда вспоминали детство – это что-то уже вроде ритуала было. И на этот раз Митя сказал:

– Помнишь, как зимой ходили с завязанными глазами?

Воробьёв кивнул: «Помню». Они вычитали в книжке, что если человеку завязать глаза и велеть идти вперёд, он обязательно отклонится от прямой линии, начнёт заворачивать и в конце концов вернётся туда, откуда вышел.

И вот как-то раз в середине зимы они вышли в поле, покрытое снегами, и, завязывая друг другу глаза, пускались в путь. Земля под снегом была вспаханная, неровная. Ноги проваливались в борозды, иногда, не удержав равновесия, кто-нибудь из них падал в снег. Да, всё так и было, они даже не доходили до черневшего в отдалении виноградника. В белом поле остались дугообразные цепочки следов. Снег был рыхлый, мягкий, из вмятин выгадывала чёрная земля, ветки, перегной.

– Аллегорическая картинка, – усмехнулся Митя.

– Почему? Ты хочешь сказать, что люди ходят по жизни с завязанными глазами?

– Нет, не это. Мы ведь с тобой заворачивали в разные стороны.

– Разве?

– А может, мне просто кажется. Я где-то читал ещё, что большинство заворачивает влево, а некоторые вправо. А может быть, наоборот. И не помню уже, кто из нас в какую сторону заворачивал. Короче говоря, ничего не помню, – Митя засмеялся.

Воробьёв молчал.

– Ты что, обиделся? Я ведь не хотел намекнуть, что кто-то из нас, допустим, неправильный, а кто-то слишком правильный. Я просто так. Подумал: когда-то были совсем одинаковые, а теперь всё дальше и дальше.

Митя смущённо опустил голову.

– Всё, что со мной случилось, очень просто, – сказал он. – Дело в том, что дружба не выдерживает испытания любовью. Таков расклад человеческих чувств. У меня есть предложение. Поехали в горы? Ты, я и Лена. В ту самую сторожку, а? И хорошо бы весной! – он засмеялся. – Тогда я наставил рога Толе, а теперь ты мне.

– Что ты говоришь, Дмитрий!

– Извини.

Воробьёву стало не по себе. Вдруг ясно представилось деревянное строение на склоне горы. Замшелые старые доски. Бревенчатые сваи, и между ними – свободное пространство, тёмный зев. Наверху спит человек. Бывший друг. Надо спешить. А главное – тихо, тихо…

– Это было, конечно, ужасно, – сказал Митя. – Но никогда, ни раньше, ни позже я не испытывал такого ощущения счастья, полнейшего, даже сверхсчастья. Может, счастье обязательно должно быть преступным? А потом пошло совсем другое… Я ошибся, понимаешь, ошибся. Думал, что это любовь.

С шипением растворились двери подъехавшего троллейбуса. Митя торопливо пожал руку Воробьёва и, когда, троллейбус тронулся, сделал несколько шагов вслед за ним. Лицо у него было виноватое. И Воробьёв почему-то испытывал чувство вины. Он вспомнил: когда они вышли на лестничную площадку, Лена выглянула из-за двери и сказала:

– Приходи…

У неё немного косили глаза, и Воробьёву показалось, что «приходи» относится к нему.

– Хорошо, – сказал он, но тут же по тому, как смутилась Лена, понял, что это было сказано Мите.

А Митя криво усмехнулся и закивал:

– Юра придёт, Леночка. Обязательно придёт.

Воробьёв потом ещё несколько раз был у Мити с Леной. Один раз купались на старом городском пляже, и там было хорошо, спокойно. Воробьёву показалось, что между Митей и Леной установился мир.

Потом ещё встречали Новый год. С ними был Рогов, откуда-то вынырнувший вновь. Этот Новый год запомнился повторением когда-то виденного. Лена устала и прилегла отдохнуть, развлекал её на этот раз Рогов. Так же, как и Митя когда-то, нашёптывал что-то. Воробьёв сказал Мите:

– Ей богу, я это уже видел и знаю, к чему это привело. Ты спишь, что ли?

Митя лениво оторвал голову от кресла (он смотрел телевизор) и проговорил:

– Мне всё равно. Пойми, мне абсолютно всё равно.

Ещё они были как-то в ресторане, и Митя устроил там сцену. Лена была в хорошем настроении, резвилась. Внимание её привлекли лепные украшения на стенах, она что-то острила насчёт этого. Митя с внезапной злобой стал выговаривать ей. Он сказал, что эти украшения, видимо, напоминают ей кое-что у мужчин, а для неё только это и представляет интерес.

Окончание вечера было неприятным: Митя что-то разбил, вызвали милицию.

А однажды летом Воробьёв получил открытку. Митя с Леной улетели на выходные на море. Бывали у них такие неожиданные поездки куда-нибудь. Улетели в город, где им приходилось бывать и раньше. Митя писал: «Мы пришли в кафе на набережной, купили бутылку вина, смотрели на море и были абсолютно счастливы».

6

Как-то раз (дело было весной, в апреле) Воробьёв участвовал в совещании, и это была сходка институтского масштаба. Ему уже приходилось участвовать в таких довольно представительных совещаниях, даже успело притупиться особенное, слегка будоражащее чувство, происходящее от сознания своего нового положения.

Среди прочих дел под конец был рассмотрен вопрос, от решения которого в общем-то зависела судьба человека. Вопрос об уровне работы одной лаборатории. Всё было ясно. Лаборатория успехами не блистала. Правда, так было и раньше, так бывало и с другими лабораториями, но вот, видимо, подошло время, сдвинулись маховики, из каких-то соображений, в которые Воробьёв не считал нужным вникать, решено было серьёзно подойти к оценке работы подразделения. И на этом совещании, как и ожидалось, вопрос был поднят.

После совещания к Воробьёву подошёл заведующий этой лабораторией, человек предпенсионного возраста, ещё при царе Горохе читавший лекции по оптике. Он спросил: «Как было там?» Воробьёв ответил, что решение ещё не принято, но предварительные формулировки, видимо, следует рассматривать как отрицательные. «А ваше мнение было какое?» – спросил старик.

Воробьёв честно сказал, что был нейтрален. И здесь старый завлаб внезапно наговорил ему грубостей. Воробьёв понимал его состояние и потому выслушал его спокойно и сдержанно простился.

Однако же ночью он проснулся и стал думать о старике-завлабе. Отчётливо вспомнились его слова: «Вы были нейтральны, конечно! Как же, ещё не пристало высовываться на таких совещаниях по вопросам институтской политики. Вы стараетесь, если можно, ни во что не вмешиваться. Вы деликатны. Счастливое качество! Плюс хорошие способности. Вы многого добьётесь. Но учтите, когда-то и вам придётся решать. Не уйти от этого. А с каким багажом вы придёте туда?»

Чёрт возьми! Какое право он имел говорить такие вещи? Как вообще понимать таких людей? Лаборатория толкла в ступе неизвестно что. Неужели старик действительно думал, что вот-вот произойдёт открытие, и ему подрезают крылья? Тяжело всё же иметь дело с людьми. Ведь совершенно ясно, что возможности Воробьёва в этом деле, доля его ответственности минимальны. Зачем же набрасываться на него?

Заснуть не удавалось. Раз и два мысли сделали круг и вернулись к исходной точке. И когда Воробьёв в третий раз увидел тёмное лицо завлаба, его подрагивающее веко, он испугался и поднял голову от подушки.

И тут пришла догадка, несколько успокоившая его. Да ведь это, очевидно, нервное переутомление. Всё ясно: весна, авитаминоз, обычная весенняя лихорадка. На первых курсах с ним бывало такое, он и штангой стал заниматься из-за этого.

Но, оказывается, ушло это не навсегда и вот теперь вернулось. Что ж, неудивительно. Работать приходится много и напряжённо.

Подтверждением его догадки явилось то, что мысли его со старика-завлаба перепрыгнули ко всей этой истории с Митей и Леной, сохранив, однако, навязчивый привкус вины. «Теперь ещё и это», – с досадой подумал он. Придётся, видимо, и здесь искать оправдания, защищаться, хотя как будто никто его не обвиняет, да и винить его не в чем. Какое право он имел вмешиваться в личную жизнь людей? И что он мог сделать?

– Повлиять. Принять участие, – говорила мать. – Ведь Митя всегда тянулся к тебе, – так однажды она сказала.

– Ты что-то путаешь, – сказал Воробьёв. С чего бы это? Ведь ты сама говорила, что я ни в чём не уверен. Что же он, к неуверенности моей тянулся? Ведь Митя решителен, он всегда всё знает.

– А всё же он тянулся к тебе.

«Да, – подумал Воробьёв, – это так. Непонятно».

– Все сейчас всё знают, – сказал он. – Не дай бог учить кого-нибудь. Я и не собираюсь. Да и не в этом дело. Главное в том, что люди – свободные существа. Они сами должны решать, как жить. Они свободны. Понимаешь?

Митя развёлся с Леной прошлой осенью. Ничего удивительного здесь не было, к этому давно шло. Особенно ясно Воробьёв почувствовал, что дело идёт к концу, когда получил открытку с моря, в которой Митя писал об абсолютном счастье. И вот осенью совместная жизнь Мити и Лены, почти с самого начала напоминавшая агонию, испустила дух.

Воробьёв побывал у Мити и наблюдал последствия недавних событий. Мебель из квартиры была вывезена. Это родители Лены постарались. Они хотели отобрать и квартиру, судились с Митей, но дело не выиграли. Сыграл свою роль факт вывоза мебели и то, что Митя, как было отмечено в материалах суда, не препятствовал этому «деянию».

Итак, Воробьёв с Митей сидели в пустой комнате, где остался только стол и пара складных пляжных стульев. Вдобавок, с потолка обвалился большой кусок штукатурки, и ещё один свешивался вниз, грозя вот-вот оборваться. Воробьёву казалось, что он физически ощущает всё ещё витающий в этих стенах дух отчуждения и вражды.

Митя был заторможенный, худой, как палка. Живота не было и в помине. Питался он неизвестно чем, продуктов в доме не было. Воробьёву было тоскливо, жалко Митю. Ещё тоскливее ему становилось, когда он думал о Лене. По словам Мити, она принимала деятельное участие в опустошении квартиры. «До какой степени озлобления нужно было дойти? – думал Воробьёв. – И что ждёт её в будущем? Дважды разведённая, с ребёнком на руках… А Олег?»

– Летом опять появлялся Рогов, – зачем-то рассказывал Митя. – Однажды зашёл к нам, а меня не было. Они с Леной пошли гулять по городу, гуляли дотемна. Где-то он завёл её в подворотню. Ну, и… Подвыпивший, он потом хвастался Венедикту. Венедикт рассказал мне. Она, наверно, сделала это из мести. А может, сама хотела. Слабовата она была на эти вещи. Мне было абсолютно всё равно. Я не любил её. Никогда. Я ведь ни разу не сказал ей «люблю», – в его тоне прозвучала гордость.

Это была неправда, и Воробьёв возразил.

– Как же не любил? Я помню, ты говорил, что любишь её.

– Да? – Митя смутился. – Странно. Просто не верится.

– Ну, а если нет, тогда скажи, зачем всё это было? – продолжал Воробьёв. Ему было странно, что он стал спорить с Митей, возражать. Что-то заставляло его. Он как будто ослаб от всего этого: от пустой комнаты с обрушенной штукатуркой, от Митиной худобы и заторможенности, от подворотни и чего-то ещё. Он ослаб и не мог сопротивляться тому, что заставляло его говорить, но всё же продолжал бороться, и получалось, что он говорит медленно, через силу. – Зачем? Хорошо, я способен понять: тогда, в горах – ошибка, весеннее головокружение. Пусть. Но зачем жениться? Ведь с самого начала было ясно, что всё обречено. Надо было прогнать её. И ведь Толя говорил ей: «Вернись, я всё забуду». Зачем ты женился?

Митя страдальчески сморщился.

– Не заставляй меня вспоминать об этом! – и вдруг лихорадочно достал откуда-то старый пожелтевший тетрадный листок. – Да, это именно то, что нужно. Видишь, я и сам уже стал забывать, как всё было, но вот недавно случайно нашёл письмо того времени. Я писал ей тогда: «Леночка, дорогая, милая! Прости меня, ради бога, но я так больше не могу. Я, видимо, негодяй. Произошла ужасная ошибка. Я готов на всё ради твоего счастья, но я не в силах продолжать эту двойную игру. Ради бога, давай постараемся всё забыть. Я не тот человек, за которого ты принимаешь. Поверь, я не достоин твоего чувства. Умоляю, прости меня».

Митя умолк со странным выражением лица. Он был торжествен, словно приготовился плакать. Очевидно, он считал, что это письмо полностью оправдывает его. Воробьёву было досадно, он смотрел в сторону.

– Хорошо, – сказал Митя. – Слушай тогда всё до конца. Она была беременна. От меня. И сказала: «Или ты, или твой ребёнок. Если ты от меня откажешься, я рожу. Будет хоть ребёнок. А если женишься, согласна сделать аборт. Я сказал, что женюсь. Я бы не вынес, если бы у неё был мой ребёнок. Это было невозможно. Ведь это на всю жизнь».

– И она сделала аборт?

– Да, как можно заключить из всего дальнейшего.

Митя встал и прошёл по пустой комнате к окну.

– Выходит, что во всём виновата она, – медленно сказал Воробьёв. – Так?

– Я не говорю этого. Но пойми, у меня одна жизнь, всего одна! Всё. Я не могу больше говорить об этом.

И Митя заговорил о будущем, которым он теперь жил. Он сказал, что любит, и любит уже почти полгода.

– Я люблю, люблю! – повторял он. – Это удивительно. Вижу заново мир. Благодарен судьбе. И любви этой уже благодарен. Пусть она будет несчастлива! Быть может, это моё кредо – несчастье в любви. Но я благодарен уже за то, что нашёл в себе силы вырваться из этого ада. Я выдержал три года. Три года! А теперь всё.

Они допили вторую бутылку «Каберне» и вышли на улицу. В тот год стояло жаркое лето, и в сентябре всё ещё ощущались отголоски той жары. Трава была выжжена до корней, на асфальте лежали сухие ломкие листья. И всё же явственно чувствовалось облегчение, приближение осенней прохлады.

Потихоньку они пошли к остановке. И снова что-то заставило Воробьёва подступиться к Мите. Хотелось понять, осталась ли в его душе рана, чувство вины?

– Ты не боишься?

– Чего?

– Как тебе сказать… Бога, что ли. Раньше считали, что брак – установление божье. Пойми меня правильно, я не хочу сказать, что я верующий. Бог – это, скажем, не бог как таковой, а некая сумма человеческих обычаев, представлений, запретов… Тебя не мучит непонятный страх?

– Нет! – резко, недовольно сказал Митя, даже слегка отвернувшись. – И мыслей таких не приходит. Если жить вместе невозможно, надо решительно рвать, и я счастлив, что сделал это. Я теперь испытываю только облегчение и радость. В одной фантастической книжке я вычитал хорошее словцо – «грустец». Были там такие создания. Вот один мой знакомый – это грустец. Он ушёл от жены и теперь страдает, мучается мыслями.

Воробьёв смутился, ему показалось, что Митя угадал его слабость и намекает на это. И он сказал, словно оправдываясь:

– Пойми, тут и такой может быть взгляд. Другие люди, которые живут вместе, несчастливо тянут лямку, несут свой крест, они будут, завидуя втайне, ненавидеть, осуждать тебя.

– Об этом я как-то не подумал.

– А твоя будущая жена? Не посеет ли в ней сомнение то, что ты развёлся?

– Почему? В принципе она должна радоваться, – Митя усмехнулся, и усмешка была немного кривой: девушка, за которой он ухаживал, пока что, похоже, была неблагосклонна. – Ведь это я из-за неё, для того чтобы к ней уйти.

– Да ведь можно и по-другому повернуть. Раз ты развёлся один раз, так можешь и другой. Твоя ненадёжность – это возможность нового развода. Над тобой теперь что-то вроде ореола: «разведённый».

– Не знаю, – мрачно сказал Митя. – Это очень сложно. Может, в мыслях, в воображении это что-то и значит, но наяву мотивы людей оказываются проще.

Эти слова показались Воробьёву знакомыми. Да, ведь это его собственные мысли трёхлетней давности. Но радости от того, что кто-то ещё додумался до того же, не было. Захотелось возражать, спорить. Опять чувство противоречия? Или за три года эти мысли как-то состарились, выцвели и стали теперь чуждыми?

– Пойми, – продолжал Воробьёв, сам уже не зная, зачем. – Я хочу правду сказать. Ради нашей же дружбы. Доля твоей вины есть во всём этом. Тогда, давно, как бы там ни было, ты всё же был виноват, ты разрушил семью. Поэтому должно же тебе быть хоть немного больно, – упрашивал Воробьёв всем своим разговором.

Митя помрачнел, замкнулся. Он собирался идти в комиссионный, присмотреть что-нибудь из мебели. И, прощаясь, сказал:

– Всё же я имею на это право. Хоть я и человек подпорченный, с душком.

Он повернулся и ушёл. «Зачем я набросился на него?» – думал Воробьёв. Так некстати, так запоздало, а главное – зачем? Ведь раньше множество раз по некоторым признакам можно было видеть, что Митю мучила совесть. Но ведь человек не может казнить себя бесконечно. Так же, как не может бесконечно страдать. Жизнь у нас действительно одна, и что бы ни происходило в прошлом, хочется надеяться на что-то впереди. Воробьёв почувствовал себя несчастным: «Вот – попробовал говорить правду. И что же? Теряю друга».

Снова он увидел снежное поле и двух мальчиков, оставляющих цепочки чёрных следов. Цепочки загибались дугами и расходились всё больше и больше.

Потом он увидел это же самое поле осенью. На краю его, у насыпи, они мальчишками однажды подожгли громадную кучу веток, листьев, засохших виноградных лоз. Всё это было сырое, намоченное осенними дождями. Странно, что куча вообще занялась, но вдруг стала разгораться. Митя бросился к куче и стал тушить её. У него был настоящий чёрный бушлат, предмет зависти всего двора. И вот этим бушлатом он теперь бил по горящим веткам. Долго метался в дыму и всё же погасил огонь. Он встал, тяжело дыша, отряхиваясь, весь в копоти, посмотрел на мальчишек строго, с укором и пошёл прочь. Бушлат его теперь был весь в подпалинах, от подкладки остались чёрные обгоревшие лохмотья. Мальчишки смотрели на Митю оторопело. Непонятно было, зачем он это делал. Хотя, пожалуй, могла загореться полоса кустарника, окаймлявшая поле, и близко подходивший забор сельскохозяйственной станции. Но вряд ли. Всё было сырое после дождей. А всё же, пожалуй, они струхнули, когда туча затрещала, разгораясь, и языки пламени стали взлетать в разбухшее небо.

Митя, подросший, вспоминал этот случай со смехом:

– Надо же, погасил дурацкую, никому не нужную кучу!

7

После совещания и разговора с завлабом Воробьёв остался в лаборатории и работал допоздна. Все разошлись. Он теперь был один, и работалось хорошо, с подъёмом. Вдруг он вспомнил, что оставил плащ в институтской раздевалке, в вестибюле, и надо бы забрать его, потому что гардеробщице пора домой. Он спустился вниз.

В вестибюле было тихо, пустынно. Уже горел свет, на мраморных колоннах лежали спокойные блики.

Гардеробщица нервничала, торопливо подала ему плащ. У неё оставалось ещё два-три пальто.

Кто-то за спиной быстро прошёл через вестибюль, толкнул вращающуюся дверь и вышел на улицу.

Воробьёв пошёл в лабораторию. Он был уже около лестницы, когда навстречу ему попался слепой. Никогда раньше Воробьёв его в институте не видел. Слепой двигался мелкими шагами, палочка постукивала по мраморному полу. Он шёл к выходу.

Воробьёв поднялся до середины лестницы и приостановился, почувствовав беспокойство. Он обернулся и увидел, что слепой на полпути к выходу и продолжает двигаться к массивной вращающейся двери. Дверь вращалась – кто-то только что вышел. И Воробьёву стало не по себе: показалось, что дверь сейчас ударит слепого, сомнёт его. Надо было догнать его или крикнуть, но Воробьёв почему-то не мог этого сделать, что-то мешало. Но он не мог и смотреть, как дверь ударит человека, и стал подниматься по лестнице. Он поднимался и прислушивался. Но удара так и не услышал, всё, видимо, обошлось.

«В конце концов, – сказал себе Воробьёв, – если этот человек пришёл в институт, то он уже знал, что двери здесь такие. Потом, у слепых, как известно, развиты другие чувства, и, приближаясь, он конечно услышал тихое поскрипывание, ощутил движение воздуха».

Ночью Воробьёву вспомнился и этот слепой. Что помешало догнать этого человека или крикнуть? Ведь это было естественно. Однако же Воробьёв не сделал этого, он просто бежал. Таково было первое побуждение. Оправдания он стал искать уже потом.

Слепой был непонятен, чужд. Воробьёв словно боялся, что тот начнёт хватать его лихорадочной невидящей рукой, если подойти. Вот и всё. А он хотел было убеждать себя, что не подошёл из боязни оскорбить излишней помощью.

Слепой, завлаб, Митя, Лена – все эти люди разом оказались перед его мысленным взором. В них было заключено что-то общее, это они не давали Воробьёву спать. Он сел в кровати и спустил ноги на прохладный пол. Смутное, но тяжёлое чувство, овладевшее им, внезапно обрело конкретность, выразившись в одном, всплывшем в памяти слове. Это слово было – лояльность. Когда-то так он определил отношение к людям Сергея Ивановича. Теперь показалось, что он открыл то же самое в себе, и это вызвало в душе желание плакать. Он ощутил страх, ему казалось, что он меняется, становится иным, превращается, как оборотень, чуть ли не в этот миг. И это превращение связывалось в сознании с его успехами в институте, движением вверх.

Когда-то Сергей Иванович, поднявшись над окружающими людьми, стал лоялен с ними. Неужели такова судьба поднимающихся вверх? Хотя ведь это не самое худшее. Бывает, что поднимающиеся начинают вести себя совсем по-другому. Но Воробьёва сейчас испугала именно лояльность, которая, ему показалось, стала зарождаться в нём.

Подумав ещё, он усомнился: а зарождается ли она? Или она сидела в нём давно, но раньше имела обличье неуверенности? Теперь, он знал, неуверенность его проходит, но не заменяется ли она другим?

Он встал и походил по комнате. Во дворе горел фонарь, сквозь занавеску пробивались его лучи, сеткой разрисовывая стены. Воробьёв пошёл на кухню напиться воды. Вернувшись в комнату, он подошёл к зеркалу. И тут же отшатнулся в испуге. Ему показалось, что в зеркале он увидел что-то странное. Конечно, это был он сам, но у него как будто изменилось лицо: вытянулось вперёд и напоминало морду какого-то грызуна – крысы, что ли. И цвет был такой же – серый.

Господи! Воробьёв сел и постарался взять себя в руки. Сердце всё ещё колотилось. Да, это нервы. Человеческое лицо не может превратиться в крысиное. Очевидно, он серьёзно переутомился.

Ну, и эффекты ночного освещения. Ночью, говорят, все кошки серы. А если свет падает под определённым углом, то лицо кажется вытянутым. Но подойти к зеркалу ещё раз ему не хотелось.

Он лёг и понял, что теперь трудно будет найти удобное положение тела. Тело стало дряблым, рыхлым. Мышцы, недавно сильные, упругие, стали словно чужими, лишними. Они были теперь только обузой. Воробьёв чуть не заплакал. Он, физически сильный, крепкий, вдруг оказался совсем разбитым.

И он понял, за что ему послано это страдание.

8

Зимой Воробьёв встретил Лену в центре города, она выходила из магазина детской одежды. Лена неожиданно очень обрадовалась ему. И сам он был рад видеть, что она жива, здорова и, вопреки его ожиданиям, даже может смеяться. Хотя что-то и кольнуло: уже смеётся.

«А впрочем, она ведь мать, – решил Воробьёв. – Вот, выходит из детского магазина. Жить-то надо, в конце концов».

– Как жизнь?

– Наконец-то закончу свой медицинский, – сказала Лена.

Обычные вопросы-ответы.

О Мите они не говорили.

Зашли в кафе.

– Расскажи что-нибудь про физику. Помнишь, ты рассказывал, – попросила Лена.

Когда-то Воробьёв рассказал им с Митей о своей работе, и это почему-то запомнилось Лене. Собственно, он рассказывал и не о работе, а так, какие-то мысли около.

Например, он рассказал о лазере, о том удивительном создании природы и человеческого ума. «Вдумайтесь, – говорил он. – Вот он, лазер. В сущности – косное, бестолковое вещество. Хаотически колеблются-дрыгаются атомы. Но оказывается, внутри этой материи есть секрет, некое свойство. Можно пробудить эту материю так, что атомы начинают излучать свет и делать это в полном согласии. И рождается ослепительный луч, который способен уйти в бесконечность». Этот рассказ и запомнился Лене.

Но теперь Воробьёву не очень хотелось рассказывать «про физику». Хотелось поговорить «за жизнь». Лена сидела маленькая, с мороза у неё был красный нос, она ещё подрагивала и вызывала тёплое, мягкое чувство. Она рассказала об Олеге: он уже ходил в школу и беспокоил её. На него жаловались: он рос драчливым, непослушным. Вчера ей сказали, что он плюётся. Воробьёву захотелось отвлечь её, рассмешить. Он стал рассказывать о странностях сотрудников лаборатории, о недавней поездке в Ереван, где в гостинице его приняли за важную персону; он был в ударе. Лена всё время смеялась.

Потом гуляли по городу. И тут возникло между ними нечто непонятное. Темы для разговоров уже как будто иссякли, и, в сущности, шли они молча, лишь изредка нарушая молчание лёгкими весёлыми замечаниями – как бы последними искрами недавно горевшего костра. В конце концов, что тут особенного? Идут двое, дышат воздухом, любуются ночным городом… Вечер был холодный, сухой.

Перед этим несколько дней дул сильный ветер и выдул весь снег до последнего клочка. Так что был голый асфальт, голые окоченевшие деревья, кристаллическое зимнее небо.

Было холодно, и идти было некуда. То есть куда пойти? Зачем? Ведь это обычная прогулка: надо проводить знакомую. Но Лена почему-то шла к дому не самым кратким путём, шла медленно, как будто по суживающейся спирали. И Воробьёву, хоть он начинал мёрзнуть, не хотелось, чтобы этот путь кончился слишком быстро.

Холодно и бесприютно было. Как пустынен город в сухую белоснежную стужу! И жаль, что нет тёплого места, куда можно прийти и… посидеть, да, просто посидеть ещё немного вдвоём.

Захотелось лета, чтобы было тепло, но в воображении возникло: лето… подворотня… Рогов… и пришлось усилием воли прогонять эту картину.

При расставании Лена была грустной, и сам он чувствовал себя опрокинутым.

А на следующий день он не находил себе места. Его терзала тоска. Когда он ходил по городу, то как помешанный думал: где, где найти такое место – тёплое и уединённое? С Леной они простились вчера, и разговора о встрече не было. Просто осталась абстрактная, но сильная, ранящая тоска по некоему уютному месту.

Через несколько дней Воробьёв был на загородной станции института и там подумал: «Вот такое место. Тёплое, уединённое и, в общем-то, совсем недалеко». Он был почти уже спокоен и усмехнулся.

Да, было в тот вечер что-то, признался он сам себе. Но ведь это в мыслях, а в мыслях мало ли что может быть. И даже где-то дальше, глубже.

Ну, а если бы не зима, а лето было? Когда он задумывался об этом, ему становилось не по себе. Трудно было решить и другой вопрос: как быть теперь с Митей?

В те дни он часто задумывался об одной не совсем понятной черте своего характера. На экзаменах в институте он обычно почему-то вызывался отвечать трудным преподавателям. Преподаватели приходили (несколько человек), и один или два из них почти всегда встречались тихим предупреждающим шёпотом: «Вот этот…» К этому никто не тянул руки, все прятали глаза, когда он, отойдя от очередной жертвы, понуро собиравшей вещи, оглядывал аудиторию. И в один из таких моментов Воробьёва вдруг охватывала решимость, как будто налетал порыв ветра. Он вызывался идти именно к этому преподавателю. И чаще всего уходил из аудитории подавленный, уничтоженный.

Телефон Лены остался у него с того времени, когда они с Митей жили у её родителей. Он позвонил вечером и услышал её голос, его охватило волнение, сразу вернулось ощущение того вечера, наваждение первых дней после него, когда терзал холод, хотелось тепла и уюта.

– Это ты, Юрочка?! – она обрадовалась, а он стоял, поражённый тем, что она сказала «Юрочка».

Он не мог сказать прямо, не знал, как начать, как сделать предложение, и стал говорить что-то непонятное, нечто о других городах. Потом они долго молчали.

– Юрочка, это невозможно, – сказала наконец Лена.

«Почему?» – сверлила голову мысль. Потому ли, что она не хочет, как, может быть, она думает «калечить ему жизнь, сделать из него посмешище и тому подобное? Или потому, что считает его каким-то не таким, не таким, как Митя? Как другие люди?

– Почему? – спросил он.

– Ты сам понимаешь.

– Да, действительно, – сказал он и повесил трубку.

Ехал домой и повторял: «Да, действительно».

Однажды мать заговорила о том, что ему уже двадцать пять. Нет ли у него кого-нибудь на примете? Он хмуро пресёк это направление разговора.

9

Воробьёв изворочался в постели. Вот уже и младший брат беспокойно задвигался и что-то забормотал. Чтобы не скрипеть пружинами, Воробьёв поднялся и сел у окна. Тонкий месяц был в небе. Ясно было видно, что он выщерблен. Месяц был выгнут вправо: если провести линию, получится Р. Растущий – так учили в школе.

Он снова лёг, и снова было нехорошо. Всё же он задремал, и в полудрёме ему представилось, что, измучившись, он не выдержал и разбудил мать.

– Что такое, Юрочка? – испуганно спросила она.

– Вот ты говорила: повлиять, принять участие. А как, как это сделать?

Мать с грустной усмешкой сказала что-то вроде:

– Вот в чём дело. Сразу бы и пришёл ко мне. Вы, молодые, не очень слушаете нас, а ведь мы многое видели, кое-что знаем. Тебе стало плохо. Хочешь знать, как жить. Да, тут есть секрет. Но ведь секрет прост…

Он смотрел на мать с восторгом. Сейчас всё должно было стать ясно, в следующий миг открывалась истина. Он вслушивался с напряжением, стараясь не пропустить ни слова. И проснулся вспотевший, весь дрожа. На дворе поднялся ветер, хлопала форточка.

Есть ведь ещё человек, с которым Воробьёв никогда не хотел бы встретиться, и в то же время он притягивал его мысли. Этот человек – Толя Иванов. Ведь это он, наверное, приходил в ту осень, когда Лена уходила к Мите, а Толя умолял её остаться.

Мать как-то сказала Воробьёву:

– Заходил молодой человек, спрашивал тебя.

– Кто? Как выглядел?

– Среднего роста, худенький, интеллигентный.

У Воробьёва замерло сердце, он подумал: «Толя! Но что ему нужно? Почему пришёл к нему? Ведь они знакомы полгода, виделись раза три. Последний раз – на тех именинах…»

И если бы Толя дал себе труд подумать, он бы понял, что все тогда знали. Знал и Воробьёв. И этот визит в общем-то неуместен, нелеп.

Воробьёв тогда на всякий случай стал думать, что сказать Толе, если он придёт ещё раз. Толя, видимо, нуждался в словах утешения. Например, можно сказать так: «Может, всё и к лучшему, Толя? Ты ведь творческий человек. Может, оно и лучше – свобода? Ты читал Моэма? Художник должен уйти от жены, семейная жизнь ему противопоказана. У каждого, конечно, по-своему. Но в этом что-то есть. Как поётся в песне: не женитесь, поэты! Так что нет худа без добра».

«Я постигаю науку лояльности, – сказал себе Воробьёв. – А может, я отроду способен к ней. И не только к ней. Я ещё неплохо умею жить двойной жизнью». Ему показалось, что его существование пронизано двойственностью. Как будто было два параллельных ряда реальностей: один ряд – это реальность его понятий о том, какими должны быть поступки людей, и его собственные дела, и другой – чем они были в действительности. И, как ни странно, эти два ряда были именно параллельны, они шли друг подле друга, почти никак не взаимодействуя.

Тогда, три года назад, жарким июльским воскресеньем, когда они с Митей ехали на день рождения к Ивановым, ему было ясно: это не то, тут что-то не так. Но он взял на себя роль сочувствующего, понимающего друга. Они оба с Митей играли нелепую, ненужную сцену. Но как нужно было поступить? На этот вопрос у него и теперь не было ответа.

Так было и с Толей. Вместо живого слова, которого ждал Толя, Воробьёв готовился сказать почерпнутые из книг, из других реальностей и от этого как будто заготовленные впрок, законсервированные, банальные слова утешения.

Но Толя не пришёл во второй раз. А может, это был и не он.

Немного странно было: появился человек, спросил, а во второй раз не пришёл. Исчез, растворился.

Хотя и с Воробьёвым было что-то похожее. Это была безответная школьная любовь в выпускном классе. Всё было в общем-то ясно, но та девушка никак не говорила окончательно «нет». Он отправился за последним словом. Очень долгим был путь, и сейчас он снова увидел нескончаемые кирпичные тротуары, пыльные ветки деревьев, нависшие над заборами. Дома её не оказалось, была её мать. Приветливо спросила:

– Что-нибудь передать?

– Нет, я зайду ещё, – сказал Воробьёв, тихонько пошёл прочь и больше не зашёл. Его сразила приветливость её матери. И вообще, когда он увидел этот дом, то сразу почувствовал: «Нет, здесь меня не ждут».

Вот и Толя – или тот человек – не зашёл.

Воробьёв ударил кулаком по стене и сморщился: удар получился слишком сильным. Он стал растирать руку и дуть на неё.

Толя… «Его компанейство, доброжелательство, – подумал Воробьёв, сперва интриговало, нравилось, а потом как будто приедалось и уже вызывало неприятие. Хотелось испытать его на прочность, выбить из этого состояния».

– Да, – сказал Воробьёв, растирая ушибленную руку и всё ещё морщась. – Таких всегда распинают. И распяли.

И он, Воробьёв, был там, у холма. Сам не казнил, просто смотрел. Как большинство.

С год назад Воробьёв спросил у Мити:

– Ну, а как Толя, что с ним, не знаешь?

И Митя сейчас же ответил:

– Женился.

Митя быстро, охотно перехватил вопрос и тотчас дал точный ответ. Может, он и сам хотел сказать, но забыл, заговорился. И вопрос оказался очень кстати.

– Женился, – коротко сказал Митя. Было видно, что этот факт приносит ему облегчение. Они помолчали.

Женился. Странное слово. Оно выражает некое действие. Надел ботинки. Вышел на улицу. Женился. Слово как-то не подходило к Толе. Однако же вот – женился.

«Хватит, – сказал себе Воробьёв. – Надо спать». Он закрыл глаза и стал было уже проваливаться, но через минуту его опять залихорадило. Перед глазами появился Митя – не теперешний, а тогда, в детстве. Нескладный мальчишка в бушлате с подпалинами. Он пел:

Большая страна Китай,

Народу в ней не счесть.

Красивый порт Шанхай

На берегу моря есть…

Под небом с большими южными звёздами Митя пел песню о городе, который им вряд ли суждено было увидеть. Он пел громко, высоким голосом и делал рукой профессиональный жест.

Куда делся тот Митя? Мальчишка, который тушил никому не нужную кучу веток. И как быстро он исчез. Неужели совсем?

Митя, уже теперешний, сказал: «Хоть я и человек подпорченный, с душком…» И ушёл, повернувшись обиженной спиной.

Воробьёв сел в постели и пробормотал:

– Я позвоню тебе, Митя, позвоню. Правда, я не знаю, что тебе сказать. Но я позвоню.

Но этого было мало. Что-то нужно было ещё. И Воробьёв стал уговаривать неизвестно кого. Ну что такое? Ведь все живы, живы! Митя твердил в последнюю встречу: «Я выдержал три года. Три года!» Он даже пошутил: «В конце концов, это срок, приличный даже для траура».

Срок, приличный даже для траура…

А тут ведь все живы. Даже Толя. Правда, журналистом пока не стал: статьи его в газете не появлялись. Но ведь жив и здоров.

Только он, похоже, уже другой. Да, вот в чём штука. Они изменились, все изменились. Они уже другие. Кроме разве Венедикта.

Недавно Воробьёв встретил его. И Венедикт ему рассказал, что видел Толю на улице. Венедикт говорил в своей обычной манере: не поймёшь, серьёзно ли, как бы сам удивляясь себе. Он сказал, что, встретив Толю на улице, едва успел отвернуться. Издалека Толю трудно было узнать:

– Ведь он же, представь себе, додумался. Ведь он же… отпустил усы!

Софья Оранская

Поэт, публицист, прозаик, литературовед, сценарист, переводчик. Почётный деятель искусств России (2024). Академик Международной академии современных искусств. Член РСП, СП XXI в., СПСА, ЕТГ.

Образование:

• филфак ГГТУ;

• ВГИК, курсы сценаристов;

Сорбонна (Париж), master по русской философии.

Автор пяти книг (стихи, публицистика, литературоведение, проза). Участник 35 альманахов, сборников поэзии и прозы. Многочисленные публикации в прессе, журналах.

Награды:

• медали Пушкина, Ахматовой, Маяковского, Бунина (РСП);

• три золотые, серебряная и бронзовая медали на международном конкурсе АЕА (РФ);

медаль «За труды в просвещении, культуре, искусстве и литературе» (РФ);

• знак отличия «За авторские заслуги» (РФ) и др.

Лауреат международных конкурсов.

Родилась в Подмосковье. С 1990-х годов живёт в Париже.

Отрывок из культуро-социологического эссе «Франция, семь лет размышлений» в двух частях, 70 главах[3]

27 глав из данного эссе были опубликованы:

• в книге «Эпоха Техно»;

• в сборнике прозы, эссе, публицистики «Зеркало жизни» (Рига);

• в журналах «День и Ночь» (Красноярск), «Новый Свет» (Торонто, Канада);

• в портал-журнале «Мастерская» (Ганновер, Германия);

• в сборнике поэзии, прозы, публицистики «Русское Зарубежье» (Волгоград);

• в альманахе «Царицын» (Волгоград);

• на портале сайта Евразийской творческой гильдии в рамках международного конкурса «Евразия – 2021, 2023».

«Горько!»

Свадьба по-французски

Новосельцев: – У меня к вам есть… пред… предложение.

Калугина: – Какое? Рационализаторское?

Новосельцев: – Вроде… Только я не знаю… как… с чего… начать.

Калугина: – Ну, начните как-нибудь… Начните с главного.

Из фильма Э. Рязанова «Служебный роман»

Для многих русских так называемых четвёртой и пятой волн эмиграции жизнь во Франции начинается именно с этого – «рационализаторского» предложения. Правда, «Горько!» на свадьбе здесь не кричат, тарелки не бьют, невесту «не пропивают», хлеб круглый не кусают, водку не пьют, под стол не падают, подарками молодых не заваливают. Одним словом, для типичного француза свадьба – это более церемония, чем гуляние.

Итак, свадьба!..

Но ведь было что-то до неё, то есть собственно знакомство.

Москва. Мосфильм. Она, русская, разведена, имеет ребёнка от первого брака, работает на киностудии. У неё высшее образование и знание английского. Её направляют работать в съёмочную группу франко-российского фильма. Он, француз, не был женат, работает на фильме, на второй день они знакомятся. «Служебный роман» перерастает в пред… предложение и, как выяснится позже, не более и не менее, как в «рационализаторское». Но справедливости ради надо заметить, что из пяти «служебных романов» на одной кинокартине только один получил своё развитие и логическое «завершение» в виде свадьбы.

Москва. Туристическая фирма. Она, русская, высшее образование – гид-переводчик. Он, француз, разведён – турист…

Москва. Она, русская, москвичка, высшее образование, разведена, имеет ребёнка от первого брака, работает с иностранными фирмами в области текстиля (в основном немцы, японцы, реже итальянцы и французы) по контрактам. Он, француз, разведён, имеет двоих детей, один из которых живёт с ним, бизнесмен, открывший свой филиал в Москве…

Москва. Она, русская, манекенщица, выезжает с группой в Париж для показа мод. Здесь, на дефиле, знакомится с ним, французским аристократом, очень богатым и очень немолодым…

Истории можно было бы продолжать до бесконечности. Невозможно не заметить, что большинство отъезжающих женщин (практически 90 %) имеют высшее образование, и этот отток так называемого среднего класса наносит невосполнимый ущерб российской культуре.

Итак, свадьба!..

Но было что-то до неё. То есть отъезд: приглашение, виза, билет, документы, подача документов в мэрии… Все, кто выезжал – на время или насовсем, – хорошо знают, на что похож выезд или отъезд: чистилище, прежде чем попасть… может быть, в новое чистилище. А пока, в период подготовки отъезда, всегда кажется, что в рай.

…Прошёл период знакомства: Москва, Большой театр, музеи, рестораны… С-Петербург: Эрмитаж, прогулки по парку Петродворца… И месяц в Париже, подача документов в мэрии, возвращение, томительное ожидание… И опять консульство Франции: все документы в порядке, есть приглашение, и всё равно волнение, всё равно «а вдруг не дадут (визу)». А, впрочем, что волноваться? Ведь всё легально, всё законно. Это в какой-то момент расслабляет, и на вопрос у окошечка «Цель вашей поездки?» она спокойно и честно отвечает: «Свадьба». Работник консульства забирает все необходимые документы и дальше остаётся только ждать ответа – час, два, а, может быть, скажут, прийти на следующий день… На пике двухчасового ожидания выясняется, что в «визе вам отказано». Она на несколько секунд теряет дар речи, затем собирается с силами и спрашивает:

– По какой причине?

– По причине того, что в случае свадьбы ваши документы отсюда направляются в Министерство внутренних дел, а затем в Министерство иностранных дел, где ваше дело рассматривается, а затем присылается нам ответ.

– И когда же можно ожидать этого ответа?

– Через три месяца.

– Да вы что, с ума сошли?! У нас поданы документы в мэрии, и свадьба назначена через неделю.

– Это ваши проблемы.

С точки зрения законности, работник консульства прав: система безопасности страны должна, с одной стороны, проверить личность будущей гражданки Франции, с другой стороны, обезопасить её (вдруг её будущий муж – сомнительная персона). Но между строк читается, несомненно, и другое: всеми средствами препятствовать въезду эмигрантов в страну, смешанным бракам, среди которых немало так называемых «белых браков» (фиктивные браки). В описанном выше случае всё обошлось благополучно, и свадьба, назначенная через неделю, состоялась (не без помощи лиц, работающих в одном из указанных министерств).

Итак, свадьба!.. Но было что-то до неё. То есть знакомство. С родителями и прочими родными и близкими будущего супруга, то, что по-русски в былые времена называлось красочным и стыдливым словом смотрины. Выпадает это счастье не каждой, но, если вас повезли на смотрины, будьте уверены: ваша участь решается не на сцене, а за кулисами, и не только вашим будущим мужем.

…С корабля на бал.

25 декабря, католическое Рождество, принято отмечать в кругу родных и близких.

У него – большая семья. Отец всю жизнь проработал военным врачом, ныне на пенсии, мать – домохозяйка, и немудрено – вырастила семерых детей, многие из которых уже женаты, замужем и имеют собственных детей. Вся семья на Рождество собирается в доме родителей. Вообще говоря, не каждое Рождество, но это – особенное, т. к. все хотят присутствовать на смотринах.

Они приезжают позже всех, 24-го. Она, уставшая от шестичасовой дороги, входит в дом и говорит «бонжур», одно из нескольких слов по-французски, которые она знает. Знакомится с родителями и родными… Ей предлагают с дороги чашку кофе или стакан сока, но она предпочитает попросить разрешения у родителей поднять вещи на третий этаж, в комнату, которую отвели молодым на эти три дня… Наверху она достаёт из сумки оставшийся с дороги шоколад и, медленно съедая, раздумывая о чём-то, приходит в себя от первого шока.

За столом она ведёт себя «правильно», умеет себя держать, это замечают все, но имея в запасе пять-шесть французских слов, не участвует в разговоре, а к ней никто не обращается, хотя почти все говорят по-английски, – это замечает она. Впрочем, она замечает и понимает абсолютно всё и без знания языка: и отношение к ней, и отношения между родственниками, и отношения трёх поколений. Надо заметить, что все эти три замечательных дня, проведённых в этом гостеприимном доме, ей всё время хотелось есть. То ли обеды были скудные, то ли просто на нервной почве. На третий день, когда весь шоколад и всё печенье из потайной сумки были съедены, она, через час-два после обеда (в 12 часов) поняла, что до ужина в 19 ч. не доживёт, и попросила своего возлюбленного пойти прогуляться в центр города: на Рождество в центре любого города обязательно раскидывают палаточный городок, где продают рождественские сувениры и рядом – неизменные горячее красное вино с канелью, эльзасские сосиски с луком и горчицей, тонкие блинчики с шоколадом…

25 декабря, перед обедом, часов в 11, вся семья собирается в салоне, у ёлки. Наступает торжественный момент – получения подарков. Завёрнутые в красивую подарочную бумагу, они ждут своих хозяев под ёлкой. Начинается поиск: каждый ищет своё сокровище, раскрывает, делится впечатлением с близкими.

На четвёртый день они уезжали, прихватив из отцовского подвала коробку старого вина. Она не знала, что, собственно, сказал отец сыну, но поняла, что выбор был одобрен. И сразу по приезде в Париж они подали документы в мэрию. Свадьба была назначена через два месяца…

И наконец, свадьба!..

Но было что-то ещё до неё. Всего за один день перед наиважнейшим и волнительным событием в жизни. А именно: будущий супруг ведёт невесту в нотариальную контору и предлагает подписать какие-то непонятные бумаги, говоря, что, между прочим, так положено. Подозревая что-то не вполне ясное, невеста отказывается ставить свою подпись под тем, что ей непонятно. Тогда жених срочно находит переводчика (ни мало ни много, за 150 долларов, за срочность надо платить!), который тут же в конторе переводит текст загадочного Контракта. Она внимательно слушает, но многое, если не сказать больше, ей так и остаётся непонятным. Непонятным остаётся прежде всего главное: зачем, для какой цели нужен этот Контракт о разделении имущества, когда, собственно, делить им нечего: у неё нет ни недвижимости на территории Франции, ни счетов в банке с «отмытыми» деньгами, он снимает квартиру, и дома за городом у него также нет. Пока нет. И всё-таки он настаивает. И даже объясняет, что если данный Контракт не будет подписан, то и расписаться в мэрии они не смогут. В общем, здесь есть какая-то таинственная связь, которую она, по своему незнанию французских законов, не может уловить. В конце концов, она соглашается. Так, завтрашние супруги начинают свою совместную жизнь с Контракта о разделении имущества.

И вот – свадьба!

Невеста в белом платье, белых перчатках, с цветами в волосах и неизменным букетиком в руках. Жених – в костюме, необязательно в чёрном, но желательно от Черрути или Кензо. Родственники и близкие, все собираются у мэрии. В назначенный для данной пары час всех приглашают в торжественный зал, где и происходит Церемония бракосочетания. Момент радости и сильнейшего стресса, особенно для невесты, если она не понимает и не говорит по-французски. Но доброжелательное отношение окружающих, их поддержка во многом помогают снятию напряжения. После регистрации даётся некоторое время для поздравлений и фотографирования, затем процессия покидает мэрию.

Есть разные варианты свадебного вечера во Франции: ресторан, съём дома или замка и, наконец, просто дома, как правило, у родителей или родных, которые живут ближе всего от места регистрации.

Что касается подарков, всё больше входит в моду дарить деньгами, но может быть и другое: например, билет на самолёт на двоих для свадебного путешествия (есть тип билетов, который можно использовать в течение года), а также вещи домашнего обихода. Танцы и «хоровое» пение за свадебным столом во Франции не практикуются, зато обязательно достанется вам кусочек от огромного торта и бокал настоящего французского шампанского.

«Век живи – век учись»

Контракт о разделении имущества

Многих поспешно вышедших замуж и подмахнувших таинственный Контракт о разделении имущества моих российских соотечественниц спустя некоторое время начинал мучить вопрос о сути данного документа. Что, собственно, за ним стоит, кому и какая выгода? Некоторые оставляют вопрос без ответа. Другие, менее ветреные, подучив французский, обращаются за помощью к юристу или просто к справочнику Гражданского кодекса. И… находят неутешительные для себя ответы. Заглянем в Гражданский кодекс и мы:

«Свадебный контракт – это соглашение, по которому супруги организуют их наследственные отношения. В момент свадьбы, будущие супруги должны декларировать существование свадебного контракта. В случае отсутствия такового автоматически применяется режим “легальное объединение”».

Таким образом, во Франции существует два типа семейного «общежития»: Контракт о разделении имущества и легальное объединение, коммуна.

Режим «Разделение имущества» предусматривает следующее: каждый из супругов сохраняет за собой то имущество, которое ему принадлежало до свадьбы, а также то, что нажито им (ей) после свадьбы (это касается и полученного до или после свадьбы наследства от родителей или других родственников). С другой стороны, долги выплачиваются только тем из супругов, который их заимел.

Контракт о разделении имущества более всего рекомендуется во Франции в случае, если один из супругов (или оба супруга) занимается коммерцией. И не рекомендуется в случае смешанных браков, когда один из супругов по причине нефранцузской национальности (чаще всего, это жена, а не муж) имеет малые шансы найти соответствующую её образовательному уровню работу.

Почему Контракт о разделении имущества советуют подписывать тем, кто занимается коммерцией? На случай возможного банкротства. В этом случае супруг, не участвующий в «деле», не обязан выплачивать долги другого супруга, которые могут быть значительными. Между строк читается здесь и другое: в случае, когда дело начинает пахнуть керосином, многие коммерсанты через различные операции переправляют деньги на счёт своего супруга (супруги), и в случае окончательного банкротства часть денег сохраняется, причём никакая контора не имеет права снять деньги со счёта одного супруга для покрытия долгов другого, тогда как в случае «коммунального режима» это возможно сделать без спроса владельца счёта.

Они не подписывали Контракта о разделении имущества. Он, француз, бизнесмен, директор крупного производства в области электроники. Она, русская, преподаватель английского языка высшей квалификации. Первые три года после свадьбы прошли в бесконечных трениях, конфликтах, с четвёртого года она пошла работать, с трудом найдя работу по специальности, на несколько степеней ниже и по уровню окружения, и по уровню оплаты, которые имела до отъезда из России. Он стал требовать, чтобы деньги вливались на общий счёт и уходили на каждодневные нужды семьи. Ей хотелось хоть немного скопить на стороне и справедливо думалось, что равноценные, по его определению, вливания на общий счёт не являются по сути и качеству равноценными: так, то, что для неё являлось половиной всей заработанной суммы, для него – лишь пятой частью. После многочисленных споров он предпринял решительный и… виртуозный шаг – перестав платить за квартиру и коммунальные услуги и одновременно через различные операции «очистив» свой текущий счёт (переводом денег на другие счета – родственников, в первую очередь), он вынудил свою супругу отдать в семейный фонд требуемую сумму: не спрашивая владельца счёта, у неё сняли всё, что было на счету, все заработанные за определённый период деньги, не оставив ни сантима…

Невесёлая, но, увы, реальная не сказка, но быль!

Что происходит в случае развода? Если семейная жизнь протекала в режиме «коммуны», то нажитое после свадьбы (имеется в виду не столько мебель и прочее «барахло», но нечто более существенное – крупные суммы на счетах, купленная недвижимость, участки земли, коммерческие «точки») делится поровну, даже если один из супругов никогда не работал (жена – домохозяйка, например). Но сюда не относится наследство, полученное до, во время или после свадьбы: наследство остаётся за тем, кто его получил.

Если же был подписан Контракт о разделении имущества, то всё нажитое каждым супругом после свадьбы сохраняется за ним.

Что происходит в случае смерти одного из супругов?

Читаем во французском Гражданском кодексе в главе о Контракте о разделении имущества: «Ситуация оставшегося в живых супруга является неблагоприятной, если умерший не оставил никакого распоряжения (или завещания) в его пользу, особенно если семейная жизнь супругов проходила в режиме “разделение имущества”».

Дело в том, что есть понятие степеней наследования, и в случае смерти (преждевременной или ожидаемой) одного из супругов всё нажитое им достаётся: его детям, даже внебрачным (первая степень), затем родителям, если они ещё живы (вторая степень), братьям и сёстрам, если таковые имеются (третья степень).

В случае, если супруги жили в режиме имущественной коммуны, оставшемуся супругу достаётся половина имущества, и вторая половина делится между прочими, указанными выше наследниками.

А между строк читаются все возможные варианты драм, которые разыгрываются на основе установленного законом разделения имущества.

Между строк читается также следующее: Контракт о разделении имущества крайне благоприятен в случае, если оба вступающие в брак относятся в имущественном положении к одной весовой категории, т. е. имеют примерно одинаковый социальный (а значит, и материальный) уровень, примерно одинаковый уровень наследования, уровень образования и, значит, возможность иметь примерно одинаковый заработок. Может быть, он действительно, полезен и в случае занятия коммерцией одним из супругов. В случае же, когда ваш будущий супруг – наследственный коммерсант, было бы крайней неосторожностью для женщины с незначительным достатком подписывать Контракт о разделении имущества и, не исключено, отдав будущему супругу и будущим детям все свои силы, молодость, терпение и нежность, остаться в конце жизни без средств к существованию.

«С милым рай в шалаше»

Съём квартиры в Париже и Припарижье

Оно, конечно, верно, – с любимым рай в шалаше, но начинать совместную жизнь молодая пара начинает всё-таки – чаще всего – со съёма квартиры, размеры которой, а также всё, что её окружает, зависят от бюджета молодых, а также от той материальной помощи, которую оказывает им старшее поколение.

По данным опроса, существует следующая материальная взаимозависимость трёх поколений во Франции: старшее поколение (бабушки и дедушки) помогают материально своим детям (среднее поколение) в 33 случаях из 100, своим внукам – в той же пропорции и оказывают различные услуги своим детям и внукам соответственно в 49 и 38 случаях из 100. Среди среднего поколения 9 % материально помогает своим родителям и 64 % – своим детям, но больше всё-таки оказывается услуг тем и другим: 89 % – родителям и 96 % – детям! Внуки, в свою очередь, не имея материальных «излишков» для помощи родителям и прародителям, чаще всего оказывают различные услуги тем и другим: родителям – 60 % и прародителям – 56 % (младшее поколение рассматривается в разрезе 19–36 лет).

Итак, совместная жизнь начинается со съёма квартиры. Это может быть т. н. студия или 1-комнатная, 2-комнатная и так далее квартира, в зависимости от вашего портмоне и вкусов. Стоимость вашего нового жилья будет зависеть от многих факторов, как то: этаж (чем выше, тем дороже), вид из окна (если на внутренний двор – дешевле, если на лес – дороже), «старость» дома (чем новее – тем дороже), наличие парка, принадлежащего вашей резиденции, наличие или отсутствие паркинга для вашей машины и т. д.

Вообще говоря, за все эти и многие другие удобства вы будете платить отдельно, всё это входит в стоимость коммунальных услуг. Но стоимость квартиры, которую вы будете снимать, зависит во многом от всех окружающих ваше жильё благ.

Наконец, вы выбрали. Подписали с владельцем контракт (частное лицо, но чаще владелец – фирма, сдающая внаём целые резиденции). И вдруг через некоторое время обнаружили в квартире неполадки: в ванне отваливается плитка, туалетный бачок протекает, а деревянные ставни в спальне не менялись с допотопных времён и того и гляди отвалятся. В ваших интересах в первый же месяц, а ещё лучше – первые две недели вашей жизни на новом месте заявить о всех неполадках владельцу, т. к. по истечении этого срока ремонт в вашей квартире вы будете проводить за свой счёт.

Нередки случаи, когда владельцы так или иначе используют своих съёмщиков:

«Я подписала с владельцем Договор, но на условиях сделать в квартире косметический ремонт, причём посмотреть предварительно квартиру она мне не разрешила. Когда я въехала, я поняла, что квартире требуется капитальный ремонт, потому что здесь всё отваливается. Но что мне делать, хозяйка знает мою ситуацию (нелегальное положение на территории Франции – примеч. автора), и на других условиях мне просто не снять квартиру».

С другой стороны, возможен и прямой обман владельца съёмщиками:

«Чтобы снять эту квартиру – представляешь, 80 кв. метров и рядом лес! – нам нужно было представить зарплатные листы за последние три месяца, у меня они есть, но зарплата слишком маленькая для оплаты такой площади, а у мужа вообще нет, он получает студенческую стипендию, правда, повышенную, но всё равно наш бюджет не соответствует норме съёма… Мы напечатали фальшивые листы. И нам сдали эту квартиру!

– Но как же вы будете платить?

– А его мама обещала первые шесть месяцев помочь, а там видно будет».

Надо заметить, что модернизация жилья повлекла за собой и перевес в балансе семейного бюджета: так, например, в 1970 г. на квартиру и коммунальные услуги во Франции шло всего около 15 %, но и жилищные условия существенно отличались от современных. В 1950 г., например, только 13 % жилья во Франции было экипировано душем или ванной и туалетом, а в 1997 г. – 96 %. Кроме того, практически все новые здания оснащены новейшей системой звукоизоляции, имеют в квартирах балконы или террасы (что почти отсутствует в старых зданиях), металлические жалюзи (в старых зданиях – деревянные ставни); широкие холлы с зеркалами на первом этаже, домофоны с экраном; и обязательно при новом строительстве предусматривается хотя бы небольшой парк под окнами.

Вот некоторые примеры предложения сдачи квартир в Париже и Припарижье:

8-й округ – 1 комн. кв. 31 кв.м., 584 евро, дом каменный, 6 этаж, лифт, прихожая, туалет, кухня, душ, отопление коллективное, консьержка, домофон.

16-й округ – 1 комн. кв. 13 кв.м., 525 евро, вид на Эйфелеву башню, меблированная, рядом метро, магазины.

20-й округ – 1 комн. кв. 18 кв.м., 633 евро, студия в небольшом здании, ванная, маленькая кухня, экипированная.

92-й департамент, г. Левалуа – 2 комн. кв. 32 кв.м., 800 евро, 3 этаж, лифт, окна на двор, кухня, душ, туалет.

91-й департамент, г. Сент-Женевьев де Буа – 1 комн. кв. 40 кв.м., 510 евро, дуплекс, кухня и душ экипированные, паркинг, в новом здании.

Здесь необходимы некоторые пояснения.

1) В указанные цены не входит стоимость коммунальных услуг.

2) Стоимость съёма квартиры или дома должна составлять четвёртую часть зарплаты, и, если зарплата не соответствует, хозяин вправе вам отказать… если только вы не дадите ему фальшивые зарплатные листы, как в одном из приведённых выше случаев.

3) В объявлениях всегда даются детали типа «туалет, душ или ванная, лифт в доме», т. к. в старых постройках есть квартиры без туалета (общий на лестничной площадке на две или три квартиры, как правило, 1-комнатные), без ванной, а только с душем, а также без лифта.

4) Во Франции, в отличие от России, нет т. н. «кухонного» менталитета. В русском языке есть выражение «кухонные разговоры», и это верно, потому что нередко именно кухня является душой русской хозяйки и дома, именно здесь едят, пьют, спорят, конфликтуют и мирятся. Во Франции едят в салоне, причём независимо от его размеров, даже если человек живёт в однокомнатной квартире. Поэтому кухни, как правило, представляют собой некие придатки квартиры, часто просто называемые «кухонный угол», т. е. такая маленькая площадь, где стоят холодильник и плита и порой стол поставить негде. С середины 1990-х годов, впрочем, здесь вошли в моду т. н. американские кухни, соединённые с салоном.

5) Когда пишется «требуется гарантия», это означает, что въезжая, вы должны заплатить как гарантию определённую сумму (половину или равносильную стоимости квартиры). Эта сумма возвращается вам, когда вы съезжаете с квартиры. Парадоксально, но факт: в то время, как есть люди, стоящие на очереди для получения жилья, т. н. HLM-ов, в Париже пустуют квартиры, шикарные, солнечные и огромные, с высокими потолками, с видом на парки, и всё потому, что продавать их – по разным причинам – хозяева не хотят, а для сдачи их стоимость не соответствует возможностям съёмщиков.

6) Жить в доме многим парижанам кажется более удобным, чем в квартире и потому что больше чувствуешь себя хозяином (а въезжая в квартиру, ты получаешь контракткоммуны, где расписано твоё поведение от и до, и, если ты выходишь за рамки дозволенного, тебя могут и выставить), и потому что, как правило, находятся они в зелёной зоне. И так, многие соскучившиеся по свежему воздуху парижане уезжают жить в пригород, и… жизнь их превращается в бесконечный кошмар приезда-отъезда, час на машине в Париж – на работу, час – обратно (стало быть, два часа в сутки он дышит не чем иным, как выхлопными газами), вставать в шесть утра, чтобы к восьми-девяти быть на рабочем месте, возвращаться домой в восемь-девять вечера. Только и времени, что поужинать и спать. И завтра опять… И так пять дней из семи. Когда он дышит озоном, остаётся тайной, покрытой мраком.

«На что и клад, коли в семье лад»

Бюджет французской семьи

«Клад» выиграть не так-то просто (кому повезёт), и кому-то, может, он действительно не нужен, но без номинала в индустриально-урбанизированной системе не проживёшь.

Интересно, как составляется бюджет во французской семье, на что уходят деньги?

Деньги распределяются в современной французской семье следующим образом (по убывающей):

оплата квартиры и коммунальных услуг – от 22 % всего бюджета;

питание – 18 %;

транспорт (машина, метро, поезд) – 16 %;

разные расходы (страхование, в первую очередь, телевизор, телефон, интернет) – 13 %;

здоровье (медицинское обслуживание, лекарства) – 10 %;

досуг (путешествия, рестораны, кино, театры, спорт-клубы, книги, журналы) – 7 %;

мебель – около 7 %;

одежда – около 7 %.

К этим данным Статистического центра надо относиться с некоторой осторожностью, т. к. они достаточно приблизительны, и в каждой семье – свой вариант баланса. Так, например, если вы покупаете дом или квартиру большой площади (100 кв. метров и больше), ваш баланс резко перевешивается в сторону выплаты банку кредита на покупку недвижимости и может достичь 50–55 % (с коммунальными услугами)! Чем вы моложе, тем меньший процент в вашем балансе занимают расходы на мед. обслуживание и больший – на одежду и досуг. Что касается питания, то во многих семьях на него уходит лишь десятая часть бюджета. Верным в этих расчётах остаётся лишь одно: оплата жилья и коммунальных услуг неизменно остаётся самым весомым в процентном отношении из всех расходов.

Интересно отметить, что, по данным на 1970 г., во французской семье больше тратилось на питание (почти на 10 %), а в 1960 г. на питание вообще уходило 33 % бюджета, на мебель (на 3 %) и одежду (на 5 %), чем сейчас. Это, однако, не значит, что тогда больше ели, лучше одевались и «обставлялись», и здесь нужно подразумевать прежде всего изменения в области другого внешне-внутренне-семейного баланса: зарплата – цена – качество.

Следующие ниже примеры показывают резкое различие в балансе бюджета, в зависимости от зарплаты и жилья.

Он, француз, высшее юридическое образование, не женат, работник Министерства внутренних дел, юрист, зарплата около 6500 евро в месяц. Живёт в Париже в 2-комнатной квартире нового дома. Основные расходы – на квартиру (около 1500 евро в месяц, с коммунальными услугами) и питание (2500 евро, сюда входят выходы в рестораны, а также покупка дорогих вин или шампанского). Мебель – продав старое пианино (за небольшую сумму, около 800 евро), приобрёл новый рояль – 15000 евро. Транспорт: купил новую машину (22700 евро). Вторичная резиденция: приобрёл небольшой дом в Нормандии (всего за 250.000 евро). Женат не был, внебрачных детей не имеет, поэтому алименты или компенсационную пенсию никому не платит, но как неженатый мужчина платит значительные гос. налоги…

Она, француженка по натурализации, высшее гуманитарное образование, разведена, детей нет, работает как гид-переводчик (три языка), плюс к зарплате получает компенсационные алименты, назначенные после развода, снимает после развода 2-комнатную квартиру в хорошем пригороде Парижа. Основные расходы на: квартиру (почти 50 % от зарплаты!) и мебель (купила почти всю мебель одновременно в кредит), на питание – 5–10 %, на досуг почти ничего не остаётся, в «досуг» приходится подрабатывать…

Она, француженка по натурализации, среднее образование, не замужем, детей нет, работает секретаршей, зарплата около 2400 евро. Снимает 1-комнатную квартиру в Париже. Основные расходы на: квартиру (50 %!), транспорт и средства коммуникации (примерно 15–20 %). На питание, одежду, досуг после всех вычетов (квартира, транспорт, страхование, налоги) остаётся около 300–400 евро. В результате денег хронически не хватает, но, к счастью, время от времени помогает мама.

Она, француженка, высшее гуманитарное образование, не замужем, детей нет, работает переводчиком для фирмы Рено, зарплата около 3300 евро. Снимает 2-комнатную квартиру в хорошем пригороде Парижа. Основные расходы на квартиру (20 %), транспорт и досуг (театры, путешествия, клубы по интересам).

Она, француженка по натурализации, высшее гуманитарное образование, замужем, но с мужем не живёт, двое детей, которые живут с ней, работает в магазине Ла Файет, зарплата около 2200 евро. Снимает 2-комнатную квартиру в хорошем округе Парижа. Основные расходы на питание и детей (школьные принадлежности, музыкальная и балетная школы, каникулы), квартиру (кроме коммунальных услуг) оплачивает муж, кроме того, детей одевает бабушка, мать мужа. Без этой значительной помощи на данную зарплату с двумя детьми в Париже было бы крайне трудно прожить.

Он, француз по натурализации, высшее гуманитарное образование, женат, детей нет, на пенсии, художник, кроме пенсии получает небольшую сумму от центра апатридов (беженцев или диссидентов). Купили с женой старый и недорогой дом в Париже. Практически половину бюджета «съедает» дом, и вторая половина уходит на страхование, питание и деловые поездки жены.

Он, француз по натурализации, среднее образование, женат, двое детей школьного возраста, жена также работает, но основная финансовая нагрузка лежит на нём. Снимают 2-комнатную квартиру в «среднем» округе Парижа. Открыл свою туристическую фирму, в результате деньги «крутятся» в фирме, а настоящую прибыль можно ожидать нескоро. Поэтому приходится экономить на жилищных условиях, которые не соответствуют желаниям, и работать больше положенной законодательством нормы (иногда и по 12 часов в день).

Примеры можно продолжать до бесконечности. Но существенно отметить некоторые моменты: чем выше уровень образования, тем выше оплата труда (если пост, вами занимаемый, соответствует вашему образованию), тем больше шансов выжить при жёсткой конкуренции.

В одном из примеров муж оплачивает квартиру жены, с которой он не живёт больше года. На этом основании можно, казалось бы, сделать вывод о том настоящем бескорыстном благородстве французского мужчины. Но если приглядеться, то станет ясно, что не солнце вертится вокруг земли, как это кажется на первый взгляд, а как раз наоборот: современное французское законодательство нередко вынуждает мужчину быть «благородным», хочется ему того или нет. Так, например, при разводе, бывший муж высчитывает, что ему намного выгоднее взять на себя обеспечение одного из детей, чем платить компенсационные алименты бывшей жене, оставшейся с двумя детьми и алименты на детей.

«Была бы охота…»

Работа во Франции

«…А работа найдётся». Вашему малышу только два месяца, а вам, мамаша, пора возвращаться на работу. Если, конечно, вы этого желаете. И если, конечно, есть куда. Стоит заметить, между прочим, что по данным одного опроса только 2 % всех анкетируемых французов (мужчин и женщин всех соц. категорий) ответили, что женщина должна работать – наравне с мужчиной, хочет она или не хочет. 41 % опрошенных заявили, что это желательно, если сама женщина этого хочет. Характерно также, что 72 % опрошенных французских мужчин на вопрос о том, кого они предпочитают – деловую женщину или женщину-домохозяйку, выбрали как свой идеал последнюю. Но, увы, осталось невыясненным, все ли из этих опрошенных мужчин способны работать (и зарабатывать) столько, чтобы «сказку сделать былью». А посему…

Работа не волк, в лес не убежит, что-либо подобное от француженки вряд ли можно услышать. Потому что если проворонишь, ещё как убежит.

По одному из опросов, в котором выявлялись различные социальные «страхи» французов, примерно четверо из пяти ответили, что боятся остаться безработными (далее, среди прочего, шли страхи поднимающихся фашистских тенденций в обществе и различных заболеваний).

Первая цель француза – найти работу, вторая и главная – удержаться на ней. Отсюда постоянное ощущение стресса, вроде спишь на гвоздях, но в отличие от факира при этом не теряешь чувствительности, или ходишь, как выражаются французы, по угольям.

Всё большее количество людей, особенно женщин, работает так называемое порционное время: четыре-шесть часов в день. Такой рабочий день имеет вполне законодательный статус и получает всё большее распространение.

С другой стороны, всё большее распространение получает работа по Контракту лимитированного периода: на месяц, три месяца, полгода… Выгода здесь есть, но не вам, а работодателю и организации, которая при потере работы должна вам платить пособие по безработице. Работодатель в итоге не оплачивает ваш отпуск, больничные листы, а в случае беременности до– и послеродовый периоды, организация не платит вам пособие по окончании вашего контракта, т. к. для его получения необходимо проработать время, бо́льшее указанного в вашем контракте. Доходит иногда до того, что боссы идут на разные хитрости, типа того: вас увольняют, а через некоторое время вновь нанимают и всё с той же целью – не дать вам то, что гарантировано по закону. А главное, что и придраться чаще всего не к чему: какие бы акты с вами ни производили, всё совершается в соответствии с различными статьями закона… в обход других. Да и если вы хорошо знаете законодательство и вдруг с вами совершили какой-то акт, противоречащий ему, то и тогда, как правило, не станете жаловаться, т. к. на это нужны средства (даже на подачу заявления с т. н. гражданским актом, не говоря уже об адвокате). И в конце концов, вы прекрасно понимаете, что у босса всегда больше средств и связей.

Есть ещё и работа через т. н. интерим (interim): если вам никак не удаётся найти стабильную работу, то через эту организацию вы сможете работать то там, то здесь, неделю в одной фирме, месяц на другом предприятии, замещая заболевших или по другим причинам отсутствующих работников. Конечно, это значит, постоянно сидеть на иголках, не зная, будет ли работа на следующей неделе. Но случается, что человек (который вообще адаптируется к чему угодно!) так к такой жизни привыкает, что в конце концов забывает о поиске стабильной работы, говоря, что у работы от интерима есть свои преимущества. И это, конечно, верно, потому что на другой чаше весов в противовес «иголкам» находится такое ценное свободное время, которое можно разделить с детьми или выделить на путешествие в любой период года, а не в сезон общепринятых каникул, а значит, с одной стороны, самых дорогих цен на всё, будь то поезд, самолёт, отель и прочие услуги, и с другой – настоящего вавилонского столпотворения в местах массового отдыха.

Бытует во Франции мнение, что многое при получении хорошего «места» (если не почти всё) зависит от связей, а также от того, кто ваши родители. И вполне официальные данные отчасти подтверждают жизненные наблюдения. Так, например, существует следующая зависимость:

отец – большой чиновник, функционер (с высшим образованием), сын в 53 случаях из ста имеет тот же уровень, похожий пост и только в 6 случаях из ста становится рабочим;

отец – патрон, директор предприятия, сын в 30 случаях из ста становится также патроном, в 22 – функционером;

отец – служащий (со средним техническим образованием), сын в 11 случаях из ста также становится служащим, но в 22 случаях – функционером, «высшим кадром», как говорят французы (т. е. поднимается на ступень выше, чем отец), в 7 случаях – директорами предприятий (скажем так, на две ступени выше), и т. д.

Здесь налицо неоспоримый факт: определяющим для будущего молодого француза является то окружение, в котором он рос, та среда родителей и их связей.

Связи, конечно, используются не только по линии отец – сын, используется всё возможное и невозможное: бабушки и дедушки, тёти и дяди, кузены и кузины… Ну, а если этих связей нет? Или если вы иностранец и четверть, а то и половину, активной жизни проработали вне Франции и вот приехали сюда, ничего и никого не знаете, и никто, собственно, вас сюда не звал и места вам не держал? Или если ваши родители умерли, и вы воспитывались вашей тётей-француженкой, которой и было до вас дело, что только получать пособие за опекунство над вами? Или… или… Тогда – будьте любезны – на общих основаниях. Записывайтесь на биржу труда. А дальше ищите объявления: в интернете, на самой бирже труда. Рассылайте биографию (curriculumvitae) и письма. И не ждите ответа, т. к. он редко приходит, а ходите и ходите по учреждениям и предприятиям, вас в дверь, а вы в окно, потому что только ноги волка кормят, так, глядишь, чего-нибудь и добьётесь. Для начала, как всегда, малооплачиваемое и в сложных условиях труда, даже если у вас наивысшее из высших образований и семь пядей во лбу. Но если хорошо «зацепились», то могут быть шансы «закрепиться». Если, конечно, у вашего патрона нет дочки или сына-оболтуса, которых надо начинать вводить в дело, а другого места, как вашего, конечно, нет. Или не появилась новая секретарша, более красивая и шустрая, чем вы – сначала на четверть ставки, затем на половину, а потом и вообще начинает посматривать в вашу сторону, замышляя способы вашего смещения. Но… погодите, вас ещё не взяли на работу.

Тогда проанализируйте, куда и на что вы годитесь. О ваших знаниях в области выбранной вами специальности мы не говорим, это само собой. Но не хлебом единым, как оказывается.

В какой бы области вы ни работали, общий взгляд на работника во Франции достаточно стандартизирован. На вас смотрят, как на винтик в маленькой или большой машине, и этот винтик должен отлаженно и гибко работать, чтобы работала вся машина, поэтому французский стандарт требует от вас:

коммуникабельности и умения ладить с людьми, быстроты реакции;

привлекательной внешности (особенно это касается женщин), вкуса и умения себя вести;

знания иностранных языков (английский обязательно, другие – желательно);

знания компьютера и различных программ, умения работать в интернете;

свободного владения французским языком (а если у вас, например, акцент, то даже если всё остальное соответствует этим и многим другим стандартизированным требованиям, то и тогда многие виды деятельности для вас могут оказаться закрытыми).

Кроме того, когда ваше досье будут изучать на какой-нибудь фирме, то не преминут обратить внимание на цвет вашей кожи и количество маленьких детей, и из многочисленных кандидатур, приславших свои досье, ваше и в том, и в другом случае имеет много шансов полететь прямиком в мусорную корзину.

Дискриминация во Франции по любому признаку (религиозному, партийному, национальному или даже многодетности) запрещена и при вскрытии строго карается: до двух лет тюрьмы и 30 тысяч евро штрафа. Но… вы попробуйте доказать, что вас не берут на работу потому, что у вас «нестандартизированный» цвет лица или слишком длинный или вздёрнутый нос, или потому, что у вас двое детей (которые время от времени, как все дети, болеют). И… даже и не пытайтесь. Потому что у сильного всегда бессильный виноват. А босс имеет право выбора, ведь у него только одно вакантное место, а прислано сто досье. А по какому принципу он выбирает – это его дело, главное, чтобы машина работала.

Ну, не отчаивайтесь. Не здесь, так в другом месте, не там, так в третьем. Вас в дверь, а вы в окно. Стучитесь, и вам откроют. Вы – сильная женщина. Вы – сильный мужчина. Главное – верить!

«Выпьем кружку!»

Этикет французского стола. Французские вина

В воскресенье придут гости. А какой праздник без полной кружки? Но какое вино выбрать? Зависит это впрямую и от того, что хозяйка приготовит. Дадим ей, если она сомневается, несколько советов и примеров.

Совершенно неверным является убеждение, что нельзя смешивать белые и красные вина. Можно, но только в последовательности «белое вино – затем красное», но никогда наоборот (в обратном порядке – вы будете себя плохо чувствовать). Но – нельзя ассоциировать дорогое белое вино и недорогое красное после него, т. к. красное в этом случае будет совершенно убито превосходными качествами белого, которое вы пили до него.

Также лёгкое молодое вино пьётся до сильного и «тяжёлого» и не наоборот.

Жёлтое сладкое вино – до старого красного, но вообще жёлтое можно пить после красного, если последнее достаточно лёгкое и не очень дорогое.

К рыбным блюдам подаётся белое вино, к мясным – красное, но есть некоторые варианты-исключения (например, к птице можно подавать белое).

Хотя бы за полчаса до употребления необходимо вынуть пробку и оставить вино в таком виде, оно должно «подышать». Но это относится не ко всем винам, например, бургундские плохо относятся к аэрации.

Белые и розовые вина пьют охлаждёнными, красные – в зависимости от сортов, но чаще комнатной температуры: красные молодые или жёлтые (сладкие) вина, как например, Arbois, Beaujolais, Bourgueil, вина Турена пьются охлаждёнными; но вина Бордо – комнатной температуры.

Шампанское также пьётся охлаждённым.

Сладкие ликёрные вина (16–18°) – Muscat, Malaga или испанское Porto – можно пить как комнатной температуры, так и охлаждёнными.

Существуют разные виды бокалов: для белых вин – на низкой ножке, для красных – на более высокой, для шампанского – в виде широко открытого конуса или узкая, как её называют, «флейта».

При сервировке стола надо иметь в виду, что бокал для белого вина ставится перед тарелкой справа от сидящего, затем – посередине – бокал для красного вина, и затем – слева – бокал для воды. В этом есть простая логика – начиная ужин с белого вина, вам удобнее брать бокал с правого края (если, конечно, вы правша).

Вино в бокал наливается не до краёв, а только на две трети, и дело здесь не только в правилах хорошего тона, а скорее в том, что разлитое вино источает ароматы и в пустой части собирается «букет» запахов.

Если у вас собираются гости, то вина берётся в расчёте полбутылки на человека (не меньше), и это уже относится к правилам хорошего тона: пусть лучше останется, чем десерт ваши гости будут доедать вхолостую.

Советуем также для гостей, вкусы которых касательно вин вы даже предположительно не знаете, не выставлять на стол очень дорогие вина (или старые вина из вашего подвала): очень может статься, что гости, не обладающие утончённым вкусом и не являющиеся знатоками и/или любителями дорогих вин, не смогут по достоинству оценить вашу «жертву», что вас, несомненно, в конце вечера разочарует.

С другой стороны, если на вашем празднике вы предлагаете дорогое или старое вино, существуют следующие правила: это вино должно быть подано в середине и в конце ужина, но никогда в начале (если предусмотрено другое, менее дорогое и «интересное»), по правилу начинать с хорошего и заканчивать наилучшим, но никогда наоборот. Никогда не используйте за одним и тем же праздничным столом два дорогих шикарных вина, т. к. в этом случае неизбежно сравнение того, что, по сути, не должно ни сравнивать, ни уравнивать. И, имейте в виду, что даже самые дорогие и наилучшие сыры, которые вам может посоветовать в своём магазине продавец-сырник, при ассоциации с дорогим (особенно сильным красным) вином совершенно «теряются». Т. е. если вы подали на стол дорогое красное вино, то можно вообще избежать покупки сыров.

Вообще правило при смешении вин довольно простое: от менее дорогих в начале ужина к более дорогим в конце, от более лёгких и молодых к более старым и насыщенным, от меньших вкусовых и ароматных нюансов к большим. Что оказывается крайне сложным, так это найти (среди более трёхсот сортов французских вин) то, что вам более по вкусу, и при этом хорошо чувствовать, что с чем смешивается, а что с чем нет, и что к каким блюдам подаётся.

Для примера:

Аперитив: не рекомендуем подавать коктейли на основе водки и др., мартини или виски, всё это гасит аппетит.

Хорошая французская хозяйка предложит на аперитив либо белое вино типа эльзасских – мюскадэ, рислинга или силване, можно и с чёрносмородиновым сиропом, так называемый «кир», либо шампанское «ду»(«нежное»).

Надо сказать, это вино или шампанское, используемое для аперитива, может плавно перейти к первому холодному блюду. Например, блюдо с так называемыми расплавленными сырами – к нему пойдёт тот же мюскадэ, устрицы хороши с мюскадэ, рислингом и шампанским, мидии – с мюскадэ, рыбные суфле – с рислингом, порции лукового пирога – также с белым, которое вы могли открыть на аперитив, силванэ или рислингом.

Затем вы можете иметь два варианта: горячее рыбное или мясное блюдо. Если рыбное, то к нему лучше подать более дорогое и интересное белое вино. Если мясное, то, конечно, вам придётся открыть новое вино – красное, но если это, например птица (в том числе и курица), то также – белое.

Например, свежая красная рыба (дорогой вариант). Готовится она очень просто – жарится и подаётся с овощами (шпинатом и варёным картофелем), в сметанном соусе. Вино: дорогое бургундское. Или форель (чуть дешевле, чем красная рыба). Готовится сложнее: нужна, что называется, ловкость рук, т. к. это нежная рыба, и стоит чуть пережарить, как она разваливается на куски, подаётся с поджаренным миндалём и ломтиками лимона. Вино: например, эльзасское белое «фруктовое», т. е. чуть сладкое Gewürztraminer или белое типа Jura.

Другие виды рыб (дешёвых) на стол для гостей лучше не подавать, к тому же рецептов мясных блюд очень много, есть из чего выбрать. Для примера:

Утка в апельсиновом соусе. Вино: красное корсиканское или жёлтое вино Jura.

Утка или гусь, зажаренные в духовом шкафу. Вино: белое дорогое эльзасское, Бордо или бургундское.

Типично французское блюдо «Жиго» (Gigot) классическое. Вино: красное классическое Бордо.

Курица в винном соусе с оливами или индюшка. Вино: любое белое сухое или старое красное.

Франкфуртские сосиски с овощами (купленные, конечно, не в супермаркете, а в специализированном мясном магазине). Вино: белое немецкое или австрийское вино или эльзасское.

Страсбургские сосиски с овощами. Вино: хорошее белое эльзасское, например, PinosGris.

На десерт можно предложить тонкие блинчики с мёдом или кленовым сиропом, торты или пирожные с фруктами. Вино: прекрасное жёлтое сладкое Sauternes или типа Muscat или нежное шампанское.

Шоколадные десерты плохо ассоциируются со всеми винами и шампанским, поэтому лучше их избегать.

И вообще говоря, если хозяйка сомневается по поводу смешения вин и блюд, она всегда может попросить совета у продавца частных лавочек (винных, мясных и сырных), он вам любезно растолкует, что с чем пьют и едят.

Всё это может показаться российскому читателю непонятным и даже смешным, как, может быть, знаменитому Шарикову из «Собачьего сердца»: «Всё, мол, у вас пардон да мерси, нет бы по-простому, по-нашему». Конечно, у французского этикета, в том числе и этикета приёма гостей, сервировки стола и того, «что с чем едят и пьют», есть своя искусственная сторона, есть неизбежная доля приличий. Но всё-таки что касается вин и их смешения, а также ассоциации с блюдами, здесь присутствует не столько этикет, сколько многовековые, поверьте, именно так (!), наблюдения и опыт.

Вообще о французских винах автор мог бы написать отдельную книгу. Так же, как и о французских сырах. О французской парфюмерии. И французской моде. Потому что именно в этих областях французы необыкновенно сильны. Потому что у этих областей длинная история, и тайны ремесла порой передаются из поколения в поколение. Но объём данного эссе не позволяет подобного «полёта». Однако для подтверждения мысли о том, что винное дело может развиваться только на основе «передачи», приведём несколько примеров из книги «Les Ambassadeursdes Vignobles»:

Область Франзуа Шиеле

(Эльзас, даётся адрес и телефон винодела, как и в последующих примерах).

Потомок длинной ветви виноделов, Шиеле использует свои лозы в городе N и культивирует вина, основываясь на старых потомственных традициях, восходящих к 1869 г. Используется 6 гектаров на различных территориях, с лозами старостью около 30 лет, с которых берётся около 60 гектолитров…

Пьер Спар и сыновья

Около 30 гектаров лоз в эксплуатации, 150 гектаров под контрактом покупки винограда и подвалы со вмещаемостью 25.000 гектолитров в бочках и 2,5 миллиона бутылок, 8 поколений семьи Спар, с начала XVII века… Нынешние потомки-виноделы значительно увеличили своё наследство. 8-е и 9-е поколения Спаров входят в верхушку винных предприятий в Эльзасе, вино которых имеет интернациональное значение. Гамма вин фамилии Спар богата 31 видом (!)…

Подвал Бахуса

С 1474 года идёт фамилия виноделов Авьет от отца к сыну… Люсьен Авьет в 1960 году создал свой «подвал» на 5,75 гектарах со старыми лозами 35 лет с традиционной обработкой района Жюра (Jura). Люсьен производит белое и красное, но также знаменитое жёлтое. Отобранное и обработанное вручную, культивированное как белое, остаётся стареть в течение шести лет в дубовых бочках, жёлтое вино Люсьена получает красивый золотистый цвет и глубокий ореховый вкус… Вино, которое может храниться до ста лет (!).

Область Рошкорбьер

15 гектаров. Была создана в 1860 г. Алэн Бидон вошёл в наследство в 1979 году. Со старейших лоз – самые старые 1906 года (!) – он получает классическое Бужолэ… Советуем также попробовать его (редкое) белое Бужолэ.

И примеров – великое множество, только в этой небольшой книжке в 82 страницы приводится более 100 виноделов в разных районах Франции! И это – лишь малая часть!

А многим, возможно, вспомнится по прочтении этих строк то варварское и абсурдное уничтожение лоз в Молдавии в период перестройки, в борьбе с «алкоголизмом».

Во Франции существует четыре категории вин:

1. Вино так называемого «сбора», самое дешёвое, «столовое», на каждый день, часто именно оно используется для приготовления различных соусов. Этот виноград собирается в разных землях Франции (и, конечно, не является отборным, высшего качества) и затем смешивается. Занимаются этим государственные или приватизированные кооперативы. На этикетке нет надписи – «контролируемая аппелляция». Это не значит, что это вино не контролируется и в бутылку можно налить бог весть что. Все вина (от самых дешёвых до самых дорогих) контролируются, но данная пометка даётся винам, которые соответствуют определённым стандартам качества(подвид винограда – а их около ста разновидностей, разрешённый сбор, контроль над процессом культивирования и изготовления: всё это имеет свои нормы).

2. Так называемые вина «страны» или «земли» (dupays), которые, в отличие от первых, имеют лабель V.D.Q.S. (les Vins Ditsdélimitésde Qualité Supérieure). Их качество выше предыдущих, но чаще всего ниже носящих этикетку с «контролируемой аппелляцией».

3. Вина «контролируемой аппелляции» (les vins d'appelation d' origine contrólee). Вина, происхождение которых известно (точное место и район, где собран виноград) и которое соответствует государственным стандартам. «Аппелляций» во Франции насчитывается 251 (в зависимости от вин: ведь каждый район имеет свои виноградные и винные стандарты, которые могут совершенно не подходить другим районам, т. к. различны климатические условия и виды винограда, а также способы сбора и обработки). Производится примерно 7 миллионов гектолитров в год вин этого качества.

4. И, наконец, так называемые вина Замков и Владений (les vins de Châteaux etles vins de Domaines). Интернационально признанные вина высшего качества.

Что касается цен на разные вина, то в зависимости от категории, они возрастают в геометрической прогрессии: вина первого типа можно купить за 3–4 евро, вина четвёртой категории – от 35 до 8000 евро за бутылку. Самыми популярными являются, конечно, вина второй и третьей категорий среди прочего и потому, что доступны по ценам практически всем социальным слоям[4].

«Дорога ложка к обеду»

Завтрак, обед, ужин по-французски

Так устроен Человек Разумный: без культуры современной цивилизации он прожить хотя бы какое-то время может, а без ложки к обеду даже день покажется ему вечностью. В подтверждение этого вспоминается один эпизод из жизни философа-эзотерика Гурджиева. Дело было в период Первой мировой войны, в Петербурге. У Гурджиева была своя эзотерическая школа – группа лиц, которых он обучал (платно!) своей системе самоусовершенствования. В один из сеансов он говорил о том, что Культура – это нечто вроде оболочки для человека, красивой обёртки, которая может скрывать различную сущность (хорошую или дурную), и за этой оболочкой эта сущность часто не видна, обнаруживается она лишь в особых, например, экстремальных, ситуациях. Тогда человек и предстает «во всей своей красе», т. е. собственно, без прикрас, которые даёт ему Культура. Для доказательства своей мысли он провёл в той же группе следующий опыт. Сначала попросил группу говорить о современных событиях, о войне, пытаясь выяснить, волнует ли их эта проблема. Все горячо отзывались о событиях, в том числе и господин N. Затем Гурджиев попросил этого господина сесть в центре группы и поговорить о том, что его волнует. Господин N сел перед группой и начал горячо осуждать войну, говорить о нищете и о том, как Россия должна выйти из данной ситуации. В общем, казалось, что господин вполне искренен и переживает события эпохи. Затем Гурджиев погрузил его в гипноз. И через несколько минут перед группой предстал совершенно другой господин N (под гипнозом), который на вопрос о том, что его сейчас волнует больше всего, ответил: «Чаю бы сейчас с клубничным вареньем». А когда ему напомнили о войне, то он и слышать ничего об этом не хотел. В общем, всё, о чём он говорил под гипнозом, касалось хорошего питания и прочих вполне нормальных жизненных удовольствий. Когда Гурджиев вывел его из состояния гипноза и ему снова задали вопрос – что его волнует, он снова начал говорить о войне. А когда заметили, что под гипнозом он первым делом вспомнил «чай с клубничным вареньем», то господин обиделся и заявил, что он не мог этого сказать. Да!..

Этот пример ярко показывает: первичный инстинкт самосохранения действует в человеке безотказно. А потому… А потому – как всё-таки питается француз? Вставая утром на работу, одними новостями по радио в машине француз сыт не будет. Сначала он съест завтрак.

Из семьи в семью этот завтрак варьируется, но более типичен следующий вариант: большая чашка-пиала какао с молоком, несколько гренок с вареньем, маслом; стакан сока. Может добавляться в утренний рацион кусочек сыра, поджаренная ветчина с яичницей (это блюдо на завтрак, кстати, больше характерно для более холодных районов Франции, например, в Бретани), или яйцо всмятку. Какао-молоко заменяется иногда чашкой кофе или чая, но вообще французы не особые любители чая, в отличие, например, от англичан. Есть в Париже специализированный магазин Марьяж-Фрер, где можно купить разные сорта и виды чая – чёрный, зелёный, красный и даже белый. Но французы редко в этот магазин заглядывают, всё чаще китайцы и русские. Хотелось тут же заметить, что для холодного российского климата подобный утренний рацион недостаточен, т. к. при холоде организм тратит намного больше энергии, чем при влажном и тёплом климате. Поэтому… не пытайтесь быть больше французами, чем сами французы. Кроме того, не надо забывать, что французы обедают рано – с 12 до 13 ч., в очень редких случаях – с часу до двух. Обед для работающего француза представляет некоторую сложность. На ряде производств и даже в магазинах (например, в крупных, типа Галери Лафайет) есть столовые, где может работник пообедать за небольшую плату. Но проблема в том, что далеко не на всех производствах это предусмотрено. Так, работники офисов, бюро, частных заведений (маленьких частных магазинов, парикмахерских, мастерских, стоянок машин и т. п.) должны питаться самостоятельно: либо брать с собой из дома, либо обедать в ближайшем кафе или ресторане. Каждый день в ресторан не находишься, поэтому многие лавируют – между обедом, взятым из дома, кафе, где можно недорого перекусить, и рестораном, где можно что-то «положить на зуб». Зная подобную ситуацию, кафе и рестораны также подстраиваются к «системе»: во многих можно увидеть специальные недорогие дневные меню с устойчивой ценой – например, 15–18 евро (холодное блюдо или десерт, горячее блюдо, кофе). Кроме того, на ряде предприятий, в офисах вошли в моду так называемые ресторанные билеты. Вам выдают на предприятии, где вы работаете, такую билетную книжку (похожую на чековую книжку), в ущерб зарплате, где каждый билет имеет определённую стоимость, например, 15 евро. Во многих ресторанах (но не во всех!) можно расплачиваться этим билетом (если ваш обед стоил дороже 15 евро, вы, конечно, остаток доплачиваете сами). Кроме ресторанов, хорошо зарабатывают в обед пиццерии, китайские кафе, кафе самообслуживания, «Макдоналдс» и его французские аналоги. Но лёгкость французских обедов всё-таки по большей части объясняется не желанием сохранить фигуру, а дороговизной предлагаемых услуг (кафе и ресторанов) и неразвитостью сети столовых при предприятиях. Большинство поэтому питается в обед чем бог пошлёт – сандвич, кусок пиццы, лукового пирога, проглоченных на ходу, чашка кофе в ближайшем кафе.

В 17 часов предусмотрен полдник («гутэ» по-французски, от слова “goûter” – пробовать). Как правило, стакан сока, кусочек бисквита, печенье. Работающие французы чаще всего это «гутэ» пропускают (так как дело идёт к концу рабочего дня, да и на работе перерыв для этого не предусмотрен). Пользуются этим «гутэ», как правило, все дети, школьники: у них школьный день заканчивается в 15.30–16.30. До ужина ещё далеко (в восемь, а то и девять часов вечера), обед в школе был в двенадцать, в час дня. Так что необходимо перекусить. Особенно, если после школы ещё есть спортивная, музыкальная, балетная или художественная секция (два-три раза в неделю).

Ужин у французов около восьми, а то и девяти часов вечера. Многие французы-диетологи не устают «пропагандировать» вред поздних употреблений пищи, и с научной точки зрения вполне обосновано это доказывают. Но… знание само по себе, а жизнь – сама по себе. Ведь рабочий день нередко растягивается до семи тридцати, а во многих структурах услуг и до восьми часов вечера. Это накладывает свой негативный отпечаток на «питательный профиль» француза. Поэтому в большинстве своём французы ужинают поздно и… едят при этом больше, чем в обед, и уж, конечно, больше, чем на завтрак. А к сорока годам начинают бороться с лишним весом. Но что бы диетологи ни говорили, ничего в системе неправильного французского питания, которое наблюдается на сегодняшний день, не изменится до тех пор, пока будет существовать подобная «система эксплуатации».

Ну, а если всю неделю француз (а ещё больше француженка) держался пресловутого «экилибра»? Точнее, просто меньше ел вечером. Днём-то он вряд ли будет более сытно обедать, в этом случае к концу месяца его кошелёк окончательно опустеет (а банковский счёт ресторанов явно наполнится новыми прибылями). Тогда… ну, не голодать же вечно! Сколько можно держать себя в чёрном теле?! Хоть раз в месяц, но надо «выйти». В ресторан. Вечером. С подругой, другом. С коллегами. С женой и детьми (даже и с детьми выходят в рестораны французы, это стало обычным явлением. Правда, все французы знают, куда можно их вести, а куда с детьми и не пустят).

Ресторанный бизнес во Франции процветает. Можно прожить многие годы в Париже и, даже периодически выходя в рестораны (хотя бы раз в два месяца, как делают это типичные французы), ни разу не попасть в одно и то же заведение, а многие так и останутся никогда не увиденными и не услышанными. Кстати, насчёт последнего: ресторанов с музыкой (пианино, скрипка, гитара, певцы) и тем более с танцплощадкой в Париже не так уж и много, можно по пальцам пересчитать. Всё-таки это другая, отличная от русской, культура: француз выходит в ресторан, чтобы сытно поесть (бедный, голодающий! Конечно, месяц нормально не обедать – оголодаешь!), а с другой стороны, ещё и попробовать, что-нибудь такое этакое, экзотическое. И – пообщаться с близкими. Причём, что характерно также для французского ресторана: столики стоят впритык или очень близко к соседним столикам, и вас слышат также хорошо, как и вы – вашего непрошенного соседа. И никого это не смущает. Людям нечего скрывать. Обывательские разговоры за соседним столом никого не интересуют. Такая ресторанная система вряд ли подойдёт русскому человеку. И потому, что многим русским, пришедшим в ресторан, есть что скрывать. И потому, что, даже если особенно и нечего, всё равно русский человек не потерпит, чтобы его искренние излияния или слёзы в жилетку дорогому другу или подруге, или планы на будущее, или перемывание костей коллегам и завистникам слушали за соседним столом. В общем, француз приходит в ресторан попробовать, отъесться, решить насущные проблемы (т. н. деловые встречи, но это больше днём и не в выходной день, выходной – это для француза святое), поболтать, русский – чтобы выпить, пообщаться, весело провести время.

Что касается попробовать, то выбор здесь немаленький. Можно выбрать ресторан с классической французской кухней или с региональной кухней (особенно интересны эльзасские рестораны). Или ресторан национальной кухни. Кого здесь только нет! Мексиканские Текс-мекс (недорого и молодёжно, но шумно), испанские (лучше всего заказать паэллу – исключительно вкусное горячее блюдо, рис со специями, овощами, креветками и мидиями), греческие (здесь музыка, национальные танцы, и вам дадут побить тарелки), итальянские (исключительно вкусные макароны, итальянское вино, пианино и красивые полногрудые итальянки-официантки), турецкие (специфическая, очень калорийная кухня, всем любителям сытно покушать, вечером – танец живота), китайские, таиландские и вьетнамские (одни из самых любимых французами, советуем взять на закуски маленькие немы или салат из крабов, на горячее – знаменитую «лакированную утку» или филе утки в кокосовом соусе, или свинину в медовом соусе. Розовое вино или китайское пиво «чин-тау». В восточном ресторане столы чаще всего – на приличном расстоянии от соседних, лёгкая восточная музыка и огромный аквариум в зале, а может быть, и прямо под вашими ногами), индийские (не особо во Франции почитаемы – из-за своей специфической кухни, которая мало адаптирована для европейского человека), японские, африканские (весело, недорого), русские: одни из самых дорогих в Париже, и не потому, что кухня какая-то из ряда вон выходящая, самые обычные пельмени, котлеты и пирожки, которые любая хорошая русская хозяйка вам дома приготовит. А ведь русская кухня на самом деле очень богатая, много забытых прекрасных рецептов – салатов, супов, пирогов. Ничего этого вы в русских ресторанах в Париже не найдёте. Зато богатый выбор водок, дорогая икра и музыканты. И это, конечно, не всё! Перечень можно продолжить: рестораны индонезийские, ливанские, египетские, островов Таиси, Антильских, португальские, аргентинские, чилийские, венесуэльские, бразильские, кубинские, канадские и американские (США), филиппинские, а также Восточной Европы – болгарские, чешские, венгерские… Всего не перепробуешь.

А ещё бары. Здесь тоже необходимо умение выбирать. Есть бары классические (нередко с музыкой). Знаменитые ирландские бары-пабы (здесь в ходу виски и ирландское пиво). Есть бары «бранше» (дорогие, модные). Бары тематические: литературные, философские, где проводятся в определённые дни конференции и выступления поэтов и бардов. Есть даже бары для молодых девушек (для молодёжи, но с целью знакомства). Ночные бары – конечно, с музыкой, а бывает и со стриптизом.

И это ещё не всё! Хочется вам устроить вечеринку дома? Собрать этак тридцать-сорок человек?! Но готовить на такую ораву вам кажется совершенно неразумным: праздник тогда для вас превратится в сплошное стояние у плиты да у стола. Кроме того, стоить вам это будет очень дорого! Лучше всего – заказать в специализированном ресторане-треторе с доставкой на дом. Хотите классическую французскую, хотите китайскую, итальянскую или другую кухню? На любой вкус и под любой сезон. А кстати, деньги со всех приглашённых стоит собрать вперёд. Сами ведь вы не будете платите по 20 евро за каждого. Вы предоставляете жильё для праздника – дом с садом или свою большую квартиру с террасой и видом на Эйфелеву башню. Но платить за такую ораву вы, конечно, не можете. Так что соберите-ка с ваших друзей – хотя бы кто сколько может. А они, между прочим, и слова против не скажут, потому что понимают. И сколько раз они сами делали то же самое. Вот, буквально в прошлом году, что за примером далеко ходить, ваш лучший друг получил повышение, стал боссом (наконец-то!). Решил это отметить – ни мало ни много, заказал на ночь кораблик. И всего-то на… сто пятьдесят человек. Правда, половину он сам оплатил. Но половину всё-таки собрал с приглашённых. И все остались довольны. Ночь была шикарной! Буфет деликатесный, шампанское, музыка. И за борт никто не свалился. А ещё нашли вы там, на кораблике под звёздами, свою звезду – женщину (мужчину) своей мечты. И, право, где, как ни на кораблике, когда, как не ночью? Отмечая повышение близкого друга. С шампанским и приглашённым оркестром!

«Брожу ли я средь улиц шумных…»

Париж во всей своей красе

Входя в Париж, мы входим с вами в Историю. Потому что не так уж много найдётся на земле городов, историческая жизнь которых столь продолжительна: более двух тысяч лет.

Входя в Париж, мы входим с вами в Искусство. Потому что Париж – это архитектурный шедевр, поражающий своей целостностью, своим единством – то самое совершенство, где уже ничего нельзя убрать, но и опасно что-либо добавлять и «исправлять».

Первое упоминание о Париже – тогда ещё не Париже, а Лютеции – приходится на 52 год до нашей эры. Тогда, завоёванное римлянами, это местечко, основное поселение паризийцев, и входит в Историю. В I веке нашей эры римляне переносят центр на холмы Святой Женевьевы. В III веке, после нашествия германцев, город переносится на остров Города (ситэ) и получает название Париж. В 360 году Юлиан именно здесь провозглашается Августом. Город растёт, но в 857 году сжигается нормандцами. И постепенно, как птица Феникс, возрождается из пепла, а в XI веке форсифицируется. В XII веке здесь бурно развивается коммерция, начинается строительство Собора Парижской Богоматери. В 1215 году был создан первый Университет, а 1257 году – родилась Сорбонна. Однако счастливые эпохи сменяются кровавыми, и XVI век подарил Франции кровожадные подарки Истории – перерезанные горла протестантов в Варфоломеевскую ночь (1572 г.). А между тем идут внутридворцовые войны: одни короли сбегают, узурпаторы выдвигаются, одних травят, других провозглашают. В общем, идёт повседневная дворцовая жизнь. Наконец, в 1682 году Людовик XIV переносит Двор в Версаль (подальше от городского шума и народа и поближе к природе). В XVIII веке Париж, огромный по тем временам город (600 тысяч га), становится культурным центром Европы. Но культура одних строится за счёт страшной нищеты и отсутствия каких-либо прав других, и – антагонизм разрушен, как и взятая 14 июля 1789 года – Бастилия. С этого момента начинается новая Эпоха – Парижа, Франции, французского народа. С Провозглашения Декларации прав человека и… экзекуции короля и королевы (21 января 1793 г.).

А город между тем растёт и перестраивается. Но самые значительные изменения происходят в XIX веке. Фактически Париж, который мы знаем сегодня, его внешний облик, его лицо – это Париж XIX века. В 1841–1845 годах новая часть города была построена. В 1848 году отгремели революционные события, а одиннадцать лет спустя 11 прилегающих к Парижу городов включено в территорию Парижа. В 1860 году парижских округов становится 20 (до этого было 12), что и сохраняется до сегодняшнего дня. Грандиозные строительства осуществляются в Париже в период с 1853 по 1870 год, под руководством знаменитого барона Османна. И наконец, XX век знаменуется для Парижа не великими архитектурными шедеврами, а чёрным пятном немецкой оккупации (1940–1944 гг.). Но с другой стороны, изменениями своего правового статуса: в 1975 году Париж получает статус коммуны и департамента, в 1977 году избран, наконец, мэр города (Жак Ширак, с 1995 года – Жан Тибери), а с 1988 года мэр избирается в каждом округе.

А над этим, вместе с этим, внутри этого – переплетаясь с историей приходящего и уходящего в мир иной живущего здесь человека – то, что этим человеком создано. То есть сам город. С его архитектурой, парками, аллеями, булыжными мостовыми (ох, уж эти булыжные мостовые! Бедные модницы на каблуках-шпильках! Но тогда ведь ходили в башмаках, а другие разъезжали в каретах!), со своими дворами-колодцами, где окна выходят на окна, а солнце появляется в зале лишь по утрам, а потом – полумрак, точь-в-точь как в петербургских меблированных квартирах романов Достоевского. Но снаружи дом – само совершенство!.. А если подняться на Триумфальную арку или на просмотровый этаж Центра Помпиду, или ещё выше – на Башню Монпарнас, или ещё лучше – на Эйфелеву башню, то можно увидеть весь Париж как на ладони! И крыши, крыши домов – один к другому впритык, и Булонский лес, и Лувр, и зелёный купол Гранд опера, и на холме Собор Сакре-Кёр (Священное Сердце), и османновские проспекты.

Но пойдём дальше. Собор Сент-Осташ, по правую сторону от этого Собора ещё Центр Помпиду. Прямо перед Собором, если пройти минут пятнадцать в сторону Сены, огромный знаменитый магазин «Самаритэн», а по берегу Сены – магазины, в которых продают домашних животных и цветы. А слева от Сент-Осташа – знаменитая улица Риволи, где с одной стороны, Палэ-Руаяль, с другой – Лувр. И ещё чуть дальше, около Лувра, парк Тюильри. В любое время года здесь можно гулять, но только летом устанавливают аттракционы. А по улице Риволи всегда идёт бойкая торговля сувенирами – самое туристическое место в Париже. Не доходя до Конкорда, свернём, чтобы выйти на знаменитый Пляс Вендом. Знаменитый тем, что здесь находятся самые богатые дома Парижа и самые дорогие и престижные магазины украшений. Потом можно пройти дальше – к церкви Мадлен (классический стиль) и оставить дорогой и шумный Первый округ. Вы выходите на бульвар и – попадаете на площадь Оперы. За спиной Гранд опера – Девятый округ, впереди – Второй. Вы можете пройти десять минут и за спиной Оперы обнаружите огромный магазин «Галери Лафайет». Если вы туда забредёте, то до вечера уже не выберетесь, так что лучше оставьте эту затею, вернитесь во Второй округ и пойдите посетить Биржу (Bourse) и недалеко от нее – Национальную библиотеку. Дальше вы можете сесть в метро и проехать прямо в северную часть Парижа – на Монмартр. Забираться туда, на холмы Монмартра, правда, вам придётся ножками или на фуникулере. Здесь вы первым делом попадаете в Собор Сакре-Кёр (который и виден вам уже снизу, при выходе из метро). А потом вы смешиваетесь с толпой на площади, где обязательно художники предложат вам свои услуги. Здесь же, на площади, вы можете приобрести на память о Париже картину натурального изготовления или многочисленные иллюстрации. Пройдя кругами по узким улочкам Монмартра, посетив музей Дали, вы возвращаетесь на площадь перед собором Сакре-Кёр. А какой вид! Особенно если солнечный день.

Так, вы двигаетесь дальше – обратно к Сене и на Левый её берег, сначала в Шестой округ: шумный, но молодёжный, так как здесь располагается Сорбонна и её филиалы и другие институты. Можно посетить Пантеон (жутковато и холодно!) и, наконец, пойти в Люксембурский сад, где сесть в тени и смотреть на фонтаны и статуи (есть там и статуя знаменитой Марго). Вообще этот парк – чудо Парижа, особенно, если учесть, что парков в Париже, к сожалению, не так уж и много.

Но вот вы немного отдохнули и можете идти дальше. А дальше – Монпарнас (Четырнадцатый округ) и Башня Монпарнаса (можно подняться наверх и увидеть весь Париж!). В воскресенье у Башни, на одной из улиц, проходит выставка-продажа профессиональных художников – под открытым небом. Можно зайти… полюбопытствовать, так как купить вряд ли что-либо вам удастся (цены кусаются). А рядом вы можете посетить кладбище Монпарнаса. Здесь покоится прах русского художника Сутина, художника и скульптора Задкина, французской писательницы Маргерит Дюра, певца Сержа Гинзбурга, поэта Шарля Бодлера, писателя Ги де Мопассана… И станет вам немножко грустно, и захочется вернуться к жизни. И вообще уже время обеда (или даже полдника). И выходя за ворота, вы вдруг чувствуете, как ужасно вам хочется есть. А уж чего-чего, а кафе и всяких закусочных на Монпарнасе более чем хватает: классические кафе, бретонские блинчики с ветчиной, брюссельские устрицы, китайские, тунисские кафе, ну и, конечно, неизменный «Макдоналдс» или просто сандвичи, продающиеся с ларьков.

Перекусили? Идёмте дальше. Дальше – прямиком, на метро до станции Инвалид (Седьмой округ). Никаких инвалидов там нет: вы выходите и попадаете в Музей Оружия и Собор, в котором хранится прах (саркофаг) Наполеона. А Инвалидом это место называется потому, что когда-то здесь был госпиталь для военных. В Музее Оружия вы обязательно обратите внимание на пушки разных эпох, обмундирование, восстановленную комнату Наполеона в конце его жизни, а в части современных войн – фотографии концлагерей и даже горсть русской земли, взятой кем-то во время Второй мировой войны (то ли под Сталинградом, то ли под Курском).

Если вы ещё живы и у вас есть силы, поедемте на Эйфелеву башню! Подходит вечер, самое время посмотреть на Париж с высоты птичьего полёта, на Париж, зажигающий огни… Наверху, в закрытой части за стеклами, есть указатели – во-первых, всех достопримечательностей, которые открываются перед вами и, во-вторых, стран Европы, в том числе, и России, Америки и Азии.

Но вот зажигаются первые огни, и потом ещё и ещё… Город в огнях. Чем он живёт? Чем дышит? Его 9 миллионов человек. И видеть это сверху как-то немножко странно и страшно, и даже жутковато с непривычки. Поедемте-ка на Елисейские Поля (Восьмой округ), вечер – самое время для прогулок по Центральной улице Франции. А если вы утром заказали на вечер два билета в одно из самых шикарных шоу-кабаре мира – «Лидо» (от 75 до 120 евро за билет), то считайте, что день ваш удался. Особенно если идёте вы туда с любимым человеком. Правда, дневную одежду вам придётся сменить, в шортах и джинсах вас туда не пустят. Так что… закажите билет в «Лидо» на другой день. А сейчас – езжайте-ка домой. Так, ведь сделали мы с вами полный круг по Парижу – по часовой стрелке.

Регина Рего

Журналист, искусствовед.

Участвовала во многих альманахах разных литературных обществ. Пишет на литовском и русском языках. Лауреат республиканских конкурсов одного стихотворения Союза сельских писателей Литвы в 2013, 2018 гг. Присвоено звание Поэта столетия Литвы. Преподавала фотографию и дизайн в разных учебных заведениях. Оформила и выпустила несколько книг. Организовала выставки живописи и фотографии и в них участвовала. Является членом разных литературных и спортивных организаций.

Прозрачная печаль

Время

На устах

Осеннего

Солнца

Печальная

Тает

Улыбка,

А ветер

Кружит

Вальс

С осенней

Листвою.

Тают,

Тают

В памяти

Знакомые

Лица,

Осень

Приползла,

А мы —

Не с тобою…

Лишь

Анютины

Глазки,

Прищурившись,

Печалиться

Стали:

И к чему

Радоваться?

Зима

Во двор

Скоро

Грянет!

А глаза

Синие,

Что издали

Долго

Сияли,

Погаснут,

Как звёзды,

И в душе

Ни следа

Не останется!

Мне без тебя не скучно

Мне

Без

Тебя

Не

Скучно,

А ты

Всё

Будешь

Скучать,

Когда

Ветви

Дрожащие

Ясеня

Печально

В окно

Постучат.

Когда

Ивы

Крикливо

Заплачут

Со стаей

Журавлей,

Кто

Для тебя

Останется

Любимой

И милей?

Кто же

Тебя

Приголубит?

Кто тронет

Щёку

Рукой?

Завыла

Ранняя

Вьюга

И всё

Унесла

С собой…

В день усопших

В день

Усопших,

Когда

В ночи

Моргает

Море

Свечек,

Ты вспомнишь

Обо мне.

Но не

Горюй

И не гони

Печаль.

Только

Теперь

Начнёшь

Ценить,

Как

Горячо

Тебя

Любил я,

Прошедших

Дней

Безумно

Станет

Жаль…

Но не

Вернётся

Ни секунда…

Слеза уж

Высохла,

Не плачь!

А свечи

Маются,

Шуршит

Листва

Воспоминаний…

Хохочет

На ветру

Судьба —

Палач…

Осеннее цветение

Птицы,

Как

Бусы,

Повисли

На проводах,

Луга

Холодным

Туманом

Окутались:

Осень

Спешит.

На полях

Озимь

Посеяна.

Капает.

Дрожат

Цветы

Последние

В сумерках.

На заборе

Уже

Повисли

Цветки

Георгинов,

Заплакали

Горько

Анютины

Глазки…

Паук

Нашёл

Уголок

Тёплый,

Укутался

И заснул

Сладким

Сном,

Как

В зимней

Сказке.

Танцуем

Танец

Жизни,

Мой

Милый,

Держи

Мою

Руку

Крепко,

Любимый,

Поцелуй

Меня

В губы…

Затерялись

Мы оба

В позднем

Осеннем

Цветенье,

Но роковые

Птицы

Над нами

Уж

Кружат…

Прозрачная печаль

Прозрачная

Печаль

На

Мою

Душу

Легла.

Не

Помогают

Весна,

Шампанское,

Вино…

Уплыли

Вдаль

Златые

Времена,

И, кажется,

Счастливой

Была

Так

Давно…

Бездонные

Глаза

Манили

Издали,

И трепет

Тела,

И объятие

Рук…

Осталась

Лишь

Голубизна

Озёр,

Вершины

Гор

И…

Направление:

Юг.

О, сладость

Губ!

Как

Горный

Мёд,

Горчит!

Паденье

Вниз

С гаснущей

Волной…

Мгновение,

Остановись,

Я так

Хочу

Ещё

Побыть

С тобой…

Вечерняя звезда

Вечерняя

Звезда

Глядит

Через

Окно.

За далью

Вдаль

Манит

Меня.

Где

Острые

Вершины

Гор,

Где

Розовый

Рассвет

И песни

У костра.

И огонёк

Во мгле,

И биение

Сердец

Со стуком

Молотка,

И холод —

Ледоруб.

Осталась

Позади

Угрюмая

Река,

Улыбка,

Поцелуй

Твоих

Уставших

Губ.

Берёзовая грусть

О,

Моя

Берёзовая

Грусть,

Что

Белеешь

У серой

Дороги?

Жизнь

Свою

Я знаю

Наизусть,

То, что

Будет —

Лишь

Спросить

У Бога.

Всё

Равно

«Спасибо»

Я скажу,

За мгновение,

Что жизнь

Дарила.

И за

Тёплый

Взгляд,

За доброту

И за то,

Что миг

Тебя

Любила.

Города и люди

В Петербурге вечер

Тающий

Вечер

Капает

С крыш

Старого

Петербурга,

А в переулке

Целуются

Молодые

И крепко

Обнимают

Друг

Друга.

И в тот же

Момент

Вдалеке

Дальнем

Парни

Держат

В руках

Автоматы…

И скрип

Танков,

И свист

Гаубиц

Кроется

Матом…

А кто

Их

Обнимет?

Кто

Поцелует?

Кто

Приголубит?

А ведь

В бою

Рукопашном

Их

Скоро

Зарубит.

Так

Зачем,

Мать

Божья,

Забыла

Про

Них

ТЫ???

И почему

Им

Такая

Судьбоносная

Карта

Упала?

Народ

Ждёт

С нетерпеньем

Кончины

Войны

И чтоб

Побыстрее

Мир и

Покой

Настали.

Вечерние раздумья

Посиди,

Посмотри

И послушай

Вечерний

Звон…

Солнце

Гаснет,

И тени,

Как воры,

Скользят

На бетон.

Птицы

Ахнули

Вверх

И оставили

Плачущий

Клён…

А старушка

Закрыла

Калитку

И тихо

Ушла

На перрон.

О… моя

Экзистенция!

Ты шрамом

Лежишь

На груди!

А бежать ли

Вперёд?

Неужели

Уж всё

Позади?

У городской витрины

Светлый

Весенний

День.

От жары

Даже

Тени

Окаменели,

А душистый

Жасмин

Гласил

Надежду.

Бабушка

Аня,

Анна Петровна,

Придумала

Проветрить

Похоронную

Одежду.

Надела

Фиолетовое

Платье,

Синюю

Накидку,

Туфельки

Чёрные,

Личико

Розой

Горит.

Сумка,

Полная

Безделушек,

На ажурной

Руке

Висит…

Помчалась

Чайкой

На авеню

И тут

Как тут

У витрины

Пригрелась:

Собою

Любуется!

Ах, какая

Красавица!

И вдруг

Повернуть

Жизнь

Назад

Захотелось…

Плывёт

Рекою

Толпа:

Молодые

Целуются,

Дети

Прыгают,

Люди

Спешат

Не глядя,

Всё про

Себя,

И других

Забыли…

Изредка,

В изумлённых

Глазах

Прохожих

Возникает

Вопрос:

Бабуля

Аня Петровна,

Неужели,

Когда-то

Вы жили?

А бабуля

Улыбается

И смотрит

Из городской

Витрины,

Такая

Весёленькая

И одинокая,

Ожидая

Своей

Кончины…

Стихотворение о васильке

Сегодня

В наш

Двор

Смерть

Пришла…

Кружила

Долго,

Как

Ворона…

(Никто

Не слышал

Её стона).

И видит:

Василёк

Бездомный

Лежит

Спокойно

На бетоне.

Шепнула

Тихо:

«Уж пора!»

И быстро

Душу

Увела.

И бедное

Скрутившись

Тело

Лишь

В одиночестве

Белело,

А дом

Дышал

Субботним

Сладким

Сном,

Не зная

Ничего

О нём.

Когда

Мигалка

Прилетела

И бедолагу

Увезла,

Весь

Дом

Вздохнул:

«Эх, обошла!»

И быстро

Все

Забыли

Случай…

Но, когда,

Выходит

Полная

Луна,

Приходит

Блудная

Душа,

Сидит

И плачет

На крыльце:

Ей жалко

Тело,

В котором

Жить

Судьба

Велела.

Но —

Не согрела

Не смогла…

И Вечность

Скоро

Позвала.

Разочарование

В погребе

Пьют

Вино.

Дым

В дыму

Висит.

Погасли

Окна

Давно,

И старый

Город

Спит.

А страстей

Током

Бьёт

Среда,

Среда

Любвеобильная.

В дыму

Плывёт,

Качая

Бёдрами,

Мадонна

Сексапильная!

О, мир

Безумный,

Мир

Страстей!

Он ложный…

И память

Как

С накидкой!

В переулке

Ждёт

Луна

С предательской

Улыбкой.

Что потеряла?

Что нашла

В этом

Чужом

Пространстве?

Ворвалась

Вихрем

В мир

Иной

Меж

Ложью и

Обманом…

Японские записи

В муравейниках

Метро Токио,

В переулках

Суеты,

Меж

Реклам

Шарпа

И Нокия

Ищу

Оторванную

Нить.

Усталые,

В одно лицо

Люди,

Не замечая

Ни себя,

Ни других,

Как ласточки,

В чёрно-белых

Костюмах,

Сумеют

Толпою

Плыть.

А в тёмном

Молебном

Доме

Царит

Душевная

Благодать…

И запах

Сандала

Лёгкий

Зовёт

В небесах

Летать…

Закрываю

Глаза

В прошлое

И стараюсь

Этим днём

Жить.

А, может,

Любила

Тебя

Всю жизнь,

Не позволяя

Себя любить?

На Хельсинкском вокзале

На Хельсинкском

Вокзале

Вечер.

Спешат

Все уехать

Хоть

Куда.

Лёгкая

Суета

Царит

В воздухе.

Стучат

Да стучат

Поезда.

Один

Бомжак

И три

Проститутки

Всё крутятся

И крутятся

Кругом.

От Ляльки —

Красавицы

(Все пальцы

В перстнях)

Подуло

Шанель —

Ветерком…

Спокойный

Северный

Мир

Засыпает:

Завтра

Новый

День.

И только

Останется

На привокзальной

Площади

Одна

Блуждающая

Тень…

И ехать

Некуда,

И бежала

Ниоткуда,

И самой

Себя не

Понять…

В Хельсинки

День гаснет:

Стало

Сумрачно,

А поезда

Стучат

Да стучат…

По проспекту Гедиминаса

Иду

По проспекту,

И мне

Тяжело

На душе.

Куда

Исчезли

Знакомые

Лица?

Город

Стал

Мне

Чужим

И пустым…

Часть

Собралась

На горке

И там

Продолжает

Плести

Небылицы.

Вечность

Терпелива:

Там остаёшься

Умным

И молодым!

Другие

Проскачут,

Как

Мимолётные

Птицы,

Спрятавшись

В шарфе,

Воротнике,

Во взгляде

Пустом…

Интеллигентов

Уже нет,

Только

Интеллектуалы

Шастают

В Париже,

В Нью-Йорке,

И не с кем

Потолковать

Ни о ком,

Ни о чём…

Я чувствую

Яму, в которой

Пропали

Те, молодые,

Которые

Пришли нас

Заменить.

Они в чужой

Культуре

Уже делают

Прививки,

Потому

Что Родина

Стала

Мачехой,

И не хочется

Их никому

Понять…

Иду

По проспекту,

И больно

Мне не хватает

Их улыбок

И жестов,

И просто

Походки.

Зато

Вильнюс

Мне стал

Чужим

И пустым…

Но мне

Хочется

Верить,

Не пройдёт

И ста лет,

Зацветут

Опять

В Вильнюсе

Липы,

Затолпят

Улицы

Люди…

И город

Опять

Станет

Красивым

И молодым.

Шнипишкес

Ветерок

Осенний

Дворики

Метёт,

Кармен

Чернобровая

Окно

Стережёт.

И никто

Не ждёт

Здесь

Незваных

Гостей.

Во дворе

Чирикают

Дети

Всех

Мастей.

Но…

Домики

Хилые

Станут

Под расчёт,

И лицо

Немилое

В прошлое

Уйдёт…

А пока —

На тротуаре

Колонка

Течёт,

А под

Забором —

«Фиалка»

Цветёт…

Скоро

Кукарекнет

«Красный

Петушок»,

Да запламенеет

Огненный

Цветок!

Шнипишкес

Стирает

С города

Лица…

Жадности

И мерзости

Не видно

Конца…

Каунасские этюды

Базар

В старом

Городе

Шумит

Базар,

И пахнут

Раки

Укропом.

А я

Потеряла

Речи

Дар,

И горло

Комком

Засохло.

Зажала

В ладони

Пять

Копеек —

Столько

Стоили

Раки,

А под

Столом

Шарят

Ребята,

Нашли

Денежки —

Начались

Драки!

Ветром

Лечу

К дедуле —

Держу

В кулаке

Копейки,

Ребята

Добыли

Свой

Навар:

Мы

Все

Нищеты

Ячейки…

А раки

Пахнут

На

Весь

Базар,

Наводят

В душе

Печаль…

Ушёл

В небытьё,

Как

Дальнее

Детство —

Его мне

Безумно

Жаль…

Приходит

Во сне

Ко мне,

Как

Призрак,

Езда,

Как

Горб —

И некуда

Спрятаться,

И некуда

Деться…

В старом

Городе

Снесли

Базар…

Не исчезай,

Приди,

Хоть

Во сне,

Милый

Призрак

Дальнего

Детства…

Грузины и гвоздики

(Дружба народов)

Девчонки

Любили

Красивых

Грузинов,

И их

Грузины

Любили,

Кружилось

Их счастье

В любовном

Кругу,

И все

Одурманены

Были.

Но рухнуло

Как-то

Неожиданно

Всё:

Остались

Пустые

Плафоны…

Грузины —

Девчонки,

Гвоздики —

Грузины,

Фуражки —

Аэродромы…

Весна в старом городе

В двориках

Старого

Вильнюса

Белые платья

Вишни надели

И ждут

Хоть

Случайных

Пчёл.

Бомжак

В оборванных

Лохмотьях

Смотрит

На тающее

Солнце

Пустыми

Глазами:

Всё обчёл —

И ничего

Нe нашёл!

А воробьи

Радуясь

В грязном

Песке

Купаются,

Учат

Воробушки

Жить.

Кот на

Подоконнике

Вертит

Хвостом,

Кошке

Кается

И обещает

Любить.

Парни

И девушки,

Смеясь,

На скамейке

Стараются

Что-то запеть:

Им ещё

Жить да жить…

Весна:

Все сходят

С ума,

Пахнет

Сирень…

И губы

Шепчут:

«Любить».

Коростель

Коростель,

Ночная

Певунья,

Что ж

Колдуешь

Ты песней

В ночи?

На полях,

Окутанных

Мглою,

В полнолунной

Бродишь

Тиши?

Хриплый,

Звонкий,

Тоскливый

Голос,

Скромный

Облик,

Но твёрдый

Шаг.

Нелегко

Даются

Высоты,

Зато

Крепкий

Крыльев

Размах!

Ты меня

Провожаешь

С детства…

До сих пор

Я помню глаза:

Удивлённо

Смотрела,

Молча,

Как нашла

Я твой

След

На лугах?

Коростель,

Ночная

Подруга!

Замерла

Я на божьих

Лугах…

На рассвете

Ищу

Ответа:

Тайны

Жизни

В твоих

Глазах.

Осень

Солнечные

Зайчики

На пороге

Спят.

Над

Забором

Клёны

Кудри

Золотят.

«Что-то

Стало

Грустно,

О, любимый

Друг!» —

«Просто,

Просто

Осень

В сердце

И вокруг…» —

«Ей! —

Кричу

Журавле.

– Помаши

Крылом!»

Тихо

Дождик

Тикает

Под

Моим

Окном.

В Альпах

Полнеющая

Луна

Дружелюбно

Мне смотрит

В глаза,

Я стою

У окна,

А вершины

Спросонья

Вздыхают…

Альпы,

Альпы,

Счастливая

Сторона —

Эльдорадо

Своим

Называю!

Сабли

Острые

Блестят

На Луне,

Большая

Медведица

Валяется

На небосводе…

Смотрю

На горные

Цепи,

И у меня

Светло

На душе.

Я тихо

Шепчу

Молитву:

Горы —

Это

Орлиный

Полёт,

Это воля,

Это чувство

Свободы!

Скачу на Пегасе

Скачу

На Пегасе

По Птичьей

Тропе

И с Пегасом

В Божьей

Любви

Купаюсь!

За бурную,

Интересную

Жизнь

Благодарна,

О, Господь,

Тебе!

Я люблю

Всю

Вселенную:

С радостью

Её обнимаю!

Я люблю

Всех и всё!

И низко

Кланяюсь

Тебе

За то, что

До сих пор

Непонятна

Мне скука…

Клоню

Голову

Покорно,

Принимаю

Дары

Судьбы:

Грусть,

Любовь,

Дорогу

Горы,

Разлуку…

Времена года, мгновения…

Лето

Луна,

Как

Сумасшедшая,

Бродит

По облакам…

Густой

Запах

Шиповника

Целится

Меня

Задушить!

Встала

Высокая

Рожь

На холме

Стеной!

А вдали

Перепелиная

Песня

Звенит…

Смешался

Запах

Травы

И цветов,

Побегов

Берёз

И сосны.

Лето

В зелёном

Плаще

За мною

Стоит,

Хоть

Солнце

Ещё

Весеннее

Длинного

Дня.

Лето

Обнимает

Меня

И кроет

Плащом.

Лето —

Это

Привычка,

Это —

Костёр

Без

Огня!

Ползёт осень

Облизывает

Пустые

Поля

Шелковистым

Языком

Туман.

Сладко

Спит

Уставшая

Земля —

Пролетел

Дождливый

Ураган.

На полянах

Пусто.

Тишина.

Облилась

Калина

Кровью

На заре.

Загорелись

Желтизной

Огня

Тополей

Вершины

На горе.

Радостно

Белеет

На опушке

Лишь

Берёзы

Тонкий

Стан…

Ползёт

Осень.

Суета.

Журавли

Плетутся

В караван.

Ложный огонёк

В проруби

Облаков

Засыпает

Луна.

На полях

И лугах

Забелела

Зима.

И далёкий

Дымок,

Как

Значок

Теплоты,

Манит

Нас

Заглянуть,

Заблудилась

Ли ты?

Приютил

И пригрел,

А поймёшь

Лишь

Потом,

Что привёл,

Приютил

Злой

Колдун

В этот

Дом…

По безлюдным

Полям

И по звёздной

Дороге

Ты летишь

Босиком,

Колет

Голые

Ноги —

Разрывается

Сердце,

А в глазах

Словно

Ночь…

Ах, оставьте меня,

И все демоны,

Прочь!

Вряд

Ли снова

Решусь

Постоять

На дороге,

А вокруг

Лишь

Зима

И сугробы,

Сугробы…

Бумажные цветы

Вечер

Гаснет,

Воют

Провода,

И слезинка

На щеке

Повисла…

Поняла, что

Расстаёмся

Навсегда —

Уж не нам

Весною

Пахнут

Вишни.

Тает

Боль,

И с ветерком

Летят

Года…

Когда

Случайно

В памяти

Порылась —

Нашла

Дешёвые

Бумажные

Цветы,

И не поверила,

Что с нами

Это было!

Удар

Ударили

Прямо

В сердце.

Не знаю,

Куда

Деваться,

В какую

Страну

Податься,

Где

Найти

Отчий

Дом.

Грязные

Руки

Виновных

Таскают

В чёрные

Ады

Дрожащие

Руки

Шайтанов,

Не знают

Слово

«Потом»…

Духовности —

Нет.

Потеряли.

Морали —

Нет.

Проворонили.

Наука

Стала

Служанкой

И в

Пекле

Варит

Суп.

На горизонте

Ада

Ищут

Просвета

Храбрые,

Падая

В грязные

Смолы.

Никто

Не идёт

На уступ.

Жёлтые

Змеи —

Предатели

Глотают

Сердца

Мерзкие.

Виновных

Искать

Не будут —

Лишь

Слышен

Рёв

И плач…

Считает

Брезгливо

«Зелёные»

И шепчет

Проклятия

Страшные,

Считая

Мерзкие

Души

В чёрной

Дыре

Палач.

«Что же…»

Что же,

Берёза,

Белеешь

Вдали?

Далеко

За чертой

Горизонта…

Потихоньку

Сижу

На мели,

Пью

Вино

В ресторане

«Бельмонто».

Радость

Бывших

Прошедших

Дней

И объятия

Сладко

Слепили,

Утонули

В людской

Суете

И давно

В небеса

Уплыли.

И, мотаясь

В чужих

Городах,

Мне всегда

Мерцает

Вдали

Синева

Двух

Бездонных

Озёр

И берёза

На

Краю

Земли.

Прошла

Печальная

Луна

После

Ливня

Осеннего…

Деревья

Стоят

Спокойно:

Лето

Кончается.

Скоро

Божья

Кисточка

Раскрасит

Кудри

Деревьев:

И не

Хочется

Верить,

Что зима

Приближается.

О… … …

Кружится,

Кружится

Вечное

Колесо

Жизни.

И дверь,

К счастью,

Всегда

Открыта.

И непонятно,

Почему

Судьба

Прошла

Мимо,

Оставляя

Мне

Пустое

Корыто.

Море

Море

Воет,

И волны

Плещут,

Упало

Солнце,

Вода

Темнеет,

А моё

Сердце

Тоска

Застала,

Костёр

Любви

Лишь

Только

Тлеет…

Где ты

Теперь,

Моя

Поздняя

Радость?

Кто

Тебя

Любит,

И кто

Приголубит?

Бушуют

Волны

Вечерние

В сумерках,

На берег

Падают,

Ноги

Целуют…

Notes

1

Примечание: изданы «В поисках Шамбалы», «Призрачная Шамбала», «У каждого своя Шамбала», готовится к изданию – «Много ложных дорог в Шамбалу».

2

Деревня под Смоленском.

3

Данный отрывок, состоящий из 8 глав из эссе о Франции, ранее нигде не был опубликован, публикуется с незначительными сокращениями.

4

Примечание автора. В России (прежде всего, в Москве) давно, с конца нулевых появились французские вина: в основном, первой и второй категории, иногда, довольно редко, встречаются вина третьей категории. Но надо сказать, цены в два-три раза превышают цены во французской коммерческой сети. Поэтому очень хороших вин в России пока нет (и, вероятно, при такой винной политике долго не будет). А кроме того, употребление хороших дорогих вин требует развитого вкуса – в прямом и переносном смысле. И всё-таки хочется верить в то, что и на этой улице будет когда-нибудь праздник.

Content

Библиотека современной литературы. Выпуск 3
(составитель Ольга Павлова)

Алла Валько

Венское кафе, или Разговор о патриотизме

Воспоминания детей войны

Девочки войны, которым теперь далеко за 80

Если заглянуть в душу…

Позднее раскаяние

Валерий Василевский

Литературное наследие – XXI век: имена и фигуры. Виват тебе, воспоминанье!

Стихи

Старый блокнот

Выиграть свой первый бой

Куда пропало бабье лето?

Путь в Шамбалу

Восторг души

Уж выросли дело и тело

Нашей памяти луч

Плата

Тоска по Смоленску

«Снятся мне города моей юности…»

Свидание с юностью…

Мечты, видения…

Кисловодску, лидеру поэтичных городов России

Краевед, Таничевед, душевед

Душу песней оживи

Послание друзьям

Сердца не делят на троих

Судьба

А для кого будет завтра? (Почти невыдуманный рассказ)

«…Жить единым человечьим общежитьем» (Тропинки в прошлое)

Александр Зубков

Большая страна Китай

Софья Оранская

Отрывок из культуро-социологического эссе «Франция, семь лет размышлений» в двух частях, 70 главах

«Горько!»

«Век живи – век учись»

«С милым рай в шалаше»

«На что и клад, коли в семье лад»

«Была бы охота…»

«Выпьем кружку!»

«Дорога ложка к обеду»

«Брожу ли я средь улиц шумных…»

Регина Рего

Прозрачная печаль

Время

Мне без тебя не скучно

В день усопших

Осеннее цветение

Прозрачная печаль

Вечерняя звезда

Берёзовая грусть

Города и люди

В Петербурге вечер

Вечерние раздумья

У городской витрины

Стихотворение о васильке

Разочарование

Японские записи

На Хельсинкском вокзале

По проспекту Гедиминаса

Шнипишкес

Каунасские этюды

Базар

Грузины и гвоздики (Дружба народов)

Весна в старом городе

Коростель

Осень

В Альпах

Скачу на Пегасе

Времена года, мгновения…

Лето

Ползёт осень

Ложный огонёк

Бумажные цветы

Удар

«Что же…»

Прошла

Море

Notes