Сьюзен Коллинз

Рассвет Жатвы

Посвящается Ричарду Реджистеру

«Любая пропаганда – ложь, даже когда говоришь правду.

Но это не важно, если знаешь, что делаешь и зачем».

Джордж Оруэлл

«Правда с умыслом дурным Хуже, чем любая ложь».

Уильям Блейк

«Для тех, кто рассматривает человеческие отношения с точки зрения философии, нет ничего удивительнее легкости, с которой меньшинство управляет большинством, и безоговорочного смирения, с которым люди поступаются чувствами и страстями в угоду чувствам и страстям своих правителей. Если мы зададимся вопросом, какими средствами достигается сей поразительный эффект, то обнаружим, что, поскольку сила всегда на стороне управляемых, правителям остается уповать лишь на общественное мнение. Таким образом, правительство опирается на общественное мнение – на нем основаны как самые деспотические и милитаризованные режимы, так и самые свободные и популярные».

Дэвид Юм

«Оснований предполагать, что завтра солнце не взойдет, у нас ничуть не меньше, чем оснований ожидать его восхода».

Дэвид Юм

Suzanne Collins

SUNRISE ON THE REAPING

© Suzanne Collins, 2025 Школа перевода В. Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Часть I

День рождения

Глава 1

Если угораздило родиться в день Жатвы, то из плюсов – возможность подольше поспать. Дальше все катится под откос. Едва ли избавление от занятий в школе стоит ужаса, который испытываешь во время жеребьевки. Даже если твое имя не вытащат, то праздничный торт никому не лезет в горло после того, как двоих ребят насильно уволокут на заклание в Капитолий. Я переворачиваюсь на другой бок и накрываю голову одеялом.

– С днем рождения, Хеймитч!

– С днем рождения! – Мой десятилетний братишка Сид трясет меня за плечо. – Сам просил побыть твоим будильником! Сказал, что хочешь добраться до леса на рассвете.

Так и есть. Я надеюсь управиться с работой до церемонии и посвятить остаток дня двум занятиям, которые люблю больше всего, – бездельничать и проводить время со своей девушкой, Ленор Дав [1]. Мама мне в этом всячески препятствует и регулярно напоминает, что я должен хвататься за любую грязную и трудную работу, ведь зашибить пару монет способны даже самые последние бедняки. Учитывая, какой сегодня богатый на события день, она наверняка даст мне немного свободы, если я выполню свои обязанности по дому. Разрушить мои планы могут только распорядители Игр.

– Хеймитч! – кричит Сид. – Солнышко встает!

– Ладно, ладно. Я тоже!

Скатываюсь прямо на пол и напяливаю шорты, пошитые из мешка из-под муки, выданной правительством. Пониже спины красуется надпись: «Любезно предоставлено Капитолием». Мама все пускает в дело. Она овдовела совсем юной, когда отец погиб в пожаре на угольной шахте, и вырастила нас с Сидом, заделавшись прачкой и экономя буквально на всем. Зола из очага идет на хозяйственное мыло, растолченные яичные скорлупки – на удобрения для огорода, а из этих шортов когда-нибудь выйдет плетеный половичок.

Заканчиваю одеваться и бросаю Сида обратно в кровать, где он тут же зарывается в лоскутное одеяло. В кухне хватаю кусок кукурузного хлеба – подарок на день рождения – вместо темного грубого печева, что мы готовим из капитолийской муки. На заднем дворе мама уже вовсю мешает палкой в выварке, и ее руки напрягаются, когда она переворачивает горняцкий комбинезон. Ей всего тридцать пять, но жизненные невзгоды уже прочертили на ее лице глубокие борозды.

Мама замечает меня в дверях и утирает лоб.

– Поздравляю с шестнадцатилетием! Соус на плите.

– Спасибо, мам! – Перед выходом из дома я успел заглянуть в кастрюльку с тушеными сливами и положить парочку на хлеб. Сливы мне попались в лесу буквально на днях, и до чего же приятно обнаружить их на плите горячими и сладкими!

– Сегодня нужно наполнить бак, – говорит мама, когда я прохожу мимо.

У нас в кране есть холодная вода, однако напор настолько слабый, что ведро и за сто лет не наполнишь.

Мы собираем дождевую воду в специальную бочку, в которой мама – за отдельную плату – полощет вещи (так они получаются мягче), а для обычной стирки используем колодезную. Даже при помощи Сида возня с насосом и наполнение бака занимают пару часов.

– До завтра не подождет? – спрашиваю я.

– Вода на исходе, а у меня гора стирки.

– Тогда давай после обеда, – говорю я, пытаясь скрыть разочарование. Если Жатва закончится к часу и нас в этом году не выберут, я управлюсь с водой к трем и еще успею увидеться с Ленор Дав.

Серые, обшарпанные дома Шлака надежно укрывает дымка. Картина вполне мирная, если бы не вопли детей, которым снятся кошмары. В последние несколько недель, по мере приближения Пятидесятых Голодных игр, этих звуков становится все больше, как и моих тревожных мыслей, хотя я изо всех сил стараюсь им не поддаваться, как бы пытаясь с ними спорить. Вторая Квартальная Бойня. В два раза больше детей. Волноваться ни к чему, говорю я себе, тут уж ничего не поделаешь. Словно две Голодные игры одновременно. Повлиять на исход Жатвы или на то, что за ним последует, невозможно. Так что не давай пищу своим кошмарам. Не позволяй себе паниковать. Не потакай Капитолию. Он и так забрал почти все.

Я шагаю по пустой, усыпанной шлаком улице к холму, где находится шахтерское кладбище. Склон загроможден разномастными могильными плитами – от каменных с вытесанными на них именами и датами до простых деревянных досок с облупившейся краской. Мой отец похоронен на нашем семейном участке. У Эбернети – свой клочок земли с одной известняковой плитой на всех.

Торопливо оглядевшись – лишних свидетелей здесь встретишь редко, особенно на рассвете, – я проползаю под забором в лес, который начинается снаружи Дистрикта-12, и направляюсь на винокурню. Гнать самогон с Хэтти Минни – занятие рискованное, но это просто цветочки по сравнению с охотой на крыс или чисткой выгребных ям. Она требует от меня выкладываться на полную, да и сама пашет как вол. Хотя старушке хорошо за шестьдесят, она легко даст фору тем, кто вдвое младше. Тяжелой работы много: собирать дрова, таскать зерно, выносить полные бутылки и возвращать пустую тару. Всем этим занимаюсь я – мул Хэтти.

Дохожу до нашего так называемого склада – голой полоски земли под ветвями раскидистой ивы, куда Хэтти выгружает припасы. Меня ждут два двадцати-пятифунтовых мешка дробленой кукурузы. Закидываю по одному на каждое плечо и за полчаса добираюсь до винокурни, где Хэтти уже возится возле котла с брагой у остатков костерка. Она протягивает мне деревянную ложку с длинной ручкой.

– Хочешь помешать?

Бросаю мешки с кукурузой под навесом, где мы держим припасы, и торжественно поднимаю ложку.

– Ого, повышение!

Это что-то новенькое – теперь я допущен к браге! Может, Хэтти начала готовить меня к тому, чтобы я стал ее партнером? Если будем гнать вдвоем, то серьезно увеличим выход, а спрос на выпивку всегда больше, чем предложение, даже для той мутной дряни, которую она гонит из капитолийского зерна. Хороший продукт раскупают солдаты-беспредельщики (то есть миротворцы) и богатенькие жители дистрикта. Бутлегерство запрещено по меньшей мере десятью законами, и если новый глава миротворцев не окажется любителем крепких напитков, то нас мигом посадят в колодки или чего похуже. Работа в шахте, конечно, гораздо тяжелее, но за нее тебя не повесят.

Пока Хэтти складывает пинтовые бутылки с самогоном в корзину, выложенную мхом, я сажусь на корточки и принимаюсь вымешивать брагу. Когда та немного остывает, я переливаю ее в глубокое ведро, а Хэтти добавляет дрожжей. Я ставлю брагу под навес, чтобы забродила. Сегодня Хэтти перегонкой не занимается, поскольку не хочет рисковать: боится, что дымок привлечет внимание, если туман рассеется. Местные миротворцы смотрят сквозь пальцы на винокурню Хэтти и лавочку в Котле, старом угольном складе, который служит нам черным рынком, но она боится, что нас заметят из планолета их сослуживцы из Капитолия, пролетающие низко над лесом. Таскать бутылки сегодня тоже не придется, так что я приступаю к рубке дров на неделю. Пополнив запасы, я спрашиваю, нужно ли еще что-нибудь сделать, и Хэтти лишь качает головой.

Хэтти расположила меня к себе тем, что иногда расщедривается на чаевые. Получку она отдает сразу моей матери, а мне потихоньку сует какую-нибудь мелочь. Пригоршню дробленого зерна я отношу Ленор Дав для ее гусей, пакетик дрожжей обмениваю на что-нибудь полезное в Котле, а сегодня получил целую пинту самогона для себя лично! Она улыбается щербатой улыбкой и говорит:

– С днем рождения, Хеймитч. Полагаю, раз ты достаточно взрослый, чтобы его гнать, то и выпить можешь.

Я невольно соглашаюсь, хотя и не пью. Бутылка пригодится – ее можно легко продать или даже подарить дядюшке Ленор Дав, Кларку Кармину, чтобы задобрить. Вроде бы сын прачки – существо безобидное, но мы, Эбернети, в свое время были известными бунтарями, и, вероятно, от нас до сих пор веет мятежом, ароматом в равной степени пугающим и соблазнительным. После смерти моего отца пошли слухи, что пожар произошел не случайно. Некоторые говорили, что он погиб из-за диверсии на шахте, другие утверждали, что капитолийские хозяева месторождения специально ликвидировали его бригаду как шайку смутьянов. Так что, возможно, проблема в моей родне. Миротворцев Кларк Кармин особо не жалует, но он и не из тех, кто рвется с цепи. Или ему просто не нравится, что племяшка водится с бутлегером, хотя работа у меня стабильная. В общем, независимо от причин, от него редко дождешься чего-нибудь, кроме сдержанного кивка. Однажды он заявил Ленор Дав, что такие, как я, умирают молодыми, что вряд ли можно считать хорошей рекомендацией.

Я порывисто обнимаю Хэтти, и она вскрикивает.

– Перестань! Все еще крутишь с той девчонкой?

– Еще как! – отвечаю я со смехом.

– Вот к ней и ступай. Сегодня ты мне не нужен.

Хэтти отсыпает мне пригоршню дробленой кукурузы и машет, мол, иди. Я ссыпаю зерно в карман и срываюсь с места, пока она не передумала и не лишила меня лучшего подарка: возможности побыть с моей девушкой. Знаю, следовало бы вернуться домой и натаскать воды, но мысли о поцелуях не дают мне покоя. Все-таки у меня день рождения, и в кои-то веки бачок может обождать.

Пока я бегу по лесу, туман понемногу рассеивается. Большинство жителей восхищаются красотой Луговины, однако Ленор Дав называет ее прибежищем приговоренных, ведь там можно спрятаться от миротворцев. Ей присущ мрачный взгляд на некоторые вещи… Впрочем, чего еще ожидать от той, кого назвали в честь мертвой девушки? Точнее, половину имени она получила в честь мертвой девушки Ленор из старинного стихотворения, а вторую – в честь оттенка серого, о чем я узнал в день нашей первой встречи.

Это случилось осенью после того, как мне исполнилось десять и я впервые пролез под забором, огораживающим наш дистрикт. Прежде меня удерживал страх перед законом и хищниками, пусть их и мало. В конце концов меня уломал мой друг Бердок, сказав, что ходит в лес постоянно и никого там нет, да еще яблок можно набрать, если умеешь лазать по деревьям. Лазать я умел, яблоки любил. К тому же он был младше, и мне не хотелось выставить себя трусишкой.

– А такое слыхал? – спросил Бердок, когда мы углубились в лес.

Он склонил голову набок и запел своим замечательным голосом – высоким и приятным, как у взрослой женщины, только более чистым, без всяких там переливов. Все замерло, и тут сойки-пересмешницы принялись за ним повторять. Я знал, что они подражают другим птицам, но никогда не слышал, как они поют для человека. Здорово впечатляет! И тут на голову Бердока упало яблоко, оборвав пение.

– Кто тут раскудахтался перед моими птицами? – спросил девчачий голос.

А вот и она, футах в двадцати над землей, растянулась на ветке, словно у себя дома. Кривые косички, грязные босые ноги, грызет яблоко, в руке книга в матерчатом переплете.

Бердок покачал головой и засмеялся.

– Привет, кузина. Разве тебе можно ходить сюда в одиночку? Лично мне нет.

– Значит, я тебя не видела.

– Я тебя тоже. Брось нам яблочек, ладно?

В ответ она встала на ветку и принялась подпрыгивать, осыпая нас градом яблок.

– Погоди, у меня есть мешок! – Бердок убежал.

Девчонка спустилась по веткам и спрыгнула на землю. Прямой кузиной Бердоку Эвердину она не приходилась, просто со стороны его матери у них были какие-то дальние родственные связи. Я видел ее раньше в школе, – немного застенчивая, вспомнилось мне, – однако даже не разговаривал с ней. Она тоже не спешила со мной общаться, просто стояла и смотрела, пока я сам не нарушил молчание.

– Хеймитч.

– Ленор Дав.

– Как птица?

– Нет. Как цвет.

Голова у меня пошла кругом, и с тех пор Ленор Дав так и продолжает сводить меня с ума. Вскоре она встретила меня в школе, открыла потрепанный словарь и ткнула пальцем: «Цвет голубиный. Теплый оттенок серого с легким лиловатым или розоватым отливом». Ее цвет, ее птица, ее имя.

И я стал за ней наблюдать, замечая все больше деталей. Под выцветшим комбинезоном и рубашкой скрывались пятна цвета: то голубой платочек из кармана выглянет, то мелькнет малиновая ленточка, пришитая внутри рукава. С заданием в классе она справлялась быстро, а потом сидела и смотрела в окно, не привлекая к себе внимания. Я заметил, что ее пальцы двигаются, словно нажимая на невидимые клавиши, играют музыку к песням. Туфелька соскальзывала, и ножка в чулке бесшумно притопывала по деревянному полу. Музыка была у нее в крови, как и у ее дядюшек. И в то же время она казалась иной. Ее меньше интересовали приятные мелодии, скорее манили опасные слова. Такие, что ведут к бунтарским выходкам. Такие, за которые ее дважды арестовывали. Тогда ей было всего двенадцать, и ее отпустили. Теперь все может закончиться иначе.

Дойдя до Луговины, я пролезаю под забором и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться на Ленор Дав, сидящую на любимом камне. На солнце ее волосы отсвечивают рыжим. Она склоняется над старинным аккордеоном, выжимая из старых мехов серенаду для дюжины гусей, щиплющих траву, и поет голосом мягким и западающим в душу, словно лунный свет.

Повесят мужчину и высекут женщину,

Что гуся с общинного луга крадут,

Но гуляет на воле худший злодей,

Что крадет общинный луг у гусей.

Слышать, как она поет, – особое удовольствие, ведь на публике Ленор Дав этого не делает никогда. Оба ее дяди скорее музыканты, чем певцы, поэтому они просто играют, а пение оставляют публике, если той угодно. В любом случае Ленор Дав так нравится больше. Она слишком нервничает, если приходится петь перед публикой. У нее ком в горле встает.

Кларк Кармин и второй дядя, Тэм Янтарь, растят Ленор Дав с тех пор, как ее мать умерла родами, а загадочного отца никто не видел. По крови они не родня – у нее фамилия Бэйрд. Заботливые дядюшки заключили сделку с мэром, в чьем доме стоит единственное на весь Дистрикт-12 пианино: Ленор Дав может практиковаться на нем сколько угодно, если будет играть во время званых ужинов и других посиделок. Так и вижу ее в выцветшем зеленом платье, волосы убраны назад и подвязаны ленточкой цвета слоновой кости, губы накрашены оранжевым. Когда ее семья выступает в Дистрикте-12 за деньги, она использует инструмент, на котором играет сейчас, – Ленор Дав называет его своим музыкальным ящиком.

Закон карает суровой рукой,

Если чужое берем мы с тобой,

Зато дозволено лордам и леди

Красть наши общинные земли.

Дядюшки ей точно не позволят играть такую песню в доме мэра. Да и нигде в Дистрикте-12 не разрешат. Велика опасность, что люди узнают мотив и поднимется дебош. Слишком она дерзкая. Надо сказать, тут я согласен с Кларком Кармином и Тэмом Янтарем. Зачем нарываться? Неприятности и сами приходят, без всякого приглашения.

Беднякам несчастным спасения нет,

Если тайно замыслят нарушить закон.

Но покорно приходится им наблюдать

За теми, кто замыслил закон принять.

Я оглядываю Луговину. Место здесь уединенное, и все же глаза – повсюду. И к ним обычно прилагаются уши.

Решетка мужчину иль женщину ждет,

Что гуся с общинного луга крадет,

Но негде им будет гусей выпасать,

Если луг обратно не отобрать.

Ленор Дав мне объяснила, что раньше общинными землями могли пользоваться все жители. Иногда миротворцы выгоняют ее с гусями без всяких причин. Как она говорит, это лишь ложка дегтя в целой реке несправедливости. Мне за нее очень тревожно, а ведь я – Эбернети!

Гуси шипят, возвещая о моем появлении. Ленор Дав была первой, кого они увидели, вылупившись из яйца, и они не признают никого, кроме нее. Раз уж я сегодня принес кукурузу, то меня терпят. Бросаю зерно подальше, чтобы отвлечь неусыпную охрану, и целую свою любимую. И еще раз. И еще. Она целует меня в ответ.

– С днем рождения! – восклицает Ленор Дав, когда мы переводим дух. – Не ждала тебя, пока все не кончится.

Она про Жатву, но я не хочу об этом говорить.

– Хэтти отпустила пораньше. И дала мне кое-что – подарок в честь праздничка.

Я достаю бутылку.

– Легко продать, особенно сегодня, – кивает Ленор Дав, ведь сегодня напьется почти весь дистрикт. – Четверо ребят… Жатва ударит по многим семьям.

Похоже, нам придется об этом поговорить.

– Все обойдется, – говорю я без всякой убежденности.

– Ты ведь и сам в это не веришь, правда?

– Может, и не верю, но стараюсь. Неважно, во что я верю, – Жатва пройдет в любом случае. Это так же неизбежно, как и то, что завтра взойдет солнце.

Ленор Дав хмурится.

– Не обязательно. Нельзя рассчитывать, что некое событие произойдет завтра лишь потому, что оно случилось вчера. Ошибочная логика!

– Разве? – удивляюсь я. – Вообще-то так люди и планируют свою жизнь.

– Отчасти из-за этого все наши беды. Мы думаем, что нечто неизбежно, и не верим, что перемены возможны.

– Пожалуй, но я и правда не могу представить, что завтра солнце не взойдет.

Она обдумывает ответ, между ее бровями собирается складка.

– Можешь представить, что солнце всходит в мире, где нет Жатвы?

– Только не в мой день рождения. Так было всегда, сколько себя помню.

Пытаюсь отвлечь ее поцелуем, но Ленор Дав полна решимости и готова объяснять дальше.

– Нет, послушай, – говорит она серьезно. – Задумайся! Ты говоришь: «Сегодня мой день рождения и Жатва. Значит, каждый год на мой день рождения будет Жатва». Откуда тебе это знать? Я имею в виду, что пятьдесят лет назад никакой Жатвы не было и в помине. Назови хоть одну причину, почему она должна происходить лишь потому, что сегодня твой день рождения!

Даже странно, что девушка, которая на людях держится тихо, наедине со мной способна разразиться такой бурной речью. Ленор Дав всегда объясняет очень терпеливо, без всякой снисходительности, но, возможно, она слишком умная для меня. Конечно, приятно думать о мире, где нет Жатвы, однако я в такое не верю. Мощь Капитолия слишком велика.

– Я и не говорил, что это происходит лишь потому, что сегодня мой день рождения! Я говорил… Не помню! Извини, запутался.

Ее лицо вытягивается.

– И ты меня извини. Сегодня твой день рождения, а я тут болтаю бог знает о чем! – Ленор Дав роется в кармане и протягивает мне маленький серебристо-серый сверток, перевязанный ленточкой того же зеленого в крапинку цвета, что и ее глаза. – Поздравляю! Подарок изготовил Тэм Янтарь, но я торговала яйцами, чтобы купить металл, и помогала ему с эскизом.

Тэм Янтарь не только мастерски играет на мандолине, он еще и лучший кузнец в Дистрикте-12 – большой спец и по всяким новинкам, и по запчастям для старых механизмов. У Бердока есть дюжина наконечников для стрел, которые ему дороже золотых; некоторые жители побогаче носят украшения из золота и серебра, переплавленные из семейных реликвий и выкованные Тэмом заново. Даже не представляю, что именно он мог сделать для меня, но ленточку развязываю с нетерпением.

Я не сразу понимаю, что именно упало мне в руку. Это тонкая полоска металла в форме буквы «С». Сжав изогнутую спинку, я разглядываю красочных животных, изображенных на концах полукруга: змеиная голова шипит на клюв птицы с длинной шеей. Раскрываю ладонь и вижу, что глянцевые чешуйки и перья устремляются навстречу друг другу, сливаются и уже не разобрать, где кто. Над головами существ приделаны два колечка. Наверное, для цепочки.

– Красивое, – говорю я, – его носят или просто любуются?

– Знаешь, я люблю красивые вещицы, от которых есть польза, – загадочно отвечает Ленор Дав, предоставляя мне самому догадаться.

Я верчу подарок в руках, затем вновь сжимаю букву «С», на этот раз закрыв пальцами головы змеи и птицы. И тогда понимаю, что мне досталось. Гладкий стальной край служит не только для красоты!

– Это огниво, – заключаю я.

– Конечно! Только кремень не нужен – сгодится любой сверкающий камушек вроде кварца.

Дома у нас есть старое, полустертое огниво, которое досталось нам от семьи матери. Оно невзрачное и тупое. Долгими зимними вечерами ма заставляла меня упражняться, пока я не научился разжигать огонь сам, чтобы не тратить деньги на спички. Сэкономил – все равно что заработал.

Я провожу пальцем по изящно выкованной птичьей шейке.

– Не хотелось бы его повредить.

– Пользуйся им смело! – Ленор Дав касается змеиной головки, потом птичьей. – Сломать эту парочку не просто. Выживать они умеют.

– Подарок – огонь! – Я целую ее долго и нежно. – Люблю, огнем горю!

Выражение «Люблю, огнем горю» мы с Ленор Дав позаимствовали у наших музыкантов. Обычно оно заставляет ее улыбнуться, но сегодня она серьезна как никогда.

– Я тоже.

Мы целуемся, и вдруг я чувствую вкус соли. Так, понятно.

– Послушай, все хорошо! – убеждаю я свою девушку. – С нами ничего не случится. – Она кивает, но слезы продолжают капать. – Ленор Дав, мы переживем сегодняшний день, как и в прошлом году, как в позапрошлом, и потом забудем, словно страшный сон.

– Не забудем, – с горечью возражает она. – И никто в Двенадцатом не забудет. Капитолий сделает все, чтобы Голодные игры навсегда запечатлелись в нашем мозгу. – Она похлопывает по бутылке. – Пожалуй, Хэтти занимается нужным делом: помогает людям забывать.

– Ленор Дав. – Кларк Кармин не кричит, однако его зычный голос разносится по всей округе. Он стоит на краю луга, сунув руки в карманы залатанного комбинезона.

– Иду, – отвечает она, утирая глаза.

Кларк Кармин не комментирует ее расстроенный вид, лишь бросает на меня обвиняющий взгляд и отворачивается. Пока у нас с Ленор Дав не закрутилось всерьез, он не обращал на меня особого внимания.

Теперь же все, что я делаю, его не устраивает. Однажды я сказал Ленор Дав, что ее дядя, похоже, просто ненавидит любовь. Тогда-то она и поведала мне, что он уже лет тридцать встречается с одним парнем из города, который меняет разбитые стекла. Им приходится держать все в тайне, ведь за такие отношения могут выгнать с работы и даже арестовать. Казалось бы, Кларк Кармин должен сочувствовать нашей любви – лично я бы так и сделал в его случае, – однако похоже, он считает, что Ленор Дав заслуживает лучшего.

Ее ужасно расстраивает, что мы не ладим, поэтому я говорю лишь:

– Знаешь, он мне определенно нравится. – Ленор Дав хохочет, с дурным настроением покончено. – Могу зайти после. Дома есть кое-какие дела, но к трем должен управиться. Сходим с тобой в лес, хорошо?

– Сходим, – соглашается она, подкрепляя свое обещание поцелуем.

Вернувшись домой, я обливаюсь холодной водой из ведра, надеваю брюки, в которых па женился, и рубашку, которую ма сшила из носовых платков, купленных в капитолийском магазине, где отовариваются шахтеры. На Жатву положено приходить нарядно одетым или хотя бы пытаться выглядеть опрятно. Заявишься в обносках – миротворцы тебя изобьют или арестуют родителей за неуважение к погибшим на войне капитолийцам. И плевать, что у нас тоже много кто погиб тогда.

Ма дарит мне подарки: годичный запас нижнего белья, пошитого из мешков из-под капитолийской муки, и новенький карманный нож, заставив пообещать, что я не буду играть с ребятами ни в ножички, ни в любые другие дурацкие игры с ножом. Сид вручает мне кусок кремня, завернутый в обрывок коричневой бумаги, и говорит:

– Нашел на грунтовке возле базы миротворцев. Ленор Дав сказала, что он тебе понадобится.

Достаю свое огниво и решаю опробовать. Искры высекаются только так! И хотя ма не в восторге от Ленор Дав, учитывая, что та отвлекает меня от домашних обязанностей, огниво явно ей понравилось: она продевает через металлические колечки кожаный шнурок и надевает его мне на шею.

– Ужасно красивое огниво, – говорит Сид, с легкой завистью трогая птицу.

– Хочешь, научу тебя им пользоваться сегодня вечером? – предлагаю я.

Предложение заняться взрослым делом вместе с обещанием, что я никуда сегодня не денусь, заставляет его просиять.

– Правда?

– Конечно! – Ерошу ему волосы, и кудряшки разлетаются в разные стороны.

– Хорош! – Сид смеется и отбивает мою руку. – Ну вот, теперь снова причесываться!

– Поспеши! – велю я.

Братишка убегает, а я прячу огниво под рубашку. Я еще не готов показать его миру, тем более в день Жатвы.

Время пока есть, и я отправляюсь в город на промысел. Воздух стал тяжелым и неподвижным – надвигается гроза. При виде площади, увешанной плакатами и кишащей вооруженными до зубов миротворцами в белой форме, у меня сводит живот. В последнее время раскручивают тему «Нет мира», и лозунги обрушиваются на меня со всех сторон. «НЕТ МИРА – НЕТ ХЛЕБА! НЕТ МИРА – НЕТ БЕЗОПАСНОСТИ!» и, разумеется, «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА! НЕТ КАПИТОЛИЯ – НЕТ МИРА!». На временной сцене перед Домом Правосудия висит огромный плакат с лицом президента Сноу и надписью: «МИРОТВОРЕЦ № 1 В ПАНЕМЕ».

В конце площади регистрируют участников Жатвы. Пока очередь невелика, я решаю отметиться. Женщина избегает смотреть мне в глаза. Очевидно, она все еще способна испытывать стыд. Или же ей просто плевать.

В окне аптеки виднеется флаг Панема, и это ужасно бесит. И все же именно здесь можно получить за самогон самую лучшую цену. Захожу, в нос бьет резкий запах химикатов. С ним контрастирует слабый сладкий аромат, который исходит от пучка цветущей ромашки лекарственной, стоящей в банке на прилавке. Скоро из нее сделают чай или микстуру. Насколько я знаю, ромашку собрал в лесу Бердок. Помимо охоты, он решил заняться еще и сбором лекарственных трав.

Аптека пуста, не считая моей одноклассницы Астрид Марч, которая расставляет крошечные пузырьки на полке за стойкой. Волосы заплетены в длинную светлую косу, но из-за жары и влажности отдельные прядки выбились наружу и теперь обрамляют ее прекрасное лицо легкими завитками. Астрид – первая красавица в городе, да еще богачка по стандартам Дистрикта-12. Раньше я ставил ей это в вину, но однажды ночью она в одиночку отправилась в Шлак лечить женщину, которую выпороли за то, что перечила миротворцу. Принесла какое-то снадобье, приготовленное собственноручно, и ушла, даже не заикнувшись о деньгах. С тех пор именно к ней люди обращаются за помощью, если их родные попадают под кнут. Думаю, у Астрид куда больше здравого смысла, чем считают ее чванливые городские друзья. Кроме того, Бердок сходит по ней с ума, так что я стараюсь обращаться с ней поласковее, хотя у моего друга шансов не больше, чем у сойки-пересмешницы с лебедем. Городские девушки не выходят замуж за парней из Шлака, разве только в исключительных случаях.

– Привет. Сгодится для чего-нибудь? – Я выставляю на стойку бутылку с самогоном. – Для сиропа от кашля, к примеру?

– Думаю, да. – Астрид платит щедро и добавляет веточку ромашки. – Возьми! Говорят, приносит удачу.

Я вставляю стебелек в петличку.

– Кто говорит? Бердок?

Она чуть краснеет. Уж не ошибся ли я насчет его шансов?

– Может, и он. Не помню.

– Удача нам всем сегодня не помешает. – Я выразительно смотрю на флаг в окне.

Астрид понижает голос:

– Мы не хотели его вешать. Миротворцы заставили.

Иначе что? Арестовали бы все семейство Марч? Разгромили магазинчик? Закрыли навсегда? Мне неловко, что раньше я их осуждал.

– Значит, пришлось. – Киваю на ромашку. – Тоже приколи себе куда-нибудь, ладно?

Она грустно улыбается и кивает.

Вхожу в соседнюю дверь кондитерской Доннеров и покупаю бумажный мешочек с разноцветными мармеладками – Ленор Дав их обожает, – чтобы полакомиться после Жатвы. Она называет их радужными конфетками и клянется, что чувствует каждый вкус по отдельности, хотя все они одинаковые. Мерили Доннер, моя одноклассница, обслуживает меня в накрахмаленном розовом платье и таких же ленточках в белокурых волосах. Сестричек Доннер за неряшливый вид точно не арестуют. К счастью, Астрид платит наличными, потому что Доннеры не принимают чеки, которыми платят шахтерам. По сути, их принимают лишь в капитолийском магазине; впрочем, чеки берут многие торговцы в городе, да и с моей ма тоже порой расплачиваются ими за стирку.

Выйдя наружу, я улыбаюсь, разглядывая красивые конфетные обертки и думая о том, как встречусь с Ленор Дав в лесу. И вдруг вижу, что пора. На огромных экранах по бокам сцены развевается флаг в честь начала Голодных игр. Пятьдесят с лишним лет назад дистрикты восстали против гнета Капитолия и устроили в Панеме кровавую гражданскую войну. Мы проиграли, и в качестве наказания каждое четвертое июля в каждом из дистриктов выбирают двух трибутов, девушку и юношу в возрасте от двенадцати до восемнадцати, чтобы те сражались на арене не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся на ногах получает корону победителя.

Жатва – это церемония, где выбирают участников Голодных игр. Две площадки для юношей и для девушек огорожены оранжевыми веревками. По традиции в первом ряду стоят двенадцатилетки, потом те, кто постарше, и так до последнего ряда, где находятся восемнадцатилетние. Посещение обязательно для всех жителей дистрикта, но ма держит Сида дома буквально до последней минуты, поэтому я даже не ищу их взглядом. Ленор Дав тоже не видать. Я направляюсь туда, где выстроились юноши от четырнадцати до шестнадцати, и прикидываю свои шансы.

Сегодня в шаре, откуда тянут жребий, двадцать листков с моим именем. Каждый участник автоматически получает по одному каждый год, но у меня три добавочных, поскольку я всегда беру по три тессеры, чтобы кормить себя и свою семью. Ежемесячно за тессеру выдают жестянку масла и мешок муки с надписью «Любезно предоставлено Капитолием», которые нужно забирать у Дома Правосудия. В обмен на продукты приходится лишний раз вписывать в Жатву свое имя. Вписывания никуда не деваются, а, наоборот, накапливаются. По четыре листка в течение пяти лет – так у меня и получилось двадцать. Хуже того, поскольку в этом году состоится вторая Квартальная Бойня в честь пятидесятилетия Голодных игр, каждый дистрикт обязан отправить в два раза больше детей. Для меня это все равно что сорок листков с моим именем в обычный год. И такой расклад мне совсем не нравится!

Толпа сгущается, впереди плачет один из двенадцатилеток. Через два года там будет стоять Сид. Гадаю, кому из нас с матерью придется сесть и поговорить с ним перед его первой Жатвой, объяснить, что он должен выглядеть опрятно, держать рот на замке и не устраивать неприятностей. Даже если произойдет немыслимое, он обязан взять себя в руки, принять самый храбрый вид, на который способен, и выйти на сцену, потому что сопротивляться – вообще не вариант. Если придется, миротворцы все равно отволокут его наверх, как бы он ни брыкался и ни визжал, поэтому надо постараться сохранить достоинство. И всегда надо помнить: что бы ни случилось, семья будет любить его и помнить веки вечные.

А если Сид спросит: «Почему я должен в этом участвовать?», то мы можем ответить лишь: «Таков порядок вещей». Ленор Дав такое объяснение ужасно не понравилось бы, пусть это и правда.

– С днем рождения!

Кто-то бьет меня по плечу, и вот они, Бердок в потрепанном костюме и наш друг Блэр, которому от старшего брата досталась в наследство рубашка на три размера больше, чем нужно. Блэр хлопает меня по груди пакетиком жареного арахиса из капитолийского магазина.

– И пусть все твои желания сбудутся!

– Спасибо. – Я убираю в карман орешки и свои леденцы. – Не следовало наряжаться ради меня.

– Скажем так, нам хотелось сделать твой день особенным, – говорит Блэр. – Каким идиотом надо быть, чтобы родиться в день Жатвы?

– Таким, который любит риск и приключения, – одобрительно отвечает Бердок.

– Просто разыгрываю карту, которая мне досталась. Сами знаете, как принято говорить: не везет в карты, повезет в любви. – Я поправляю ромашку в петлице. – Смотри-ка, что мне дала твоя подружка, Берди!

Мы переводим взгляды на площадку для девушек, где Астрид разговаривает с Мерили и Мейсили, ее сестрой-двойняшкой, пожалуй, самой заносчивой девчонкой в городе.

– А ее друзья про тебя знают, Эвердин? – спрашивает Блэр.

– Нечего им знать, – усмехается Бердок. – По крайней мере, пока нечего.

Громкоговорители оживают, шутки в сторону. И в этот момент я вижу, как Ленор Дав обходит миротворца и протискивается за ограждение. Она нарядилась в ярко-красное платье с оборками, в котором иногда выступает, а волосы убрала в прическу и заколола гребнями, что выковал для нее Тэм Янтарь. Нарядно и мрачно.

Над площадью несется запись гимна, заставляя мои зубы стучать.

Алмаз Панема,

Город великий…

По идее, мы должны петь, но вместо этого невнятно бормочем. Просто двигаем губами в такт. На экранах показывают символы могущества Капитолия: армии марширующих миротворцев, воздушные флотилии из планолетов, танки на широких столичных авеню, ведущих к особняку президента. Все выглядит чистенько, дорого и смертельно опасно.

Когда гимн кончается, мэр Алистер поднимается на сцену и зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», который, по сути, представляет собой условия капитуляции в войне. Большинства жителей Дистрикта-12 тогда и в помине не было, но мы все равно должны расплачиваться. Хотя мэр пытается говорить нейтральным тоном, в ее голосе сквозят нотки неодобрения. Судя по всему, скоро ее заменят. Увы, достойные мэры у нас надолго не задерживаются.

Следующей выходит Друзилла Серп, женщина с пластиковым лицом, каждый год сопровождающая трибутов на Голодные игры. Явилась не запылилась прямо из Капитолия. Понятия не имею, сколько ей лет, но в Дистрикте-12 ее знают с первой Квартальной Бойни. Может, ровесница нашей Хэтти? Сказать наверняка сложно, потому что ее лицо обрамляют причудливые кнопки наподобие канцелярских, которые натягивают кожу. В прошлом году на них красовались крошечные диски от циркулярки, в этом повсюду число пятьдесят. Что же до одежды, то в своем гардеробе Друзилла явно пытается совместить два модных тренда: милитари и дерзкий стиль. В результате она вырядилась в лимонно-желтый офицерский китель, ботфорты того же цвета и цилиндр с козырьком. Наверху шляпы торчат перья, из-за чего Друзилла смахивает на взбесившийся нарцисс. Однако никто не смеется, ведь здесь она олицетворяет зло.

Два миротворца устанавливают огромные стеклянные шары с именами возможных трибутов.

– Сначала леди, – объявляет Друзилла, опуская руку в шар справа и вытягивая полоску бумаги. – И наша счастливица это… – Она делает паузу для большего эффекта, вертит бумажку в руках и усмехается, прежде чем всадить нож. – Луэлла Маккой!

Мне становится тошно. Луэлла Маккой живет в трех домах от меня; более умной и бойкой девчонки тринадцати лет просто не существует! Толпа возмущенно гудит, и я чувствую, как сзади меня напрягаются Блэр с Бердоком, когда Луэлла карабкается по ступенькам на сцену. Она перекидывает черные хвостики за спину и сердито хмурится, пытаясь выглядеть крутой.

– В этом году леди будет двое! К Луэлле присоединится… – Друзилла ворошит полоски бумаги в шаре и выуживает второе имя. – Мейсили Доннер!

Я встречаюсь взглядом с Ленор Дав, и все, о чем могу подумать: «Это не ты. По крайней мере, не в этом году. Ты в безопасности!»

Толпа снова гудит, но скорее от удивления, чем от негодования, ведь Мейсили – чистокровная горожанка со всеми присущими ей замашками. Доннеры успешные торговцы, и все сходятся во мнении, что ее па вот-вот станет преемником мэра. Городских детишек редко выбирают в трибуты, потому что им не приходится брать тессеры, как их ровесникам в Шлаке.

На площадке для девушек Мейсили хватает за руку Астрид, плачущая Мерили обнимает сестру, и три белокурые головки прижимаются друг к другу. Потом Мейсили осторожно высвобождается и приглаживает платье, такое же, как у своей близняшки, только не розовое, а лавандовое. Она почти всегда задирает нос, однако сегодня устремляет его почти вертикально в небо, пока взбирается на сцену.

Теперь черед юношей. Друзилла достает полоску бумаги из левого шара, и я собираюсь с духом, готовясь к худшему.

– Первый джентльмен, которому выпало сопровождать леди – это… Вайет Келлоу!

Я не видел Вайета в школе довольно давно. Наверное, ему исполнилось восемнадцать, и он начал работать в шахте. Я плохо его знаю. Он живет на другой стороне Шлака и особо не высовывается. Я ненавижу себя за облегчение, которое испытываю, пока он идет к сцене ровным шагом и с каменным лицом. Его мне тоже жаль. Должно быть, ему скоро исполнится девятнадцать, а это большое событие в дистриктах, ведь тогда ты перерастаешь возраст трибута.

Когда рука Друзиллы ныряет обратно в шар, почти не остается надежды на то, что мы с Ленор Дав оба избегнем этой ужасной участи. Неужели всего через пару часов мы уберемся подальше от площади и крепко-крепко обнимемся под сенью прохладного леса? Я судорожно вздыхаю, готовясь услышать смертный приговор.

Друзилла смотрит на последнее имя.

– И трибут номер два… Вудбайн Шанс!

С моих губ слетает невольный вздох облегчения, и мне вторят юноши, стоящие рядом. Ленор Дав смотрит мне в глаза, пытаясь улыбнуться, но невольно переводит взгляд на последнюю жертву.

Вудбайн – самый младший и бедовый среди своих братьев. Стоит им выпить, и они становятся такими дурными, что Хэтти не продает им самогон из страха, что те набросятся на миротворцев, поэтому им приходится покупать у старины Бэскома Сороки, который ничем не брезгует и готов продать свое пойло любому, кто заплатит. Если от Эбернети исходит легкий душок мятежа, то от Шансов им несет за милю – они потеряли на виселице больше своих, чем я могу вспомнить. Ходят слухи, что Ленор Дав приходится им родней по отцовской линии. Она им ужасно нравится, хотя факт родства и сомнителен. Так или иначе, Кларк Кармин не поощряет их общения.

На экранах возникает изображение Вудбайна, стоящего в нескольких рядах передо мной. Он делает вид, что собирается последовать за Вайетом, потом серые глаза вызывающе вспыхивают, он разворачивается и бежит прямиком в соседний переулок. Родня подбадривает мальчишку криками, толпа на пути миротворцев смыкается. И только мне начинает казаться, что он может успеть – в их семье все ребятишки носятся словно ветер, – как с крыши Дома Правосудия гремит выстрел, и затылок Вудбайна взрывается.

Глава 2

Экраны гаснут, и появляется изображение флага. Похоже, распорядители не хотят, чтобы беспорядки в Дистрикте-12 видела вся страна.

На площади начинается столпотворение: люди бегут в соседние переулки, некоторые спешат помочь Вудбайну, хотя помощь уже не нужна. Миротворцы продолжают стрелять, в основном на упреждение, но попадают в парочку несчастных на краю толпы. Не знаю, куда податься. Поискать Сида с ма? Вывести Ленор Дав с площади? Просто бежать в укрытие?

– Кто это сделал? Кто это сделал? – требует ответа Друзилла.

К краю крыши Дома Правосудия подводят сконфуженного юного миротворца.

– Идиот! – орет на него Друзилла снизу. – Не мог подождать, пока он скроется в переулке? Смотри, какой бардак ты устроил!

И правда бардак. Замечаю на краю толпы ма с Сидом и делаю шаг в их сторону, как вдруг из динамиков рявкает грубый мужской голос:

– На землю! Все на землю! Сейчас же!

Я машинально падаю на колени и принимаю привычную позу – руки сомкнуты на шее, лоб прижат к покрытой сажей брусчатке. Краем глаза вижу, что почти все следуют моему примеру, только Отто Меларк, здоровенный парень, чьи предки владеют пекарней, выглядит озадаченным. Мускулистые руки висят по бокам, ноги топчутся на месте, и тогда я замечаю: светлые волосы Отто забрызганы чужой кровью. Бердок изо всех сил пинает его под колено, и этого хватает, чтобы сын пекаря бухнулся на землю, убравшись с линии огня.

Друзилла орет на свою команду, и раскаленный микрофон разносит ее голос по всей площади:

– У нас пять минут! Задержка в пять минут, а после придется возобновить трансляцию! Уберите тех, кто в крови!

Впервые до меня доходит, что на самом деле Жатва не транслируется в прямом эфире. На случай подобных эксцессов она идет с пятиминутной задержкой.

Миротворцы тяжелой поступью обходят площадь, хватают всех запачканных кровью, включая Отто, и подталкивают к ближайшим магазинчикам, чтобы убрать с глаз.

– Нам нужен другой мальчишка! Мертвый не годится! – заявляет Друзилла, с грохотом спускаясь со сцены на площадь.

Раздаются пронзительные вопли, за ними следуют отрывистые приказы миротворцев. Я слышу голос Ленор Дав и, сам того не желая, резко поднимаю голову. Моя бедовая девушка пытается помочь матери Вудбайна, которая вцепилась в его руку и не желает отпускать, когда миротворцы пытаются его унести. Ленор Дав повисла на локте одного из солдат, умоляя позволить бедной женщине попрощаться с сыном, дать ей хотя бы минутку. Как раз минутки у них и нет.

Это плохо кончится!.. Вмешаться? Оттащить Ленор Дав в сторону? Или я сделаю только хуже? Такое чувство, словно мои колени приклеились к земле.

– В чем проблема? – слышится голос Друзиллы. – Уберите тело с площади!

Группа из четырех миротворцев бросается исполнять приказ.

Услышав, что Вудбайна назвали «телом», его мать окончательно слетает с катушек. Она начинает визжать, обхватывает своего сына за грудь, пытается вырвать из рук солдат. Ленор Дав бросается ей помогать, тащит Вудбайна за ноги.

Если вмешаюсь, мне точно влетит от своей матери, но не могу же я валяться на земле, когда Ленор Дав в опасности! Подрываюсь и бегу к ней в надежде, что заставлю ее выпустить Вудбайна. Один из миротворцев уже поднял автомат, собираясь вырубить нахалку прикладом.

– Стоп! – Я прыгаю, пытаясь ее прикрыть, – как раз вовремя, чтобы перехватить удар и получить прикладом по виску. Голова взрывается болью, перед глазами вспыхивают яркие огни. Я даже не успеваю упасть на землю, как стальные руки хватают меня за плечи и тащат вперед. Мой нос едва не чиркает по брусчатке. Падаю лицом вниз, вижу перед собой пару желтых ботинок. Один из них приподнимает мой подбородок, потом роняет его обратно на землю.

– Кажется, мы нашли замену!

Ленор Дав подле меня начинает умолять:

– Не забирайте его, он не виноват! Это все я! Накажите меня!

– Пристрелите девку! – велит Друзилла. Ближайший миротворец направляет ружье на Ленор Дав, и Друзилла раздраженно фыркает: – Только не здесь! Хватит нам крови. Найди местечко поукромнее, понял?

Солдат делает шаг в сторону Ленор Дав, и тут появляется парень в лиловом комбезе.

– Погодите! Если позволишь, Друзилла, оставлю ее для душераздирающей сцены прощания. Зрители такое любят, а ведь ты всегда нам напоминаешь, как трудно заставить их смотреть трансляции из Двенадцатого!

– Ладно, Плутарх, валяй! Главное, заставь их всех встать. Подъем! Все встали, грязные свиньи! – Меня тоже поднимают. Я замечаю хлыст для верховой езды, пристегнутый к ботфорту, и гадаю, декоративный это элемент или нет. В мое лицо бьет вонь дохлой рыбы. – Старайся, не то я сама тебя пристрелю.

– Хеймитч! – вскрикивает Ленор Дав.

Я пытаюсь ответить, но Друзилла хватает меня за лицо своими длинными пальцами.

– А ее заставлю смотреть.

Плутарх машет своей команде.

– Направь камеру на девушку, Кассия. – Он обращается к Друзилле: – Знаешь, у нас есть отснятый материал, где миротворцы сдерживают толпу. Могла бы получиться отличная иллюстрация к лозунгу «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА!».

– Некогда, Плутарх! Я едва успеваю отснять заново жеребьевку! Поставьте первого мальчишку… Как там его зовут?

– Вайет Келлоу, – напоминает Плутарх.

– Поставьте первого мальчишку обратно в загон. – Друзилла хлопает себя по лбу. – Нет! – Она задумывается. – Да! Я вызову сразу обоих. Так выйдет более складно.

– Потеряешь еще тридцать секунд.

– Ну так вперед! – Она указывает на меня: – Как зовут?

Собственное имя кажется чужим, стоит сказать его вслух.

– Хеймитч Эбернети.

– Хеймитч Эбернэни, – повторяет она.

– Хеймитч Эбернети, – поправляю я.

Она с досадой поворачивается к Плутарху:

– Слишком длинное!

Он царапает на своем планшете и отрывает полоску бумаги. Друзилла берет и читает:

– Вайет Келлоу и Хеймитч… Эбер… нети. Вайет Келлоу и Хеймитч Эбернети.

– Ты – настоящий профессионал! – восхищается Плутарх. – А теперь поспеши на свое место. Я поставлю мальчишку куда надо. – Пока Друзилла торопливо взбирается по ступенькам, он берет меня за локоть и шепчет: – Не глупи, парень, не вздумай снова облажаться. Стоит ей щелкнуть пальцами, и ты покойник!

Не знаю, как можно убить, щелкнув пальцами, и не хочу знать. В любом случае жить мне пока не надоело.

Плутарх ведет меня ближе к сцене.

– Вот здесь. Стой и жди, пока Друзилла назовет твое имя, потом спокойно поднимайся. Ладно?

Я пытаюсь кивнуть. Голова раскалывается, мысли мечутся, словно камешки в консервной банке. Что случилось буквально пару минут назад? Что происходит прямо сейчас? В глубине души мне все ясно. Я – трибут на Голодных играх. Через несколько дней я погибну на арене. Пусть все это мне известно, такое чувство, словно я наблюдаю за Жатвой со стороны.

Оставшиеся зрители поднялись на ноги, но в себя так и не пришли. Люди тревожно перешептываются с соседями, пытаясь выяснить, что происходит.

– Эфир через тридцать секунд, – раздается из громкоговорителей. – Двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…

– Заткнитесь! – визжит Друзилла на толпу, пока гример пытается припудрить ее потное лицо. – Заткнитесь, или я всех вас убью!

Словно в подтверждение угрозы стоящий рядом миротворец стреляет в воздух, и низко над площадью проносится планолет.

Шум мигом стихает, и я слышу, как в ушах у меня пульсирует кровь. Тянет пуститься наутек по примеру Вудбайна, но я помню, как свисали из пробитого черепа его мозги.

– …десять, девять, восемь…

Все на сцене вернулись туда, где стояли перед стрельбой: Луэлла и Мейсили, миротворцы и Друзилла, которая быстро рвет пополам бумажку Плутарха и кладет поверх кучи в стеклянном шаре.

Я оборачиваюсь за поддержкой к Бердоку и Блэру, но их, разумеется, и след простыл. Рядом стоит лишь парочка ребят помладше, да и те стараются держаться от меня подальше.

– …три, два, один, и мы в эфире.

Друзилла притворяется, что вытаскивает бумажку с именем.

– И первый джентльмен, который будет сопровождать леди – это… Вайет Келлоу!

Я будто повтор смотрю: Вайет вновь поднимается на сцену все с тем же бесстрастным видом и послушно занимает свое место.

Рука Друзиллы для виду копается в шаре, затем с хирургической точностью вытягивает нужную бумажку.

– И наш второй юноша будет… Хеймитч Эбернети!

Продолжаю стоять в надежде, что это дурной сон, и я проснусь в своей кровати. Все пошло наперекосяк! Буквально пару минут назад я почти избежал этой участи. Собирался домой, потом в лес, свободный до следующего года.

– Хеймитч? – повторяет Друзилла, глядя прямо на меня.

Мое лицо заполняет весь экран над сценой. Ноги несут меня вперед. Камера переключается на Ленор Дав, которая прижимает руку ко рту. Она не плачет, так что Плутарх не получит свою душераздирающую сцену прощания. Только не от нее и не от меня. Они не смогут использовать наши слезы на потеху зрителям.

– Леди и джентльмены, давайте вместе со мной поприветствуем трибутов из Дистрикта-12 на Пятидесятых Голодных играх! – Друзилла указывает на нас. – И пусть удача всегда будет на вашей стороне!

Она начинает хлопать, и из громкоговорителей ей вторит огромная толпа, в то время как у нас в Двенадцатом аплодисменты довольно жидкие.

Я замечаю среди зрителей Ленор Дав, мы смотрим друг другу в глаза, и нас захлестывает отчаяние. Она опускает руку, прижимает к сердцу, и губы ее безмолвно шепчут: «Люблю, огнем горю!» Я отвечаю: «Я тоже!»

Пушки развеивают очарование. Конфетти сыпется дождем на меня, на сцену, на площадь. Я теряю Ленор Дав из виду среди блестящих кусочков бумаги.

Друзилла широко раскидывает руки.

– Счастливой вам второй Квартальной Бойни!

– Трансляция окончена, – раздается из динамиков.

В эфир дают Жатву в Дистрикте-11. Искусственные аплодисменты смолкают, и Друзилла с протяжным стоном оседает прямо на сцену.

– Великолепно! Браво, ребята! – кричит Плутарх, появляясь на краю сцены, и команда «Капитолий-ТВ» разражается громкими ободряющими возгласами. – Друзилла, без сучка без задоринки!

Друзилла приходит в себя и сдергивает свою шляпу-нарцисс, уцепив ее за ремешок под подбородком.

– Понятия не имею, как мне это удалось. – Она вытаскивает из ботинка пачку сигарет и закуривает, выдыхая дым через нос. – Будет что рассказать на столичных вечеринках!

Один из помощников появляется с подносом, уставленным бокалами с бледной жидкостью, и случайно предлагает и мне: «Шампанского?» – прежде чем осознает свою ошибку.

– Ой! Детям не положено!

Друзилла хватает бокал и замечает молчаливых и несчастных жителей Дистрикта-12, на которых падают остатки конфетти.

– Чего уставились? Грязные твари! Отправляйтесь по домам, живо! – Она обращается к миротворцу: – Уберите их отсюда, пока у меня волосы вонью не пропитались. – Она нюхает свой локон и кривится. – Слишком поздно.

Миротворец подает сигнал, солдаты начинают теснить толпу. Бердок с Блэром уходить не хотят, однако большинство зрителей спешат к соседним улочкам – они лишь рады поскорее убраться с Жатвы, пойти домой и обнять своих детей, а постоянные покупатели Хэтти – хорошенько напиться.

При виде миротворца, удерживающего Ленор Дав, я ударяюсь в панику. Почему я не вмешался раньше? Почему ждал до последнего и оказал открытое неповиновение солдату? Неужели я испугался? Растерялся? Или просто спасовал перед человеком в белой форме? Теперь мы оба обречены. Миротворцы достают наручники, и тут поспевают Кларк Кармин с Тэмом Янтарем. Они разговаривают с ним быстро и по-тихому, вроде бы суют деньги. К моему облегчению, миротворец оглядывается, отпускает ее и уходит. Ленор Дав рвется ко мне, но дядюшки поспешно заталкивают ее в боковую улочку.

Другие незадачливые близкие новоявленных трибутов остаются на площади.

Мистер Доннер подбегает к сцене с пригоршнями денег в надежде, что удастся как-нибудь выкупить Мейсили, его жена с Мерили мнутся возле витрины своего магазинчика.

– Не надо, папа! – кричит Мейсили, но ее отец продолжает махать купюрами.

Вон стоит семейство, в котором я угадываю Келлоу: женщина истерически рыдает, мужчины дерутся.

– Это ты его сглазил! – обвиняет один другого. – Ты виноват!

Наши соседи, Маккои, обнимают ма, та едва держится на ногах. На ее руке повис Сид, тянет маму вперед и кричит:

– Хеймитч! Хеймитч!

Я уже до смерти тоскую по дому. Знаю, я должен быть сильным, но от их вида я падаю духом. Как они без меня справятся?

Теперь трибутов должны отвести в Дом Правосудия для прощания с родными и близкими. Однажды я при этом присутствовал. Ма и па взяли меня с собой, когда трибутом стала Сарши Витком, дочь старого начальника папиной смены. Годом раньше она осиротела – ее отец Лайл умер от антракоза, болезни шахтеров. Ма сказала миротворцам, что мы ее родня, и нас отвели в комнату, уставленную пыльной, грубо сколоченной мебелью. Думаю, кроме нас, к ней никто и не пришел.

Знаю, следует дождаться официального прощания, но единственное, что важно для меня теперь, – обнять ма с Сидом. Пока мистер Доннер и Мейсили бузят, я пробираюсь к краю сцены, сажусь на корточки и протягиваю руки к маме с братишкой.

– Прекратить! – Меня одергивает миротворец, а Друзилла продолжает: – Никаких прощаний эти люди не заслужили! После того вопиющего безобразия они утратили свои привилегии. Отведите трибутов прямо к поезду, и давайте выбираться из этой вонючей дыры!

Двое миротворцев сбрасывают мистера Доннера со сцены. В полете он выпускает деньги из рук, и те падают на землю, мешаясь с конфетти. Солдаты достают наручники.

До этого Луэлла пыталась держать себя в руках, теперь же перепуганно смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я кладу руку ей на плечо, чтобы поддержать, однако прикосновение холодного металла к коже заставляет ее вскрикнуть, словно зверька, попавшего в западню. От этого звука наши семьи бросаются к нам в надежде помочь.

Их сдерживают миротворцы, и тут вмешивается Плутарх.

– Не хочу показаться занудой, Друзилла, но у меня и правда не хватает кадров для обзора. Можно еще немного поснимать?

– Нужно. Только если не успеешь на поезд к пятнадцати ноль-ноль, можешь отправляться домой пешком, – заявляет Друзилла.

– С меня причитается! – Плутарх быстро осматривает наши семьи и указывает на меня и Луэллу. – Оставьте мне этих двоих.

Миротворцы уводят Мейсили с Вайетом в Дом Правосудия, отгоняя их родных дубинками, когда те бросаются следом. Каким-то чудом Мерили удается проскользнуть мимо них, и на краткий миг близнецы Доннер становятся одним целым, обнимая друг друга за шеи, прижимаясь лбами и носами. Миротворцы разрывают это зеркальное отражение надвое. Я вижу, как Вайет бросает последний взгляд на рыдающую женщину из семейства Келлоу и заходит в дверь.

Мы с Луэллой бросаемся к своим родным, но Плутарх нас останавливает:

– Давайте поснимаем.

Команда расчищает от конфетти участок перед магазинчиками. Оператор устанавливает камеру, Плутарх расставляет возле пекарни родителей Луэллы, полдюжины ее братьев и сестер.

– Погодите, если вы были на Жатве, то не лезьте в кадр. – Двое ребят выходят из зоны действия камеры. – Хорошо, очень хорошо, – одобряет Плутарх. – Теперь мне нужно, чтобы вы отреагировали точно так же, как в тот момент, когда услышали, что называют имя Луэллы. Раз, два, три – поехали!

Семейство Маккой смотрит на него, оцепенев.

– Стоп! – Плутарх подходит к Маккоям. – Простите. Очевидно, я неясно выразился. Когда вы услышали, как вызывают Луэллу, это стало для вас огромным потрясением, верно? «О нет!» Может, вы ахнули или выкрикнули ее имя. В любом случае вы как-то отреагировали. И теперь мне нужно, чтобы вы повторили то же самое на камеру, понятно? – Он отходит. – Итак, раз, два, три, камера, мотор!

Пожалуй, лица у Маккоев были все такие же каменные, если не хуже. Смущением тут и не пахнет: это безоговорочный отказ устраивать шоу для Капитолия.

– Стоп. – Плутарх трет глаз и вздыхает. – Отведи девчонку к поезду.

Миротворцы тащат Луэллу в Дом Правосудия, и тут Маккои наконец ломаются, в отчаянии кричат ее имя. Плутарх жестами велит своей команде заснять их реакцию. Когда до Маккоев доходит, что он записал их страдания на камеру, они впадают в ярость, однако миротворцы просто вытесняют их с площади.

Плутарх поворачивается к ма с Сидом.

– Послушайте, я понимаю, как вам нелегко, но уверен, что мы сможем друг другу помочь. Выдадите приемлемую реакцию – получите минутку с Хеймитчем. Все ясно?

Взгляд Сида невольно устремляется на небо – звучит низкий раскат грома, словно в предостережение. Я смотрю на бледное лицо ма, на дрожащие губы братишки и выпаливаю, не успев пожалеть:

– Не надо, ма!

– Нет уж, – перебивает меня она, – я это сделаю. Мы оба сделаем, как вы скажете, если дадите нам обняться в последний раз.

– Договорились. – Плутарх ставит их бок о бок, ма встает позади Сида и обхватывает его руками. – Хорошо, мне нравится. Итак, сейчас середина Жатвы, Друзилла отбирает юношей. Она только что сказала: «Хеймитч Эбернети». Раз, два, три, камера, мотор!

Ма ахает, Сид оборачивается к ней с растерянным видом, как наверняка поступил и в тот самый миг на Жатве.

– Снято! Это было бесподобно. Давайте попробуем еще раз, только теперь ахнете чуточку громче, ладно? Итак, три, два, раз…

Увы, одним разом не обходится. Плутарх требует все более эффектных реакций: «Крикните его имя!», «Спрячь лицо матери в подол!», «Попробуй расплакаться!», пока Сид на самом деле не ревет в голос, а ма уже на грани обморока.

– Прекратите! – взрываюсь я. – Хватит! Вы и так достаточно сняли!

Рация у него на поясе трещит, раздается нетерпеливый голос Друзиллы.

– Где ты, Плутарх?

– Уже закругляюсь. Будем через пять минут. – Плутарх машет ма и Сиду, они бросаются ко мне. – Даю вам две!

Я стискиваю их в объятиях изо всех сил – все-таки в последний раз, при этом времени даром не теряю, ведь семейка у нас бережливая.

– Берите!

Я высыпаю им содержимое карманов: деньги и арахис – матери, нож и пакетик с мармеладками – в руки Сида. Завещаю им остатки моей жизни в Двенадцатом.

Сид поднимает пакетик.

– Для Ленор Дав?

– Проследишь, чтобы она их получила?

Голос Сида охрип от слез, но звучит решительно.

– Получит, обещаю.

– Знаю. Ведь я всегда могу на тебя положиться! – Я опускаюсь на колени перед братишкой и протягиваю ему рукав, чтобы вытер нос, как в детстве. – Теперь ты единственный мужчина в доме. Будь на твоем месте другой мальчишка, я бы волновался, но насчет тебя уверен: ты справишься. – Сид качает головой. – Ты в два раза меня умнее и в десять раз храбрее! Ты справишься. Ладно? Ладно? – Он кивает, и я ерошу ему волосы, встаю с колен и обнимаю мать. – Ты тоже, ма.

– Люблю тебя, сын, – шепчет она.

– И я тебя люблю.

Сквозь треск рации Плутарха доносится нетерпеливый голос Друзиллы:

– Плутарх! Не думай, что не уеду без тебя!

– Пора, ребята, – говорит Плутарх. – Друзилла никого не ждет.

Миротворцы направляются к нам, собираясь разлучить, однако ма с Сидом держат меня крепко.

– Помнишь, что отец сказал дочке Виткома? – выпаливает ма. – Это и к тебе относится!

Я мысленно переношусь в Дом Правосудия, к рыдающей девочке и тошнотворному запаху гниющих цветов, заполонившему все помещение. Па разговаривает с Сарши и наказывает ей: «Не позволяй им себя использовать, Сарши. Не смей…»

– Плутарх! – визжит Друзилла. – Плутарх Хевенсби!

Миротворцы растаскивают нас в разные стороны, отрывая меня от земли, и Сид умоляет:

– Не забирайте моего брата! Не надо! Он нам так нужен!

Ничего не могу с собой поделать – я должен подавать брату хороший пример, однако вырываюсь изо всех сил.

– Все хорошо, Сид! Все будет… – Мое тело пронзает электрический разряд, и я обмякаю.

Каблуки моих ботинок подпрыгивают вверх по ступенькам, волочатся по коврам в Доме Правосудия, по гравию на дорожке позади него. В машине я позволю им надеть наручники без всяких возражений. В голове мутится, и я точно знаю, что второго удара шокером мне не надо. На подгибающихся ногах я взбираюсь по металлическим ступенькам в поезд, где меня швыряют в отсек с зарешеченным окном. Прижимаюсь лицом к стеклу, но не вижу ничего, кроме грязного угольного вагона.

Несмотря на нытье Друзиллы, мы битый час стоим на месте. Небо чернеет, начинается гроза. По окну стучит град, затем град сменяется ливнем. К тому времени, как колеса поезда приходят в движение, в голове у меня проясняется. Я пытаюсь запомнить каждую мимолетную картинку из Двенадцатого, что проносится за окном: вспышка молнии освещает обшарпанные склады, по грудам шлака стекает вода, зеленеют поросшие лесом горы.

И вдруг я вижу Ленор Дав! Она стоит высоко на скале, мокрое красное платье липнет к телу, в руке зажат мешочек с мармеладками. Когда поезд проносится мимо, она оборачивается и яростно кричит ветру о своей утрате. И хотя для меня это зрелище как острый нож, хотя я изо всех сил стучу по стеклу и разбиваю кулаки в кровь, я благодарен своей девушке за ее последний подарок: она не дала Плутарху шанса передать в эфир сцену нашего прощания.

Момент, когда наши сердца разбились вдребезги, принадлежит лишь нам двоим.

Глава 3

Я сползаю по стене, баюкая распухшие руки и тяжело дыша. Грудь пронзает острая боль. Может ли человеческое сердце разбиться в буквальном смысле? Я представляю, как сердце распадается на дюжину стеклянных красных кусочков и их острые, зазубренные края впиваются в плоть с каждым его ударом. Не научно, но уж так я чувствую. Часть меня думает, что я умру прямо сейчас, от внутреннего кровотечения. Увы, если бы все было так просто! Наконец мое дыхание замедляется, и приходит отчаяние.

Я больше никогда не увижу Ленор Дав. Никогда не услышу ее смех из ветвей над головой. Никогда не почувствую ее тепло в своих объятиях, не услышу, как она играет на музыкальном ящике, и не надавлю пальцем на складочку между ее бровями, когда она обдумывает какую-то мысль. Никогда не увижу, как ее лицо светлеет из-за мешочка с мармеладками, полной луны или моего шепота: «Люблю, огнем горю!»

Все это у меня отняли. Любовь, дом, маму, младшего братишку… Зачем я сказал, что теперь он – мужчина в доме? Это же нечестно! Не много ли для хрупких плеч юного и полного надежд мальчишки? Как говаривала моя бабушка со стороны отца, Сид родился лицом к солнышку. Думаю, из-за этого он много чего не замечает на земле, поскольку постоянно смотрит в небо. Он восхищается солнцем, облаками и любыми объектами, которые видны ночью. Тэм Янтарь научил Ленор Дав разбираться в звездах, поскольку бродячие музыканты ориентировались по ним в своих странствиях много лет назад, а она научила Сида. В ясную ночь он непременно тащит всех нас на улицу и показывает картинки, в которые они складываются. «Вон ковшик для воды, совсем как наш в ведре! Вон там – охотник с луком. На Бердока похож, правда? Вон лебедь, хотя Ленор Дав называет его гусем. Смотри, ма, а вон твое созвездие! Если перевернуть, то получится «М» как ма!»

И ма всегда радуется, потому что ей редко перепадает что-нибудь хорошее, не говоря уже о том, чтобы разжиться собственным созвездием! Вечно она все нам отдает. Я сделал вид, что не заметил, как вчера вечером она принесла цыпленка, которого собиралась зажарить на мой день рождения. Наверняка набрала побольше стирки, чтобы наскрести денег. Сможет ли она сводить концы с концами без того, что я зарабатываю у Хэтти? Сможет – или умрет, надрываясь из последних сил. Ма… Эх, ма!..

Плутарх был прав. Я облажался. И за это заплачу своей смертью, и разбитыми сердцами, и жизнями всех, кто меня любит.

Смотрю, как за окном проносятся деревья. Всегда думал, что если кому из нас и удастся свалить из Двенадцатого, так разве что Ленор Дав. Когда-то ее предки были великими путешественниками, ездили из дистрикта в дистрикт и давали музыкальные представления. Тэм Янтарь еще помнит те времена – ему было столько же, сколько и мне, когда война закончилась и миротворцы заставили музыкантов осесть, убив всех взрослых и приписав детей к нашему дистрикту. Ленор Дав просто обожает истории о былых денечках, когда ее семья разъезжала повсюду на стареньком пикапе. Потом с горючим стало туго, они приспособились запрягать в автомобиль лошадей. К тому моменту, как музыкантов загнали в Двенадцатый, они сами толкали повозку и передвигались по большей части пешком, но их все устраивало. Еду готовили на костре, разъезжали на своей колымаге по разным городам, играли на старых складах вроде Котла или в поле, если придется, опять же, какая-никакая, а слава среди местных тоже имелась. Наверняка в их жизни случались и страдания, но моя девушка представляет прошлое в таком романтичном свете, что я об этом даже не заикаюсь. Все равно вернуться к нему не получится, ведь Двенадцатый не может покинуть никто, и идея вновь отправиться в путь ее дядюшек вовсе не привлекает. И все же Ленор Дав убеждена, что за пределами Панема, далеко-далеко на севере, живут люди. Иногда она надолго исчезает в лесу, и я боюсь, что с концами.

Не всерьез боюсь, а так, немножко. Похоже, теперь можно об этом забыть…

Либо мы оставим бурю позади, либо она нас догонит. Тягучие капли дождя на стекле напоминают мне про бак и про то, как я помчался к Ленор Дав вместо того, чтобы пойти домой и натаскать воды. Я вовсе не жалею о последнем свидании с любимой, но жалею, что не оставил ма с Сидом полный бак, ведь дождевой воды удастся собрать всего несколько галлонов. Вряд ли ма сможет заняться стиркой на этой неделе. Впрочем, кто знает. Когда погиб па, она не опустила рук. Просто сварила огромную кастрюлю супа из фасоли с ветчиной, как мы всегда делаем в Шлаке, когда кто-нибудь умирает, и вернулась к работе. Помню, я сидел возле плиты и ронял слезы на пол рядом с лужицей, натекшей с рубашки шахтера. Зимой постиранную одежду для просушки приходится вешать в доме, и где-нибудь всегда капает.

Поезд продолжает катиться, увозя меня все дальше от всего, что я знал и любил, о чем мечтал. Мне так хотелось, чтобы когда-нибудь ма бросила заниматься стиркой, чтобы Сид выучился и смог работать на поверхности, а не в шахте (например, вести бухгалтерию или заниматься погрузкой угля в поезда), где бы всегда видел небо! Я жил бы с Ленор Дав – женился, растил наших детей, она учила бы их музыке, а я занимался бы чем угодно – хоть в шахте уголь рубил, хоть самогон варил – какая разница, если она была бы со мной! Теперь все пропало.

Поступок Вудбайна мне больше не кажется опрометчивым, ведь он умер в Двенадцатом, мне же придется погибнуть на садистской арене далеко на западе. Несколько лет назад на арене внезапно вырубили свет, и из теней на трибутов накинулись гигантские угольно-черные ласки. Вспоминаю, как острые зубы рвали лицо девушки из Дистрикта-5…

Зря я не побежал. Пусть бы миротворцы прострелили мне голову прямо на площади. Быстрая, чистая смерть далеко не худший вариант. Лежал бы себе завернутый в белый саван, спал вместе со всеми Эбернети под общим камнем… У нас не принято тянуть с похоронами, особенно в такую жару.

Через несколько часов ключ в замке поворачивается, в отсек сует голову Плутарх.

– Не хочешь присоединиться к остальным?

Он говорит это так, словно я просто маялся животом, а не приходил в себя после того, как меня ударили электрошокером и вырвали из привычной жизни. Не знаю, что и думать об этом Плутархе. Я ненавижу его за то, что заставил ма с Сидом кривляться перед камерами. С другой стороны, он дал мне их обнять, хотя Друзилла запретила. И, вероятно, спас жизнь Ленор Дав, попросив оставить ее для душераздирающей сцены прощания. Плутарх непредсказуем, как молния. Пожалуй, отношения с ним лучше не портить.

К тому же я должен проведать Луэллу – кроме меня, у нее теперь никого нет.

– Конечно, – отвечаю я.

Плутарх приказывает миротворцам отстегнуть наручники и ведет меня по качающемуся коридору в другой вагон. По бокам расположены литые пластиковые сиденья неоновых цветов. Я сажусь рядом с Луэллой, напротив Вайета и Мейсили.

– Кто-нибудь голоден? – спрашивает Плутарх. Все молчат. – Схожу-ка посмотрю, что там для нас готовят.

Он уходит, запирая за собой дверь.

Я подталкиваю локтем Луэллу.

– Привет, девчонка! – Протягиваю руку, она сует в нее ледяную ладошку.

– Привет, Хей, – шепчет она. – Нечестно, что тебя взяли вот так…

Впервые я над этим задумываюсь. Честно? Конечно, нет. Меня забрали вне очереди, возможно, даже незаконно. Однако число людей в Капитолии, которым я мог бы пожаловаться, равно нулю. Я – всего лишь курьезный эпизод, которым Друзилла поделится с друзьями между икрой и профитролями.

– Ни с кем нельзя так поступать, – говорю я. Личико Луэллы такое расстроенное, что я выпаливаю, не успев хорошенько подумать: – Ну что, будешь моим союзником, милашка?

Она улыбается. Старая шутка. Когда ей было пять, а мне восемь, она положила на меня глаз и стала всем говорить, что она моя подружка. Через неделю мальчишка по имени Бастер подарил ей лягушку-быка, и Луэлла обратила свою нежность на него. Думаю, ее сердечко так и так оставалось бы моим недолго, ведь разве можно всерьез влюбиться в того, с кем соревнуешься, кто громче рыгнет? Тем не менее дружим мы до сих пор. Мне всегда хотелось иметь младшую сестренку, точь-в-точь похожую на Луэллу, и я надеялся, что она дождется, пока Сид повзрослеет, и влюбится в него по-настоящему. Разумеется, теперь ее шансы вырасти упали до нуля. Луэлла навсегда останется тринадцатилетней девочкой.

– Я буду твоим союзником, – говорит она. – Ты да я, мы можем друг другу доверять.

Наверное, вы ждете, что это приведет к созданию общего альянса Дистрикта-12, но я смотрю на других кандидатов и понимаю, что идея так себе. Про Вайета ничего сказать не могу. С одной стороны, пустой взгляд не показатель живого ума. С другой стороны, он довольно крупного телосложения, и я никогда не слышал о нем ничего плохого, чего не могу сказать про Мейсили. О ней мне известно предостаточно, причем большая часть сведений – из первых рук, и лестного там нет ничего.

Мейсили Доннер… С чего бы начать? Пожалуй, прямо с первого класса, когда они с Мерили произвели на меня неизгладимое впечатление. И дело не только в их городских повадках, но и в том, что моя ма недавно потеряла близняшек. Двух крошечных девочек, которые появились на свет слишком рано. Она здорово по ним горевала, хотя и на свой лад, конечно, застирывая белье до дыр. Отец же чувств старался не показывать и ревел по ночам, когда думал, что я сплю. Близнецы Доннер всегда вызывали у меня немалый интерес, ведь я гадал, какими могли бы вырасти мои сестрички. Надеюсь, не такими, как Доннеры. Пожалуй, Мерили не особо плоха, хотя и соглашается со всем, что делает сестра. Зато Мейсили с первого же дня дала всем понять, что мы ей неровня. Расхаживала в блестящих туфельках, с накрашенными ногтями, да еще украшения у нее всякие водились. До чего эта девчонка обожает побрякушки!

Теперь она смотрит в окно поезда и теребит с полдюжины цепочек и ожерелий. Есть из бисера, есть плетеные, есть с подвесками и по крайней мере одна из чистого золота. У нас в Шлаке тоже имеются украшения, как правило, один-два предмета, бережно хранимых в семье, но шести точно ни у кого нет. Если бы столько и было, никто не стал бы выпендриваться и надевать все сразу.

Плутарх открывает дверь и отступает в сторону, пропуская капитолийского стюарда с подносом, полным сэндвичей. В каждом дневная порция мяса – свежая ветчина, ростбиф или курица, нарезанные тонкими ломтиками и уложенные высокой горкой – и торчит маленький бумажный флажок Панема в качестве украшения. Мой рот непроизвольно наполняется слюной, и я вспоминаю, что не ел с самого утра.

Стюард предлагает поднос Луэлле, и та колеблется, пораженная изобилием еды. Маккои неделями не едят мяса, а если им что и перепадает, то обычно это консервы. Стюард замечает ее смущение и снисходительно интересуется:

– Что-нибудь не так, мисс?

Луэлла краснеет – гордости Маккоям не занимать. Не успевает она и слова сказать, как влезает Мейсили.

– Еще бы! Неужели вы думаете, что она будет есть руками? Или у вас в Капитолии нет ни столовых приборов, ни тарелок?

Теперь черед стюарда краснеть.

– Это же просто сэндвичи… – смущенно бормочет он. – Их берут руками.

– Без салфеток? – уточняет Мейсили. – Сильно сомневаюсь.

Стюард поворачивается к Плутарху:

– Им положены салфетки?

– Разумеется. Они ведь наши гости, Тибби, – мягко говорит Плутарх. – Мне нужно кое-что проверить на кухне. Давай заодно попробуем раздобыть пару тарелок. Прошу нас извинить.

Когда дверь закрывается, я не могу сдержать смех.

– Заткнись! – обрывает меня Мейсили. – Послушай, Луэлла, если позволишь им обращаться с собой как с животным, так они и будут делать. Так что не позволяй!

Для Луэллы это уже слишком. Она прищуривается и резко отвечает:

– И не думала. Кое-кто меня обскакал!

– Ладно, – говорит Мейсили. – Значит, обойдешься и без моей помощи.

– Я точно обойдусь без той, кто сказала, что моя сестра пудрится углем!

Мейсили слегка улыбается, вспоминая.

– После того случая она стала выглядеть гораздо чище.

Мне вспомнилась другая история: в шесть лет меня покусали клещи, и с легкой руки Мейсили ко мне прилипла кличка Хеймитчуха-почесуха. Ребята шарахались от меня целых две недели, хоть я и уверял их, что это не заразно. Десять лет прошло, а до сих пор неприятно.

Всякое желание объединиться с Мейсили исчезает без следа.

– Она облегчает нам выбор союзников, – говорю я Луэлле.

– Да уж. – Луэлла скрещивает руки на груди, потом что-то замечает и хмурится.

Вслед за нею я перевожу взгляд на Вайета, сидящего с отстраненным видом и смотрящего на надпись на двери: «Осторожно, ступеньки». В вечернем свете что-то сверкает – это Вайет катает монетку по костяшкам пальцев плавными, отработанными движениями. При повороте ключа в двери монета исчезает.

Тибби вкатывает тележку, уставленную посудой. Похоже, в этом поезде все пластиковое: тележка, сиденья, столовые приборы, чашки, тарелки. Вероятно, чтобы продезинфицировать после того, как нас уведут.

– Проверил. И на десерт – сюрприз! – подзадоривает нас Плутарх.

Можно подумать, нам мало на сегодня сюрпризов.

Тибби склоняется над Луэллой.

– Что вам предложить? Есть курица, ветчина и ростбиф.

– Ветчину, – говорит Луэлла.

– Точно не хотите попробовать еще и ростбиф? Наш повар использует маринад, что делает блюдо особенно вкусным, – сообщает Тибби.

– Почему бы и нет? – Луэлла берет тарелку, салфетку, столовые приборы и бутылку лимонада.

Тибби поворачивается к Мейсили, и от заботливости не остается и следа.

– А вам что?

Мейсили неторопливо разглядывает тележку.

– Ростбиф самой слабой прожарки, если найдется. – Она расстилает салфетку, чтобы не испачкать юбку, потом берется за приборы. – Поднос бы тоже не помешал, ну да ладно, что с вас взять.

Когда мы с Вайетом накладываем себе полные тарелки – я заказываю все три сэндвича, – стюард с Плутархом удаляются. Я смотрю на Мейсили, которая изящно режет сэндвич с ростбифом на малюсенькие кусочки и нанизывает на вилку. Поверьте, никто во всем Панеме – ни в Капитолии, ни в дистриктах – не ест сэндвичи, как она. Я решаю начать с того, что с ветчиной, и впиваюсь в него зубами. Обалденно! С дымком, соленый, сбрызнут чем-то напоминающим по вкусу овощной маринад моей ма. Замечаю, что Луэлла заглядывает под верхний ломтик хлеба.

– Ну же, ешь! – велю я девочке.

Моему союзнику не помешает нарастить немного мяса на костях. Она вгрызается в сэндвич.

Я мигом сметаю свои и запиваю их лимонадом. От еды настроение слегка улучшается. Может, я и смогу найти выход. Например, дождусь удобного случая и спрыгну с поезда. Пока я размышляю, как бы это устроить, возвращается Плутарх и приглашает нас в вагон-гостиную. В коридоре я осматриваю пути для побега, но миротворцы блокируют все возможные варианты.

Мы переходим в самый хвост поезда, где целый вагон переделали под гостиную. Мебель с синтетической обивкой здесь мягче и долговечнее, чем сиденья в нашем вагоне. На встроенном в стену экране идет программа «Новости Капитолия», и, как только мы усаживаемся, начинается краткий обзор сегодняшней церемонии Жатвы.

– Я проработал над фрагментом трансляции из Дистрикта-12 полдня, – говорит Плутарх. – Покрутил и так, и эдак… в конце концов, Хевенсби я или нет? Вы четверо смотритесь прекрасно.

Пошатываясь на каблуках, входит Друзилла с красным напитком в высоком бокале, украшенном овощами. Ярко-желтый китель расстегнут, под ним виднеется белье.

Плутарх предлагает ей сесть.

– Припас для тебя лучшее место.

Она плюхается на стул, достает из бокала стебель сельдерея и смачно откусывает.

– На сколько лет я выглядела сегодня, Плутарх?

– На тридцать и ни днем старше! – заверяет Плутарх. – Знаешь, это отметили все.

– Что ж, сколько заплатишь, столько и получишь, – невнятно бормочет она, осторожно трогая скулу куском сельдерея, потом тычет им в экран и смеется. – Ха! Малютке Ювении, нашей мисс Совершенство, с погодой не повезло – никаких ей облаков, сплошное солнце! Выглядит она прескверно, не находишь?

Ювения, миниатюрная леди на шестидюймовых каблуках и в розовом платье в горошек, начинает вызывать трибутов Дистрикта-1. Далее в программе показывают жеребьевку в каждом дистрикте. Кроме нас сегодня отобрали еще сорок четыре трибута – половина юноши, половина девушки разных возрастов и в разной физической форме. Как обычно, ребята из Дистрикта-1, 2 и 4 вполне оправдывают прозвище профи, поскольку готовятся к Голодным играм буквально с рождения. Помимо них есть и другие мускулистые парни, но и хилых тоже хватает. На шкале крепыши – задохлики я занимаю достойное место, по большей части благодаря мешкам с зерном, что я перетаскал для Хэтти. Впрочем, некоторые профи меня раздавят как клопа. А Луэлла даже и не начала расти как следует…

Наблюдая за рослым парнем из Дистрикта-11, который поднимается на сцену, Друзилла озвучивает очевидное:

– Надеюсь, бегать вы умеете. – Она говорит это без всякой подковырки, чем пугает нас еще больше.

– Важен не только размер, – напоминает Плутарх. – Мозги, умения, стратегия. И не сбрасывайте со счетов удачу! Ваши менторы вам все расскажут.

Наши менторы. Наши советчики, инструкторы, защитники на Голодных играх. Проблема в том, что у трибутов Дистрикта-12 нет своих менторов, ни одного, потому что мы единственный дистрикт без живых победителей, на которых обычно и возлагается эта обязанность.

За пятьдесят лет у нас был лишь один победитель, причем девушка, да и то ужасно давно. Про нее никому ничего не ведомо. В те времена в Двенадцатом почти ни у кого не было телевизора, так что об Играх узнавали в основном по слухам. В нарезках из старых шоу ее никогда не показывают; впрочем, тогда Игры особой зрелищностью не отличались, да и качество съемки оставляло желать лучшего. Мои родители появились на свет гораздо позже, и даже бабуля ту девушку особо не запомнила. Я пару раз заговаривал о нашей победительнице с Ленор Дав, но она не захотела ее обсуждать.

– Так кто у нас менторы? – спрашиваю я.

– Их сейчас отбирают из числа победителей, которые не приписаны к трибутам из своих дистриктов, – поясняет Плутарх. – Не волнуйся, там есть несколько очень талантливых кандидатов.

Ну да. Кандидаты, которые станут париями, если приведут к победе трибута из Дистрикта-12, а трибуты из их родного дистрикта погибнут. Что-то я не припоминаю имен тех, кто наставлял наших ребят в прошлые годы. Давайте взглянем правде в глаза: мы – сами по себе.

Друзилла тяжко вздыхает.

– Дневной свет – безжалостен!

– Тем не менее ты – ослепительна! – заверяет ее Плутарх.

Я со смешанным чувством наблюдаю безупречный переход от жеребьевки Мейсили к нам с Вайетом. Ни намека на выстрел в Вудбайна или последовавшую за ним кутерьму. И вот называют мое имя, ма ахает, Сид плачет, Ленор Дав прикрывает рот рукой.

– Все было совсем не так! – восклицаю я.

– Отснятые материалы мы не подделывали, – заверяет Плутарх, – да и времени не было. Я просто их слегка перетасовал, чтобы вам подыграть.

– Что вы сделали? – переспрашивает Луэлла.

Не успевает он ответить, как вмешивается Вайет, который до этого открывал рот лишь во время еды.

– Перетасовал колоду в нашу пользу. Он поменял отснятые фрагменты местами, чтобы дать нам преимущество.

Плутарх радостно сияет.

– Вот именно!

Луэлла чуть кривит губы.

– Так делают в азартных играх. Разве это честно?

– И да, и нет, – отвечает Плутарх. – Смотрите, нам нужно продать вас спонсорам. Если я покажу зрителям, что случилось на самом деле, – голова мальчишки взрывается, толпу усмиряют, Хеймитч нападает на миротворцев…

– Ни на кого я не нападал! – возражаю я. – Они сами набросились на мою девушку, я только вступился.

– Да какая разница? – восклицает Друзилла. – Миротворцам сопротивляться нельзя.

– Я пытаюсь показать вас в наилучшем свете, – объясняет Плутарх.

Мейсили закатывает глаза.

– Как наш магазинчик, когда мы называем черствые зефирки тягучими и потом продаем их на пенни дороже.

Я бросаю на нее хмурый взгляд, поскольку не раз покупался на эту хитрость.

– Подчеркивай плюсы, игнорируй минусы, – назидательно говорит Плутарх.

– Вместо бешеных свинят из захолустного дистрикта, которые ненавидят Капитолий… – начинает Друзилла.

– …вы становитесь четверкой приятных ребят, которые бодро выскакивают на сцену под аплодисменты своего дистрикта и рвутся принять участие в состязании! – заканчивает Плутарх.

– Да вам нужно ноги ему целовать, стоя на коленях! Может, спонсоров вы и не привлечете, но хотя бы и не отвратите. Благодаря Плутарху вы полностью преобразились! – заявляет Друзилла.

– Не мы, а Капитолий, – фыркает Мейсили. – Вы даже церемонию как следует провести не смогли, он же представил вас в выгодном свете.

– Мне нравится думать, что выиграли обе стороны, – примирительно говорит Плутарх. – И зрители ничего не заподозрили. Об этом я позаботился.

Теперь я всего лишь игрушка в руках Капитолия. Они используют меня в своих целях, а затем убьют, и правда тут абсолютно неважна. Плутарх держится дружелюбно, однако его поблажки – мое прощание с семьей, навороченные сэндвичи – всего лишь способ мной управлять, потому что со счастливыми игрушками проще иметь дело, чем с обозленными. Ради удачных кадров он готов буквально на все.

Словно в подтверждение моих мыслей дверь в вагон-гостиную распахивается, и входит Тибби с огромным тортом, на котором горят шестнадцать свечей.

Глава 4

Печь торт на день рождения у нас дома не принято. В день Жатвы это кажется просто неприличным. Ма с Сидом тоже без него обходятся, чтобы мне было не обидно. Зато она готовит на завтрак что-нибудь вкусненькое вроде кукурузного хлеба с соусом и экономит силы для новогоднего торта.

Готовиться она начинает за несколько месяцев до праздника: запасает сушеные яблоки, сорговый сироп, белую муку. Специи (имбирь, корица и все такое) стоят ужасно дорого, и ма покупает их буквально щепотками, завернутыми в крошечные бумажные кулечки в магазинчике Марчей. За пару дней до Нового года она готовит яблочный крем и печет шесть коржей, затем намазывает их яблочным кремом, пока не получится большая красивая стопка. Сверху ма оборачивает конструкцию полотенцем, чтобы торт постоял и хорошенько пропитался. За праздничным столом она наливает всем по большому стакану пахты, и мы объедаемся в свое удовольствие.

Так что стоящий передо мной торт, украшенный вычурными глазированными цветочками, совершенно неуместен. От свечей буквально разит Капитолием. И песня, которую поют миротворцы под командованием Тибби, хотя и привычна для жителей Двенадцатого, никогда не звучит в моем доме: она неуместна, как и торт.

С Днем рожденья поздравляем,

Хей-хей-хей-митч дорогой!

Счастья, радости желаем,

Не болеть и не грустить,

Веселиться, долго жить!

Оператор из съемочной группы Плутарха, пристроивший камеру на плечо Тибби, чтобы заснять мою реакцию, – завершающий штрих позорного провала с праздничным тортом. Ясное дело, Плутарху хотелось добиться от меня бурного восторга и транслировать его на весь Панем: смотрите, мол, как хорошо Капитолий обращается с трибутами. Смотрите, как мы снисходительны к врагам. Смотрите, насколько мы выше этих свинят из вонючих дистриктов!

Мне доводилось видеть подобные ролики, где с трибутами обращаются как с избалованными питомцами. Их приводят в порядок, кормят, всячески ласкают, и они этим упиваются, играют на руку капитолийской пропаганде. Может, спонсоров у них и прибавляется, но если они выигрывают, то дома их встречают вовсе не с распростертыми объятиями.

«Не позволяй им себя использовать, Сарши! Не позволяй им малевать плакаты твоей кровью! Если можешь, не поддавайся!»

Так-то! Вот что сказал Сарши мой отец в Доме Правосудия. Об этом напомнила мне ма, пусть даже и позволила Плутарху управлять собой и Сидом, словно марионетками. Сама спасовала, но мне велела быть сильным.

Плутарх загнал мою семью в угол, когда нам отчаянно хотелось обняться напоследок, однако сейчас ему нечего мне предложить. Я встаю, прикидывая варианты. Опрокинуть торт на пол и нахаркать на него или просто швырнуть в глупую рожу Тибби? Вместо этого я изображаю из себя Мейсили Доннер: гордо поворачиваюсь ко всем спиной и иду любоваться видом из окна.

В стекле я вижу, как сдувается Тибби.

– Ананасная начинка не нравится? – гадает он.

Я слегка качаю головой.

– Мой просчет, – говорит Плутарх. – Уносите, Тибби. Прости, Хеймитч.

Извинения от парня из Капитолия? Потом до меня доходит: это еще один способ манипулирования. Он лишь притворяется, что видит во мне человека, достойного извинений. Пропускаю мимо ушей.

Впрочем, им удалось меня зацепить. Для полного счастья мне только и не хватало напоминания Капитолия, что этот день рождения станет для меня последним. И для всех нас. И хотя мы не союзники, приятно, что никто не кричит: «Погодите, я возьму кусочек!»

После того как торт и капитолийские доброжелатели покидают салон, Плутарх продолжает:

– Итак, к делу. Помимо менторов Дистрикту-12 назначат стилиста.

– Стилист вам точно не помешает! – фыркает Друзилла, смерив оценивающим взглядом ситцевое платьице Луэллы. – Скажите честно, где вы находите себе наряды?

– Мне мама шьет, – спокойно отвечает Луэлла. – А вам кто?

Луэлла сдерживается, зато Мейсили не собирается пропускать оскорбление мимо ушей.

– Вот и я задаюсь тем же вопросом! Такое чувство, будто скрестили миротворца с канарейкой и… И получились вы.

– Что?! – Друзилла вскакивает со стула и едва не теряет равновесие из-за своих высоченных шпилек.

– Осторожнее, – с обманчивой заботой предупреждает Мейсили и наносит решающий удар: – Не лучше ли отказаться от столь опасной обуви? В вашем возрасте следует держаться поближе к земле.

Друзилла срывается с места и влепляет Мейсили пощечину, на которую та незамедлительно отвечает тем же. Вот это удар! Сбитая с ног Друзилла плюхается на стул, который я недавно освободил. Все застывают, и я гадаю, не убьют ли нас на месте.

– Не смейте меня трогать! – предупреждает Мейсили.

В ее лице ни кровинки, не считая отпечатка пятерни Друзиллы. Следует отдать Мейсили должное: никто не сможет использовать кадры с нею в качестве пропаганды.

– Давайте успокоимся, – предлагает Плутарх. – Сегодня был трудный день. Эмоции у всех зашкаливают…

И тут Друзилла подлетает, выхватив хлыст из-за голенища, и принимается хлестать Мейсили. Та кричит, поднимает руки, пытается закрыть голову, однако удары сыпятся градом, и она падает на пол.

– Друзилла, стой! Друзилла, завтра у нее съемки! – напоминает Плутарх.

Приходится вызвать из коридора двух миротворцев, чтобы ее остановить.

– Мерзкая, гадкая тварь! – рычит Друзилла. – Я тебя уничтожу! Ты у меня и до арены не доживешь!

На руках и на шее у Мейсили вздуваются рубцы, она же не обращает на них внимания. Сомневаюсь, что ее хоть раз в жизни кто пальцем тронул, не говоря уже об ударах хлыстом. Мне тоже особо не прилетало, не считая подзатыльников от ма, но больше для острастки. Мейсили медленно поднимается с пола, опираясь на стену.

– Серьезно? Как? Ты ведь даже не распорядитель Игр. И не стилист. Ты – никто, дешевая эскортница в самом дрянном дистрикте Панема, которая держится за свое место из последних сил!

Ей удается задеть Друзиллу за живое – на ее лице мелькает страх.

– Зато тебя ждет кровавая и мучительная смерть! – находится она.

Мейсили горько усмехается.

– И правда. Какое мне дело до твоих слов? Разумеется, если я не стану победителем. И даже тогда… Как думаешь, кто будет популярнее – победитель Квартальной Бойни или ты?

– Надеюсь, ты выживешь, – мерзко ухмыляется Друзилла. – Знала бы ты, что тогда тебя ждет! – И она хромает к двери.

– Помню, у моей бабушки была такая же кофта, как у тебя, но мы не разрешали ей выходить за порог в таком виде, – говорит Мейсили.

Друзилла пытается уйти с достойным видом, хоть и явно задета.

Все долго молчат, потом Плутарх говорит:

– Может, Друзилла и кажется вам вздорной, но хватка у нее что надо. Ментора из своего дистрикта у вас нет. Стилиста не заботит ничего, кроме вашего внешнего вида. Может, оно и нечестно, только Друзилла может оказаться самым лучшим блюстителем ваших интересов в Капитолии. Поразмыслите об этом на досуге, прежде чем сжигать последний мост. – И он уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Ты как? – спрашиваю я у Мейсили.

– Лучше всех. – Она осторожно касается рубцов, на ее глазах выступают слезы.

Я невольно восхищаюсь тем, как она дала отпор Друзилле. Пусть Мейсили и богачка, и гораздо выше всех нас по положению, она и не думает подлизываться к жителям Капитолия.

– Когда принесли праздничный торт, я пытался показать характер, и тут ты накинулась на нее, словно дикая кошка!

Мейсили слабо улыбается.

– В вопросах стиля я придерживаюсь строгих взглядов.

– Оно и видно, – кивает Луэлла.

– Давно пора кому-нибудь сообщить нашей мисс Неотразимость, что она выглядит отвратно, – продолжает Мейсили. – А ты смотришься что надо, Луэлла. Твоя мама сшила красивое платье.

Девочки смерили друг друга взглядами. Похоже, лед понемногу тает.

– Я тоже так думаю, – отвечает Луэлла.

Нас окликает женщина-миротворец, и мы идем через весь поезд в отсек с двумя парами кроватей, встроенными в стены одна над другой. За внутренней дверью – маленький санузел с унитазом и раковиной.

– В уборной есть зубные щетки и полотенца, каждому положена отдельная кровать.

Она ждет, словно надеясь услышать благодарности, но единственная кто откликается – Мейсили.

– Тут воняет вареной капустой.

– Когда-то мы вообще перевозили трибутов в вагонах для скота, – вздыхает миротворец и запирает дверь.

На подушках лежат пижамы, мы разбираем их, найдя свой размер, по очереди посещаем санузел и ложимся на встроенные кровати. Шторы на окнах автоматически опускаются, лампочки над дверью тускнеют, оставляя нас в полумраке. Судя по храпу, Вайет засыпает почти сразу, и Луэлла тоже. Мейсили сидит на верхней койке напротив меня, прикладывая к рубцам мокрую тряпку. Я лежу на спине, уставившись в потолок, и пытаюсь осмыслить события дня.

Сжимаю огниво, висящее у меня на шее. Перед мысленным взором вновь возникает Ленор Дав, промокшая насквозь и рыдающая посреди бури, и сердце вновь начинает щемить. Я зажмуриваю глаза и мысленно тянусь к ней, преодолевая многие мили и зная, что она тоже тянется мне навстречу. Слышу ее голос, поющий куплет из песни, в честь героини которой ее и назвали.

Вглубь той тьмы смотрел я долго, удивлялся

и страшился,

Грезил дерзко о запретном, что заказано всем

смертным;

Но безмолвью не мешало ровным счетом ничего,

Кроме слова, только слова тихим голосом: «Ленор?»

Я знаю каждое слово – в прошлом декабре затвердил ее наизусть, ко дню рождения Ленор Дав. Это было несложно, учитывая, какая песня прилипчивая – постоянно звучит в голове, хочешь ты того или нет. Мелодия завораживает своим ритмом, рифмами и повторами, не дает тебе остановиться и в то же время рассказывает захватывающую историю. Я пропел ее Ленор Дав в старом домике у озера, сидя у огня. Мы жарили черствые зефирки и прогуливали школу, за что нам обоим потом нещадно влетело. Она сказала, что это самый лучший подарок в ее жизни…

Так шепнул я, и обратно эхо принесло: «Ленор!»

– Что это?

Пытаюсь не обращать на Мейсили внимания.

Эхо, больше ничего.

– Что у тебя на шее?

Связь обрывается, Ленор Дав исчезает. Мейсили таращится на меня в темноте широко раскрытыми глазами.

– Подарок на день рождения. От моей девушки.

– Можно взглянуть? Я коллекционирую драгоценности.

В Дистрикте-12 такое услышишь нечасто, мистер Доннер избаловал своих дочек до безобразия. Ленор Дав рассказывала, что на тринадцатилетие он подарил им брошки из чистого золота, когда-то принадлежавшие его матери. Они сделаны в форме птиц, которых так любят в семье моей девушки, – их изготовил Тэм Янтарь более тридцати лет назад. Сам я брошек не видел, только знаю, что Мерили досталась колибри, а Мейсили – сойка-пересмешница. Говорят, Мерили хватило пяти минут, чтобы уронить свою в колодец, а Мейсили свою забраковала, заявив, что сойка-пересмешница – гадкая птица и почему бы Тэму Янтарю не расплавить ее и не сделать что-нибудь посимпатичнее, вроде бабочки? Когда тот отказался, она засунула брошку в дальний ящик стола и с тех пор больше не носила.

Услышав эту историю, Ленор Дав пришла в ярость: по ее мнению, близнецы не заслужили такого подарка и мастерство Тэма пропало зря. Она долгое время носилась с идеей выкрасть сойку-пересмешницу, мы с Бердоком с трудом ее отговорили. С двумя приводами это выглядело по меньшей мере неразумно. И все же она до сих пор никак не успокоится. Я знаю, что ей бы не понравилось, попади моя подвеска в наманикюренные лапы Мейсили.

– Не могу, – отвечаю я. – Она не снимается. И вообще, это не драгоценность.

Мейсили кивает и не настаивает. Просто вешает мокрую тряпку на поручень кровати, залезает под одеяло и отворачивается лицом к стене. Из-за работающего кондиционера мне становится холодно, и я тоже накрываюсь капитолийским одеялом, неприятно пахнущим химией. То ли дело мое мягкое лоскутное одеяло, которое ма по воскресеньям проветривает на солнышке, когда шахты стоят и копоти почти нет, так что пахнет оно свежестью… Ма, Сид!..

Не думал, что засну, однако день выдался такой утомительный, что движение поезда убаюкивает и я погружаюсь в полудрему. Через несколько часов резко просыпаюсь, чувствуя, что меня трясут за ногу.

– Хей. Хей! – шепчет Луэлла под храп Вайета.

Опираюсь на локоть и щурю глаза.

– Что случилось?

– Не хочу Вайета. Я не хочу его в союзники, ясно?

– Вайета? Ясно, но почему? Он довольно крепкий и…

– Вроде он из азартников. А если нет, то его отец точно из них.

Азартниками в Двенадцатом называют шахтеров, которые занимаются всевозможными азартными играми. Они принимают ставки на любые события – собачьи бои, назначение мэра, боксерские поединки – и организуют азартные развлечения. Субботними вечерами их можно отыскать в старом гараже позади Котла, где они устраивают игру в кости и карты. Если из-за миротворцев обстановка усложняется, как в тот раз, когда кто-то поджег их джип, азартники стараются не отсвечивать, трутся по глухим переулкам и заброшенным домам.

Лично я в азартные игры не играю. Если ма услышит, что я продул деньги в карты, она меня прибьет. К тому же я не испытываю от игры острых ощущений. Жизнь и без того полна риска. Если людям угодно бросать деньги на ветер, меня это не касается.

– Ну, я самогон гоню, так что не мне их обвинять, – говорю я Луэлле. – Мы оба действуем вне закона. Кстати, Кейсон вроде любит переброситься в кости?

Кейсон – ее старший брат, и когда он не в шахте, то обязательно где-нибудь развлекается.

Луэлла нетерпеливо трясет головой.

– Если бы только в кости… Сейчас они ставят на нас!

И тут до меня доходит. Примерно в это время года азартники принимают ставки на трибутов в Голодных играх. Типа, сколько им будет лет, из Шлака или из города, сколько тессер у каждого. Ставки делаются на протяжении всех Игр, хоть на смерть, хоть на окончательного победителя. Вроде как это незаконно, но миротворцам плевать. Мы переняли систему ставок у Капитолия. Хотя большинство азартников чураются в таком участвовать, некоторые из них недурно навариваются. В общем, азартники – люди больные и извращенные, доверять им в Голодных играх точно нельзя.

– Луэлла, ты уверена? – спрашиваю я.

– Практически да. Я сообразила не сразу, только когда увидела, как он возится с монетой. Кейсон говорил, что так умеют все азартники – вроде намекают людям, что можно сыграть, если вслух сказать нельзя.

– И про то, как тасовать колоду ему известно…

– Однажды кто-то упомянул в разговоре мистера Келлоу, и Кейсон сплюнул и сказал, что не имеет дел с теми, кто наживается на мертвых детях.

Какая ирония, что на Жатве выбрали Вайета! Вспоминаю, как Келлоу отчаянно пытались прорваться к нему на площади. Хотя им так и не дали попрощаться, особого сочувствия я к ним не испытываю.

– Думаешь, он принимал на нас ставки на пару с отцом?

– Уверена.

– Пожалуй. Это семейный бизнес. Я тоже не хочу Вайета, Луэлла. Только ты и я. Попробуй хоть немного поспать, ладно?

Уснуть мне не удается. Ближе к рассвету тени рассеиваются, и я вижу незнакомые горы. Это не только обидно, но и оскорбительно. Что происходит в моих родных горах? Варит ли Хэтти очередную порцию забвения? Лечит ли ма свое горе стиркой, пока Сид наполняет бачок под безоблачным небом? Хранят ли гуси сердце Ленор Дав? И пускай сейчас моей любимой очень больно, сколько пройдет времени, когда я стану для нее просто воспоминанием?

Плутарх просовывает голову в дверь и жизнерадостным голосом зовет нас завтракать, словно вчера ничего особого не случилось.

Мы одеваемся и идем в вагон-салон за сэндвичами с яйцами и беконом, а также за лимонадом. Мейсили просит кофе (напиток только для богатых в Двенадцатом), и Тибби приносит по чашке каждому. Мне напиток не нравится – слишком горько.

Поезд карабкается все выше и выше в гору, и вдруг мы въезжаем в темный тоннель. Плутарх говорит, что уже недолго, но по ощущениям проходит целая вечность. Когда мы наконец въезжаем на станцию, меня ослепляет солнце, льющееся сквозь стеклянные панели.

На платформе стоит еще один поезд. Я узнаю Ювению, сопровождающую трибутов из Дистрикта-1, над которой насмехалась Друзилла. Ювения спускается на перрон в высоких ботинках из змеиной кожи, за нею выходят четверо трибутов в наручниках, прикованные к одной цепи. Они на голову выше миротворцев. Когда дверь вагона закрывается, замыкающий шеренгу юноша внезапно оборачивается, бьет ногой по стеклу, и то разбивается вдребезги.

Тихий голос позади меня произносит:

– Панаш Баркер, трибут Дистрикта-1, профи, весит примерно три сотни фунтов. Судя по фамилии, он родня Палладию Баркеру, который получил корону четыре года назад. В данный момент у него шансы примерно пять к двум, что на арене обеспечит ему двухразовое питание от спонсоров. Смахивает на левшу, что может быть как плюсом, так и минусом, однако вдобавок он вспыльчив, и это может обойтись ему дорого. Судя по статистике Жатвы (уровень подготовки, вес, происхождение), он – главный фаворит, в то время как мы с вами – аутсайдеры.

Мы все изумленно смотрим на Вайета, не сводящего глаз с наших конкурентов.

– Хотите вы или нет, – шепчет он, – только без меня вам не обойтись!

Глава 5

– Не просто азартник, еще и шпик! – возмущается Луэлла.

– Я не азартник, – возражает Вайет. – Я оценщик, то есть рассчитываю шансы для события, на которое люди делают ставки. Вот и все. Моя родня и правда азартники – они принимают ставки.

– Да какая разница?! – негодует Луэлла. – В любом случае ты подслушивал наш разговор.

– И куда, по-вашему, нам следовало удалиться? – спрашивает Мейсили, тем самым подтверждая, что и она нас слышала. – Может, мы с Вайетом тоже не хотим вас в союзники. Такое вам в голову не приходило?

– Тогда и проблем никаких, – отвечает Луэлла.

Плутарх подзывает нас, стоя в дверях.

– Ладно, ребята, пора уходить.

Хотя назвать поезд уютным язык не повернется, на залитой солнцем станции я чувствую себя маленьким и беззащитным. Мы вчетвером стараемся держаться вместе, хотя дружескими чувствами тут и не пахнет. Миротворцы вновь надевают на нас наручники, и я жду, когда через них проденут цепь, но старший офицер беззаботно машет рукой и говорит, что не стоит.

– Аутсайдеры, – бормочет Вайет.

Я и так знаю: победителей из нас не выйдет. С другой стороны, можно попробовать удрать. Только где беглому трибуту найти защиту в Капитолии? Вспоминаю про затянутую туманной дымкой гору в родном дистрикте, которую Ленор Дав называет другом обреченных, и не вижу равноценной ей замены здесь.

Поэтому просто стою, как ничтожный аутсайдер, коим я и являюсь, и разглядываю растяжки с лозунгами, которыми увешана вся станция. «НЕТ МИРА – НЕТ ПРОЦВЕТАНИЯ! НЕТ ГОЛОДНЫХ ИГР – НЕТ МИРА!» Все та же кампания, что и на нашей площади в Двенадцатом, только лозунги адресованы жителям Капитолия. Похоже, собственных граждан Капитолию также приходится убеждать.

Друзилла грохочет по ступеням в ботинках на высокой платформе и обтягивающем комбезе из флага Панема. Шляпа – двухфутовый цилиндр из красного меха – небрежно надвинута на один глаз. Уголок ее рта запачкан желтой глазурью. Похоже, кое-кто отпраздновал мой день рождения и без меня.

– Тортик понравился? – спрашивает Мейсили.

Похоже, она ни на дюйм отступать не намерена!

Друзилла смотрит с недоумением, и Плутарх касается своего лица.

– Немного запачкалась.

За неимением зеркала Друзилла разглядывает свое отражение в окне поезда и слизывает кусочек глазури. На щеке, куда пришелся удар Мейсили, сквозь толстый слой косметики проступает синяк.

– Красавица! – восклицает Плутарх, и я понимаю: она тоже пешка в его игре, только управляется с помощью комплиментов.

– Ладно, ребята, пошли, – говорит Друзилла и шагает по платформе.

Снаружи нам выпадает секунд тридцать, чтобы глотнуть свежего воздуха; потом нас грузят в миротворческий фургон без окон. Мне нечасто доводилось кататься на автомобиле – вчера до станции и пару раз на грузовике во время школьных экскурсий, когда нас возили на шахты. Но я всегда видел, что находится снаружи. И нас не везли на смерть… Ни света, ни воздуха. Словно меня уже похоронили!

К моему плечу прижимается Луэлла, и я успокаиваюсь. Похоже, благодаря ей мне удастся протянуть эти несколько кошмарных дней. Забота о ней даст мне повод жить дальше, а забота обо мне избавит ее от ужаса смерти в одиночку. Могу лишь надеяться, что мы уйдем из жизни вместе.

– Справляешься, милая? – спрашиваю я.

– Бывало и лучше.

– Просто держимся вместе, ясно?

– Ясно.

Двери фургона распахиваются, меня ослепляет дневной свет. Воздух очень сухой, и я невольно вспоминаю ледяной горный ручей, из которого таскаю воду для Хэтти. Как она справляется без меня? Наверняка завела себе другого мула. Более везучего.

Друзиллу с Плутархом нигде не видно. Миротворцы приказывают нам выйти. Мои старые ботинки выглядят довольно дико на белых плитках мраморного тротуара. Он ведет на обширное пространство, окруженное внушительными зданиями, где стоят люди, которые глазеют на нас и тычут пальцами. Не взрослые, примерно наших лет ребята, одетые в одинаковую форму. Школьники.

Чувствую себя диким зверем, скованным и безголосым, которого притащили сюда из родных гор и выставили на всеобщее обозрение, публике на потеху. Все мы невольно съеживаемся. Мейсили держит голову гордо, но ее щеки пылают от стыда.

– И все же я думаю, что везти их в Академию не стоило, – бормочет один из миротворцев.

– Спорткомплекс пустует почти сорок лет, – напоминает другой. – Почему бы не использовать его хоть как-нибудь?

– Давно пора снести эту развалину, – говорит первый, – чтобы глаза не мозолила.

Фургон уезжает, и мы видим спорткомплекс – полуразрушенное строение со смутными очертаниями, над входом которого крупными золотыми буквами написано: «ЦЕНТР ТРИБУТОВ». Миротворцы открывают потрескавшиеся стеклянные двери, и нас обдает запахами плесени и жидкости для мытья полов.

Мы – последние из прибывших трибутов. Наши соперники сидят по четверо возле секторов с номерами дистриктов. Миротворцы ведут нас к знаку с цифрой двенадцать под свист и улюлюканье. В этом году профи особенно несносны.

Каждый сектор состоит из четырех столов с мягкой обивкой, разделенных хлипкими занавесками. У столов замерли наготове помощники стилистов, одетые в белые халаты и разгрузочные пояса с инструментами для груминга: ножницами, бритвами и прочим.

Миротворцы ведут юношей-трибутов в одну раздевалку, девушек – в другую. Мне не хочется оставлять Луэллу, однако выбора нет. В крайнем случае ее защитит Мейсили. Вид у Мейсили отчаянный – рубцы, недобрый взгляд. Так выглядит тот, кто способен за себя постоять, а она очень даже способна.

У двери в раздевалку ребят выстраивают по номерам дистриктов, так что нам с Вайетом можно не опасаться удара в спину, разве что ждать опасности от мускулистых парней из Дистрикта-11. Мрачная парочка, такое чувство, что им и дела нет, кто стоит рядом.

Внутри нам велят раздеться, что легко сделать ниже пояса, а выше нам мешают наручники. Миротворцы обходят нас и разрезают рубашки ножами. Если кто-нибудь возражает, они смеются и говорят, что одежда все равно отправится в мусоросжигатель. Больно видеть, как они вспарывают мамины аккуратные стежки. Помню, как старательно она раскладывала носовые платки, чтобы каждый дюйм ткани пошел в дело. Теперь рубашка лежит у моих ног, разорванная в клочья.

Миротворец стучит кончиком ножа по моему огниву.

– Твой талисман?

Талисман? И я вспоминаю, что трибутам можно взять с собой на арену один предмет из дома, кроме оружия. Узнай миротворцы, что это такое, мое огниво могли бы счесть несправедливым преимуществом.

– Да, подарок на память, – говорю я.

Миротворец трет металл между пальцами и ворчливо признает:

– Красиво. Позже придется отдать для осмотра.

Я киваю. Даже если они осмотрят подвеску, то вряд ли догадаются, чем она примечательна. Здесь все пользуются спичками и зажигалками, и никому не нужна искра, чтобы разжечь огонь.

Нас ведут в большое открытое помещение с синими плитками на полу и душевыми головками, торчащими из стен. Я вовсе не скромник – много раз купался голышом вместе с Бердоком в озере, но не привык стоять и пристально разглядывать сразу двадцать трех обнаженных парней. Первое время я смотрю на дырку слива в полу, потом понимаю, что лучше места для изучения конкурентов не придумаешь. Полдюжины профи выглядят так, словно половину своего времени позируют скульпторам. Еще у дюжины из нас, возможно, и есть шанс, если нам дадут в руки топор. Оставшиеся полдюжины представляют собой жалкое зрелище: щуплые грудные клетки, ручки и ножки как спички.

Знакомый мне по поезду Панаш расхаживает с важным видом, выставляя свои причиндалы напоказ и в шутку задирая других профи. Он пытается это проделать с юношей из Дистрикта-11 и мигом получает в брюхо. Панаш собирается отомстить, но тут оживают душевые головки, обдавая нас ледяной водой.

Мы мечемся туда-сюда, пытаясь уклониться от струй. Дела идут все хуже: теперь вместо воды на нас брызжет ядовитый мыльный раствор, который вызывает у меня рвотный рефлекс и жжет глаза, словно в них перцу сыпанули. Вновь подают воду, и на этот раз мы из-за нее деремся, чтобы поскорее ополоснуться. Когда душ отключают, я все еще чувствую на себе едкую слизь, покрывающую тело с головы до ног.

Полотенце помогло бы, но вместо этого нас обдают горячим воздухом, который лишь добавляет страданий и запекает слизь в корку – кожа жутко чешется. Как бы мы не ершились, настроение подраться подавлено в зародыше. Мы всего лишь ватага чешущихся, хнычущих ребят, у которых слезятся глаза и волосы слиплись в сосульки. В раздевалке нам выдают по куску крепированной бумаги, чтобы прикрыться, и направляют обратно по своим секторам.

Вижу, как торчат косички Луэллы, словно лозы, прибитые непогодой, и понимаю, что ее тоже пропустили через эту мясорубку. Вероятно, для Мейсили испытание было особенно тягостным из-за рубцов. Нас разводят по столам, приказывают сесть и на этот раз пристегивают наручники к цепям, как у профи.

Ко мне боязливо подходят девушка с пушистыми хвостиками цвета фуксии и парень с металлическими заклепками в виде яблок, вставленными в проколы в щеках. Оба выглядят не старше меня.

– Привет, Хеймитч, мы – твоя команда подготовки, – с придыханием произносит девушка. – Я – Прозерпина, это Вит. Мы здесь для того, чтобы сделать из тебя красавчика!

– Да! Да! – подхватывает Вит. – Опасного красавчика! – Он обнажает зубы и скалится. – Чтобы напугать остальных!

– И привлечь много-много спонсоров! – Голосок Прозерпины падает до шепота. – Конечно, сами тебе посылать мы ничего не сможем, нам запрещено. Зато моя двоюродная бабушка уже пообещала тебя спонсировать! И не только ради того, чтобы помочь мне получить хорошую оценку.

Оценку?!

– Так вы студенты? Учитесь здесь?

– Нет, что ты, мы всего лишь из университета, не из Академии, – поясняет Вит. – Им достались лучшие дистрикты.

– Но ты нам очень нравишься. Ты – милый! – заверяет меня Прозерпина. – В любом случае у нас впереди еще два года, чтобы вырваться вперед.

Итак, моя команда состоит из Друзиллы, которая меня ненавидит, из ментора, который болеет за другого трибута, парочки младшекурсников и…

– Кто у меня стилист?

Их лица вытягиваются, и они обмениваются смущенными взглядами.

– Двенадцатому снова достался Магно Стифт, – признается Вит. – Конечно, он не настолько плох, как о нем говорят!

Я издаю стон. Магно Стифт – тип, которого назначают трибутам Дистрикта-12, сколько я себя помню. И все, что о нем говорят плохого, – чистая правда. Другие стилисты каждый год выдают трибутам новые костюмы для парада и интервью, а у него какой-то бесконечный запас одинаково паршивых шахтерских комбинезонов всех размеров.

– На Квартальную Бойню он пообещал новый блистательный образ! – заверяет меня Прозерпина.

– Хорошо, иначе спонсоров вам привлечь не удастся, – добавляет Вит.

– Сегодня неожиданностей не предвидится, потому что теперь использовать живых рептилий в качестве модных аксессуаров запрещено, – добавляет Прозерпина. – Не только Магно – всем. Хотя, кроме него, их никто и не носил.

– В прошлом году у него от пояса отскочила пряжка и тяпнула Друзиллу! – шепчет Вит. – Злющий попался черепашонок. А она так разозлилась, что укусила его в ответ. Магно, разумеется, не рептилию. И мы все видели, только рассказывать об этом вроде как нельзя, хотя…

– Такое точно не повторится! – перебивает Прозерпина, бросив на него острый взгляд. – Предлагаю начать с волос на теле. Вошек больше нет?

Так вот зачем нас опрыскали химикатами! Инсектициды! Я мог бы и рассердиться, если бы прожил достаточно долго, чтобы волноваться из-за отдаленных последствий.

– Погоди! – вскрикивает Вит. – Нужно сделать снимки «до»!

Прозерпина достает крошечный фотоаппарат, и они фотографируют меня с головы до ног.

– Чуть не облажались! Без снимков до преображения нам могли бы не зачесть задание.

Команда подготовки сбривает электрическими бритвами все видимые волоски на моем теле. На лице у меня почти ничего не растет, но они решают избавиться даже от легкого пушка. Я чувствую себя освежеванной белкой. Потом подстригают ногти, уважив мою просьбу оставить хоть что-нибудь: «Когти тебе могут пригодиться в драке», как выражается Прозерпина. Интересно, не считает ли она мое лицо – мордой, волосы – шерстью, а ноги – лапами?

Вит намазывает на торчащие сосульками волосы какую-то склизкую массу и втирает ее в голову до тех пор, пока я не теряю сходство с дикобразом. Ловко у него выходит: я вновь обретаю свои кудри, и зуд проходит. Я выпрашиваю немного мази, втираю ее в тело и наконец перестаю чесаться.

Позволяю им сделать снимки «после», раз уж моя команда подготовки откликалась на просьбы, к тому же мне не повредит парочка друзей в Капитолии. В качестве награды я получаю чистый лист бумаги и мятный леденец из кармана Прозерпины, который принимаю без лишней гордости. Он отбивает вкус инсектицида и напоминает мне о счастливых деньках. На этом они убегают, потому что сестра Прозерпины хочет поправить ее пышные хвостики цвета фуксии на случай, если ее будут снимать, а Вит пообещал своей матери помочь украсить дом к сегодняшней вечеринке в честь Голодных игр.

Я рад, что они ушли, и наслаждаюсь одиночеством среди белых занавесок. Все кажется нереальным, словно горячечный бред, что никак не кончится. Душ с химикатами, чудаковатая команда подготовки, вид моих бритых ног и ожидание стилиста, который подпоясывается живой рептилией.

Нащупываю голову змеи на своей подвеске, провожу пальцем по чешуйкам, плавно переходящим в перья, потом по острому птичьему клюву. Мысленно возвращаюсь в пасмурный день в глубине леса, в рощицу, которую мы считаем своей. Я сжимаю Ленор Дав в объятиях, близится ночь, но нам и дела нет. На ближайшей ветке сидит красивая черная птица.

– Это ворон – птица из стихотворения, в честь героини которого меня назвали, – тихо говорит она. – Самая большая певчая птица из существующих.

– Крупный парень, – замечаю я.

– Это девочка, вдобавок очень смышленая. Ты знал, что они умеют решать сложные логические задачи?

– Похоже, мне до нее далеко, – признаю я.

– И никто не велит им, что говорить. Когда вырасту, хочу быть такой птицей. Говорить все, что думаю, несмотря ни на что.

Несмотря ни на что, значит. Этого я и боюсь! Вдруг она скажет что-нибудь опасное. Или даже сделает. Что-нибудь такое, из-за чего Капитолий не ограничится замечанием, а высечет ее прилюдно. В год, когда ей исполнилось двенадцать, Ленор Дав пересекла эту черту дважды.

Первый раз – вечером накануне казни Клэя Шанса, когда кто-то проскользнул к виселице и подпилил веревку. На следующее утро на глазах у толпы веревка оборвалась, и Клэй упал на землю, где его прошила дюжина пуль миротворцев. Поскольку ночью стояла кромешная темнота и мела пурга, на камеры особо ничего не попало, но кто-то в городе видел, как Ленор Дав уходила с площади, и сообщил куда надо. Ее притащили на допрос в тюрьму при базе миротворцев, где она лишь твердила, что не совершила ничего плохого. Миротворцы не знали, что с ней делать. Сидит на стуле мелюзга, ноги до пола не достают, наручники на запястьях не держатся. Потом Бинни, сестра Клэя, чьи дни уже были сочтены (у нее было больное сердце), призналась, что это она. Через три дня Бинни умерла в камере, а дядюшкам позволили забрать Ленор Дав, если пообещают, что по ночам она будет сидеть дома.

После этого Кларк Кармин держал ее на коротком поводке. И вдруг утром Двадцать шестых Голодных Игр, нашего первого года участия в Жатве, из-под временного помоста повалил дым, стоило нам собраться. Миротворцы вытащили комок дымящейся ткани, которая оказалась флагом Панема. За сжигание флага полагается десять лет тюрьмы или даже больше, если покажут на всю страну, однако все следы замели до того, как включили камеры. Сцену собрали лишь вечером накануне, и миротворцы не додумались установить под ней камеры видеонаблюдения. Под платформой обнаружили сдвинутую решетку канализации и следы свечи, которая горела несколько часов и подожгла пропитанный керосином флаг. Это мог сделать кто угодно. Не имея ни доказательств, ни свидетелей, миротворцы подняли списки тех, у кого была история приводов за подозрительное поведение, и Ленор Дав вновь арестовали. Она сказала, что сидела дома и писала завещание на случай, если ее выберут на Жатве. Потом зачитала документ на семи страницах, где говорилось, что большую часть своих пожитков она оставляет любимым гусям. Может, она и перегнула палку, подготовившись столь основательно. Может, миротворцы почуяли, что над ними издеваются. В общем, ее снова отпустили, но на этот раз предупредили, что глаз с нее не спустят.

И все же оба раза это была Ленор Дав. Я сердцем чую, хотя она не призналась ни мне, ни своим дядюшкам. Ленор Дав говорит, что все девушки в их семье – загадка, в этом часть их шарма. Когда я пытался на нее давить, она лишь смеялась и говорила: «Если это так, то ты можешь попасть в беду, не донеся на меня, а если не так, то какая разница? Не особо помогло, правда? Клэй мертв, Жатва жива, цветет и пахнет».

С тех пор она вела себя примерно-положительно. На прошлый Новый год музыканты играли на вечеринке у командира базы, хотя Ленор Дав была от этого не в восторге. Кларк Кармин сказал, что работа есть работа и музыка может способствовать лучшему взаимопониманию между людьми, потому что хорошие песни любят все. Ленор Дав ответила, что дышать тоже все любят – и куда это нас привело? Любить еще не значит быть любимым.

Подобные фразы наводят меня на мысль, что она вполне способна создавать неприятности, и эта сторона ее личности просто затаилась на время.

Не знаю, что бы я сделал вчера, если бы мы поменялись ролями. Я захотел бы последовать за Ленор Дав, может, спрятался бы где-нибудь в поезде и помог ей сбежать или погибнуть при попытке бегства. Или хотя бы спалил базу миротворцев. На самом деле, какие бы планы я ни вынашивал, меня сдерживала бы мысль о том, каково придется потом ма и Сиду. Наверное, в конечном итоге я тихо сошел бы с ума. Иное дело – Ленор Дав, без нее точно никто не умрет с голоду. Девчонка свободна как ветер.

Примерно через час миротворцы приносят мне два сэндвича с ореховым маслом и мой первый банан. Фруктом я бы его не назвал (слишком мучнистый и не сочный), зато на вкус очень даже неплохо. Запиваю еду из бутылки с водой, наполненной пузырьками. Делать такую воду – глупая затея, все равно я их потом отрыгиваю.

Миротворцы раздвинули занавески, и я вижу, что все юноши-трибуты подверглись одинаковой обработке. Некоторые из профи лишились бород и теперь выглядят не такими устрашающими. Утрата волос на груди тоже пошла им на пользу.

Ювения появляется в сопровождении женщины с ворохом нарядной одежды, и команда Дистрикта-1 удаляется вслед за ней в мужскую раздевалку, чтобы подготовить своих подопечных к параду на колесницах – главному номеру церемонии открытия. Миротворцы отстегивают от цепи трибутов из Первого и ведут их туда же. Через несколько минут то же самое делают и с трибутами из Дистрикта-2. Полчаса спустя трибуты из Дистрикта-1 в ядовито-зеленых бальных платьях и сверкающих костюмах гордо шествуют через зал. Вылитые капитолийцы!

Когда они проходят мимо нас, Мейсили громко говорит:

– Отлично выглядишь, Силка! Надеюсь, цвет зеленых соплей нам всем пойдет!

По залу пробегает смех. Силка, которая дюймов на восемь выше и на сотню фунтов тяжелее Мейсили, бросается к ней – и тут же получает от миротворца дубинкой по ребрам. Силка смотрит на Мейсили и выразительно проводит пальцем по горлу.

В ответ Мейсили надувает губки бантиком.

– Красота требует жертв. Как насчет улыбочки?

Луэлла усмехается, глядя на меня.

– Они не поладили еще в раздевалке.

– Я и сам не фанат Первого, – признаюсь я, глядя, как они направляются к своему фургону. Мимо с надменным видом шествуют трибуты из Второго в фиолетовой коже с заклепками.

– Куда они все? – спрашивает кто-то.

– На фотосессию, – отвечает миротворец. – Потом по колесницам.

Затем появляются команды Третьего и Четвертого, и я понимаю, что мы будем последними. Спортзал медленно пустеет. Возвращается Прозерпина со свежепокрашенными хвостиками и недовольный Вит, чью комнату мать отрядила под бар для гостей вечеринки. Трибутов Одиннадцатого уводит их стилист, и тут возвращается Друзилла в ботинках на платформе и с меховым цилиндром под мышкой.

– Где этот идиот Магно? – спрашивает она у моей команды подготовки. Они беспомощно пожимают плечами. – Из-за него мы опоздаем на одну из самых грандиозных вечеринок года!

Наша сопровождающая помешана на вечеринках.

Проходит еще десять минут.

– Мне нужно отлить, – говорю я.

Миротворцы отстегивают нас от цепи и ведут в женскую раздевалку, где мы и справляем нужду. Магно все еще нет. Я сажусь на скамью рядом с Луэллой. Волосы ей заплели в косички, нарисовали выразительные брови. Белокурые локоны Мейсили завили в тугие кудряшки, что ей очень идет, а Вайет выглядит точно так же, как и до преображения.

– Если стилист не придет, можем ли мы пропустить мероприятие с колесницами? – спрашивает Луэлла. – Или просто поедем, завернувшись в бумагу?

Похоже, об этом никто не задумывался. И тут все ударяются в панику, включая меня. Как бы я ни противился всему этому, я не хочу войти в историю Игр завернутым в бумагу. Если у меня есть хоть какой-то шанс, если я хочу привлечь спонсоров, то никак не могу выйти на всеобщее обозрение с голой задницей.

– Дайте мне платье, в котором я приехала! – требует Мейсили. – Я могу сколоть его булавками.

– Уже сожгли, – отвечает миротворец.

Когда время выходит, Друзилла приказывает команде подготовки одолжить нам свою одежду. Я тщетно пытаюсь втиснуться в голубые бархатные шортики Вита, и тут появляется наш стилист с пластиковым пакетом на плече.

Загорелая кожа Магно Стифта покрыта татуировками, изображающими змеиную кожу. Он надел длинную рубаху из металлических ромбиков и вроде бы забыл про штаны. Ремешки сандалий поднимаются до самого таза, а в ушах Магно с несчастным видом извиваются крошечные живые змейки.

– Ты ведь знаешь, что их запретили! – взвизгивает Друзилла. – Я на тебя пожалуюсь!

– Ах, Друзи, все равно они сдохнут через пару часов, – говорит Магно. Он вываливает на пол содержимое пакета – полдюжины одинаковых костюмов, которые я видел на трибутах Дистрикта-12 сколько себя помню и вскидывает руки в притворном торжестве. – Ну, кто готов поразить всех в самое сердце?

Мы настолько перенервничали, что мигом расхватываем поношенные костюмы. Судя по всему, Магно на это и рассчитывал. Я без звука напяливаю пропахший по́том черный шахтерский комбез, скрепленный булавками, и дешевую пластиковую каску. Ботинки жмут большие пальцы, но я все равно их шнурую, радуясь хоть какой-то обуви.

И лишь Друзилла пытается призвать его к ответу.

– Что случилось с потрясными новыми костюмами?

Магно с размаху зажигает лампочку на каске Мейсили. Слабый лучик едва видать.

– Опля! Я заменил батарейки.

– И это все, на что ты сподобился для Квартальной Бойни? – ядовито осведомляется Друзилла. – После такого тебя точно вышвырнут!

Магно просто смеется.

– Никому нет дела до Двенадцатого. И особенно тебе. Пристегните этих сопляков к цепи и отведите в конюшню. Моя работа здесь окончена.

Мы бежим сломя голову к ожидающему фургону, и тот несется по улицам Капитолия, ревя клаксоном, который не в силах заглушить звуков гимна, ревущего на весь город. Церемония открытия Голодных игр началась без нас. Когда гимн смолкает, мы с визгом останавливаемся, дверцы распахиваются – мы въехали прямо в просторную конюшню с высоким потолком на бетонных колоннах. Конюшие пытаются втиснуть сорок восемь нарядных трибутов в двенадцать колесниц и запрячь лошадей, которые повезут нас по улицам столицы. Все кричат, никто никого не слушает.

Начинает играть музыка для парада, огромные двери конюшни распахиваются, и трибуты Дистрикта-1 позируют фотографам перед тем, как выкатиться на аллею под рев толпы. Фотограф подбегает, делает несколько снимков, потом исчезает. Это и есть наша фотосессия? В цепях, в фургоне?

Появляется Друзилла и подгоняет конюхов.

– Займитесь Дистриктом-12!

Нас отстегивают от цепи, освобождают от наручников и затаскивают в шаткую колесницу, запряженную четверкой норовистых серых кляч. Я оглядываю конюшню и убеждаюсь в своих подозрениях: все смотрятся гораздо лучше нас. У остальных трибутов новые костюмы, отражающие специфику их дистриктов: сексуальные красные ковбойские наряды для Дистрикта-10, сверкающие темно-синие русалочьи – для Дистрикта-4, переливчатые серые с коронами в виде колес – для Дистрикта-6. И колесницы у них навороченные – у кого-то угрожающие, у кого-то элегантные и у всех весьма эффектные. Лоснящиеся лошади наряжены в плюмажи и украшены цветами, а наши – с непокрытыми головами.

Для четверых тележка явно маловата. Лошади нервно пританцовывают, колесница дергается, и влезать в нее явно опасно. Одна из животин пятится, и Луэлла едва не падает на спину.

– Поосторожней, – говорю я, ловя девочку. – Ты справишься.

– Вряд ли. – Колени ее подгибаются, и она опускается на пол.

– На ноги, малявка! – орет Друзилла.

Я помогаю Луэлле встать.

– Смотри на меня! Ты в тысячу раз лучше любого в Капитолии. Тебя больше любят, ты воспитана лучше них, и находиться с тобой рядом гораздо приятнее. Ты – лучший союзник, о котором я мог бы мечтать. Ясно, милая?

Она кивает и выпрямляется.

– Ты да я, вместе до конца. Верно, Хей?

– Вместе до конца, – обещаю я.

– Девочек вперед! – велит Друзилла.

Мейсили с Луэллой взбираются в колесницу и хватаются за передний поручень. Мы с Вайетом лезем следом и прислоняемся к боковинам: имидж отходит на второй план, если рискуешь свернуть шею. Одна из лошадей брыкается, ударяет копытом в тележку и пронзительно ржет. Мы вроде бы должны двигаться вперед, но конюхи удерживают лошадей. Колесница Дистрикта-11 исчезает за дверями, и нас наконец отпускают.

Предполагается, что лошадей обучили самостоятельно шествовать по заданному маршруту величественным шагом. Наши, напротив, вылетают на ночной воздух без всякого промедления и проносятся мимо второго фотографа, окончательно лишая нас фотосессии.

Первую сотню ярдов клячи действуют слаженно и трусят по аллее под музыку. Я смотрю на огромный экран над забитыми трибунами и вижу себя в дрянном костюме, сгорбившегося у поручня. «Аутсайдер», – думаю я и заставляю себя выпрямиться.

Толпа выглядит пьяной – все улюлюкают и радостно вопят, рожи красные, потные. Люди бросают в нас бутылки и мусор. Некоторые блюют, свесившись через заграждение, установленное по маршруту парада. При всей ее нарядности от публики разит, как от оравы пьянчужек в Котле субботним вечером: толпа источает запахи пота, спиртного и блевотины.

Парень, пытающийся ткнуть Мейсили в лицо тростью, падает лицом на мостовую и лишается переднего зуба. Полуголая женщина делает мне непристойные жесты. Толпу игнорировать трудно, однако Дистрикт-12 продолжает спокойно плестись в хвосте, пока кому-то не приходит в голову поджечь прямо перед носом у наших лошадей шутиху, которая взмывает в воздух по спирали и взрывается синей вспышкой.

Лошади бросаются в сторону, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Я падаю на колени, чудом умудряюсь ухватиться за поручень, и тут наш экипаж пускается в галоп. Толпа безумствует, мы обгоняем Дистрикт-11 и едва не врезаемся в Дистрикт-10, чьи лошади тоже понесли. Хочу защитить Луэллу, но в состоянии лишь просто держаться, пока наша колымага с грохотом несется по аллее.

Все как в тумане – публика, земля, другие колесницы, которые пытаются убраться с нашего пути. Ревет сирена, сверкают красные огни, сводя лошадей с ума еще больше. Я вспоминаю, что парад обычно заканчивается на круговой дорожке, ведущей к особняку президента Сноу, так что мчаться вечно мы не можем, но как же мы остановимся?

Перевожу взгляд на шипастые колеса догоняющего нас Дистрикта-6 и получаю ответ на свой вопрос. Летят искры, оси скрежещут, и я бросаюсь к Луэлле, надеясь ее подхватить. Она тянется ко мне, колесо ломается, нас выбрасывает в воздух. И вот я лежу на земле, рука – в луже крови, вокруг меня, словно светлячки, кружат огни Капитолия.

«Лучше так, – говорю я себе. – Лучше так, чем умереть на арене. Это лучше, чем гигантские ласки, голод, клинки».

Не успеваю я порадоваться вдоволь, как вдруг понимаю: кровь не моя. Меня ждет другая участь.

Трибут, которому удалось избежать арены, – Луэлла.

Глава 6

Во мху лежит мертвый птенчик сойки-пересмешницы – глаза яркие, иссиня-черные перышки блестят на солнце, когтистые лапки пусты… Ленор Дав гладит его кончиком пальца. «Бедняжка! Кто же теперь споет твои песенки?»

На фоне окружающего нас хаоса Луэлла выглядит такой маленькой, такой спокойной. Хорошо же я защитил ее… Девочка и до арены не дожила. Кто теперь споет твои песенки, Луэлла?

Я ушибся при падении, наверняка есть синяки и ссадины, хотя вроде бы ничего не сломано.

– Луэлла? – окликаю я, склоняясь над ней. Зная, что это бесполезно, пытаюсь ее приподнять, нащупать пульс… Она уже покинула тело. Пустые глаза это подтверждают, и я закрываю ей веки. Одна из косичек лежит в луже крови, которая вытекает из задней части черепа, расколовшегося от удара о тротуар. На бледном лице резко выделяются подведенные черным карандашом брови. Я поправляю косички и утираю со щеки каплю крови.

Стержень, на котором наша колесница крепилась к упряжке лошадей, сломался, лошади давно удрали. Вайет с Мейсили, которым удалось удержаться за поручни, выбираются из-под обломков потрепанные, но живые. Вайет поднимает каску Луэллы, свалившуюся, когда мы вылетели. Они подходят к нам и даже не спрашивают, мертва ли Луэлла.

Мейсили снимает с шеи тяжелые бусы из бисера с фиолетовыми и желтыми цветочками.

– Я хотела их ей подарить… Талисман из дома.

Она опускается на колени, я приподнимаю расколотый череп, и Мейсили надевает на шею Луэллы бусы. Мне на руку сочится свежая кровь.

– Спасибо, – благодарю я, не в силах говорить о ней в прошедшем времени, пока она лежит рядом еще теплая. – Луэлла любит цветы.

– За ней идут, – предупреждает Вайет.

Прямиком к нам направляются четверо миротворцев, расталкивая медиков, конюхов и потрясенных трибутов. Они хотят забрать Луэллу, спрятать в деревянный ящик вместе со своими преступлениями и отправить домой, в Дистрикт-12. Им не хочется показывать на весь Капитолий эту незапланированную смерть, которая свидетельствует об их некомпетентности. Не такой кровью им хочется малевать свои плакаты.

Я подхватываю Луэллу на руки и начинаю отступать.

– Бесполезно, – говорит Вайет. – Все равно ее заберут.

– Она им не принадлежит! – вскидывается Мейсили. – Не отдавай ее просто так! Пусть поборются. Беги!

Так я и делаю. Бегаю я быстро. Единственный, кто может меня обогнать в школьных соревнованиях, – Вудбайн Шанс. Ну, точнее, мог обогнать. Я бегу не только ради Луэллы, но и ради Вудбайна, потому что он больше никогда не побежит. Понятия не имею, куда я направляюсь. Знаю лишь, что не хочу отдавать Луэллу Капитолию. Мейсили права. Она им не принадлежит.

Уворачиваясь от любого в белой форме миротворца, я несусь мимо окровавленных тел, мимо разбитой колесницы Дистрикта-6. Похоже, их лошади перепрыгнули через ограждение и врезались в толпу. Повсюду снуют медики, кричат и тащат носилки с жителями Капитолия, оставляя без внимания лежащих на земле раненых трибутов.

Я бегу все дальше по аллее, ведущей к президентскому особняку. На обочинах стоят колесницы. До особняка – рукой подать, но я знаю, что не добегу. Крики миротворцев все ближе. Луэлла все тяжелее. Тесные ботинки давят на пальцы. В груди щемит, после удара о землю я не могу вздохнуть как следует. Какая разница, отдам я Луэллу сейчас или позже?

На больших экранах над толпой показывают развевающийся флаг, однако кое-где еще транслируют происходящее по ходу маршрута. На одном я замечаю себя. Луэлла выглядит безмятежной, словно уснула у меня на руках. Если это все еще записывается и идет в эфир, по крайней мере в Капитолии, может, мне и удастся чего-нибудь достичь, если буду сопротивляться изо всех сил? Может, я намалюю свой агитплакат?

Впереди стоит колесница Дистрикта-1 – сверкающая золотом повозка, запряженная белоснежными лошадьми. Трибуты вылезли и отошли в сторонку, кроме Панаша, который тянет повода.

– Ну же! – кричит он на лошадей. – Пшли!

Несомненно, хочет продолжить парад и стать единственным трибутом, который доберется до президентского особняка на колеснице. Эффектное появление для будущего победителя. Но лошади противятся, бьют копытами и вскидывают головы. Силка снимает модную туфлю на шпильке и избивает в кровь крайнюю лошадь. Та ржет от боли и лягается, приводя в замешательство всю упряжку. Силка падает на землю, Панаш отступает в сторону, чтобы его не задело.

Миротворцы меня почти догнали, руки вот-вот откажут, и все же я улучаю момент и прыгаю в колесницу, когда страдания несчастных животных заставляют их забыть о выучке. Панашу пришла в голову отличная идея, и теперь я краду ее прямо у него из-под носа. Я хочу стать тем трибутом, который прибудет на колеснице, и я хочу, чтобы Луэлла была со мной и это увидели все.

Четверка лошадей устремляется вперед, меня бросает на поручень, и я перекладываю на него часть веса Луэллы. Позади Панаш ревет от ярости. Плевать. Лошади чуть успокаиваются, и мне удается выпрямиться. Дурацкая каска давно с меня слетела, и без головного убора наши костюмы выглядят вполне прилично – черные и особо не запоминающиеся. Наши талисманы привлекают внимание – яркие бусы Луэллы, мое изящное огниво. В великолепном экипаже и броских украшениях мы впервые за все время смотримся внушительно. Не какие-нибудь там аутсайдеры! Ну, или хотя бы такие аутсайдеры, на которых хочется поставить. Обидно, что один из нас мертв.

Лошади останавливаются прямо под балконом. Я поднимаю взгляд и застываю, боясь дышать. Президент Сноу. Не на экране, а во плоти. Самый могущественный и, следовательно, самый жестокий человек в Панеме. Он стоит спокойно и прямо, наблюдая за катастрофой, которой обернулась церемония открытия. Слегка наклоняет голову, и на лоб падает серебристый локон. Наши глаза встречаются, у него на губах возникает улыбка. Ни злости, ни гнева и точно ни тени страха. Мне не удалось впечатлить его своим выступлением. Дерзкий мальчишка из горного дистрикта с мертвой девочкой на руках выглядит глупо и слегка забавно. Не более.

Внутри меня что-то сжимается, и я думаю: «Сегодня ты на коне, но когда-нибудь придет тот, кто сбросит тебя прямо в могилу». Я выхожу из колесницы и кладу Луэллу на землю, делаю шаг назад, чтобы Сноу не мог притвориться, будто не видит ее сломанного птичьего тельца. Потом я жестом указываю на него и начинаю аплодировать, отдавая ему должное.

«Попробуй-ка переиначить это, Плутарх!» – думаю я.

Вдруг выражение лица президента меняется. Он переводит внимание на экран справа, где показывают меня по пояс, хлопающего в ладоши. Его пальцы тянутся к белой розе в петлице, поправляют, и он вновь смотрит вниз. Голубые глаза прищуриваются, только они направлены не на мое лицо, а ниже. Разглядывает огниво?

Меня хватают сзади и волокут прочь. К Луэлле подбегают медики. Ужасно не хочется ее оставлять, хотя что бы я с ней делал, если бы меня не оттащили? Видела ли семья Луэллы, как она отправилась в последний путь? А моя? Вряд ли это покажут в Дистрикте-12. Наверняка трансляцию прервали, когда наши лошади понесли.

Для виду борюсь, потом понимаю, что слишком усердствую. Обмякаю, позволив миротворцам волочь меня по длинной улице обратно в конюшню. Они спохватываются, надевают наручники и заставляют идти самому. И тут я обращаю внимание на толпу, все еще стоящую на трибунах, и начинаю различать голоса.

– Эй, откуда ты?

– Посмотри сюда, мальчик! Как тебя зовут?

– Двенадцатый, верно? Ты из Двенадцатого, парень?

Неужели они спрашивают у меня? Я верчу головой.

– Говори, мальчик! Не сможем тебя спонсировать, не зная, кто ты!

Эти люди хотят стать моими спонсорами? Посылать мне на арену еду и припасы? Поставить на меня, словно на голодного пса в драке? Может, мне и следует быть им благодарным или хотя бы не теряться, однако у меня на руках кровь Луэллы. Я собираю слюну и плюю прямо в распухшее лицо мужчины, в которое вставлены крошечные зеркала. Плевок попадает ему на щеку, и толпа ревет от смеха.

– Так ему и надо!

– Мне нравится твой стиль!

– Хеймитч или Вайет? Который из двух?

Последняя реплика – от женщины с птичьим гнездом на голове. Она размахивает программкой Голодных игр, на обложке которой изображена золотая цифра пятьдесят на фоне флага Панема. Я набираю слюну на еще один плевок, и тут один из моих конвоиров предупреждает: «Хватит». Я все равно плюю, и он сильно бьет меня локтем в бок. Толпа ликует, даже не знаю, кто ее порадовал больше.

Обозленные миротворцы швыряют меня в колесницу с трибутами из Дистрикта-4, и я доезжаю до конюшни, держась за чей-то фальшивый трезубец, чтобы снова не вывалиться. Трибута это ничуть не радует, и едва мы успеваем добраться до места, как он тычет меня древком в солнечное сплетение, и я снова валюсь на землю.

– Отличный удар, Арчин! – смеется девушка из Четвертого, походя хлестнув меня русалочьим хвостом, и они удаляются.

Вставать особо не тянет, и я остаюсь на полу, не заботясь о том, затопчут меня или нет. Образ безжизненного тела Луэллы, лежащего под балконом Сноу, выжжен у меня на обратной стороне век. Похоже, мне никогда от него не избавиться.

Конюшня пустеет, понемногу все налаживается. Впрочем, никто не спешит поднимать норовистого трибута из Дистрикта-12. Через некоторое время надо мной возникает Мейсили, сдвинувшая каскад своих кудряшек набок.

– Что ж, сегодня за тобой осталось последнее слово, Эбернети!

– Неужели? И что я сказал, мисс Доннер?

– Не связывайтесь с Дистриктом-12.

Я криво улыбаюсь.

– Думаешь, я как следует их напугал?

– Нет, но теперь они хотя бы знают, что мы здесь. – Она помогает мне встать. – Лучше пусть меня презирают, чем игнорируют.

Подходит Вайет.

– Хорошо поработал с публикой. Это наверняка обеспечит тебе несколько спонсоров. После крушения наши шансы слегка выросли. Все из Дистрикта-6 ранены. Десятый тоже пострадал.

Я едва сдерживаюсь, чтобы его не ударить.

– Луэлла мертва.

– Луэлла вряд ли могла бы убить кого-нибудь. Щуплая девчонка тринадцати лет из Двенадцатого, она вообще не попала бы в рейтинг.

Я гляжу на Вайета во все глаза, пораженный его равнодушием.

– Кстати, не знаешь, как там оценивает твои шансы на победу твой папаша, Вайет?

На его лице проступает стыд, но он отвечает лишь:

– Примерно один к сорока.

– То есть если ты победишь, а я поставлю на тебя доллар, то выиграю сорок?

– Сорок один минус процент азартнику.

– Похоже, ты в аутсайдерах, если твой папаша ценит тебя так дешево, – говорю я.

– Куда уж мне. – Вайет отворачивается и уходит к фургону, одному из последних оставшихся в конюшне.

– Ну ты даешь! – ахает Мейсили. – Это подло даже по моим меркам. Родителей не выбирают!

– Идти по их стопам вовсе не обязательно.

– Мне не удалось улизнуть из семейного бизнеса при всей к нему ненависти, – вздыхает Мейсили. – Так и проторчала бы до конца дней за прилавком с конфетами. А ты, похоже, так и носил бы комбез шахтера до могилы. Ни у кого из нас выбора нет.

Она идет вслед за Вайетом в фургон, оставляя меня поразмыслить над тем, удалось ли мне превзойти Мейсили по части подлости. Гордиться тут нечем. Впрочем, учитывать смерть Луэллы при подсчете наших шансов тоже гадко. Она еще даже не остыла, а он свел ее к цифре! Луэлла – не цифра, а маленькая девочка, которую я увидел прямо в день ее рождения, когда счастливый мистер Маккой показал ее в окно всем ребятишкам. В глубине души вскипает ужасное, черное горе, грозящее меня затопить, но я заставляю его вновь улечься. Глотаю печаль, накрываю крышкой, вешаю замок. Не видать им моих слез, не дождутся!

От усилий кружится голова. Я присаживаюсь возле колонны и наблюдаю за птицами, порхающими вокруг стропил. Лошади и колесницы исчезают в глубине конюшни. Со стороны аллеи нестройной толпой бредут трибуты, затем расходятся по дистриктам. Несколько миротворцев прогуливаются по помещению, надевая им наручники. Окидывают меня взглядом, но не трогают.

Ловлю себя на том, что смотрю на электронное табло, где перечислены все трибуты. Похоже, фамилий нам не полагается.

Сорок восемь ребят. Минус один… Мне никогда не запомнить их имен. Сомневаюсь, что они запомнят мое. Нас слишком много.

Ко мне подходит мальчишка в комбинезоне цвета электрик, ростом с Сида, слегка позвякивая наручниками. Еще один ягненок на заклание.

– Привет, я – Ампер. Из Третьего.

Сзади него – никого, ходит без сопровождения. Ясно, даже больший аутсайдер, чем я. Понятия не имею, что ему нужно, но надеюсь, что при сходных обстоятельствах к моему братишке тоже кто-нибудь проявит дружелюбие.

– Привет, Ампер. Я – Хеймитч. Сколько тебе лет?

– Двенадцать. А тебе?

– Вчера исполнилось шестнадцать.

– Паршиво. – Он садится рядом со мной на корточки и теребит наручники. – Открыл бы их в один миг, будь у меня булавка.

Я улыбаюсь в ответ на его бахвальство.

– Или ключ.

– Ты говоришь, как мой отец. Он будет смеяться, когда я ему это расскажу.

Увидеться с отцом Амперу не светит, но я уже превысил свою норму подлости на сегодня, поэтому решаю ему потакать. Отцепляю от комбинезона булавку и протягиваю ему.

– Держи, приятель.

Лицо его светится, словно при виде новой игрушки. Мальчик открывает булавку и начинает ковыряться в замке наручников.

– Вообще-то такому нас в школе не учат. Там сосредоточены на производственном процессе, чтобы мы могли работать на заводах. А вот моя мама прирожденный механик, научила меня всяким штукам, которые наверняка пригодятся на арене. Хочешь ко мне в союзники?

Так вот в чем дело! Трибуты из родного дистрикта его отвергли, и он пошел к тому, кто еще более жалок, чем он сам. Шахтер из Дистрикта-12 выглядит подходящим кандидатом.

– У меня уже был союзник, – отвечаю я, – и она мертва.

– Сочувствую. Сперва я решил, что она просто без сознания. Луэлла Маккой, верно? Это ее ты положил к ногам президента Сноу, отдавая ему должное? Ну ты его и поимел!

Мальчишка на ходу подметки рвет.

– Дело в том, Ампер, что союзник из меня так себе. Думаю, ты достоин лучшего. Почему бы тебе не пойти к ребятам из своего дистрикта и не договориться с ними?

– Так мы уже договорились! Просто я пытаюсь создать союз, чтобы противостоять профи. С нами Седьмой и Восьмой, Одиннадцатый пока обдумывает предложение. – Мальчишка поворачивает булавку еще раз, и левый наручник падает с его запястья. Он с торжеством поднимает булавку. – Говорил же!

– Ух ты! – восклицаю я. – Как ты это сделал?

– Научил бы и тебя, будь у нас больше времени. – Ампер поскорее защелкивает наручник, пока никто не видел, и сует булавку в карман. – Если передумаешь, я рядом.

Ампер уносится прочь, и я вижу, как он докладывает трибутам из Дистрикта-3, и те вытягивают шеи, глядя в мою сторону.

Не знаю, что от меня нужно этому мальчишке. Явно не мозг. Может, он, как и Хэтти, считает, что из меня выйдет хороший мул. После Луэллы я никому не хочу быть союзником.

Когда всех трибутов увозят, ко мне подходит женщина-миротворец и приказывает сесть в фургон. Она пристегивает к цепи меня, Мейсили и Вайета, потом оглядывается по сторонам, хмурится и спрашивает:

– Где ваше сопровождение и стилист? Где ваши менторы?

Мы молчим. Откуда нам знать?

Отвечает другой миротворец:

– Друзилла слиняла сразу после аварии, Магно Стифт даже не появлялся. – Она сверяется с планшетом. – А ментор Двенадцатому вообще не назначен.

– Ну и что нам с ними делать? – спрашивает первая. – Дежурство заканчивается в десять, потом у моего подразделения вечеринка, а кроме меня, мало кто способен приготовить приличный ромовый пунш.

– Не бросать же их здесь. Давай отвезем в место дислокации трибутов. Пусть старшие с ними возятся.

Дверь захлопывается, мотор урчит. В кромешной тьме фургона я прислоняюсь к стенке. Все несчастья последней пары дней обрушиваются на меня разом: пульсирующая боль в голове после удара прикладом во время Жатвы, последствия удара электрошокером, расставание с родными и любимой, ядовитый душ, унизительный парад перед всем Панемом, столкновение колесниц и, самое худшее, ужас, который я испытал, очнувшись в луже крови Луэллы. Болит все – и тело, и душа.

Нас высаживают посреди улицы с разноцветными жилыми многоэтажками. Сердитая женщина-миротворец ведет нас мимо вооруженной охраны в вестибюль с панелями под дерево – к лифту, в котором пахнет старыми носками и дешевым парфюмом. В кабине лифта она поворачивает ключ в скважине под номером двенадцать и снимает с нас наручники.

– Нам сообщили, что менторы ждут вас здесь. Наручники велели снять, однако учтите: миротворцы неподалеку, повсюду камеры.

Она кивает в угол лифта. Камеру даже не попытались спрятать. Они хотят, чтобы мы знали: за нами наблюдают. Или думали, что наблюдают.

– Нет миротворцев – нет мира, – бормочу я.

Миротворец резко кивает:

– Именно.

Двери открываются, и она выталкивает нас в коридор. Там стоит маленький столик с миской восковых апельсинов, над ним – картина в рамке, на которой изображен белый пудель в смокинге.

– Доставлено, забирайте! – кричит она, и двери лифта закрываются.

Мы стоим, всеми покинутые, под неодобрительным взглядом пуделя и ждем следующего раунда унижений. Вдруг мой нос улавливает знакомый аромат. Пахнет супом из фасоли с ветчиной, который ма готовит, когда кто-нибудь умирает. Такого не может быть, разумеется. И все же утрата Луэллы так свежа, что во мне словно начинает распрямляться тугая пружина. Вскипают слезы, сдерживаемые с самой Жатвы. Меня это бесит, и я моргаю изо всех сил, пытаясь не расплакаться.

Приближаются мягкие шаги, к нам выходит молодая женщина невысокого роста. Я узнаю ее сразу. Черноволосая девушка из Дистрикта-3, которая выиграла прошлогодние Голодные игры.

– Привет, я Вайресс. Одна из ваших менторов.

В том году арена состояла сплошь из зеркальных поверхностей. Озера, отражавшие небо; облака, в свою очередь отражавшие озера и землю, и повсюду скалы, пещеры, утесы, облицованные зеркалами. Когда трибутов подняли на арену, они никак не могли сориентироваться. Куда ни повернись, повсюду на них глядели трибуты в сверкающих туниках.

Наблюдая за ними из Двенадцатого, Сид прошептал: «Смотреть на это не могу – глазам больно!»

Если оформление арены сбивало с толку даже зрителей, то уж трибуты совсем потерялись. В громадном серебряном Роге изобилия было полно припасов, однако подобраться к нему оказалось непросто. Трибут тянулся к оружию – но хватал лишь воздух, бросался в какой-нибудь прогал – и врезался в стену или налетал на меч, пытаясь уклониться от встречи с противником.

Большинство трибутов свихнулись, а Вайресс… Она осмотрелась, осторожно отступила подальше от Рога изобилия, каким-то чудом нашла склад припасов. Дальше началась весьма неуклюжая и кровавая бойня, однако Вайресс была уже далеко – потихоньку исследовала арену, покуда не устроилась на скале над озером, на виду у всех своих соперников. Только вот они ее не видели! Ей удалось найти слепое пятно, и хотя они бродили буквально в паре футов от нее, но так и не нашли. Она просто сидела тихо, как мышка, ела, пила из озера и спала, свернувшись калачиком.

Самое смешное (если в Голодных играх бывает хоть что-то смешное) в том, что распорядители Игр тоже не могли ее отыскать, когда пытались отправлять подарки от спонсоров. И хотя они относились к этому с юмором, на самом деле были смущены: девчонка из Дистрикта-3 понимала устройство арены лучше, чем они сами.

В конце концов Вайресс осталась один на один с юношей из Дистрикта-6. Она встала в полный рост, открыв свое местонахождение, парень ринулся вперед, как он думал, раскроил себе череп о скалу и утонул в озере. Планолету победителя пришлось покружить в поисках около часа, пока она сама не вышла к Рогу изобилия. Позже, когда победительницу спросили, как же она выстроила свою стратегию, Вайресс ответила: «Я следила за лучами света». Больше она ничего не сказала – то ли не захотела, то ли сама не понимала. По идее, за нее следовало бы болеть, ведь ей удалось перехитрить распорядителей Игр, – и все же она была слишком странная.

* * *

Конечно же, Вайресс прикрепили к нам! Вечно Двенадцатому остаются объедки. Грязные костюмы, строптивые клячи… Пытаюсь смириться, хотя она меня ужасно бесит. Еще одна чудачка, с которой придется иметь дело, а я и без того на взводе. Чем поможет мне девчонка, следящая за лучами света? Как девчонка, покинувшая арену без единой царапины, научит меня защищаться от соперников? Как девчонка, не сразившаяся ни разу ни с кем, никого не убившая, не обучившая ни одного трибута, может быть моим ментором? Никак.

Именно это я и собираюсь сказать, и вдруг выходит вторая женщина. Я узнаю ее не сразу. Она гораздо старше, пожалуй, ровесница Хэтти. И тогда я вспоминаю Игры, которые смотрел еще в детстве, и истеричного мальчишку в костюме из морских раковин, коронованного перед всем Панемом. Истерика у него началась, когда стали проигрывать основные моменты Игр, показывая все двадцать три смерти его соперников. И эта женщина-ментор держала своего подопечного и пыталась укрыть его от камер, жадно ловивших каждое движение.

Это – Мэгз, победитель из Дистрикта-4. Она смотрит на меня грустно, с пониманием, потом раскидывает руки и говорит:

– Мне очень жаль Луэллу, Хеймитч.

Я балансирую на грани ярости и горя, потом плотину прорывает. Шагаю к ней в объятия, роняю голову ей на плечо и начинаю рыдать.

Глава 7

Вообще-то я редко плачу. Только если люди умирают, и тогда я рыдаю – некрасиво, сильно, быстро всхлипывая. Вот как сейчас.

Луэлла умерла. Я должен был за ней присматривать и не справился. И хотя моей единственной возлюбленной навеки останется Ленор Дав, Луэлла – навсегда в моем сердце.

Мэгз просто держит меня, пока я вздрагиваю от рыданий, заливаюсь слезами и соплями. Вайресс уводит Мейсили и Вайета дальше по коридору, оставляя нас вдвоем.

– Прости! – выдыхаю я. Мэгз лишь качает головой и продолжает похлопывать меня по спине.

Когда я немного успокаиваюсь, она отводит меня в комнату с полной ванной горячей воды, дает сумку и говорит:

– Костюм клади сюда. Магно хочет его обратно. Потом искупайся и иди к нам.

Мэгз уходит, прикрыв за собой дверь. Кидаю полотенце на камеру, чтобы побыть одному, – плевать, если меня накажут. Я сдираю с себя ненавистный костюм и запихиваю его в сумку. Дома я позволяю себе горячую ванну лишь по воскресеньям, в остальные дни обхожусь ведром с холодной водой, потому что натаскать воды, нагреть и наполнить наше жестяное корыто – непростое дело. Глубокая фаянсовая посудина, полная воды почти до краев, кусок сливочно-белого мыла и жидкий шампунь – невиданная для меня роскошь. Погружаюсь в ванну, и тепло обволакивает мое тело, размывая запекшуюся кровь Луэллы и окрашивая идеально чистую воду в розовый.

Закрываю глаза и пытаюсь очистить свои мысли, чтобы осталось только тепло, гул голосов вдали и запах супа, который мешается с легким цветочным ароматом мыла. Вот и все, что есть в мире. Больше ничего. Вероятно, я лежу очень долго: когда вновь открываю глаза, вода уже прохладная, а кожа на пальцах сморщилась. Спускаю воду и как следует оттираю себя губкой, смывая инсектицид, дорожную грязь и последние следы жизни Луэллы.

Вытеревшись досуха большим пушистым полотенцем, я надеваю белье и заботливо приготовленную простую черную рубашку с брюками, обуваю новые ботинки. Открыв дверь ванной, я задумываюсь, нужно ли стыдиться, что я дал волю чувствам, и понимаю: мне абсолютно плевать, кто и что подумает.

Апартаменты выглядят странно, как-то безлико. Их обставлял любитель пушистых вещичек и оранжевого цвета. Безделушки с котиками и песиками резко контрастируют с решетками на окнах. Я иду, ориентируясь по запаху, и оказываюсь на кухне. За столом едят Мэгз, Вайресс и Вайет.

– Присоединяйся, – говорит Мэгз. – Твоя подруга сейчас в ванной.

Я слишком устал, чтобы ее поправлять насчет статуса Мейсили – «одноклассница» было бы правильнее. Она наливает в огромную миску… что бы вы думали, действительно суп с фасолью и ветчиной!

– Мэгз его специально заказала у повара, – говорит Вайресс.

– Так и есть. Думаю, он дарует утешение. – Мэгз ставит миску передо мной.

– Еще бы. – Я нюхаю пар, вспоминая своих сестричек, и па, и бабушку. А теперь и Луэллу. Зачерпываю ложку и ощущаю вкус дома, собираюсь с духом перед тем, что ждет меня впереди. – Где мы?

– В апартаментах для сдачи внаем. В этом году их сняли для трибутов, – объясняет Мэгз.

– В прошлом году нас всех держали в бараке. Здесь более уединенно, – добавляет Вайресс.

– Чего не скажешь про ванную. Я закрыл камеру полотенцем.

– Их установили специально для трибутов. Никогда не знаешь, наблюдают за нами или нет, – сообщает Мэгз. – А вот запись точно ведется.

Вайет отодвигается от стола.

– Пойду-ка искупаюсь.

Мне хочется сказать: «Прости за то, что наговорил сегодня. Про то, что твой па делает на тебя ставки». Однако у меня нет сил, и я не говорю ни слова.

Менторы позволяют мне поесть спокойно – суп, белый хлеб и масло, большой кусок пирога на закуску. Начинаю опасаться, что сейчас они заведут речь о стратегии, когда Мэгз предлагает:

– Почему бы тебе не пойти спать, Хеймитч? Поговорить можем и завтра.

Она отводит меня в комнату с двумя кроватями, застеленными пушистыми оранжевыми покрывалами, на каждом из которых лежит пижама, и желает мне доброй ночи. Я переодеваюсь, ложусь в постель, думая, что никогда не засну, и моментально вырубаюсь.

Ленор Дав считает, что мои сны – окна в мой разум, и они слишком прозрачны, чтобы нуждаться в толковании. То есть банальны. Сегодня они полны моих страхов – пугающих событий прошлого (взрываются головы, колесницы сталкиваются) и того, чего я страшусь в будущем. Поскольку я не знаю, что именно меня ждет, когда прозвучит гонг и начнутся Игры, мой мозг обращается к происходившему на прошлых аренах. Оружие. Голод. Мутанты. Первые два – древнее зло, но мутанты – генетические чудовища, созданные в лаборатории для развлечения кровожадной капитолийской публики. Как ласки, обгладывающие лица, или сияющие серебряные жуки на арене Вайресс, которые роем набрасывались на трибутов и душили их. На них-то мой мозг и зацикливается…

Когда жуки высасывают воздух из моих легких, я просыпаюсь, хватая воздух ртом. На соседней кровати храпит Вайет. Хорошо, что он мне не союзник. Как он спрячется на арене, если храпит, как бензопила? Конечно, в поезде он только притворялся и подслушивал, о чем мы говорим с Луэллой. Я смотрю на него пристально, но вроде бы он действительно глух ко всему, что происходит в этом мире.

Я мог бы и встать, однако продолжаю валяться в постели, пользуясь возможностью привести мысли в порядок. Все происходит слишком быстро. Я еще не осознал до конца, что Луэллы больше нет. А теперь еще и предложение от Ампера. Идея сговориться и дать отпор профи меня привлекает. Интересно, он взял бы Вайета с Мейсили? В подробности парнишка не вдавался. Сказал про трибутов из Седьмого и Восьмого, и все. Похоже, его интересует количество, а не качество. Хотя Одиннадцатый… Этот дистрикт может переломить ситуацию.

И все же я не уверен, стоит ли с ними связываться. Не спросить ли у Мэгз? Забавно, когда твой ментор – из Четвертого, то есть профи. Хотя она была трибутом очень давно, тогда и профи-то не существовало. Что же касается Вайресс… Зря я судил ее строго. Если смогу всех перехитрить, как она, даже пальцем не шевельнув, то так и поступлю. Но это скорее в духе Ампера.

Из постели меня поднимают дразнящие ароматы с кухни. Натягиваю вещички, которые получил вчера, и бегу ко всем. Мэгз с Вайресс сидят с таким видом, словно и не ложились, еда на столе уже другая. При виде больших блюд с яйцами, беконом и картошкой с хрустящей корочкой у меня текут слюнки.

– Доброе утро, Хеймитч! – говорит Мэгз. – Угощайся.

Я накладываю полную тарелку, потом принимаюсь за тосты с маслом и джемом, наливаю себе молока и сока, от кофе отказываюсь. И вновь менторы позволяют мне поесть спокойно, за что я очень благодарен. Еда всегда поднимает мне настроение, поэтому после пары тарелок я уже готов пережить этот день. Мне понадобится уйма энергии, чтобы сойтись с профи, особенно с Панашем. Наверняка он считает, что я должен ему за колесницу.

Потягиваю горячий сладкий чай, и тут входит Мейсили, одетая точно так же, как и я, не считая украшений. Вся в черном, волосы убраны назад, на лице рубцы от стека. Ну и видок! Возможно, она всегда была крутой девчонкой, только этого никто не разглядел из-за оборочек и ленточек. За прилавком ненавистной ей кондитерской Мейсили смотрелась бы крайне неуместно. Интересно, чем она мечтала заняться на самом деле?

– С добрым утром, Мейсили! Как спалось? – спрашивает Мэгз.

– Лучше, чем накануне. – Мейсили наливает себе чашку черного кофе и обхватывает ее обеими руками.

– Ты что, есть не будешь? – спрашиваю я.

– Я не завтракаю.

Понятно, почему она всех бесит. Если в Шлаке есть чем завтракать, это уже хорошо. Я намазываю джемом еще один тост.

– На арене тебе это сильно поможет. Особенно если будешь обходиться еще без обеда и ужина.

– Хорошо бы тебе питаться получше следующие несколько дней, – советует Мэгз.

Мейсили задумывается, потом кладет себе ломтик бекона и съедает крошечный кусочек. Разумеется, ест она не руками. Держу пари, что Доннеры даже попкорн едят ножом и вилкой.

К нам присоединяется Вайет, тоже одетый в черное. На лице у него след от подушки.

– Клевый прикид, – отмечаю я, пытаясь растопить лед.

– Такой же, как у тебя, – огрызается он.

– Нам обязательно разгуливать повсюду, одетыми как тройняшки? – интересуется Мейсили. – Мне сестры-двойняшки хватило!

У сестричек Доннер полно одинаковых нарядов.

– Думал, тебе нравится одеваться одинаково, – говорю я.

– Не мне, а моей матери, – поправляет она.

Похоже, Мейсили обвешивается украшениями, потому что лишь так может себя проявить.

– Одежду предоставил Капитолий, – сообщает Мэгз. – Во время тренировок и на арене все одеты одинаково. Костюмы для интервью вам сделает Магно. В прошлом году он отправил трибутов из вашего дистрикта на сцену в тренировочных костюмах. Из-за этого он на испытательном сроке, поэтому будем надеяться, что он подберет для вас что-нибудь стоящее. Скоро вам предстоят тренировки. Готовы начать?

Пытаюсь сосредоточиться. Вероятно, другой помощи мы не получим.

– Ментором я выступала неоднократно, – продолжает Мэгз. – Вначале я не спрашивала, чего хотят трибуты, поскольку ответ казался очевидным: они хотят выжить. Потом я поняла, что у них могут быть и другие желания. К примеру, мое было связано с партнером по дистрикту. Мне хотелось его защитить.

– Помню, мне не хотелось умереть ночью, – подхватывает Вайресс. – Только не в темноте! Эта мысль меня ужасала.

– Поэтому теперь мы спрашиваем: чего вы хотите? – продолжает Мэгз.

Мы сидим молча, пытаясь сформулировать ответ. Вчера я бы ответил, что хочу защитить Луэллу. Теперь я думаю лишь о тех, кого люблю, и о том, как сделать свою смерть не такой болезненной для них.

– Не хочу, чтобы моя девушка и мои родные смотрели, как я умираю долгой, мучительной смертью. Несколько лет назад на арене были ласки-мутанты… Так вот, этого мои близкие точно не переживут!

– Если уходить, то быстро, – кивает Вайет. – Не хочу, чтобы наживались люди, которые делают ставки на мою смерть.

Отвратительно!

– Неужели твоя семья их принимает?

Вайет пожимает плечами.

– Возможно. Я уверен, что такие ставки делают. Так оно и работает.

– Не хочу умолять, – говорит Мейсили. – Или просить пощады. Хочу уйти с гордо поднятой головой.

– Ясно, – кивает Мэгз и долго молчит. – Что-нибудь еще?

Кое-что не дает мне покоя. Вспоминаю разговор Сарши и па, восходящее солнце Ленор Дав, рубцы Мейсили, мертвую Луэллу у ног президента. Что там Ампер сказал про Луэллу вчера вечером? «Это ее ты положил к ногам президента Сноу, отдавая ему должное?»

– Все это так, вы сказали правильно. Но еще бы мне хотелось… – Я бросаю взгляд на камеру в углу. Как говорить, если Капитолий может наблюдать? Так и заявить: мол, хочу, чтобы Капитолий осознал, что делает с нами? – Я хочу кое-что напомнить людям. Мы здесь из-за того, что Капитолий победил в войне и уверен, что полвека спустя это честный способ наказывать дистрикты. Хорошо, чтобы до всех дошло: пятидесяти лет наказаний достаточно.

Звучит вполне дипломатично. Никто не смеется, не закатывает глаза.

– Значит, ты хочешь, чтобы Голодные игры прекратились, – кивает Мейсили. – Как?

– Пока не знаю, – пожимаю я плечами. – Пожалуй, для начала нужно напомнить зрителям, что мы – люди. Капитолийцы называют трибутов свинятами, зверятами… Мои ногти команда подготовки назвала когтями. Вы сами видели, как на нас таращились детишки возле спорткомплекса. Словно на животных. Поэтому и убивать нас можно. Себя они считают выше, хотя жители Капитолия ничуть не лучше и не умнее жителей дистриктов.

– Я бы сказала, что они глупее, – замечает Мейсили, которой явно плевать на камеру. – Посмотри, как они облажались на Жатве, на параде колесниц. Или вспомни прошлогодние Игры, где победила Вайресс. Они даже не могли доставить ей подарки спонсоров. Покажи им что-нибудь в этом роде!

– Заставь их признать в нас людей, – поддакивает Вайет. – Они сами чудовища, потому что убивают нас!

– Верно. Увы, до Вайресс мне далеко. Я не смогу тягаться с ареной.

– Еще как сможешь, – подбадривает меня Вайресс. – Арена – всего лишь механизм. Машина для убийств. Ее реально перехитрить.

Вайет перекатывает монетку по костяшкам руки.

– Весь фокус в том, как заставить их показать это по телевизору.

– Если при этом кого-нибудь убить, то непременно покажут, – говорит Мейсили.

– Или убить себя, – добавляет Вайет.

– Нужно хорошенько все обдумать, иначе подвергнешь опасности своих союзников, – предостерегает Мэгз, кивая на Вайета с Мейсили.

– Хеймитч и не хочет нас в союзники, – сообщает Вайет.

Серьезно? Так вот к чему он ведет?

– Ладно, Вайет. Считаешь меня сволочью? Меня, а не самую подлую девчонку в городе или парня, который прикидывает шансы, чтобы всякие подонки могли делать ставки на смерть детей?

Мэгз смотрит на меня с тревогой.

– Иметь союзников хорошо. Когда начнутся тренировки, ты можешь с кем-нибудь сблизиться.

Мейсили обращается к Вайету:

– Я могу быть твоим союзником. Если ты не очень привередлив.

– Ладно, – отвечает он.

И хотя все, что я сказал, правда, я сожалею, что не сдержался. Я и сам не идеален. Они оба действуют мне на нервы, но я слишком к ним несправедлив. Не они убили Луэллу, не они вытянули мое имя на Жатве, и не они создали Голодные игры. Пора от них отстать. Кроме того, если на арене я собираюсь заявить свою позицию наглядно и действенно, то понадобится время, которое помогут мне выиграть союзники.

– Ладно, слушайте, – говорю я. – Мне сделал предложение один мальчишка из Третьего, Ампер. Он договорился насчет союза с Седьмым и Восьмым. Может, еще Одиннадцатый присоединится. Не знаю, какое решение приму я, но могу спросить насчет вас, ребята. Могу сказать ему, что вы оба умные.

Мейсили слегка пожимает плечами, Вайет кивает.

– В стае больше шансов. По крайней мере, в начале Игр. Есть кому прикрыть спину.

Достал он меня своими шансами!

– Буду иметь в виду. Итак, что за тренировки нас ждут?

– Обучение проводится в спорткомплексе, где стилисты готовили вас к параду, – сообщает Мэгз. – Там будут разные площадки, где вы сможете подготовиться к тому, что ждет вас на арене. Не отвлекайтесь на то, что выбирают остальные, сосредоточьтесь на том, что нужно для выживания лично вам.

– Как себя защитить, – говорю я.

– Или как получше спрятаться, – добавляет Мейсили.

– Что самое главное? – спрашивает Вайет.

Вайресс начинает напевать странную песенку:

Сперва от бойни беги поскорей,

Потом оружие и воду найди,

Затем еду и ночлег поищи,

Обходись без огня и друзей!

– Сама сочинила. От самого важного к самому незначительному. Это был мой план действий на арене. Я знала, что не смогу выжить во всеобщем побоище, значит, нужно поскорее убраться от Рога изобилия. Оружие мне так и не понадобилось – хватило своих мозгов, но вам без него, вероятно, не обойтись. Рог изобилия – ваш шанс им обзавестись. Если не выйдет, найдите хоть что-нибудь… да хоть острую палку! Потом найдите воду – она важнее пищи. От жажды умрешь быстрее, чем от голода. Затем – пища. Огнем хорошо освещать, на нем удобно готовить и согреваться, если холодно. Хотя вам он может вообще не понадобиться, к тому же огонь опасен тем, что выдает ваше присутствие. Друзья, на мой взгляд, – это очень рискованно.

– У меня все наоборот – друзья возглавили список, – делится Мэгз. – Решайте сами за себя.

– Стоит ли сооружать укрытие? – спрашивает Вайет.

– Велика вероятность, что вы будете постоянно перемещаться, – отвечает Мэгз. – Спальное место может меняться каждую ночь. Судя по моему опыту, союзник, который бодрствует, пока ты спишь, важнее крыши над головой.

– Ты храпишь, – говорю я Вайету.

– Вот и нет. В поезде я притворялся.

– Плохая новость: ты и правда храпишь.

– Как медведь, – подтверждает Мейсили. – Тебя через стену слышно!

– Тогда попытайся найти для сна какое-нибудь шумное место, – советует Мэгз. – Рядом с ручьем, к примеру. Или устройся в пещере, чтобы приглушить звук.

– Я накрыла бы тебе голову одеялом или еще чем-нибудь, – говорит Мейсили, – или разбудила бы.

– Забыл, что ты тоже там будешь, – спохватывается Вайет. – Пожалуй, для меня на первом месте друзья. Что еще ждет нас на тренировках?

– Эксперты научат вас пользоваться оружием, покажут, как развести костер, – отвечает Мэгз. – Ищите намеки на то, какой будет ваша арена. Распорядители Игр иногда дают подсказки о природе на арене. Раньше так не делали. Мои Игры были очень давно. Тогда обучения практически никакого не проводили. И подсказок нам тоже не давали – ни до арены, ни на ней.

– В прошлом году на площадках разместили всякие зеркальные предметы. Одеяла из фольги, металлические миски. А там, где учили разжигать огонь, висело круглое зеркальце. Думаю, это была подсказка, однако до меня ничего не дошло, пока не увидела Арену, – вспоминает Вайресс. – Когда я поняла сущность места, то инстинктивно двигалась навстречу опасности, ведь на самом деле это было лишь ее отражение, а не она сама. Доверяйте своим инстинктам!

– Дельный совет, – кивает Мэгз.

Интерком с треском оживает, и чей-то голос зовет на тренировку. Мэгз прикрепляет нам на спину квадратики с номером двенадцать. У лифта нас встречают миротворцы, сажают в фургон и везут в спорткомплекс.

Когда мы выходим на свет, Мейсили окидывает Вайета беглым взглядом.

– Тебе следует держаться поувереннее, Вайет. – Он пытается выглядеть крутым. – Нет, так только хуже! Челюсть вперед. Выпрямись, выпяти грудь. – Она взъерошивает ему волосы и закатывает рукава. – У тебя наверняка есть мускулы из-за работы в шахте. Так покажи их!

– Да, так лучше, – признаю я. – Черная одежда тоже только в плюс.

– Мы – из Дистрикта-12, самой поганой вонючей дыры в Панеме! – восклицает Мейсили. – Мы дикие, как лошади в нашей колеснице. Я ударила по лицу сопровождающую, Хеймитч выставил на посмешище президента Сноу. Нам никто не указ! Мы не знаем удержу!

– Мы рисковые, – говорит Вайет.

– Безудержные! – добавляю я.

Миротворцы открывают дверцы, и мы выходим, изо всех сил посылая флюиды: мы совершенно непредсказуемы.

Обстановка здесь изменилась. Станции преображения заменили секциями для тренировки навыков выживания – разводить огонь, вязать узлы, свежевать животных, маскироваться – под присмотром инструкторов в белых облегающих костюмах. Дальний конец зала занят под тренировки с различными видами оружия. Я рад, что нам достался черный цвет, потому что трибуты в костюмах цвета зеленых соплей выглядят больными (не повезло тебе, Дистрикт-1), а трибуты Дистрикта-9 в сливочно-желтом смотрятся не более угрожающе, чем ватага цыпляток.

Нейлоновые веревки справа делят трибуны на двенадцать секторов, обозначенных номерами. Наши места находятся ближе к двери. Все уже разошлись по секциям, и только ребята из Одиннадцатого, одетые в темно-зеленое, столпились на трибуне и что-то горячо обсуждают.

– Мы везде появляемся последними? – сетует Мейсили.

– Заставим их ждать! – говорю я. – Впрочем, похоже, что про нас даже не вспоминали.

– Помните, мы – безудержные, – добавляет Вайет.

Мы выпрямляемся и идем в самую гущу событий.

Мэгз права. Здесь, в спорткомплексе, мы держимся вместе. Больше мы никого не знаем. И на Играх мы вряд ли кинемся убивать друг друга.

– Нужно пометать ножи, – решает Мейсили.

Неплохая идея. Невзирая на данное ма обещание, с ножом я обращаюсь вполне сносно, хотя и слишком люблю свои пальцы на ногах, чтобы увлекаться играми в ножички. Мишень на старом сарае или дереве – вполне себе цель. Блэр здорово играет, да и я не так уж плох. Вспоминаю свой подарок на день рожденья – новенький карманный нож, который и не метнул ни разу, и надеюсь, что Сид ему порадуется.

Пока мы пробираемся к секции ножей, я замечаю несколько съемочных групп, которые снимают тренировки, и патрулирующих помещение миротворцев. Слева от нас на верхней части трибун расположились гурьбой распорядители Игр в белоснежных хитонах. Они слоняются без дела, пьют кофе и делают записи, наблюдая за трибутами внизу. Через несколько дней нам всем выставят баллы от одного до двенадцати, по которым оценивается вероятность нашей победы в Играх. Зрители будут их учитывать, решая, стоит нас спонсировать или нет.

Мы присоединяемся к группе трибутов из Седьмого, одетых в коричневое. Пока тренер из Капитолия по имени Герсилия учит нас метанию ножей, все оценивающе друг друга изучают. Ампер сказал, что Седьмые уже согласились вступить в его союз. Впечатление они производят благоприятное: уверенные в себе и не заносчивые. Одна из них – стройная девушка с множеством черных блестящих косичек и маленькой резной брошью в виде дерева, прикрепленной к рубашке, – говорит мне свое имя – Рингина, и я тоже называю свое.

Усвоив азы (как держать лезвие, как замахиваться, не перекручивая запястье), мы становимся в очередь. На стенде стоит корзинка с целой дюжиной разных ножей, но оружие трибуту можно брать в руки лишь одно за раз. Бросаешь, парень в белом забирает нож и возвращает тебе. Герсилия выбирает модель для следующего трибута. Многие ножи отскакивают от мишени, хотя Мейсили попадает чаще, чем мажет, а я попадаю всякий раз. Метание помогает мне немного расслабиться – я вспоминаю связанные с игрой в ножички приятные моменты, когда мы с друзьями гуляли по лесам и всячески развлекались. Рингина попадает в яблочко, и я, забыв, где нахожусь, говорю ей: «Отличный бросок!»

Рингина благодарит за похвалу коротким кивком, и настроение падает: я знаю, что никогда не смогу убить ни эту девчонку, ни Мейсили или Вайета. Значит, вполне могу стать союзником Седьмых и примкнуть к команде Ампера.

Я начинаю переговоры фразой: «Так вот, Ампер сказал, что вы все…» – и не успеваю закончить, потому что справа мелькает вихрь цвета зеленых соплей, с грохотом опрокидывается корзинка с ножами, и по ребрам словно кувалдой бьют.

Кому доводилось получать под дых знает, что от удара испытываешь двойной шок: боль и обиду за нечестное нападение. Я валяюсь на мате, хватая воздух ртом, смотрю, как Панаш надвигается, и хватаюсь за рукоятку ножа. Не успеваю я подняться, как один миротворец бьет его шокером, а трое других оттаскивают прочь. Вайет подает мне руку, остальные трибуты собирают рассыпавшиеся по полу ножи.

И вот наступает такой момент: я поднимаюсь на ноги, оглядываюсь по сторонам и вижу, что я вооружен и они вооружены. Полдюжины трибутов держат в руках превосходные, смертельно опасные ножи. И я вижу, что миротворцев сегодня немного. Совсем немного. Соотношение четыре к одному. И если действовать быстро, нам, может, и удастся завладеть трезубцами и мечами с других площадок и обзавестись неплохим арсеналом. Встречаюсь глазами с Рингиной – готов поклясться, она думает то же самое! Герсилия протягивает корзинку, и девушка не без труда расстается с ножом.

Тренировка возобновляется, мы вдвоем идем в конец очереди, держась немного позади, подальше от чужих ушей.

– Руки подними, – велит Рингина.

Я осторожно вытягиваю руки, и она ощупывает грудную клетку, куда пришелся удар Панаша.

– Думаю, ребра целы. – Она отходит на шаг, сжав губы, в явном смятении. – Мы могли бы их взять.

Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь. Каждый год мы позволяем загонять себя на арену. Каждый год кровавая бойня сходит им с рук. Капитолийцы закатывают огромную вечеринку, а наши тела складывают в коробки, словно подарки, и отправляют домой нашим семьям.

– Мы могли бы нанести им хоть какой-то ущерб, – говорю я Рингине.

– Хотя бы небольшой. А может, и довольно ощутимый, – добавляет кто-то позади меня.

Я оглядываюсь и вижу Плутарха. Он машет съемочной группе, веля снимать тренировку с ножами, и не сводит с меня глаз.

– Вопрос в том, почему вы этого не сделали?

Глава 8

Ребра ноют, меня так и подмывает садануть Плутарха прямо в лицо за его вопрос. Подтекст вполне ясен: он спрашивает не только про мини-мятеж здесь, в спортзале. Он имеет в виду и дома, в Дистрикте-12. Почему мы позволяем капитолийским мерзавцам собой управлять? Потому что мы трусы? Глупцы?

– Почему вы все им подчиняетесь? – давит он.

– Потому что у вас автоматы, – прямо говорит Рингина.

– Разве все дело в оружии? Не спорю, оно дает преимущество. С другой стороны, если учесть огромную разницу в количестве населения Капитолия и дистриктов… – Плутарх умолкает.

Да, в Двенадцатом мы здорово превосходим миротворцев. Я прикидываю, каким оружием мы смогли бы завладеть. Кирки, ножи, немного взрывчатки. Но что они по сравнению с автоматами, бомбардировками, газами и целым зверинцем капитолийских мутантов?

– Не сказал бы, что мы подчиняемся, – возражаю я.

– Разве нет? Вы ведь принимаете условия Капитолия.

– Потому что хотим жить! – рявкаю я. – Неужели вы этого не видите?

– Я-то вижу. И виселицы вижу, и расстрелы, и голод, и Голодные игры. Вижу, – кивает Плутарх. – И все же я не думаю, что страх, который они вызывают, служит достойным оправданием для договора, который мы заключили. А вы? – Мы смотрим на него с изумлением. Плутарх нас не дразнит, не издевается над нами – просто спрашивает. – Почему вы на него согласились? Почему это сделал я? Если уж на то пошло, почему люди всегда с ним соглашаются? – Не дождавшись ответа, он пожимает плечами. – Подумайте об этом.

– Твоя очередь, Хеймитч. – Герсилия протягивает мне нож, который я мог бы: а) бросить в мишень, б) воткнуть в сердце миротворца, обеспечив себе мгновенную смерть. Меня до сих пор пошатывает, и все же в мишень я попадаю.

В конце очереди меня ждет Плутарх. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но он не отстает.

– Вчера вечером ты устроил то еще шоу.

– Да уж, и ты наверняка перетасовал кадры так, чтобы польстить президенту.

– Не пришлось. Трансляцию прекратили, когда взорвалась шутиха. В «Новостях Капитолия» церемония открытия прошла безупречно.

– Вряд ли публика, которая принимает «Новости Капитолия» всерьез, в этом усомнится. Местным вообще плевать на трибутов, живых или мертвых.

Я задумываюсь, что они сделали с телом Луэллы. Надеюсь, отправили Маккоям. Их участок на кладбище рядом с нашим, так что довольно скоро мы с Луэллой воссоединимся. Я отворачиваюсь, Плутарх кладет мне руку на плечо.

– Мне жаль Луэллу, Хеймитч. Она была стоящим человеком. Я это сразу увидел.

Неужели он пытается принести мне соболезнования?

– Почему вы меня преследуете? – срываюсь я. – Тут полно желающих попасть на камеру. Почему бы вам не прогуляться по залу?

– Я приписан к Двенадцатому. – Он поднимает руки и немного отходит. – Постараюсь дать тебе небольшой перерыв.

Встревоженный его расспросами, я отвожу Мейсили с Вайетом в сторонку.

– Послушайте, если мы вступим в союз Ампера, ребята из Седьмого будут в нашей команде. Давайте я познакомлю вас с Рингиной, она вон там. – Я пристально смотрю на Мейсили. – Постарайся быть милой. Ни слова про ее косички, ни слова про ее ногти, ни слова про то, как она смотрится в коричневом, и не проси посмотреть ее брошку, потому что ты эксперт по украшениям!

Мейсили фыркает:

– Мне нравятся ее косички.

– А ты, Вайет, веди себя нормально. Не вздумай озвучить их шансы на смерть.

– Могу я оценивать шансы на смерть других людей?

– Нет! Пока нет, а может, и вообще никогда! Жуть какая! Если тебе так нужно прикидывать шансы, занимайся подарками или спонсорами, – говорю я. – Забудь, что мы безудержные. Мы должны выглядеть так, чтобы нас захотели в союзники. Как люди, которые способны подставить плечо в трудную минуту. Стойкие. Находчивые. Внушающие доверие.

Подбегает Ампер в костюме цвета электрик, размахивая над головой петлей из черного шнура.

– Привет, Хеймитч! Дистрикт-10 с нами. Они в багровых костюмах. Я встретил их в секции завязывания узлов. Один из ребят, Бак, сделал мне лассо. Хочу сплести из него какой-нибудь талисман, ведь я ничего не захватил из дома. – Он оборачивает шнур петлями вокруг руки, надевает на шею и добавляет шепотом: – Тогда я смогу его расплести и использовать на арене.

Губы Мейсили кривятся.

– Нельзя носить его в таком виде – на украшение ничуть не похоже. Ты как ласка, запутавшаяся в сетке для кур.

– Разве? – Ампер, вроде бы не обиженный, бросает на меня любопытный взгляд.

– О чем мы только что договорились? – напоминаю я Мейсили.

Она не обращает на меня внимания и принимается распутывать шнур на шее Ампера.

– Это Мейсили, из моего дистрикта. Хочет стать твоим союзником.

Мейсили осматривает шнур, проверяет на гибкость, вертит между пальцами.

– Можно сплести из него колье и повесить на шею в качестве украшения. Это плетение в одну нить. Выглядеть будет примерно так… – Она вытаскивает одно из своих украшений – изысканное черное колье, в которое вплетен сверкающий медальон с выгравированным цветком. – Разумеется, без цветка.

– Ладно, – кивает Ампер. – Сделаешь мне такое же?

– Пожалуй, смогла бы, только у меня нет липкой ленты, так что придется его держать, пока я плету.

– Подержу, – заверяет паренек.

– Застежки тоже нет, так что придется завязывать прямо на тебе, чего я обычно стараюсь избегать.

Ампер роется в кармане и вынимает подаренную мной булавку.

– Вот что у меня есть.

Мейсили рассматривает булавку.

– Сойдет. Только будь осторожен, когда снимаешь, не то все расплетется. Пошли.

Она идет к трибунам, даже не убедившись, что Ампер следует за ней.

– Мой отец хочет с тобой познакомиться. Он на площадке с картошкой, – говорит Ампер и устремляется вслед за Мейсили.

Его отец? С картошкой? Меня вновь охватывают сомнения. Что я делаю? Может, Ампер просто ребенок, живущий в воображаемом мире? Я должен знать наверняка, прежде чем связывать себя обязательством. Поэтому я знакомлю Вайета с Рингиной, надеясь, что он хотя бы постарается вести себя нормально, и отправляюсь на поиски человека с картошкой.

Обогнув забитые трибутами площадки, я его вижу. Невысокий черноволосый мужчина стоит спиной ко мне, облокотившись на прилавок с одной-единственной картошкой. Желающих овладеть его навыками не нашлось. Я задерживаюсь возле соседней площадки для обучения навыкам первой помощи, теребя бинт, и внимательно его изучаю. Несмотря на изрядное сходство с Ампером, я точно видел его раньше. Это Бити, победитель из Дистрикта-3.

Я обливаюсь холодным потом, когда кусочки головоломки складываются в картинку. Ампер не псих и не лжец! Отец сопровождает его в Капитолий, потому что он победитель Игр. И значит – ментор, которому поручили тренировать собственного сына, обреченного погибнуть на арене.

Понятия не имею, почему Бити поручили возиться с картошкой, ведь он вроде как технический гений. На самом деле вопрос вот в чем: как вышло, что Ампер сюда попал? Два трибута в одной семье… Они что, самая невезучая семья в Панеме?

Я плюю на маскировку и иду к нему.

– Вы отец Ампера?

– Верно. И ты наверняка недоумеваешь, почему я здесь, Хеймитч. – Бити снимает очки и протирает их рубашкой. – Меня наказывают за план саботажа капитолийской системы связи. Убивать меня нельзя – я слишком ценный, и они решили отправить в расход моего сына.

Вот и ответ на мой вопрос.

– Ужасно. Мне очень жаль! Он отличный парень.

– Знаю. – Бити отыскивает взглядом Ампера, болтающего с Мейсили, пока они плетут колье.

– Вас заставили быть его ментором? – спрашиваю я.

– Это часть наказания. Смотреть, как мой сын доживает свои последние часы. Мне даже выделили площадку для тренировки, чего обычно менторам не положено, чтобы я ни минуты не пропустил. Если бы меня здесь не было, то и весь смысл бы пропал.

Даже не знаю, что сказать, чтобы его утешить.

– Вы не виноваты.

– Еще как виноват. Я рискнул. И не подозревал, что меня вычислили, пока не случилась Жатва. Сноу все рассчитал. Если бы я знал, то убил бы себя, и Ампер остался бы дома в целости и сохранности. – Бити роняет голову, оперевшись рукой о деревянный прилавок, чтобы не упасть. Я жду, что сейчас он совсем расклеится, но ментор лишь добавляет: – Хочешь научиться превращать картошку в батарейку? Свет на арене может пригодиться.

«Вообще-то нет, Бити, – думаю я. – На самом деле больше всего мне хотелось бы удрать подальше от пылающей огненной ямы, в которую превратилась твоя жизнь». Но это было бы малодушно. Наверное, так сейчас поступают дома с моей ма и Сидом. Поэтому я говорю:

– Ладно. На арене будет картошка?

– Не знаю. Как я подозреваю, задание придумали, чтобы меня унизить. Возможно, другого смысла оно не несет. Но если ты найдешь другой плод – к примеру, лимон, – тоже сработает. Главное, не ешь его после того, как используешь в качестве батарейки. – Бити вытаскивает маленький поднос с пластиковыми пакетами. В каждом – пара гвоздей, пара медных монеток, моточек проволоки и две крошечных лампочки. – Две картошки дадут больше энергии.

– Думаю, если я найду одну картошку, рядом найдется и вторая.

– Если нет, попытайся разрезать ее пополам. – Он достает второй овощ и кладет передо мной, потом дает мне инструмент, похожий на карандаш с лезвием на конце. – Сейчас мы используем обе. Повторяй за мной.

Бити разрывает пакетик и высыпает содержимое на прилавок. Затем на секунду поднимает взгляд. За моим плечом маячит миротворец, нависая сверху. Изящный нож зудит в моей руке. Вот опять: есть и оружие, и возможность. «Подумай об этом…»

– Так вот, эта батарейка делается из меди, цинка и фосфорной кислоты в картофельном соке, который является раствором, проводящим электричество. Благодаря ему ионы могут перемещаться между двумя металлами. Наша цель – создать электрическую цепь и зажечь лампочку.

Я не понял ни слова, тем не менее киваю.

– Сперва нам нужно освободить место для монеты. – Бити делает сбоку картофелины прорезь размером с монету, и я повторяю за ним. – Потом мы оборачиваем одну из медных монет проволокой и вставляем, оставляя длинный хвост снаружи.

Я сую обернутую проволокой монетку в картофелину.

– Значит, на арене будет темно?

– Увы, я понятия не имею, что будет на арене. Говорят, если картофелину сварить, то лампочка будет светиться сильнее, так что имей в виду.

– Если смогу сварить картошку, то у меня и огонь будет. Значит…

Его губы расплываются в улыбке.

– Значит, получишь альтернативный источник света, и упражнение с картошкой – пустая трата твоего времени.

– Я не это имел в виду. Простите!

– Не стоит извиняться за проницательность. Я рад, что ты внимателен.

Миротворец отходит от нас.

– Вайресс сказала, что во время тренировок даются подсказки об устройстве арены.

– Я бы к ней прислушался. Как ее ментор, я знаю, насколько она умна. – Бити поднимает гвоздь. – Он оцинкован. Не прикасайся им к монете. И не обязательно искать именно гвоздь и монету. Тебе нужны медь и цинк. Металлические стружки вполне сгодятся. Может, тебе удастся их раздобыть, если попадешь на изнанку арены.

Он втыкает гвоздь в картошку в паре дюймов от монеты. Я повторяю за ним.

– Еще она говорит, что каждая арена – просто механизм.

– Верно, все они в каком-то смысле машины.

Вспоминаю нашу беседу в кухне, когда я сказал, что хочу перехитрить машину и заставить Капитолий выглядеть глупо. Какое бахвальство! Вайресс занималась этим все Игры, причем гораздо лучше, чем мог бы я, и что с того? Вдобавок, даже если удастся что-то сделать, это все равно не покажут зрителям. То ли дело…

– Если арена – механизм, значит, его можно сломать?

Бити не сводит глаз с Ампера.

– Теоретически – да. На практике все сложнее. Теперь давай соединим наши картошки. – Он прикрепляет провод от своей монеты к моему гвоздю и цепляет третий провод к своему гвоздю.

Внезапно я вспоминаю нарезку с Игр, в которых участвовал Бити. Каким-то образом он ухитрился извлечь из арены необходимые детали и убить током всех оставшихся соперников. Если я действительно хочу сломать машину, мне понадобиться этот человек, который не только перехитрил, но и взломал свою арену. Пусть я в достаточной степени умен, но я всего лишь недоучка из горного дистрикта, до недавнего времени понятия не имевший, что можно превратить картофелину в батарейку.

– Как, Бити? Как я могу ее сломать? – чуть слышно спрашиваю я. – В механизмах я совсем не разбираюсь.

– Я уверен в обратном, просто ты сам этого не сознаешь. Шуруп – простой механизм. Колесо и ось тоже. И рычаг. Тебе доводилось пользоваться насосом?

– Еще как.

– Так вот, это рычаг. Он помогает создавать вакуум, и вода поднимается вверх. Некоторые механизмы требуют больше практических навыков, чем другие.

– Я знаю, как работает самогонный аппарат. Это считается?

На его губах мелькает тень улыбки.

– Почему бы и нет? – Бити берет два проводка – от моей монеты и от своего гвоздя – и присоединяет их к маленьким проводкам в основании крошечной лампочки. – Вот и все!

Лампочка слабо светится.

Ма понравилось бы. Сколько денег мы сэкономили бы на свечах!.. Увы, арену этим не разрушишь.

– Так как ее сломать, Бити? – наседаю я.

Он подается вперед, поднимает очки и внимательно разглядывает батарейку.

– Цепь-то? Ну, тебе просто нужно отсоединить один элемент – к примеру, проводок, – и вся батарейка перестанет работать.

Тут я замечаю позади себя женщину-миротворца и понимаю, что слова Бити предназначены для нее.

– Помни, мы превращаем химическую энергию в электрическую, чтобы лампочка светилась. Необходимо сохранять целостность цепи.

Миротворец придвигается ближе, едва не касаясь батарейки носом, и ее интерес привлекает четверку трибутов в персиковых костюмах. Дистрикт-8. Мои негласные союзники, если получится.

– Можно нам тоже попробовать? – спрашивает один из них.

– Конечно, – говорит Бити. – Ну, спасибо, что зашел, Хеймитч. Возвращайся, если решишь еще потренироваться. И прими запоздалые поздравления с шестнадцатилетием. – Наверное, ему сказал Ампер. Бити протягивает мне руку. – Забавно вышло. Мой жребий выпал на Жатве в день твоего рождения.

Пожимая руку, я чувствую какой-то предмет и прячу в карман.

– Спасибо, сэр, – говорю я, ощупывая пластиковый пакетик с монетками и гвоздиками. Небольшой подарок на день рождения от Бити. Если удастся пронести его тайком на арену, убедить всех, что сам подобрал нужные материалы – с монетками будет нелегко, но, может, я найду медь – и картошку, то я приближусь к тому, чтобы зажечь слабенькую лампочку. Уверен, с моим огнивом добыть свет выйдет гораздо быстрее, однако набор может пригодиться ребятам из Восьмого.

На трибунах Мейсили добавляет финальные штрихи к мастерски сплетенному ожерелью. Действительно похоже на талисман из дома. Она поднимает его для осмотра.

Ампер трогает ожерелье с восхищением.

– Красивое! И симметричное. Даже не верится, что сделано из одной нити. Ты и правда очень умна!

– А у тебя отличный вкус, – говорит Мейсили, надевая ожерелье ему на шею.

– Вот бы ты была моей сестрой! – восклицает он.

На ее лице появляется странное выражение. Готов поспорить, что Мейсили такого никто не говорил. Жду резкого ответа, а она неожиданно отвечает:

– Я буду твоей сестрой.

– Здорово! Пойду покажу отцу! – Ампер бросается ее обнимать, она смущенно обнимает его в ответ, и мальчик убегает.

Мейсили задумчиво хмурится.

– Отцу?

– Его отец и правда здесь, – заверяю я. – Помнишь Бити, победителя из Дистрикта-3? Перешел черту, и теперь его наказывают, заставив быть ментором Ампера.

– Жестоко. Ты хотел бы, чтобы твоя семья была здесь?

– Ни в коем случае!

Распорядитель объявляет перерыв на обед, и нас отводят обратно к нашему сектору, куда миротворцы приносят четыре коробки с едой. Я все еще сыт после завтрака, нутро болит после удара Панаша, и вид невостребованной коробки Луэллы убивает остатки аппетита.

К подножию нашей трибуны устремляется череда ребят в голубых, коричневых, персиковых и красных костюмах. Я различаю Третий, Седьмой, Восьмой, Десятый.

– Можно к вам присоединиться? – спрашивает Ампер.

– Конечно, – киваю я. Хорошо бы узнать возможных союзников поближе.

Они карабкаются на скамьи рядом с нами и называют свои имена, большую часть которых я тотчас забываю. Ребята из Десятого в синяках и ссадинах после столкновения колесниц, но выглядят довольно крепкими.

Хотя сидящие в соседнем секторе трибуты Дистрикта-11 делают вид, что не обращают на нас внимания, по тому, как они затихли, я догадываюсь: нас подслушивают. Пытаются выяснить, какой союз мы заключаем.

– Ампер, ты тут главный, – говорю я. – Рассказывай, что задумал!

Мне нравится, как быстро парнишка переходит к делу, хотя ему всего двенадцать.

– Значит, так. Несоразмерно часто выигрывают профи, однако они составляют лишь четверть трибутов. Нас втрое больше. Идея такая: объединяемся и для разнообразия открываем охоту на них, вместо того, чтобы позволить им охотиться на нас.

– Думаешь, получится? – спрашивает девочка из Десятого.

– Почему нет, Ленни? – откликается Ампер.

Почему нет?! Я думаю о том, что дистрикты превосходят числом капитолийцев более чем три к одному.

– Нельзя им подыгрывать и вести себя так, будто у нас нет шансов! – заявляет Ампер. – Уверен, что мы способны переломить ситуацию!

Услышав про шансы, Вайет встряхивается.

– Следует учитывать их телосложение, подготовку, темперамент и подарки спонсоров. И даже с учетом этих факторов, если нас будет достаточно много… – Его взгляд становится отсутствующим.

– Для него это нормально, – заверяю я остальных. – Вайет подсчитывает шансы двенадцати профи против всех нас, вместе взятых.

Все почтительно ждут.

– Да, такое возможно. Мы могли бы справиться. Хотя вероятность невелика, но возможность победить вполне реальна, – докладывает Вайет. – Особенно если нам удастся собрать все девять дистриктов.

– А если убьем всех профи, – спрашивает Рингина, – что будем делать тогда?

– Проведем еще одно собрание, – отвечает Мейсили. – По крайней мере, этот союз займет нас делом, и мы не будем метаться по арене как безумные.

– Прямо сейчас у нас нет девяти дистриктов, – напоминает Вайет. – Пока нас всего пять.

– Я спрашивал у остальных, не все хотят присоединиться, – сетует Ампер.

Наше внимание переключается на другие трибуны. В дальнем конце зала, прямо напротив нас, профи расположились перекусить. Сопливо-зеленый перемешался с лиловым Второго и темно-синим Четвертого. Дистрикты Одиннадцать, Девять, Шесть и Пять остаются в стороне. Мы наблюдаем, как несколько профи швыряют свои пустые коробки на пол, потом идут туда, где расположились ребята из Дистрикта-6, и крадут пару чужих ланчей. Игры играми, но если у тебя есть хоть какая-то порядочность, то хулиганов ты ненавидишь.

Трибуты Дистрикта-6 – четверо рахитичных ребятишек, которые явно редко бывали на солнце. Они серьезно пострадали во вчерашнем столкновении колесниц – бинтов на них столько, что хватит спеленать лошадь. У одного – кривая нога, другой, как я помню, свалился на пол в душе, надышавшись инсектицида. Меня так и тянет списать их со счетов – какую пользу они могут принести союзу? И тут мой взгляд цепляется за цвет их костюмов – голубино-серый! Похоже на знак.

– Шестой сказал: нет? – спрашиваю я у Ампера.

– Они сказали, что хотят сохранить нейтралитет, чтобы профи их не трогали.

– Видно, не очень-то помогло, – говорю я.

Худенькая девочка в костюме любимого цвета Ленор Дав падает на скамью и горько всхлипывает. Я беру свой нетронутый ланч, подхватываю коробку Луэллы и спускаюсь по лестнице. При моем приближении плачущая девочка съеживается. Я протягиваю ей ланч Луэллы.

– Возьми. У нас парочка лишних. – Она колеблется, потом берет коробку дрожащей рукой. Хрипящий мальчик берет вторую коробку. – Как вы после аварии?

Девочка кивает:

– Ничего. Жаль, что наша колесница причинила вред твоей подруге.

Хрупкая, но чуткая.

– Вы тут ни при чем.

– Спасибо, что не винишь нас, – говорит она.

– Винить вас?! Похоже, все мы в одной лодке. Знаешь, у нас тут организуется неплохой союз. Я понимаю, вы пытаетесь быть в стороне, но из-за этого становитесь мишенью для всех. В любом случае приглашение в силе.

К тому моменту, как я дохожу до своих, у меня на хвосте висят четверо голубков с подбитыми крыльями. Они усаживаются на скамьи, шепча свои имена:

Велли, плачущая девочка, Майлс, мальчик с астмой, Этрид и Вело – другие мальчик с девочкой. Лишь тогда младшие ребята принимаются за еду.

– С Шестым уже шесть, – отмечает Вайет.

– Нам нужно прозвище, – говорит Рингина. – Если они – профи, то кто же мы?

Все наперебой предлагают разные прозвища. Теперь, когда мы стали союзниками, Дистрикт-12 предлагает безудержные, Десятый – темные лошадки, Седьмой – агрессоры.

– Нет! – возражает Велли. – Эти прозвища для крутых. По сравнению с профи мы вовсе не крутые. На самом деле мы – неопытные, ведь нас не тренировали с рождения, не учили, как побеждать в Играх.

– Думаешь, это хороший аргумент в нашу пользу? – интересуется Ленни.

– В каком-то смысле – да, – отвечает Ампер. – Хотя бы потому, что мы не провели всю свою жизнь, только и думая что об Играх.

– Мы не облегчаем задачу врагу, – кивает Рингина.

– Верно. И если надо, способны дать отпор, – говорит Ампер. – Нужно хорошее прозвище для тех, кто принимается за трудное дело. Как таких называют в дистриктах?

– Нэдди-новичок! – без колебаний выпаливаю я. Остальные смеются. – Нет, правда. В шахте, когда только начинаешь работать, опытные шахтеры зовут тебя Нэдди-новичок. Мой па называл меня так всякий раз, когда учил чему-нибудь новому. Идем, говорит, Нэдди-новичок, научимся завязывать шнурки.

– Мне нравится, – говорит Велли, и улыбка преображает ее заплаканное лицо. – Мы – новички!

Рингина обдумывает идею, потом усмехается.

– И гордимся этим!

После ланча жизнь налаживается. И дело не только в том, что мне не надо бояться половины трибутов – мне не нужно думать о том, как их убить! Последнее значит очень многое. Теперь я могу присоединяться к своим союзникам на площадках и знать, что они прикроют мне спину, пока мы учимся ставить силки, бросать топоры и оказывать помощь при переломах.

Четверо трибутов из Шестого ходят за мной как приклеенные. Моя собственная стайка голубиного цвета. Надеюсь, они не думают, что когда мы выйдем на арену, я смогу защитить их всех, потому что мне это не по силам.

Похоже, Вайет нашел себе компанию. Собратьев Ампера из Третьего восхищает его система расчета шансов, и он с радостью с ними делится. Любители цифр нашли друг друга.

Мейсили меня удивляет. Дома она вовсе не популярна – скорее печально известна. Ее не уважают, а побаиваются. На нее никто не полагается – предпочитают обходить стороной. Здесь же, с легкой руки Ампера, ребята несут ей всякие безделушки из своих дистриктов и просят сделать из них талисманы, а она соглашается. Девчонка знает по меньшей мере пятьдесят способов плетения и делает из шнуров такие штуки, что просто загляденье. Она украшает их скромные напоминания о доме своими причудливыми узорами. Гордости за родной дистрикт у всех хватает. Велли из Шестого, занятого производством транспортных средств, привезла старый звонок для велосипеда, Майлс – жестяной свисток для поезда. Дистрикт-10, где заняты животноводством, притащил из дома подковы, лесорубы из Седьмого – вырезанные из дерева фигурки. У девочек из Дистрикта-8 – маленькие куколки в красивых платьицах. Мальчишка из Третьего прихватил из дома дверную ручку – хоть убей не пойму, как она связана с техникой. Что бы трибуты ей ни давали, Мейсили придает талисманам достоинство, и, хотя и лезет с непрошеными модными советами (две девочки меняют прически, мальчик обещает больше не грызть ногти), наши союзники ее обожают.

К концу тренировки Дистрикт-11 не говорит ни «да», ни «нет». Если они решились, то пусть так и скажут! Немного мускулов нам точно не помешает. Я видел, как Халл – парень, который ударил Панаша в душевой, – швырнул вилы и обезглавил манекен. К чему притворяться, что мы здесь не для того, чтобы убивать?

К тому времени, как нас разводят по фургонам, все новички выглядят чуточку бодрее. Даже сидя взаперти в темноте, Мейсили, Вайет и я продолжаем строить планы, делиться сведениями про союзников и разрабатывать стратегию. Внезапно фургон тормозит.

– Что-то мы быстро, – замечает Мейсили.

Дверь распахивается, и миротворец жестом велит мне выходить. Вайет тоже встает, но солдат поднимает руку:

– Нет, только Эбернети.

Нехорошо. Я выскальзываю из фургона перед белым мраморным зданием, которое выглядит гораздо презентабельнее жилища для трибутов. Оно тянется на целый квартал – с парой огромных деревянных дверей, украшенных золотыми звездами. Я замечаю, как нахмурился Вайет, и тут дверь хлопает, фургон уезжает. Что происходит? Где я?

Двое в фиолетовой форме стоят у входа на часах. Словно отвечая на неслышный мне сигнал, они распахивают двери, и там стоит Плутарх Хевенсби.

– Привет, Хеймитч. Боюсь, в последнюю минуту произошли кое-какие изменения в распорядке дня.

– Только в моем?

– Только в твоем. Похоже, президент передумал насчет твоего… представления.

Луэлла под балконом. Сноу наверху. И я аплодировал ему на виду у всего Капитолия.

Плутарху нет нужды объяснять дальше. Здесь мне придется заплатить за свою выходку.

Глава 9

Хрупкая конструкция из мышц и костей, обернутая в тонкий чехол из кожи, – вот и весь я. Проходя в двери мраморной крепости, я чувствую себя как никогда уязвимым.

Оглядываю стены и высокий потолок над входом. Никаких тебе пуделей или апельсинов, лишь мрамор и огромные вазоны с букетами цветов размером с куст.

Служанка в накрахмаленном фартуке обметает статую метелочкой из перьев. Девушка ловит мой взгляд, и губы ее кривятся от жалости. У нее нет языка. Она – Безгласая, одна из искалеченных рабынь, вынужденная безмолвно служить Капитолию до конца жизни. У меня тоже отнимут язык? От этой мысли мигом пересыхает во рту. Смерть от меча Панаша начинает казаться чуть ли не милостью.

– Сюда, – говорит Плутарх.

Ковер пружинит, как мягкая подушка из мха, и гасит звук шагов. Словно меня уже нет и шуметь я больше не могу. Словно я лишь призрак из песни Ленор Дав. Однажды она рассказывала, как ее арестовали миротворцы. Сперва она ужасно перепугалась, потом вспомнила прочитанную где-то мудрую мысль: порой ты можешь контролировать лишь свое отношение к ситуации. «Вроде как я могу решать, страшно мне или нет. То есть, конечно, страх никуда не делся, зато мне было над чем поразмыслить».

Я тоже пытаюсь отвлечься, но в моей крови слишком много адреналина. «Помоги, Ленор Дав», – думаю я. Увы, это не под силу ни ей, ни кому-то другому.

Плутарх ведет меня по длинному коридору со сводчатым потолком, увешанному портретами надменных вельмож в натуральную величину. Все в старинных нарядах, у каждого в руках какой-нибудь предмет – весы, арфа, украшенный рубинами кубок. Наверное, так художники пытались подчеркнуть их индивидуальность.

Плутарх безучастно указывает рукой:

– Познакомься с Хевенсби.

Погодите-ка! Хевенсби – его семья? Неужели это его дом?

Хевенсби тут с избытком – они глядят на нас со стен нескольких залов, выставляя напоказ свои опознавательные символы – ветвь с листьями, белая лоснящаяся птица, меч, ножка индейки… Серьезно?! Так и сочатся богатством, все до единого. Мы проходим мимо дверей – некоторые плотно закрыты, другие стоят нараспашку, открывая взглядам комнаты, уставленные изящной мебелью и залитые светом хрустальных люстр. Не считая Безгласых, таящихся в тени, дом совершенно пуст.

Я размышляю о том, сколько людей положили свои жизни на постройку этого дворца, сколько из них умерли до завершения строительства, чтобы Хевенсби могли где-нибудь вешать свои портреты. Свои напыщенные, дурацкие портреты. Что ж, Хевенсби остались в дураках. Теперь они тоже мертвы.

Наконец мы заворачиваем в комнату, где над камином висит портрет старика с седой бородой, который протягивает нам открытую книгу и улыбается.

– Траян Хевенсби, – поясняет Плутарх. – Я его прапрапра… Не помню… сколько раз. В общем, он один из моих предков. На самом деле единственный, от которого есть хоть какая-то польза. Это его библиотека. Здесь удобно разговаривать.

Разговор – не пытка, так что я слегка успокаиваюсь. Стены вокруг увешаны не орудиями для причинения боли, а уставлены книжными стеллажами. Здесь тысячи и тысячи томов, от пола и до потолка! В углу золотистая винтовая лестница вьется спиралью вокруг мраморной колонны и ведет на балкон, огибающий комнату. На вершине лестницы в перила вцепился золотой орел.

Эта комната – просто воплощение мечты Ленор Дав. «Каждая книга не менее ценна, чем человек, – говорит она, – поскольку хранит мысли и чувства еще долго после того, как автора не станет». У ее семьи есть целая коллекция – старинные томики с потрескавшимися кожаными переплетами и бумагой тонкой, словно крыло мотылька. Семейное сокровище.

Хотя в школе нас и учат читать, книг в Двенадцатом мало. Иногда всплывет какая-нибудь в Котле, и я тут же ее хватаю, чтобы подарить Ленор Дав на день рождения, если есть на что обменять, конечно, и не важно, о чем книжка, – уж очень это редкая добыча. Однажды мне попалось руководство по разведению цыплят, и хотя там речь про цыплят, а моя девушка разводит гусей, Ленор Дав пришла в восторг. В другой раз мне попался сборник карт, выпущенный еще до Темных Времен, сейчас почти бесполезный. Зато в прошлом году я сорвал джекпот, наткнувшись на маленькую книжечку произведений давно умерших поэтов. Некоторые их стихи стали песнями.

Я вспоминаю радость Ленор Дав от подарка, потом поцелуи, которыми она меня наградила, и чувствую прилив сил. Им не разрушить то, что действительно важно!

– Ты читаешь, Хеймитч? – спрашивает Плутарх.

– Да, умею.

– Нет, я не про то. Тебе нравится читать?

– Смотря что.

– Я такой же, – признается Плутарх. – Вообще-то чтение не очень популярно в Капитолии. Очень жаль. Все, что нужно знать про людей, находится в этой комнате. – Он поворачивает ручку в виде головы козла на том, что я принял за стол, встроенный в книжный стеллаж. Верхняя часть расходится надвое, и на ее место поднимается поднос, уставленный сверкающими бутылками. Плутарх наливает себе стакан янтарной жидкости. – Тебе что-нибудь предложить?

– Я не пью.

Впрочем, профессиональное любопытство берет верх – все-таки я бутлегер, – и я подхожу осмотреть напитки. Наш самогон получается прозрачным как слеза, а здешний бар щеголяет напитками всех цветов радуги. Не знаю, добавили в них краску, выдерживали долгие годы или настаивали на всяких добавках вроде трав. Это все крепкий алкоголь. Водка. Виски. Коньяк.

И тут я замечаю знакомое название, хотя раньше его никогда не видел. Я поднимаю бутылку и смотрю, как играет свет в ее розовых глубинах.

– Называется непентес, – говорит Плутарх. – Вряд ли ты о нем слышал.

«Тут ты ошибаешься, Плутарх. Я не только о нем слышал, но даже знаю стихотворение, в котором он упоминается, ведь в честь его героини моя любимая получила свое имя».

– Плутарх, помнишь строки: «Залпом пей, о пей непентес сей»?

Плутарх изумленно поднимает брови.

– «И забудь ты про Ленор!» – заканчивает он.

Теперь мой черед удивляться. Я слегка встревожен. У него столько книг, что и это стихотворение где-нибудь отыщется. И все же меня задевает, что он не только читал стих – Плутарх знает его наизусть! Мне не нравится, как он произносит ее имя.

– Разумеется, из стиха сложно понять, что такое непентес: то ли алкогольный напиток, то ли добавленный в него наркотик, – добавляет он.

Я вспоминаю, как обсуждал то же самое с Ленор Дав. Она сказала, что обычно залпом пьют алкоголь. И парень, который рассказывает свою историю, пытается перестать думать об утрате своей возлюбленной.

– Думаю, главное в том, что напиток помогает забывать об ужасных вещах, – говорю я.

– Именно! Полагаю, это лишь жалкая имитация. Зерновой спирт, подкрашенный ягодами. В старину туда добавляли морфлинг, однако он вызывает слишком сильное привыкание, поэтому давно под запретом. Могу ли я спросить, откуда тебе известно это стихотворение, Хеймитч?

– В Двенадцатом его все знают. – Наглое вранье, но мне хочется, чтобы он думал, будто мы узнали его из книги, как и он.

– Неужели? Хм. Ладно, я хочу кое-что тебе показать. Пойдем в оранжерею.

Понятия не имею, о чем речь. Он выводит меня через боковую дверь, потом ведет по узкому коридору в комнату с прозрачным куполом, через который виднеется вечернее небо. Стены тоже сделаны из стекла. За ними – прекрасный сад с яркими цветами и деревьями. Кажется, это уже перебор, ведь в комнате и так полно цветов, поблескивающих во влажном воздухе. Среди потолочных балок порхают и щебечут во все горло птицы. Вокруг фонтанчика стоят небольшие столы и стулья с резными завитушками. На одном столике – телефон в виде спящего лебедя, чья голова и шея образуют трубку аппарата. Возле моего уха раздается жужжание, и я отмахиваюсь.

Они словно перетащили кусок сада прямо в дом. Зачем? Неужели так трудно открыть дверь и выйти наружу? Дураки расстаются с деньгами быстро, как говорит ма.

– Подойди, взгляни. – Плутарх подзывает меня к растению в корзинке, которая крепится к балке возле телефона в виде лебедя. С длинных глянцевых листьев свисают розоватые кувшинчики, каждый оснащен маленькой крышкой. На дне кувшинчиков поблескивает жидкость. Я вдыхаю сладковатый, чуть отдающий гнилью запах, и Плутарх принимается объяснять: – Растение выделяет нектар. Насекомые его обожают. Но поверхность кувшинчика скользкая, бедняги падают внутрь и не могут выбраться. Они тонут, растение их переваривает.

– Мне кажется, я что-то упускаю.

Плутарх постукивает по гравированной табличке на горшке. Похоже, здесь есть специальный человек, который только и делает, что развешивает таблички. Там написано: «Непентес». Нужно это как следует обдумать.

– Что ж, – заключаю я, – чем не способ утолить свои печали?

Плутарх усмехается.

– Ты первый, кто сообразил.

Ну вот, опять он за свое. Пытается делать вид, будто я человек.

– Зачем я здесь, Плутарх? – спрашиваю я.

Не успевает он ответить, как вмешивается кое-кто другой:

– По моей просьбе.

Сначала голос кажется мне незнакомым, потому что привычная бархатистость сменилась сиплым ворчанием. Я оборачиваюсь и вижу в дверном проеме президента Сноу, утирающего лоб платком. И вновь меня охватывает трепет. Я потрясен его присутствием, его статусом, свидетельствами его жестокости. Вот оно, зло во плоти. Неужели мое преступление столь велико, что требует личной встречи? Особенно теперь, когда при ближайшем рассмотрении видно, насколько он нездоров? Потеет, задыхается, побледнел как бумага. От королевских манер не осталось и следа – Сноу горбится, держась за живот. Несмотря на все косметические ухищрения, он выглядит на свои пятьдесят восемь.

– О, господин президент! – восклицает Плутарх. – Вам нехорошо? Это из-за жары. Давайте найдем, куда вас посадить. – Он бросается к фонтану и переставляет стул. – Я думал, вы воспользуетесь библиотекой. Там прохладнее. Не угодно ли перейти туда?

Президент выглядит слишком озабоченным и не снисходит до ответа. На неверных ногах он бредет к фонтану, тело его скручивает судорога. Он тяжело плюхается на стул, из уголка рта на белую рубашку падает капля крови.

– Вам что-нибудь принести? Может, пакет со льдом? – спрашивает Плутарх. – Тут рядом, буквально за углом, есть ванная комната… – Сноу подается вперед и извергает из себя смрадную рвотную массу прямо в фонтан. – Нет так нет.

Хорошо, что не мне это убирать!

По восковому лицу президента Сноу струится пот. Стыда он не испытывает и даже не думает извиняться. Он и не пытается скрыть свою слабость. Такое впечатление, что он, наоборот, хочет ее нам показать. Наверное, я скоро умру. Интересно, что будет с Плутархом?

Президент откидывается на спинку стула, тяжело дыша.

– Слишком жарко.

– Точно, давайте вернемся в библиотеку. – Плутарх поднимает президента на ноги и закидывает его руку себе на плечо. – Хеймитч!

Он не просит – приказывает. Я беру президента под руку с другой стороны, задерживая дыхание, чтобы не вдыхать исходящую от него вонь рвоты и цветочного парфюма. Телесный контакт с ним, когда он находится в таком состоянии, придает мне храбрости. Сноу всего лишь человек, такой же смертный, как и все остальные. Насколько я понимаю, жить осталось ему совсем недолго.

Мы с Плутархом затаскиваем президента в библиотеку и сгружаем на вышитую кушетку.

– Вам нужен доктор, господин президент, – подает голос Плутарх.

– Никаких докторов, – хрипит Сноу, хватая Плутарха за руку. – Молока!

– Молока? Хеймитч, загляни в бар. Мы всегда держим молоко для пунша. Холодильник справа.

Я не тороплюсь, разыгрываю из себя растерянного простачка из дистрикта, который не знает, где право, где лево, а даже если и сообразит, то не сможет открыть деревянную дверцу, за которой прячется холодильник. Наконец я ее распахиваю и вижу белый фарфоровый кувшинчик объемом в пинту. Вокруг цилиндра вьется золотая лесенка, на крышечке сидит золотой орел – копия скульптуры в углу библиотеки.

Я кошусь через плечо: Сноу заходится в приступе кашля, Плутарх над ним хлопочет.

Пожалуй, сейчас мой лучший шанс побороться с президентом Сноу напрямую. «За тебя, Луэлла!» Я открываю крышечку с орлом, выпиваю молоко залпом и утираю белые усы. Потом закрываю дверцу, беспомощно протягиваю к ним пустой кувшинчик.

– Пусто!

В глазах Плутарха – недоверие. Ему понятно, что я сделал. Жду, что он меня сдаст, но вместо этого он бормочет: «Ох уж эти слуги!» – и исчезает за дверью, затем кричит на весь коридор, чтобы принесли молока. Как я и говорил, Плутарх непредсказуем, словно молния.

Я остаюсь вдвоем с блюющим Сноу. Страшно смотреть, как он умирает. Еще страшнее другое: я отлично справляюсь с желанием ему помочь. До Жатвы я наверняка кинулся бы его спасать. Меня изменила смерть Луэллы. Может, такими темпами из меня и выйдет победитель.

Сноу корчится от рвотных позывов, высыпает восковые фрукты из хрустальной вазы прямо на стол и изрыгает в нее новую порцию, на этот раз скорее черную, чем кровавую. Интересно, что подумал бы старина Траян Хевенсби. Продолжай улыбаться, Траян, все-таки он президент.

Дыхание Сноу выравнивается. Похоже, избавившись от остатков дряни, организм приходит в норму. Сноу оглядывает комнату, портрет и меня. Утирает рот платком и сует в карман.

– Порой лекарство хуже болезни…

– Что за болезнь?

– Некомпетентность. Игнорировать ее нельзя, иначе расползется.

Возвращается Плутарх с кувшином молока.

– Нашел в билльярдной.

Сноу высасывает молоко и протягивает ему пустой кувшин.

– Еще и хлеба захвати.

Плутарх косится на зловонную вазу.

– Уверены, господин президент? Иногда при расстройстве желудка лучше…

– Не расстройство, а отравление. Устрицы попались тухлые. Кстати, я справляюсь гораздо лучше, чем Инцитат Мираж.

– Распорядитель парада? – уточняет Плутарх со странной гримасой.

– Так вот кем он был? – Сноу вручает ему вазу. – Принеси, что я велел.

Когда Плутарх уходит, Сноу внимательно изучает стену книг перед собой.

– Посмотри на них. Прекрасно сохранились. В Темные Времена люди жгли книги, чтобы выжить. Моей семье пришлось… Только не Хевенсби. Они так и остались неприлично богатыми, в то время как лучшие семьи скатились в нищету. – Он достает из кармана пузырек, вынимает пробку и глотает содержимое, потом содрогается. – Таким был мой одноклассник Иларий. Никчемный нытик! – Президент утирает пухлые губы манжетой. – Зато Плутарх порой хоть на что-то годится, не правда ли?

Годится для чего? Что известно Сноу?

– Полагаю, он верит, что на мед поймаешь больше мух, чем на уксус, – отвечаю я.

Сноу фыркает.

– Ах да, наивные афоризмы прямиком из Двенадцатого. Куда же без них!

Не знаю, что такое афоризмы – вроде как поговорки? Ленор Дав подсказала бы. Зато я прекрасно понимаю, что он издевается над моей манерой речи, хотя и не вполне улавливаю, о чем он говорит.

– Я удивился бы, изменись там хоть что-нибудь, – продолжает президент. – Угольная пыль да шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла. Того и гляди, как все поглотит жуткая глухомань.

Оскорбления тревожат меня куда меньше, чем его знакомство с Дистриктом-12. Шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла, – это мы, ясное дело. По крайней мере, худшие из нас.

– Присядь так, чтобы я тебя видел.

И вновь это не приглашение, а приказ. Я ставлю кувшин из-под молока рядом с непентесом в баре и обхожу кругом, чтобы сесть на диван напротив президента. На подушечке возле его левого локтя вышита та же золотая лестница с орлом, что и на кувшине. Это уже перебор, как сказала бы Мейсили.

Взгляд Сноу сосредотачивается на моем огниве, как и вчера ночью.

– Какое у тебя приметное украшение – просто огонь.

Просто огонь… огниво… Неужели он понял, что за талисман у меня на шее? Наверное, теперь огниво заберут, и на арену я отправлюсь без него.

Сноу протягивает руку:

– Можно взглянуть?

Я сумел отказать Мейсили, но президенту… Распускаю узелок, на всякий случай крепко сжимаю огниво на прощание и передаю ему.

Сноу поглаживает большими пальцами головки птицы и змеи.

– Сладкая парочка. – Он переворачивает его. – И дарственная надпись.

Какая надпись? Наверное, в суматохе Жатвы я что-то упустил. Не спрашивая разрешения, он достает из нагрудного кармана очки и поворачивает огниво, ловя свет.

– Как мило! От Л. Д. Кто же это?

Лгать бесполезно. Хотя на всю страну церемонию в Двенадцатом не показали, Сноу наверняка все видел: как я пытался спасти девушку от миротворцев, как она отреагировала, когда меня взяли… Двенадцатый – маленький дистрикт. Если ему вздумается, президент наверняка выследит мою любимую.

– Ленор, – отвечаю я.

– Ленор – кто? Нет-нет, не говори. Дай угадаю! Дэ, значит. Дэ… Загадка не из легких. Ответ вовсе не очевиден, но так они обычно и делают. Ни один из обычных вариантов здесь не годится. Может, какой-нибудь природный материал, вроде янтаря? Или сокращенное название цвета, как беж? Что там у нас на букву «Д»: дымный, дымчатый, дикая слива? Нет, все не то! Ладно, сдаюсь. Ленор – кто?

От догадок Сноу и того, что за ними скрывается, у меня молоко в желудке скисает. Ему известно, что Ленор Дав – из семьи музыкантов, ведь только они называют детей так. Первое имя – из баллады, второе – название цвета. Янтарь и Беж – настоящие имена. Как он раскопал этот малоизвестный факт про кучку музыкантов из невзрачного дистрикта? Капитолийские доносчики постарались?

– Дав, – говорю я.

– Серо-голубиный! – Он хлопает себя по лбу. – Дав – голубка, ну конечно! Одно без другого неочевидно, цвет используется лишь для оперенья, но кто бы смог удержаться – два в одном, и цвет, и птица?! Мы-то знаем, как они носятся со своими птичками.

Он возвращает мне огниво. С обратной стороны крошечными буквами выгравированы слова, которых я сперва не заметил: «Х. Люблю, огнем горю. Л.Д.».

– Много знаешь о голубях, Хеймитч?

– Знаю, что они мирные.

– Если так, то они – исключение из правил. Все птицы, которых я знал, – злобные твари. – Изо рта Сноу стекает струйка кровавой слюны. – Спорим, мне кое-что известно про твою голубку?

– Что именно?

– На нее приятно взглянуть, она порхает по округе в ярких нарядах и поет, как сойка-пересмешница. Ты ее любишь. А уж как она любит тебя! Или так кажется… Порой ты задаешься вопросом, почему тебя нет в ее планах на будущее.

Не совсем, и все же близко. Как затуманивается ее взгляд, когда она говорит про большую дорогу, про жизнь бродячих музыкантов и свободу, не имеющую ко мне никакого отношения! Хуже того, я вспоминаю перерезаннную веревку и костер под помостом для церемонии Жатвы – часть ее жизни, в которой мне нет места. Она сказала бы, что печется о моей безопасности… Или просто не хочет делиться со мной секретами?

– Она меня любит!

– Несомненно, так она и говорит. И все же поверь, в романтическом плане тебе крупно повезло с этими Играми.

– Значит, я должен вас благодарить?

Сноу смеется.

– Должен. Хотя и не за это, пожалуй.

– А за что? Вы ведь посылаете меня на смерть!

– Да, и виной тому твое поведение.

Вот и все, напрасно я надеялся. Прямо из первых уст: я – ходячий мертвец.

– С другой стороны, есть и плюсы. Без тебя Ленор Дав и твоя семья проживут долгую и счастливую жизнь.

Хотя безопасность близких занимает меня в первую очередь, напоминание о том, что в их будущем места для меня нет, звучит особенно гнусно, как выразилась бы Мейсили.

Сноу промокает слюну рукавом.

– Есть много разных способов погибнуть на арене. Тебя могут заколоть или задушить, ты можешь умереть от жажды. Самая незабываемая – гибель при участии мутантов. В этом году мы подготовили нечто особенное. Мутантов можно запрограммировать на конкретного трибута. И они будут пострашнее ласок.

Значит, он смотрел. Сноу следил за нашим занятием с менторами на кухне, когда мы обсуждали свои последние желания.

– Тут мое мнение ничего не значит.

– Зато мое значит. И я срежиссирую твою смерть в зависимости от того, как ты будешь себя вести с этих пор. Тебе решать, что увидят Ленор Дав, твоя мать и любимый младший братик. Ты можешь умереть достойно и честно, или же мы откроем Игры самой медленной, самой жуткой смертью, когда-либо выпадавшей трибуту. И да, ты должен благодарить меня за то, что я даю тебе выбор.

Я смотрю в его бледно-голубые глаза.

– Похоже, вы меня сделали.

– Не переживай. Ты в хорошей компании. Знаешь, у моей семьи есть свой маленький афоризм.

– И какой же?

– Сноу всегда берут верх. – Не сводя с меня глаз, он объявляет: – Игра в прятки окончена! Скорей сюда.

Кого он зовет? Палачей, чтобы подкрепили угрозу действием?

– Больше никаких самовольных поездок на колеснице. И перестань глумиться надо мной перед камерами или без них, – продолжает Сноу. – Кстати, у меня есть для тебя запоздалый подарок ко дню рождения. Прими с должной благодарностью и обращайся с ней бережно.

Он кивает в сторону оранжереи.

В дверях стоит Луэлла Маккой!

Часть II

Негодник

Глава 10

Сердце подпрыгивает и камнем падает вниз. Я чувствую, как из расколотого черепа Луэллы на мою руку течет горячая кровь. Вижу ее пустые глаза. Она мертва окончательно и бесповоротно. Так кто же эта девочка в дверном проеме?

Она выглядит как Луэлла. Того же роста, того же размера. Лицо сердечком, большие серые глаза, длинные темные косички. Ногти обкусаны, на лбу такой же шрам, как у настоящей Луэллы, которая упала с нашего бака и поранилась. На ней тренировочный костюм Дистрикта-12, словно этим утром она одевалась вместе с нами. Вокруг шеи у нее бусы Мейсили с лиловыми и желтыми цветочками. Она подходит по всем параметрам.

Только это не Луэлла! Восковые груши в вазе ни за что не спутаешь с настоящими, так и здесь: девочке не хватает самой сути Луэллы.

– Входи. Хеймитча ты знаешь, – говорит президент.

Фальшивая Луэлла подходит к краю стола.

– Привет, Хеймитч.

У нее легкий акцент, но с головой ее выдает приветствие. Луэлла непременно бы воскликнула: «Эй, Хей, как дела?» И скулы у нее выглядят странно. Будто ей что-то вкололи в лицо, чтобы оно выглядело потолще. И самое главное – она избегает смотреть в глаза, чего моя подружка не делала никогда.

– Кто ты? – спрашиваю я.

Она таращится на рассыпанные по столу груши, не в силах сфокусировать взгляд.

– Меня зовут Луэлла Маккой. Я из Дистрикта-12.

– Ты не она, – говорю я ей, потом обращаюсь к президенту: – Это не она! Любому ясно.

– Сомневаюсь. Заметят разве что ее семья или пара близких друзей. Никто, кроме пьяной толпы на параде, даже не видел крушения. Люди поверят, что она Луэлла. Особенно если ты будешь рядом, опекая ее, как заботливый союзник. Идеальная парочка для шоу, в которое я превращу Квартальную Бойню.

Теперь понятно. Людям, которые видели крушение лично, скажут, что Луэлла поправилась. Инцитат Мираж, распорядитель парада, убит за свою некомпетентность. Отравлен устрицами, после которых Сноу почему-то выжил. А мы с фальшивой Луэллой должны прикрыть самое худшее происшествие вечера.

В комнату суетливо входит Плутарх со стаканом молока и тарелкой булочек. При виде Луэллы он застывает на месте.

– Это ведь?..

– Луэлла Маккой, – говорит Сноу. – А, булочки! – Он откусывает большой кусок и одобрительно мычит. – Свежие. Думаю, тут мы закончили, можешь вернуть трибутов обратно в место их проживания. Луэлла, это Плутарх.

– Привет, Плутарх.

– Привет. – Он не сводит с нее глаз.

– Удачный двойник, нам повезло, – замечает Сноу.

– Да, господин президент. Очень похожа. Сюда, ребята. – Мы с фальшивой Луэллой проходим за Плутархом через несколько залов с предками, потом он говорит: – Ни о чем подобном я и не догадывался. Он просто сказал, что хочет с тобой побеседовать.

– Ясно. Кто она?

– Скорее всего, ребенок мятежников. Либо из дистриктов, либо отсюда, из Капитолия. Она может этого даже не помнить. Ее наверняка запрограммировали. И заодно наркотиками накачали.

– Привет, Плутарх, – перебивает фальшивая Луэлла. – Меня зовут Луэлла Маккой. Я из Дистрикта-12.

– Значит, он пошлет ее на Игры, кто бы она ни была, и ее там убьют? – спрашиваю я.

– Похоже, таков план, – признает Плутарх. – Я его не одобряю!

– Ты – мой герой. Надеюсь стать таким, как ты, когда вырасту! Ой, погодите, этого ведь не случится.

У входа нас ждет фургон миротворцев. Я лезу внутрь, не дожидаясь, пока наденут наручники. Фальшивая Луэлла карабкается следом и садится на пол.

– Привет, Хеймитч. Меня зовут Луэлла Маккой. Я из Дистрикта-12.

– На интервью она сразит всех наповал, – говорю я Плутарху и сам захлопываю дверь.

Всю обратную дорогу я сижу в темноте и боюсь, что она ко мне прикоснется. Мне ненавистно делать то, чего ее присутствие потребует от меня, хотя я понимаю, что девочка ни в чем не виновата.

В апартаментах моего возвращения ждут Мейсили с Вайетом и наши менторы, собравшиеся в гостиной. Когда я вхожу вместе с фальшивой Луэллой, все дружно ахают.

Я представляю их ей.

– Это Мейсили и Вайет, это наши менторы – Мэгз и Вайресс.

Фальшивая Луэлла смотрит на кончики своих ботинок.

– Привет, Мейсили, Вайет, Мэгз и Вайресс.

– Они же не могли… – начинает Вайет. – Кто ты?

– Меня зовут Луэлла Маккой. Я из Дистрикта-12.

После долгой паузы Мейсили выдает:

– Это не будет спать в моей комнате!

Мэгз на нее шикает.

– Откуда она взялась?

– Президент Сноу познакомил нас в библиотеке Плутарха Хевенсби. То ли ее накачали наркотиками, то ли запрограммировали. Мы должны притворяться перед камерами, что она настоящая. Понятия не имею, кто эта девочка.

– Черствая зефирка, – поясняет Мейсили, – и мы должны ее продать.

Мэгз трогает фальшивую Луэллу за плечо.

– Голодная? – Девочка съеживается и смущенно поднимает взгляд. – Давайте все поедим.

Мы собираемся вокруг кухонного стола, Вайресс раскладывает по мискам тушеное мясо. Мэгз вручает ложку фальшивой Луэлле. Та сжимает ее в кулаке, придвигает миску к себе и принимается шерудить в рагу, тихонько всхлипывая.

– Ее морили голодом, – говорит Вайресс. – Помимо прочего.

Она права. У Луэллы кисти рук были тощие, у ее двойника – костлявые. Неудивительно, что им пришлось сделать ее лицо более пухлым. Она поднимает миску и вылизывает, как собака. Безотчетный гнев, который я испытывал к этой девочке, сменяется жалостью.

– Еще хочешь? – спрашивает Мэгз. – У нас много.

– Хлеба? – Вайресс протягивает корзинку с разными видами булочек.

Фальшивая Луэлла восхищенно смотрит на подношение, потом хватает темный хлебец в виде полумесяца, посыпанный зернышками, подносит его к лицу и судорожно вдыхает запах.

Вайресс с Мэгз обмениваются понимающими взглядами.

– Ты из Дистрикта-11, детка? – мягко спрашивает Мэгз.

Фальшивая Луэлла принимается плакать, прижимая хлебец к губам и трогая себя за ухо.

– Все хорошо, малышка! Пойдем со мной.

Мэгз обнимает девочку за плечи и уводит из кухни.

– Кто бы она ни была, – говорит Вайет, – теперь она точно наша.

Странно слышать такие добрые слова от спеца по ставкам, но мы все чувствуем то же самое. У кого рука поднимется причинить фальшивой Луэлле еще больше боли? Пожалуй, я буду заботиться о ней изо всех сил, как и о своих сюзниках в форме голубиного цвета из Дистрикта-6.

– Ты прав, – говорю я. – Только я не могу называть ее Луэллой.

– Другое имя может совсем ее запутать, – предупреждает Вайресс.

– Как насчет Лулу? – предлагает Мейсили. – У меня была канарейка с такой кличкой.

Это мне известно, потому что Ленор Дав прознала про птичку и пришла в ярость: как можно держать в клетке птицу, тем более певчую? И все же это не повод отвергать имя.

– Думаю, сойдет, – киваю я.

Возвращается встревоженная Мэгз.

– Уложила ее в постель. К груди девочки прикручено какое-то устройство – думаю, для подачи наркотика. Я побоялась его убирать – это может ее убить. Мне уже доводилось видеть такие штуки.

– Почему ты спросила ее про Одиннадцатый? – интересуется Мейсили.

– Из-за хлебца, который она выбрала, – с зернышками. Он оттуда.

Прибытие Лулу свело на нет душевный подъем, который мы ощутили, присоединившись к новичкам. Пару часов назад у нас была какая-то ясность, но подарок Сноу напомнил о нашей слабости и тщетности борьбы. Я уже и забыл, в чем заключался наш жалкий план и чем он был важен. Мы ужинаем молча, в этот глухой час каждый погружен в свои безотрадные мысли.

Глухой час… Так говорится в первой же строчке песни Ленор Дав. Чего бы я только ни отдал, лишь бы увидеть ее еще раз!

Был такой момент, когда Сноу объявил, что у него для меня подарок, и я подумал про Ленор Дав. Уж очень он распинался про огниво и наших музыкантов. К счастью, я ошибся. Ей гораздо безопаснее в «жуткой глухомани» Двенадцатого.

Мэгз с Вайресс пытаются вновь настроить нас на подготовку. После ужина мы собираемся в гостиной и обсуждаем прошедший день. Мэгз вроде бы довольна идеей союза и убеждает нас ее развивать. Мне тоже полегчало после того, как я объединился с Вайетом и Мейсили. Вайет оказался более порядочным, чем можно было ожидать, учитывая занятие его семьи, а Мейсили заработала много очков, помогая другим трибутам с их талисманами.

Вайресс спрашивает, заметили ли мы во время тренировок намеки на устройство арены.

– Брезент, – отвечает Вайет, не задумываясь.

– Ты про куски водонепроницаемой ткани? – уточняю я.

– Ну да. Видел секцию той леди? Она показывала, что можно делать из брезента. Мастерить пончо, собирать дождевую воду, упаковать что-нибудь. Вот я и решил, что на арене будет мокро. В шахтах мы используем такую ткань, чтобы уберечь вещи от сырости.

– Пожалуй, ты недалек от истины, – соглашается Вайресс. – Как насчет тебя, Мейсили?

– Я мало куда успела – все время плела талисманы, пыталась дополнить костюмы трибутов. Кстати, вы знаете, что нас всех одели в разные цвета? В те же самые, что и на вчерашнем параде колесниц. Десятые в красном, Восьмые – в персиковом. Если нас и на арене так же нарядят, что вполне вероятно, – чтобы зрители могли различать дистрикты, – то черный костюм будет большим плюсом. Мы сможем спокойно перемещаться и искать еду, а остальным придется прятаться.

– Очень хорошо, – кивает Вайресс. – Хеймитч, ты что-нибудь заметил?

– Ну, прямо сейчас я заметил, как наблюдательны Вайет с Мейсили. Мне нужно быть повнимательнее. Зато я кое-чему научился. – Я рассказываю им про Бити и картошку, опустив научное объяснение. – Уяснил я одно: там будет темно, и могут пригодиться корнеплоды.

– Если там мокро, как думает Вайет, тогда сухого дерева для костра мы не найдем, так что придется воспользоваться картошкой, – заключает Мейсили.

Вайет задумывается.

– Или еду нам придется выкапывать.

– Интересный вывод, – замечает Мэгз.

Вайет пожимает плечами:

– Не проблема! Я этим на жизнь зарабатываю в шахте.

Перед сном мы стоим снаружи спальни для девочек, наблюдая, как спит Лулу, и не знаем, что делать.

– Могу занять твое место, – предлагаю я Мейсили.

– Нет, не надо.

– Можем лечь спать вместе на полу, – предлагает Вайет. – Заодно и потренируемся перед ареной.

Так мы и делаем. Мэгз помогает нам с Вайетом притащить пижамы и диванные подушки, и мы укладываемся на полу.

– Как насчет дежурить по очереди? – спрашивает Мейсили, когда все готовы к отбою.

– Отличная идея. Я – первый! – Сажусь, скрестив ноги, и накрываю их одеялом.

Мэгз напоследок проверяет Лулу, желает нам доброй ночи и выключает свет.

Вскоре Вайет засыпает и начинает храпеть, как бензопила. Мейсили так глубоко зарылась в покрывала, что ее не слышно и не видно. Ребра ноют, и я прислоняюсь к кровати Лулу, вытягиваю руки и переношу часть веса на матрас.

Лулу вертится во сне и что-то бормочет, только слов не разобрать. Да и не важно. Ничего хорошего от нее не услышишь. Я устал как собака и начинаю клевать носом, потом вздрагиваю от прикосновения холодных пальчиков. Лулу во сне перекатилась набок и схватила меня за руку. Она вцепилась изо всех сил, пульс бьется быстро-быстро, словно сердце пичужки.

Вспоминаю, как в поезде меня держала за руку Луэлла, и сдерживаю порыв отшатнуться.

– Все хорошо, Лулу, – шепчу я, похлопывая ее по боку. – Здесь тебя никто не обидит.

Я мог бы ей и колыбельную спеть, но боюсь разбудить остальных. В любом случае певец из меня неважный, и я вроде как должен дежурить, готовясь к ночам на арене. Иногда мне пела Ленор Дав. Скучая по ней, на миг закрываю глаза и позволяю ее голосу меня отыскать…

Вдруг раздался тихий звук – в дверь мою раздался

стук.

«Это гость, – пробормотал я, – видно, гостя

принесло,

Гость и больше никого».

Я резко просыпаюсь. И правда стучали? Или приснилось?

Полоска света под дверью, цифры на часах возле кровати, даже мигающий зеленый огонек устройства на стене – камера, детектор дыма, терморегулятор? – все исчезло. Лишь бледное свечение огней Капитолия за оконными шторами чуть рассеивает темноту. В апартаментах совершенно тихо – вырубились все электроприборы. Вдалеке раздается автомобильный гудок. Теплый, застоявшийся воздух пахнет затхлой водой и полупереваренной пищей.

И кто-то явно стучится в мою дверь! Я слышу, как поворачивается ручка, как шуршит дерево по ковру.

В дверях возникает силуэт, который держит нечто испускающее слабый лучик света. Это пара картошек, соединенных с лампочкой размером с горошину. Бити подносит палец к губам, потом кивком велит мне следовать за ним. Стараясь никого не потревожить, я освобождаю руку от пальчиков Лулу и выскальзываю из спальни. Отойдя от двери, мы с Бити разговариваем приглушенными голосами.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я.

Бити чуть запыхался.

– Я поднялся по пожарной лестнице с третьего этажа. Вайресс вырубила электричество во всем здании. Камеры слежения отключены. По ее подсчетам, у нас минут десять. Ты действительно хочешь сломать арену?

– Да! Просто скажите, как мне действовать. Как вывести из строя механизм?

– Время. С ним приходит усталость, износ, деформация. Но у нас нет такой роскоши, как время, поэтому нужен другой подход. Вспомни арену Вайресс в прошлом году. Не задумывался, как ею управляют?

– Из Капитолия, наверное? Во время Игр показывают центр управления…

– Мы видим, как отдаются команды, и некоторые из них действительно можно выполнить на расстоянии. В наши дни на арене есть и еще один уровень – подземный технический этаж, который никогда не показывают зрителям. Это разрушило бы иллюзию, что арена управляется издалека. Там действуют служители, выполняющие простые задачи: например, выпускают мутантов или устраивают пир. Через несколько дней оттуда вас и выведут на арену. Итак, технический этаж важен, но не настолько, как локальная компьютерная система – мозг арены. Вот настоящая цель нашей команды.

Всю жизнь я смотрел Игры, не задумываясь, как на самом деле устроена арена. Понятия не имею, что я подразумевал, планируя сломать арену, – перерубить топором какой-нибудь кабель? В любом случае в мой замысел никак не укладывалось наличие подземного компьютера, который я не знаю, как вывести из строя, даже если до него доберусь. Разве что опять же перерубить топором.

Хотя… Бити говорил о команде. Может, от меня требуются мускулы, а компьютер сломает Ампер?

– Значит, мы попытаемся найти этот компьютер и выдернуть штепсель? Введем плохие команды?

Бити качает головой:

– Никому из вас до него не добраться. Компьютер находится на охраняемой территории с высокотехнологичной системой безопасности. Однако мозг не в состоянии функционировать, если неисправны другие системы организма. Взять хотя бы это здание сегодня ночью. Когда электричество отключается, жизнь замирает.

– Мы отрубим электричество?

– Нет, Хеймитч. Даже если нам это удастся, у них есть мощный запасной генератор, прямо рядом с ареной.

– Тогда что же?

– Мы устроим потоп.

Глава 11

– Устроим потоп?! – Похоже, Вайет прав и на арене будет мокро. – Как?

– Теоретически это возможно. Создание среды обитания для трибутов требует электричества, водопровода, канализации, обогрева, охлаждения и вентиляции – всего, что есть в твоем доме, – сообщает Бити.

– У меня дома и половины этого нет. А у тебя? – спрашиваю я.

– Я живу в Деревне победителей, так что да, у меня все есть.

В Двенадцатом тоже построили Деревню победителей – дюжину шикарных домов, в одном из которых ты поселишься до конца своих дней, если победишь в Играх. Летними ночами мы с Бердоком прокрадывались туда и заглядывали в окна. В лунном свете были хорошо видны такие же столы, светильники и ванны, как здесь. Деревню построили уже после победы нашего трибута, так что там никто и никогда не жил.

Бити продолжает:

– По крайней мере несколько недель арена должна удовлетворять потребности трибутов и справляться с поставленными задачами. Я не видел план самой арены, но больше года назад мне показывали дизайн технического этажа. В северной части арены прямо под поверхностью находится огромный резервуар с водой. Чтобы поддерживать озера, создавать ливни и тушить пожары, требуется много воды.

– Тогда, если компьютер – мозг, то это – мочевой пузырь, – говорю я.

Бити усмехается.

– Да. Именно! И как только мочевой пузырь лопнет, он затопит мозг, и тот перестанет функционировать.

Мой мозг тоже начинает сбоить.

– Если до мозга не добраться, как я доберусь до мочевого пузыря?

– На арене есть люки, через которые можно попасть в служебные коридоры под поверхностью. Через такой ты войдешь на арену. Их используют распорядители, чтобы вводить в Игры разные элементы. Ты проникнешь в коридор, воспользовавшись входом для мутантов.

– Вход для мутантов, – повторяю я.

– Точно. На планах их десятки, значит, мутантов много. Видимо, вас ждет насыщенная программа.

Стараюсь не думать про ласок.

– Ладно, найду я вход для мутантов, спущусь в служебный коридор…

– Найди резервуар и сделай в нем дыру, выпусти воду. Гравитация доделает остальное – весь технический этаж будет затоплен.

Для меня это уже слишком.

– Бити, погоди! Я за тобой не поспеваю. Как проделать в резервуаре дыру? Ты пошлешь меня туда с подручными средствами?

– Ты будешь не один. Взрывчатку пронесет Ампер. – При упоминании сына голос Бити дрожит, а лицо искажается от боли.

– План довольно опасный, – осмеливаюсь возразить я. – Может, обойдусь без Ампера?

Впервые сквозь сдержанность Бити прорывается страдание.

– Хеймитч, моего сына выбрали трибутом, чтобы убить! Так они меня наказывают! Я не могу придумать реалистичный план, который помог бы ему выжить! Остается лишь надеяться, что его смерть будет быстрой. И не напрасной.

Я знаю, что он прав. Даже без этого безумного плана по взлому арены Ампер обречен на смерть, как и я. Если его не убьют профи, то это сделают распорядители.

– Мне жаль. Попробую за ним присмотреть.

– Не дай ему мучиться, – шепчет Бити.

– Постараюсь!

– Для меня это большое утешение. Спасибо! – Он протирает очки и снова их надевает. – Знаешь, как обращаться со взрывчаткой?

Как ни странно, немного знаю. На уроках нам рассказывали про добычу угля. Скука смертная. Но поскольку мы – будущие шахтеры Панема, нас учат минировать шахты: как закладывать взрывчатку в отверстие в скале, как установить детонатор, как присоединить к нему фитиль и поджечь. Нас тренируют на муляжах; в реальной жизни любая ошибка грозит смертью.

– С основами я знаком, – говорю я. – Для угольных шахт. Но где я раздобуду…

– Мы ищем способ, как пронести материалы мимо охраны. В отличие от компонентов, которые используются у вас в шахтах (об их смертельной опасности ты наверняка наслышан), я разработал такие, что вполне безопасны. Они не взорвутся самопроизвольно. Чтобы получился взрыв, тебе нужно правильно собрать бомбу и поджечь запал.

– Спасибо, успокоил. Не хотелось бы, чтобы детонатор взорвался у меня в руках прежде, чем настанет время проделать дыру в резервуаре. – Я касаюсь огнива на груди и вспоминаю голос Ленор Дав: «Только кремень тебе не нужен – сгодится любой сверкающий камушек вроде кварца».

– Как думаете, там будут камешки? Кремень или кварц? – спрашиваю я.

– Возможно. Попробую выяснить. Тебе зачем?

– Если будут, то я смогу поджечь запал. – Задираю подбородок и показываю подарок Ленор Дав: – Огнивом.

Бити впечатлен.

– Очень умно. Не зря я постоянно говорю, что не стоит недооценивать Двенадцатый.

– Правда? – Побуду милым для разнообразия, раз уж про нас сказали что-то хорошее.

– Ну да. Вы мыслите иначе, чем все остальные. И вам удается лучше держать себя в руках, не идя на поводу у Капитолия.

– Они считают нас животными.

Появляется Вайресс, и мы вздрагиваем.

– Пора заканчивать. Только что подъехала команда аварийщиков. Вот-вот починят.

– Не все потеряно! Никому не рассказывай о том, что мы обсуждали. – Бити исчезает в темноте.

– Лучше иди спать, – велит мне Вайресс.

Я возвращаюсь на дежурство в спальню. Через несколько минут меня настигает поток охлажденного воздуха, и вспыхивают лампочки – включили электричество. В мозгу крутятся инструкции Бити. На что я сейчас подписался? Вход для мутантов… мочевой пузырь… взрывчатка… Да как же я с этим справлюсь? Меня охватывают сомнения. Наверное, я просто подожгу запал, а взрывчатку установит Ампер. Хватит ли ему сил пролезть в люк и пробраться в служебный коридор? И что в результате? Сломаю ли я арену?

Ленор Дав понравилось бы, если бы я перехитрил Капитолий и остановил Игры. Тут есть чем гордиться. Если бы при этом я использовал ее огниво, то она тоже чувствовала бы себя причастной. Мы нарисовали бы плакат, который невозможно не заметить. Одолели бы Капитолий и принудили его жителей взглянуть на нас не как на бездумных животных.

– Хеймитч? – ворочается Мейсили. – Мой черед.

– Ладно, спасибо.

Голос у нее не сонный. Либо она проснулась резко, либо вообще не спала.

– Все в порядке?

Интересно, видела ли она, как я уходил, пыталась ли подслушать разговор с Бити? Спрашивать нельзя. Чем меньше людей знает о заговоре, тем лучше. Хотя в Капитолии Мейсили мне нравится больше, чем в Двенадцатом, мы все же не друзья.

– Отключалось электричество, но вроде бы все починили, – сообщаю я. – Пока.

Завернувшись в одеяла, я притворяюсь спящим и наконец в самом деле засыпаю.

Утром меня тянет поделиться планом Бити с остальными. Скрывать от них кажется не вполне честным. Однако меня отвлекает Лулу, и я умудряюсь не выложить им все, что знаю. Мы решаем, что самый простой способ справиться с ее возвращением – притвориться, что, хотя Капитолию и удалось ее подлатать, Луэлла слегка повредилась умом. Мы рассчитываем, что никто из трибутов не сошелся с ней настолько близко, чтобы заметить разницу между настоящей Луэллой и двойником.

Лулу перестала опускать глаза в пол и теперь постоянно за нами наблюдает, словно пытается сложить кусочки головоломки воедино. Она часто трогает ухо, и я гадаю, не болит ли оно: так делал Сид, когда у него разболелось ухо. Дождавшись ее ухода в ванную, Вайресс говорит:

– Думаю, у нее аудиоимплант. Вероятно, двухсторонний передатчик.

– Зачем? – спрашивает Вайет.

– Чтобы управлять ее поведением.

– И слышать то, что слышит она, – добавляет Мэгз.

Последствия этого открытия ясны без лишних слов: не рассказывать Лулу никаких тайн. Впрочем, тут есть и плюсы. Мы можем получить преимущество, рассказывая ей ложь. В Темные Времена Капитолий шпионил за нами с помощью соек-говорунов – мутантов, похожих на обычных птиц, но способных запоминать разговоры повстанцев и воспроизводить их слово в слово. Мы это выяснили и стали скармливать им ложные сведения. В конце войны Капитолий выпустил говорунов, думая, что они вымрут, однако те положили начало новому виду, спарившись с самками соек. В результате получились сойки-пересмешницы, которых так любит Ленор Дав. Так вот, теперь Лулу станет нашей сойкой-говоруном.

В тренировочном зале мы присоединяемся к другим новичкам, и, хотя на Лулу бросают удивленные взгляды, союзники вроде бы верят, что она наша, пусть и больная на голову. В конце концов, никто из них толком не знал Луэллу.

– В ее присутствии говорите поменьше, – предупреждает Мейсили. – Она не в себе и может повторить ваши слова любому.

Когда мы расходимся по площадкам, Вайет соглашается пойти с ней. Весьма кстати, потому что сейчас сойка-говорун мне не нужна.

Ампер ловит мой взгляд, и мы отходим от остальной группы. Не знаю, много ли Бити рассказал ему про заговор. Не успеваю я это выяснить, как он сообщает:

– Отец просит убедить Девятый вступить в наш альянс.

Мы смотрим на одетых в желтое трибутов возле площадки, где учат строить укрытия.

– А почему именно Девятый? К примеру, Пятый и Одиннадцатый тоже еще не выбрали сторону, и выглядят они гораздо сильнее.

– Он просто сказал, что без них не обойтись. Я попытался в первый день, но меня отшили. Боюсь, считают задавакой.

– Тебя? Почему?

– Ведь я из Третьего. Может, потому, что я разбираюсь в технике. В Девятом много полей. Вряд ли они там часто в школу ходят, а всем известно, что мы учимся много. Нас называют умниками.

– Быть умником неплохо.

– Это не комплимент. Так или иначе, я не смог с ними договориться. Не очень-то они общительны.

«Как мой па», – думаю я. Он был довольно смышленым, просто не испытывал потребности делиться каждой мыслью, что приходит в голову. И не доверял тем, кто так поступает. Многие шахтеры именно такие.

– Попробую, – обещаю я Амперу. – Почему бы тебе не подойти еще раз к Одиннадцатому?

На полпути к площадке меня перехватывает Мейсили.

– Что происходит?

О чем она? Если вчера подслушивала… Я решаю сыграть в открытую.

– Хочу подойти к Девятому.

– Им нужна помощь с талисманами?

Мы прикидываем, рассматривая их издалека. На каждом из трибутов – плетеная из травы веревочка с подсолнухом размером с кулак.

Мейсили сама отвечает на свой вопрос:

– Еще как нужна! Их талисманы отвратительны! Впрочем, бедняжки хотя бы пытались. Похоже, кроме соленого теста, у них ничего под рукой не нашлось.

Я ее понимаю. Однажды мама Бердока, смешав белую муку, соль и воду, замесила тесто, и все ребятишки лепили из него зверюшек, звездочки и прочую ерунду. Для моей семьи это слишком дорогое удовольствие, а вот Эвердины могли себе такое позволить – они были охотники и располагали чуть большим доходом. Конечно, с доходом Доннеров его не сравнить.

– Угу, – киваю я, – наверное, у них золото закончилось.

Мейсили направляется к Девятому, но я загораживаю ей дорогу.

– Стой, Мейсили, они нам нужны! И я не могу рисковать, что ты им нахамишь, пытаясь помочь. В конце концов, их талисманы не так уж и плохи, они просто… – Я пытаюсь подобрать нужные слова для слишком ярких желтых цветов.

– Безвкусные. Неуклюжие. Паршивые.

– Ага, именно поэтому я иду к ним один.

Она пожимает плечами и отходит к ближайшей площадке, где учат приготовлению пищи: свежевать белок, печь хлеб на углях, жарить что-нибудь на палочке. Словно мы собираемся на пикник.

Я подхожу к площадке, где учат строить укрытие, и присоединяюсь к уроку для трибутов из Девятого.

Невольно обдумываю то, что сказала Мэгз: нам наверняка придется перемещаться по арене, а не сидеть на одном месте. Может, в случае грозы мне удастся что-нибудь по-быстрому соорудить.

На площадке много внимания уделяют водонепроницаемой ткани. Можно натянуть ее как тент между деревьями или привязать веревку к двум стволам, накрыть тканью и закрепить камнями. Или найти поваленное дерево, прислонить к нему ветви и завесить тканью. Или соорудить из веток букву «А» и сверху набросить тент. Есть два тента? Тогда один стели на пол. В общем, если на арене не найдется ни одного, то некоторые трибуты здорово расстроятся.

Для других советов нужно оружие, желательно топор или нож – режешь ветки и кусты, строишь укрытие, чтобы не промокнуть в бегущей со склона воде.

По идее, мы должны работать в одиночку, поэтому каждому выдают отдельный кусок брезента, и мы приступаем. Полдюжины вертикальных столбиков и толстая колонна, лежащая на полу, заменяют нам деревья. Я строю укрытие, натянув веревку между стволами и приладив на нее тент, тем временем тихонько наблюдая за Дистриктом-9. Их лица никак не заживут после полученных дома солнечных ожогов. Руки у них мозолистые и умелые, плечи мускулистые. Работают тихо, зато эффективно. Даже без советов Бити ясно, что союзники из них вышли бы хорошие.

Как только я присоединяюсь к парочке возле груды камней, угадайте, кто появляется? Панаш! Он в своем репертуаре: хватает брезент и столбики, словно тоже был на уроке, и волочет в середину фальшивого леса. Инструктор хмурится, трибуты из Дистрикта-9 уходят подальше, чтобы он им глаза не мозолил.

Не обращаю на него внимания, переношу камни на свой участок и начинаю крепить ими тент. Панаш выбирает самого крупного парня из Девятого (разумеется, он думает, что станет их лидером) и загоняет в угол возле поваленного дерева.

– Наверное, мы позволим вам, ребята, примкнуть к профи.

Лицо трибута бесстрастно.

– Нет.

Парень не говорит «нет, спасибо» или «надо обсудить». Он спокойно и категорично произносит «нет» и продолжает укладывать ветви.

Это не очень нравится Панашу, который явно считает, что они должны быть в восторге от его предложения.

– Нет? – Он угрожающе надвигается на трибута, потом замечает миротворца с рукой на шокере и замирает. – А ты на что уставилась? – напускается Панаш на самую маленькую девочку из Девятого, которая устраивает лежанку из сосновых иголок и на него даже не смотрит. Она не поднимает взгляда, что заводит его еще сильнее. – Ну и ладно! Тебя мы убьем первой! – Он срывает с ее шеи подвеску-подсолнух и швыряет на пол. Талисман разбивается на мелкие кусочки, а Панаш ныряет в толпу трибутов, прежде чем миротворец успевает отреагировать.

С губ девочки срывается тихий, болезненный крик, она склоняется над осколками. Похоже, подсолнух важен не только тем, что напоминает ей о доме, – его подарил близкий человек. Мама или папа? Сестра или брат? Тот, кого она любит. Талисман должен защищать ее и напоминать, как она им дорога, поддерживать ее в трудную минуту, если случится немыслимое и ей выпадет жребий на Жатве. Теперь это всего лишь кусочки засохшего теста из соленой муки, перемазанные желтой краской. Вокруг собираются другие трибуты из Девятого и осматривают ущерб, по щекам девочки катятся слезы.

Даже не знаю, что делать. Хотелось бы утешить девочку, но я не помню, как ее зовут. И вряд ли мне теперь удастся найти к ним подход, хотя Бити и говорит, что Девятый для нас очень важен. Пока я ломаю голову, подходит Мейсили и встает на колени напротив девочки, помешивая веточкой на листе какую-то белую массу. Не спрашивая разрешения, она осторожно складывает осколки, мажет их по краям и склеивает подсолнух воедино. Весь Девятый просто стоит, потеряв дар речи, и смотрит.

Подобрав еще один желтый кусочек возле своего ботинка, я подхожу к Мейсили, сажусь на корточки рядом и спрашиваю:

– Что это у тебя?

– Клей из муки, воды и соли с площадки, где учат готовить пищу. Как говорится, чем богаты. – Она предупреждает девочку: – Как засохнет, обращайся с ним очень осторожно, потому что посушить его, как следует, тут негде. Может, твой ментор найдет для тебя более подходящий клей, а пока сойдет и так.

Утирая слезы, девочка кивает. Не очень-то она общительна, но что поделаешь, надо как-то налаживать контакт.

– Это у тебя подсолнух? – спрашиваю я. – Обожаю подсолнухи! Моя ма каждый год их выращивает в саду. Наверное, у вас они растут лучше, ведь в Девятом много солнца.

Девчонка молчит так долго, что я уже не сомневаюсь в провале, и вдруг тихо говорит:

– У нас их целые поля.

– Правда? Наверное, очень красиво. – Я выдерживаю паузу, словно представляю это зрелище. – Знаешь, моя девушка дома поет песню про подсолнухи. Старинную песню. – Все четверо трибутов вроде бы заинтересовались, и я решаю рискнуть, пусть даже это выглядит немного странно.

Ах, подсолнух! Утомленный зноем,

Солнца ты считаешь мерные шаги,

К теплым странам, к вешним зорям,

Где кончаются все дальние пути.

Мейсили плотно сжала губы, словно пытается не рассмеяться. Остальные никак не реагируют. Ампер прав, Девятые не из болтливых. Я продолжаю напирать.

– Честно говоря, в ее исполнении песня звучит лучше… – Девочка хихикает, но не обидно. – Кстати, я – Хеймитч. А это – Мейсили.

– Керна. Ты вместе с Ампером.

– Ну да, – говорю я, словно это совершенно вылетело у меня из головы. – Мы тут решили объединиться. Назвали себя новичками. – Я не повторяю приглашение к нам примкнуть. Пусть сами захотят.

– Он и нас звал, – сообщает Керна. – Мы сказали, что не хотим.

– Я тоже так сначала ответил, потом решил, что когда много рук, то работа спорится. – Спасибо за афоризм, бабуля! Опасаюсь, что прозвучало по-идиотски, учитывая обстоятельства, но они все задумываются над моими словами.

– Вот так, – говорит Мейсили, прилаживая последний кусочек. Талисман выглядит как новенький. Она завязывает сплетенный из травы шнурок и осторожно надевает Керне на шею. – Не забудь попросить у них вечером настоящий клей и закрепить швы.

– Спасибо, Мейсили, – благодарит Керна.

Инструктор велит освободить площадку для следующей группы. В любом случае разговаривать нам больше особо не о чем. Если они и передумают, то прежде захотят все хорошенько обсудить.

Мы с Мейсили присоединяемся к Дистрикту-11 на площадке, где учат вязать узлы, и я мучаюсь с квадратным узлом, а она повторяет все, что показывают, с первой попытки, ей даже силки удаются.

– Вот теперь ты выпендриваешься! – фыркаю я.

Она закатывает глаза.

– Да, профи наверняка покатываются со смеху, глядя на мою двойную петлю. Пошли лучше топоры пометаем.

В обед четверо птенчиков из Дистрикта-9 без единого слова усаживаются с нами. Ампер еще и Одиннадцатый привел. Теперь в нас сила восьми дистриктов. В дальнем конце трибун одетые в оранжевое трибуты Дистрикта-5 объединились с профи. Позиции определены. У них более опытные бойцы, зато у нас численный перевес – двое на одного. Вайет едва сдерживается, подсчитывая шансы. Распорядители оживленно обсуждают новое развитие событий, бурно жестикулируя и прикидывая влияние двух союзов на ход Игр.

Доедаем сэндвичи и идем в секцию по определению съедобных растений, где в этом году особенно много ядовитых грибов. Лулу сует в рот все без разбора, обескураживая инструктора.

– Не знаю, что она будет делать во время индивидуального показа перед распорядителями, – говорит Вайет. – Впрочем, вряд ли они рассчитывают на многое… Да я и сам не знаю, что там буду делать.

– Ты – эксперт по Играм, умеешь рассчитывать вероятности и все такое. Об этом и поговори с ними, – предлагает Мейсили. – Это куда круче, чем все, что умею я.

– Покажи им, что ты вытворяешь с куском веревки, – пожимаю плечами я. – Зря ты себя недооцениваешь – со стороны это выглядит довольно впечатляюще.

– Хм, хорошая мысль. По крайней мере, выделюсь из толпы. А что продемонстрируешь им ты, Хеймитч? Покидаешь ножи?

– Наверное. Или топоры.

Трибутов отправляют по раздевалкам, и распорядители начинают вызывать нас по одному. Это последний шанс повлиять на то, какую оценку нам выставят. Вызванное подкрепление наблюдает за растущим напряжением между профи и новичками, но теперь, после заключения союза, я чувствую себя в гораздо большей безопасности, чем тогда в душе.

К счастью, я должен идти в самом конце – понятия не имею, как держаться перед распорядителями. Им наверняка сообщили, что на самом деле происходило во время Жатвы. Как я «напал» на миротворца и в наказание отправился на Игры. И они вживую наблюдали за моей диверсией на церемонии открытия. Понятия не имею, известно ли им про ультиматум президента Сноу в библиотеке Плутарха. Я стараюсь не думать о нашей неожиданной встрече и том, как он угрожал мне медленной и мучительной смертью, которую придется увидеть моим родным и близким. До начала Игр я больше не собираюсь устраивать провокаций, ведь теперь я принимаю участие в заговоре и надеюсь, что мне удастся прожить достаточно для того, чтобы выполнить свою часть плана и сломать машину.

Итак, что же показать распорядителям и как их убедить, что я не представляю угрозы для Капитолия? Вряд ли они купятся на мгновенную перемену: от бунтаря к послушному трибуту. Еще одна загвоздка – Лулу. Им наверняка известно, что я знаю: она фальшивая. Тем более Луэлла была мне настолько дорога, что я отнес ее безжизненное тело президенту.

Так, может, я скажу, что она единственная, до кого мне было дело на Играх, и теперь я сам по себе? Что я использую союз лишь для одной-единственной цели – победить в Играх и вернуться к любимой девушке и семье, с которой у меня было трогательное прощание? Может, мне удастся их убедить, что я хочу стать первым трибутом из Двенадцатого, кто поселится в Деревне победителей. Я – обыкновенный молокосос, который пытался удрать от миротворцев, нахамил Сноу и плюнул в публику, чтобы привлечь к себе внимание. Только так я смогу продать себя распорядителям, не возбудив подозрений о моих далекоидущих планах. Выставить себя эгоистичным негодником, намеренным во что бы то ни стало вернуться домой и прожить свою жизнь богатым и знаменитым победителем.

В зале пусто, мои шаги отдаются от стен гулким эхом. На трибуне аккуратными рядами сидят распорядители Игр. Главный распорядитель, Фаустина Гриппер, невысокая упитанная женщина с серебряными и золотыми кудрями, выделяется лиловым меховым воротником на белоснежном одеянии. Она окидывает меня оценивающим взглядом, затем приказывает:

– Расскажи о себе.

Я склоняю голову набок, смотрю ей прямо в глаза и начинаю:

– Хеймитч Эбернети, Дистрикт-12. Я не должен здесь находиться. Меня выбрали незаконно, но всем плевать. Единственная, до кого мне здесь было дело, – моя соседка, Луэлла Маккой. Вы ее убили и подсунули нам двойника. Теперь я свободен от лишних забот и хочу лишь одного – победить в Играх.

– Почему ты уверен, что тебе это удастся? Мы не заметили у тебя никаких выдающихся умений, – говорит главный распорядитель.

– Неужели? – Я усмехаюсь. – Перед вами тот, кому удалось собрать союз из тридцати с лишним трибутов, готовых его защищать! Или заметить в этом стратегию для вас слишком сложно?

Ее губы сжимаются.

– И ты готов отправить их на смерть?

– Почему нет, госпожа? Вы ведь готовы.

Меня отпускают. Надеюсь, мне удалось выставить себя неприятным типом, который намерен победить. Даже если я получу посредственный балл, надеюсь, удастся привлечь спонсоров.

На выходе миротворцы забирают мой талисман для осмотра. Провожу пальцами по дарственной надписи, прикасаюсь губами к птичке и кладу в корзинку с моим именем. Расставаться с ним невыносимо, ведь распорядители могут счесть его преимуществом и не вернуть. Кроме душевных переживаний меня заботит и кое-что еще: без огнива придется искать другой способ разжечь огонь, чтобы осуществить план Бити. С другой стороны, мы все-таки в Капитолии, и здесь его могут принять за обычную безделушку. В любом случае без подвески шея кажется голой.

На обратном пути мы молчим всю дорогу. Пообедав жареным цыпленком и пюре, мы собираемся у телевизора в гостиной и ждем специального выпуска, где объявят наши баллы. По шкале от одного до двенадцати профи обычно набирают восемь-одиннадцать баллов. Новичков оценивают между четверкой и семеркой, кроме трибутов Дистрикта-11, которые набирают столько же, сколько и профи. Мы – самые последние. Мейсили с Вайетом получают по шестерке, Лулу – тройку.

А как же я? Мне ставят единицу.

Глава 12

Не помню, чтобы кому-нибудь ставили единицу. Никогда. На самом деле я и двойки-то не припомню. Даже тройки – большая редкость, их припасают для самых слабеньких аутсайдеров вроде Лулу. Как это воспримет публика? Сочтет меня слабым? Одиноким? Трусом? Как ни крути, спонсоров это вряд ли привлечет. На арене я останусь сам по себе, подарков мне не видать.

– Тебе удалось их пронять, – удовлетворенно говорит Мейсили. – Сначала Жатва, потом Луэлла и плевок в толпу – ты и в самом деле привлек к себе внимание.

– Оптимистка… – бормочу я.

– Она, пожалуй, права, – замечает Мэгз. – Во всяком случае, это выделяет тебя из толпы. Люди будут судачить. Обратить на себя внимание среди сорока восьми трибутов – уже плюс.

Вайет качает головой:

– Даже не знаю, как учитывать это при подсчете твоих шансов. Что ты натворил?

Хороший вопрос.

– Наверное… Если вкратце, то обвинил их в нашем убийстве. Сказал, что они нас убивают.

– Да! – вскрикивает Лулу и впивается в меня взглядом, потом хмурится и трет ухо. До нас долетает слабый, но резкий голос, который на нее наверняка действует оглушающе. Когда он стихает, из глаз девочки катятся слезы, она хватает воздух ртом. Вайет прижимает палец к ее губам и крепко обнимает.

Я вызываюсь подежурить первым – мозг так и кипит, нужно продумать стратегию. Распорядители Игр по указке Сноу явно решили меня наказать, их недовольство будет преследовать меня и на арене. Вероятно, я обрек себя на чудовищно кровавую смерть в самом начале Игр. Рука судорожно ищет на груди огниво, надеясь утешиться, и не находит. Мне не оставили даже последнего знака любви Ленор Дав… Что она подумала, когда сегодня объявили баллы? Моих здешних проделок она не видела, значит, винит себя за то, что меня забрали на Игры. Эх, а ведь это лишь чайная ложечка неприятностей в огромном потоке бед!

Похоже, из-за меня заговор по выведению арены из строя подвергается большой опасности. Впрочем, Бити наверняка в курсе. Я не сплю целых три вахты, надеясь, что он наведается вновь… Наконец мои веки тяжелеют, и я бужу Вайета.

Менторы позволяют нам хорошенько выспаться, и я чувствую себя гораздо лучше, обнаружив на кухонном столе свою драгоценную подвеску. Проверку прошли все четыре наших талисмана, и мы радостно их разбираем.

– Можно взглянуть на твой, раз ты все равно его снял? – просит Мейсили.

Что ей ответить? Нет, потому что моя девушка тебя терпеть не может? Теперь мы должны вести себя как союзники, к тому же Ленор Дав об этом никогда не узнает, и я протягиваю Мейсили свой талисман.

Она изучает его внимательно, разглядывая каждый завиток, читает дарственную надпись, которую сразу заметила, в отличие от меня.

– Ну, твои музыканты еще те ценители прекрасного!

– Слышал, у тебя есть брошка от Тэма Янтаря, – говорю я.

Мейсили морщит нос.

– Ах да. Сделана красиво, но мне не особо нравятся сойки-пересмешницы. Есть в них нечто противное природе – все-таки они наполовину мутанты.

Такое мне даже в голову не приходило.

– Некоторые считают, что это и есть победа. Они покинули Капитолий и выжили!

– Правда? – удивляется Мейсили. – Ладно, если удастся покинуть Капитолий и выжить, я, может, и дам брошке второй шанс.

– Если нет, Ленор Дав избавит тебя от нее с радостью, – говорю я.

– Ленор Дав… – Мейсили понимающе улыбается. – Я не нравлюсь твоей девушке, Хеймитч. И брошки тут ни при чем.

– Может, потому, что ты злюка? – невинно спрашиваю я.

Мейсили смеется.

– Отчасти. Еще я знаю ее тайну, и ей не нравится быть в моей власти.

Ее тайну?

– Ты о чем?

– Я о том, откуда у нее на руках взялась оранжевая краска, когда она приходила поиграть на дне рождения мэра. – Мейсили возвращает мне талисман. – Спроси сам, когда вернешься домой.

Я озадаченно смотрю на подвеску. На перьях кое-где виднеется оранжевая краска. Возможно, Ленор Дав помогала своему дяде ее мастерить. Или решила их раскрасить в тон своей любимой помады? Видимо, Мейсили съязвила насчет цвета ногтей Ленор Дав.

Почему же тогда это тайна, отдавшая ее в руки Мейсили? Лак для ногтей – штука дорогая, неужели Мейсили намекает, что Ленор Дав его украла?

– Рассказывай!

– Тайну не рассказывают направо и налево. – Мейсили аккуратно поправляет свои цепочки (распорядители Игр явно сочли ее коллекцию одним талисманом) и надевает бусы с лиловыми и желтыми цветами на шею Лулу. – Разве только у тебя есть на что ее обменять? Тогда можем договориться.

– Ох уж эти девчонки, – ворчит Вайет, надевая свой талисман. – Их не поймешь.

– В самую точку, – киваю я и отвлекаюсь на монетку, вставленную в ожерелье Вайета. Мейсили сделала так, что ее можно легко вынуть и вставить обратно, потому что перекатывание монеты на пальцах помогает Вайету думать. – Эй, а из чего твоя монетка? Из никеля?

– Думаю, из цинка.

– Картофельная батарейка! – напоминаю я. – Теперь осталась медь.

Мейсили поглаживает медальон, висящий на шее.

– Уже есть!

– Кто бы сомневался, мисс Доннер, – говорю я. – Если распорядители Игр их вернули, значит, хотят, чтобы мы ими воспользовались.

И тут заявляется Друзилла и зовет нас в гостиную, чтобы обсудить подготовку к интервью. Ей явно не по себе после фиаско на Жатве и на параде колесниц, да и наши баллы за тренировки тоже весьма посредственные. Вечер интервью – последнее крупное мероприятие с ее участием, и Друзилле нужно, чтобы все прошло удачно.

– Учтите, всегда найдутся сердобольные болваны, которые пошлют припасы неудачникам вроде вас, если вам удастся их как-нибудь зацепить. Сейчас единственный, кому удалось хоть как-то выделиться, – это Хеймитч: людям не терпится узнать, как его угораздило получить такой неприлично низкий балл. Еще он привлек к себе внимание на параде своими отвратительными выходками по отношению к публике. А остальных из вашего дистрикта просто не существует! Интервью – последний шанс произвести перед Играми хоть какое-то впечатление на зрителей. Все, что заставит вас блеснуть, – плюс! Главное, чтобы вас запомнили! Итак, кто же вы? Почему я захочу поставить на вас свои деньги?

Используя в качестве зрителей Друзиллу, Мэгз, Вайресс и себя, мы расчищаем место и разыгрываем предстоящие интервью. Друзилла изображает Цезаря Фликермана, речистого ведущего вечера. С Лулу она почти сразу теряет терпение, учитывая, что девочка может лишь повторять: «Меня зовут Луэлла Маккой. Я из Дистрикта-12».

– Просто ужас! – сетует Друзилла. – Фликерман тебя живьем сожрет. Что с тобой не так? Очнись!

Она трясет Лулу за плечи, и от прикосновения Лулу вдруг начинает кричать:

– Вы нас убиваете! Вы нас убиваете!

Друзилла ахает и заносит руку, чтобы ударить ее, мы едва успеваем вмешаться. Мэгз уводит Лулу в спальню.

– Она не Луэлла Маккой, – сообщает Мейсили. – Луэлла погибла, это двойник. Маленькая девочка, которую Капитолий запытал до беспамятства. Но даже ей понятно очевидное: вы нас убиваете.

Друзилла оглядывается в поисках поддержки. Миротворцы остались внизу, Вайресс тоже не на ее стороне. Она – один на один со зверятами из дистриктов, включая Мейсили, которая может дать сдачи. Друзилла берет себя в руки.

– Меня это не касается. Мое дело – подготовка к интервью. – Друзилла показывает на Вайета: – Ты первый.

После обмена любезностями она спрашивает у Вайета, что делает его особенным.

– Я – прогнозист, спец по ставкам, – говорит он без колебания.

– Как это?

– Дома в Двенадцатом я высчитываю вероятности на азартных мероприятиях. Я определяю шансы трибутов на выигрыш в Голодных играх.

– Неужели? – скептично ухмыляется Друзилла.

– Да.

– И на кого посоветуешь поставить нашим зрителям?

Вайет делает глубокий вдох и выпаливает свои прогнозы:

– Довольно заманчиво сорвать плод, который висит пониже. Шансы всегда хороши для большинства профи, вроде Панаша из Дистрикта-1. Он самый крупный трибут, отлично тренирован, получил высокий балл. Я дал бы ему одиннадцать к пяти, что значит его шанс на выигрыш составляет тридцать одна целая и двадцать пять сотых. Или Марита из Четвертого – достойная соперница крепкого телосложения, одиннадцать баллов от распорядителей, что недвусмысленно намекает на превосходное владение трезубцем. Я сказал бы, шесть к одному, или четырнадцать целых двадцать девять сотых процента.

– Расчеты замысловатые, но ничего нового я не услышала, – хмыкает Друзилла. – Все знают, что ставить на профи выгодно.

– Безусловно, – соглашается Вайет. – Только эти Игры – совершенно особенные, ведь все сорок восемь трибутов заключили союзы еще до старта. Прежде такого не случалось. Профи сильны, конечно, однако новички вдвое превышают их числом. Если бы я делал ставку, то, разумеется, присмотрелся бы к профи, однако если союзы не развалятся, если трибуты будут защищать друг друга до последней капли крови, то шанс есть у всех. И если не боитесь рискнуть, лучше поставить на менее явного новичка, потому что шансы не в его пользу и в конце можно получить гораздо более ощутимый выигрыш.

– Назови имя! – велит Друзилла.

– Хеймитч Эбернети.

– Он набрал единицу.

– Именно! Видимых увечий нет, физически крепок. Его поведение говорит о смелости, которая тревожит распорядителей.

Потрясенный, я вмешиваюсь в разговор:

– Тебе не обязательно меня хвалить, Вайет.

– Ничего я не хвалю, Хеймитч. Это честная оценка твоих шансов. Кстати, у Мейсили они тоже неплохи.

– Как насчет тебя самого? – интересуется Друзилла.

– О, на себя бы я не поставил, – признает Вайет. – Я всего лишь…

– Нет! – обрывает его Вайресс. – Зря ты себя недооцениваешь. Ни один трибут не способен на то, что ты нам сейчас продемонстрировал! Сделай упор на силу интеллекта. Сошлись на меня. Скажи: Вайресс победила в прошлогодних Играх, не пролив ни капли крови. Мозги – важны!

Вайет задумчиво поворачивается к Друзилле:

– В любой момент Голодных игр я буду знать шансы любого трибута, как они соотносятся друг с другом, с какой вероятностью получат подарки. Это удержит меня от глупых ошибок. Вот в чем мое преимущество. Другое дело, хватит ли у вас ума его оценить.

– Отлично! – довольна Вайресс. – Подавай себя как разумный выбор для тех, кто делает ставки. На это откликнутся люди, которые гордятся своим умом.

Когда наступает черед Мейсили, они с Друзиллой сверлят друг друга взглядами, однако от обмена реальными ударами воздерживаются.

– Итак, мисс Доннер, что вы думаете про Капитолий?

– Поверить не могу, что у людей, у которых столько денег, такой дурной вкус! У вас тут горы богатств, и на что вы их тратите? – Мейсили окидывает взглядом ее наряд – комбинезон в красно-белую полоску и вязаную шапочку в тон. – Вы словно сбежали с витрины нашей кондитерской в Дистрикте-12. Просто леденцовая трость во плоти!

Рука Друзиллы нервно тянется к воротничку.

– С таким отношением друзей ты себе не заведешь, маленькая злючка!

– Кто сказал, что мне нужны друзья? Я здесь для того, чтобы меня запомнили, верно? Дело не только в вас – я много кого успела увидеть из колесницы. Слишком яркие и безвкусные цвета, уродливые силуэты. Заскоки капитолийской моды когда-нибудь заставят вас пожалеть о своей глупости. Вообразить не могу, почему вам нравится смахивать на скот в хлеву, но надеюсь, что те козлиные рога снимаются. Видели женщину с бриллиантами, вставленными в зубы? Люди стареют, в этом нет ничего зазорного, но только представьте, в какую пытку превратится прием пищи, когда десны усохнут!

– Значит, нам следует подражать кому – Дистрикту-12? – брызжет слюной Друзилла.

– Еще чего! Люди там едва сводят концы с концами и одеваются убого. Хотя все шахтеры сложены не в пример лучше, чем любой из тех, кого я видела в толпе на параде. И этого не изменит никакая пластическая хирургия!

– Что?!

– Хороший вкус не купишь даже за все деньги мира, ясно? У иных жителей Двенадцатого его побольше, чем у капитолийцев.

– Закончила? – спрашивает Друзилла.

– Честно говоря, я едва размялась.

– Иди на место!

Итог беседе подводит Вайресс:

– Стратегия рискованная, но они точно тебя запомнят.

Возвращается Мэгз с окровавленным носовым платком.

– Заснула. Не знаю, что ей вживили в ухо, но у бедняжки пошла кровь.

Друзилла отмахивается:

– Напоминаю, это меня не касается! Теперь ты, Эбернети. Значит, в Двенадцатом есть идиотка, вычислитель и злючка. А кто ты?

– Ходячая неприятность. Иначе как бы я получил единицу за тренировки?

Мэгз меня поддерживает:

– Да, отличная идея, сделай на нее упор!

– Как же ты умудрился получить единицу? – спрашивает Друзилла.

– Распорядители Игр меня не любят. Все началось, когда я сцепился с миротворцем на Жатве.

– Такого говорить не смей! – взвивается Друзилла. – Испортишь все мои блистательные усилия по сокрытию мятежа!

– Какой мятеж?! Вудбайн побежал, миротворцы его пристрелили.

– Я узнаю мятеж с первого взгляда!.. В общем, забудь. В любом случае симпатий публики этим не заработаешь. Она поведется на скверного мальчишку, не на бунтаря. Ты должен быть дерзким, а не опасным. К примеру, прошлой зимой, когда случились перебои с поставкой крема для лица, какой-то студент подкрасил розовым все питьевые фонтанчики. Вот негодник! Все были в восторге!

Я понимаю, что на самом деле она пытается помочь, и все же…

– Ладно, ясно. Я ведь собираюсь на Голодные игры. Не думаю, что озорство с кремом для лица прокатит. Могу я рассказать про плевки в толпу?

– Конечно, нет!

– Если не могу рассказывать про Жатву, не могу про плевки, о чем же мне говорить?

Друзилла задумывается.

– Будь таинственным! Намекай на дерзкое поведение, не вдаваясь в подробности. Те, кто видел церемонию открытия, уже о тебе сплетничают. Пусть публика задействует воображение!

– Дерзкий, а не опасный, – повторяю я.

– Вот именно!

Негодник. Так бабуля называла бельчонка, который пробирался на крыльцо, чтобы украсть орехи, которые она колола. Прямо у нее из-под носа. Маленький негодник, зато смешной.

– Могу попробовать.

Впрочем, шанса попробовать мне не дают: в квартиру врываются взволнованные Прозерпина с Витом.

– С Магно беда! Мы пошли к нему домой посмотреть на костюмы для интервью, чтобы прикинуть макияж и прически для сегодняшнего вечера… – начинает Прозерпина.

– Так можно делать. Даже нужно – это прописано в нашей учебной программе. Так что мы за ним вовсе не шпионили… – перебивает Вит.

– И дверь в квартиру была широко открыта, а сам он нездоров…

– Он заблевал всю квартиру и бредил, как настоящий псих и…

– Мы думаем, что слухи про жабий яд вполне могут оказаться правдой! – Прозерпина прикрывает рот ладошками, словно выболтала страшную тайну.

– Слухи?! – яростно выпаливает Друзилла. – Да он облизывает жаб с самой войны! Поверить не могу, что он осмелился на это во время Игр! Хотя о чем я? Конечно, могу! Пусть даже просто для того, чтобы испортить мне карьеру!

– Зачем облизывать жаб? – интересуется Вайет.

– Потому что он без ума от рептилий! И готов пойти на все, лишь бы меня подставить.

– Говорят, выделения определенных видов жаб вызывают галлюцинации, – объясняет Вит. – Некоторые люди делают это ради удовольствия. Фу, гадость!

– Я подам письменную жалобу распорядителям! – Друзилла хватает сумку и уносится прочь, эффектно завершая мою подготовку к интервью.

– Послушайте, у вас найдется для них какая-нибудь черная одежда? – спрашивает Вайресс у нашей команды подготовки.

– У нас? – недоверчиво переспрашивает Вит. – Мы черное не носим!

– Депрессивный цвет! – Прозерпина разражается слезами, ее пушистые хвостики неистово подпрыгивают. – Мне нужно позвонить сестре! – Она плюхается на стул рядом со столом, где стоит оранжевый телефон, нажимает кнопки и начинает рыдать в трубку: – Все пропало! Все пропало!

Мэгз уводит всех нас, включая Вита, на кухню и достает клубничное мороженое. Через несколько минут к нам присоединяется Прозерпина.

– Сестра говорит, мы не виноваты и мы – лучшая команда подготовки! – Она набирает полную ложечку мороженого, по раскрасневшейся щеке скатывается последняя струйка слез. – Она говорит, если распорядители попытаются обвинить нас в нерадивости, мы можем обратиться к университетскому совету. Моя сестра там всех знает, ведь она была плановиком студенческих мероприятий и на все заручалась их одобрением.

– Сестра у нее потрясающая, – заверяет Вит.

– Еще бы! – кивает Прозерпина. – Она бывший президент Капитолийской когорты, то есть студенческого братства. А в свой первый год учебы практически с нуля организовала Весенние сатурналии!

– Лучшая вечеринка года! – сообщает нам Вит. – Гораздо веселее, чем прежняя унылая нудятина.

– Гораздо лучше, – кивает Прозерпина. – Она уверена, что у нас все получится. Как всегда говорит моя сестра, позитивный настрой – девяносто семь процентов успеха!

Вит и Прозерпина настолько погружены в свои мелочные заботы перед лицом нашей неизбежной смерти, что я и не знаю, как реагировать.

Зато Мейсили за словом в кармане не лезет:

– Обязательно вспомню об этом на арене. Еще мороженого?

Мэгз встречается со мной взглядом, едва сдерживая улыбку.

Прозерпина протягивает миску, ничего не заметив.

– Конечно, главное – настрой!

Появляются стилисты Мейсили, Лулу и Вайета, и мы по очереди занимаем ванные и спальни. Я пытаюсь выторговать несколько лишних минут в ванне, чтобы придумать, как разыграть из себя дерзкого негодника, но, кроме кражи орехов, в голову ничего не приходит. У меня плохое предчувствие. Вдруг я просто выставлю себя идиотом?

Поскольку из душа инсектициды на нас не хлещут, команды подготовки добиваются лучших результатов за гораздо меньшее время. К сожалению, они ничем не могут помочь с одеждой. Сменные носки и трусы нам выдавали, однако тренировочные костюмы мы носили одни и те же все три дня занятий. Лулу в своем спала, и он мятый, Вайет испачкал костюм картофельным пюре, потом попытался оттереть, и стало только хуже, а у меня дырка на плече после нападения Панаша. Даже костюм Мейсили, который выглядит наименее помятым, перепачкан самодельным клеем для починки талисмана. Вдобавок дешевая материя пропиталась запахом лившегося с нас в три ручья пота, что весьма деморализует, пусть этого и не видно на камерах.

Пытаюсь сохранять позитивный настрой, в котором девяносто семь процентов успеха, и напоминаю себе, что у нас хотя бы есть одежда черного цвета и нужного размера, а также наши талисманы. Увы, отрицать очевидное нельзя. Внешность отражает суть: мы никому не нужны, ведь мы всего лишь аутсайдеры из Дистрикта-12, не заслуживающие профессиональных стилистов. Кто захочет таких спонсировать?

Вдобавок ко всему у нас восемь членов команды подготовки, половина из них в слезах и думает лишь о том, как это скажется на их оценках и, соответственно, на перспективах будущего трудоустройства. Возвращается разгневанная Друзилла – подать жалобу можно лишь после окончания Игр. На всякий случай она заскочила к Магно в надежде его растолкать, но дверь никто не открыл, и она думает, что он мертв – лишь это придает ей сил бороться. Либо тут поспособствовала бутылка рома, к которой она то и дело прикладывается на кухне. Хотя Вайресс с Мэгз пытаются настроить нас на интервью, всеобщее смятение к этому отнюдь не располагает.

Во всеобщем гомоне мы не слышим звонок прибывшего лифта, и поэтому кажется, что она возникла прямо из воздуха – молодая женщина с лавандовыми волосами, в малиновом платье и чулках в зеленую клетку. У нее на голове четыре черных шляпы, через плечо перекинуты сумки с вещами. Она закатывает в середину гостиной тележку с остроносыми туфлями и громко восклицает:

– Ну, кто готов к большому-пребольшому дню?

Глава 13

– Эффи! – вскрикивает Прозерпина, бросаясь обнимать вновь прибывшую.

Эффи хлопает ее по спине.

– Я не позволю своей младшей сестренке и ее друзьям потерпеть неудачу из-за какого-то разгильдяя!

Все команды подготовки разражаются радостными возгласами или слезами, а кто-то и тем и другим.

Эффи благосклонно принимает похвалы, потом становится серьезной.

– Слушайте! Здесь происходит нечто более серьезное, чем наши с вами мелкие делишки. Как мы знаем, Голодные игры – священная церемония, напоминание о Темных Временах. Многие отдали свою жизнь, чтобы обеспечить мир и процветание для нашей страны. И это наш шанс – нет, наш долг! – их почтить!

Да уж, она заглотила крючок капитолийской пропаганды вместе с леской и грузилом, зато привезла нам одежду и обувь. Эффи начинает расстегивать сумки.

– Когда ты позвонила, Прози, сперва я не знала, что и делать, потом меня озарило: двоюродная бабушка Мессалина!

– Точно! – подхватывает Прозерпина. – Она же никогда ничего не выбрасывала!

– Сплошное старье, конечно… К счастью, мода военной поры вернулась, – объясняет Эффи и показывает нам черное кружевное платье с перчатками в том же стиле. – Черных вещей полно, потому что похорон тогда было очень много.

– Ты – блистательна, Эффи Бряк! – выпаливает Вит.

– Да, я такая, – улыбается она. – Не волнуйтесь, мальчики, наш двоюродный дедушка Силий тоже превосходно разбирался в капризах моды!

Это уж точно. Более того, он, похоже, был примерно того же роста и комплекции, что и мы с Вайетом, – с некоторыми поправками. Находится смокинг для Вайета и костюм-тройка с шикарной жилеткой, на которой вышиты коктейльные бокалы, для меня. Подходящий наряд для негодника. Или бутлегера. Добавляю к своему наряду пару просторных лаковых туфель, белую шелковую рубашку с манжетами и запонки в виде бильярдных шариков с восьмерками – и вот от меня уже глаз не оторвать!

– Одежда делает человека, – удовлетворенно приговаривает Эффи, хлопая меня по плечу.

Что ж, они с Прозерпиной хотя бы не подлые, просто бестолковые, в отличие от той же Друзиллы или Магно. Девочки тоже выглядят грандиозно: Лулу – в черном кружевном платье, где надо подколотом булавками, Мейсили – в бархатном платье с открытыми плечами, боа и черными кружевными перчатками. Я знаю, что нас принарядили для Бойни, но теперь мы хотя бы можем привлечь спонсоров.

– Кто поверит, что они из Дистрикта-12? Как мило со стороны твоей двоюродной бабушки одолжить нам вещи! – восторгается Вит.

– С нее причитается после того позора, что она навлекла на семью. Мы и за пару десятков лет от него не оправимся, – кривит губы Эффи. – Если хотя бы половина сплетен – правда…

Вит утешительно обнимает ее за плечи:

– Предков не выбирают! – Потом его голос падает до стыдливого шепота: – Мой дедушка сочувствовал мятежникам.

– Тебе пришлось хуже, – заключает Эффи. – Но взгляни на себя теперь!

Когда Друзилла выруливает с кухни, она глазам своим не верит.

– Что тут происходит?

– Моя сестра! – сияет Прозерпина, подталкивая Эффи вперед.

– О, для меня честь нарядить их ради Панема, – скромно говорит Эффи.

На лице Друзиллы сменяется целый ряд эмоций – замешательство, облегчение, восторг, но в конечном счете побеждает злоба.

– Нельзя, чтобы их приписали Магно. Ты! – Она хватает Эффи за руку. – Ты пойдешь с нами, и я расскажу всем, что ты сделала!

– У меня даже пропуска за кулисы нет, – возражает Эффи.

– Уж с этим я могу помочь. – Друзилла жестом указывает нам на дверь. – Идем, попытаемся успеть вовремя хотя бы на одно мероприятие.

Прозерпина сует Эффи чемоданчик с косметикой.

– Обновить макияж!

– Ладно, – соглашается Эффи. – Ради всех! – Она встревожено смотрит на Лулу, кривящую губы. – Может, тебе нужна помада посветлее?

– И смягчи румяна, – добавляет Мейсили.

– Точно, – кивает Эффи. На краткий миг они становятся двумя обычными девушками, которые задались целью украсить себя и весь мир. – Как насчет персиковых?

– Гораздо лучше.

– Погоди! – Эффи вынимает из боа Мейсили сломанное перышко. – Вот так. Прекрасно!

– Тушь не размазалась?

– Нет, хотя при таких длинных ресницах это лишь вопрос времени. – Эффи роется в косметике и достает спонжик. – Возьми на всякий случай.

Друзилла начинает тащить Эффи к лифту, та роняет чемоданчик. Он раскрывается, и по ковру цвета жженного апельсина рассыпаются разноцветные тюбики. Я наклоняюсь, собираю их и возвращаю Эффи, которая выглядит удивленной.

– Спасибо, Хеймитч, – говорит она. – Это очень учтиво, особенно учитывая твои обстоятельства.

– Тебе спасибо, привезла нам нарядную одежду.

– Вы достойны выглядеть сегодня красивыми, – отвечает Эффи. – И я думаю, что вы очень храбрые!

Выбора у нас особо и нет, но приятно, что хоть кто-то оценил.

В фургоне, вдохновившись стилем дядюшки Силия, я решаю сделать акцент на бутлегерство. Полагаю, незаконное изготовление выпивки подпадает под категорию дерзкого и неопасного. Судя по виду толпы на церемонии открытия, местные жители пьют как рыбы, так что парнишка, нарушающий закон, чтобы держать свой дистрикт под градусом, вызовет у них изрядную долю сочувствия. В любом случае ничего более нахального мне в голову не приходит, к тому же это правда. Я не хочу навлечь на Хэтти неприятности, поэтому сделаю вид, что занимаюсь этим в одиночку.

Начинаю нервничать из-за плана, ведь я все еще не знаю ни сроков, ни последовательности действий по взлому арены. Мэгз с Вайресс позволено сопровождать Друзиллу, значит, Бити тоже будет сегодня со своими трибутами.

Интервью транслируют по телевидению из зала, в котором сидит пара тысяч зрителей. Друзилла заверяет, что задержки не будет, поскольку капитолийская аудитория к мятежу не склонна. Так что облажаться нельзя – никто нас прикрывать не станет. Ну и ладно. Получив официальный список очередности трибутов, она ускользает поболтать с Цезарем Фликерманом, чтобы он знал, какой линии придерживаться с каждым из нас. Удаляясь, она шепчет: «Злючка, вычислитель, идиотка, негодник».

Нас отводят за кулисы в комнату для ожидания, которая называется зеленой, хотя и выкрашена в белый. Там уже толпятся менторы и сопровождающие. Стилисты хлопочут вокруг трибутов, разряженных в пух и прах в цвета своих дистриктов. Даже Первому, который на параде щеголял вечерними платьями и костюмами, обновили гардеробчик, и их сопливо-зеленые туалеты с ниспадающими шлейфами и украшенными перьями фалдами требуют в три раза больше места, чем у других дистриктов.

Эффи критически их оглядывает и шепчет:

– Какое счастье, что ваш цвет – черный! Не представляю, как можно что-то из себя изображать в желто-зеленом! Полное фиаско.

Честно говоря, Двенадцатый выглядит гораздо более стильным и даже опасным. Впрочем, допускаю, что я выдаю желаемое за действительное. В пиджаке и жилетке есть тайные карманы, на поясе – дополнительные петли для парадного оружия, как сказала Эффи. Хм, парадного, как же. Эффи мигом забраковала первую из выбранных мной рубашек из-за пятна, поразительно смахивающего на кровь, которую не удалось отстирать. Интересно, что такого натворили тетушка Мессалина с супругом, чтобы опорочить семейную честь? Завалили Капитолий безжизненными телами врагов? В их шкуре сегодня я и сам чувствую исходящую от меня опасность.

Возле скопления синих лампочек стоит Бити. Мы встречаемся взглядами, и он коротко кивает на столы с напитками и закусками. Друзилла занята тем, что оповещает всех и вся о том, что наши наряды – заслуга Эффи. Мне удается улизнуть под предлогом внезапной жажды и встать в очередь к чаше с пуншем. Столы завалены деликатесами вроде карамельных туфелек на шпильках, икры в морских ракушках и миниатюрных свинок из ветчины. Я не узнаю и половины блюд, но следую примеру какой-то леди и намазываю ложку козьего сыра на арахисовые козинаки. На удивление вкусно!

Наливаю себе пунша, и тут позади меня возникает Бити. Он берет большие серебряные щипцы и начинает придирчиво отбирать крошечные овощи из блюда, оформленного в виде букета цветов. Что за ерунда!

– А руками не сподручнее? – спрашиваю я.

– Стараюсь не привлекать к себе внимания, – тихо отвечает он.

Я оглядываюсь по сторонам – на нас смотрят несколько миротворцев. Парочка уже направляется в нашу сторону, как вдруг у двери происходит какая-то кутерьма. В комнату врывается Магно Стифт с клеткой рептилий над головой и кричит:

– А вот и подколодные тусовщики!

Пока миротворцы переключились на моего стилиста, Бити выщипывает из букета микроредиску и быстро шепчет:

– Отправляйся на север. Ампер последует туда же, когда раздобудет взрывчатку. Постарайся отыскать вход для переродков – наблюдай, куда они вернутся после нападения. Встретившись с Ампером, спустись через люк на подземный этаж, где находится резервуар. Мы заменили обычный черный шнур на шее Ампера на бикфордов, капсюль-детонатор спрятан в узоре.

Делаю большой глоток пунша, разглядывая талисман Ампера поверх ободка бокала. Не отличить от того, что сплела ему Мейсили, и детонатора совершенно не видать. Бити не сказал, откуда он взялся; наверняка у мятежников есть свой человек, который пронес его мимо охраны и подменил оригинал.

– Теперь все четыре подсолнуха из Дистрикта-4 сделаны из взрывчатки, – добавляет он.

– Но ведь подсолнухи твердые. Талисман Керны разбился об пол.

– Да. Мы покрыли их шеллаком. Намочи водой, потри ладонями. Трение поможет избавиться от слоя шеллака и сделает взрывчатое вещество пластичным.

– Девятые в курсе плана? – уточняю я.

– Нет. Ампер снимет талисман с одного из трибутов. – Точнее, с мертвого трибута. Вероятно, во время резни у Рога изобилия. – Или парочку, если удастся. А если Ампер на встречу не придет… – Голос Бити срывается. Мы оба знаем, почему Ампер может не прийти. Бити пристально разглядывает помидорчик размером с горошину. – Мы также заменили…

Возле моего локтя шуршит шифон, предупреждая о появлении четверых голубков из Дистрикта-6, одетых в переливчато-серые наряды. Бити отходит к пирамиде из тефтелей без дальнейших подробностей, не попрощавшись и не пожелав мне удачи.

Велли шепчет:

– Ампер говорит, когда попадем на арену, нужно поскорее объединиться.

Так задумано по плану? Наверное. Если Ампер объединится с остальными, то получит доступ к трибутам из Девятого, когда они погибнут. Тем временем я отправлюсь выполнять свое задание, которое не подразумевает защиту этой стайки.

– Отличный план, – одобряю я.

– Он сказал, что кто-нибудь из наших ребят покрупнее может успеть взять оружие, – передает мне Велли.

– Попробую. – Я не смогу приглядывать за ними на арене, мне придется бросить все свои силы на то, чтобы взорвать резервуар или погибнуть, пытаясь это сделать. – Слушайте, на интервью я буду вести себя как полный кретин. Так придумала моя команда, но вы помните: вас я не обижу! И никого из новичков. Обещаю!

– Мы знаем, – говорит Велли, глядя на меня полными надежды глазами.

Это уже слишком. Ради общего блага нужно от них отдалиться.

– Есть и еще кое-что, – добавляю я. – Вы видели мои баллы, знаете, что у меня единица. Распорядители могут сделать меня мишенью. Рядом со мной находиться опасно. Я подумываю о том, чтобы отправиться в одиночку.

Лицо Велли вытягивается.

– Мы все для них мишени. Ты нам нужен!

– Неизвестно, не натравят ли они на меня профи или стаи мутантов. Мало ли что. Передай остальным, ладно?

В другом конце комнаты окосевшего Магно загнали в угол, но он умудряется держать всех на расстоянии: вынул из клетки шестифутовую змею и размахивает ею.

– Где мои трибуты? Я должен их нарядить!

Люди визжат, миротворцы сбиваются в кучку, чтобы обсудить план по усмирению стилиста. Друзилла, вне себя от радости, кричит:

– Вырубайте его! Вырубайте!

Не успевают миротворцы достать шокеры, как вперед выходит Лулу, протягивает руки к змее и говорит:

– Мое!

Магно усмехается и оборачивает змею вокруг плеч девочки, а хвост закручивает вокруг шеи.

– Ее носят вот так.

Лулу наматывает змею себе на руку, устраивая ее голову на тыльной стороне ладони, и поднимает рептилию повыше. Магно наклоняется и целует змею в морду. Просто воплощение безумия: изуродованная маленькая девочка и наш беспутный, обдолбанный стилист. Вайет подходит, обнимает Лулу за плечи и уводит обратно к трибутам Двенадцатого. Змея словно придала Лулу силы: она трижды проходит мимо трибутов, демонстрируя змею и шипя.

Я возвращаюсь к своему дистрикту как раз в тот момент, когда загорается телевизор в дальнем конце зеленой комнаты. На экране невидимая рука выводит большую цифру пятьдесят поверх снимка сцены, а громкий голос объявляет:

– Леди и джентльмены, добро пожаловать на вечер интервью Пятидесятых Голодных игр. Поприветствуем нашего ведущего, всеобщего любимца Цезаря Фликермана!

Цезарь спускается с потолка верхом на полумесяце, за спиной у него проносятся звезды. Это молодой парень в темно-синем, почти черном костюме, украшенном крошечными мигающими лампочками. Костюм всегда один и тот же, зато каждый год Цезарь красит волосы в другой цвет (сегодня это зеленый, как сосновая хвоя, оттенок) и использует такие же тени для век и помаду. Может, у вас нашлись бы доводы в пользу его волос и глаз, однако зеленые губы недвусмысленно свидетельствуют о разложении. Вид жуткий. Блеск чересчур белых зубов Цезаря лишь напоминает о том, что под всей этой бурдой скрывается череп. Ведущий ловко спешивается, раскидывает руки в стороны и восклицает:

– Здравствуй, Панем! Ну что, начнем веселье?

Публика одобрительно ревет.

Здесь, в зеленой комнате, молодой распорядитель выстраивает трибутов из Первого и Второго дистриктов, зачитывая порядок их появления. Они выходят за дверь и ждут за кулисами.

На экране Цезарь пускается в краткую ретроспективу предыдущих сорока девяти Игр, начиная с послевоенных версий без излишеств, когда вооруженных трибутов просто выгоняли на старую, изрытую воронками спортивную арену. Я внимательно слушаю про Десятые игры, ставшие переломным моментом, ведь в том году победил Дистрикт-12, но нам показывают лишь, как изобрели систему ставок, спонсоров и ненадежные дроны, которые постоянно роняли воду и еду.

С тех пор из простого наказания Игры превратились в беззастенчивое развлечение. Первоначальное спортивное сооружение использовать перестали, распорядители Игр переключились на природные локации в глуши или на разрушенные бомбежками города, а также задействовали всевозможных мутантов и более разнообразное оружие.

Двадцать пятые игры, или первая Квартальная Бойня, получились особенно отвратительными, ведь дистрикты заставили выбирать трибутов самостоятельно, не полагаясь на жеребьевку. Тогда их вел еще один Фликерман, по прозвищу Счастливчик, а комментировала старая развалина по имени Галл, которой приписывают фразу: «И пусть удача всегда будет на вашей стороне». Так говорят, когда желают человеку удачи, но если вдуматься, то сказать такое трибуту – садизм чистой воды, учитывая, что двадцать три участника из двадцати четырех не выживут.

Для первой Бойни распорядители заставили трибутов проехаться по улицам Капитолия на колесницах, одетыми в костюмы в духе своих дистриктов. Вместо того чтобы искать подходящее место для Игр, они построили арену для однократного использования. Также в этом году появился Рог изобилия, заполненный оружием и припасами, который спровоцировал кровавую резню сразу после сигнала к началу Игр.

За последние двадцать пять лет распорядители каждый год создавали совершенно новую арену с разными природными условиями и темами, от жарких пустынь до заснеженных ландшафтов или головоломок вроде арены Вайресс, которую назвали Зеркальным гнездом. Цезарь дразнит зрителей насчет устройства арены для второй Квартальной Бойни. До него дошел слух, что она затмит все предыдущие. Могут ли зрители себе это представить? Нет, куда уж им. Будет ли она феерической? Безусловно.

У меня скручивает живот, и я радуюсь, что мне не надо идти первым. Хорошо, что начинает Дистрикт-1. Цезарь представляет Силку. Когда она шагает по сцене, за ней тянется пятиметровый шлейф цвета зеленых соплей.

– Фу! Как слизняк, – громко замечает Мейсили, и по зеленой комнате пробегает нервный смех. На самом деле все думают о том, что рост Силки – метр восемьдесят без каблуков и она способна швырнуть топор в сердце манекена с пяти метров. И это уже не смешно.

В этом году нас очень много, поэтому на интервью дают по две минуты, после каждых четырех дистриктов устраивают короткие перерывы – отбить послевкусие, как выражается Цезарь.

Силка не тратит времени зря, хвастаясь своим ростом, силой, мастерством метания топора и десяткой баллов. Она даже не упоминает про свой союз с профи и, когда Цезарь поднимает эту тему, просто говорит:

– Удобно, когда есть кому расчистить поле.

Следующим на сцену вразвалку выходит Панаш, трижды останавливается и поигрывает мускулами перед публикой.

– Панаш из Дистрикта-1! – ревет Цезарь, затем спрашивает: – Итак, Панаш, твои достоинства очевидны, но почему еще наши зрители должны тебя поддерживать?

– Потому что я самый могучий и самый мясистый! – Панаш принимает новую выигрышную позу.

– Ей-богу, прозвучало так, словно нам стоит приготовить из тебя барбекю! – острит Цезарь.

– Я – из мясной породы, малявка! – заявляет Панаш, снисходительно похлопывая Цезаря по голове. – Я – сплошная накачанная мышца!

Возненавидеть его легко. Видно, что Цезарь задет, но такая уж у него работа.

– Ты и мозги качаешь? – спрашивает он удивленно.

Зрители хихикают. На лице Панаша появляется замешательство, потом проступает гнев.

– Мозги качать незачем! Там же эта, как ее… серая фигня!

Цезарь кивает с серьезным лицом, публика покатывается со смеху. Панаш свирепеет, и я вспоминаю окно в поезде, попавшееся ему под горячую руку. На мгновение мне кажется, что Цезарю – конец, но трибут спохватывается и кричит публике:

– Да какая разница?

– Какая?! – прыскает Цезарь. – Пожалуй, для некоторых и правда никакой!

Жители Капитолия теряются, я тоже, пока не вспоминаю, что ведущий издевается не только над Панашем, но и над всеми нами, глупыми свинятами из дистриктов. Мы для них не люди, а животные, расходный материал для развлечения. Слишком тупые, не достойные жить.

Цезарь успокаивает зрителей и пытается возобновить интервью.

– Все веселья ради, Панаш, веселья ради! Лично я завалил биологию. Итак, скажи нам, какое оружие ты предпочитаешь?

– Кулаки, – заявляет Панаш и подносит свой прямо к носу Цезаря.

Ведущий осторожно отступает, поворачивает голову к публике и произносит театральным шепотом:

– Тоже мясистый!

Для Панаша все кончено. Зрители буквально рыдают от смеха, хватают воздух ртом, заливаются слезами. Цезарь делает вид, что пытается продолжать интервью, подпрыгивает всякий раз, стоит Панашу на него посмотреть, замирает перед камерами от притворного ужаса. Терпеть не могу Панаша, но это нечестно. Звенит звонок, время кончилось, он покидает сцену, разъяренный и униженный.

До остальных трибутов из Первого и Второго начинает доходить, что им тоже грозит прослыть тупыми скотами, поэтому они пытаются сделать упор на боевое мастерство и преимущества, которые дает принадлежность к союзу профи. Тем не менее нанесенный Панашем вред сказывается, и любая попытка похвастаться мускулами сопровождается ужимками Цезаря и хохотом публики. Как говорил мой па, если заставить людей смеяться над человеком, он будет выглядеть слабым. Хотя отец имел в виду капитолийских злодеев, тут это тоже подходит.

До сих пор новички даже не упоминались, и Дио из Дистрикта-3 начинает свое интервью с новости о нашем союзе, щедро вываливая всю информацию – наши имена, наши умения. Следом подключается Ампер с теорией о том, что предыдущим трибутам промыли мозги, что количество профи несопоставимо с обычными участниками, и нужно лишь объединить усилия, чтобы добиться иного результата. Собственные преимущества он даже не упоминает, ведь всем и так ясно, что он весьма сообразителен, и Цезарь внимает ему с одобрением. По сути, весь Дистрикт-3 предстает смышленым, слаженным и рассудительным, резко контрастируя с профи, и получает множество аплодисментов.

Трибуты из Дистрикта-4 приготовились потрясать трезубцами и сетями, а не разрабатывать стратегию против новичков. Они смущаются, когда Цезарь обрушивает на них град вопросов: «Эти детишки выглядят довольно смышлеными, не находите?», «Какие еще у них могут быть козыри в рукаве?», «Как насчет их баллов?», «Какие у профи планы, чтобы противостоять новичкам?»

К началу первого перерыва Капитолий буквально гудит, обсуждая новичков. Пока публике показывают экскурс в историю моды Игр, Дистрикт-5 устраивает в зеленой комнате экстренное совещание. Пятый – последний дистрикт с трибутами-профи, поэтому для их союза это последний шанс изложить свои доводы. Остальная часть вечера будет принадлежать только нам.

Дистрикт-9, несмотря на вступление в союз, продолжает держаться в сторонке. То ли стесняются, то ли не любят общение. Я подхожу к ним поздороваться и заодно тайком осмотреть их талисманы-подсолнухи. К копиям заговорщики отнеслись не менее серьезно, чем к подвеске Ампера. Трещинки на цветке Керны так убедительны, что я готов усомниться в замене. Не хочу, чтобы меня поймали возле резервуара при попытке поджечь кусок соленого теста, но либо я доверяю Бити, либо нет. Он и так сильно рискует, доверившись мне.

После перерыва Дистрикт-5 изо всех сил старается выпятить недостатки новичков. Они делают упор на наше телосложение и недостаточную подготовку, однако четкого плана устранения противника у них нет. Очевидно, профи слишком самонадеянны и решили не заморачиваться, в итоге они друг другу противоречат. Будут ли они держаться стаей или разделятся? Будут ли делиться водой и пищей? Кто у них главный и готовы ли они ему подчиняться? Элементарные вопросы, которые даже не обсуждались. Когда профи не знают, что ответить, тут же переключаются на себя любимых.

Я слегка волнуюсь, потому что следующие – мои голубочки, одетые в шифоновые оборки, но едва Велли подходит к микрофону Цезаря, как новички окончательно становятся героями вечера! Миниатюрный рост перестает иметь значение, когда она уверенно отвечает на те же самые вопросы, что ставили в тупик Дистрикт-5:

– Мы всегда будем держаться одной стаей, как ты выразился. Мы готовы разделиться, если это потребуется для победы над профи.

– Конечно, мы будем делиться провизией. Как же иначе?

– У нас нет одного лидера. Новички больше преданы союзу как таковому, что удобно, знаете ли, ведь мы будем терять участников. Идея принадлежит Амперу, он же нас и собрал вместе, мы все поклялись следовать его плану и защищать друг друга до конца.

Похоже, Ампер нарочно оставил меня в неведении насчет нашей стратегии для интервью, зная, что я буду занят диверсией: новички подготовились на отлично. Никто не говорит о себе слишком много – они всячески подчеркивают силу группы и преимущества, которые пригодятся на арене. Как маленький рост и вес могут быть плюсом, если нужно влезть на дерево или спрятаться, да и еды им требуется меньше; как возможность доверять товарищам по команде помогает выспаться – профи не услышат ничей храп, – и как сила интеллекта, которого у нас в избытке, пригодится буквально для всего – от стратегии до постройки укрытия и добывания еды. В редкие моменты, когда новички рассказывают о своих личных навыках, то рассуждают, как их использовать на благо друг другу.

Может, мы и проиграем, зато дома нами наверняка будут гордиться.

Несмотря на второй перерыв, во время которого нам показывают жуткий обзор самых страшных мутантов за всю историю Игр, новички продолжают гнуть свою линию, и не успеваю я испугаться, как настает черед Дистрикта-12.

Похоже, при всей своей бесподобности новички успели поднадоесть Цезарю – самоотверженность и спокойная решимость вовсе не способствуют шумному веселью. По-быстрому удостоверившись в нашей принадлежности к союзу, он решает сдобрить основное блюдо пикантной подливой из Дистрикта-12.

Цезарь подначивает Мейсили, и та вызывает немало смеха, безжалостно отчехвостив середину первого ряда за дурной вкус. Мужчине в костюме из стодолларовых купюр она говорит: «Как мило! Сегодня вы надели всех своих друзей». Женщину с пересаженными кошачьими ушами она спрашивает: «А в пудренице вы носите порошок от блох?»

Вайет мгновенно выдает сложные расчеты, которые подтверждает распорядитель с калькулятором. Когда он верно подсчитывает количество спонсорских долларов, которые потребуются для отправки трибуту фаршированных фазанов в течение двух недель Игр, с учетом инфляции в тридцать восемь процентов в день, ему удается сразить Цезаря наповал.

– С арифметикой у меня тоже неважнецки! – восклицает ведущий. – Не знаю, будет ли на арене удача на твоей стороне, Вайет, но если победишь, мы с тобой прямиком двинем в казино!

Лулу производит сенсацию – размахивает змеей, шипит на аудиторию. Как обычно, она называет свое имя и дистрикт, потом на каждый вопрос Цезаря отзывается шипением. Зрители хихикают, она опускается на корточки и протягивает змею публике. Некоторые отшатываются, те же, кто посмелее, гладят мускулистую рептилию. Ей удается завоевать расположение публики, и тут Цезарь все портит, наверное раззадоренный ее свирепостью.

– Ну, Луэлла, что будут делать новички, если убьют всех профи? Что тогда случится с вами, ребята?

Словно по команде змея шипит на женщину, чье лицо пестрит драгоценными камнями, и Лулу рычит:

– Вы нас убьете! Вы нас убьете!

Если вид странной девочки со змеей кажется им забавным, то посягательство на Капитолий – уже нет. Публика разочарованно ахает и негодующе гудит, но Луэлла не унимается.

– Вы нас убьете! Вы нас убьете! – Ее голос звучит все выше и выше, производя леденящее душу впечатление. – Вы нас убьете!

Видимость веселья исчезает. Девочка ползет по краю сцены, оглядывая сидящих в первом ряду зрителей, и кричит:

– Вы!.. Вы!.. Вы!.. Вы!..

Проняло даже Цезаря, известного своим хладнокровием. Он порхает за нею следом, пытаясь восстановить волшебство.

– Хватит, Луэлла… Луэлла! К сожалению, в Играх может быть только один победитель. Луэлла настроена решительно! Скорее, нам нужна помощь!

Луэлла умолкает на середине фразы. Глаза ее закатываются, она валится на пол.

– Перевозбудилась и упала в обморок, – восклицает Цезарь, – как нельзя вовремя!

Я уверен, что это устроили распорядители – наверное, впрыснули ей наркотик через дозатор. Вайету позволяют вернуться и унести ее со сцены. Тем временем Цезарь уже объявляет меня.

– А теперь наш последний трибут за вечер, Хеймитч Эбернети из Дистрикта-12!

Я неспешно иду по сцене, как и положено парню в шикарном жилете, вышитом коктейльными бокалами. Цезарь мало-помалу приходит в себя и вступает в игру:

– Итак, Хеймитч, что ты думаешь про Игры, в которых участников на сто процентов больше, чем обычно?

Сейчас публика впервые услышит мой голос, и я хочу произвести незабываемое впечатление. Внезапно дядюшка Силий выскакивает у меня из головы – я вспоминаю Вудбайна Шанса, который должен был стоять на моем месте. Хотя он всегда ходил по краю, людям это нравилось. Особенно девчонкам. Слишком юн, чтобы представлять реальную опасность, но негодник еще тот.

Я пожимаю плечами и чуточку копирую манеру Шанса.

– Без разницы. Все равно они стопроцентно будут так же глупы, как обычно, значит, шансы примерно те же.

По залу пробегает одобрительный смешок. Я слегка улыбаюсь в ответ.

– Я говорю о профи, конечно.

– Мало кому известно, но я слышал, что у тебя возникло недоразумение с одним из них. Не с Панашем? – спрашивает Цезарь.

– Слышал, что у тебя тоже, – парирую я. Цезарь хохочет вместе с публикой. – Да, я не очень-то поладил с профи. Зато новички весьма умны, и рядом со мной им сто процентов ничего не угрожает.

– Судя по твоим баллам, ты ни для кого не угроза, – замечает Цезарь, заставляя публику ахнуть. – Слышал, за тренировки тебе поставили единицу?

– Все не так просто! – заявляю я. – Для меня это большая честь. В смысле у меня тридцать с лишним верных союзников, крепкий как скала коллектив, и мозги у наших в пять раз лучше, чем у профи. Знаешь, кто я? Настоящий храбрец! Потому что не боюсь бесить распорядителей!..

Я раскидываю руки и прохаживаюсь по краю сцены под одобрительные возгласы зрителей.

– Подумаешь, десятка! Кому угодно дадут десятку! А вот чтобы единицу огрести, надо очень постараться, верно? – Радостные возгласы. – Вижу, некоторые из вас поняли, что я имею в виду. – Я указываю на мужчину во втором ряду со стеклянным ульем на голове. – К примеру, вон тот господин. – Он энергично кивает. – И вы, милая? – Склоняюсь перед женщиной с кошачьими ушами. Она игриво, с деланым смущением прикрывает лицо. – Конечно, вы там были.

– Давай составим список тех, кого ты взбесил, – предлагает Цезарь. – Панаш, другие профи, распорядители. И ведь ты в Капитолии всего несколько дней, Хеймитч! А дома кого довел?

– Пожалуй, только миротворцев. – Публика слегка стихает. – Они, знаешь ли, выходят из себя, если не приношу им самогон вовремя.

Смущенные смешки.

– Самогон?! Так вот чем ты занимаешься после школы, Хеймитч?

Я стараюсь по возможности защитить Хэтти.

– Давай назовем это просто домашкой по окружающему миру. Как выяснилось, самогон можно приготовить практически из всего, Цезарь. Дистрикту-12 особо нечем хвастаться, зато мы готовим самый лучший первач во всем Панеме! И я почти уверен, что наш командир базы со мной согласен!

– Но ведь это незаконно?..

– Разве? – Я поворачиваюсь к усатому мужчине с огромным бокалом бренди в руке. – Полагаю, командир бы об этом упомянул.

Звонит гонг, и Цезарь хлопает меня по спине.

– Ну что за негодник, леди и джентльмены!.. Хеймитч Эбернети из Дистрикта-12! Пусть удача всегда будет на его стороне!

Многие вскакивают с мест и рукоплещут. Подмигиваю даме с кошачьими ушами, к ее вящему восторгу, и ухожу со сцены. Я почти уверен, что именно стараниями Друзиллы ведущий воспринял меня как негодника, хотя я и сам неплохо постарался.

За кулисами ждут Мэгз и Вайресс. Мэгз меня обнимает, Вайресс удостаивает кивком: «Спонсоры у тебя точно будут».

Слышу, как Цезарь закругляется, подводя итоги вечера, мы же тем временем догоняем остальную нашу команду и спешим по длинному коридору к выходу. Я полагал, что нас отвезут обратно в апартаменты, однако возле фургона ждет Плутарх.

Он обращается к Друзилле:

– Отличная работа! Знаешь, у этих ребят не было настоящей фотосессии. Что скажешь, если мы заскочим ко мне и сделаем пару качественных снимков? А еще и ролик снимем? Несколько ярких моментов не помешают, а то потом скажут, что мы с тобой отлынивали от своих обязанностей.

Друзилла размышляет.

– Ладно, только о Магно – ни звука!

– Кто такой Магно? – подхватывает Плутарх, и Друзилла спешно уходит к своей машине.

– Некоторых браков лучше бы и не было вовсе, – вполголоса замечает Эффи.

– Друзилла с Магно женаты? – недоверчиво спрашиваю я.

– Формально – да, – отвечает Плутарх. – Уже тридцать лет как! Она утверждает, что дело в налоге, но кто его знает?.. Поехали?

Мэгз и Вайресс не пригласили. Остальные набиваются в библиотеку, где Траян Хевенсби наблюдает за нами со стены. В вещичках семейства Бряк мы отлично вписываемся в обстановку особняка. Эффи поправляет нам макияж и даже добавляет цветок мне на лацкан, позаимствовав его из букетной композиции, сделанной в виде золотой лестницы.

Плутарх предлагает нам заходить в оранжерею по одному, чтобы потренироваться для видеоролика.

– Дистрикт-12 всех удивил! Были никто, а теперь пользуетесь спросом среди самых смелых спонсоров! – восклицает он жизнерадостно. – Настоящий прорыв! Давайте постараемся еще немного и всех привлечем на свою сторону!

Я иду с ним первым; тем временем Друзилла следит за фотосессией Мейсили, а Вайет приглядывает за Лулу, которая восхищенно любуется канделябром и баюкает змею.

Миротворцы остались дежурить у входа, поскольку Плутарх сказал, что внутри за нами присмотрит его личная охрана, и нам никто не мешает, как и во время моего первого визита в особняк.

Плутарх явно торопится, и я буквально бегу трусцой, чтобы не отставать.

– Я тут подумал, что ты сказал про людей, которые сочтут нас слишком рисковыми…

Он не дает мне закончить.

– Послушай, Хеймитч, я знаю, что ты меня недолюбливаешь и точно не доверяешь, но знай: стремление к свободе присуще не только дистриктам. И твое несчастье не дает тебе права это отрицать. Надеюсь, сегодня ты пересмотришь свои взгляды.

Понятия не имею, о чем он.

– Чего?!

В лицо мне ударяет волна тепла из оранжереи. Плутарх подходит к телефону в форме лебедя, поднимает трубку и говорит:

– Мы готовы. – Он слушает еще немного, потом передает трубку мне. – С тобой хотят побеседовать.

И он удаляется на приличное расстояние.

А, теперь все ясно! Президент Сноу. Я перестарался на интервью и сейчас услышу подробности своей кровавой кончины. И Плутарх, считающий себя приличным человеком, расстроился, что снова бросает меня волкам. С трепетом подношу трубку к уху, собираюсь с духом и произношу:

– Да?

– Хеймитч? Неужели и правда ты? – Прерывистый голос, хриплый от пролитых слез, вонзается мне прямо в сердце.

Ленор Дав.

Глава 14

Я сжимаю трубку, зажмуриваюсь. Я снова в горах. Держу Ленор Дав в объятиях, от ее волос пахнет жимолостью. Тогда она тоже плакала. Не из-за того, что натворил я, нет. Утром повесили одного из жителей, остальных заставили смотреть. Мы забрались высоко в горы, где в небе переливалось сразу две радуги. Иногда Ленор Дав плачет, потому что мир так красив, а мы все портим. Мир вовсе не ужасное место, все дело в людях.

– Хеймитч?

– Да, я, я! Откуда ты звонишь?

– С базы миротворцев. Я под арестом.

Меня так и подбрасывает, возвращая в оранжерею. Я вдыхаю вовсе не аромат жимолости, а легкую смесь запахов роз и гниющего мяса, исходящую от непентеса.

– Под арестом? За что? – Неужели из-за того, что я пошутил про миротворцев, покупающих у меня выпивку? И ей придется заплатить за мое сумасбродство?

– Вчера. За музыку. Похоже, я немного погорячилась, когда узнала, что тебе начислили единицу за подготовку. Сцену еще не убрали, и я спела несколько песен.

Названия она может и не говорить. «Гуси и общинный луг». «Капитолийская лавка». «Виселица». Все те, которые запрещено исполнять на публике. Наверное, Кларк Кармин и Тэм Янтарь сейчас с ума сходят. И я разделяю их гнев и страх.

– Эх, Ленор Дав!.. Как ты? Тебя не били?

– Нет, просто притащили на базу. Дело не в том, что я играла, скорее в том, что это привлекло людей. В этом году все очень расстроены, так много детей забрали… Им хотелось побыть вместе, высказать свое мнение. Иногда боль слишком сильна, чтобы терпеть в одиночку.

Значит, проблема не только в ней, от души поигравшей перед Домом Правосудия. Собралась толпа. Пели запрещенные песни.

– Сказали, в чем тебя обвиняют?

– В нарушении порядка, точнее, мира. Ты ведь знаешь: «Нет мира – нет ничего!»

Мысли путаются. Нарушение порядка – не мятеж. За нарушение могут привлечь, если ты напился и разбил пару бутылок, что в Двенадцатом случается постоянно. Ленор Дав не участвует в заговоре, так что вряд ли ее станут пытать. Увидят в ней просто эмоциональную шестнадцатилетнюю девчонку, чей парень попал на Игры. Может, отберут у нее музыкальный ящик ненадолго или посадят под замок до окончания Голодных игр, пока страсти поулягутся. Надеюсь, ее не закуют в колодки на площади, как пригрозили, когда ей было двенадцать. То было четыре года назад, и с тех пор музыканты обзавелись поклонниками среди миротворцев. Многое зависит от того, насколько разошлась публика и как на это смотрит командир базы. И уж точно зря я хвастался сегодня тем, что продавал ему самогон. Теперь он может накинуться на нее с удвоенными силами.

– Драка была? Что разбили? – спрашиваю я.

– Какая разница? Завтра утром меня отпустят, а ты отправишься на арену. – Меня охватывает облегчение. Ее отпустят! Считай, погрозили пальцем, и все. – Мои дела совершенно неважны, – продолжает она. – И я точно не хочу провести наши последние мгновения, обсуждая, что там разбито. Разве только мое сердце…

Она злится и вот-вот заплачет.

– Эх, Ленор Дав… Прости, что все испортил! – Так и есть. Миротворцы не стали бы на нее нападать из-за того, что она пыталась помочь матери Вудбайна. По крайней мере, обычно так не делают.

– Ты?! Виновата лишь я – и поэтому ты там! Единицу ты тоже получил из-за меня! Как будто я убила тебя собственными руками – как мне теперь жить?

И поэтому она собирается покончить с собой? Теперь злюсь я.

– Прекрати твердить себе эту ложь! Если бы я не высовывался, ты отделалась бы парой синяков, но мы оба были бы в Двенадцатом!

– Нет, милый, все произошло совсем не так. Я перешла черту, о чем меня всегда предупреждали мои дядюшки. Я потеряла голову и начала кричать, и тогда ты… Ох, Хеймитч, не хочу жить в этом мире без тебя!

– И пытаешься сделать так, чтобы тебя повесили? Только попробуй, и тогда я… – Сделаю что? Я буду мертв и забыт, вот что, и ничего не смогу изменить. Я и сейчас чувствую себя таким беспомощным, что готов на все, лишь бы ее переубедить. Понятия не имею, что случится, когда мы умрем, но Ленор Дав верит, что ничто не исчезает бесследно, мы просто переходим из одного мира в другой, как музыканты из города в город. – Как в одной из твоих песен, мой призрак будет гоняться за твоим призраком и никогда не даст ему ни минуты покоя!

– Обещаешь? – В ее голосе чуть больше надежды. – Если я могу на это рассчитывать, то, пожалуй, вынесу многое. Чего я не вынесу… вдруг мы никогда не будем вместе?

– Мы будем вместе всегда, – убежденно говорю я. – Не знаю как, не знаю где – ничего не знаю, только чувствую это сердцем. Мы с тобой найдем друг друга столько раз, сколько нужно.

– Думаешь?

– Конечно. Только не пытайся сотворить какую-нибудь глупость – к примеру нарочно погибнуть. Оставайся в живых, играй свои песни, люби близких, живи полной жизнью! И я буду ждать на Луговине, когда ты придешь. Обещаю! Ладно?

– Ладно, – шепчет она. – Попробую. Обещаю!

Плутарх машет, пытаясь привлечь мое внимание, показывает на часы. Время истекло.

– Ленор Дав, люблю, огнем горю! Навсегда!

– И я тоже! Тебя, и никого больше! Как мои гуси, я выбираю пару на всю жизнь. Точнее, навсегда.

Мне следует сказать: нет, не надо тратить жизнь на то, чтобы горевать по мне, люби кого хочешь. Но я даже представлять не хочу сейчас, как ее целует другой. Пытаюсь проявить благородство, выдавить из себя нужные слова, и вдруг связь прерывается.

– Ленор Дав? Ленор Дав?

Ее нет. Оно и к лучшему. Моя девушка в безопасности. Я кладу голову лебедя на аппарат, словно спящего ребенка в колыбель – медленно и нежно. Прощай, моя любовь.

И лишь потом задумываюсь, как этот звонок вообще стал возможен. Никогда не слышал, чтобы трибуту удавалось поговорить с кем-нибудь из домашних, находясь в Капитолии. Встречаюсь глазами с Плутархом.

– Вы устроили звонок?

Он пожимает плечами.

– Есть у меня старый друг в Двенадцатом.

– Почему такой подарок? – спрашиваю я в полном недоумении. – Спорим, для вас это чревато крупными неприятностями?

– Ты прав. Если это откроется, отравленных устриц подадут уже мне. Я рискнул, потому что мне нужно заслужить твое доверие, Хеймитч. И, что важнее, мне нужно, чтобы ты доверял сведениям, которые я сейчас сообщу.

Я совсем запутался.

– Какие сведения?

– Как сломать арену.

Я в полном тупике. Плутарх? Плутарх знает про заговор? Теперь я не доверяю ни ему, ни плану! Могли ли нас с Бити записать во время отключения электричества, хотя камеры не работали? Установить «жучки» несложно. Как насчет микрофонов в букете из овощей? Тогда Плутарх может работать на Капитолий, попытаться вызнать у меня побольше и убить всех, кто причастен. Он устроил звонок с Ленор Дав, чтобы я ему доверял, чтобы поделился подробностями.

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

– Ладно. Это умно. Не доверяй мне. Главное, выслушай, что я скажу, и на арене посмотри, пригодится ли.

Я изумленно поднимаю руки.

– Вы точно меня ни с кем не спутали?

– Ладно, просто слушай. У меня нет допуска ни к какой секретной информации, зато мой кузен знаком с учеником распорядителей, едва окончившим университет, который хочет уйти из программы и работать на телевидении. Прошлой ночью я потратил целое состояние, пытаясь его напоить. Самое ценное, что я узнал: солнце арены синхронизировано с нашим.

Я смотрю на него озадаченно.

– Разве так бывает не всегда?

– Нет. Зависит от арены. Может быть несколько солнц или вообще ни одного. Причина, по которой это для тебя важно, следующая: поскольку солнце встает на востоке, ты сможешь определять стороны света.

Бити говорил, что резервуар на севере. Если Плутарх не врет, то сведения важные, но я не подаю виду.

– Пожалуй, это я и сам бы понял.

– Слушай дальше: пару лет назад комитет распорядителей Игр попросил устроить им экскурсию по нашей оранжерее и садам. Хевенсби известны своей коллекцией редких цветущих растений. Я везде гостей поводил и вышел, чтобы распорядиться насчет чая. Слушал, как они обсуждали цветочные холмики.

– Какие-какие?

– Наша садовница так называет вон те насыпи. – Плутарх указывает в окно, где подвесные шары освещают небольшой холмик, покрытый цветами. – Она сажает на них кусты и цветы. И если распорядители собираются открывать их на арене, значит, либо кто-то будет оттуда выходить, или, наоборот, входить.

Переродки! Он пытается мне сказать, что входы для переродков будут скрыты цветочными холмами.

– Понятия не имею, о чем идет речь, сэр.

– Ну конечно. И последнее: с точки зрения Капитолия, Игры – лучшая пропаганда, которая у нас есть. Вы, трибуты, наши звезды. Вы и занимаетесь пропагандой, но только если мы управляем процессом. Не позволяйте нам это делать! – Плутарх хватает меня за плечи и встряхивает. – Хватит безоговорочно подчиняться, Хеймитч Эбернети! Разнеси резервуар в пух и прах! Это нужно всему Панему!

Невольно вспоминаю напутствие, которое па выдал Сарши Витком. Похоже, от меня ждут слишком многого. Либо я это сделаю, либо…

В дверях возникает Эффи.

– Мистер Хевенсби, вот вы где! Друзилла хочет, чтобы вы помогли с фото Луэллы. Змея оттягивает внимание на себя.

Плутарх усмехается.

– Никогда не работайте с детьми и с животными, мисс Бряк. Идем, Хеймитч.

– Может, это и не мое дело, – продолжает Эффи, – только она жутко сурова с Мейсили.

– Увы, Мейсили – всего шестнадцать, и у нее красивые скулы – два качества, которых Друзилле уже не достичь.

– Знаю, грустно. Но она хотя бы пытается. – Эффи касается своего лица. – Похоже, и мне пора начинать.

– Что ты, тебе еще рано об этом думать!

– Все мои друзья уже занялись профилактикой. Просто я терпеть не могу иголок!

Пока Плутарх разубеждает Эффи, я иду вслед за ними в библиотеку, гадая, с кем же имею дело. Если он работает на Капитолий, то вряд ли я дал ему то, что можно использовать против нас. Если же он не лакей Сноу и знает про заговор, пытается нам помочь… Что ему нужно?

Невольно вспоминаются его недавние слова: «Знай: стремление к свободе присуще не только дистриктам». Неужели ему, при всем его богатстве, привилегиях и власти, не хватает свободы? Или просто надоело бояться, что Сноу отравит его устрицами?

Думаю про стыд Вита из-за дедушки, который сочувствовал мятежникам. Похоже, здесь это обычное дело, но кем был его дедушка? Житель Капитолия, который выбрал сторону дистриктов. И кто-то помог Бити подменить талисманы. Возможно, Плутарх говорит правду. Я не узнаю наверняка, пока не попаду на арену и не рассмотрю как следует те холмики, если они вообще существуют.

В библиотеке Лулу задувает свечи и жадно вдыхает дым, кружащийся над сгоревшими фитилями. Запах и меня переносит домой ненадолго: темные зимние ночи, последнее впечатление дня перед тем, как нырнуть под одеяло. Может, и на Лулу дым навевает схожие воспоминания? Как тот хлеб с зернышками. Какие-нибудь глубокие и давние воспоминания о Дистрикте-11, где ее любили, где о ней заботились.

Вайет уговаривает девочку посидеть спокойно, потом наступает моя очередь позировать перед камерой. Нам показывают результаты, и они не в пример лучше, чем наши снимки в шахтерских комбинезонах, когда нас снимали в фургоне, скованных одной цепью. И вновь, как и в случае съемок Жатвы, за это нам нужно благодарить Плутарха.

Он решает проинструктировать нас всех сразу, чтобы не повторять одно и то же каждому.

– Давайте расскажу, что мы с Хеймитчем обсуждали.

«Да, – думаю я, – и мне заодно».

– Начнем с основ. Общественным мнением управляют эмоции. Люди реагируют на события эмоционально, а потом подбирают логические доводы, – говорит Плутарх.

– Вряд ли это разумно, – взволнованно возражает Вайет. Представляю, как негодует от этой мысли его мозг-калькулятор!

– Я и не говорил, что это разумно – просто так оно и есть. Заставьте публику вам сочувствовать, и она найдет логические обоснования, почему вы – именно тот трибут, которого стоит поддержать, – объясняет Плутарх.

– Они нас ненавидят, – парирует Вайет. – Смотрят, как мы убивает друг друга им на потеху.

Плутарх отметает его аргумент:

– Они смотрят на это иначе. Поддерживать Голодные игры – для них патриотический долг.

– Какая разница! – восклицает Мейсили. – Мы все для них враги.

– Конечно, и тем не менее им нужно кого-нибудь поддерживать. Почему бы не вас? Вы, новички, проделали отличную работу, показав себя достойными противниками профи. Честно говоря, я думаю, что капитолийская публика находит вас гораздо более интересными, как ни странно, потому что вы не пытаетесь ей угодить.

– Вы имеете в виду, что, в отличие от профи, мы не подлизы, – заключает Мейсили.

– Верно! В последнее время в Капитолии многих тревожит, что жители дистриктов норовят сюда прорваться. И для этого есть основания, особенно если говорить о людях из Первого и Второго, которые тесно с нами сотрудничают. Роскошь и армия, знаете ли. Уроженцы Капитолия, приписанные туда, завели семьи и хотят перевезти их сюда. Но вы же – типичные представители дистриктов. И если это подчеркнете, то профи, которые платят за участие в Играх и пытаются быть бо́льшими капитолийцами, чем сами жители Капитолия, испытают еще большее общественное неодобрение.

Очень-очень редко девушка из Шлака влюбляется в миротворца и рожает от него ребенка, навлекая на себя огромное общественное порицание в Двенадцатом. И речи нет о том, чтобы ребенка забрали в Капитолий. Отцы от таких детей отрекаются и просят перевода в другой дистрикт.

– Пока мы зовем их профи, создается впечатление, что они – лучше нас, – замечает Мейсили. – Давайте придумаем для них какую-нибудь дурацкую кличку.

– Осмеяние! Превосходно! – кричит Плутарх. – Дешево, зато эффективно.

Хеймитчуха-почесуха. Ага. Дешево, зато эффективно.

– Прозвище должно намекать на их глупость, но само не быть глупым, – продолжает Плутарх. – Нужна игра слов. Что-нибудь остроумное и легко запоминающееся, можно в рифму. Только не грубое – это все-таки шоу для семейного просмотра.

Мы играем словами. Подлизы, подхалимы, перебежчики, притворщики, предатели, подражатели. Ничего не подходит.

– Нам нужен образ, взятый из реальной жизни, – говорит Мейсили. – Вот почему прозвище Недди-новичок к нам прилипло! Нам нужно слово, означающее бледную копию чего-то. Вроде искусственного подсластителя, который кондитерам приходится использовать вместо настоящего, слишком дорогого сахара. Только хуже.

– Порошковое молоко, – говорит Вайет.

– Искусственная кожа, – подхватывает Эффи.

Мне вспоминается пиво, которое продают в капитолийской лавке, – жидкое, кислое и слабое. У нас шутят, что бочонка не хватит, чтобы напоить твою маму.

– Псевдопиво, – предлагаю я.

Все смеются. Слово уже звучит как шутка.

– Псевдопиво – для псевдопрофи! – восклицает Вайет. – Какие профи, такое и пиво!

– Думаю, в этом что-то есть, – одобряет Плутарх. – Хеймитч, почему бы не начать тебе? Ты уже ввел бутлегерскую тему, людям понравилось. Самый запоминающийся момент вечера.

Мы сочиняем маленькую сценку, в которой Плутарх спрашивает меня про наших соперников, и я говорю: «Дома, в Двенадцатом, где знают толк в выпивке, – я делаю вид, что стряхиваю пылинку с жилета, расшитого коктейльными бокалами, – мы называем их псевдопрофи по аналогии с псевдопивом. Ну, вы знаете это пиво – никакого пива, сплошная пена».

Мы обыгрываем слоган, заменяем «никакого пива» на «никакого кайфа», чтобы не повторяться. Потом сочиняем еще несколько шуток для разнообразия. Мейсили выдает: «Никаких бриджей, сплошное хвастовство», поскольку она увлекается модой, Вайет придумывает карточный вариант: «Никаких козырей, сплошной блеф». Лулу явно не в состоянии придумывать – свернулась калачиком на пару со змеей, поэтому для нее мы подбираем старое доброе: «Никаких укусов, сплошное тявканье». Вайет упрашивает ее сказать это всего разок, на камеру. Змея показывает зубы на слове «укусов», так что все удачно.

Плутарх выглядит совершенно счастливым, говорит, что сможет собрать кусочки записи в отличный ролик. Он вздыхает, вспомнив, какие в прошлом были инструменты и возможности – они едва не уничтожили человечество, потому что могли создать любой сценарий с любым человеком.

– Причем за считаные секунды! – Он щелкает пальцами, подчеркивая мгновенность процесса. – Пожалуй, не зря от таких технологий отказались и запретили использовать, учитывая натуру человека. Мы и без них едва не смели себя с лица земли, так что можете себе представить… Но какие они давали возможности!

Да уж, поразительно, что люди все еще живы, учитывая нашу природу.

У Лулу сбегает змея, и мы собираемся пуститься на поиски, как вдруг Плутарх бросает взгляд на часы на каминной полке и машет в сторону двери.

– Не беда, не беда. Нужно поскорее уложить вас в постель. Завтра начнется шоу.

Ведя нас мимо всех Хевенсби, он разглагольствует о том, что теперь все захотят попасть в повозку с оркестром, имея в виду, что люди всегда стремятся примкнуть к чему-то популярному. Его слова заставляют меня вспомнить про наших музыкантов, которые раньше действительно разъезжали в повозке и были настоящим бродячим оркестром. Мы подходим к ожидающему фургону, и Плутарх желает нам удачи.

Я все еще не знаю, как относиться к этому человеку. Может, он действительно рисковал жизнью, чтобы подарить мне несколько бесценных минут с Ленор Дав, и на арене его сведения подтвердятся. Вдруг он хоть как-то нам поможет, когда шоу начнется? Лучше его не злить.

Я протягиваю ему руку:

– Спасибо за помощь, Плутарх.

Он с благодарностью отвечает на мое рукопожатие.

– Знаю, местами я жалок и достоин презрения, но я на вашей стороне.

Что ж, посмотрим.

В апартаментах нас ждут Мэгз и Вайресс с обильным ужином – тушеным мясом с овощами, только в моем животе еде нет места – там порхают бабочки. Менторы хвалят нас за выступления и отличную работу, которую мы проделали вместе с новичками, хотя лично я чувствую, что большую часть проделали другие трибуты. По крайней мере, я ничего не испортил.

Я чувствую себя неплохо, пока не настает время ложиться. Мейсили спрашивает:

– Это правда? Ты действительно решил уйти в одиночку?

Похоже, Велли всем рассказала.

– Я получил единицу, Мейсили. Меня постараются погубить. У вас с Вайетом гораздо больше шансов без меня. – Лулу я даже не упоминаю, потому что вряд ли у нее вообще есть шанс.

Вайет кивает, наверняка прикидывая расклад.

– Голова мне говорит, что ты прав, но…

– Вот и доверяй голове. От меня вам один вред. – Интересно, не прими я участие в заговоре, был бы столь же самоотвержен? Или стал бы цепляться за группу в поисках защиты? Разрыв с ними радости не приносит. – Смотрите, никто не знает, что там случится. Наши пути могут и пересечься. Однако я не вправе подставлять вас – заставить расплачиваться за решения, которые принял сам.

– Ладно, – говорит Мейсили. – Значит, мы снова там же, где и начали, когда сели в поезд. Ты не хочешь нас в союзники.

– Я не хочу никого, – объясняю я.

Нелегко становиться изгоем. Вот бы я мог им все рассказать! Про заговор, про телефонный звонок Ленор Дав. Про предупреждение Сноу и восходящее солнце Плутарха. Но это лишь вызовет вопросы и приведет к неприятностям, поэтому оставляю все как есть. Я ничего не хочу. Гасите свет.

Лулу тут же засыпает мертвым сном, остальные долго ворочаются. Мне постоянно снится Ленор Дав, я то и дело резко просыпаюсь. Песня, в честь которой она получила свое имя, слишком сильно напоминает нашу историю. Парень теряет любовь всей своей жизни, Ленор, и сходит с ума от тоски по ней. Потом к нему домой прилетает большой старый ворон. О чем бы герой ни спрашивал птицу, та все время отвечает «Никогда», и нетрудно догадаться, что это лишь усугубляет безумие парня.

Как душе, убитой горем… суждено ли хоть когда

Свидеться в саду Эдемском с девой праведной Ленор,

Лучезарной юной девой, суждено ль попасть туда?..

Ворон каркнул: «Никогда».

Эдемский сад, рассказала мне Ленор Дав, – это такое особое место. Некоторые верят, что туда можно попасть после смерти. Хороший мир для хороших людей с крыльями, которых называют ангелами. Но сейчас мои помыслы лишь об одном крылатом существе – о Ленор Дав. Если после жизни, которую я вот-вот потеряю, есть что-то еще, то увижусь ли я с ней вновь? Как тот парень в песне, я тоже хотел бы это узнать. Увы, ворон не дает ответа, нужного нам обоим.

Глава 15

Ночь кажется одновременно и слишком долгой, и слишком короткой. Когда Мэгз приходит нас будить, я просыпаюсь совершенно разбитым. Мы умываемся и надеваем старую тренировочную форму, поскольку новые костюмы нам дадут лишь в загонах перед самым выходом на арену. Мейсили явно расстроена из-за того, что я бросаю новичков. В знак примирения по дороге на кухню я незаметно вкладываю ей в руку подарок Бити – набор для превращения картофелины в фонарик. Хотя она продолжает упорно меня не замечать, набор исчезает в ее кармане.

Завтрак подают обильный и горячий, но у нас с Вайетом еда буквально застревает в горле, и мы едва проглатываем пару кусочков. Мейсили берет лишь кофе. Лулу, напротив, съедает гору блинчиков высотой со свою голову и несколько пригоршней бекона, тем самым подтверждая, что не сознает, что произойдет с ней в следующие несколько дней. Пожалуй, так оно и лучше. Без змеи она выглядит совсем беззащитной.

Вайресс дает нам последние указания и замыкается в себе. Мэгз обнимает каждого и говорит, что мы замечательные, чем бы все ни кончилось.

Иллюзиям конец. Неудержимая сила влечет нас, все быстрее и быстрее, к неизбежному, которое начнется с ударом гонга. Вся подготовка трибутов – костюмы, тренировки, интервью – лишь отвлекала от реальной повестки дня: сегодня кто-то из нас умрет.

Друзилла заглядывает в апартаменты, чтобы выполнить последнюю обязанность сопровождающей: убедиться, что нас обыщут и посадят в фургон. Не знаю, где Мейсили спрятала пакетик, но у нее ничего не находят. После того как нас сковывают, женщина в белом халате и с набором шприцов впрыскивает что-то каждому в предплечье. Впрочем, мы знаем: это маячки – следящие устройства, позволяющие распорядителям Игр находить нас на арене.

– Что произойдет, если мы победим? – спрашивает Вайет. – Их извлекут?

– Мы в любом случае забираем их у трибутов, мертвых или живых, – говорит женщина. – Они многоразовые. Конечно, в этом году нам понадобилось еще двадцать четыре сверху.

Спасибо, что напомнили.

Друзилла становится у задней части фургона.

– Ладно, ребята, постарайтесь меня не посрамить!

Мейсили наносит последний удар:

– Будто ты без нас не справишься.

Друзилла яростно хлопает дверью.

Нас привозят на какой-то аэродром, где ждет полдюжины планолетов, затем сгружают в отсек без окон и пристегивают к сиденьям напротив трибутов Дистрикта-11. Они выглядят такими же испуганными, как и мы. Лишь Лулу кажется невозмутимой. Она замечает талисман девочки по имени Цикорий, сидящей напротив, – цветок, сплетенный из травы, – и не сводит с него глаз. Потом начинает водить рукой, задавая ритм, и поет хриплым голоском:

Цветочек милый у ног,

Среди кукурузы растет,

Комбайн едет – головку склони,

Головку склони,

Головку склони,

Комбайн едет – головку склони,

Не будешь пред ним непокорно стоять —

И солнышко завтра увидишь опять.

Цикорий удивленно вздрагивает. Поскольку Лулу явно не в себе и ответа от нее не дождешься, трибут из Одиннадцатого спрашивает у нас:

– Откуда она знает эту песню? Разве в Двенадцатом ее поют?

Как спец по песням Двенадцатого, которым я стал благодаря времени, проведенному с Ленор Дав, я качаю головой.

– Это детская песенка поры сбора урожая, – продолжает Цикорий. – Наша песня.

Она пристально смотрит на Лулу, переглядывается с собратьями по дистрикту и запевает другую:

Сойка-пересмешница на веточке…

Лулу мигом подхватывает:

Свила гнездо, в нем деточки,

Яблочки пора срывать,

Надо быстро улетать,

Улетать,

Улетать,

Яблочки пора срывать,

Поскорее улетать со мной.

– И как вы это объясните? – спрашивает у нас Цикорий.

– Никак, – отвечает Мейсили. – Она не наша. Нашу убили, эту прислали взамен. Похоже, она из Одиннадцатого. Так думают наши менторы.

Ее ничуть не заботит, слушает нас Капитолий или нет.

Тайл, самый крупный из трибутов Одиннадцатого, говорит сдавленным голосом:

– Почему нам не сказали?

– Мы и сами только сейчас поняли, – объясняет Вайет. – Мы за ней приглядываем. Какая разница, откуда она – из Одиннадцатого или из Двенадцатого? Разве мы все не на одной стороне?

Лулу не обращает на нас никакого внимания – она пытается вылезти из ремней безопасности.

– Знаешь, кем она может быть? – спрашиваю я.

Цикорий качает головой.

– У нас большой дистрикт. И кто знает, сколько времени она провела у них… – Она склоняется к Лулу, насколько позволяют ремни. – Малышка, как твое настоящее имя? Если один из нас выживет, мы расскажем твоей семье.

Лулу мнется, хочет заговорить, потом хватается за ухо и взвизгивает. Вайет ловит ее свободную руку и пытается успокоить девочку.

– Очевидно, бедняжке засунули в ухо какое-то устройство, чтобы ее контролировать, – сообщает Мейсили.

– Так вот почему вы велели нам аккуратнее подбирать слова, – смекает Цикорий. – Нас слушают. – Она прислоняется к стене. – Может, ее узнают родные.

Что-то мне подсказывает, что родные девочки давно мертвы, а если и живы, то им будет очень тяжело увидеть ее вновь и потерять уже навсегда. История Лулу хорошо не кончится.

Мы взлетаем, что при иных обстоятельствах привело бы меня в восторг, однако сейчас лишь усиливает тошноту. Все умолкают, и теперь я могу собраться с духом. Надо бы запланировать стратегию для арены, но я продолжаю думать про Ленор Дав, о том, как ее люблю, гадаю, успела ли она добраться до дома и как у нее дела. Еще вспоминаю маму, Сида, Бердока с Блэром, Хэтти. Не успеваю оглянуться, как планолет начинает снижаться.

Когда мы прибываем на арену, нас сразу уводят с внутренней площадки для планолетов. Выглянуть не получилось, и все же я чувствую, что мы находимся под землей. Я верчу головой, пытаясь запомнить каждую подробность, пока нас ведут по изогнутому коридору с бетонным полом. Справа – какие-то трубы, слева – четыре двери под номером шесть, потом номера меняются в порядке возрастания. Каждый раз четыре одинаковых цифры: 7, 7, 7, 7, 8, 8, 8, 8… До цифры одиннадцать мы идем довольно долго. Первой нас покидает Цикорий, за ней остальные союзники, а потом миротворец открывает первую дверь с цифрой двенадцать.

Я вытягиваю руки. Без единого слова Вайет с Мейсили присоединяются к групповому объятию. Лулу становится в самую середину, и мы сжимаем хватку, чувствуя пульс друг друга, пот и кожу. Будут ли наши сердца еще биться через десять минут?..

Минуту спустя миротворец говорит:

– Пора.

Мы расходимся по своим комнатам, я – последний. Прежде чем войти, замечаю соседнюю дверь с цифрой один. Кольцо трибутов, готовых к церемонии открытия.

Я один в круглом помещении с прозрачным цилиндром в центре. Моя стартовая площадка. На единственном стуле лежит аккуратная стопка одежды. Черной, как и подозревала Мейсили.

Включается громкая связь.

– Добро пожаловать в Стартовый комплекс. – Дома мы называем его Скотобазой – местом, куда загоняют животных перед отправкой на бойню. Голос продолжает инструктаж: – Трибутам нужно переодеться в новую форму, любезно предоставленную Капитолием.

Любезно! Вспоминаю шорты, пошитые из мешков из-под муки, маму, Сида.

Раздеваюсь, швыряя вещи на пол кучкой. Вся одежда для арены: белье, туника с длинным рукавом, штаны – на ощупь как старые шелковые шарфики, которые Ленор Дав надевает, чтобы внести цветную нотку в свой сценический образ. Тонкая и прохладная ткань течет сквозь пальцы, словно вода. Есть ремень, но нет шлевок на штанах, только на тунике, и я застегиваю его на талии. Он сделан из тянущегося материала, и вместо пряжки на нем два металлических кольца; чтобы расстегнуть, их нужно повернуть в разные стороны. Когда заканчиваю одеваться, колени дрожат, и я плюхаюсь на стул под грохот собственного сердца. До арены считаные минуты. Не могу вспомнить, что делать. Слышу голос Вайресс:

Сперва от бойни беги поскорей,

Потом оружие и воду найди.

Воду. Точно! Я должен утопить мозг. Что?!

Еще инструкции.

– Трибуты, зайдите в свои цилиндры.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги, и тут ручка двери поворачивается. В комнату влетает Эффи.

– Погодите! Я должна его проверить! – Она белая как простыня. – Мне только за завтраком сообщили, что я должна это сделать, – говорит она вполголоса. – Магно так и не нашли. – Она быстро проверяет мой костюм, поправляет пояс. – А это видел? – Она показывает, что в одном из карманов штанов есть носовой платок.

– Спасибо, – бормочу я.

– Трибуты, которые не зайдут в цилиндры в течение тридцати секунд, будут наказаны, – объявляет голос.

– Идем! – Эффи ведет меня к цилиндру, ставит в самый центр, затем поправляет мой талисман, чтобы висел снаружи туники.

Руки ее дрожат, и я осмеливаюсь попросить об услуге.

– Проследишь, чтобы талисман вернулся домой к моей девушке?

Эффи кивает и торжественно кладет на него руку.

– Постараюсь изо всех сил! – Она отходит назад, и дверца начинает закрываться. – Помни, Хеймитч, нельзя сходить с диска в течение шестидесяти секунд! – Дверца щелкает, Эффи потрясает кулачком и добавляет: – И сохраняй позитивный настрой!

Поднимаюсь, глядя ей в глаза, пока свет не гаснет. Я сразу теряю равновесие. Ощупываю потными ладонями стенки цилиндра, пытаясь удержаться на ногах. Труба исчезает, я балансирую на диске, и тут мне в лицо бьет поток воздуха, а глаза ослепляет свет. Понемногу они привыкают, я оглядываю арену, и мои брови изумленно взлетают на лоб.

От ее красоты захватывает дух.

– Леди и джентльмены, Пятидесятые Голодные игры объявляются открытыми! – звучит голос ведущего.

Я невольно хмурюсь, начиная подозревать неладное. Слишком тут все распрекрасно. Гладкий зеленый луг тянется на долгие мили в разные стороны. Над головой порхают разноцветные птицы, под ногами ковер из ярких цветов в тон костюмам трибутов. Небо такое синее, что глазам больно, облака такие пушистые, что хочется на них прокатиться. А какой здесь запах! Словно распорядители запечатали в бутылку самый лучший весенний день и открыли ее специально для нас.

Я зажимаю нос и начинаю дышать ртом, избегая головокружительного запаха. Пытаюсь рассмотреть сверкающий золотой Рог изобилия с оружием и припасами, который находится в центре луга футах в пятидесяти от нас, но лицо ласкает ласковый ветерок, и пение птиц отвлекает меня мыслями о Ленор Дав. Лес здесь тоже есть, по мою левую руку, похожий на наши леса в Двенадцатом. Справа – небольшая гора со снеговой вершиной. Не там ли резервуар? Под горой?

Пушистый кролик прыгает к моим ногам и щиплет травку возле диска. Бледно-серая шубка отливает сиреневым и розовым. Цвета голубки. Я тянусь к шелковистой шкурке, и кролик бросается наутек, приводя меня в чувство.

«Сосредоточься! – велит мозг. – Что ты должен делать?»

Сперва от бойни беги поскорей,

Потом оружие и воду найди.

Точно. Я должен взять оружие и убираться отсюда. В какую сторону бежать? На север. Бити сказал, на север. А Плутарх сказал, что солнце арены расположено так же, как и наше солнце. Верю ли я Плутарху? Благодаря ему мне удалось попрощаться с близкими, да и с кувшином он меня прикрыл, помог созвониться с Ленор Дав… Ладно, какого черта! Конечно, верю. Вайресс велела доверять своему чутью, мое же говорит, что он сказал правду. Если не увижу цветочных холмиков, может, и передумаю. А пока…

Сейчас девять часов утра, и солнце поднимается за Рогом изобилия прямо напротив меня. Ладно, там восток, запад у меня за спиной, значит, север – справа. Нет! Слева. Север – слева от меня. Там, где лес, а не там, где гора. Хорошая новость, потому что справа от меня полукругом стоят по большей части профи: на соседнем диске – Силка, потом Панаш и другие девушка и юноша из Дистрикта-1, затем Дистрикт-2, зато слева – только новички. В общем, Дистрикт-1 находится слишком близко, но им больше захочется раздобыть оружие и убивать, чем преследовать меня, особенно если я вооружен, к тому же легкой добычи вокруг полно. Я замечаю Ампера и других трибутов из Дистрикта-3, зажатых между Вторым и Четвертым, и с трудом подавляю порыв броситься их защищать.

Ампер этого не хотел бы. От меня требуется поскорее убраться, найти люк для переродков и встретиться с ним. Ампер тоже направится на север.

Я нацеливаюсь на ярко-зеленый рюкзак возле «хвоста» Рога. Могу побежать наискосок, схватить по пути какое-нибудь оружие или хотя бы нож и удрать до того, как на меня обратят внимание. Думаю, сработает – трибуты выглядят изрядно растерянными. Панаш поворачивает голову: на плечо к нему села желтая, как нарцисс, птичка и чирикает.

Звенит гонг, и подошвы моих новых ботинок впиваются в луговые травы – я несусь во всю прыть к рюкзаку. Почти не снижая темп, поднимаю копье левой рукой, нож правой, ею же подхватываю лямку рюкзака. Я позволяю себе долгий взгляд через плечо и лишь убеждаюсь, что профи сильно тормозят, некоторые до сих пор стоят на дисках, другие только начинают движение. Напоследок встречаюсь взглядом с Керной, бегущей к оружию, смотрю на ее подсолнух и бросаюсь к деревьям вдали.

Вскоре раздаются крики, но я заставляю себя не сбиваться с курса, потому что знаю: стоит мне увидеть трибута из Дистрикта-12 или любого новичка на пороге смерти, как я мигом нырну в мясорубку. Не оглядывайся, говорю я себе, не смей оглядываться!

Правая рука ноет под весом рюкзака, и я улучаю время, чтобы перекинуть его на спину и сунуть нож за пояс. Взяв копье в освободившуюся руку, перехожу на легкую трусцу, которой смогу бежать на север достаточно долго. Луговая трава, которая возле Рога изобилия была короткой и ровной, по мере моего продвижения становится все выше, пока не начинает спутывать ноги, если не поднимать их высоко. К тому же приходится поглядывать, нет ли змей. Я замечаю лишь цветы, певчих птиц и иногда кроликов. Ничего ядовитого или опасного.

Возвращаюсь к контрольному списку Вайресс.

Сперва от бойни беги поскорей…

Бегу.

Потом оружие…

Готово.

…и воду найди.

Пока не могу. Сначала нужно добраться до леса, где я буду в безопасности, и лучше бы ей найтись по пути на север. Допустим, воду я отыщу быстро. Что дальше?

Затем еду и ночлег поищи.

Для ночлега еще рановато. Пока нужно избегать бойни. Потом я должен подобраться как можно ближе к резервуару и найти вход для переродков. На данный момент я вполне доволен своими достижениями.

Я бегу, сколько хватает сил, потом иду, используя копье вместо посоха. Трава доходит мне до пояса. Впереди лес, окаймляющий луг плавной дугой. Пышные кроны деревьев – смесь зелени с золотистыми и апельсиновыми нотками, яркие цветы и спелые фрукты – обещают все, что я ищу. Тень, чтобы укрыться от жаркого солнца, еду, чтобы наполнить живот, укрытие от профи. Пьянящий аромат сосен и цветов, исходящий от леса, успокаивает бешено колотящееся сердце. Пленительно, соблазнительно… Эти слова не отдают ему должное. Есть в лесу некое волшебство, словно под его сенью с тобой не может случиться ничего плохого. Наверное, то же самое чувствует насекомое, перед тем как утонуть в кувшинчике непентеса. Вполне вероятно, что такова будет и моя участь, когда резервуар взорвется.

Достигнув края леса, я оцениваю пройденное расстояние примерно в две мили. Взбираюсь на большой камень, чтобы поискать трибутов, однако луг пуст – ни союзников, ни врагов. Начинает стрелять пушка, что означает окончание резни у Рога изобилия. Обычно выстрелом обозначают каждую смерть, но в начале Игр трибуты гибнут так быстро и кучно, что распорядители ждут, когда волна убийств прекратится. Выстрелы все грохочут, отдаваясь в позвоночнике, я насчитываю восемнадцать. Не узнаю, кого больше нет, пока ночью в небе не покажут лица павших трибутов. Профи – всего шестнадцать, значит, новичкам тоже досталось. Наверное, их много среди погибших.

Пытаюсь о них не думать, но это может быть Мейсили или Вайет, Лулу или Рингина, Ампер… Что, если Ампера уже нет? Что тогда будет с планом? Он – легкая мишень для стаи профи… «Нет, – говорю я себе, – он слишком смышленый. Он тебя найдет! Просто сделай свою часть работы».

Приваливаюсь спиной к камню, чтобы перевести дух и заглянуть в рюкзак. Не зря я таскал зерно для Хэтти – с уверенностью могу сказать, что весу в нем около двадцати пяти фунтов. Добротный холст, лямки мягкие. Ярко-зеленый цвет должен сливаться с листвой. Открывать страшно – от содержимого зависит моя жизнь. Помедлив, откидываю клапан и начинаю выкладывать припасы.

Гамак из сетки того же цвета, что и рюкзак, заботливо хранит навороченный бинокль. Две пластиковых фляги по галлону каждая, полные. Вот почему было так тяжело. Дюжина яблок. Дюжина яиц в картонной упаковке – вареные вкрутую, определяю я, покрутив их на земле. И наконец, шесть больших картофелин, которым я радуюсь, пока не вспоминаю, что отдал набор для изготовления фонаря Мейсили. Ну и пусть, у нее с Вайетом было больше шансов пронести набор незамеченным, учитывая, что у них есть цинковая монета и медный медальон. Надеюсь, картошка им тоже попадется. А свою я, вероятно, просто съем.

Честно говоря, учитывая размер рюкзака и его близость к Рогу изобилия, я надеялся на большее. Обшариваю все внутри – вдруг что пропустил. Во внешнем кармане лежит пакет с черными таблетками размером с монету. Может, их нужно бросить в воду и они превратятся в кусок мяса или еще что-нибудь? Откусываю немного и убеждаюсь, что моя теория неверна. Если я не ошибаюсь, такие же угольные таблетки бабушка покупала в аптеке от несварения желудка, когда переедала. Плохая шутка со стороны распорядителей, учитывая, что ни одному трибуту переедание не грозит. Представляю, как они сейчас надо мной хохочут. Ладно, может, удастся использовать уголь для маскировки или еще чего-нибудь.

Делаю большой глоток воды и перекладываю рюкзак. Никакой еды, пока не разберусь, что можно добыть в лесу. Убедившись, что гора находится ровно у меня за спиной, я захожу под полог леса.

Какое облегчение убраться с заросшего травой луга и шагать по лесной почве, покрытой опавшими сосновыми иголками! Кое-где виднеются кочки изумрудного мха и радужные папоротники. Вскоре я замечаю первый искусственный холмик, ровный и симметричный, усаженный великолепными лютиками. Значит, Плутарх не обманул. Интересно, скрывает ли он вход для переродков? Проверять времени нет, я еще недостаточно углубился на север.

Лес выглядит таким же воплощением совершенства, как и луг, полон ярких цветов и запахов, однако чем дальше я в него проникаю, тем сильнее бешусь. Дерево? Сгибается под тяжестью яблок. Птичьи гнезда? Полны яиц. В многочисленных ручьях журчит кристально чистая вода. Не будь воды у меня в рюкзаке, легко бы ее нашел. Наверное, где ни копни, всюду растет картофель! Неужели весь мой запас – одна большая шутка?

И вот я, как последний идиот, тащу двадцать пять фунтов лишнего веса. Меня так и подмывает вывалить содержимое рюкзака на землю. Но тогда придется потратить время, чтобы снова всего набрать, поэтому я продолжаю идти, подмечая по пути искусственные холмики. Звучат еще два выстрела из пушки. Теперь погибших двадцать. В обычных Играх осталось бы всего четверо трибутов. В этом году – двадцать восемь.

Когда приходит жажда, я останавливаюсь у ручья. Прислонив рюкзак к дереву, выпиваю несколько пригоршней. Слегка отдает металлом, но не так сильно, как наша колодезная вода. Сбавляю ход, потому что от ледяной воды в жаркий день может разболеться живот.

Прислоняюсь к рюкзаку, и тут на другой стороне ручья появляется кролик голубиной окраски и долго, с удовольствием пьет. Он сидит на берегу, водит ушками, напоминая мне, что иногда я помогал Бердоку с силками. Впрочем, веревки нет. Да и смог бы я убить зверюшку, которая вызывает в памяти мою девушку?

Пока я об этом размышляю, кролик начинает пищать, как птенчик, застывает и падает замертво. Подбородок зверька запачкан кровью.

Глава 16

Яд! Вот что течет в ручье… Прижимаю руку к животу. То, что я принял за приступ боли из-за ледяной воды, гораздо резче и сопровождается жжением. Поскорее сую палец в горло, чтобы вызвать рвотный рефлекс, потом с запозданием вспоминаю, что это не всегда удачный способ борьбы с ядом – на обратном пути он может нанести ничуть не меньше вреда. Лучше всего – антидот наподобие того, что президент Сноу носит в кармане. Увы, антидота у меня нет.

Роюсь в рюкзаке в поисках того, что может впитать токсичную жидкость. Какая-нибудь губчатая штука, вроде хлеба… Ничего подобного нет. Да и поможет ли это вообще? Боль усиливается, я глотаю чистую воду из бутыли, только зря. Дыхание становится прерывистым, на лице выступает испарина. Вот и все. Так я и умру. Не прекратив Голодные игры, а сжавшись в комок, словно отравленная крыса. Вываливаю припасы на землю, хватаю картофелину – самое подходящее, что у меня есть, – и едва успеваю откусить твердый, хрустящий кусочек, как взгляд падает на угольные таблетки.

Однажды осенью мы объелись острым супом. Бабушка грызет свои таблетки и приговаривает: «Годятся от всего, что расстроит живот, – от изжоги, от газов, от яда». Я думал, распорядители подложили их в шутку, но, может, это антидот?

Без колебаний выплевываю картофель, разрываю пакетик и сую в рот полную пригоршню таблеток. Разжевываю, запиваю водой и прислушиваюсь к происходящему в желудке. Без перемен. Принимаю еще полдюжины. На этот раз наступает небольшое облегчение. Разом исторгаю все со вчерашнего ланча прямо в ручей. Стою на четвереньках, тяжело дыша, обливаясь потом и слюнями. Пусть меня все еще тошнит, зато боль уменьшилась. На всякий случай кладу на язык таблетку, даю ей раствориться. Нащупываю ствол дерева, прислоняюсь к нему спиной и обмякаю, дожидаясь, пока замедлится сердцебиение.

Мне нельзя умирать! Не раньше, чем взлетит на воздух резервуар. Я уже не на пороге смерти, значит, нужно двигаться дальше. Припасы валяются грудой у ног. Мои дурацкие, бесполезные припасы, которые можно найти где угодно…

Внезапно я резко сажусь, вспомнив голос Мэгз: «Ищите намеки на то, какой будет ваша арена. Распорядители Игр иногда дают подсказки о природе на арене».

Если в содержимом моего рюкзака есть подсказки, то что они означают? Почему всю мою еду и питье легко найти на арене, если только… Натыкаюсь взглядом на мертвого кролика на другой стороне ручья. Если только это вовсе не так. Каждый кусок и глоток бесценен, потому что их аналоги на арене ядовиты!

Едва такой вариант приходит мне в голову, я сразу понимаю, что не ошибся. Сочные яблоки на ветвях у меня над головой столь же ядовиты, как и кристально чистая вода в ручье. И если это правда, то какая еще здешняя еда и питье могут тебя убить? Вероятно, любая. Опасно пробовать все, что не взято у Рога изобилия.

Тщательно отряхиваю свои припасы и аккуратно кладу обратно в рюкзак, размышляя о двух выстрелах пушки после резни у Рога. Наверное, умер один профи и один новичок, тем самым предупредив остальных о ядовитой природе арены. Мне вспоминаются канарейки, которых мы в Двенадцатом берем с собой в угольные шахты. Они умирают первыми, когда появляется угарный газ, и предупреждают горняков о приближении опасности. Наверное, оба погибших – профи, потому что Ампер с Велли наверняка быстро выяснили, что еда в рюкзаках – подсказка. Пожалуй, если бы мы не заключили такие крепкие союзы, погибло бы гораздо больше трибутов. Рассчитывали ли на такое распорядители, удалось ли нам их обломать?

Каждый кусок чистой еды бесценен. Я снова смотрю на кролика, уже не обращая внимания на цвет шкурки. Сейчас есть не хочется, но я прекрасно знаю, что потом буду умирать с голоду. Меня смущает его окровавленный подбородок. Последнее, чего не хватает моему желудку, – еще немного яда. На самом деле пора двигаться на север. Увы, стоит подняться на ноги, как меня накрывает приступ тошноты, и я хватаюсь за копье, чтобы удержаться на ногах. Сколько времени займет вывод токсинов из организма?

Глубоко вдыхаю искусно изготовленный воздух, который меня больше не прельщает. Не смертельный, но и не свежий. За его ароматом скрывается нечто нездоровое. Вспоминаю озадаченные лица трибутов, когда мы ожидали удара гонга. Не одурманил ли нас этот воздух? Может, поэтому я и чувствую себя таким слабым и больным? Или виновата только вода? Перестать дышать я не могу, так что приходится ковылять дальше на север.

Плохая затея. Через пару сотен ярдов я падаю на землю, выблевываю последнюю угольную таблетку и сжимаюсь в комок. Начинается озноб, тело дрожит так, что стучат зубы, и я боюсь их сломать. Безумно хочу очутиться дома в постели, в Двенадцатом, и чтобы ма за мной ухаживала. Кормила с ложечки куриным бульоном, накрыла всеми одеялами и подложила под голову подушку из гусиного пера. Мысль о том, что ма смотрит, не в силах мне помочь, заставляет взбодриться и не выглядеть слишком жалким. Сажусь и утираю платком мокрое от пота лицо.

Сейчас я легкая добыча. Нужно спрятаться, но тропинок в лесу нет, поэтому я не могу убраться с тропы. И там ничуть не безопаснее, чем здесь. Если по лугу за мной следовал профи, то я не просто легкая добыча – я обречен.

В голове сумбур, и вдруг мне вспоминается песенка Вайресс:

Затем еду и ночлег поищи, Обходись без огня и друзей!

Движение на север отходит на второй план, главное – отыскать безопасное место для восстановления сил. Огонь и друзья подождут. Вновь поднимаюсь на ноги и прикидываю, смогу ли залезть на дерево. Голова слишком кружится – лучше где-нибудь прилечь. Брожу по округе, слегка отклонившись на восток, и натыкаюсь на густые заросли черники с ягодами размером с вишню. Есть их точно нельзя, но густые кусты без шипов мне вполне подходят. Ложусь на живот и ползу вглубь, таща за собой рюкзак. Примерно в середине расстилаю на земле гамак и оборачиваюсь сеткой для тепла. Не вижу, что происходит снаружи, и надеюсь, что меня тоже не видно. В любом случае дальше я уже не пойду.

Несколько часов меня бросает то в жар, то в холод. Боль пронзает мышцы, голову словно в тиски зажали. Я невольно гадаю, испытывает ли то же самое кто-нибудь из моих товарищей-трибутов. Пушки не стреляли с тех пор, как дали два выстрела, предположительно, по тем, кто отравился. Возможно, другие тоже лежат, столь же беспомощные, как и я, ожидая, пока яд выйдет из организма. Что бы ни случилось, распорядители вроде бы не спешат выпускать переродков или стравливать нас друг с другом. После двадцати смертей в день открытия Игр нам даруют временное затишье. Наше представление их устроило.

С наступлением темноты арена оглашается ревом гимна. Я набрался достаточно сил, чтобы подползти к краю зарослей и посмотреть на флаг Панема в небе. Настало время для памятных фото погибших трибутов – легкий намек на положение вещей на арене. Сегодня двадцать. Я растопыриваю пальцы на земле, подгибаю по одному на каждую смерть. Пройдя два круга, узнаю, как справились новички.

Когда появляется первый павший трибут, сразу замечаю форму – цвета зеленых соплей, это девушка из Дистрикта-1. Кажется, ее звали Карат. Потом мы перескакиваем к Арчину, юноше из Дистрикта-4, который выбил меня трезубцем из колесницы. С облегчением узнаю, что Дистрикт-3 уцелел, в частности Ампер. Юноша и девушка в оранжевом из Дистрикта-5 поднимают число смертей профи до четырех. Следующим появляется один из моих голубков, Майлс, который задыхался в душе, и у меня сердце замирает. Профи заканчиваются на Дистрикте-5. Значит, остальные шестнадцать сегодняшних смертей на счету новичков. Их показывают одного за другим. Второй голубок, Вело из Шестого. Оба юноши из Седьмого. Все четверо из Восьмого. Все четверо из Девятого. Обе девушки из Десятого. Тайл, юноша из Одиннадцатого. Мизинец на левой руке остается поднятым. Остался один трибут. Еще кто-то из Одиннадцатого или один из моих?

Вайет. Вайет Келлоу, чья удача кончилась. Поверить не могу, что мне так больно. Несколько дней назад я и в союзники его не хотел. На самом деле он был неплохим парнем, просто с семьей ему не повезло. В Дистрикте-12 они сочувствия точно не дождутся.

«Как там ставки, мистер Келлоу? Заработали сегодня на своем мальчике?»

Большинство жителей так, конечно, не скажут, но и других не одернут. Мне трудно их осуждать.

Задаюсь вопросом, как умер Вайет, и сразу понимаю: он наверняка оберегал Лулу, когда его не оберегал никто. Включая меня – ведь я удрал и предоставил новичкам драться друг за друга. Знаю, я должен был так поступить, чтобы исполнить план Бити, но все равно чувствую себя паршиво.

Во мне поднимается гнев при мысли о жертве Вайета и о том, как Капитолий стравил трибутов среди этой ядовитой красоты. Играм нужно положить конец! Здесь и сейчас. Каждая смерть увеличивает важность успешного завершения заговора. Сосредоточься, велю я себе, и продираюсь сквозь туман в голове. Вспоминаю, что все четверо ребят из Девятого мертвы. Успел ли Ампер утащить подсолнух до того, как планолет забрал их тела? Без взрывчатки мы бессильны. Может, даже с нею мы ничего не добьемся, но без нее тем более.

Небо гаснет, представление окончено. Я ползу обратно к гамаку, обнимаю рюкзак и дрожу, пока не удается заснуть.

Утром просыпаюсь поздно и вижу перед собой пару ясных зеленых глаз. Серый кролик нырнул в заросли и затаился всего в паре футов от меня. Может, это обычный зверек, которого бросили в это жуткое место, и ему так же страшно, как и мне. Может, он привык к людям и отыскал меня потому, что голоден и понял, что все растения, трава и все прочее ядовиты, как и вода. Смышленый компаньон мне не повредит. Беру яблоко, откусываю кусочек и осторожно протягиваю новому другу. Выждав, он придвигается ближе, поводит носом и начинает пощипывать угощение. До меня доходит, что так я наверняка узнаю, ядовиты яблоки в рюкзаке или нет, и мне становится паршиво, ведь теперь я и без того в долгу перед кроликами: один разбудил меня на диске, другой пожертвовал жизнью возле ручья, чтобы меня предупредить. Погодите, неужели я говорю, что он знал об отравленной воде и решил меня защитить? И этот кролик сделал бы то же самое? Ладно, ладно, знаю, я слишком переоцениваю кроликов. И все же не хочу, чтобы перед смертью мне пришлось прикончить союзника, особенно серо-голубиного окраса.

К счастью, зверек не умирает, и я вгрызаюсь в замечательно вкусное яблоко, оценивая свое положение. Итак, вчера погибло двадцать: четверо профи, шестнадцать новичков. Плохие цифры. Пусть я не Вайет, даже мне ясно, что нас было вдвое больше, чем профи, а теперь мы почти сравнялись. Хотя мы и умнее, они подавят нас грубой силой. Боюсь, теория Ампера не так уж хороша на практике. Впрочем, теперь, после окончания резни, сила разума и единство могут дать новичкам преимущество.

– Найди Хеймитча, – раздается тихий шепот.

– А-а! – От неожиданности я запутываюсь головой в веточках.

– Найди Хеймитча.

Мои ботинки обхватывают детские ручки, и над ними возникает лицо Лулу, перепачканное засохшей кровью и землей.

– Нашла, – говорит она.

Кролик бросается наутек, и я едва сдерживаюсь, чтобы не последовать за ним. Лулу? Она ведь не часть плана. Как она меня нашла? За ней следили?

Кусты больше не видятся мне безопасным убежищем.

– Привет, Лулу, – говорю я, стараясь казаться спокойным. – Ты одна? Остальные с тобой?

– Гора.

Похоже, мы здесь вдвоем. После того как я побежал налево, все побежали направо.

Лулу тянет меня за ботинки, чтобы я пошел с ней, и задом наперед выползает из кустов. Не зная, чего ожидать, я достаю нож и держу наготове копье. Вроде бы местность тихая и пустынная. Может, на гору пошли обе стаи.

Оглядевшись, я мигом решаю загадку, как девочке удалось меня отыскать. Я сломал несколько веток, когда заползал в заросли, и, что особенно позорно, оставил свой носовой платок висеть на веточке, словно приветственный плакат. Иллюзия, что я успешно замаскировался, выглядит крайне глупо. Мне просто повезло, что мимо не прошел профи. Даже появление Лулу грозит неприятностями негоднику, якобы настроенному лишь на победу. Впрочем, в интервью я говорил, что новичкам рядом со мною сто процентов ничего не угрожает, а она вроде как из моего дистрикта. Пожалуй, я могу за ней приглядеть, по крайней мере пока не появится Ампер и я не переключусь на свою главную цель – резервуар.

Лулу таращится на яблоню и тихо поет:

Сойка-пересмешница на веточке

Свила гнездо, в нем деточки,

Яблочки пора срывать,

Надо быстро улетать,

Улетать,

Улетать,

Яблочки пора срывать,

Поскорее улетать со мной.

Она тянется к яблоку, и я хватаю ее за руку.

– Нет-нет, не трогай! Это плохие яблоки. У меня есть хорошие! – Я вкладываю девочке в руку блестящее красное яблоко из рюкзака и сажаю ее на землю. Как обычно, она набрасывается на еду с жадностью. Похоже, придется глаз с нее не сводить, чтобы не наелась ядовитых фруктов. Удивительно, что она вообще столько прошла. Наверное, на лугу было безопасно, а в темноте фруктов не видно. Судя по грязи на одежде, спала Лулу на земле.

Я чищу для нас парочку вареных яиц. Хочется расспросить девочку про Вайета, но она наверняка видела, как он погиб, может, даже перепачкалась его кровью, и я не хочу лишний раз ее тревожить.

– Кто велел меня найти, Лулу?

Она постукивает по больному уху.

– Найди Хеймитча.

Это останавливает меня на полуслове. Распорядители? Зачем им посылать ее ко мне? Вряд ли они задумали что-то хорошее.

– Убийцы, – добавляет Лулу, ковыряя засохшую кровь на щеке.

Она доедает свое яйцо, потом приканчивает и мое. Начинает рыться в рюкзаке, находит картофелину. Я осторожно вынимаю овощ из ее руки:

– Позже. На ужин.

Даю ей напиться, боясь, что она в любой момент может броситься к ручью. Девочка и так накачана наркотиками или зомбирована – не хватало еще ей заболеть. Ясно, что своим появлением она нарушила мои планы. Понятия не имею, справлюсь ли со своей задачей, пока она ходит за мной хвостом, но и бросить Лулу в лесу на растерзание профи я тоже не могу. Как сказал Вайет, теперь она наша. Как бы там ни было, теперь она часть заговора.

Смачиваю платок и вытираю ей лицо.

– Пойдем, Лулу, поищем твою змею.

Девочка радостно вскакивает на ноги. Ориентируясь по солнцу, веду ее на север. До встречи с Ампером нужно сделать два дела, а ведь он может появиться в любой момент. Во-первых, найти камешек для высечения искры и убедиться, что я могу разжечь огонь с помощью своего огнива. Во-вторых, отыскать лаз для переродков, вероятно, под цветочным холмиком, через который можно проникнуть в тоннель.

По пути я приглядываюсь к камешкам. Лучше всего сгодилась бы кремневая галька, хотя Ленор Дав сказала, что подойдет любой камень, из которого можно высечь искру. Между деревьями их нет, но где-то я видел цветные камешки, сверкающие на солнце… в ручье! Верно. Когда меня рвало, сверкающие камешки подмигивали мне со дна. Если вода отравлена, стоит ли рисковать, суя в нее руку?

Лулу проявляет слишком большой интерес к кусту малины; я отвлекаю ее вторым яблоком и ускользаю к ближайшему ручью. Кончиком копья поддеваю несколько камешков и выталкиваю на берег. Вытираю их листьями, слегка обливаю чистой водой и беру с собой. Возвращаюсь к Лулу как раз вовремя, чтобы не дать ей наесться ягод. Действую на опережение и выдаю ей сырую картофелину, от которой откусил вчера, и сам съедаю пару кусочков, чтобы успокоить бурчащий живот. Вскоре с картошкой покончено.

На полуденном солнце камешки сохнут быстро. Даю их Лулу подержать, подчеркивая важность этого дела, чтобы ее хоть чем-то занять. Развязываю шнурок, беру огниво в руки и любуюсь, как солнце играет на головках птицы и змеи. Позволяю себе помечтать о Ленор Дав, представляя ее на Луговине со стадом гусей или перед стареньким телевизором, который Тэм Янтарь умудряется поддерживать в рабочем состоянии. Не на площади, где все желающие могут понаблюдать за Играми на большом экране, а уединенно, в смешном покосившемся домишке музыкантов.

Не стоит ли изобразить, будто я и сам не знал, что пронес на арену огниво? Вряд ли мне поверят, раз уж я собирал камни. Напротив, лучше по-прежнему разыгрывать из себя негодника и признаться, что я перехитрил распорядителей. Негодник – не бунтарь. Просто плутишка, которому позарез охота победить в Играх.

– Видишь, Лулу? Это наш шанс на горячую еду! Давай начнем с розового камешка.

Лулу выбирает из нашего запаса розовый и кладет мне в протянутую руку. В другую беру огниво и пытаюсь высечь искру, с размаху ударяя стальной кромкой по поверхности гальки. Ничего. После трех попыток понимаю, что зря стараюсь.

– Зеленый, – говорю я Лулу.

Тот тоже бесполезен. По мере того, как мы перебираем груду гальки, начинаю падать духом. Вдруг на арене нет ни единого подходящего камешка? Бити не сказал, что их нет, заставив меня надеяться. Если не найду, весь план провалится, и останется лишь ждать, когда Сноу меня убьет.

Лулу дает мне последний камешек – длинный, грязно-серый кристалл. Может, кварц? Как следует ударяю, на всякий случай протягивая по нему огнивом для лучшего результата. Летит сноп искр – ура, годится! Лулу хлопает в ладоши, я облегченно выдыхаю.

– Вечером поедим печеной картошки, – обещаю я с усмешкой.

Судя по тому, что стаи переродков на нас не бросаются, распорядители решили закрыть глаза на мое нахальство. Оно придает Играм некую безобидную перчинку. Теперь Мэгз и Вайресс знают, что мне нужно кормить Лулу, и я надеюсь получить какое-нибудь дополнение к картофелю.

Лулу шумно зевает, сворачивается калачиком, словно котенок, и засыпает. Подозрительно быстро. То ли распорядители вновь накачивают ее наркотиками, то ли ей просто не удавалось здесь отдохнуть. Пытаюсь ее разбудить, встряхнув за плечо; она кривится и что-то бормочет. И как быть? Нести девочку я не смогу, слишком слаб, бросать ее тоже нельзя. Похоже, настало время запечь картофелины.

Сначала нужно сложить костер. Я брожу неподалеку, стараясь не удаляться от Лулу, собираю самые сухие сосновые иголки, щепки и мелкие веточки. Так меня учила Хэтти: избегать мокрых дров, чтобы предельно снизить количество дыма. К чему кричать во всеуслышание, что нарушаешь закон, даже если все об этом знают?

Заодно успеваю осмотреть искусственные холмики. Они выглядят одинаковыми: около восьми футов в диаметре, два фута в высоту, идеально круглые. На каждом посажены разные цветы, названия обозначены на медных табличках у основания, почти как в особняке Плутарха. Здесь владения распорядителей Игр, значит, доверять табличкам вряд ли стоит, но я все равно читаю названия, надеясь на подсказки. Крокус, тигровая лилия, анютины глазки. Пытаюсь не думать о том, что скрывается под некоторыми из них.

Вдруг замечаю табличку со словом «ясенец». Во дворе у музыкантов произрастает удивительная подборка цветущих растений, которые они выкапывали в лесу десятки лет и сажали перед домом без всякого разбора и замысла. С конца марта по ноябрь там обязательно найдется какой-нибудь благоухающий куст или цветок во всей красе, и Ленор Дав обычно украшает ими волосы, когда готовится к выступлению. Лишь ясенец она не берет никогда. «Слишком опасно», – пояснила мне она и показала почему, прикоснувшись зажженной спичкой к стеблю с сиреневатыми цветочками. Пламя взвилось со свистом и опять исчезло, ничуть не повредив соцветия. «Представь, если это случилось бы с моими волосами!» – воскликнула она со смехом.

Используя кусочки картона от коробки с яйцами, я быстро разжигаю небольшое пламя. Понемногу скармливая ему сосновые иголки и веточки, получаю вполне годный костер почти без дыма и поддерживаю его, подкладывая сухие ветки. Примерно через час набирается достаточно углей для запекания картошки; я прикапываю три штуки и сажусь ждать.

Выстрел из пушки возвещает о том, что погиб еще один трибут. Осталось двадцать семь. Профи? Новичок? До ночи узнать не выйдет.

Картошки становятся мягкими, я бужу Лулу, и мы быстренько расправляемся с ними и с парочкой яиц. Мне уже гораздо лучше – наверное, остатки яда вышли, да и ей полегчало после дневного сна. Огонь надо бы потушить, но мне жаль тратить бесценную воду, и я оставляю угли дымиться, чего Хэтти никогда бы не допустила. «Только отвернись, и вспыхнет пламя», – сказала бы она. Что ж, если арена сгорит, тем лучше.

После успеха с огнивом я настроен более оптимистично. Теперь нужно найти люк. Холмиков слишком много, вряд ли каждый скрывает лаз, ведущий в тоннель подземного этажа. Бити говорил: «Постарайся отыскать вход для переродков – наблюдай, куда они вернутся после нападения». Переродков я пока не видел, поэтому продолжаю двигаться на север в поисках подходящего холмика.

Лулу считает, что мы ищем змею, это удерживает ее внимание и заставляет проворно шагать вперед чуть впереди меня. Двигаясь на север, я почти о ней забываю, слишком озабоченный возможными опасностями и установкой бомбы. Огонь поднести к шнуру, шнур – к детонатору, детонатор вставить во взрывчатку…

Восторженный визг приводит меня в чувство. Лулу ныряет к ближайшему цветочному холмику, покрытому алыми цветами. Не знаю, почему девочка выбрала именно эти, ведь на остальные смотрела равнодушно. Бегу за ней, но она успевает раньше – взлетает на холмик, топчет зелень и зарывается лицом в красные цветочки. Увидев табличку, я слегка расслабляюсь. Растение мне знакомо, я узнаю легкий мятный запах. Я даже помогал Бердоку собирать его для Астрид, чтобы делать лекарства в аптеке. Это лимонная мята – лечебное растение, растущее у нас в горах, и Лулу явно с ним знакома.

Хлеб с зернышками, дым от потушенной свечи и теперь алые цветочки – все это каким-то образом переносит Лулу домой. Бабушка говорила, что запах прочнее всего застревает в памяти, запоминается лучше, чем звуки и картинки. Разве суп из фасоли с ветчиной не перенес меня обратно в Двенадцатый?

Лулу вдыхает аромат так глубоко, что начинает задыхаться, и я решаю, что пора ее оттуда вынимать, невзирая на приятные воспоминания. Кладу вещи на землю, обхватываю девочку руками… И вдруг она начинает кашлять. Оттаскиваю ее от цветов, Лулу садится на пятки и издает сдавленный звук. Девочка с головы до ног покрыта желтой пыльцой, и я думаю: наверное, аллергия. Смачиваю платок, начинаю ее вытирать.

– Давай дыши, – говорю я ободряюще. – Обычные цветы…

Однако на арене нет ничего обычного. Из глаз, носа и рта Лулу внезапно идет кровь – последнее напоминание о нашем дорогом президенте, – и я понимаю, что ошибся.

– Лулу! – кричу я. – Лулу, держись!

Она падает на меня, и я баюкаю ее, как ребенка, когда начинаются конвульсии. Ничего не могу поделать, только беспомощно смотрю. На миг Луэлла и Лулу сливаются воедино. Передо мной просто девчонка со смешными хвостиками, с которой я знаком всю жизнь, и я готов на что угодно, лишь бы избавить ее от страданий.

Кожа Лулу начинает синеть.

– Хватит! – молю я распорядителей. Они могут остановить агонию нажатием кнопки. Вырубить ее, как на интервью, вогнав ей смертельную дозу успокоительного через аппарат, закрепленный на груди. Избавить ее от мучительной смерти.

Однако муки не прекращаются, и во мне вскипает ярость.

– Хватит! Она не игрушка!

Нащупываю спрятанный под туникой Лулу аппарат. Мощный рывок, и девочка свободна.

Глава 17

Тело у меня на руках обмякает, и раздается выстрел из пушки, подтверждая ее смерть. Кем бы Лулу ни была, с ней покончено. Хрупкая, истощенная фигурка лежит неподвижно, отныне вне досягаемости Капитолия. Я склоняюсь и шепчу в ее больное ухо личное послание для распорядителей: «Это вы с ней сделали. Вот кто вы на самом деле!» А потом я говорю за Лулу, ведь она больше не может этого сделать: «Убийцы».

В ответ появляется планолет, ожидающий, когда же я отойду, чтобы забрать тело.

Лулу не суждено лежать на холме со мной и Луэллой. Нельзя отправить в Дистрикт-12 два тела, не расписавшись в своей некомпетентности. Куда же ты попадешь, малышка? Обратно в Одиннадцатый? В почву Капитолия? Или тело сожгут, не оставив от тебя и следа? В любом случае я – последний, чья рука прикоснется к тебе с искренней заботой.

Мысль о том, что руки капитолийцев с ней расправятся, приводит меня в бешенство. Я не могу отдать ее без боя, как и мою Луэллу! Беру девочку на руки и иду в самую чащу леса. Показывают ли меня зрителям?

Видят ли те мой отказ отдать Лулу? Капитолийские зрители, наверное, прильнули к экранам. Негодник вновь сбегает с подругой из своего дистрикта! Сейчас распорядители ему устроят! Заливистый смех, звонки друзьям: вы это видите?

Тело Лулу заметно легче, чем Луэллы. Ярость, придававшая ей веса, исчезла. Захожу в растущие неподалеку ивовые заросли и присаживаюсь на корточки, краем глаза замечая планолет над головой. Металлические челюсти опускаются, застревают в ветвях, поднимаются и делают вторую попытку. Им до нас не добраться. Пока она в безопасности.

Переведя дух, я понимаю, что играю на руку Сноу. Именно такое поведение мне запрещено демонстрировать, и последствия себя не заставят ждать. Смертельные последствия. Тогда я потеряю шанс взорвать резервуар. Как же все переиграть? Вынести им Лулу и сделать вид, что я нахально пошутил? Положить ее на землю, убежать и спрятаться? Оставаться на месте, подождать, когда челюсти прорвутся сквозь кроны, и услужливо положить в них девочку?

Нерешительность меня буквально парализует. Похоже, распорядители в том же состоянии. Планолет висит в воздухе, челюсти вытянуты. Мы ждем, кто кого переупрямит. Мирная картинка, если бы не чувство надвигающейся опасности.

Она приходит в виде ярко-синей бабочки. Почти того же оттенка цвета электрик, в который одеты трибуты Дистрикта-3. Насекомое проскальзывает между ветвями и садится неподалеку. Не могу оторвать глаз от узора в виде крошечных золотистых молний, украшающего ее крылышки. Вторая бабочка садится у меня над головой. Третья пикирует на тыльную сторону руки, которой я прижимаю к себе залитое кровью лицо Лулу. Словно в замедленной съемке она высовывает жало, вонзает мне в руку, и от кожи отскакивает крошечная искра. Вспышка боли меня ослепляет, с губ невольно срывается крик, Лулу падает на землю.

Зрение возвращается как раз вовремя, чтобы я успел заметить, как вторая бабочка летит мне в лицо. Щеку пронзает, как я теперь понимаю, разряд электрического тока, словно у бабочек в жала встроены шокеры. Спасибо президенту Сноу.

Меня охватывает дикая паника. Единственное, что я понимаю, – не хочу, чтобы меня снова ужалили. Выскакиваю из ивовых зарослей, оставив Лулу распорядителям. Сидящие на окрестных деревьях сотни бабочек внезапно оживают. Я несусь во всю прыть в глубину леса, думая лишь о спасении; они преследуют меня роем, причем летят вовсе не так, как бабочки у нас дома – медленно, неуверенно, словно пьяные, а строем. Подскакиваю и петляю, пытаясь их запутать, но они продолжают втыкать в меня жала, и тело немеет. Этим тварям недостаточно того, что я бросил Лулу, им явно хочется меня помучить. Такое вот наказание, причем весьма публичное.

Пытка кажется бесконечной, я буквально теряю разум… и вдруг падаю, уткнувшись лицом в клумбу. Вскакиваю в ужасе, не желая повторить судьбу Лулу, падаю в кучу листвы возле холмика, отчаянно вытираю лицо. Это же не лимонная мята – это ясенец! Стайка бабочек идет на снижение, и у меня возникает идея. Вынимаю из кармана огниво и камешек, начинаю высекать искры, осыпая ими цветы. От растений вздымается пятифутовое пламя, пожирает бабочек и ударяется мне в грудь, потом исчезает. Рубашка несколько секунд светится, словно куча углей, и вновь становится черной – она огнеупорная! В воздухе кружатся несколько обгоревших остовов, однако атака окончена. Отставшие от роя переродки с невинным видом уносятся прочь.

Я валяюсь на земле, хватаю воздух ртом и осматриваю тело в поисках ран. Ни малейшего следа – ни волдыря, ни царапины. Лишь память об ужасной боли. Прижимаю губы к огниву, надеясь, что Ленор Дав меня видит и знает: я благодарен ей за спасение.

Переродки! Ну конечно! Вот и шанс проследить за ними до цветочного холмика! Впрочем, от радостных прыжков я воздерживаюсь: недавняя атака кое-чему меня научила. «Хоть раз в жизни веди себя по уму, – думаю я. – Делай что нужно, но не подвергай риску план». Зачем мне пускаться в погоню за бабочками-мутантами? Ответ лишь один: чтобы отомстить.

Когда вспыхнул ясенец, ближайшая ветка загорелась. Отламываю ее от дерева и мчусь туда, где скрылись бабочки. Заметив вспышку синего, я понимаю, что на верном пути. Продираюсь еще двадцать ярдов через лес и выбегаю к клумбе, покрытой цветущими кустами. Она съехала в сторону, словно на направляющих, открывая шестифутовый прогал прямо в середине круга. Туда лениво залетают бабочки. Чтобы произвести впечатление на распорядителей, я накидываюсь на переродков, бешено размахивая факелом, поджигаю штук пять и вдруг замечаю, что прогал начинает закрываться. Словно в последнем отчаянном усилии, кидаюсь за замыкающей строй бабочкой и успеваю воткнуть между створками люка ветку. Тот захлопывается, ломая дерево, но оставляя узкую щель возле стыка. Делаю вид, что не заметил, и плюхаюсь на землю рядом с клумбой. На табличке написано: бабочкин куст. Ну, теперь точно не забуду.

Раздумываю, не пойти ли поискать Лулу. Впрочем, ее наверняка уже забрали. Лучше вернуться к холмику с лимонной мятой, по возможности не вдыхая аромат, и забрать вещи. Так и делаю. Вокруг по-прежнему ни души.

Снаружи моя кожа выглядит гладкой, как попка младенца, но после многочисленных ударов током я весь дерганый и вряд ли еще на что-нибудь сегодня гожусь. Я и так добился обеих целей: разжег огонь и нашел лаз для переродков. Тени удлиняются, значит, пора искать место для ночлега, учтя ошибки прошлой ночи и негодного укрытия. Голова больше не кружится, поэтому выбираю крупное дерево с густой листвой поближе к бабочкиному кусту и взбираюсь по веткам на высоту тридцати футов. Подвешиваю гамак между двумя крепкими стволами: если одна сторона подведет, я упаду в развилку. На занятиях устраивать дома на деревьях нам не рекомендовали, однако идея вновь спать на земле меня не привлекает. Изголодавшись, съедаю три яйца и пару яблок. Спонсоры наверняка скоро пополнят мой запас продуктов. Сквозь деревья закат сначала светится золотом, потом становится оранжевым, как горящие угли, и догорает, оставляя меня в темноте.

При звуках гимна я устраиваюсь так, чтобы видеть небо. Первый трибут. Опять в ядовито-зеленом. Юноша из Дистрикта-1, не Панаш. Потом Лулу, снятая со змеей. Найдется ли во всем Панеме родственник или друг, который ее узнает? Маккоям наверняка известно, что это не их дочь. Небось плачут и гадают, куда подевалась их любимая девочка. Хорошо, что мне ничего не придется им объяснять.

Погибло пять профи и семнадцать новичков. Нас осталось двадцать шесть.

Лес затихает. Сквозь деревья светит ярко-желтая луна. Честно говоря, я уверен, что на этой стороне арены, кроме меня, больше никого нет, хотя никогда нельзя знать наверняка. Интересно, чем занимается Мейсили – из Двенадцатого теперь остались только мы вдвоем, – и суждено ли нам увидеться вновь? Нелепо скучать по Мейсили Доннер, и все же так вышло.

Порадовавшись, что не храплю, позволяю себе провалиться в сон без сновидений.

Внезапно просыпаюсь и вижу: над головой, в подсвеченных солнцем ветвях, запутался серебристый парашютик с увесистым свертком. Первый подарок от спонсоров! Вынимаю его из веток, кладу на колени, делаю глубокий вдох – там может быть что угодно! – и разворачиваю. Дюжина горячих белых булочек прямо из печи, брусок оранжевого сыра и бутылка, похожая на винную, к ней в придачу стеклянный кубок на длинной ножке. Это вызывает у меня улыбку. Вынимаю из бутылки пробку и нюхаю. Виноградный сок. Наверняка кому-то подарок обошелся недешево. Послать воду было бы более разумно, учитывая, что первый галлон на исходе, но я не жалуюсь. У нас дома виноградный сок – большая редкость, припасаемая для пунша на день рождения или свадьбу. Кто же его послал? Леди с кошачьими ушами? Джентльмен, на которого я плюнул? Двоюродная бабушка Мессалина? Сейчас мне все равно.

Заношу бутылку над элегантным кубком, любуюсь, как сок заполняет сначала полую ножку, затем чашу. С понимающей усмешкой обращаюсь к публике и произношу тост: «Спасибо, мои собратья-негодники из Капитолия!» Потом делаю медленный глоток, смачивая пересохший рот. До чего хорошо! И дело тут не только во вкусе, но и в счастливых воспоминаниях, которые навевает виноградный сок. Мне приходится себя сдерживать, чтобы не выпить все залпом. В сочетании с парой свежих булочек и кусочком жирного сыра напиток придает мне достаточно сил, чтобы встретить новый день.

За завтраком размышляю, чем же я заслужил столь щедрый подарок от капитолийских спонсоров. Я избежал бойни у Рога, обзавелся оружием и припасами, пережил отравление, разжег костер, приготовил еду, подпалил бабочек и нашел дерево для ночлега. Вывод: я вполне предприимчив и эгоистичен, то есть имею шансы на победу.

Боюсь, из-за того, что я бросил новичков, в дистриктах думают обо мне плохо. Попытка спасти Лулу могла слегка улучшить ситуацию. Если взорву арену, то в Двенадцатом мне точно будут рады. Впрочем, на возвращение домой я не рассчитываю. И все же мне хочется, чтобы Сид мной гордился, а не стыдился меня до конца своих дней.

Раз уж я встал лагерем возле своего цветочного холмика, то никуда идти не нужно. Заняться тоже нечем, только ждать, когда появится Ампер с детонатором в своем талисмане и взрывчаткой в подсолнухе из Дистрикта-9. Первый и второй дни Игр меня порядком вымотали, поэтому я просто отдыхаю в гамаке, поглядывая, не летят ли бабочки. К полудню начинаю тревожиться. Нужно было лучше продумать нашу встречу! Лес расстилается и вширь, и вглубь, мы с Ампером вполне можем разминуться. Вдруг до северного края арены еще много миль? Надо держать это в голове, когда заберусь в тоннель, ведь до резервуара придется идти долго.

Решаю поискать Ампера.

Убирая припасы в рюкзак, я аккуратно оборачиваю кубок гамаком, натыкаюсь на бинокль и решаю его опробовать. Лезу повыше, чтобы получить лучший обзор. Сидя на самой верхушке дерева, которое возвышается почти над всеми соседними, вижу очень далеко. Меня вновь поражает красота местности, безмятежный лес, идеально ровный луг, снеговая вершина, над которой сейчас сияет радуга. По моим прикидкам, гора находится милях в пяти-шести отсюда. Вероятно, там охотятся друг на друга остальные ребята. А я тут, один на один с распорядителями. Море деревьев у меня за спиной вроде бы тянется дальше, но вдали сходится в одну точку и слегка плывет, поэтому непонятно, насколько это далеко. Наверное, там конец арены.

На лугу возле Рога мелькает синий всполох, движется к лесу. Ампер? Боясь потерять его среди деревьев, спускаюсь на землю и иду к лугу, надеясь перехватить союзника. По пути делаю ножом маленькие, незаметные зарубки внизу стволов, чтобы найти дорогу обратно. Я все дальше от цели, но мне нужен Ампер, иначе ничего не выйдет.

Дойдя до края леса, я взбираюсь на скалу и изучаю луг в бинокль. Все в порядке, Ампер примерно в миле от меня идет сюда. Мрачное и грустное лицо, резко изменившееся за пару страшных дней, напоминает мне о том, что я еще легко отделался. На шее у него висят два талисмана с подсолнухами, один запачкан кровью. Хорошо хоть, мальчику не пришлось видеть, как гибнут его собратья по дистрикту – в небе их портретов не показывали. Наверняка еды ему перепадало мало. Если хочу, чтобы он был в состоянии действовать и помог со взрывом… Приготовить ему сэндвичей?

Погодите-ка, что я опять делаю? Почему негодник, удрав от новичков, заметил в бинокль Ампера и вернулся на край леса? С Лулу было по-другому, она сама меня нашла. Мое поведение наверняка выглядит подозрительно, словно я его специально поджидал. Зрители это вряд ли заметят, но что подумают распорядители? Я заявил, что забочусь лишь о себе. Что заставит меня вернуться к Амперу? Ответ «взрывчатка» не годится. Что даст мне выжить подольше? У меня есть еда, вода, угольные таблетки и оружие – что может предложить мне Ампер?

Единственное, чего мне не хватает, – информация. Я знаю, кто мертв… Но кто их убил и как? Каким оружием владеют профи? Нашли ли они здесь неядовитую еду и воду? Кроме Лулу, я не видел никого, а ее кладезем информации не назовешь.

Тогда ладно. Негоднику понадобилась информация.

Нахальный. Печется лишь о себе. Насмешливый. Добр к другим новичкам. Я прокручиваю в голове все эти черты, чтобы представить зрителям цельный образ, однако тут приходит Ампер, бросается меня обнимать, и я просто хлопаю его по спине и говорю:

– Привет, приятель.

Поразительно, насколько маленьким кажется теперь этот ответственный парнишка. Ростом он не выше Сида и изрядно напуган. Увы, выбраться с арены не дано даже самому сообразительному мальчишке.

– Ты нужен новичкам, – говорит Ампер. – Меня послали за тобой.

Хорошо. Пусть распорядители так и думают.

– Мы уже об этом говорили. Мне не зря дали за тренировки единицу – я для вас опасен, – говорю я специально для зрителей. Не хочу, чтобы подарки закончились из-за того, что я увиливаю от обязанностей перед союзниками. Сиду тоже нужно услышать, почему я их бросил.

– Лулу удрала. Потом мы увидели ее фото в небе.

– Вот тебе наглядный пример, – киваю я, отступая на шаг. – Нашла меня, теперь мертва. Мы не знали, что цветы здесь ядовитые.

– Так они тоже отравлены?

– По крайней мере лимонная мята. Зато ясенец пригодился, когда мне понадобилось поджарить бабочек-мутантов, которых натравили на меня распорядители. Ты голоден? – Ампер энергично кивает. – Как насчет обмена? Ланч на новости с горы?

Устраиваю на скале настоящий пикник: булочки, сыр, яйца, яблоки и кубок виноградного сока. Мой союзник жадно набрасывается на еду, и я даю ему поесть спокойно, может, впервые на арене. У него нет при себе никаких припасов, лишь топор за поясом и шляпа от солнца, сделанная из листьев. Он заканчивает, утирает губы и вздыхает:

– Жаль, не могу поделиться с остальными. Почти вся еда досталась профи.

– Как вы справляетесь, ребята?

– Тяжело. Потеряли уже семнадцать. Всех, кроме Лулу, во время резни у Рога.

– Никто не отравился?

– Велли почти сразу выяснила, что все отравлено. В рюкзаке у Халла нашлась бутылочка с противоядием в виде сиропа. Никто из наших от яда не умер.

– Сироп? Мне досталось вот что. – Достаю таблетки и показываю. – Иначе я бы умер.

– Представляю, как нелегко тебе пришлось одному!

Я пожимаю плечами.

– А Вайет? – Не могу не спросить.

Ампер лезет в карман и отдает мне талисман Вайета.

– Панаш убил. И еще пятерых. Мечом. Марита лихо орудует трезубцем. Силка использует топор, острый как бритва, и я видел… – У него перехватывает дыхание.

– Не надо, я понял. Мейсили там как, в порядке?

– Даже не знаю. Она отделилась от нас во время бойни. В небе я ее вроде бы не видел. Думаю, она все еще на горе, как и остальные новички. Пытаемся держаться вместе, как договаривались. Профи нас преследуют.

Мне приходит в голову подлая мысль, что Мейсили примкнула к профи. Потом я вспоминаю, как она сцепилась с Силкой при первой же встрече, и мне становится стыдно. Рассматриваю ожерелье, которое она сплела, чтобы сохранить монетку Вайета. Эта девчонка потратила большую часть тренировочного времени, помогая новичкам достойно оформить свои талисманы, хотя могла бы учиться тому, как защитить себя на арене. При всей своей вредности Мейсили Доннер – не перебежчица!

– Где бы Мейсили ни находилась, – говорю я Амперу, – она наверняка доставляет профи неприятности. Можешь быть уверен!

Я вешаю на шею талисман Вайета, и у меня возникает чувство, что со мной рядом и он, и Мейсили.

Мы с Ампером просто сидим, наслаждаясь прохладным ветерком, смотрим на нереально красивый цветущий луг, слушаем птичек. Наливаю еще сока, и мы пьем по очереди. Все наши потребности учтены, каждый элемент пейзажа способствует расслаблению. Мы буквально обернуты в мягкий кокон удовольствий перед лицом неминуемой гибели.

– Значит, не вернешься? – спрашивает Ампер.

– Вам это не поможет. Я – магнит для перерод-ков. И уж точно не знаток цветов.

– Хотя бы покажи мне лес! Нам нужно уходить с горы, но никто не знает, хуже здесь или лучше.

– Если хочешь. Не обещаю, что смогу защитить тебя от распорядителей.

Ампер смеется.

– Ну ты и сказал, Хеймитч! А кто смог бы?

Мы допиваем сок, и я веду Ампера в лес. Экскурсия по этой части арены – отличное прикрытие, хотя вряд ли я могу сообщить ему много сведений, кроме: «Осторожнее с ручьем, он отравлен. И фрукты, и вон те цветочки тоже». На самом деле я мог бы просто сказать, что здесь ядовито все, и на этом закончить. Тем не менее я продолжаю играть в экскурсовода. Показываю ему искусственные холмики-клумбы с лимонной мятой и ясенцем, оставляя бабочкин куст напоследок.

– Вот сюда залетели бабочки-мутанты. Те, которых я не успел поджарить.

Ампер замечает ветку в люке, однако вслух спрашивает:

– Думаешь, находиться рядом с их домом не опасно?

Дом. Он назвал это домом! Неужели так сильно скучает по своему? Двенадцать лет, всего пять футов росту… Голос еще не изменился. Если я тоскую по своим, каково же приходится этому мальчишке?

– Вряд ли их осталось много. Я почти всех сжег. Если что, вдвоем мы с ними управимся. И они не смертельны, просто бьют током, когда жалят. Меня кусали десятки раз, и я в порядке. Так что, наверное, здесь безопаснее, чем во многих других местах, поскольку распорядители не держат всех переродков в одном месте. – Так ли это? Возможно. Опять же, чем не объяснение, почему мы должны болтаться возле клумбы?

– Ты не против, если я здесь немного отдохну?

Глаза у него опухшие от усталости.

– Конечно, Ампер. Особых планов на сегодня у меня нет. – Устраиваю ему постель из своего гамака, он немного ворочается, потом засыпает. Я невольно думаю о том, что все малыши рано или поздно приходят ко мне. Луэлла. Лулу. Ампер. Я никого не могу защитить. Почему же они ко мне прибиваются?

Ампер проваливается в глубокий сон, и я начинаю готовиться, собирая ветки и сосновые иголки, как вчера. Действовать будем ночью, и огонь – моя обязанность, и для освещения, и для поджигания шнура. Вчера факел от бабочек хорошо себя показал, и я отламываю еще несколько веток с дерева вроде бы того же самого вида. Не желая тратить дрова понапрасну, я складываю костер, но пока не зажигаю. Сегодня никаких картошек. Оставлю их для Ампера – у него больше шансов уцелеть, чем у меня.

Если сделаю все правильно – взорву резервуар и устрою наводнение, – выжить мне вряд ли удастся: шести футов шнура не хватит, чтобы убежать далеко. Если меня не прикончит взрыв, то утопит вода. Утешаю себя тем, что любая из этих смертей лучше, чем все, что может предложить мне Капитолий, если я ухитрюсь выбраться с подземного этажа.

Надеяться на лучшее опасно – это может привести к ошибке, заставив меня неверно оценить ситуацию. Вспоминаю, как любила говорить бабушка: «Надежда умирает последней». Там, где я сейчас, надежда изрядно похожа на самогон: на время дарует забвение, но потом придется платить двойную цену.

Глава 18

Наступает вечер, и я разжигаю костер. Ампер просыпается, мы поджариваем хлеб с сыром, едим его с яблоками. Мой союзник не хочет возвращаться по темноте, и мы решаем, что он остается на ночь. Глядя на язычки пламени, я вспоминаю, что моя рубашка даже не занялась, когда вспыхнул ясенец. Ампер стаскивает носок и сует в огонь, где тот некоторое время светится, потом кончик начинает плавиться. Похоже на подсказку. Может, это защита, только от чего? Я видел лишь одну клумбу с ясенцем, но тут может много чего загореться, судя по одежде.

Словно вдохновившись приготовлением пищи на костре, Ампер говорит, что хочет поймать что-нибудь съедобное и отплатить мне за еду. Его талисман запутался в двух подсолнухах из Дистрикта-9, поэтому он снимает их все и выкладывает на землю. Потом отделяет свой шнур и говорит:

– Надеюсь, получится сплести из него силки. Как думаешь, звери здесь ядовитые?

– Может, кролики и обычные, – говорю я. – Видел, как один умер, попив воды из ручья, – похоже, они так же беззащитны перед ней, как и мы. Само собой, они могут быть переносчиками кроличьей лихорадки.

– Что это?

– Болезнь такая. Тебе она точно не нужна. Если мясо хорошенько прожарить, оно не опасно. – Мы всего лишь болтаем, чтобы сбить с толку распорядителей. Никто не собирается ни силки ставить, ни кроликов ловить, ни готовить их мясо. Мы даже завтракать здесь не планируем. – Стоит попробовать.

Ампер начинает распускать свое плетеное ожерелье, одновременно наматывая шнур на руку. Добравшись до конца, он что-то сует в моток тайком (наверное, детонатор).

– Утром попробую. Можешь взять себе все, что попадется. – Его взгляд падает на подсолнухи. – Хочешь подсолнух? Девятым наверняка бы хотелось, чтобы ты такой носил, ведь они вступили в союз с твоей подачи.

– На самом деле их убедила Мейсили. Видел бы ты, как они дали отпор Панашу! Вообразил, что делает им большое одолжение, позволяя примкнуть к профи, и они его отшили только так! – Я щелкаю пальцами и улыбаюсь, вспоминая. – Да, подсолнух я возьму. Хорошие были союзники.

Я вешаю на шею запачканный кровью цветок.

Начинается гимн, но лиц сегодня не показывают.

– Нас все еще двадцать шесть, – говорю я.

Ампер обнимает колени руками.

– Можем немного посидеть у огня? Мне не нравится, когда темно.

Хотя огонь нужен нам для заговора, это звучит правдоподобно. Ампер делает храброе лицо, но я представляю, какие впечатления преследуют его после резни у Рога.

– Давай поспим здесь, если хочешь. Вряд ли мы оба устроимся на дереве. Давай дежурить по очереди, – предлагаю я. – Отдохни еще немного.

– Попить можно?

Я даю ему полную флягу воды, он делает несколько глотков.

– Разбуди, когда надоест, – говорит Ампер. – Я буду готов.

Он набирает полный рот воды и ложится.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Сладких снов.

Через несколько минут он то ли спит, то ли хорошо притворяется. Я несу охрану, положив копье на колени, и жду, когда наконец воткну его в щель люка, чтобы открыть цветочный холмик. Мне радостно, что использую его для дела, а не чтобы отнять чью-то жизнь. Если удастся выбраться из Игр, никого не убив, это уже можно считать победой.

Я прощаюсь с теми, кого люблю. Бердок и Блэр, Хэтти, ма с Сидом. И, наконец, моя лучезарная Ленор Дав. Стараюсь не бояться. Говорю себе, что всем суждено когда-нибудь умереть, и мой черед настал. Отчасти утешает, что прежде меня ушли многие близкие люди: папа и бабушка, близнецы и Луэлла, Вайет и Лулу, многие новички… Возможно, Ленор Дав права, и я встречусь с ними, а когда-нибудь и с ней тоже, в другом мире. Или после смерти нет ничего, значит, больно тоже не будет. По большому счету, я просто не знаю.

Темнота сгущается, воздух остывает. Когда по моим прикидкам наступает полночь и зрители ложатся спать, а за шоу наблюдает лишь горстка распорядителей, я зажигаю факел. Присев на корточки, трогаю Ампера за плечо и тихо говорю:

– Эй, приятель, пора совершить невозможное!

Ампер мигом вскакивает, сует мне в руку свернутый в моток шнур.

– У тебя будет шестьдесят секунд, – шепчет он и передает мне взрывчатку в форме диска, которая на ощупь мягкая и липкая, как замазка.

Последний глоток воды явно пошел в дело. Убираю все в карман, и мы без лишних разговоров идем к цветочному холмику. Ампер держит факел, я вставляю кончик копья в щель рядом с веткой, которую оставил здесь вчера. Налегая на древко всем телом, раздвигаю створки. Те раскрываются – и снова начинают съезжаться, я едва успеваю распереть их копьем, удерживая лаз широко распахнутым. Сбоку виднеется лестница, уходящая вглубь.

Ампер передает мне факел.

– Жду тебя здесь.

Он выглядит совсем юным, стоя в неверном свете факела, вооруженный лишь топором, который вряд ли сможет удержать в руках. Я засовываю свой нож ему за пояс, взъерошиваю волосы, как Сиду, и говорю:

– Мой лучший союзник!

Он криво усмехается, и я спрыгиваю на лестницу. Держа факел в одной руке, начинаю спускаться. На тонких проволочных ступенях ноги кажутся мне деревянными и неуклюжими. «Левой, правой, левой, правой», – командую я себе. Пять, десять, двадцать футов вниз, и я приземляюсь в узком бетонном коридоре. Поворачиваю вправо – вроде бы север там – и бегу трусцой вперед, освещая себе путь факелом и поглядывая на тусклые лампочки, мерцающие сбоку вдоль пола.

Вскоре до меня доходит, что внутренняя стена по левую руку вовсе не стена: металлическая, с усиленным каркасом, каждые несколько футов на уровне глаз виднеется капля воды. Наверняка это боковина водного резервуара, и он действительно огромен, учитывая, что расстояние от бетонного пола до потолка – двадцать футов. Зачем же распорядителям столько воды? Хотят превратить всю арену в озеро? Я задумываюсь, куда бы прикрепить взрывчатку для лучшего эффекта, потом сдаюсь и леплю ее прямо напротив себя, на пару футов ниже капель. Какая разница, где повредить резервуар? Резким движением разматываю шнур и пропускаю через пальцы, пачкая их черным, пока не нахожу детонатор. Повезло, что на уроках я не считал ворон. Сую детонатор во взрывчатку и набираюсь смелости. Сейчас самый подходящий момент! Касаюсь факелом кончика шнура, смотрю, как пламя пожирает первые дюймы, оставляя едва заметный след из пепла, и мчусь прочь во весь опор. Шестьдесят секунд, и время пошло!

Сто, сто один, сто два, сто три… Веду отсчет, ноги стучат по бетону. Вдали маячит лестница, я швыряю ветку-факел в сторону, чтобы ускориться, и надеюсь, что наверху ждет Ампер со вторым факелом. Знаю, умнее было бы принять смерть сейчас, но в человеке всегда живет жажда жизни, даже если ему осталось всего несколько часов. Сто двадцать, сто двадцать один… Кроме того, нужно думать и об Ампере. Может, ему понадобится моя защита.

Я слышу крики раньше, чем вижу, кто их издает. Нежное чириканье, похожее на птичье, перекрывают редкие визги. Кто бы они ни были, эти существа вряд ли опасны. Я скорее ошеломлен, чем встревожен. Может, стайка певчих птиц удрала и свободно летает по техническому этажу, как воробьи, сновавшие между балками конюшни с колесницами. Коснувшись руками первой ступеньки лестницы, я поднимаю голову и вижу лицо Ампера, освещенное факелом. Внезапно его заслоняет разноцветный вихрь – а потом этот вихрь стремительно несется на меня.

Прозрачные крылышки переливаются всеми цветами радуги, словно леденцы в витрине кондитерской лавки Доннеров солнечным днем. Зрелище восхитительное – если бы к каждой паре крыльев не прилагалась злобная рожица и пара задних лап с четырехдюймовыми загнутыми когтями. Генетически модифицированные летучие мыши-переродки. Выведены специально для того, чтобы разорвать меня в клочья.

Эти существа не удрали из клетки – они подарок Капитолия.

Сто тридцать шесть, сто тридцать семь…

– Хеймитч! – доносится до меня крик Ампера. – Лови!

Он выпускает факел, летучие мыши слегка рассеиваются, и я умудряюсь его схватить. Держась одной рукой за лестницу, второй размахиваю факелом над головой. Увы, мыши – не бабочки, их так просто не уничтожить. Это млекопитающие, жилистые и крепкие, способные мигом сменить свой курс. Они уклоняются от факела и начинают рвать меня когтями, больно ударяя по плечам и спине, нанося кровавые раны. Я вынужден карабкаться наверх, ведь часы тикают, и я рискую утонуть, если не уберусь из-под земли.

Точно не успею. Я сбился со счета, но думаю, что резервуар рванет в любой момент и для воды не будет иного пути, кроме этого коридора. Бью напоследок по мышам, хорошенько приложив впившуюся мне в бедро тварь, и швыряю факел в злобные морды. Нашариваю ремень, расстегиваю пряжку, оборачиваю его вокруг поручня и вновь застегиваю. Обхватываю лестницу руками и ногами и держусь изо всех сил, делая глубокие вдохи, чтобы наполнить легкие. Секунд через пять, после нападения еще трех мышей, я начинаю думать, что ошибся. Напортачил с установкой взрывчатки, или детонатор испортился, или распорядитель успел вовремя и вынул капсюль…

Оглушительный взрыв едва не сшибает меня с лестницы, и я мигом оказываюсь в воде. Повсюду ледяная тьма, одна рука разжимается. Без ремня я бы точно пропал! Каким-то чудом мне удается вновь обхватить лестницу и прижаться к ней всем телом, зажмурившись, чтобы защитить глаза от мощного потока. Через целую вечность напор слабеет, я отстегиваю ремень и продолжаю подъем. К этому моменту боль в легких затмевает все другие страхи. Ноги всплывают вровень с телом, и я руками подтаскиваю себя наверх. Едва не теряю сознание, как вдруг голова выныривает на поверхность. Хватаю воздух ртом, кашляю и исторгаю примерно ведро воды, которое умудрилось хлынуть внутрь, несмотря на все мои усилия.

Хорошая новость в том, что летучие мыши исчезли – надеюсь, утонули в первой волне. Еще у воды нет металлического привкуса, как в ручье. Наверное, распорядители не стали сыпать отраву в огромный резервуар, лишь обработали ручьи, так что нанесенные мне переродками раны отлично промылись. Выходит, стакан наполовину полон.

Когда мне удается восстановить дыхание и перестать дрожать, я зову Ампера. Наверху, в тусклом свете фальшивой луны виднеется копье, все еще удерживающее створки, однако паренька нет. Что-то случилось. Он бы не бросил меня просто так! Может, летучие мыши удрали от волны и накинулись на него? Вряд ли даже они сумели бы спастись, ведь вода пришла практически одновременно со звуком. Так что с ним произошло? Профи напали? Или распорядители постарались?

Я взбираюсь по лестнице так быстро, как только позволяют замерзшие мышцы. Поднявшись на поверхность арены, осматриваю лес, мягко освещенный луной и костром. Остатки лагеря на месте, мой рюкзак и смятый гамак лежат на земле. Ни Ампера, ни следов борьбы. Что заставило его покинуть свой пост?

Вытаскиваю копье из холмика. Створки пытаются закрыться, однако они повреждены, и в цветах остается щель.

– Ампер? Ампер? – тихонько зову я.

Тщетно.

Со слухом у меня неладно – то ли после взрыва, то ли из-за воды. Слышу какой-то странный звук, отличающийся от обычного шума ночного леса. Зверек. На летучую мышь не похоже. Не щебет, а какая-то болтовня, исходящая из множества ртов. Я хватаю гамак, оборачиваю вокруг левой руки, думая, что сетка может пригодиться, и крадусь на звук. Болтовня становится громче, и я покрываюсь мурашками, но продвигаюсь вперед и наконец выхожу на небольшую поляну.

Деревья так и кишат сотнями похожих на белок существ. У них роскошные золотистые шкурки, а глазки словно светятся изнутри. По-своему симпатичные, но слишком суетливые – скачут с ветки на ветку, возбужденно скалят длинные прямоугольные резцы. Переродки! Грызуны останавливаются лишь для того, чтобы издавать пронзительные крики, глядя на копошащуюся груду своих собратьев в центре полянки. Самые наглые яростно дерутся, бросаясь в кучу, отталкивают друг друга мощными задними лапами. Одна отлетает в сторону и падает к моим ногам. Не успевает зверек броситься обратно, как я замечаю окровавленный лоскут цвета электрик, зацепившийся за ее резцы, и все становится ясно. Плотоядные переродки рвут в клочья Ампера.

Я обещал Бити, что не позволю ему страдать. Размотав гамак во всю длину, я кричу и бросаюсь к куче. Пушистые тельца запутываются в сетке, и я рывком стаскиваю пару слоев переродков. Потом я обматываю ею копье и использую как клюшку, сметая белок снова и снова. Жду, когда они нападут, готовлюсь к неизбежным ранам, но ничего не происходит. Стоит сбить зверька с кучи, как он тут же ныряет обратно. Они запрограммированы на Ампера, и только на него. Знают его вид, запах, вкус.

Я проигрываю, я проигрываю битву, я его теряю! Все понимаю, но ничего не могу с собой поделать и продолжаю махать копьем. Мне не удается даже увидеть Ампера, перед глазами лишь извивающиеся мохнатые тела, дерущиеся за кусочки плоти. Наконец, словно кто-то дунул в беззвучный свисток, сотни головок в унисон поворачиваются в сторону невидимого хозяина. Безумное мельтешение, и в считаные секунды белки исчезают в листве.

Тяжело дыша, я смотрю им вслед, затем оборачиваюсь к тому, что должен увидеть. Маленький белый скелет, обглоданный до костей. Ни плоти, ни одежды не осталось, лишь топор справа и мой нож слева. Я открываю рот, но слова не идут. Спотыкаясь, бреду вперед, замечаю следящее устройство прямо возле локтя. Больше некого утешать, некому облегчать уход из этого мира. Ампера сожрал Капитолий. И в гробу будут лежать лишь жемчужно-белые косточки.

Стреляет пушка.

Где-то далеко сердце Бити разлетается на кусочки, столь мелкие, что уже не починишь, а мое стучит словно барабан – меня накрывает волной ярости. Запрокидываю голову и испускаю вопль, который отражается от фальшивого небосвода и разносится по арене. Мне хочется убить их всех – Сноу, распорядителей Игр, каждого жителя Капитолия, причастного к этому злодеянию. Увы, до них мне не добраться, поэтому я роняю копье, хватаю топор и начинаю крушить арену, словно хочу разрушить ее до основания, кусок за куском – деревья, ягодные кусты, птичьи гнезда, – издавая при этом нечеловеческий рев.

Я разделываю цветочный холмик с черникой, и тут земля начинает трястись, да так яростно, что меня швыряет на поросшую мхом кочку. Пальцы вцепляются в землю, сверху градом сыпятся ветки, листва и плоды. Земля успокаивается, и я кричу в небеса: «Ха-ха! Промахнулись!» Вскакиваю на ноги и бегу через лес, словно безумный. «А я здесь! А я здесь!»

Пошатываясь, добредаю до лагеря, замечаю цветочный холмик, и до меня начинает доходить, что распорядители вовсе не гоняются за мной – происходит нечто более глобальное. Створки судорожно хлопают, во все стороны летят цветы. Среди деревьев позади них стайка очаровательных оленят в исступлении носится туда-сюда, встает на дыбы, демонстрируя заостренные копытца, яростно молотит ими воздух. Яблоня превратилась в фонтан синих искр, из ближайшего ручья поднимаются клубы пара. Все приняло жутковатый, сказочный вид. Либо арена сломалась, либо я нализался наркотических жаб.

Боясь обмануться, я медленно поднимаю глаза к ночному небу, которое мерцает и гаснет, как телеэкран при плохом приеме сигнала. Меня ослепляет вспышка статического электричества… и вдруг я вижу настоящее небо! Порыв свежего воздуха наполняет легкие, луна освещает здешний хаос. Получилось! Мы это сделали! Я и Ампер, и Бити, и Дистрикт-9, и множество людей, о которых я даже не слышал, – мы затопили мозг! Арена сломана!

Вот мой плакат. Прямо здесь. Я испускаю дикий победный вопль и начинаю кружиться, выкрикивая:

– Хотели вечеринку? Я вам ее устрою!

Сверкает молния, гремит раскат грома. Я танцую вокруг цветочного холмика, ревя на весь Панем первое, что приходит в голову. Песню, которую опасно петь:

Повесят мужчину и высекут женщину,

Что гуся с общинного луга крадут,

Но гуляет на воле худший злодей,

Что крадет общинный луг у гусей.

Я простираю руки к звездам – звездам Сида и всех нас.

Решетка мужчину иль женщину ждет,

Что гуся с общинного луга крадет,

Но негде им будет гусей выпасать,

Если луг обратно не отобрать.

Я подпрыгиваю и ору:

– Мы его отобрали! Отобрали!

Наконец я падаю на колени, вытягиваю руки и обнимаю небо. Внезапно оно становится кромешно черным, словно кто-то повернул выключатель. Из-под земли раздается низкое гудение. Что происходит? У меня плохое предчувствие. К своему ужасу, я вижу, как небо арены вновь становится четким.

– Нет… Нет! – кричу я.

Холмик-клумба все еще шамкает, словно рот, с яблони сыпятся искры, но в лесу становится тихо. Может, так и надо, может, сейчас все выключится? Чтобы узнать наверняка, я роюсь в рюкзаке, вешаю на шею бинокль и взлетаю вверх по стволу дерева, на котором ночевал, словно белка-мутант. Добравшись до своего наблюдательного пункта, я покачиваюсь среди ветвей и гляжу в бинокль в поисках ответа. Удалось мне сломать арену? Игры закончились?

Далеко-далеко, за лугом, гора извергает потоки смертельного золота, и я получаю ответ на свои вопросы. Для меня вечеринка окончена.

Часть III

Плакат

Глава 19

Я потерпел неудачу. Арена повреждена, но из строя не выведена. Игры продолжаются.

В Дистрикте-12 мы изучаем горы, однако основное внимание уделяется тем, под которыми залегают пласты угля, ведь он обеспечивает нас средствами к существованию. Про вулканы нам особо не рассказывают. Я знаю ровно столько, чтобы соотнести название с облаком пепла и ослепительными потоками лавы, что текут по склону, поглощая все на своем пути. Представляю трибутов… Велли, Халл, Мейсили… задыхаются… и опускаю бинокль. Своих союзников я не разглядел и все же увидел достаточно, чтобы представить их ужасную гибель.

В лицо ударяет порыв горячего ветра, настолько густого от жалящих кожу песчинок и приторного запаха, что меня начинает тошнить. Я теряю опору и отчаянно пытаюсь за что-нибудь ухватиться. Если бы не нижние ветки, разбился бы о землю. Прищуриваюсь, защищая глаза от воющего ядовитого ветра. Поднимаю ворот развевающейся туники, чтобы закрыться от летящих частиц. Как я усвоил возле цветочного холмика с ясенцем, когда моя туника не загорелась от вспыхнувшего куста, и вновь, когда Ампер пробовал поджечь носок в костре, наша одежда дает защиту от огня. Наверное, именно на случай извержения вулкана. Как же иначе? Но я сильно сомневаюсь, что костюмы помогут тем, кто угодил в ловушку на горе.

Неужели я последний трибут, оставшийся в живых? Победитель Квартальной Бойни? Даже если распорядители стреляют из пушки, мне ни за что не услышать выстрелов из-за глухоты после взрыва и ревущего ветра. Как сообщил Ампер, все остальные были на горе. Может, кому-то и удалось убежать в безопасное место, если они ночевали у подножия. Впрочем, если от лавы они и убежали, то облако их точно настигло. Понятно, вулкан не настоящий, но насколько близко к натуре его изобразили распорядители? Может ли лава поджечь все кругом? А что, если тот гигантский резервуар построили, чтобы справиться с последствиями извержения? Взорвав его, я мог уничтожить последнюю надежду для тех, кто переживет извержение.

На дереве я слишком беззащитен. Перевожу дух, соскальзываю вниз на подстилку из сосновых игл и укрываюсь от ветра за стволом. Прячу лицо в тунику – смотреть все равно не на что, ведь облако закрыло луну. Да если бы я и мог видеть, что бы сделал? Куда бы подался? Если огонь придет, так тому и быть.

И тут на меня обрушивается осознание всей глубины моего поражения. Кем я себя возомнил? Почему вообразил, что смогу хоть что-нибудь изменить? Разве мне по силам тягаться с мощью Капитолия и прекратить Голодные игры? Я, шестнадцатилетний парень из самого жалкого дистрикта в Панеме, получивший весьма скудное образование и не имеющий ни талантов, ни умений! Никакого пива, сплошная пена – это про меня. Псевдопиво.

Слова Плутарха звучат в моей голове, словно в насмешку. «Хватит безоговорочно подчиняться, Хеймитч Эбернети! Разнеси резервуар в пух и прах! Это нужно всему Панему!»

Плохая была идея, Плутарх! Как выяснилось, безоговорочное подчинение – мое все, ничего другого мне не суждено.

Прижимаю ладони к лицу. Какой же я идиот! Какой заносчивый, самодовольный, невежественный идиот! Ведь я даже не могу быть уверен, что Плутарх – на стороне мятежников. Вероятнее всего, он очередное чудовище из Капитолия, которое хохочет сейчас до упаду.

Нет, не может быть. Даже если Игры продолжатся, его совет помог мне нарушить их безупречный ход. Великолепная капитолийская арена взбесилась. Вот только этого недостаточно – вышел всего лишь малый сбой без особых последствий. Ничего я не добился.

Кривая улыбка Ампера при свете факела… как он мне доверял… От него почти ничего не осталось, чтобы отправить Бити… Хотя Бити, наверное, тоже мертв…

То ли я плачу, то ли глаза пытаются смыть попавший в них пепел. Царапины от когтей переродков горят огнем и сочатся кровью. Залитый слезами, кровью и отчаянием, я ложусь на бок и сворачиваюсь калачиком вокруг ствола дерева.

Ах, Ленор Дав, как же до этого дошло? Стоны ветра напоминают о хижине возле озера прошлой зимой, о ее дне рождения, о самом лучшем подарке… Я пел песню, которую уже начинаю ненавидеть.

В декабре, я точно помню, дело было ночью темной,

Угли всё в камине тлели, страшные бросали тени,

Тщетно я рассвета ждал; книги древние листал,

Средств от скорби не нашел по утраченной Ленор,

Лучезарной юной деве, что средь ангелов отныне,

Безымянна в этом мире.

Безымянна в этом мире… Героиня умерла, и меня тоже скоро не станет. Смирится ли моя девушка с утратой, или любовь ко мне будет терзать ее вечно?

– Просто отпусти! Живи дальше! – кричу я, злясь на себя, что не сказал ей этого раньше, когда была возможность.

Бьюсь головой о дерево до крови, потом сползаю по стволу. Я весь ваш, президент Сноу…

Спать? Какое там! Я впадаю в прострацию, измотанный ночными приключениями и сокрушительным грузом своего отчаяния. Судя по тому, что ветер стихает и пепел перестает падать, проходят долгие часы.

Как сказала Ленор Дав, нет никакой гарантии, что солнце взойдет, и мне хочется, чтобы сегодня она оказалась права. Ничего хорошего меня не ждет. Лучше прятаться в темноте. И все же в конце концов сквозь тунику проступает слабый дневной свет. Не хочу никому показываться и не буду. Почему я вообще жив? Какие жестокие шутки припасли для меня распорядители?

Из-под земли продолжает доноситься гудение, которое я заметил еще ночью. Вспоминаю, что оно началось сразу перед возвращением фальшивого неба, и складываю два и два. Наверняка оно исходит от генератора, упомянутого Бити, – того самого, что снабжает всю арену. На источник энергии мы даже не замахивались, нам был нужен мозг. Пусть и поврежденный, он все еще функционирует на потеху зрителям.

– Хватит! Кому теперь какое дело? – говорю я себе.

Я устал предаваться отчаянию из-за своей неудачи. Все кончено… Пытаюсь вновь погрузиться в прострацию, но слишком нервничаю. В памяти всплывает разговор с Мэгз перед началом тренировок: «Вначале я не спрашивала, чего хотят трибуты, потому что ответ казался мне очевидным: они хотят выжить. Потом я поняла, что у них могут быть и другие желания. К примеру, мое было связано с партнером по дистрикту. Мне хотелось его защитить».

Мы все пожелали умереть быстро и гордо, чтобы наши родные не страдали. Я хотел перехитрить арену.

Мэгз беспокоилась о своем партнере по дистрикту. Не знаю, жива ли еще Мейсили, но если жива, ей может понадобиться помощь в том, чтобы умереть с высоко поднятой головой. Я пригожусь и новичкам. Наверняка после извержения вулкана пушка стреляла много раз, только я этого не услышал. Победителем меня тоже не объявили, значит, кто-то в живых еще остался. Понятия не имею, кто именно, придется ждать наступления темноты.

Вместо того, чтобы сдаться, попробую принести кому-нибудь хоть немного пользы. Брошусь на профи, заслонив собой новичка, принесу союзнику немного еды или воды. Если подумать, я и сам изрядно голоден и измучен жаждой, а терять силы мне никак нельзя. Посмотрю-ка, уцелели мои припасы или нет.

Я опускаю тунику и в очередной раз поражаюсь окружающей меня красоте. Вроде бы пепел должен быть серым и грязным, но создатели арены сделали его чистым и сверкающим, так что все вокруг словно покрыто слоем крупных кристаллов сахара. На них играет солнце, расцвечивая лес крошечными радугами. Одеревеневший и израненный, я стряхиваю пепел с одежды. Хочется положить кусочек в пересохший рот, однако я почти уверен, что закончится это плохо.

Хотя из-за пепла трудно ориентироваться, вскоре я умудряюсь вернуться к цветочному холмику с бабочкиными кустами, чьи цветы словно льдом покрыты. Искры с деревьев больше не сыпятся, оленята кругом не мечутся, под пеплом виднеются их мертвые тела. Ущерб, конечно, есть, причем наверняка по всей арене. Распорядителям придется как следует постараться, чтобы это не попало на камеры.

Все вокруг выглядит застывшим – вроде бы я должен дрожать от холода, но воздух теплый и ароматный. Я стряхиваю пепел с рюкзака, достаю воду и как следует утоляю жажду, осушив емкость наполовину. Оставшиеся припасы – две картошки, две булочки, яйцо, яблоко и немного виноградного сока. В животе пусто; я кладу яйцо между булками на манер сэндвича и мигом глотаю, почти не жуя, потом смакую последнее яблоко и возвращаюсь по своим следам на место гибели Ампера. Скелет убрали, мой гамак на месте. Стряхиваю с него пепел, аккуратно складываю и убираю в рюкзак.

Что теперь? Подумываю о том, чтобы поискать выживших, и понимаю, что рискую нарваться на профи. Перерыв всю полянку ногами, своего копья не нахожу. Может, распорядители забрали вместе с телом? Достаю нож и отправляюсь туда, где обронил топор Ампера. Найти удается не сразу – чуть погодя вспоминаю, как земля содрогнулась и меня сбило с ног. Выуживаю топор из пепла и затыкаю за пояс. Мне хочется иметь при себе памятные вещи своих погибших союзников.

Касаюсь подсолнуха, висящего на шее: лаковое покрытие растворилось в воде, и теперь он хоть и твердый, но лепится. Краска не облезла, так что талисман выглядит как новенький. Жаль, у меня нет детонатора, без него толку от взрывчатки ноль. Да и что мне взрывать? Пусть нам удалось повредить мозг, но либо он работает вполсилы, либо распорядители в состоянии управлять ареной из Капитолия. Может, и то и другое. В любом случае туда мне никак не попасть. На данном этапе генератор тоже необходим для продолжения Игр, однако единственный способ до него добраться – удрать с арены.

Крошечный лучик света пронзает сумрак, сковавший мой разум. Вдруг удастся удрать с арены и вывести из строя генератор? У меня нож и топор, не так уж мало. Конечно, шансы чрезвычайно малы, но… Но ведь и я не фаворит Игр. Может, это дело как раз для меня!

И тут я начинаю сомневаться: «Ты не справишься! Ты просто неудачник, посмевший посягнуть на огромную мощь Капитолия! Неужели ты ничему не научился?»

Может, я и правда ничему не научился, шансов на успех нет и лучше удвоить усилия по безоговорочному подчинению. С другой стороны, что мне терять? К тому же я обязан попробовать ради Ампера.

Что сделал бы Бити? Для начала – привел бы меня к генератору. Он говорил, что тот находится в верхней части арены, значит, я где-то рядом. Первым делом нужно дойти до самой северной точки и как-нибудь пробиться через стену. Я не знаю, из чего она сделана – из цемента или металла, может, там вообще силовое поле; похоже, будем разбираться на месте.

Взглянув на солнце, я определяю свое положение и направляюсь на север. Тело затекло и болит, лямки рюкзака растирают до крови царапины от когтей переродков. Если бы Дистрикт-12 нарядили в желтые костюмы, видок у меня был бы тот еще, но черный вполне скрывает потеки крови. Хотя я все еще голоден и мечтаю попить, налегать на скудные припасы нельзя. Пожалуй, если удастся отыскать генератор, отпраздную это ломтиком картофеля.

В лесу есть живые участки – поют птички и жужжат насекомые, – а есть места, где стоит полная тишина. Никаких признаков других трибутов не видно, скорее всего, я – единственный, кто забрался так далеко на север. Значит, холмики-клумбы с переродками заполнены целиком, и все же с ними можно справиться. Остается одно: шаг за шагом идти вперед.

Через пару миль я слышу шелест в ветвях деревьев – начинается легкий дождик. Открываю рот и ловлю капли языком. Судя по вкусу, вода чистая, не отравленная. Где же ее взяли распорядители, если резервуар разворотило взрывом? Может, есть запасной? Водопровод, который тянется от самого Капитолия? Я прикрепил взрывчатку на уровне груди, емкость ниже могла уцелеть, ею-то они и воспользовались. В любом случае вода свежая, и лучше не терять ее почем зря.

Быстро откручиваю крышки с обеих фляжек, ставлю их в центре полянки. Знаю, не самая удачная идея – ловить случайные капли, но сейчас на большее я не способен. Раздеваюсь до белья и смываю кровь. Заметив, что грязь под ногтями растворяется, словно кристаллы сахара, перевожу взгляд на деревья. И точно: легкий дождик смывает вулканический пепел с ветвей, и тот впитывается в землю. Спустя полчаса дождь кончается, и лес становится таким же свежим и нетронутым, как и тем утром, когда я в него вошел.

Большое облегчение, что пепел смыло, но я собрал всего пару ложек воды. Надо же упустить такую возможность! Тут пригодился бы кусок тента Вайета – сетчатый гамак для сбора воды мало подходит.

Добравшись до конца леса, я вижу не кирпичную стену или ограду под током, а высокую зеленую изгородь, которая вытянута в форме буквы «V» и тянется, насколько хватает глаз, в обе стороны. При ближайшем рассмотрении кусты оказываются разновидностью остролиста, увешанного красными ягодами и колючими зелеными листьями. Совсем как тот, которым жители Двенадцатого украшают дома на Новый год, хотя у этих ягод есть черные точки на кожице. Даже обычный остролист ядовит, так что эти плоды я тем более не беру. Иду вдоль кустов, размышляя, как бы к ним подступиться. Ветви вряд ли выдержат мой вес, прорыть лаз у корней тоже не вариант. Вдруг я замечаю небольшой просвет, поворачиваюсь боком и умудряюсь пролезть сквозь листву, не поцарапавшись. Узкая тропинка ведет вглубь футов на десять, затем сворачивает – похоже, посадки довольно обширные. Осторожно пробираюсь сквозь них по извилистой тропке, чувствуя, что иду на север, хотя по необходимости иногда и отклоняюсь то вправо, то влево. «Не может же она тянуться вечно, – думаю я, – Рано или поздно я достигну конца арены».

Какое там! Тропинка вьется туда-сюда, иногда оканчивается тупиком или развилкой, требуя от меня выбора. Слишком поздно понимаю, что следовало делать зарубки или складывать мульчу кучками, отмечая свой путь. Я безнадежно заплутал. Пытаюсь сориентироваться по солнцу, однако готов поклясться, что распорядители то и дело перемещают его по небу, чтобы меня запутать. Потерявшись в густом лабиринте из остролиста, я начинаю паниковать, метаться по тропинкам наугад, поддаваясь накатывающему приступу клаустрофобии. Плевать на северную стену – я просто хочу отсюда выбраться! По лицу струится пот, я умираю от жажды, но воды не заслуживаю, раз так легко угодил в расставленную ловушку. Если распорядители решат спустить на меня переродков, то шансов у меня нет. Это вовсе не та смерть, которой я хочу погибнуть на глазах у ма с Сидом и Ленор Дав. Очень глупо!

Я часами брожу по колючему праздничному кошмару и уже боюсь, что здесь и испущу дух. Измотавшись вконец, я падаю на колени и пытаюсь собраться с мыслями. Кусты гасят звуки леса, и моего слуха достигает лишь легкий щебет птиц. На ветерок надежды нет, но я все равно замираю, надеясь уловить хотя бы малейшее движение воздуха. Прикидываю варианты: сдаться, продолжить блуждать или попытаться прорубить дорогу топором. Последний выглядит наиболее перспективным, однако кустарник выглядит довольно зловеще, и это меня останавливает. Остролист гораздо выше меня и очень густой – рядом с ним я чувствую себя мелким мальчишкой и страшусь того, что он может таить. Смирившись с судьбой, я поднимаюсь на ноги и достаю топор.

И вдруг замечаю какое-то движение. Поднимаю взгляд и вижу наблюдающего за мной серого кролика. Не знаю, тот ли это зверек, с которым я поделился яблоком, но мне нравится думать, что да.

– Привет, дружок! – говорю я. – Как делишки?

Подергав ушами, он бросается наутек. Я бегу за ним не раздумывая. Может, он отыщет выход по запаху? Я не отстаю, отслеживая пушистый белый хвост на каждом повороте, и через пару минут вижу лес в конце перегона. Испускаю радостный вопль и бегу к деревьям. Кролик выскакивает в прогал, я несусь в нескольких футах за ним.

Как только я вылетаю из лабиринта, возле моей головы со свистом проносится клинок, задевая кончик уха. Я вскрикиваю и спотыкаюсь о сухую ветку. После нескольких дней одиночества я совершенно забыл об опасности наткнуться на профи. И теперь они застали меня врасплох.

В следующие несколько минут я действую скорее рефлекторно, нежели продуманно. Девушка из Дистрикта-4 делает выпад, нацелив трезубец мне в шею, я неуклюже отражаю его левой рукой и успеваю не только вытащить нож из-за пояса, но и воткнуть ей в живот. Откатившись в сторону, я натыкаюсь на чью-то ногу и подрезаю сухожилие, заставив ее партнера по дистрикту корчиться на земле. Вскочив, достаю топор и на адреналине перерубаю ему шею одним ударом, потом оборачиваюсь к владельцу меча – Панашу.

На мгновенье мы оказываемся лицом к лицу: я – с ножом и топором, он – с мечом и щитом. Мы медленно кружим под жуткие стоны девушки из Четвертого. Руки и ноги Панаша покрыты ожогами, губы запеклись от жажды, взгляд как у бешеной собаки. Мне становится страшно. Он гораздо крупнее меня, лучше вооружен и сходит с ума от боли. Бросаю взгляд на лес неподалеку, ища пути к отступлению.

– Не-а, – говорит Панаш.

Одним ударом окровавленного клинка он вышибает у меня топор, потом бьет в грудь щитом так сильно, что я роняю нож. Хватая воздух ртом, я пячусь и поднимаю руки. Кроме слов, мне защищаться нечем, и я начинаю тараторить:

– Стоп-стоп-стоп-стоп, Панаш, подумай вот о чем: убивать безоружного – плохая идея! Особенно меня, ведь я из Двенадцатого, то есть у меня единица за тренировки. Так поступил бы трус. Подумай о своем имидже! Ты ведь не хочешь совершить глупость! – Так себе доводы, зато последнее слово заставляет его притормозить – наверное, за это мне стоит благодарить Цезаря. Я продолжаю болтать все, что приходит в голову, стараясь выиграть время: – Послушай, я знаю, что ты не тупой качок – отличная была идея с колесницей, извини, что я ею воспользовался, – но тебе надо сыграть красиво, верно? Иначе это повлияет на подарки спонсоров. Кстати, тебе много подарков присылают? Лично мне везло. Похоже, некоторым нравятся неудачники. Другое дело – ты; все знают, что ты победишь! Ты всегда побеждаешь. Ну же, дай хотя бы нож, чтобы мы могли показать зрителям хороший поединок.

Панаш трясет головой, словно вытряхивает оттуда мои слова.

– Нет! Мы уже сражались. Ты проиграл. Теперь ты умрешь!

Он заносит меч, не сводя глаз с моего горла. Я готовлюсь к удару, пытаясь выглядеть храбрым, дерзким и гордым, смотрю на него так пристально, чтобы ему пришлось признать: даже если он меня убьет, то все равно не победит. В последний миг своей жизни я должен заставить его это признать.

Вместо этого на лице Панаша проступает удивление: в горло ему вонзился дротик.

Глава 20

Панаш роняет клинок и без чувств падает на землю. Я резко оборачиваюсь и вижу: из-за дерева выходит Мейсили, поигрывая духовой трубкой, которая висит на шнурке, сплетенном из лозы. Очередное украшение. Мейсили бесстрастно наблюдает, как Панаш испускает дух.

– Вдвоем мы проживем дольше, – замечает она.

– Похоже, ты только что это доказала. – Я потираю шею в том же месте, куда Панашу вонзился дротик. – Союзники?

Она обдумывает предложение, кивает и похлопывает мешочек, висящий на бедре.

– У меня тут дюжина отравленных дротиков на случай, если ты все еще считаешь себя особенным.

– Учту. Как же я рад тебя видеть, мисс Доннер! – Пушка стреляет трижды, заставляя меня умолкнуть. Оглядываю мертвые тела вокруг нас, и до меня доходит, что я убил двоих. Причем убил жестоко. Конечно, это была самозащита, но я знаю, что никогда не смогу отыграть эти пять минут назад. Забрать жизни, да еще вот так… это невозможно исправить. Я поднимаю свое оружие. – Пойдем отсюда.

Мейсили осматривает мертвых профи и забирает у девушки из Дистрикта-4 кинжал.

– Еще что-нибудь возьмешь?

– Нет. – Пользоваться трезубцем я не умею, а при мысли о том, чтобы забрать меч Панаша, которым тот убивал новичков, у меня мурашки бегут. Я не его преемник, не новый вожак стаи и не хочу себя им выставлять.

Мы идем прочь от зарослей остролиста, углубляемся в лес. Через минуту над головой проносится планолет, посланный за телами. Огромные челюсти опускаются, забирают всех троих профи. Мы с Мейсили останавливаемся. Нам больше не от чего уходить.

– У тебя кровь течет, – замечает она.

Два пореза. Один от трезубца, другой от меча Панаша.

– Садись, – велит моя новая союзница. Я опускаюсь на поваленное дерево, и она достает из своего черного рюкзака набор для оказания первой помощи. – Забрала у мертвого профи. Крем от ожогов помог мне не сойти с ума от боли.

Рукава Мейсили обрезаны у плеч, на руках живого места нет из-за ожогов, рубцов от хлыста, ссадин и порезов. Ее кожа – карта истязаний, которым она подвергалась с самой Жатвы. Кто поверил бы, что изнеженная Мейсили Доннер, любительница лака для ногтей и бархатных бантиков, дойдет до такого? Кто предвидел бы в ней подобную стойкость? Как говорила бабушка, никогда не знаешь, кто выплывет во время наводнения.

– Наверное, лава выжгла все на своем пути?

– Нет, она даже горячей не была. Просто гель, вызывающий химические ожоги, если коснется кожи. Потом он затвердел, и земля стала скользкой, как лед.

Вот, значит, почему не было дыма, и я не сгорел.

Мейсили методично промывает мои раны и зашивает аккуратными ровными стежками. Я даже не удивлен после тех талисманов, которые она искусно сплела буквально из ничего. Заштопав меня, она садится напротив и смотрит на мой рюкзак.

– Еда есть?

– Еды-то полно, а вот столовых приборов…

Уголок рта девушки поднимается. Она достает из кармана перочинный нож и вилку, скрученную из проволоки.

– У меня все схвачено.

– Что ж, тогда другое дело. Поужинаем? Перед тобой – владелец пары весьма отменных картофелин. Сырых, зато вполне пригодных для запекания. А у тебя что?

– Три куска сушеной говядины и полбанки оливок. Пятьдесят на пятьдесят?

– Закрой глаза.

Мейсили прищуривается.

– Зачем?

– Просто закрой. – Она прикрывает один. – Оба! – Она подчиняется, и я достаю кубок, который героически уцелел во всех перипетиях, выливаю в него остатки сока и протягиваю Мейсили. – Готово, открывай.

Увидев изысканный кубок с виноградным соком, она ахает.

– Какая красота!

– Все для тебя. И спасибо, что спасла мне жизнь!

Она усмехается.

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Идет. – На самом деле мне ужасно хочется сока. – Ты первая.

Мейсили берет кубок, нюхает букет ароматов, словно это вино, и делает глоток. На ее глазах выступают слезы.

– Ах ты ж! И не думала, что удастся вновь ощутить вкус дома. – Она протягивает напиток мне. – Теперь ты.

Вечереет, мы неторопливо потягиваем сок, смакуя каждую каплю. Я оставляю последний глоток ей. Мейсили вытирает кубок носовым платком и пытается вернуть.

– Оставь себе. Он прилагается к твоим столовым приборам.

Она аккуратно убирает подарок в рюкзак. Я устало прислоняюсь к бревну.

– Слушай, я тут совсем одичал один. Что там происходит?

Мейсили задумывается, водя пальцем по ожогу на руке.

– Трудно сказать. Арена сейчас в плохом состоянии, ты и сам это наверняка заметил. Если тебя интересуют остальные наши… Насколько я знаю, в живых остались только мы с тобой.

– Если что, я и так живу взаймы. Не стесняйся, воспользуйся своими дротиками.

– Думаешь, не смогу?

Я смотрю ей в глаза. Вспоминаю ее подлость в школьные годы, но также учитываю, как сильно она изменилась с Жатвы. Защищала Луэллу, помогала Амперу, присматривала за новичками.

– Думаю, не сможешь.

На миг ее лицо становится очень юным и ранимым.

– Спасибо, Хеймитч. Полагаю, ты тоже не смог бы.

Избавляя нас от неловкого момента, начинает играть гимн. Мы поднимаем головы к небу.

– По моим подсчетам, вчера было двадцать шесть, – говорит Мейсили.

– По моим тоже. Я буду следить за количеством, ты попробуй запомнить, кого больше нет, ладно? Ты внимательна к деталям.

– Постараюсь. – Пальцы Мейсили теребят цепочки на шее, взгляд устремлен в небо.

Первым появляется Панаш, за ним идут все четверо ребят из Дистрикта-2. Пальцы моей правой руки вжимаются в сосновые иголки.

– Плохой день для профи.

Затем идет Ампер и вся его команда. Из Дистрикта-3 не осталось никого.

– Плохой день для всех, – говорит Мейсили.

Следующими идут юноша и девушка из Дистрикта-4, которых убил я. Похоже, я впервые вижу их лица как следует. При мысли о семьях убитых мне становится нехорошо. Знаю, самозащита. Надо сосредоточиться на подсчете выбывших. Пока одиннадцать.

Юноша и девушка из Дистрикта-5.

– Пятый выбыл, – сообщает Мейсили.

Один из моих голубков, Этрид, последний юноша из Дистрикта-6. Юноша из Дистрикта-10. Девушка из Дистрикта-11, не Цикорий, другая. Не помню, как ее звали.

– Шестнадцать, – говорю я. – Нас осталось десять.

– Из них всего двое профи. Силка из Первого и Марита из Четвертого. Восемь новичков. Ты, я, Халл и Цикорий из Одиннадцатого. – Мейсили делает глубокий вдох, сосредоточивается. – Рингина и другая девушка из Седьмого, кажется, ее зовут Отем. Еще двое. Кого я пропустила?

– Мою голубку из Шестого.

– Точно, Велли. И еще кого-то. Не могу вспомнить сразу. Думаю, юношу. Одет в красное – Дистрикт-10, – заключает она.

Вспоминаю, как Ампер крутил лассо в зале. Его сделал юноша из Десятого.

– Бак?

– Точно.

– Ты прекрасно справилась. И как тебе удалось всех запомнить!

– Я сосредоточилась на цвете костюмов. Больше нет фиолетового, ярко-синего, оранжевого, персикового, желтого. Осталась всего горстка трибутов. Поверить не могу! Все кажется нереальным.

Встает фальшивая луна, бросая серебристые отблески на нашу полянку. Я ощущаю присутствие Мейсили неподалеку, слышу биение ее пульса, вижу, как поднимается и опадает грудь, но она кажется столь же недолговечной, как и все вокруг. Наверное, я умер – от яда, от взрыва, от меча Панаша – и перенесся в один из миров Ленор Дав, где продолжаю грезить о жизни.

– Ты убил кого-нибудь, кроме Барбы и Энглера? – спрашивает Мейсили.

Наверное, так звали ребят из Дистрикта-4.

– Нет, только их. А ты?

– Панаш – мой второй трибут. Пару дней назад я убила Лоупа из Дистрикта-1. Он отбился от стаи с Камиллой из Второго. Почти уверена, что попала в нее дротиком, но прикончил ее все-таки вулкан.

Глухой удар кастрюльки о землю за нашими спинами заставляет нас подпрыгнуть. Мейсили вынимает подарок и отцепляет парашют.

– Надеюсь, это еда.

Она поднимает крышку, и мое лицо окутывает облачко пара с ароматом фасолевого супа с ветчиной. Мэгз. Пытается поддержать, дает нам понять, что мы не одиноки в своем горе, дает нам силы продолжать борьбу. Глаза наполняются слезами, заставляя меня вспомнить, что я нахожусь в реальном, а не воображаемом мире и Голодные игры происходят на самом деле.

– Как в день, когда умерла моя бабушка, – говорит Мейсили.

– И моя тоже. – Я не перечисляю своих умерших. Это же не соревнование.

Она открепляет две ложки от крышки кастрюли и вручает одну мне. Мы едим суп молча. Пятьдесят на пятьдесят.

Ночью воздух прохладный. Мейсили натягивает тунику на колени и обнимает себя, но ее руки все равно покрыты мурашками.

– Могу развести костер, если хочешь, – предлагаю я.

– Хорошо бы. Если не думаешь, что это слишком опасно.

– Будем по очереди сторожить. К тому же на свет может прийти кто-нибудь из новичков.

– С Маритой и Силкой мы справимся, правда?

– С дротиками ты и без меня разберешься!

Собираю ветки и пускаю в дело огниво.

– Вот хитрюга! – восклицает Мейсили. – Протащил-таки на арену в обход всех правил!

– Люблю красивые вещицы, от которых есть польза. – Мой голос слегка прерывается при воспоминании о той, кому принадлежит фраза. Стараюсь выбросить из головы все, кроме костра.

Мейсили разглаживает на земле кусочек брезента, садится на него и протягивает руки к пламени.

– Поспи, если хочешь. Я не устала.

Круги под ее глазами говорят об обратном, однако мои силы на исходе.

– Ладно. Разбуди, если что.

Надеваю огниво на шею, расстилаю на земле гамак и вытягиваюсь, наблюдая за язычками пламени.

– Получится лучше, если закроешь глаза, – говорит она.

– Ага.

Ерзаю, ища удобное положение, но что-то меня тревожит. Словно я так и не поблагодарил ее… Нет, поблагодарил. Соком. Только этого недостаточно. Что сказать самой подлой девчонке в городе, которая стала твоим другом? Даже больше чем другом. Союзником. Мы – трибуты и не бросаемся друг друга убивать, без лишних вопросов друг о друге заботимся… Наверное, мы теперь семья.

– Поспи, пока можно, Хеймитч.

– Знаю. Я тут подумал… Ты и я… Помнишь, о чем попросил тебя Ампер, когда ты сплела ему талисман?

Мейсили долго молчит.

– Конечно. Я буду твоей сестрой.

Наши руки встречаются в рукопожатии, потом расстаются.

– Спокойно ночи, сестренка. – Я перекатываюсь на другой бок и засыпаю.

Сны мне снятся такие, что и вспоминать не хочется, полные людей, которых я никогда не забуду. Я иду от смерти к смерти… Просыпаюсь с облегчением.

Мейсили дала мне проспать большую часть ночи. Когда мы меняемся местами, я хочу ответить ей тем же. Держа нож и топор под рукой, я поддерживаю костер до рассвета нашего пятого дня на арене. В животе бурчит так громко, что я боюсь разбудить Мейсили. Вчерашний суп кажется давним воспоминанием. Надо бы следить за лесом, но мой взгляд невольно обращается к небу в надежде на подарок от спонсоров. Сгодится любая мелочь – кусочек хлеба, сыра, что угодно, да и запасы воды на исходе.

Возвращаюсь к своему плану. Очевидно, я не зря так рвался в заросли остролиста. Что-то там есть. Распорядители меня обыграли – и в то же время подтвердили мои подозрения: я нашел конец арены. Если проберусь сквозь кустарник, то обнаружу генератор и попробую разломать его на кусочки.

Время уходит, однако Мейсили заслужила отдых. Чтобы отвлечься, я достаю из-под себя кусок брезента и пытаюсь свернуть из него какую-нибудь штуку для сбора дождевой воды, на случай неожиданных осадков. Получается довольно кривая воронка, которую я перевязываю по центру лианой. Вроде выглядит неплохо…

И тут раздается смех Мейсили.

– Шляпу себе смастерил?

Слышать ее смех уже хорошо.

– К вашему сведению, мисс Доннер, это превосходная ловушка для дождевой воды. Вы еще возьмете свои слова обратно!

– Неужели? И куда же потекут дождевые капли?

Она права. Дождю практически некуда падать, так ловушки не делаются. Вода, которая наполняет нашу бочку, сначала падает на крышу, потом стекает в трубу.

– Наверное, площадь поверхности нужна побольше?

– Дай подумать. – Мейсили забирает у меня воронку, разворачивает брезент и расправляет на земле. Примерно четыре на четыре фута с колечками по углам, чтобы закреплять. – Сперва завязки. – Она оглядывается по сторонам, срывает несколько лиан; я помогаю привязать их к колечкам. Мейсили берет у меня нож и прорезает маленькую дырочку в самом центре ткани. – Теперь вода сможет отсюда вытекать. Эх, была бы у нас трубочка, пустили бы ее прямо в твою флягу!

Без особого успеха мы просматриваем все свои пожитки, и вдруг я натыкаюсь на кубок. Вспоминаю, как сок заполнял всю ножку.

– Насколько он тебе дорог?

– Вода дороже, – вздыхает Мейсили.

Осторожно кладу кубок на бревно, отрубаю основание и чашу, получаю трубочку. Мейсили вводит ее в отверстие. Отбитая верхняя часть отлично удерживает трубочку в нужном месте.

– Должно сработать, – кивает Мейсили. – Теперь дело за малым – нужен дождик. – Она аккуратно складывает ткань и убирает в свой рюкзак. – Итак, что у нас за план? Можно вернуться к Рогу изобилия, поискать еду. Или предлагаешь начать с поисков ребят?

– Думаю, нам нужно идти на север.

– На север? Это еще зачем?

– У меня предчувствие, – уклончиво замечаю я, чтобы распорядители не вычислили мой следующий ход.

– Хеймитч, мне нужна еда!

– Думал, ты не из тех, кто завтракает.

– Здесь я и завтракаю, и обедаю, и ужинаю! Никогда не знала, что такое голод. Я имею в виду настоящий голод, когда становится больно. – Она прижимает руку к животу. – И страшно.

– Понимаю. И все же я собираюсь на север.

– Давай хотя бы поищем рюкзаки профи? Ребята наверняка где-то прятались, прежде чем на тебя напасть.

– Отличная идея, только недолго. Пятнадцать минут, и уходим.

Мейсили бросает на меня испытующий взгляд и идет искать чужие припасы. Наверное, заподозрила, что в апартаментах я не был с ней откровенен до конца. Не знаю, подозревает ли она меня в причастности к поломке арены, но точно чувствует, что я себе на уме. Сказать ей? Как? Когда? На нас наверняка направлены камеры.

Мы возвращаемся к месту сражения и ходим кругами, разыскивая припрятанную еду и вещи. И, конечно же, находим их неподалеку под выступом скалы. Три рюкзака разных размеров. Вываливаем содержимое на землю. Гамак вроде моего, две пустые фляги, три носовых платка, бутылочка с сиропом-противоядием, второй кусок брезента, паяльная лампа вроде той, которую использует Тэм Янтарь. Нажимаю на рычаг, раздается щелчок, и вырывается шестидюймовое пламя.

Мейсили поднимает брови.

– Теперь зажигать костры будет просто.

Грустно видеть, что подарок Ленор Дав быстро стал бесполезным.

– Пока бензин не закончится, – возражаю я.

Мы аккуратно раскладываем еду. Плоская банка сардин, банан с коричневыми пятнышками, четыре булочки, банка ореховой пасты, которой осталось на дюйм. Я добавляю две картофелины, Мейсили – три полоски сушеной говядины и оливки. Могло быть и хуже.

– Ладно, любитель позавтракать, что выбираешь? – спрашиваю я.

Мейсили берет заботу о еде на себя: режет булочки пополам, намазывает ореховой пастой и кладет сверху кусочки банана. Странное сочетание, но один укус снимает все сомнения.

– Превосходно! – одобряю я.

– Благодаря мне в нашей лавке появляются необычные сочетания вкусов. Пробовал вишневые ириски с перцем?

– Еще бы! Бабуля их обожала!

Мейсили достает нож с вилкой и отрезает кусочек булки.

– Это я придумала. Еще сырные шарики с корицей и лавандовые леденцы. Их мэр любит.

– Похоже, не такая уж у тебя была плохая работа, – замечаю я.

Она вздыхает.

– Ирония в том, что я не люблю сладкое. К чему возиться с конфетами, если можно приготовить столько всего интересного!

Я успеваю проглотить оба своих сэндвича еще до того, как Мейсили справляется с первым. Снимаю крышки с фляжек профи, надеясь найти пару капель. Сухо, как в пустыне.

– Похоже, им тоже хотелось пить. – Сорвав с дерева несколько лиан, приспосабливаю к сбору воды и второй кусок брезента. – Для этого трубки нет.

– Справимся, – говорит Мейсили. – Кстати, со вторым гамаком сможем оба спать на дереве.

– Конечно. Наверху безопаснее. Если забраться достаточно высоко, то не нужно будет караулить. Кто придет – услышим.

Забираем свою добычу, и Мейсили жестом велит мне идти вперед:

– После тебя.

Беда в том, что я не знаю, где мы. Положению солнца доверять уже нельзя, и я надеюсь на какие-нибудь ориентиры. Минут через десять мы натыкаемся на черничные кусты со сломанными ветвями, где я прятался в первую ночь. Из зарослей остролиста я выбрался совсем не там, где вошел!

– Здесь меня нашла Лулу, – говорю я Мейсили.

– О, черника! – К моему ужасу, она достает мисочку и начинает собирать ягоды.

– Ты ведь знаешь, что есть их нельзя?

– Конечно, знаю. У меня отрава кончается, нужно пополнить запас.

Похоже, дротики ей достались обычные, она сама превратила их в смертельное оружие. Мейсили разминает ягоды в сочную пасту.

– Тебе и правда нужно заниматься этим прямо сейчас? – Уже позднее утро, и я начинаю нервничать.

– Куда нам спешить, Хеймитч?

Отступаю. Она знает, что у меня есть секрет, которым следовало бы поделиться, и этим пользуется. Так и с Ленор Дав вышло, наверное.

Мейсили сцеживает немного жидкости в пузырек в форме сердца, висящий у нее на груди.

– Это для духов, так что крышечка прилегает плотно. Жаль, маленький… Как она умерла? Я про Лулу спрашиваю.

– Цветов понюхала, – говорю я. – Ампер рассказал мне про Вайета.

– Он ее защищал. Когда Вайет умер, она сбежала. Я пыталась ее догнать, но потеряла на горе. – Мейсили вытирает мисочку листьями. – Интересно, что думают про это дома? Наверняка все болеют за тебя.

– Разве что до удара гонга, потом уже нет. Это ты пыталась держаться с новичками. Я болел бы за тебя.

– Пытаться одно, делать – другое.

– Я даже не пытался. – Само собой, я тоже пытался много чего сделать, однако в эфир это не попало. И одних усилий недостаточно. Что ж, теперь я знаю, куда идти. Может, хоть с изгородью у меня получится.

Мы шагаем молча, поглядывая по сторонам на случай появления профи, новичков и переродков, но никого не встречаем. Иногда проходим мимо жертвы наводнения, мимо деревьев, из которых сочится кровь вместо сока, мимо зияющей дыры на месте взрыва, откуда вытекла прозрачная слизь и заляпала все кругом, мимо пенька, изрыгающего сернистый светящийся газ, и обходим их, держась подальше.

Я останавливаюсь, чтобы осмотреть трех мертвых лис-переродков с оранжевым, как закат, мехом, которые отравились птичьими яйцами.

– Как думаешь, для чего их вывели? – спрашиваю я.

– Наверное, воровать у нас еду, – предполагает Мейсили.

Или пожирать нас, думаю я, вспоминая белок. Кто знает? Может, их запрограммировали на меня.

Зарослей остролиста мы достигаем к полудню.

– Это лабиринт, – объясняю я Мейсили. – Нет смысла пытаться его пройти. Он тянется на многие мили.

– Каков план?

– Прорубимся напрямик и посмотрим, что там с другой стороны. – Я роняю рюкзак на землю, закатываю рукава и достаю свой длинный нож.

Мейсили изучает заросли – в высоту, в длину, – затем подходит ближе и разглядывает листья и крапчатые ягодки.

– Что-то с ними не так. – Она оглядывается на лес позади нас. – Впрочем, ничего нового.

– Вчера я провел тут много часов, и самое худшее, что со мной случилось, – я заблудился. Думаю, цель лабиринта в этом, – заверяю я.

Мейсили снимает рюкзак и достает кинжал, доставшийся ей от Барбы. Мы проскальзываем в прогал, проходим футов десять по прямой тропинке и останавливаемся на повороте, где она уходит в лабиринт. Я расправляю плечи, глядя на север.

– Здесь мы и пойдем. И чем быстрее, тем лучше.

– Ясно. – Мейсили встает рядом со мной. – На счет три?

Я киваю, и мы считаем вместе, медленно поднимая оружие.

– Раз, два, три!

Мы опускаем клинки одновременно, прорубаясь сквозь листву. Не успеваем закончить первый удар, как дюжины ягодок спрыгивают с веток и облепляют нам руки. Мы оба вопим и начинаем их отдирать.

– Что это за дрянь? – кричу я.

– Божьи коровки!

Да ладно!.. Я поднимаю руку и вижу: действительно, божья коровка или вроде того. Эти твари облепили мне руки, вгрызлись в плоть, за считаные секунды раздулись до размеров желудя и начинают взрываться, брызгая мне в лицо моей же кровью.

Глава 21

Мейсили уже выскочила из зарослей, я несусь со всех ног за ней следом.

Оба кричим во все горло и бегаем кругами, пытаясь стряхнуть жуков, вцепившихся в кожу. Присосались так крепко, что не вынешь.

– Тащи, как пинцетом! – велит мне Мейсили. – Тащи!

Она все еще танцует на месте, но уже достаточно успокоилась, чтобы хватать жуков по одному и вытаскивать.

Я следую ее примеру. Кровососы вгрызлись глубоко, не хуже клещей. Если ухватить ближе к голове и медленно потянуть, насекомые выходят вместе с хоботками, брызгаясь кровью. Как следует уперевшись ногами в землю, я шепчу: «Жук за жуком, жук за жуком…», освобождая от них руки, шею, лицо. Срываю с себя тунику и штаны; по счастью, под ткань почти никто не забрался. Избавившись от паразитов, я принимаюсь за Мейсили, которая была без рукавов, и ей здорово досталось. «Жук за жуком, жук за жуком…»

Она вся дрожит, и, что бы вы думали, я тоже! «Жук за жуком, жук за жуком… – повторяем мы вместе. – Жук за жуком…» Когда вынимаем всех, что на виду, Мейсили тоже раздевается до белья.

– На спине есть?

Да, еще с полдюжины. У меня кружится голова, хочу сесть, но не останавливаюсь, пока не вытаскиваю каждого кровососа.

– Все, больше нет, – выдыхаю я. – Чисто!

Мы оседаем на землю – бледные и окровавленные, в одном нижнем белье. Во рту пересохло; я роюсь в рюкзаке в поисках воды и настаиваю, чтобы Мейсили попила первой.

– Прости, это я виноват. Клянусь, вчера никакие жуки меня не кусали! Довыпендривался.

– Думаю, распорядители не хотят, чтобы мы прошли через заросли, – замечает Мейсили.

Я киваю:

– Сообщение получено.

– Как думаешь, сколько мы крови потеряли?

– Не знаю. Может, чашку или две. – Хитрюга-коровка взрывается у меня за ухом, и голова кружится еще сильнее. Достаю из рюкзака три полоски сушеной говядины и вручаю Мейсили. – Возьми. Железо в крови тебе не помешает.

Она делит мясо пополам.

– Пятьдесят на пятьдесят. – Мы едим, и она говорит: – Твой план не годится.

Я смотрю, как Мейсили яростно пилит вяленое мясо перочинным ножиком, придерживая его самодельной вилкой, и не могу сдержать смех.

– Конечно. – В голове полный сумбур, нового плана мне пока не придумать. Все, на что я способен сейчас, – растянуться на спине и смотреть в лазурное небо без единого облачка. – Не могу мыслить ясно.

– Я тоже. – Мейсили роется в рюкзаке. – Любишь оливки?

– Понятия не имею. Я их даже не пробовал.

Она протягивает мне ягодку.

– Немного пососи, она соленая. Внутри косточка.

Кладу ее на язык, ощупывая гладкую кожицу, чувствую яркий вкус, острый и чуть металлический.

– Неплохо!

Мейсили кладет мне в руку еще две. Я смакую каждую, катаю во рту и медленно стачиваю зубами до самой косточки.

Проходит время, появляются тучи, и накрапывает дождь.

– Брезент! – кричу я.

С трудом встаем, разворачиваем куски брезента. Класть их под ядовитыми деревьями не хочется; мы опускаем ветви к земле, натягиваем брезент между ними. Почти сразу неспешные струйки воды начинают литься в подставленные фляги.

Дождь усиливается, и мы стоим, запрокинув головы, смываем кровь с лица и тела. Слегка очистившись, пытаемся под ливнем постирать одежду. Через двадцать минут вода из туч больше не льется – словно кран выключили.

Одеваемся в мокрое, передаем друг другу флягу и пьем по очереди.

– Теперь мы точно кровные брат и сестра, – говорит Мейсили.

– Конечно, сестренка. Пожалуй, для этого я проглотил достаточно твоей крови.

– Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы у тебя была сестра?

– У меня было даже две, правда, недолго. Близняшки, как вы с Мерили. Они не выжили.

– Извини. Не знала.

– Это случилось еще до школы.

Ее лицо становится грустным.

– Все думаю, останется ли Мерили близняшкой, когда меня не будет?

– Навсегда, – отвечаю я без колебаний, представляя, что на нас смотрит Сид. Надеюсь, он не будет считать себя единственным ребенком.

– Ей придется очень нелегко, – вздыхает Мейсили.

Игры ни для кого не проходят без последствий. Они – словно круги, расходящиеся после того, как бросишь камень в пруд. Концентрические круги разрушений затрагивают семьи мертвых трибутов, их друзей, соседей, весь дистрикт. Тем, кто ближе, достается больше. Выпивка и депрессия, разрушенные семьи, насилие и самоубийства. Оправиться от них нельзя, просто живешь дальше, как можешь.

Сид лишком юн, слишком уязвим.

– Я тоже волнуюсь за своего брата.

– Он иногда заходит в лавку. Любит ириски. Сид, верно?

Я тронут, что она знает его имя, помнит про ириски.

– Да, Сид.

Дважды стреляет пушка, мы вздрагиваем.

– Вряд ли стоит надеяться, что это Силка и Марита, – пожимаю плечами я.

– Даже не знаю, на что теперь надеяться. Тогда остались бы лишь новички. И что бы мы делали? – уныло спрашивает Мейсили.

И правда, что?

– Провели бы еще одно собрание, как ты сказала в Капитолии.

– А если мы откажемся друг друга убивать?

– Переродки придут, или произойдет еще одно извержение вулкана.

– Голод. – Мейсили потирает живот. – Ну что, теперь вернемся к Рогу изобилия? Поищем еду?

– Идти туда миль шесть. Давай сначала еще немного оправимся.

– Что у нас осталось поесть?

Я проверяю рюкзак.

– Сардины, оливки и две картофелины.

– Лучше идти к Рогу, – настаивает Мейсили.

Честно говоря, я настолько измотан, что сидел бы и ждал, пока еда упадет с неба, однако я ей должен, поэтому поднимаюсь на ноги. К тому же чем дольше продолжаются Игры, тем дороже становится посылать нам подарки. Пожертвования наших спонсоров могли закончиться. Мы собираем вещи и направляемся на юг.

Пройдя пару миль, Мейсили останавливается:

– Слушай!

Я напрягаю слух, но после взрыва он еще не восстановился как следует. Звуки долетают с трудом, словно уши набиты ватой.

– Ничего не слышу.

– Тише! – настойчиво шепчет она. – Вон там.

Мейсили указывает вправо, на запад.

Я склоняю голову набок, чтобы лучше слышать, и на этот раз что-то улавливаю.

– Ребенок?

В голове начинают крутиться образы ненасытных младенцев-переродков, наделенных нечеловеческой силой, которые ползают по лесу и кричат, чтобы мы прибежали на помощь, а на самом деле хотят на нас наброситься и обглодать все косточки добела, перебирая своими пухлыми пальчиками.

– Я тоже так сперва подумала, но крик похож и на звериный. То ли повизгивание, то ли мяуканье – как козленок или котенок.

Мысленно добавляю младенцам рожки и пушистые хвосты.

– Давай кое-что проясним. Что бы там ни вопило, наша помощь ему не нужна.

Сквозь деревья доносится крик, полный боли. Точно человеческий!

– Зато ему нужна! Все юноши-профи мертвы, Хеймитч. – Мейсили заряжает духовую трубку. – Это либо Халл, либо Бак.

Достаю нож и топор.

– Пошли!

Швыряю свой рюкзак в заросли китнисса, и мы устремляемся на звуки. Не могу выбросить из головы младенцев-переродков и все же спешу вперед, размышляя, как бы защитить коленные чашечки. Странные крики становятся громче и меньше похоже на детские, их перекрывают очень знакомые человеческие стоны. Внезапно Мейсили заставляет меня пригнуться, и мы осторожно выглядываем из кустов.

На полянке футах в пятнадцати от нас Бак и Цикорий корчатся на земле, утыканные длинными металлическими шипами, похожими на вязальные спицы. Трибуты хватаются за них неуклюжими пальцами, словно отморозили руки или их парализовало. Я пытаюсь сообразить, что происходит: Силка раздобыла оружие, стреляющее спицами? Ребята наткнулись на дерево, на котором растут отравленные иглы? На них набросилась стая ядовитых ос-переродков со съемными жалами? До сих пор мутанты нападали стаями, будь то бабочки, летучие мыши, белки или божьи коровки, поэтому мутант-одиночка, медленно бредущий по поляне, сбивает меня с толку.

В горах вокруг Двенадцатого живут дикобразы. Ленор Дав к ним очень привязана – она называет их колючими свинками – и говорит, что люди думают о зверьках превратно. Они не способны стрелять иглами, как считают некоторые, для этого надо подойти прямо к хвосту животного. Если оставить его в покое, то и он тебя трогать не станет. Но даже ей было бы тяжело полюбить этого огромного переродка размером с медведя – вероятно, с ним его и скрестили в лаборатории, судя по когтям и клыкам. Как и все на арене, дикобраз по-своему впечатляет. Его спину, бока и хвост покрывают ряды сверкающих на солнце золотых, серебряных, бронзовых игл. Впрочем, красота арены больше меня не завораживает.

Обнюхивая полянку, гигантский дикобраз продолжает верещать почти как ребенок. Халл, с распухшего лица которого свисает полдюжины игл, кричит и замахивается на зверя вилами. Тот пятится к нему, задрав смертоносный хвост. Халл мог бы убежать, однако пытается подойти к своим союзникам в надежде, что они всего лишь ранены, а не умирают.

– Нужен какой-нибудь щит, – шепчет Мейсили, снимая рюкзак и вытаскивая наши куски брезента.

Щупаю плотную ткань, покрытую водоотталкивающим слоем. Вряд ли она защитит от игл.

– Может, вдвое сложим? – предлагаю я. Складываем, вроде получается годно. – Итак, каков план? Думаю, нам просто стоит держаться от него подальше. Вдаль-то дикобразы не стреляют.

Мы взвешиваем свои шансы.

– Могу плюнуть в него дротиком, если подберемся ближе, – предлагает Мейсили. – Только боюсь, что шкуру не пробьет. Сможешь воткнуть в него нож?

– Вряд ли. Защищен он отменно. Может, удастся перевернуть его на спину и добраться до брюха?

– Чем будем переворачивать?

Неподалеку валяется крепкая ветка.

– Давай попробуем.

Вдруг дикобраз крутит задом, и в бедро Халла вонзается целая туча игл. Трибут кричит от боли, падает на землю. Я поскорее хватаю ветку и начинаю отламывать мелкие побеги, чтобы получился посох. Звук привлекает внимание зверя, он стучит зубами и направляется к нам, обдавая нас мускусно-розовым смрадом, от которого слезятся глаза.

Мейсили держит перед нами сложенный вдвое брезент, мы осторожно глядим поверх него.

– Не особо я верю в эту хлипкую штуку, – говорит она. – Для дротиков слишком далеко. Как насчет топора? Сможешь метнуть?

Учитывая, сколько требовалось колоть дров для растопки, чтобы варить самогон и стирать белье, я отлично управляюсь с топором. Этот длинноват, и я с ним не тренировался, хотя он и похож на тот, что мы метали с Рингиной на тренировке.

– Могу попробовать. И все же достань дротики.

Сую нож за пояс, берусь за рукоятку обеими руками, как учили в зале.

– Готов, давай.

Мейсили опускает брезент, я завожу топор за голову и швыряю в дикобраза. Сделав один оборот, лезвие вонзается зверю в бок.

Раздается обиженный вопль. Переродок становится к нам задом, однако я не слишком тревожусь, ведь расстояние приличное – десять футов. И тут он ведет себя довольно странно – дрожит и отряхивается, словно мокрый пес. Иглы вспыхивают в лучах солнца, и Мейсили едва успевает прикрыть нас брезентом. Дюжина иголок вонзаются в ткань, одна втыкается мне в кончик носа, другая торчит на волосок от моего зрачка – едва не ослепила! Я отскакиваю и вырываю иголку из носа. К зазубренному концу липнут кусочки плоти, ранка дико болит.

Все еще держа брезент на весу, Мейсили морщится и вынимает иглу из щеки.

– Ты в очередной раз ошибся.

– Прости! Здесь все ведут себя не так, как положено.

Она поворачивает брезент на девяносто градусов, чтобы убрать вонзившиеся в него иголки подальше от наших глаз, и мы осторожно выглядываем. Топор валяется на земле – вероятно, выпал, когда зверь затрясся.

– Думаешь, мне удалось его ранить?

– Сложно сказать.

Дикобраз впадает в ярость, топает ногами и гоношится, как капризный ребенок. На самом деле никакой он не ребенок, а мерзость, выращенная в пробирке нам на погибель. Мы ныряем под брезент, укрываясь от очередного залпа иголок.

Стреляет пушка, и я понимаю, что один из новичков умер. Двое еще живы. Не знаю, что там за яд в иголках, но мой нос распух, словно спелая клубника. Если дадим им антидот, смогут ли они поправиться? Не выпить ли и мне сиропа? Хватит ли одной иглы, чтобы убить?

– Нужно до них добраться, – говорю я Мейсили. – Попробовать антидот.

– К сожалению, твоя палка тут особо не поможет, – предупреждает Мейсили.

– Вряд ли нам хоть что-то поможет, если зверь стреляет иглами так далеко. – Смотрю, как дикобраз продолжает истерить, и вспоминаю Сида в раннем детстве. – Слушай, вдруг мы все делаем неправильно? Может, надо попытаться его успокоить?

– Успокоить?

– Да, как маленького ребенка. И тогда он просто уйдет.

– Споем колыбельную? – невозмутимо предлагает Мейсили.

– Или соску дадим.

– Пожалуй, на мед поймаешь больше мух, чем на уксус. – Мейсили достает из своего рюкзака консервные банки. – Оливки или сардины?

– Оливки проще бросать. – Беру одну и бросаю перед мордой дикобраза; он не замечает. Бросаю еще несколько прямо в нос. Визги утихают до всхлипов, нос опускается к самой земле, вынюхивая оливки. – Кто не любит соль?

Кидаю еще одну в паре футов перед мутантом, и он плетется за ней. Потом еще и еще, увеличивая расстояние, пока не увожу его на десять футов от полянки. Следом летит пустая банка, и дикобраз ломится за ней через лес, словно собака за косточкой.

Раздается второй пушечный выстрел. Мейсили влетает на полянку, пытается влить противоядие сквозь губы Халла. Я проверяю пульс у Цикория и Бака на случай, если пушка стреляла по другим несчастным. Пульса нет. Присоединяюсь к Мейсили, которой удалось влить немного сиропа Халлу в горло, и начинаю вытаскивать у него из ноги иголки, чтобы уменьшить количество яда в организме.

– Ну же, Халл! – упрашивает она. – Ты должен это выпить! Ну же!

Он пытается, мускулы горла напрягаются от усилий, но сироп выливается обратно и стекает по лицу. Мы продолжаем уговаривать его и выдергивать иголки, пока не стреляет пушка, и даже еще несколько минут после этого, ведь такой сильный юноша, как Халл, заслуживает пожить еще и вполне мог бы выкарабкаться… Увы, ничего не получается, и наконец мы сдаемся.

Приближается планолет – хищник, жаждущий поглотить останки наших союзников. Из глубины леса раздается хруст консервной банки из-под оливок: дикобраз давно забыл про своих противников. Вечерний воздух остужает мои щеки и развеивает мускусную вонь. Мейсили передает мне бутылочку, я выпиваю глоток антидота. Не знаю, сколько яду в одной иголке, но зачем рисковать? Вкус такой, словно кто-то натолок мела, бросил в пахту и забыл перемешать.

Мы с Мейсили обходим мертвых трибутов, закрываем им глаза и пытаемся придать телам спокойные позы, чтобы их семьи запомнили их такими. Уходя с полянки, забираем топор, куски брезента и припасы погибших. Челюсти начинают опускаться, когда мы доходим до моего рюкзака. Мы садимся прямо в заросли китнисса, бок о бок, совершенно измотанные.

Шепот Мейсили едва различим:

– Один из нас должен победить.

Мой взгляд блуждает по длинным стеблям и острым, как наконечники стрел, листьям, по белым лепесткам, скрывающим нас от камер Капитолия.

– Почему же? – шепчу я в ответ.

– Один из нас должен стать худшим победителем в истории. Наплевать на их сценарии, испортить им все торжества, поджечь Деревню победителей. Отказаться играть в их игру.

Похоже на слова па.

– Проследить за тем, чтобы они не намалевали агитплакаты нашей кровью?

– Именно! Мы нарисуем свои плакаты. И я знаю, где можно достать краску! – Мейсили протягивает мне согнутый крючком мизинец, как мы делали давным-давно, на школьном дворе. – Поклянись!

Я цепляю его своим мизинцем, и наши пальцы крепко сжимаются. Мне никогда не позволят стать победителем – только не после того, как я пытался взломать арену, но я сделаю все, чтобы выжила Мейсили.

– Один из нас нарисует плакаты.

Она поднимается и тянет меня за собой.

– Давай посмотрим, что у нас есть.

Похоже, к нашим союзникам недавно спустился парашют – в их вещах мы находим крекеры, тушеную фасоль и неожиданное угощенье в виде изюма, смешанного с орехами и конфетами. Еще есть одеяло и фляги для воды, одна наполовину полная. Мы решаем наведаться к Рогу завтра, и я разжигаю костер. Мейсили подогревает фасоль, и каждый ест так, как ему удобно, – кто ножом и вилкой, кто крекером.

Играет гимн, в небе появляются лица Рингины и Отем, за ними идут Бак, Цикорий и Халл.

– Пять ушло, пять осталось, – сообщаю я.

– Ты, я, Силка, Марита, Велли.

Велли. Совсем одна в ночи, справляется со всем этим как может.

– Найдем ее завтра.

– Конечно, – кивает Мейсили. – Она тоже может победить. Спи первый, Хеймитч. Я посторожу.

Нет смысла притворяться, что я не измотан до предела. Накидываю на плечи одеяло, стелю гамак вместо подстилки и сворачиваюсь калачиком.

– Знаешь, колыбельная бы мне не помешала.

Мейсили весьма неженственно фыркает.

– Лучше тебе не знать, что за песенка крутится у меня в голове. Это началось в лабиринте и никак не прекратится.

– Навязчивая мелодия? Единственное лекарство – передать ее другому.

– Тогда ладно. Сам напросился. – Мейсили начинает тихо напевать:

Божья коровка, божья коровка,

Домой улетай, дом свой спасай,

Сгорели все детки, кроме малютки

По имени Джой, что под сковородой.

Услышав глупую песенку из нашего детства, я усмехаюсь.

– И правда, сам виноват. Доброй ночи, сестренка.

Пытаюсь заснуть, однако навязчивая песенка Мейсили превращается в моей голове в навязчивую идею: божья коровка, пожар, огниво… нет, паяльная лампа, страх, улетай… Кусочки вращаются, закручиваясь в воронку, затем складываются в картинку, прижимаясь друг к другу крепко-накрепко, словно давно разлученные возлюбленные.

И я понимаю, как нам пройти сквозь лабиринт.

Глава 22

Крошки липнут к горлу; отпиваю еще глоток из бутылки, чтобы их смыть. Какая роскошь – проснуться утром и позавтракать свежим кукурузным хлебом, пахтой и персиками, вместо того чтобы подчищать черствые объедки! Мейсили выложила еду на кусок брезента, как на праздничный стол. Носовые платки сложила хитрым образом и даже наполнила чашу винного кубка розовыми цветочками, наверняка ядовитыми, зато очень изысканными.

День шестой. Каким-то чудом я еще жив. Понятия не имею, почему распорядители до сих пор меня не уничтожили по приказу Сноу. Неужели я настолько популярен, что они продолжают со мной мириться, потакая публике? Не планируют ли они для меня какой-нибудь особо зрелищный конец? Знаю одно: арена так и напрашивается, чтобы ее сломали.

Парашют прибыл, когда я спал, то есть после отдыха Мейсили, поскольку ее навязчивая песенка так и не дала мне уснуть первому, и я предложил подежурить вместо нее. Если я использую паяльную лампу, чтобы прожечь себе путь через заросли, что я найду? Надеюсь, генератор, который также не устоит перед огнем. Может, удастся прожечь корпус и добраться до панели управления, и уже тогда…

– Пойдем к Рогу изобилия или поищем Велли? – спрашивает Мейсили.

Беру дольку персика, придвигаю последнюю к Мейсили. Как бы заставить ее поддержать мой план, не посвящая в подробности ни ее, ни всех наших зрителей? Рог изобилия мне точно не нужен, ведь он на юге.

– Конечно, поищем Велли.

– И я о том же. Сегодня вполне протянем на рыбе и картошке.

– Ну да. И спасибо, что так красиво накрыла к завтраку!

– Решила начать день со своего плаката.

Я задумываюсь. Мейсили очень трепетно относится к хорошим манерам, любит поесть красиво. Вспоминаются ее слова в поезде: «Послушай, Луэлла, если позволишь им обращаться с собой как с животным, так они и будут делать. Так что не позволяй!» На нашем утреннем плакате написано: «Мы – цивилизованные. Мы ценим красивые вещи. Мы не хуже вас». Это продолжение ее кампании, цель которой – показать Капитолию нашу значимость. Поймут ли они, что Мейсили намекает на мятеж? Сомневаюсь. Ведь они не знают, что сказал мне отец. Плакат всего лишь рекламирует нас в качестве трибутов. В любом случае какой может быть вред от пары замысловато сложенных салфеток и цветочков в вазе?

– Отличная работа, – говорю я и получаю в ответ довольную улыбку.

Собрав вещи, мы оглядываем лес.

– Пойдем опять на север, – предлагаю я.

– Почему? – с недоумением спрашивает Мейсили.

– У меня такое чувство, что Велли захочет уйти как можно дальше от вулкана.

– Не уверена. Мы ходили там долго и никаких ее следов не видели.

– Именно! Все как сказала Мэгз: на арене нужно постоянно перемещаться.

Мейсили колеблется, но идет за мной. Через милю она останавливается.

– Вряд ли мы так ее найдем.

– Правда? А я думаю, что мы на верном пути.

– Почему? Вроде бы арена сужается в одну точку на севере. То же самое и на юге, верно?

Никогда не стоит недооценивать ее наблюдательность.

– Ну-у, не сразу.

– Сужается. Разве Велли не будет чувствовать себя в ловушке?

– Именно поэтому профи не станут искать ее здесь. Как ты и сказала. – Чувствую, что ступаю по тонкому льду, однако пытаюсь излучать уверенность, для чего добавляю своей походке чуточку развязности.

Мейсили бросает на меня быстрый взгляд, некоторое время идет следом, размышляя, потом резко останавливается.

– Нет, ты не прав. У Велли гораздо больше шансов на лугу, чем здесь. Малышка вроде нее может спрятаться в высокой траве. Луг тянется на много миль, лежи себе и ищи еду возле Рога изобилия. Профи ее никогда не найдут. И даже если она пошла в лес, то не даст себя загнать в угол. Ты и сам это знаешь, однако ведешь меня на север. Почему, Хеймитч?

Она складывает руки на груди и ждет. Придется ей хоть что-нибудь рассказать.

– Мы должны вернуться к зеленой изгороди.

Мейсили вздрагивает.

– Фу! Будь у меня лишняя кварта крови, и то бы туда не пошла! Зачем?

Я вытягиваю руки, охватывая арену целиком.

– Должна же она где-то кончаться, понимаешь? Арена ведь не бесконечна!

– Что ты надеешься найти?

– Не знаю. Может, попадется что-нибудь полезное.

– Механическое? Электрическое?

– Возможно. Если нет, наберем жуков и используем в качестве оружия. Устроим в лабиринте ловушку для профи. Загоним их внутрь, уроним на них брезент с жуками, заставим заблудиться. Выбраться оттуда непросто. Я просто думаю, что если подойти с умом, то мы используем лабиринт в своих целях. – Поднимаю брови, стараясь дать ей понять, что рассказать всего не могу. – Клянусь, сделаешь это для меня, и я больше ни о чем не попрошу, пока жив!

Мейсили закатывает глаза.

– Щедрое предложение.

– Ну же, сестренка! Мне это нужно для следующего плаката! – Как быстро это выражение стало обозначать неповиновение Капитолию.

Она уступает:

– Ладно. Надеюсь, плакат выйдет достойный.

– Да, моя божья коровка, выйдет! – обещаю я.

Со слухом у меня сегодня получше. Мы идем вперед, и я первым улавливаю пронзительный вой, доносящийся с запада, куда я еще не забирался.

– Слышала?

– Ага. Думала, это звуки природы. Вроде пения птиц.

– Это меня и тревожит. Представь, какого размера должен быть москит, издающий такие звуки! – Невольно представляю четырехфутовых кровососов, рядом с которыми божьи коровки покажутся милыми проказницами.

– До него еще далеко. Давай просто держать дистанцию. – Мейсили пьет из фляги и передает мне.

Внезапно фляга взрывается, окатывая нас водой, и тут мы замечаем нож, ботинки и понимаем, что угодили в засаду. Профи застали нас врасплох! Мы бросаемся наутек – ведь это точно не Велли – и несемся прямиком туда, откуда раздается гудение гигантского москита. Надеюсь, нам удастся заманить Силку и Мариту к тому, что издает эти звуки.

Двигайся мы быстрее, стоило бы свернуть в сторону и дать им отпор, однако девушки бегут за нами буквально по пятам, так что смысла нет. Они накинутся прежде, чем мы успеем подготовиться к нападению. Сейчас от их смертоносного оружия нас защищают лишь деревья, между которыми мы петляем. Я могу лишь достать нож и надеяться, что впереди будет полянка.

Внезапно ноги теряют опору, я приземляюсь на задницу и скольжу по полянке, словно угодил на лед. Мозг пытается осмыслить непонятную картину: два юных распорядителя в фирменной белой униформе склоняются над открытым цветочным холмиком с алыми маками. Женщина в защитной маске держит в руках инструмент, похожий на дрель, который и издает тот пронзительный звук. Третий распорядитель налегает на швабру. Судя по выражению лиц, нам тоже удалось застать их врасплох.

Я замедляю скольжение прямо перед ними посреди лужицы, напоминающей слизь от варки бамии. Мейсили проносится мимо распорядителей и цепляется за молодое деревце на краю холмика, умудрившись устоять на ногах. На миг мы все потрясенно застываем. Затем на поляну врывается Силка и падает, опрокидывая большое ведро с парой галлонов только что собранной слизи.

Распорядитель со шваброй, на вид наш ровесник, возмущенно вскрикивает:

– Эй, куда прешь!

По опыту знаю, что уборка – работа для тех, кто стоит на самой нижней ступени служебной лестницы, поэтому странно застать за ней распорядителя. Словно увидеть, как Плутарх Хевенсби чистит картошку или президент Сноу очищает слив от волос.

Марита, явно заметившая эту странность, тормозит у края полянки.

– Что происходит? Вы распорядители? – восклицает она.

Женщина-распорядитель с дрелью опускает маску и выпрямляется в полный рост.

– Верно. А вы четверо самым злостным образом нарушаете правила. Немедленно уходите, или будут последствия!

– Прозвучало бы убедительнее, не дрожи ты как осиновый лист, – замечает Мейсили, поглаживая духовую трубку. – Наверное, вы трое им совсем не дороги, если вас послали сюда убираться.

Повисает пауза: все обдумывают ее слова. Потом распорядители подрываются и бегут к лестнице, ведущей на подземный уровень арены.

Марита замахивается, я успеваю попрощаться с жизнью, однако трезубец со свистом пролетает мимо и вонзается в уборщика, опрокидывая его на клумбу с маками. Почти одновременно женщина с дрелью хватается чуть пониже уха и вынимает дротик. Она падает, а последний распорядитель ныряет головой вниз в открытую яму. Через несколько секунд раздается треск черепа о бетон. Я прекрасно помню тот пол – сам по нему бежал наперегонки со смертью – и очень ярко представляю эту картину.

Силка тоже застыла на месте.

– Вы что наделали? Зачем убили распорядителей?! Нам же теперь не дадут победить!

Голос Мейсили источает мед.

– Все еще лелеешь эту маленькую мечту, Силка? – Она деловито заряжает второй дротик и смотрит на Мариту. – Теперь мне тебя как-то и убивать жаль, Марита. Да что с вами не так, Дистрикт-4? Зачем связались с капитолийскими лягушатами? Надо было присоединяться к нам.

Марита колеблется, с тоской глядя на свой трезубец, затем выхватывает нож и начинает пятиться, а Мейсили поднимает трубку.

Планолет возникает буквально из ниоткуда, роняет на полянку бомбу, и та взрывается в облаке земли и слезоточивого газа. Я хватаю Мейсили, и мы несемся через лес, спотыкаясь о бревна. Ветки бьют нас по лицу. Бомбы падают дождем, выпуская еще больше газа; наши глаза так сильно болят и слезятся, что совершенно бесполезны. Вскоре взрывы вроде бы немного стихают. Похоже, планолет способен преследовать за раз лишь одну пару трибутов, и профи вытянули короткую соломинку.

Внутренний компас ведет меня на север, и возле входа в заросли мы вырываемся из зоны распространения газа. Я открываю рюкзак и заливаю водой наши пылающие глаза.

Мейсили так зла на меня, что буквально плюется.

– Какого черта, Хеймитч! Где ты был? Почему меня прикрыла только Марита?

Она права. Я застыл. Растерялся при встрече с распорядителями, испугался белой униформы или что там со мной стряслось. Я спасовал.

– Не знаю, что случилось, Мейсили. Все произошло так быстро, я перемазался в слизи и…

– Ты – мой союзник! Ты, а не она! Не эта рыбоядная, лижущая задницы дрянь, которая хотела вырвать мне все кудряшки! Ты!

Я чувствую себя ужасно и даже не пытаюсь защищаться. Нож был у меня в руке, до распорядителей – близко. Самое выгодное положение, чтобы их убивать. Голос Плутарха меня дразнит: «Вопрос в том, почему ты этого не сделал?» Не могу сказать, что перестал быть убийцей. Значит, виной тому промытые мозги или трусость. Эх, надеюсь, Сид не видел!.. Впрочем, такого зрителям точно не покажут. Камеры наверняка следили за Велли, где бы она ни находилась.

– Ты права, – говорю я Мейсили. – На сто процентов права. Прости меня!

– Прости? – фыркает она. – Может, ты и станешь победителем, Хеймитч. Тогда у тебя будет время отрастить хребет.

Снова-здорово, самая подлая девчонка в нашем городе. Больно, потому что она права.

Мейсили выуживает банку сардин и отрывает крышку.

– Я съем всю банку одна. Рыбки мои! – Она выбирает сардинку и кладет в рот. Да уж, мисс Доннер точно в ярости, если ест руками, забыв про нож с вилкой.

Позволяю ей разделаться с сардинами, хотя пахнут они восхитительно, и у меня урчит в животе. Я подвел ее, и мне нужна помощь с изгородью. Изменилось бы что-нибудь, знай она про взрыв резервуара и миссию по взлому арены? Или моя бездеятельность, когда распорядители были в нашей власти, все испортила? Не знаю. И все же надеюсь, что когда Мейсили набьет живот рыбой, то и мне поможет.

Через несколько минут чавканье прекращается. Краем глаза замечаю банку с тремя рыбками. Качаю головой. Мейсили подталкивает мне банку. Я так голоден, что беру ее.

– Это из-за твоего плаката? – спрашивает она все еще напряженным голосом.

Думаю, она имеет в виду, что я избегал столкновения с распорядителями из-за того потрясающего заявления, которое намерен сделать.

– Хотел бы сказать, что да, только, боюсь, дело не в этом. Не знаю, что на меня нашло. Как будто программа какая-то сработала, и я спасовал. Зато ты справилась.

– Я к тебе несправедлива. Ты свою часть выполнил. С Луэллой на колеснице, потом единица за тренировки. И я подозреваю, что ты неспроста так скрытничаешь. – Мейсили смачивает носовой платок и вытирает руки. – Знаешь, если бы мы начали выбивать распорядителей до того, как сюда попали, у нас мог бы быть шанс.

Вспоминаю эпизод с ножами на тренировке, думаю о стране в целом и о том, что мы просто подчиняемся Капитолию. Почему? Вести такой разговор перед камерами я не намерен, поэтому вылизываю последние капли масла и оттираю слизь со штанов. Хорошо хоть не воняет, не прожигает кожу и не затвердевает; пожалуй, ничего невинней на арене не видел.

Мейсили потихоньку успокаивается. Решаю дать ей на отдых еще пять минут, а потом настаивать на лабиринте. Она разглядывает паутину на кусте.

– Смотри, с каким мастерством сделано! Лучшие ткачи в мире.

– Вот уж не думал, что ты к ней прикоснешься.

– Обожаю все шелковистое! – Она трет нити между пальцами. – Мягкие, словно шелк, как кожа моей бабушки. – Мейсили открывает медальон, висящий у нее на шее, и показывает фото. – Вот она, всего за год до смерти. Ну разве не красавица?

Рассматриваю смеющиеся глаза с хитринкой, глядящие из сеточки морщин.

– Конечно. Еще и добрая была. Иногда совала мне тайком конфеты.

Мейсили смеется.

– Не только тебе. Ей за это влетало. – Она берет медальон в ладони и рассматривает. – Никто не любил меня больше нее. Я всегда надеялась, что в старости стану такой же. Видно, я никогда не состарюсь.

– Кто знает.

– Только не после сегодняшнего. – Мейсили кусает губу. – Когда мне было страшно, бабушка говорила: «Все хорошо, Мейсили, то, что можно отнять у тебя, и гроша не стоит!»

– Знаю эту песенку. Ленор Дав ее поет.

– Это песня? – Мейсили улыбается. – Твоя девушка полна сюрпризов. Как бы она нас не опередила!

– Каким образом?

– Никаким. – Мейсили захлопывает медальон и встает. – Пошли, наведаемся к вашей изгороди, мистер Эбернети.

– Что ж, в путь, мисс Доннер. – Я отламываю ветку от ближайшего дерева, которое выглядит знакомым. – Держи.

– Что мне делать?

Вынимаю паяльную лампу, зажигаю ветку и киваю в сторону зарослей.

– Будешь на подстраховке. Жги все, что летает. Готова?

– Как всегда.

Я пробираюсь через кустарник, иду прямиком к тому месту, где мы предприняли прошлую попытку. Зажигаю лампу и прорезаю прямую линию от плеча к земле. Листва загорается, начинают сбегаться божьи коровки. Подходит Мейсили, размахивает факелом. Переродки вспыхивают и взрываются, словно сушеная кукуруза в горячем масле. Прорезаю еще одну линию, параллельную первой, в паре футов справа. Жуки слетаются со всех сторон. Мейсили вычерчивает факелом круги и распевает:

Божья коровка, божья коровка,

Домой улетай, дом свой спасай,

Сгорели все детки, кроме малютки

По имени Джой, что под сковородой.

Я продолжаю выжигать кусты, водя пламенем вправо-влево. Поднимается вонь от поджаренных насекомых, химикатов и жженого сахара, трещит листва, и панцири жуков вторят нашей песне. Кустарник выделяет изрядно тепла, но мы все двигаемся вперед, прорезая тоннель. Вскоре с другой стороны начинает проглядывать дневной свет.

– Почти добрались! – кричу я Мейсили.

Пламя угасает. Я налегаю на кнопку зажигания, и последний слой колючих листьев превращается в пепел. Бросаю пустую лампу и выхожу на ровный участок выжженной земли, который заканчивается обрывом. Позади меня появляется Мейсили, проводит факелом по стенкам тоннеля и поджигает последних жуков, затем тушит искры на своей тунике.

– Значит, мы дошли до конца?

Я подхожу к краю уступа. Отвесный обрыв высотой футов в сто упирается в площадку из острых камней, среди которых уютно устроилась огромная машина и мурлыкает, словно довольный кот. Генератор. Буквально рукой подать, но проще добраться до луны, чем до него. С моих губ срывается то ли стон, то ли вздох.

– Да, – говорю я. – Вот и конец дороги.

Глава 23

Мейсили подходит к краю обрыва и смотрит в каньон.

– Здесь арена кончается, Хеймитч. Пошли обратно.

Идея сломать генератор привела к очередному тупику. Как все это глупо – Игры, две неудачные попытки разрушить арену, превратности жизни в целом! Есть ли третий вариант, который я упускаю? Возможно. Вероятно. Но в голову ничего не приходит.

Самая яркая форма протеста, какую я могу придумать сейчас, – отказ вернуться обратно сквозь заросли. Мейсили не права: эта полоска земли вовсе не арена, она ничуть не красива. Если распорядители хотят меня убить, пусть делают это в настоящем мире, что тоже будет своего рода победой. Так или иначе, я их переиграю. Здесь хотя бы воздух свежий и солнце в правильном месте висит. В любом случае в их отравленную клетку я не вернусь!

– Нет, я остаюсь, – говорю я Мейсили.

Повисает долгая пауза.

– Ну и ладно. Нас теперь всего пятеро. Можем попрощаться и сейчас. Не хочу, чтобы мне пришлось с тобой сражаться.

Я тоже не хочу. И идея, что я помогу Мейсили или Велли тем, что продолжу участвовать в Играх, кажется смехотворной. Все мои союзники гибнут, в то время как распорядители в полной безопасности, несмотря на мои усилия.

– Пока, – говорю я.

Ее шаги удаляются.

Стреляет пушка. Резко оборачиваюсь, Мейсили тоже. Оба ожидали, что погиб кто-то из нас, поэтому не успеваем стереть с лица скорбь.

Мейсили сглатывает ком, стоящий в горле.

– Нас осталось четверо.

Она выглядит такой потерянной, что это сводит меня с ума. Может, нам лучше держаться вместе? Откуда мне знать? Такое чувство, что я вообще не в состоянии принимать взвешенные решения. Кажется, я не смог бы выбрать между яичницей и омлетом. Перед лицом сорока четырех мертвых трибутов плюс Лулу с Вудбайном уже ничего не имеет смысла.

– Уверена, что хочешь разделиться? – спрашиваю я.

В глубине души Мейсили явно чувствует то же самое, что и я. Увы, никаких правил поведения в подобной ситуации не существует. И никакой блестящей стратегии тоже нет и быть не может.

– Сейчас я уверена лишь в том, что никому не дам добраться до наших картофелин, – признает она. – Схожу за ними, потом прикинем варианты, ладно?

Я примирительно поднимаю руки.

– Разве я могу сказать нет, когда запахло картошкой!

Мейсили пожимает плечами и скрывается в зарослях. Я иду вдоль обрыва, прикидывая, смогу ли спуститься и дойти до генератора. Нечаянно задеваю ногой рыжеватый камешек, слушаю, когда он достигнет скалистой площадки. Долго он падает, слишком долго. Мне никогда туда не добраться. Отхожу от пропасти и плюхаюсь на землю, расстраиваясь из-за еще одного провального плана.

Вдруг камешек перелетает через край и, подпрыгивая, замирает возле меня.

Удивленный его возвращением, я задумываюсь. Может, кто-то бросил его снизу? Вряд ли. Я вскакиваю, хватаю ближайший камень и швыряю в генератор. Не долетев пары ярдов до машины, он неожиданно отскакивает, повторяя свою траекторию, и падает мне прямо в руку – чуть более теплый, чем прежде. Вероятно, генератор прикрыт силовым полем. Это гораздо проще, чем натягивать над ним брезент, и отлично защищает от стихий, животных и бедовых трибутов. Полагаю, нельзя исключать, что на него могли нацелиться мятежники, хотя сомневаюсь, что им удалось бы сюда пробраться. Впрочем, вот он я. Но даже если я уроню на генератор огромный валун, тот все равно не причинит вреда.

Мне так не везет, что остается лишь смеяться.

И тогда начинает кричать Мейсили. Мигом подрываюсь и бегу сквозь дымящийся туннель к выходу. Впереди мелькает что-то розовое, раздается гогот, напоминающий мне о гусях Ленор Дав. Выхватив из-за пояса топор, я в полной боевой готовности вылетаю из кустов остролиста и вижу вихрь перьев.

Две дюжины водоплавающих птиц вроде тех, что водятся в озере у нас в Двенадцатом. Ноги длинные, клювы как клинки – тонкие, узкие и смертельно опасные. Не серо-синие, не белые, как бумага, – цвета ярко-розовой жвачки из кондитерской лавки Доннеров. Они вновь и вновь пикируют на Мейсили, которая пытается защититься от них куском брезента, стоя на коленях, и яростно кромсает птиц кинжалом. Пара мертвых переродков валяется на земле, однако свое дело они сделали: кровь струится по ее щеке, груди, ладони. Как и белкам Ампера, птицам нет дела до меня. Они запрограммированы наказать именно Мейсили. Я рублю переродков топором, кучка розовых крыльев и длинных ног, напоминающих стебли рогоза, растет, но этих тварей слишком много.

Птица пикирует вниз под острым углом, вонзает клюв в горло Мейсили и пытается скрыться. Я обезглавливаю тварь, перерубая тонкую шею. Внезапно стая улетает, и я понимаю, что Мейсили уже не спасти. Падаю рядом с ней на колени, беру за здоровую руку, и та крепко сжимает мою. Раненая рука поднимается к груди и ложится в гнездышко из цепочек и ожерелий, плавающих в крови. Дыхание вырывается с хрипами, она пытается говорить, но злобный клюв последнего переродка лишил ее голоса. Похоже, своего я тоже лишился и не могу вымолвить ни слов утешения или ободрения, ни извинений. Просто смотрю в горящие голубые глаза Мейсили, давая понять, что она не умрет в одиночку. С ней семья. С ней я.

В последние мгновенья она ослабляет хватку и протягивает согнутый крючком мизинец, наши пальцы сплетаются. Наверное, хочет убедиться, что я сдержу обещание, которое мы дали друг другу. Я киваю в знак того, что понял и попытаюсь сделать все, от меня зависящее, для уничтожения власти Капитолия, хотя в жизни не чувствовал себя таким беспомощным.

И она уходит туда, куда уходят все люди после смерти.

Мейсили не умоляла о пощаде, сохранила всю свою ярость и презрение. Хотя, на мой взгляд, отчаяние человека в конце вовсе не является мерилом его жизни, для нее это было важно. Мейсили покидает этот мир как и хотела: раненной, но не сломленной. Прикидываю, не привести ли ее в порядок, однако для нее эта сцена – финальный плакат, и я не стану ее приукрашивать, чтобы чудовищ в Капитолии сегодня не мучили кошмары.

В поле зрения появляется планолет, стреляет пушка. Забираю у Мейсили духовую трубку и одну из цепочек – медальон с цветком – в память о ее силе.

Я слишком ошеломлен и мало на что способен. Отхожу футов на десять и сажусь, прислонившись спиной к дереву и прижав к груди ее талисман. Когда до Капитолия доходит, что я ничего не намерен делать, они опускают челюсти. Представлю кадр: мое потрясенное лицо сквозь железные зубья, когда они поднимают тело Мейсили в небо и я остаюсь совсем один.

Если бы сейчас на меня напали, я сдался бы без боя. Знаю-знаю, я только что пообещал Мейсили на смертном одре, что продолжу бороться, но я просто не в состоянии собраться с силами. Обтираю кровь с цепочки о штанину – черный костюм не перестает меня радовать – и застегиваю хитрый замочек у себя на шее, вешая талисман рядом с его друзьями. У меня теперь своя коллекция драгоценностей: подсолнух из Дистрикта-9, монетка от Вайета, птица, дерущаяся со змеей, от Ленор Дав. Украсился не хуже самой Мейсили Доннер!

Духовая трубка заряжена одним дротиком. Я оплошал, не забрав мешочек и флакон с ядом, но хотя бы разок смогу выстрелить. Держать отравленный дротик близко к лицу не хочется, и я привязываю его к поясу куском лианы.

Прощай, Мейсили Доннер! Сначала я тебя ненавидел, потом невольно зауважал, под конец даже полюбил. Не как возлюбленную или друга – как сестру. Что именно это значит? Вспоминаю наши приключения – от пикировок в первые дни после Жатвы до битвы с розовыми птицами. Вот вам и ответ. Сестрой зовут ту, с кем рядом сражаются не на жизнь, а на смерть. Или ту, ради кого ты готов так сражаться.

Между деревьями плывет парашютик и приземляется передо мной. Надеюсь, это не фасолевый суп с ветчиной. Сейчас я вряд ли смог бы его проглотить. Открываю прикрепленную к нему корзинку и вижу два контейнера. В первом – вазочка с клубничным мороженым, которое вроде бы должно мне о чем-то напомнить. Во втором – стаканчик с крышкой, полный горячего черного кофе. Любимый напиток Мейсили. Делаю глоток, обжигая язык. Еще глоток.

Мороженое освежает мою память. Мы сидели на кухне в апартаментах трибутов, и Прозерпина переживала из-за своей оценки. Ее сестра Эффи сказала, что позитивный настрой – девяносто семь процентов успеха. А Мейсили… Мейсили сказала: «Обязательно вспомню об этом на арене. Еще мороженого?»

Мы с Мэгз старались не рассмеяться, потому что Прозерпина вовсе не родилась злодейкой, просто ей нужно забыть многое из того, чему ее научили. Не уверен, что понимаю посыл Мэгз. Совет сохранять позитивный настрой? Напоминание о дерзости Мейсили? Просто вкусное мороженое в утешение? Все сразу? Беру ложечку и пробую. На глаза наворачиваются слезы, я позволяю им падать, пока опустошаю вазочку. Плакать в присутствии Мэгз можно.

Солнце садится за горизонт, я медленно потягиваю кофе, и в голове проясняется. Мейсили больше нет, моя защита ей не нужна. Похоже, пора вернуться к обрыву для финального плаката. Я решаю сложить оставшиеся припасы в рюкзак Мейсили. Добавляю полфляги воды и кладу картофелины в вазочку из-под мороженого для сохранности. Запихивая в карман запасные носовые платки, обнаруживаю прорезь во внутренней стенке рюкзака. Просовываю пальцы в отверстие, натыкаюсь на пластиковый пакетик. А я и забыл про набор для изготовления фонарика из картофелины! Наверное, Мейсили промолчала о нем, когда мы обсуждали свои припасы, потому что пронесла его на арену тайком. Сейчас это меня уже не волнует. После взрыва резервуара и убийства распорядителей пара витков проволоки и монетки едва ли достойны упоминания.

Вспоминаю распорядителей, с которыми мы столкнулись. Они не намного старше нас. Парню со шваброй на вид лет двадцать. Было ли им больно умирать? Остались ли у них родные и близкие? Оплакивают ли их родители, друзья и соседи, как делают наши, когда кого-то теряют? Узнают ли их близкие, как они умерли на самом деле, или Капитолий сфабрикует несчастный случай, чтобы скрыть свою некомпетентность? Вряд ли тут помогут двойники.

Я прячу свой зеленый рюкзак в кустах, и тут с неба раздаются вступительные аккорды гимна. Сперва Марита, потом Мейсили. Похоже, это неслучайно. Их уничтожили быстро, в наказание за убийство смотрителей. Мы с Силкой не принимали в этом участия, и нам подарили еще несколько часов жизни.

А что насчет Велли? У меня не было времени о ней подумать, но она все еще где-то там. Мейсили как-то сказала, что если ни один из нас не выживет, Велли вполне сможет продолжить борьбу. Вспоминаю, насколько уравновешенной и разумной она выглядела на интервью. В качестве победителя Велли гораздо лучше, смышленее, убедительнее, чем дерзкий, эгоистичный негодник, даже если ему выпадет шанс выжить, – чего, впрочем, не случится. Значит, вот чему мне следует посвятить свои последние часы? Защищать Велли от Силки и переродков? Сделать так, чтобы корона победителя увенчала ее голову, а не голову профи? Наверняка именно этого захотела бы и Мейсили, знай она всю историю.

Раз уж я решил защищать Велли, сначала надо ее найти. На самом деле есть лишь один способ – позвать. Если на зов явится Силка – тем лучше. Выстрелю в нее дротиком.

– Велли! – ору я во всю глотку. – Велли!

Начинаю свои поиски в меркнущих лучах солнца, двигаясь на юг – к лугу. Мысленно тянусь к Ленор Дав за утешением, зная, что она наверняка бодрствует у телеэкрана, проживая со мной мои последние часы. Ей приходится гораздо хуже, чем мне, ведь она не в силах помочь. При мысли об этом я хочу стать храбрым. Или хотя бы таким казаться.

– Велли! Где ты? Это Хеймитч!

Надеюсь, Ленор Дав сблизится с Сидом, когда меня не станет, продолжит учить его названиям созвездий и всяким хорошим вещам…

Что это было?

Мои уши улавливают странный шум где-то позади, выбивающийся из звуков ночного леса. Я замираю, напряженно прислушиваясь.

Дзинь-дзинь!

Вот опять. Неестественный. Рукотворный. Металл о металл. Этот звук мне знаком по одному летнему дню. Много лет назад, когда у меня еще было свободное время, мы с ребятами – Ленор Дав, Блэром, Бердоком, парочкой Маккоев – носились по полю и играли в «замри». Возле дороги мы наткнулись на велосипед миротворца, спрятанный в зарослях ежевики. Иногда солдаты ездят на них по городу, доставляя сообщения. Очевидно, кто-то бросил его второпях и вскоре за ним вернется. Но пока он был наш.

Кто не мечтает о велосипеде в Дистрикте-12? Они есть только у детей торговцев. Помню, у Мейсили и Мерили были одинаковые розовые, и иногда они разъезжали по площади на зависть всем. Для ребятишек из Шлака велосипед – несбыточная мечта. Найти сверкающий велик миротворца для нас было все равно что обнаружить выводок котят, резвящихся в зарослях мяты. Мы поклялись держать все в тайне, выставили часовых и всю следующую неделю учились ездить. Прекрасный нам достался велосипед, ездил плавно, с тормозами в ручках руля и ярким серебристым звонком, чтобы предупреждать о своем появлении. А потом он исчез – наверное, миротворец вернулся и забрал.

Дзинь-дзинь!

Точно, велосипедный звонок! Тот самый, что Мейсили вплела в ожерелье Велли. Услышала мои крики и отвечает. Я умолкаю и иду на звон. Он ведет обратно на север. Такое чувство, словно я возвращаюсь по своим следам к месту гибели Мейсили.

Дзинь-дзинь!

Я останавливаюсь у подножия большого дерева. Звонок тихонечко позвякивает с высоты.

– Все хорошо, Велли, я здесь. Можешь спускаться.

Я тщетно жду. Ни треска ветвей, ни шороха листвы. Ни шепота от моей союзницы.

– Велли? Ты там?

Единственная возможная альтернатива – Силка. Вряд ли она смогла бы вскарабкаться так высоко, а если бы украла талисман Велли, то я узнал бы о ее смерти, услышав выстрел из пушки или увидев в небе портрет. И я лезу наверх.

Вверх-вверх-вверх, так далеко, что я уже начинаю сомневаться, то ли дерево выбрал. Ветви становятся все тоньше, и мне приходится упирать ботинки в ствол, чтобы их не переломать. Когда я добираюсь до девочки, она лежит так неподвижно, что я едва ее замечаю. Она вытянулась на тонкой ветви животом вниз, словно опоссум в лунном свете. Звонок прижат к подбородку, детский ножик стиснут в кулаке.

– Привет, Велли.

Потрескавшиеся губы шевелятся, звука нет. Усохшая, глаза стеклянные – мне знаком этот вид по трудным временам в Шлаке. Еще одна жертва излюбленного оружия Капитолия – голода. Нужно поскорее спустить ее вниз, пока не свалилась сама, и дать ей немного еды. Девочка так слаба, что я боюсь не справиться, особенно ночью. Вливаю ей в рот воду из фляги, та вытекает обратно. Сырой картошкой ее точно не накормишь.

Значит, пока буду поить.

– Попробуй проглотить, Велли, – умоляю я.

Ей удается сделать несколько глотков, затем она засыпает.

Луна скрывается за тучей, оставляя нас в полной темноте, и я обнимаю ствол, чтобы не упасть. Бледный свет вернулся, но воздух наливается тяжестью. Неужели распорядители решили устроить грозу? Страшно, если непогода застигнет меня так высоко в кромешном мраке, на скользком стволе, однако бросить Велли я не могу. Искры высечь получится, хотя как здесь костер разожжешь?.. Роюсь в рюкзаке Мейсили в поисках какого-нибудь топлива и натыкаюсь на набор для изготовления картофельной батарейки. Теоретически я могу сделать фонарик. Света будет немного, зато хоть какое-то утешение.

Слабый раскат грома заставляет меня взяться за дело. Неуклюже втискиваюсь между стволом и веткой, использую рюкзак как рабочий столик. Бити говорил, что картофелину-батарейку после использования нельзя есть, и я ограничиваюсь одной, чтобы было чем накормить Велли на завтрак. Режу овощ пополам, вынимаю из пластикового пакетика все компоненты и стараюсь повторить все, как показывал Бити. Оборачиваю проволоку вокруг медных монеток и цинковых гвоздиков, оставляя свободный кончик, втыкаю их в половинки картофелины. При тусклом свете это занимает порядочно времени. Наступает неприятный момент, когда одна из монет выскальзывает из пальцев и летит вниз. Я готов сдаться, и вдруг вспоминаю про медальон Мейсили! После нескольких неудачных попыток я присоединяю провод к крошечной лампочке и в награду получаю тусклое свечение. В большинстве случаев его не хватило бы ни на что, зато во мраке арены этот свет – сама жизнь. Глаза Велли распахиваются, и девочка тихонько вздыхает.

Первые капли уже шуршат по листьям; я подыскиваю, где бы поближе подвесить гамак. Ветки не выглядят достаточно надежными. Я натягиваю брезент, чтобы защитить Велли от дождя, и несколько раз оборачиваю вокруг нее одеяло Мейсили. Отрезаю полоски брезента, привязываю к ветке ее ноги и туловище. Девочка этого не замечает, просто лежит и смотрит на свой фонарик.

До утра ее с места не сдвинешь; приходится и себя привязать к дереву и накрыться брезентом. Дождь льет как из ведра, потом сменяется туманом, и наконец тучи рассеиваются. Начинаю дремать… Вдруг что-то запутывается в листве у меня над головой. Парашют принес чашку теплого ванильного пудинга и пакетик с шариками, каждый из которых завернут в шуршащую праздничную бумагу. Шоколад.

У кого-то в Капитолии еще есть сердце.

Набравшись терпения, я потихоньку скармливаю Велли пудинг. И хотя половину мы теряем в процессе, другая половина попадает ей в живот. Потом я раскусываю пополам шоколадный шарик и кладу кусочек девочке в рот. Она слегка причмокивает.

Позволяю себе съесть шарик или два. В Шлаке шоколад стоит ох как дорого. Его приберегают для дней рождения или особых случаев. Этот превосходен – густой, сладкий, с насыщенным вкусом. Отличный выбор для последнего приема пищи.

Встряхиваю свой кусок брезента, чтобы использовать в качестве одеяла, и почти засыпаю вновь, как вдруг слышу плач Велли. Тянусь к ней, чтобы успокоить, но она крепко спит. Рыдания раздаются снизу, возле подножия дерева. Силка? Кто же еще! Она не пытается за нами охотиться, просто жмется к стволу. Не думал, что она плакса. Конечно, у меня и самого на щеках следы от слез по Мейсили. Выходит, Силке тоже есть о чем поплакать. Даже если она явный лидер Игр, у нас всех столько друзей погибло, что жизни не хватит их оплакать.

И тут до меня доходит, что на арене бьющихся сердец осталось лишь три, и все мы сейчас прижались к одному дереву. Мрачные, отчаявшиеся и все же единые в противостоянии Капитолию. Знаете, что сделало бы этот момент еще ярче? Бросаю пригоршню шоколадных шариков в ночь. Возглас удивления. Рыдания сменяются всхлипами. Шуршит конфетная обертка. Тишина.

Неплохой вышел плакат.

Глава 24

Обрывки сна рождают кошмары; на рассвете я утомлен и болен с недосыпа, как парень в стихотворении Ленор Дав. На арене толком никого не оплачешь, и я чувствую себя обманутым, опустошенным и бессердечным. Луэлла, Ампер, Мейсили и все остальные заслуживают куда большего! Я просто не способен им этого дать.

Проверяю Велли, мирно спящую на ветке. Пока ее будить незачем.

Силка ушла. Я и не ждал, что между нами возникнет какой-нибудь великий союз. Я поддержал ее в минуту слабости, бросив шоколад, который она приняла, а потом наверняка устыдилась. Видимо, в Дистрикте-1 у трибутов не поощряют человеческих чувств. Силка наверняка держится неподалеку, если только не ушла к Рогу или обратно к припасам Мариты. Ей известно, где мы, и она вернется, чтобы нас убить.

Вынимаю руки из-под брезента, чтобы продрать глаза, и замечаю на пальцах черные пятна. Непонятно, откуда они взялись, в темноте их было не видно. Вряд ли это кора… или брезент… Может, картофельная батарейка? Какая разница!

Внезапно меня осеняет: я использовал медный медальон, вынув его из ожерелья Мейсили. Черные следы появились у меня на руках после того, как я установил детонатор. И последние слова Бити, сказанные возле стола с закусками…

«Если Ампер на встречу не придет, мы также заменили…»

Тогда подошла Велли, поэтому я так и не узнал, что еще заговорщики подменили, кроме талисманов Дистрикта-9. Запасной вариант на замену детонатору Ампера! Так вот что я ношу на шее под видом ее ожерелья! Притворяясь, что смотрю на рассвет, небрежно потираю кусочек шнура между большим и указательным пальцами, затем столь же небрежно трогаю крышку от фляги с водой. Сомнений нет: я испачкался о ее талисман.

Последний шанс! Последняя возможность испортить Игры так, что Капитолию не удастся этого скрыть. Не могу быть уверенным на сто процентов, пока не расплету шнур и не проверю, есть ли там детонатор, но если я прав, то ее прощальным подарком нельзя не воспользоваться!

Вновь прислоняюсь к стволу, стараясь сохранять равнодушный вид. Какие остались возможные мишени? Резервуар взорван, до генератора не добраться, улучить момент и проникнуть на подземный этаж трудно. Остается Рог изобилия. Почему бы и нет? Разве это не символ их гнусного шоу? Мне остается лишь символический жест, учитывая, что машины вне досягаемости: проделать огромную дыру в центре их сверкающего золотого рога! Он будет лежать искореженный и дымиться посреди прелестного лужка. Уродливое напоминание об истории Голодных игр. Рог изобилия – для немногих избранных, для остальных – отчаяние и нужда. И для всех – разрушение.

Вновь проблема в том, как заставить их показать это по телевизору. Хотя, учитывая, что нас осталось только трое, может, и получится. Если бы удалось вдохнуть в Велли еще немного сил, затем спрятать ее в безопасном месте, я мог бы устроить поединок с Силкой возле Рога. Попытался бы уничтожить одним взрывом и ее, и Рог изобилия. Если бы мы стояли прямо перед Рогом, распорядителям пришлось бы это показать. А если я выживу, Сноу прикажет меня убить, и Велли получит корону победителя!

Взглянув на ее изможденное личико, я возвращаюсь к реальности. Велли – на грани голодной смерти. Даже если она сможет продержаться еще немного, нехватка еды сделает ее уязвимой для других опасностей, от физической слабости и обезвоживания до всяких болезней. У нас осталось немного шоколада, однако при попадании в усохший желудок он вряд ли принесет пользу. Есть последняя картофелина, но ее нужно запекать. Ладно, так и сделаем. Запеку картошку, покормлю Велли, потом спрячу ее, выманю Силку к Рогу изобилия и взорву вместе с ним. Отличный план, что может пойти не так?

Для начала есть одна проблема: после происшествия с резервуаром стоит распорядителям увидеть, как я разматываю шнур от ожерелья, как на меня напустят буквально всех мутантов с арены. Мне нужна минутка без внимания камер.

Сейчас самый подходящий момент. Делая вид, что закрываюсь от солнца, я кладу на голову брезент. Стараясь поменьше шевелиться, расстегиваю ожерелье Мейсили и расплетаю шнур. У меня поднимается настроение, когда я вижу детонатор, надежно прикрепленный к самому кончику. Может, я и не совсем безнадежен! Крепко обернув его шнуром, прячу в карман и хорошенько оттираю руки о штаны. Заметят ли распорядители исчезновение талисмана? Может, после пробуждения Велли стоит притвориться, что я его потерял? Например, уронил вместе с медальоном. Опять же, привлекать внимание к его отсутствию опасно.

Мысленно все проверяю: зажигательный шнур – есть, детонатор – есть, взрывчатка – есть, огниво – есть. У меня есть все, что нужно, даже куча оберток от конфет для растопки. Просто руки чешутся, чтобы поскорее начать! Я скидываю брезент, хорошенько потягиваюсь и распутываю завязки.

Глаза Велли распахиваются. Девочка оглядывает меня, словно оценивая, и хмурится.

– Не бросай меня больше, – шепчет она.

Несомненно, с ее точки зрения, я бросил новичков. И хотя у меня были дела поважнее, нельзя сказать, что она не права.

Я пытаюсь говорить бодрым голосом:

– Привет, Велли! Как насчет печеной картошки? Посидишь тут без меня, пока я этим займусь?

– Не бросай меня!

– Я почти уверен, что Силки поблизости нет. Думаю, наверху тебе безопаснее.

– Нет! Больше я не могу быть одна! – Девочка начинает выдираться из удерживающих ее завязок. – Я с тобой!

– Ладно, ладно! – успокаиваю я. – Дай развяжу.

Вариант так себе, но рисковать нельзя: вдруг она полезет вслед за мной и разобьется насмерть? Осторожно ослабляю брезентовые завязки, снимаю одеяло и кладу все обратно в рюкзак.

– Обними меня за плечи. Сможешь?

Она кивает и кладет мне руки на шею; они слабые и безжизненные, словно вареные макаронины.

– Давай попробуем так, как делают шахтеры, – говорю я, швыряя рюкзак на землю.

Осторожно поднимаю Велли и закидываю себе на плечи, крепко ухватив за руку, которая легла мне на грудь, как нас учили, когда мы тренировались выносить пострадавших после аварии на шахте. Девочка и так весила немного, теперь же в ней едва ли наберется шестьдесят фунтов. Я медленно сползаю по стволу, дважды едва не свалившись из-за ломающихся под ногами веток. Достигнув земли, бережно кладу ее на ковер из сосновых иголок.

Положив Велли в рот шоколадный шарик, устраиваю ей гнездышко из одеяла. Трогаю лоб, чтобы проверить, нет ли у девочки температуры. Он холоден как мрамор.

– Замерзла?

– Немножко.

– Костер поможет тебе согреться, а там и картошку твою испечем.

Беглый осмотр окрестностей показывает, что с этим будут проблемы. Вчерашний ливень, хотя и шел недолго, успел намочить все ветки. Через пару часов они бы сами высохли на солнце, но сейчас положить в костер практически нечего. Нужно поискать под нависающими скалами, может, повезет.

Что делать с Велли? Нести с собой? Трудно придется, если еще и дрова тащить. Скрестить пальцы и надеяться, что Силка далеко? Слишком рискованно. Надо ее спрятать.

– Велли, мне нужно ненадолго отлучиться за дровами.

– Не бросай меня!

– Ненадолго и недалеко. Я тебя спрячу, не бойся.

– Нет!

– Без костра нам не обойтись. Все хорошо, смотри, что у меня есть! – Вешаю ей на шею духовую трубку. – Это от Мейсили осталось. Она заряжена. Нужно дунуть вот сюда, и вылетит отравленный дротик. Она убила этим Панаша и спасла мне жизнь.

– Мейсили нас тоже бросила, – грустно говорит Велли.

– Нет, она ушла искать Лулу и не смогла к вам вернуться. Мейсили хотела бы, чтобы я отдал трубку тебе. Она считала, что из тебя выйдет достойный победитель.

– Правда? – Глаза Велли расширяются. – Что значит – достойный победитель?

Отличный вопрос.

– Думаю, это значит, что им может стать только настоящий новичок.

У Велли выступают слезы на глазах, затем она берет себя в руки.

– Я смогу! Ради наших ребят. Спрячь меня!

Поблизости обнаруживаю дерево, почти целиком заплетенное диким виноградом. Устроить Велли возле ствола и прикрыть зеленым пологом – лучшее, что я могу сделать, учитывая нехватку времени и специфику местности. Девочка будет ждать моего возвращения, вооружившись своим ножиком и духовой трубкой.

– Помни, – говорю я, – у тебя всего один дротик, так что используй его с толком. А теперь сиди тихо, и я вернусь раньше, чем ты успеешь соскучиться!

Надеюсь, так и выйдет, хотя чем дольше я мечусь расширяющимися кругами в поисках дров, тем меньше чувствую уверенность. Костер из мокрых веток будет дымить как сумасшедший, если и удастся его разжечь, пустив на растопку конфетные фантики, в чем я лично сомневаюсь. Идея испечь картошку теряет всякую привлекательность. Может, нарезать клубень тонюсенькими кусочками, и Велли съест его сырым? На самом деле нам сейчас не помешала бы корзинка с едой – ау, спонсоры! Чего они ждут, почему жмутся? Наверняка на счетах двух из трех последних трибутов на арене скопилось достаточно средств, чтобы хватило на чашку куриного бульона.

Похоже, Мэгз читает мои мысли: едва я направляюсь обратно к своей союзнице, к моим ногам опускается парашютик, едва не задевая меня по носу. Сажусь на корточки, разрываю упаковку и вижу нарядную корзинку для пикника. Сверху – карточка из плотной бумаги с надписью «Любезно предоставлено Капитолием». А что на арене не подпадает под эту категорию? Внутри в гнездышке из снежно-белой льняной салфетки обнаруживаю кувшинчик. Поднимаю его, чтобы рассмотреть на свету, и меня охватывает трепет. Белый цилиндр на вьющейся спиралью лестнице, на крышке – фигурка золотого орла. Нажимаю пальцем ему на хвост, крышечка поднимается, открывая взгляду содержимое – прохладное, жирное молоко. Если это не кувшинчик из библиотеки Плутарха, то его точная копия.

Сую карточку в карман и ставлю кувшин обратно в корзинку, пытаясь скрыть, как сильно у меня дрожат руки. Ну и что это значит? Вариантов всего два, таких же разных, как день и ночь.

Если мыслить позитивно, то это подарок от Плутарха, отправленный Мэгз. Пинта поддержки, глоток ободрения. Он означает: «Отлично справляешься, Хеймитч! Сквозь туман пропаганды, перетасовки и лжи я вижу, что ты преуспеваешь в своей миссии. Ты внес посильный вклад, а если взрыв резервуара не смог затопить мозг в полной мере, в чем нет твоей вины, он поверг арену в смятение. Отнеси это молоко Велли, помоги ей выжить, выложись по полной».

С другой стороны, Мэгз может не иметь к подарку никакого отношения, и тогда зловещее послание гласит: «Привет от президента. Зря ты думал, что я не заметил твоей уловки с кувшином. Я замечаю все. И бомбы, и заговоры, и даже огниво, подаренное твоей милой пташкой. Теперь у тебя есть выбор. Выпьешь молоко сам? Отдашь больной союзнице? Выльешь на землю? Естественно, ты заподозришь, что оно отравлено. Что ты сделаешь, Хеймитч Эбернети? Знай: глаза Панема, мои глаза, следят за каждым твоим движением».

Все за мной следят. Если я не отнесу молоко Велли сию же секунду и не попытаюсь ее спасти, это будет выглядеть так, словно я любыми средствами стремлюсь стать вторым победителем из Дистрикта-12. Однако я практически уверен, что молоко отравлено и его прислал Сноу. Не верится, что Плутарх настолько беспечен, чтобы публично связать себя со мной после того, как я взорвал резервуар. Разумеется, многим людям, в том числе и распорядителям, знаком этот символ – золотые лестницы в особняке Хевенсби буквально на каждом шагу. Учитывая, что Плутарх приписан к трибутам из Дистрикта-12, то по правилам Игр ему наверняка запрещено нас поддерживать, как Прозерпине с Витом.

Значит, молоко – подарок от Сноу. Участь, которой я пытаюсь избежать с тех пор, как увидел в поезде именинный торт, преследующий меня не хуже, чем ворон – героя того стиха, что так любит Ленор Дав. Я целиком и полностью во власти Сноу, он волен манипулировать мной, сколько пожелает. Его марионетка. Его добыча. Его игрушка. Я рисую его плакат! Его пропаганда. Я угодил в ловушку Голодных игр и вынужден выполнять его приказы – лучшая пропаганда для Капитолия.

Представляю, как мой па вертится в могиле.

Гордому союзу дистриктов, новичкам, никогда не позволят победить. Велли умрет от яда, от голода или от рук профи. Корону получит Силка, фанат Капитолия.

А как же я? Если я не хочу умереть предателем дистриктов – убийцей Велли, умирающей от голода, поскольку поить ее отравленным молоком я не буду, – мне остается лишь одно, и Сноу об этом знает. Он изначально следил за каждым моим шагом и теперь ждет безоговорочной капитуляции. Я должен выпить молоко. Игра окончена.

Достаю кувшинчик, откидываю крышку и смотрю на содержимое. Каждая клеточка моего тела сопротивляется такому концу. Раздумываю, не сделать ли вид, что споткнулся и уронил кувшин, чтобы немного оттянуть победу Силки, как вдруг стреляет пушка. Я потрясенно замираю. Вроде бы сейчас президент должен наслаждаться моим поражением. Что происходит? Кто спутал его игру?

Швыряю кувшин в сторону, тот раскалывается о камень, и я со всех ног лечу к зарослям дикого винограда. Как и обещал, я был неподалеку. Надеюсь вопреки всему, что Силка погибла в схватке с переродками. Это бы все значительно упростило.

Обогнув рощицу молодых деревьев, я застываю в ужасе от увиденного. Силка стоит, словно статуя, ядовито-зеленый костюм забрызган алой кровью. В правой руке у нее топор. В левой – голова Велли с открытыми глазами и разинутым ртом. Единственный звук – стук капель по лесной подстилке из сосновых игл. Скрюченное тело Велли лежит неподалеку бесформенной кучей тряпья. Серебристый звонок от велосипеда. Духовая трубка. Детские ботиночки. Крошечный нож, зажатый в птичьей лапке. Голубиные перышки. Безголовый птенчик… Проживи я хоть тысячу лет, это зрелище никогда не изгладится из моей памяти.

– Что ты наделала?! – потрясенно шепчу я.

Силка с усилием переводит взгляд на меня, поднимает голову Велли, словно защищаясь.

– Она на меня напала!

В рукаве Силки торчит отравленный дротик, не причинивший ей ни малейшего вреда. Велли пыталась защититься. Постоять за честь новичков. Вероятно, ей едва хватило сил, чтобы выдуть дротик из трубки. Я ее бросил, как она и боялась. Ослепленный желанием намалевать свой плакат, я оставил подлинное сокровище без присмотра.

– Она должна была умереть, и ты тоже, – продолжает Силка. – Иначе мне не вернуться к своим.

– Свои есть у всех, – говорю я. – Думаешь, твои близкие смогут это забыть? Мои точно не смогут.

Эх, Сид! Забудь меня, отрекись от меня. Плюйся, услышав мое имя. Неудача со взрывом арены – ничто перед лицом этой смерти.

– Я всем расскажу, как было дело, когда вернусь домой.

– Никуда ты не вернешься, Силка. – Вынимаю из-за пояса топор. Никто из нас не вернется домой. Я убью ее, Сноу убьет меня. У этих Игр не будет победителя.

Плакат для второй Квартальной Бойни.

Отшвырнув голову Велли в сторону без тени сострадания или уважения к смерти, Силка упрощает мне задачу. Пятно от шоколада на скуле, размазанного вместе со слезами в ночь нашего одностороннего перемирия, тоже помогает. И, наконец, ее слова: «Именно мне выпадет честь восславить Капитолий!»

Мы вступаем в схватку на топорах. Хотелось бы сказать, что я превосхожу ее по скорости или по силе, однако мы примерно равны. Тренировали ее превосходно, но у меня есть преимущество, которым Силка не может похвастаться. Помните тех тридцать с лишним верных союзников, которыми я хвастался перед распорядителями? Я чувствую, что все они стоят у меня за спиной!

Первый удар направлен мне прямо в голову, словно она хочет разрубить меня на две половинки. Я ухитряюсь его блокировать. Ответным ударом задеваю ей ногу, брызжет кровь. На лице Силки проступает удивление. Не ожидала, что смогу прорваться сквозь ее защиту. Может, я и не тренировался на трибута с рождения, мисс Силка, зато топором махал побольше вашего, пока варил самогон и помогал матери-прачке.

Да и после смерти Ампера я не зря с такой яростью бросился крушить арену топором. Это оружие лежит в моих руках как родное.

Варварство. Зверство. Кровища. То, что происходит дальше, никак не приукрасить. Мы осыпаем друг друга градом ударов, и некоторые попадают в цель. Наши топоры сцепляются, и Силка бьет меня коленом так сильно, что я вижу звезды. Я уворачиваюсь, ее топор застревает в дереве, и, пока Силка пытается его вытащить, мое лезвие вонзается в ее ляжку. Она резко поворачивается и рассекает мое бедро. Топоры вновь сцепляются, я бью ее в лицо рукояткой, вышибая пару зубов. Однако в конечном итоге ее подготовка приносит свои плоды. Силка вычерчивает над головой замысловатую петлю, я отвлекаюсь, лезвие неожиданно опускается, и, прежде чем я успеваю сгруппироваться, она вспарывает мне живот.

Я ахаю. Она бьет снова, вышибает из моих рук топор. Ощупываю ущерб. Все плохо. Силка надвигается. Я поворачиваюсь, чтобы убежать, она хватает меня за шею, перекрывая доступ воздуха. Перед глазами плывут черные точки, я чувствую, что мне конец, и вдруг взгляд падает на обезглавленное тело Велли. Нельзя, чтобы Силка победила! В последнем усилии я вытаскиваю из-за пояса нож и втыкаю куда-то у себя за плечом. Вопль. Шея свободна, и я бегу, не вникая, куда попал.

Зажав рану обеими руками, я несусь зигзагами через лес, обезумев от боли и страха. Ветки бьют по лицу, ноги путаются в корнях, тело бьется о стволы. Моя единственная цель – удалиться как можно дальше от воплей Силки. Она настигает. Ноги начинают заплетаться, и тут запах паленых жуков приводит меня к прогалу в живой изгороди. Божья коровка, божья коровка, а вот и я! Теперь их дом предлагает мне и спасение, и возможность подготовиться к новой атаке. Кто знает, вдруг эта любительница Капитолия и дурацких правил, ядовито-зеленая профи побоится сунуться за мной за пределы арены!

Шатаясь, я выхожу к обрыву. В лицо бьет горячий воздух, поднимающийся из каньона. Дальше бежать некуда, и я поворачиваюсь к противнику. Наплевав на установленные пределы, Силка выходит из кустов вслед за мной. Теперь я могу рассмотреть ущерб, который нанес ей ударом ножа: одна глазница пуста. По сравнению с моими вываливающимися кишками – ерунда. Силка без колебания замахивается топором и швыряет его в меня. Колени подгибаются, как картонные, я падаю на землю. Топор летит в каньон, просвистев у меня над головой.

И тогда я вспоминаю о силовом поле. И о том, что случается с падающими предметами. Смотрю, затаив дыхание, как свершается то, что любовь моей жизни назвала бы иронией судьбы.

Силка стоит, прижав руку к пустой глазнице. Здоровый глаз щурится, разглядывая мою рану, она прикидывает время смерти. Затем раздается свист, Силка удивленно глядит на вспыхнувший на солнце топор, и с глухим звуком тот вонзается ей в голову.

Теперь мы оба лежим на земле. Я перекатываюсь на спину, смотрю на планолет над нами. Силка отказывается умирать – с ее губ срывается сдавленное бульканье. Мне нужно лишь пережить ее. Шарю в кармане в поисках платка, чтобы прижать рану. Вместо этого натыкаюсь на остатки моего последнего, предпоследнего или кто там его знает какого плана. Все, чем я собирался взорвать Рог изобилия. М-да, не вышло. Умереть снаружи арены – уже хорошо. Впрочем, стыдно не попытаться сделать еще хоть что-нибудь. Может, получится уйти с помпой? Да! Вот теперь я знаю, что делать!

«Все хорошо, па. Все хорошо, ма. Выше голову, Сид! Свой плакат я все-таки нарисую!»

Снимаю с шеи подсолнух и вдавливаю в него детонатор, чувствуя, что сознание меня вот-вот покинет.

Запальный шнур откусываю зубами, оставляя пару дюймов, остатки отбрасываю в сторону.

«На этот раз все получится, Ампер. Безудержные идут: Луэлла, Вайет, Лулу, Велли. Даю честное-пречестное, Мейсили. Смотри, Панем! Новички всегда берут верх».

Карточка президента с надписью «Любезно предоставлено Капитолием» рвется легко. Мну кусочки, складываю кучкой вместе с фантиками. Потом снимаю через голову огниво и целую его напоследок.

«Ах, Ленор Дав, любовь моей жизни! Я с тобой был, есть и останусь навсегда. И я тебя найду, обязательно найду!»

– Хеймитч! Хеймитч Эбернети, прекрати немедленно!

Одна дрожащая рука держит кварцевый камешек, другая сжимает головы змеи и птички. Искусная работа. «Люблю, чтобы красивые вещи приносили пользу», – сказала она. Польза точно будет.

Стреляет пушка. Никакой тебе короны победителя, Силка. Только челюсти. Слушай, эти фанфары предназначены мне!

Сноп искр летит на кучку бумаги и расцветает язычком пламени. Вокруг меня градом падают пули. Ха! Мимо!

– Замри! Хеймитч Эбернети, теперь ты… Брось! Брось сейчас же!

Пламя угасает, но я успеваю поднести к нему бомбу. Оно целует кончик короткого запала и начинает жадно пожирать шнур.

– Ты не понимаешь, что творишь! Стой! Не бросай!

Куда там! Последним усилием я бросаю подсолнух в каньон. Даже если подорвать генератор не выйдет, взрыв получится отменный. Однако ужас в голосе распорядителя позволяет надеяться на большее. Что произойдет, когда взрыв встретится с силовым полем? Понятия не имею. Ясно лишь, что они этого боятся. Кварц падает на землю, сливается с другими камнями.

Убираю огниво под рубашку, где оно сможет лежать у меня на сердце. Она поймет.

Ветер подхватывает последние частички пепла, унося их в небытие. Черные точки застилают глаза, собираются в облако, закрывающее свет. Мир содрогается от взрыва.

Последнее, что я чувствую, – скользкие петли моих кишок в одной руке, прижатая к груди певчая птичка и трясущаяся подо мной земля.

Я умираю счастливым.

Глава 25

Кап-кап-кап.

«Наверное, ма развесила белье».

Кап-кап-кап.

«Как холодно! Нужно подбросить угля в печку. Как холодно! Где мое одеяло? Сид, одеяло у тебя?»

Кап-кап-кап.

«Хэтти разливает по бутылкам новую партию. Вечно так воняет. Первую часть всегда сливают. «Слей пену, Хеймитч. Ею можно отравиться».

Кап-кап-кап.

«Слишком поздно, Хэтти. Я уже мертв. Эй, Хэтти!»

Кап-кап-кап.

«Хэтти? Ма? – Нет ответа. Происходит что-то плохое. – Ма?»

Резко просыпаюсь. Почему Хэтти варит самогон у меня на кухне? Нас всех арестуют! Почему никто не отвечает? Это не кухня. Какого черта происходит? Почему так больно?

В небе вращается зеленый светящийся вихрь. Острый запах спирта, смешанного с химикатами, лезет в нос, покрывает язык. Кап-кап-капанье сливается с бормотанием, слов не разобрать. Холодный металл прижимает меня к холодному металлу. Страх.

Усиленно моргаю, и взгляд удается сфокусировать. Сквозь болотный свет виднеется высокий потолок, перечерченный трубами. Облизываю шершавые, как наждачная бумага, губы, пытаюсь сглотнуть. Тянусь, чтобы продрать глаза, но не могу поднять руки выше живота. Пальцы находят длинный ряд стежков. Ничего не понимаю! Подо мной – металлический стол. Ни матраса, ни простыни или подушки. На запястьях и лодыжках – металлические наручники с короткими цепями. Грудь стянута ремнем. Из одежды – вообще ничего. Ни единой нитки. Нет, кое-что осталось. Мое огниво…

Воспоминания возвращаются. Обрыв. Бомба. Предсмертное бульканье Силки. Предупреждения откуда-то сверху. Искры, запал загорается. Летящий по дуге подсолнух на фоне синего неба. И потом – оглушительный взрыв.

Наверное, я мертв. Помню, как вываливались мои внутренности. Как отказывало тело. Пора уходить. Задание выполнено, плакат намалеван.

Что со мной случилось?

Огниво лежит у меня на сердце, как в последний миг, только теперь одето на шею, крепится на кожаном шнурке. Кто-то его завязал, и это не ма.

Где я, Ленор Дав? Где ты, моя единственная любовь?

В руки воткнуты трубки, одна трубка торчит из живота. Поворачиваю голову вправо, и нутро обжигает боль. В паре футов от меня к стеклянной стене прижимаются лица. Открываются рты без языков. Голые и грязные Безгласые лапают стекло, выпрашивая у меня то, чего я не могу им дать. В ужасе отворачиваюсь влево.

С облегчением вижу в аквариуме своего старого приятеля – серого кролика с арены. Моя канарейка в шахте, которая предупредила об опасности, вывела из лабиринта. Снова пришел мне на помощь? Помоги!

Ты мне поможешь? Зеленые глазки смотрят не мигая, зверек прижался к стеклу. Почему он так дрожит?

Что-то молниеносно возникает из тени. Моего союзника глотает огромная змея. На мускулистом теле вздувается бугорок.

Я зажмуриваюсь. Это всего лишь дурной сон. Или я попал в другой мир, в плохой. Пытаюсь усилием воли потерять сознание, чтобы отсюда спастись. Но в глубине души я знаю, что все по-настоящему. Начинаю дрожать всем телом, как тот кролик. Даже сильнее. Жду свою змею. Пускайте уже змею и давайте со всем этим покончим!

Приглушенные шаги. Кто-то дергает за трубки. Женщина в маске вешает полный пакет прозрачной жидкости вместо пустого.

– Где я? – хрипло спрашиваю я. Она меня игнорирует и продолжает протирать шов на животе вонючей жидкостью, отчего по всему телу разбегаются волны боли. – Хватит! Мне больно!

Я дергаюсь, она не прекращает – прекратить приходится мне, потому что я делаю себе только хуже.

Она уходит. Снова шепот. На этот раз мне удается разобрать отдельные слова: лаборатория, сепсис, деструктивный. Из воткнутой в руку иглы сочится холод. Забытье.

В следующий раз просыпаюсь с новым знанием: в этом месте деструктивное поведение приносит забытье. Впрыснутое дистанционно, как наркотики в устройстве на груди Лулу. Пытаюсь вести себя как можно более деструктивно часами, днями, неделями, которые провожу здесь. Когда я в сознании, Безгласые меня о чем-то умоляют. Мягкие шаги приносят боль. Людей заменяют гротескные переродки. Вновь гибнут кролики. Мне в рот насильно заливают гадкие снадобья. Ни лучика солнца в этих стенах, ни дружеского лица. Я совершенно одинок и беззащитен.

Новое смятение – я прихожу в себя в гнездышке цвета апельсина. Каким-то образом я вновь очутился в апартаментах для трибутов. В другом конце комнаты – кровать Вайета с голым матрасом, застигает меня врасплох. Я так и не успел его оплакать.

Осторожно шевелю пальцами на руках и ногах. Все трубки и путы исчезли, зато в грудь впился зубами аппарат точь-в-точь как у Лулу, и запросто его не снимешь. Отодвигаю пушистое покрывало, чистое белье и осматриваю живот. Швов нет, только сморщенный, злобный шрам, похожий на перекошенную ухмылку. Бедро затянулось гораздо лучше, хотя шрам останется на всю жизнь. Все еще голый, я вскакиваю и падаю обратно на кровать, цепляясь за покрывало, – комната вращается. Жду, пока это прекратится, и пробую снова. Осторожно ставлю ноги на пол, медленно встаю. Моя пижама все еще лежит смятой кучкой на полу, где я бросил ее утром накануне Голодных игр. Делать нечего, надеваю ее.

Бреду в гостиную и прислоняюсь к дверному косяку возле комнаты девушек. На подушке Лулу – засохшие пятна крови. Пижама Мейсили сложена аккуратной стопкой на ее кровати. Здесь никого нет, потому что все мертвы.

– Мэгз? – хрипло зову я. – Вайресс?

Нет ответа. В апартаментах тихо, как в могиле. Улица за окном совершенно безлюдна. Движение перекрыто, квартал оцеплен. Пожалуй, я и правда опасен. Обаятельный наглец превратился в смертоносного мятежника. Вудбайн Шанс вырос и ведет себя как один из своих бедовых родственничков, которых вешают на глазах всего Дистрикта-12. Охваченный желанием бежать, я бросаюсь к лифту и несколько раз жму на кнопку. Ни гудения, ни света – спастись отсюда невозможно.

В кухне на столе пусто, зато в холодильнике лежит куча булочек и целая полка молока в пинтовых картонных коробках. Диета Сноу после отравления устрицами. Хотя мой желудок сжался до размера ореха, он все еще требует пищи. Макаю кусочек хлеба в молоко и кладу в рот. Уже неважно, отравлена еда или нет. Если бы президент хотел моей смерти, зачем прикладывать столько усилий, чтобы сохранить мне жизнь? У него на меня большие планы. Камера в углу напоминает, что за каждым моим движением следят. Следят круглосуточно. Умереть мне не позволят. Капитолий воскресит меня на потеху зрителям. Возможно, меня даже показывают сейчас в прямом эфире. Вероятно, как победитель, я обречен жить под вечным прицелом камер…

Утомленный своей экскурсией, возвращаюсь в постель и проваливаюсь в беспокойный сон.

Проходят дни. У меня здесь свое расписание. Ничего, кроме размышлений о последствиях моих действий на арене. Прекрасная демонстрация того, что я сам лишил себя всего. И я не получаю ни малейшего удовольствия, гадая, кто сейчас за это расплачивается. Бити. Мэгз. Вайресс. Наверняка их всех пытают, чтобы узнать имена сообщников. Тех, кто сочувствует мятежникам, кто изготовил бомбы в виде подсолнухов и сплел ожерелья из запальных шнуров. Распорядителей и миротворцев, которые помогли их пронести. Надеюсь, команду подготовки и Эффи пощадили, ведь они всего лишь капитолийские пешки. Сомневаюсь, что кому-то пришло в голову подозревать Друзиллу и Магно Стифта, да мне на них и плевать. Плутарх? Я до сих пор не уверен насчет его роли во всем этом, однако он был прав насчет солнца и искусственных холмиков, а без этой информации я не смог бы справиться с задачей. Союзник ли он? Капитолийский агент? И то и другое? Невозможно узнать.

Думать о своих родных и близких я даже не рискую. Все, что я делал, каждый мой выбор основывался на том, что моя смерть их защитит от любого вреда. Сноу обещал мне это в библиотеке. «Без тебя Ленор Дав и твоя семья проживут долгую и счастливую жизнь». Как выразился Бити, если бы он умер, Ампер был бы жив. Сноу хотел, чтобы он страдал, наблюдая за казнью сына, иначе и смысла нет. Насколько я понимаю, Сноу нужен победитель для его драгоценной Квартальной Бойни, поэтому он передумал и решил меня не убивать.

Ситуацию усугубляет и то, что проступки Бити были тайными, а мои транслировали по телевизору на всю страну. Или нет? Понятия не имею, каким образом перекроили мои усилия, что они вымарали, как все перетасовали. Возможно, в эфир не попало ничего значимого, и эффективность моих плакатов свели на нет. Тогда и наказание должны смягчить.

С тех пор как я прибыл в Капитолий, я не раз публично бросал вызов Сноу и его Квартальной Бойне. Даже после личной встречи в библиотеке я продолжал выставлять свое неповиновение напоказ. Если Инцитат Мираж, распорядитель парада, получил блюдо отравленных устриц, то какое же блюдо Сноу готовит мне?

Судя по смене освещения за окном, проходит примерно неделя. Мое одиночное заключение продолжается. Изоляция пугает чуть ли не больше, чем жуткая лаборатория. Беда, если начинаешь скучать по переродкам, но мне отчаянно не хватает компании.

Булочки черствеют, молоко начинает скисать, однако я продолжаю их поглощать, поскольку аппетит у меня волчий. Я мечтаю о еде, представляю свежие сливы, картофельное пюре, тушеного кролика, яблочный торт. Удастся ли попробовать его снова? Вряд ли. Если я попаду домой, то детские праздники останутся в далеком прошлом. Да и не вернусь я домой. У меня будет дом в Деревне победителей, со всеми прелестями цивилизации, о которых говорил Бити. Надежное электричество, горячий и холодный воздух, унитазы со смывом и сколько угодно горячей воды, стоит лишь повернуть кран. Не надо ни качать воду насосом, ни рубить дрова. Как в моей нынешней тюрьме.

Вероятно, празднование отменили из-за моего мятежа. Может, меня держат здесь для публичной казни. Надежда есть.

Я начинаю подолгу просиживать в ванне. Полотенце, которое я когда-то набросил на камеру, убрали, но я не утруждаюсь завесить ее снова. Меня просто накачают успокоительным и уберут его. Или снова меня закуют. Смысла нет. Я мокну в горячей воде часами, смотрю, как сморщивается кожа на руках и ногах, как от шрама отпадают куски мертвой плоти. Меня преследуют образы с арены. Смерть за смертью. Те, которых не видел, вроде резни у Рога изобилия, я представляю. Пытаюсь вспомнить остальных сорок семь трибутов плюс Лулу. Система цветов Мейсили немного помогает, но все равно половину ребят я позабыл. Дистрикт-5, Дистрикт-8 преданы забвенью.

Пустующая кровать Вайета напрягает, и я вместе с покрывалом перемещаюсь на диван в гостиную. Телевизор никак не реагирует на мои попытки управлять им с помощью пульта, начинает включаться и выключаться сам собой. Мне скармливают нарезки из старых Голодных игр, созданные специально для меня. Кровавые подробности, запуганные дети, безнадега. Редко такое увидишь по «Капитолий ТВ»: низкобюджетное мероприятие без всяких потуг на зрелищность, в отличие от сегодняшнего фееричного действа. Горстку детей просто бросали на старую арену с каким-то оружием. Ни костюмов, ни интервью.

Однажды вечером в мои сны врывается чарующая мелодия. Я резко просыпаюсь с именем Ленор Дав на губах. Телевизор включен. На экране девушка в платье с разноцветными оборками поет незнакомую песню, положенную на знакомый мотив.

Скоро, так скоро я под землю сойду.

Скоро, так скоро останешься сам по себе.

Любимый, скажи, как жить тебе в этом аду?

Раздастся сигнал, и уйду я навстречу судьбе.

Она выступает на сцене с потрепанным задником перед капитолийской публикой в старомодной одежде. Тетушка Мессалина с дядюшкой Силием туда вполне бы вписались.

Ее голос, манера произносить слова, перебирать струны – девчонка явно родня нашим музыкантам из Двенадцатого! Но это не моя девушка…

Всегда я тебя жалела, и ты не прятал слез.

Я душу близко знала, которую ты губишь.

Я ставкой в Жатве стала, ты в жертву меня принес.

Скажи, как можно убивать того, кого ты любишь?

Публика всхлипывает, кто-то кричит «Браво!». Толпа беснуется. Девушка кланяется и протягивает руку к тому, кто стоит в тени. Мужской силуэт. Прямой, подтянутый. Кудрявая шевелюра. Он медлит, словно решая, выходить к ней или нет. Потом делает шаг вперед, и экран гаснет.

Она упомянула Жатву. Понятно. Иначе как еще девушка-музыкант из Двенадцатого попадет в Капитолий? Неужели это она – единственный за всю историю Игр победитель из нашего дистрикта? Внезапно я понимаю: так и есть! Неудивительно, что Ленор Дав не хочет о ней говорить. История девушки ей известна, но либо это большая тайна, либо ей слишком больно обсуждать ее со мной. Вспоминаю яркие цвета, которые Ленор Дав добавляет в свой гардероб, – синий, желтый, розовый. Может, лоскутки от платья той девушки? Способ сохранить о ней память? Какой цвет был частью ее имени, как называлась она на Десятых Голодных играх? Что случилось с ней после? Вернулась ли домой? Умерла ли в кошмарной лаборатории? Что натворила, чтобы ее подвергли полному забвенью?

Кто парень, к которому она протянула руку в конце выступления? Возможно, партнер по дистрикту, погибший на арене. Судя по всему, он ей дорог. Может, он вообще из организаторов шоу. К примеру, предыдущий Фликерман. Сейчас они на сорок лет старше, если еще живы.

Сорок лет. С Темных Времен прошло не так уж и много. Если ее забыли в Дистрикте-12, то вряд ли помнят в Капитолии. Нет, погодите! Кое-кто здесь помнит наших музыкантов. Кое-кому известно, какими именами они называют детей и как любят птиц. О таком не рассказывают кому попало. Я-то думал, что информацию раздобыли капитолийские стукачи. Ну-ка, посчитаем! Пятьдесят восемь минус сорок. Восемнадцать. Во время Десятых Голодных игр президенту Сноу было восемнадцать. Девчонка с гитарой вряд ли старше. Кудрявый парень в тени, к которому она протянула руку… неужели он?

Вспоминаю библиотеку, понимающую усмешку президента…

«Спорим, я кое-что знаю про твою голубку?»

«Что именно?»

«На нее приятно взглянуть, она порхает по округе в ярких нарядах и поет, как сойка-пересмешница. Ты ее любишь. А уж как она любит тебя! Или так лишь кажется. Порой ты задаешься вопросом, почему тебя нет в ее планах на будущее».

Ах, Ленор Дав, что же я с тобой сделал? Как ты заплатишь за то, что я пережил Голодные игры?

Я выхожу из себя, швыряю стул в окно, усыпаю осколками столик с фарфоровыми котятами, колочу по решетке тяжелой лампой. Меня останавливает лишь свист пуль над головой.

Появляются двое вооруженных до зубов миротворцев, направляют на меня автоматы. За ними прячется моя команда подготовки, которая наверняка бросилась бы наутек, если бы Эффи Бряк крепко не держала их за пояса.

– Итак, – восклицает она с напускной веселостью, – кто готов для большого-пребольшого праздника?

Миротворцы защелкивают на мне наручники и выводят в центр комнаты. Команда подготовки смотрит с ужасом. Я – сплошь кожа да кости, в грязной пижаме, голые ноги кровоточат из-за порезов. За последние недели мои ногти превратились в когти, волосы – в шерсть. Я много раз убивал и не смог сохранить ничьей жизни, кроме своей. Уезжал обычным свиненком из захолустного дистрикта, а вернулся кровожадным зверем, которого они всегда во мне подозревали.

– Цветок в петличку – и я готов, – заявляю я.

Эффи так просто не смутишь. Она поднимает белую розу.

– Да пожалуйста! Почему бы не начать с душа? На церемонии награждения ты должен выглядеть наилучшим образом!

Значит, не казнь. По крайней мере, не сейчас.

Я вымыт с мылом, подстрижен, свежевыбрит, зубы почищены, ранки на ногах перевязаны. Мой уродливый шрам вызывает у команды отвращение, однако они стараются его не показывать. Меня наряжают в очередной костюм дядюшки Силия.

Трогаю пузырьки шампанского, вышитые на пиджаке.

– Где Магно Стифт?

Эффи с отвращением морщит нос.

– Опять жабы. Он все еще не вполне здоров, но планирует сегодня появиться на публике, раз уж ты победил.

– Я всем расскажу, что меня одевала ты!

– Прошу, не надо. Магно устроит сцену, а мне и так трудно, учитывая нашу семейную историю. – Эффи пристраивает огниво поверх сорочки. Я пытаюсь его спрятать, она возражает. – Он велел держать талисман снаружи, чтобы все видели.

– Магно велел? – спрашиваю я у Эффи.

– Нет. – Она подрезает стебель розы, втыкает в петличку и похлопывает. – Президент. – Эффи отходит на шаг. – Выглядишь весьма презентабельно. Помни: позитивный настрой!

Меня заковывают в кандалы и перевозят в фургоне, где ужасно одиноко без Мейсили, Вайета и Лулу.

На этот раз зеленая комната мне не положена. Все еще гремя цепями, я шагаю с конвоем из четырех миротворцев под сцену, где меня сажают в кресло.

Эффи, к ее чести, остается со мной. Когда миротворцы пытаются возражать, она заявляет:

– Он победитель Квартальной Бойни. Друзиллы с Магно здесь нет. Кто-то должен побыть с ним рядом и поддержать!

– Готовься к похоронам, – говорит миротворец.

Вспоминаю все, что творил на арене. Они наверняка это видели по телевизору. Убийство пары из Дистрикта-4. Жесткая схватка на топорах с Силкой. Может, они и не зря меня заковали, словно зверя. Я испытываю благодарность к Эффи.

– Я тебя не обижу, – шепчу я.

– Знаю, – отвечает она. – Я знаю, кто ты, с тех пор, как ты помог мне собрать рассыпавшуюся косметику. И еще я знаю, что тебе пришлось многое пережить.

Очень трогательно.

– Спасибо, Эффи.

– На самом деле они служат нам на благо. Я про Голодные игры.

Тут я с ней совершенно не согласен.

Пространство под сценой начинает заполняться участниками церемонии, которых вспомогательный персонал размещает на пяти металлических платформах. На одной подпрыгивают от нетерпения Прозерпина с Витом, поправляя друг другу макияж. Друзилла с чучелом орла на голове балансирует на шестидюймовых каблуках. Магно Стифт, одетый как рептилия, тоже пошатывается, и персоналу приходится его поддерживать, скрестив пальцы. Я вытягиваю шею, пытаясь увидеть своих менторов. Наконец появляется Мэгз в инвалидной коляске и Вайресс – хоть и на своих двоих, но явно не в себе: дергает головой, словно птица, и что-то бормочет без остановки. Им пришлось пережить нечто ужасное. Мэгз замечает меня и порывается встать, миротворцы насильно усаживают ее обратно. Вот и все, пообщаться нам не дадут.

Пытки над ними заставляют признать очевидное: наказание для моей семьи неизбежно. Может, они уже мертвы? Или Сноу запланировал, как с Бити, провести экзекуцию, когда я смогу увидеть их страдания лично?

Играет гимн, и Цезарь приветствует публику на Церемонии награждения победителей второй Квартальной Бойни. Он называет эти Игры исторически значимыми, бесподобными, незабываемыми – самым болезненным напоминанием о Темных Временах, которые видела страна. Вверх взмывают Прозерпина с Витом, аплодируя сами себе. Затем Друзилла, принявшая эффектную позу распростершего крылья орла. Магно едва не скатывается с платформы, но хватается за край и заползает обратно. Он стоит на одном колене, победно сцепив руки над головой. Миротворцы поднимают Мэгз на ноги, и они с Вайресс стоят, придерживая друг друга за талию, чтобы не упасть.

С меня снимают кандалы и удерживают на месте, пока платформа не начинает подниматься. Что видели зрители во время Голодных игр? Что меня ждет: овации или свист? И что мне из себя изображать: нахального любимца публики или кровожадное чудовище из Дистрикта-12? Эффи Бряк – единственная, кого я могу спросить, – отступила в тень.

Сжимаю зубы, готовясь к тому, что меня забросают гнилыми фруктами, осмеют и освищут. Яркий свет ослепляет, и я прикрываю глаза рукой. А потом с изумлением вижу, что публика аплодирует мне стоя. Подлинный триумф.

Я – герой дня. Звезда Панема. Победитель Квартальной Бойни. И это означает, что на самом деле победил президент Сноу.

Люди в толпе начинают что-то скандировать, и наконец мне удается разобрать, чего они хотят:

– По-ка-жи! По-ка-жи! По-ка-жи! По-ка-жи!

Поворачиваюсь к Цезарю за объяснением, и он проводит рукой по животу. Шрам. Они хотят увидеть мой шрам. Похоже, тут без вариантов. Задираю шелковую рубашку, расстегиваю брюки, насколько позволяет скромность, и показываю шрам. Аплодисменты не прекращаются минут пять.

Огромные экраны оживают: под звуки гимна развевается флаг Панема. Цезарь проводит меня к креслу, расположенному в центре сцены. Сейчас я наконец пойму, как мои Голодные игры показывали широкой публике.

Все начинается с чтения карточки с программой Квартальной Бойни – я смотрел это еще весной, дома, с мамой и Сидом. Маленькая девочка в белом – воплощение невинности – поднимает крышку деревянной шкатулки с конвертами. Камера отъезжает назад, захватывая президента Сноу, который произносит: «А теперь, в честь второй Квартальной Бойни, мы уважим желания тех, кто рискнул всем, чтобы принести мир нашей великой нации». Он аккуратно вынимает конверт с числом пятьдесят, достает карточку и читает: «На пятидесятую годовщину, как напоминание о том, что за каждого павшего капитолийца было убито двое восставших, дистрикты предоставят на Голодные игры вдвое больше трибутов. Двух девушек и двух юношей. Удваивая репарации, мы напоминаем, что истинная сила не в количестве, а в справедливости».

Бам! Выбирают имена на церемонии Жатвы, начиная с Дистрикта-1. «Силка Шарп! Панаш Баркер!» Имена трибутов выпаливают, словно из пулемета: изображение и номер в углу, от одного до сорока восьми. Дистрикту-12 уделяют чуть больше внимания, поскольку его житель победил. Друзилла в шляпе с желтыми перьями объявляет: «Сначала леди!», потом: «Луэлла Маккой!» Моя милая девочка шагает вперед. «Мейсили Доннер!» Вот и Мейсили, Мерили и Астрид вцепились друг в друга в толпе. Душераздирающая сцена прощания, заснятая Плутархом. «И первый джентльмен, которому выпало сопровождать леди, – это… Вайет Келлоу!» Кратко рассказывают о Вайете, затем Друзилла называет мое имя. Отказ Ленор Дав подыгрывать им в эту версию не включили. Недостаточно душераздирающе для Плутарха и слишком болезненно для Сноу, знакомого с этим семейством. Впрочем, ма с Сидом тоже нет. Это меня пугает. Почему не включили снятое Плутархом прощание? «Леди и джентльмены, давайте поприветствуем трибутов от Дистрикта-12 на Пятидесятых Голодных играх! – восклицает Друзилла, словно бросая вызов всему Дистрикту-12. – И пусть удача всегда будет на вашей стороне!» Меня осыпают конфетти.

Хочется кричать правду: мальчишке прострелили голову! Жителей задело пулями! Мой жребий подтасовали! Но я просто сижу и молчу, излучая безоговорочное подчинение. Сноу держит меня за горло.

Лучшего парада даже Инцитат Мираж не мог бы устроить. Вся бестолковая подготовка осталась за кадром – трибуты катятся в колесницах величественным, ровным строем. Последний кадр снят с воздуха секунд за пятнадцать до того, как взорвалась синяя шутиха и наступил хаос. Вот и все, что видела страна. Лишь те, кто смотрел парад своими глазами, знают про аварию и про то, что я обвинил Сноу в смерти Луэллы. Чего, как мы знаем, также не было, ведь на интервью присутствовали все сорок восемь трибутов.

На подправленной версии профи выглядят поумнее, новички – менее слаженными. Кроме меня, это вообще кто-нибудь замечает? Лулу низвели до девочки с живой змеей на шее, яркие моменты из интервью Мейсили и Вайета вырезали, а мне оставили одну язвительную реплику, которой я обменялся с Цезарем.

«Итак, Хеймитч, что ты думаешь про Игры, в которых участников на сто процентов больше, чем обычно?»

«Без разницы. Все равно они стопроцентно будут так же глупы, как обычно, значит, шансы примерно те же».

Публика хохочет, и я усмехаюсь в ответ, выставляя себя заносчивым, эгоистичным придурком. Ни слова о моей поддержке новичков. Никаких глупых шуток про изготовление выпивки для миротворцев. Какой же я болван!

Вот нас поднимают на арену. Начальная сцена – объяснение в любви к распорядителям, поскольку все мы наслаждаемся красотой флоры и фауны. Хотя лично я вспоминаю обманчиво сладкий, туманящий мозг запах отравленного воздуха.

Придурок, то есть я, хватает свою снарягу и уносится подальше от Рога, а мы смотрим на резню, в которой погибает восемнадцать детей, причем самым мучительным образом. Публика ахает и ликует, хотя уже видела все по телевизору. Вайет умирает самоотверженным героем, защищая растерянную Лулу, и той удается ускользнуть невредимой. Как много погибает новичков! Двое голубочков, юноши из Седьмого, весь Восьмой и Девятый, Ленни и другая девочка из Десятого, Тайл из Одиннадцатого. Вместе с Вайетом – шестнадцать трибутов. У профи – только юноша и девушка из Пятого. Всего восемнадцать.

А, вот и ты, придурок! Не торопись, куда тебе спешить? Отдышись на скале, проверь рюкзак. Не волнуйся за новичков, у них все получится. О, только взгляните на этот прелестный лесок! Удачной прогулки!

Многих из нас тошнит – отравились фруктами или водой. Карат из Первого и Арчин, юноша из Четвертого, который вышиб меня из колесницы, погибают в муках. Итого двадцать ребят, которых я увидел в небе тем вечером. Остальные профи сбились в стаю на горе с покрытой снегом вершиной.

Вроде бы до этого момента ход событий на арене соответствовал реальности. Однако со второго дня начинаются странности. Мейсили в одиночку убивает юношу из Дистрикта-1, что похоже на правду – она сама мне об этом рассказывала. Многие трибуты все еще восстанавливаются после отравления, стая профи охотится на новичков. Тоже выглядит вполне вероятным. Зато отчет о происходящем в лесу, моя история, почти сразу начинает отклоняться от истины. Временные рамки искажаются, связи событий переиначены. К примеру, я сражаюсь с белками, хотя они появились на третий день и напали лишь на Ампера. Мы с ним еще даже не встретились, так что я вроде бы спасаю свою жизнь. Показывают Лулу, нюхающую цветы, однако меня рядом нет. Позже я просто удираю от бабочек – ни отказа отдать им тело Лулу, ни попытки спрятаться среди ив, ни ударов током в наказание. Понятия не имею, что там показывали во время Игр, но в обзорном ролике я даже не пытаюсь защитить своих союзников. День третий, белки якобы появляются вновь, нападают на Ампера, потом показывают скелет на земле. И опять меня рядом нет! На самом деле вырезали почти все – и наш пикник, и ночевку, и подрыв резервуара, и мою ярость, и вышедшую из строя арену.

Центральное место занимает извержение вулкана. Трибуты с ужасом взирают на вырывающееся из жерла пламя, задыхаются в облаке пепла, обжигаются химической лавой. Двенадцать погибают, остальные едва уносят ноги и бредут по лугу в лес.

Снова я – просыпаюсь под слоем сверкающего пепла, деловито иду на север. Сюжет с резервуаром вырезан, так что на взгляд зрителей моя единственная цель – дойти до края арены. Такое вот прикрытие. Идет дождь, последствия от взрывов не показывают. Арена совершенно исправна, как всегда. Попадаю в ловушку лабиринта, следую за серым кроликом на волю и натыкаюсь на Панаша с компанией.

Не знаю, кого показывают на экране, но тот тип убивает профи из Дистрикта-4 с особой жестокостью. Кажется, это я, но мне не верится. Я больше не называю себя придурком, потому что это слишком мягкое определение для кровожадного ублюдка, в которого я превратился. Ситуацию ничуть не улучшает жалкий лепет, которым я пытаюсь отвлечь Панаша, – это позорище показывают целиком, не упустив ни слова, пока дротик Мейсили его не прерывает.

«Вдвоем мы протянем дольше». Эх, Мейсили!.. До чего унизительно, что я сижу здесь, а тебя больше нет.

Понемногу все возвращается на круги своя. Мы с Мейсили ищем друг друга, Силка с Маритой убивают в схватке Рингину и Отем. Затем события настолько перетасованы, что я уже и не знаю, не померещилась ли мне уловка с дикобразом-переродком и убийство распорядителей Маритой и Мейсили – от этих эпизодов не осталось и следа. Непонятно, когда Марита с Силкой преследуют нас по лесу. Бак, Цикорий и Халл погибают от отравленных игл, и дикобраз вроде бы уходит сам.

Это день четвертый или пятый? Наши с Мейсили попытки прорваться через изгородь слились в одно сплошное действо при участии божьих коровок и паяльной лампы. Мы стоим на обрыве, выходящем на коварные скалы, однако генератора среди скал нет. Они подтерли момент, когда выстрел пушки возвещает о смерти Мариты, и вместе с ним эпизод, где Мейсили говорит, что сходит за картошкой; в результате складывается впечатление, что мы решили разделиться. Как ни странно, оставили про силовое поле. Наверное, чтобы потом объяснить гибель Силки.

На Мейсили нападают розовые птицы, она кричит. Впервые за всю Бойню я выгляжу не как придурок, потому что со всех ног бросаюсь ей на помощь. Нет, только не это! Неужели они покажут зрителям перевоспитание эгоистичного негодника, который научился заботиться о других? Фу!

День пятый или шестой? Кто знает. Все сливается в долгий-предолгий день.

Эпизод с доставкой молока от Сноу испарился. Я бегу через лес на крики Велли, чего не было и в помине. Похоже, я наконец вспомнил, что у меня есть союзники и надо их спасать. И тут стреляет пушка, и я натыкаюсь на Силку с головой Велли в руке.

Внезапно нам показывают золотистых белочек, объедающих Мариту до костей. Неважно, что к этому моменту она давно мертва. Но люди-то должны это знать! Мейсили с Маритой появляются в небе вместе. Неужели никто не помнит? Неужели никому нет дела? Или во время Игр зрителям показывают другое небо? Или вообще не показывают? Наверное, смерть Мариты специально оставили напоследок, чтобы нагнетать напряжение. К этому моменту распорядителям пришлось вертеться как безумным, чтобы контролировать ход событий. В любом случае публика в зале приняла их версию – по команде то хлопает, то свистит.

Возвращаемся к моей схватке с Силкой, финальному поединку. Мы бросаемся друг на друга без лишних слов. Обмениваемся ударами, наносим смертельные раны. Я бегу к изгороди.

На обрыве Силка загоняет меня в ловушку и швыряет топор. Я падаю. Крупным планом показывают предвкушение на ее лице, потом меня, бьющегося в конвульсиях. Вероятно, это произошло уже после того, как я потерял сознание.

Топор летит обратно и вонзается ей в голову. А потом… что потом?

Силка умирает, стреляет пушка, и моя жизнь висит на волоске. Бомба из цветка подсолнуха, кварц, огниво – от них не осталось и следа. Все исчезло, как и не было. Планолет забирает тело Силки. Гремят фанфары, объявляя мою победу. Вокруг меня смыкаются железные челюсти.

Есть ли правила, запрещающие выходить за пределы арены и использовать силовое поле, чтобы победить? Возможно, но я никогда про них не слышал. Итак, кто же я? Негодник? Обманщик? Возможно. Зато под стандарт мятежника никак не попадаю.

Меня увозят, камера медленно отъезжает и впервые за все время показывает арену целиком. Она похожа на огромный глаз. Рог изобилия обозначает зрачок, широкий ярко-зеленый луг – радужку. По бокам – темный лес и гора сужаются, образуя белки глаза. М-да, символика понятна всем. Даже малые дети в Шлаке знают, что силы Капитолия за нами следят.

Интересно, а они не думают о том, что мы тоже за ними следим?

Все взгляды обращены на меня, и я встаю под рев толпы. Играет гимн, сверху на хрустальной платформе спускается президент Сноу с кроваво-красной розой в петлице. В руке у него золотая корона.

Одни победители кланяются, другие преклоняют колена, я же стою столбом, пытаясь прочесть выражение его лица. Он приближается, надевает мне корону. Тяжелая. Громоздкая. Тесная.

– Похоже, Сноу опять взял верх, – говорю я под шум аплодисментов.

Я виновен по всем статьям и жду приговора.

Президент лишь улыбается.

– Приятного возвращения.

Глава 26

После церемонии – вечеринка в бальном зале президентского особняка. Я сижу в огромной золотой птичьей клетке, которая подвешена к главной люстре примерно на уровне глаз. Полагаю, это воспринимается как шутка – гостям нравится. На самом деле клетка заперта, и выйти я не могу.

Мои приятели-миротворцы стоят неподалеку, придавая тусовщикам смелости. Я смиряюсь и подшучиваю над спонсорами, позирую для фото – словом, всячески пытаюсь убедить президента Сноу, что теперь я на его стороне. Что я его марионетка, его игрушка. С тех пор как он пожелал мне приятного возвращения домой, кровь в моих жилах стынет. Что меня ждет? Если буду вести себя хорошо, это удастся отменить?

Мне приносят лакомые кусочки, кормят с рук, словно любимого пса. Я благодарно облизываю губы и ем, пока живот чуть ли не лопается. Надеюсь, в Дистрикте-12 этого не показывают. Может, люди меня и простят, но подобного поведения точно не забудут, особенно учитывая, что они никогда не узнают, сколько неприятностей я доставил Капитолию, благодаря чему и очутился в клетке. Такого позора мне не пережить.

Плутарх Хевенсби с командой, все еще приписанные ко мне, суетятся, снимая вечеринку. Он отводит взгляд. Я вновь сомневаюсь, могу ли ему доверять – в конце концов, он вышел сухим из воды, а у меня накопилось слишком много вопросов.

Всю ночь я не вижу ни президента Сноу, ни свою команду подготовки. Меня подбегают поздравить Прозерпина с Витом – весьма румяные и веселые. Друзилла и Магно, которых успех, похоже, примирил, целуются, нежничают и позируют со мной для фото. Магно даже имя мое не помнит и норовит назвать Хэмвичем, так что я чувствую себя чуть ли не сэндвичем. Единственная, кому действительно есть до меня дело, – Эффи Бряк. Она маячит неподалеку и наблюдает, ничуть не пытаясь примазаться к моему успеху.

И лишь в предрассветный час, когда гости начинают расходиться, к моей клетке бочком подходит Плутарх, делая вид, что занят исключительно своей несговорчивой камерой.

– Что происходит с моей семьей? А с Ленор Дав? – тихонько спрашиваю я.

– Про близких ничего не известно. Она все еще на базе, – шепчет он.

– Что?! Она сказала, что утром ее отпустят! Неужели снова арестовали?

– Нет. Ее так и не выпустили.

– Что?!

Он проходит дальше, оставляя меня переваривать эти ужасные слова. Так и не выпустили! Это была ложь. Подарок, чтобы я переживал не за нее, а за себя. И ведь сработало! Теперь я знаю, что она была совершенно беспомощна, полностью в их власти, пока я пытался уничтожить арену. Ее держат взаперти. Морят голодом. Пытают. Насилуют. Убивают. Окаменев от ужаса, я хватаюсь за золотые прутья. Поверить не могу, что я был настолько глуп!

Появляется женщина с кошачьими ушами, дразнит меня креветкой, водя перед носом. Мой рот машинально открывается, и я жую деликатес, пока ее подруга нас фотографирует. Деваться некуда, на кону жизнь Ленор Дав.

Наконец занимается рассвет, и мне разрешают облегчиться в отделанной розовым мрамором уборной со всякими финтифлюшками и мылом с ароматом роз. Я надеюсь, что сразу отправлюсь на вокзал, но вместо этого меня возвращают в апартаменты, где ждут свежие булочки и молоко. Чистая одежда. Похоже, домой я попаду не скоро.

Следующие десять дней меня возят по всему Капитолию – по вечеринкам, интервью и модным фотосессиям, чтобы я публично насладился своей победой. Самый рьяный подлиза за всю историю Игр! Я не брезгую абсолютно ничем. Ради жизни своих близких я готов буквально на все.

Наконец после вечеринки в зоопарке, длившейся всю ночь напролет, миротворцы отвозят меня на безлюдный вокзал, где все еще висят пропагандистские растяжки. «НЕТ МИРА – НЕТ ПРОЦВЕТАНИЯ! НЕТ ГОЛОДНЫХ ИГР – НЕТ МИРА!» и, разумеется, «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА! НЕТ КАПИТОЛИЯ – НЕТ МИРА!». И прощальный снимок президента Сноу с надписью: «МИРОТВОРЕЦ № 1 В ПАНЕМЕ».

Ожидающий возле вагона доктор ловко отсоединяет аппарат, оставляя липкие пятна, где зубья вцеплялись мне в грудь. Не могу сказать, что сильно этим опечален, хотя уже минут через пять наркотики выветриваются и шрам начинает болеть.

На этот раз никакой койки с кусачим одеялом мне не полагается. Вновь закованный в кандалы, я сижу в отсеке, откуда меня когда-то освободил Плутарх. Его не видать. Похоже, шоу действительно окончено. Поплотнее запахиваю пиджак дядюшки Силия и сижу в углу, чувствуя, как нутро охватывает боль.

Капитолию наверняка не терпится поскорее от меня отделаться, но поезд не трогается с места. Мне нужно домой. Мне нужно узнать, что случилось.

Через пару часов заходит миротворец с булкой и коробкой молока. Я все еще на диете Сноу.

– Почему не едем? – спрашиваю я.

– Ждем твоих друзей, – кивает он на окно и уходит.

Моих друзей? Здесь у меня друзей нет. Может, он про мою команду? Выглядываю в окно. По платформе везут три тележки. На каждой стоит деревянный ящик. После короткого замешательства до меня доходит: это гробы. Луэлла, Мейсили и Вайет поедут домой со мной. Я думал, их давно похоронили и они мирно покоятся со своими предками на холме в Дистрикте-12. Ничего подобного! Мы закончим свое путешествие вместе.

Я сползаю по стене, меня бьет крупная дрожь. Представляю, в каком состоянии их тела после колесниц, клинков и птиц. Представляю, как их семьи рыдают на вокзале, поворачиваются ко мне спиной или, что еще хуже, обращаются ко мне за объяснениями. Капитолий всегда отправляет павших вместе с победителем? Или это прощальный подарок для меня лично?

Гробы грузят в поезд, раздаются приглушенные удары. Совсем близко. Наверное, в соседнем вагоне. Двери захлопывают. Поезд трогается. Я скрючиваюсь на полу, прижавшись лицом к стене, жалея, что не заслужил гроб. Но нет, меня ожидает «приятное возвращение».

Мысли обращаются к Ленор Дав. К моей девушке из семьи музыкантов. Что же случилось с его певчей птичкой? С таинственным победителем из Дистрикта-12? Возможно, она жива. Он-то жив. И все же она совершенно исчезла из памяти Дистрикта-12. Президент Сноу приказал ее убить? Нет, тогда он был совсем мальчишкой едва ли старше меня. Властью он еще не обладал. Не то что сейчас… Какие у него планы на мою голубку? Вспоминаю песенку, которую цитировала бабушка Мейсили, когда хотела придать ей храбрости: «То, что можно отнять у тебя, и гроша не стоит!» Смело сказано. У меня можно забрать многое – маму, братишку, любимую, – а, кроме них, я ничем особо не дорожу.

Невольно вспоминается другая песня. Тоже запрещенная. Ленор Дав иногда играет ее для Бердока.

В полночь, в полночь

К дубу приходи,

Где вздернули парня, убившего троих.

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой.

В полночь, в полночь

К дубу приходи,

Где мертвец своей милой кричал: «Беги!»

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой… [2]

И правда странные. Мертвец кого-то зовет. Точнее, его призрак. Нет, Ленор Дав сказала, что это была птица. Много птиц. Сойки-говоруны. Эксперимент провалился, птиц-переродков выпустили в Двенадцатом умирать, но они не приняли приговор Капитолия и положили начало новому виду – сойкам-пересмешницам. Не поэтому ли песня считается опасной? Ведь она воспевает своенравных переродков!

В полночь, в полночь

К дубу приходи,

Станем мы свободны, крикну я: «Беги!»

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой.

Или же потому, что Капитолий повесил какого-нибудь мятежника? Обычно их вешали на дереве. Знаю я тот дуб, мне отец показывал. Теперь у нас в Двенадцатом металлические виселицы, любезно предоставленные Капитолием, но в прошлом на его ветвях умирали многие мятежники.

В полночь, в полночь

К дубу приходи,

И надень на шею ожерелье из пеньки.

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой.

Возможно, мы с Ленор Дав будем висеть вместе. И тогда нам будет легче встретиться в следующем мире, как верит она. Что ж, хоть какое-то утешенье.

Поезд едет весь день до глубокой ночи, иногда останавливается для дозаправки. Каждые несколько часов мне приносят булки и молоко, но я к ним даже не прикасаюсь. Болит живот, лежать на голом полу тяжело. Стоит уснуть, как приходят мертвые трибуты. Они чего-то от меня хотят – чего именно, понять сложно. Самый странный визит мне наносят Луэлла с Лулу, одетые в одинаковую одежду. Я сижу за столом перед миской с варенными вкрутую яйцами, которые чищу и ем. «Кто из нас кто?» – спрашивают они, но Капитолий победил – я не способен их различить.

Резко просыпаюсь и вижу: поезд прибыл на станцию в Дистрикте-12. Я дома. Заходят миротворцы, снимают кандалы и ведут меня к выходу. Дверь открывается.

– Проваливай! – велит солдат.

В тревоге выхожу на пустой перрон, усыпанный угольной пылью. Меня никто не ждет. Все еще темно, на вокзальных часах пять утра. Миротворцы небрежно выгружают гробы, ломая пару досок. Поезд отъезжает, оставляя меня совсем одного, не считая моих собратьев-трибутов. Я подхожу к ним, кладу руку на ближайший гроб. К крышке прикручена шурупами металлическая табличка с именем, почти как дома у Плутарха и возле цветочных холмиков на арене. Касаюсь надписи. Луэлла Маккой.

Сквозь трещины пробивается запах смерти. Отворачиваюсь и бреду прочь, замерзший и одеревеневший.

На вокзале тихо, словно в могиле. Возможно, сегодня воскресенье – единственный день, когда шахты закрыты. Из-за наркотиков, которыми меня накачивали, я потерял счет времени. Жаль, не догадался ни у кого спросить. Наверное, уже август. Толкаю тяжелую стеклянную дверь, вдыхаю ночной воздух – теплый и влажный, приправленный угольной пылью, – и впервые позволяю себе поверить, что действительно вернулся.

Сердце замирает, и я как дурак позволяю лучикам надежды пробиться сквозь пучину отчаяния. Неужели не пройдет и часа, как я обниму ма, взъерошу волосы Сиду, скину костюм покойного дядюшки Силия и надену шорты, пошитые из мешка для муки? Интересно, Ленор Дав уже выпустили? В прошлой жизни, до Игр, я принимал эти сладостные моменты как должное. Обрету ли я их вновь? Сможет ли страдалец вроде меня изведать былое счастье?

Шагая по опустевшим улицам, я щипаю себя за руку, чтобы убедиться: это не сон. Глупо, учитывая, сколько мне выпало боли. И без участия в заговоре я не должен был сюда вернуться. В голове не укладывается, что я смог одержать победу в Пятидесятых Голодных играх. И вот они, мои ноги, одетые в остроносые лакированные туфли, ступают по шлаку прямо к родному дому. Иду быстрее. Если это сон, пусть продлится хотя бы до тех пор, пока не увижу свою семью еще разок.

Я принимаю зарево впереди за рассвет и вдруг понимаю, что оно слишком маленькое, слишком яркое. В тяжелом, влажном воздухе плывут клубы дыма. Что-то горит, но не уголь. Пытаюсь бежать, насколько это возможно. Сведенные мышцы, рвущиеся шрамы, опухшие ноги умаляют мои усилия, и я едва ковыляю. Наверное, я ошибся. Загореться может любой дом. Плиты везде ржавые, достаточно бросить ненадолго без присмотра. Наверное, это не мой дом.

Но я знаю, что мой.

Слышны голоса, крики, кто-то требует воды, причитает женщина. Заворачиваю за угол и вижу дом в огне на фоне еще темного неба.

– Ма? – кричу я. – Сид?

Прорываюсь сквозь цепочку передающих ведра людей, которую кроме нашего снабжают три соседских насоса. Жалкие брызги против адского пламени. Люди отшатываются, испугавшись моего вида. Они явно не готовы к появлению оголтелого пугала, обряженного в капитолийский вечерний костюм.

– Ма! Сид! – Я хватаю ближайшего человека – какую-то сестричку Вудбайна, не старше восьми лет. – Где они? Где моя семья?

Она с ужасом указывает на горящий дом.

Ма с Сидом горят заживо.

Я пританцовываю на месте, выжидая просвета в пламени, и бросаюсь в пекло.

– Ма!

Добегаю до порога, и тут ломается балка, вздымается сноп искр, и я инстинктивно отпрыгиваю. Ослепленный, я все равно кидаюсь к дому, но меня хватают сзади. Будьте неладны лакированные туфли со скользкими подошвами – какие-то доброхоты оттаскивают меня и прижимают к земле. По одному человеку на каждую руку и ногу, Бердок – на груди. Не вырвешься.

– Пустите! Пустите меня, вы…

Бердок зажимает мне рот:

– Слишком поздно, Хеймитч. Мы пытались. Слишком поздно.

Впиваюсь в его ладонь зубами, он отдергивает руку, но я по-прежнему придавлен к земле и могу лишь орать:

– Ма! Сид! Мааааа!

Держащий меня за правую руку Блэр склоняется ближе. По запачканному сажей лицу струятся слезы.

– Нам так жаль, Хеймитч. Мы пытались. Ты ведь знаешь! Мы просто не смогли их спасти.

– Нет! Пустите! – Пытаюсь вырваться, но их слишком много, к тому же я слишком слаб после полученных на Играх ран. – Пустите меня к ним! Прошу!

Друзья продолжают меня удерживать изо всех сил. Я рыдаю, всхлипываю, умоляю, зовя ма и Сида, и наконец сдаюсь.

– Можешь ему помочь? – спрашивает кого-то Бердок.

На лоб ложится прохладная рука. Пахнет цветами ромашки. Ко мне склоняется лицо Астрид Марч – искаженное болью, но удивительно спокойное.

– Выпей, Хеймитч. – Она прижимает к моим губам пузырек. – Пей, пока не скажу «хватит». – Несмотря на отчаяние, а может, и благодаря ему, я подчиняюсь. Рот заполняет сладость, успокаивает желудок. – Один, два, три, четыре, пять – все, хватит. – Она убирает пузырек, гладит по голове. – Молодец. Хорошо. Теперь попытайся отдохнуть.

Веки наливаются тяжестью.

– Что это?..

– Просто снотворный сироп.

– Ма… Сид…

– Знаю. Знаю. Мы сделаем что положено. Теперь спи. Спи.

Сплю как убитый больше суток. Просыпаюсь вялым, язык едва ворочается во рту. Я в гостях у Маккоев, надо мной стоит ма Луэллы с жестяной кружкой чая. Она рассказывает о пожаре, не стесняясь в выражениях, потому что горюет по дочери и знает: мне нужно знать все без прикрас.

– Заметил огонь наш Кейсон, когда возвращался с гулянки. Дом уже горел. Он заорал так, что мертвого поднимет. Мы все кинулись тушить, только насос качал слишком медленно, и ваш бак был пуст.

Все из-за меня! Удрал утром в день Жатвы, скинув обязанности по дому на брата.

– Я виноват, – бормочу я.

– Понятно, ты будешь винить себя во всем еще долго, но это подождет. Сегодня мы их похороним. Ты знаешь, чего хотела бы твоя ма.

То ли у меня шок, то ли отходняк от снотворного сиропа, только я ничего не понимаю, поэтому делаю, что велят. Има, старшая сестра Луэллы, привела в порядок костюм дядюшки Силия и начистила туфли. Больше мне надеть нечего, ведь дом сгорел. Снаружи жара, и все же я застегиваю пиджак с пузырьками шампанского, чтобы прикрыть пятна крови на рубашке после снятия аппарата – от стирки они лишь слегка побледнели.

– Ленор Дав, – говорю я Име. – Мне нужно к ней.

– Кейсон знает одного миротворца, который сказал, что сегодня у нее слушание у командира базы. Заявившись туда, ты ей ничем не поможешь, Хей. К тому же мы скоро выдвигаемся на кладбище.

Снаружи ждет простой сосновый ящик.

– Они держались друг за дружку, – поясняет мистер Маккой. – Мы решили, что пусть так и остаются.

Ма с Сидом прижались друг к другу навеки.

Гроб несут Бердок, Блэр и парочка заказчиков ма. Маккои выносят из-за дома Луэллу, и две группы идут вперед, двигаясь рядом. Все должны быть на работе, но сказались больными. К тому времени, как мы дошли до кладбища, там собралась пара сотен человек. Кажется, по сравнению с похоронами бабули это слишком много, потом я понимаю, что мы горюем не одни.

Выкопано пять свежих могил: для ма с Сидом, для Луэллы, для Мейсили, для Вайета.

– Для кого пятая? – спрашивает Бердок.

– Для Джетро Келлоу, – отвечает женщина, понизив голос. – Повесился вчера, когда вернулся его мальчик. Не вынес унижения.

Пришла мэр, чтобы произнести небольшую речь о наших близких. Слова несут не больше смысла, чем птичий щебет на окрестных деревьях. Пот струится сквозь рубашку, впитывается в пиджак. Меня тянет встать на колени и прижаться лицом к прохладному надгробному камню Эбернети, однако я пытаюсь держаться с достоинством, как хотела бы ма.

Возникает неловкий момент, когда я поднимаю взгляд, вижу свою союзницу по Дистрикту-12 в трауре и, бросаясь к ней, кричу: «Мейсили!» Она заливается слезами, прячет лицо в платок. Не Мейсили, а Мерили. Одинаковые, словно две горошинки в стручке. Мистер Доннер всхлипывает с ней рядом. Меня отводят на место. Похоже, я совершенно не в себе.

Гробы опускают в могилы. Люди берутся за лопаты, помогают закопать усопших. Землю утрамбовывают. Какая-то добрая душа кладет на каждый холмик по венку из полевых цветов. Люди плачут, рыдают. Так ужасно, что хочется убежать.

Бердок начинает петь своим ясным, нежным голосом:

В глазах твоих свет погас,

И ты в лучшем мире сейчас,

Я же стою на пороге,

Пора подвести мне итоги,

Закончить дела земные

И тогда уже в дали иные.

Сойки-пересмешницы, которые гнездятся на близлежащих деревьях, умолкают.

Я позже приду,

Когда песенку допою,

И пальцы о струны сотру,

Распущу ансамбль к утру,

Заплачу по своим счетам,

И прощу всем своим врагам.

Закончу дела земные

И тогда уже в дали иные.

Ведь здесь уже нет ничего,

Ведь здесь уже нет никого.

Скорбящие утихают.

Когда я любить научусь,

Голубкой к тебе прилечу,

Ведь здесь уже нет ничего,

Ведь здесь уже нет никого.

Песня убеждает, что наша разлука лишь временная, песня несет утешение сердцу. Думаю, Ленор Дав одобрила бы. Сойки-пересмешницы точно одобряют – они тут же подхватывают мелодию и заливаются вовсю.

Я обвожу взглядом толпу и вижу, как один за другим люди прижимают три средних пальца левой руки к губам и простирают к своим мертвым собратьям. Так мы прощаемся с теми, кто нам дорог. Я повторяю жест, подняв руку высоко, – мне много с кем нужно проститься.

На этом все кончено, меня уводят. Несмотря на свою растерянность, я замечаю, как Кейсон с перевязанными руками и лицом плюет на могилу Джетро Келлоу. Его никто не упрекает.

Мне хочется уйти, попытаться увидеть Ленор Дав на базе, но меня вновь убеждают не лезть туда. Неужели я думаю, что мое появление ей поможет? Самое лучшее – дождаться вестей. Позволить дядюшкам ее защитить. После гибели стольких детей в Квартальной Бойне в дистриктах неспокойно. Командир базы не захочет подносить спичку к запалу. Ленор Дав может отделаться суровой нотацией и отбытым сроком.

Маккои ведут скорбящих к себе домой, наполняют миски фасолевым супом с ветчиной. Увы, я не могу оставаться у них долго – в их глазах читаются немые вопросы про Луэллу, и я знаю, что должен дать им ответы. Пока я не готов, боюсь вновь потерять голову. Высидев положенное время, я извиняюсь и ухожу.

Иду домой и вдруг вспоминаю, что у меня нет дома. Лишь куча обгорелых бревен и насос. Я стою перед пожарищем, и тут тучи в моей голове начинают рассеиваться. Я уже в силах задаться вопросом: «Что же произошло?»

В Дистрикте-12 пожары не редкость – кругом все пропитано угольной пылью, и деревянные строения загораются легко. С тех пор как я научился ходить, ма приучила меня бояться летящих искр и тлеющих углей. Никто так тщательно не засыпал горящий огонь перед сном, как она. Поэтому я знаю, что случайность исключена. Это поджог, причем подстроенный так, что моя семья даже через окно не смогла выбраться. Поджог по приказу Сноу. Специально к моему возвращению.

Сердце разлетается вдребезги, осколки впиваются мне в легкие – дышать больно.

– Моя вина, – говорю я второй раз за утро.

Бердок с Блэром успевают меня подхватить и уносят за угол, усаживают на пенек, чтобы я пришел в себя. Друзья зазывают меня к себе домой, однако мысль о том, что у них есть семья, а у меня нет, невыносима.

– Ладно, – мрачно говорит Бердок, – у тебя теперь есть новый дом.

Лишь тогда я вспоминаю про Деревню победителей. Мне отчаянно хочется остаться одному, и я позволяю друзьям отвести меня в странную капитолийскую клетку, которую я тут же возненавидел. В спальне с искусственно охлажденным воздухом они кладут меня на кровать, и я пялюсь в стену.

– Пойду поищу Астрид, – шепчет Бердок. – Узнаю насчет сиропа.

– Я за ним присмотрю, – заверяет Блэр, оставляя дверь приоткрытой. – Заодно найди ему какую-нибудь одежду, ладно?

Подержанные вещи нашлись сразу. Сироп мне тоже выдают, хотя и не так много, как хотелось бы. Просыпаюсь в глухой ночи с одной мыслью: мне нужно увидеть Ленор Дав. Я должен увезти ее отсюда! Дистрикт-12 означает смерть. Сквозь щель в двери я вижу Бердока и Блэра, спящих на диванах в гостиной. Вылезаю в окно спальни и скрываюсь в ночи.

Окна в доме Ленор Дав не горят. Дядюшки предоставили чердак в ее полное распоряжение. Я взбираюсь по водосточной трубе, чтобы выяснить, вернулась ли она, но внутри вроде бы никого. Неужели они провели на базе всю ночь? Может, Тэма Янтаря и Кларка Кармина тоже арестовали? Сомневаюсь, что они выступают сегодня, в такой день. Вряд ли стоит дожидаться их возвращения прямо здесь. Кларк Кармин и до Голодных игр меня недолюбливал, могу представить, какого мнения он обо мне теперь. Я направляюсь к Луговине, прячусь в кустах. Если Ленор Дав отпустят, то первым делом она бросится к своим гусям. Либо же пойдет искать меня в Деревне победителей – и все равно пройдет по Луговине.

Сидя на бревне босиком и в шахтерской одежде, впервые за много недель я чувствую себя в полной безопасности. Приятно скрываться в темноте, где меня никто не найдет. Вне поля зрения Капитолия, подальше от сочувственных взглядов Дистрикта-12. Пытаюсь придумать план для нас с Ленор Дав. Здесь оставаться нельзя. Но куда бежать? Остается лишь «жуткая глухомань» президента Сноу. Хотя я люблю лес, жить в нем не могу. Я не Бердок, который и с луком умеет обращаться, и в растениях разбирается.

Даже бутлегером меня не назовешь. Я – никто. Хотя Ленор Дав чувствует себя в лесу как дома, ей там тоже не выжить. Может, я просто эгоист, если хочу убежать с ней отсюда, ведь без меня ей ничего не угрожает. У Сноу нет причин ей вредить, если я умру или сбегу из дистрикта. Самое правильное – уйти одному и не ломать ей жизнь.

Ленор Дав не захочет меня отпускать, а я не хочу отпускать ее. Но разве есть другой выход? Подожду, увижусь с ней напоследок, вернусь в Деревню победителей и попрошу у Бердока лук и какие-нибудь рыболовные снасти. Если я умру в лесу, так тому и быть. Ленор Дав останется жива.

Небо начинает слегка светиться, как всегда бывает перед рассветом. Раздаются голоса первых проснувшихся птиц. К ним присоединяется гусиный гогот, потом сердитые голоса. Поднимаю голову и вижу, как моя лучезарная юная дева выводит свое стадо на выпас.

– Ты не должна убегать! – взволнованно напоминает Кларк Кармин, стоя на краю луга, и грозит ей пальцем.

С ним рядом Тэм Янтарь, чуть более сутулый, чем прежде.

– Он прав, Ленор Дав. Это уже выходит за рамки домашнего ареста.

Похоже, командир базы дал им жесткие указания. Тэм Янтарь – мягкий родитель, к нему она всегда обращается с сомнительными просьбами, в которых другой бы отказал, так что если он встревожен…

– Знаю! Ты уже десять раз сказал! – раздраженно кричит Ленор Дав в ответ. – Мне нужно хотя бы на пять минут остаться одной! Можно? Или я все еще в тюрьме?

– Ладно, пять минут. Потом возвращайся домой завтракать, слышишь? – вступает Кларк Кармин.

Она отдает ему честь, как миротворец.

– Да, сэр! Так точно. Можете на меня положиться, сэр.

Кларк Кармин делает к ней шаг, но Тэм Янтарь кладет руку ему на плечо, и он позволяет себя увести, выдав напоследок:

– Не заставляй нас за тобой бегать, юная леди.

И дядюшки уходят домой.

Внезапно я испытываю прилив симпатии к Кларку Кармину. Оба мы хотим одного: безопасности и счастья для Ленор Дав. И он не зря беспокоился на мой счет. Мальчишка из семьи бунтаря, который варит самогон и подолгу болтается по лесу, прихватив его племянницу, доверия не вызывает. К тому же я не музыкален. Думаю, будь у меня шанс, рано или поздно я завоевал бы его расположение. Теперь же меня утешает лишь одно: когда я уйду, он сможет о ней позаботиться. Жаль, что поговорить по душам нам уже не суждено.

Я жду, пока горизонт очистится, и любуюсь Ленор Дав. Она кружится, запрокинув голову и подняв руки к небу. Представляю, каким адом стало для нее заключение. Она терпеть не может никаких ограничений, клеток и пут. Особенно если лишают свободы дикое существо вроде нее. Гуси носятся вокруг хозяйки, ругаясь за то, что она так долго пропадала. Она разговаривает с ними ласковым голосом и гладит по шейкам. Ленор Дав идет к своему любимому камню, вдруг радостно вскрикивает и что-то поднимает.

Пакетик с леденцами – тот самый, что я велел Сиду отдать ей после Жатвы. Наверное, забыла его здесь, когда пошла выступать той ночью. Ленор Дав прижимает пакетик к груди и кружится, радостно улыбаясь, потом открывает белый кулечек. Я больше не могу ждать ни секунды. Бегу через луг, она замечает меня, кричит мое имя и несется ко мне навстречу. Я заключаю ее в объятия, кружу, и мы хохочем и целуемся, как сумасшедшие.

– Ах, Ленор Дав! Ах, любимая!

– Вернулся! – восклицает она вся в слезах. – Ты вернулся ко мне! В этом мире!

– А ты умудрилась избежать виселицы!

Мы обнимаемся так крепко, словно стали одним целым. Впрочем, так оно и есть.

Она гладит меня по лицу.

– Ты в порядке? С тобой правда все хорошо?

– Лучше не бывает, – заверяю я.

Плевать на все, я ее не покину! Захочет бежать со мной, значит, пусть бежит. Придумаем, как выжить. Сильно сомневаюсь, что мы выживем друг без друга.

Ложимся в траву, держась за руки. Она тянется к пакетику с мармеладками, который уронила, когда мы встретились.

– Спасибо за конфеты. Надо же, как меня трясет!

– На! – говорю я, забирая у нее кулечек, хотя меня тоже трясет. Достаю мармеладку и кладу ей в рот.

Ленор Дав смеется.

– Раз ты вернулся, я могу съесть и другие мармеладки.

– Какие другие? – спрашиваю я, кладя ей в рот вторую.

– Те, что Сид принес. Я положила их под подушку.

– Постой…

Смотрю на кулек. Вполне обычный, с этикеткой Доннеров. И тут я обращаю внимание на мармеладки. Не разноцветные. Все они кроваво-красного цвета! Вспоминаю розу Сноу, его прощальные слова, и картинка складывается.

– Выплюнь! – приказываю я, подставив руку. – Выплюнь сейчас же!

На ее лице проступает ужас, она плюет недожеванную мармеладку мне в ладонь.

– Что? Вроде нормальная.

– Где другая? Где первая? – Я трясу ее за плечи.

– Наверное, уже проглотила. А что?

– Суй два пальца в рот, быстро!

Она ударяется в панику.

– Что происходит, Хеймитч?

Я вспоминаю арену.

– У вас дома есть угольные таблетки?

– Угольные? Нет, вряд ли. Да и зачем… – И тут до нее доходит. Она нагибается, сует палец в горло и пытается вызвать рвоту. – Не могу. Я почти не ела последние несколько дней. Мне нечем!

– Вставай! – Я помогаю ей подняться. – Пойдем! – Я начинаю звать на помощь. – Кларк Кармин! Кларк Кармин!

– Хеймитч, я… – На лице Ленор Дав появляется растерянное выражение, и она прижимает руку к груди. Ноги ее подгибаются. – Я не могу стоять.

Вновь ее поднимаю.

– Ты должна идти! Скорее к дому! – Запрокидываю голову и кричу во все горло: – Кларк Кармин, помоги! Помоги нам! – Она падает в мои объятия. Я опускаюсь на колени, прижимаю ее к себе. – Ленор Дав… Прошу, не надо! Не надо! – На ее губах пузырится кровавая пена. – О нет, нет…

Ее глаза смотрят куда-то вдаль.

– Видишь? – спрашивает она хрипло.

Я оборачиваюсь и вижу солнце, появляющееся из-за горизонта.

– Что? Солнце?

– Не дай… не дай ему… взойти…

Меня душат слезы.

– Я не могу! Ты же знаешь, я не могу его остановить!

Ее голова чуть склоняется набок.

– …в день Жатвы, – шепчет она.

О, нет! Не покидай меня так! Не покидай меня насовсем!

– Ленор Дав? Прошу, держись, любимая! Ленор Дав?

– Обещай.

Ее веки трепещут и опускаются.

– Ладно, ладно, обещаю. Не уходи! Не покидай меня, ведь я тебя люблю!

– Я тебя тоже, – едва слышно произносит она.

– Ленор Дав? – Целую ее в губы, хочу, чтобы она осталась, не могу сказать «прощай».

Я отстраняюсь, чувствуя вкус яда, и понимаю, что ее больше нет.

Глава 27

Кошмар всегда начинается с того, что я кладу ей в рот мармеладку. Мы на Луговине, сжимаем друг друга в объятиях, ее лицо блестит от слез радости. И я не проверяю кулечек. Я никогда его не проверяю. Неужели так сложно запомнить? Я просто подношу чертову кроваво-красную мармеладку к ее губам, и то, что происходит дальше, невозможно остановить. Осознание, ужас, кровавая пена, я умоляю ее не умирать, она заставляет меня дать обещание. Затем появляются ее дядюшки. Кларк Кармин вырывает ее у меня из рук, пытается запустить ей сердце, зовет ее по имени. Тэм Янтарь сурово стоит над ними, голова его трясется, и он бормочет: «Только не это! Только не снова!»

И тогда начинает играть музыка – любимая песня Ленор Дав, в честь героини которой ее назвали, и нет ей конца.

Как-то в полночь, в час глухой, утомленный и больной,

В книги древние зарывшись и от мира удалившись,

Тайных знаний я взалкал; притомился, задремал.

Вдруг раздался тихий звук – в дверь мою раздался

стук.

«Это гость, – пробормотал я, – видно, гостя принесло,

Гость и больше никого».

В декабре, я точно помню, дело было ночью темной,

Угли всё в камине тлели, страшные бросали тени.

Тщетно я рассвета ждал, книги древние листал,

Средств от скорби не нашел по утраченной Ленор,

Лучезарной юной деве, что средь ангелов отныне,

Безымянна в этом мире.

Ворон. Неумолимая, не знающая прощения птица. Постоянно напоминает мне о предельно ясном послании президента Сноу, которое я получил по возвращении. Мне никогда не дадут никого полюбить. Никогда! Президент позаботится о том, чтобы дорогие мне люди умерли ужасной смертью.

И поэтому я отваживаю всех и каждого, кто мне небезразличен. Старых соседей, Хэтти, клиентов, школьных товарищей. Блэр с Бердоком сопротивляются долго. Блэр в конце концов признает разумность моей позиции, обнимает меня напоследок и уходит в слезах. Бердок продолжает настаивать и приходит иногда один, иногда с Астрид, которая приносит лечебный сироп. Непокорный, глухой к моим мольбам. Я начинаю швыряться в них камнями. Хватает одного удара по лбу красавицы Астрид и крови, заливающей ей глаза, чтобы они наконец оставили меня в покое. Пожалуй, причиненная ей боль хуже всего, что я совершил на арене.

Шорох шелковой гардины в ту ненастную годину

Мою душу взволновал, в сердце ужаса нагнал.

Дрожь надеялся унять, принялся я повторять:

«Поздний гость то, в дверь мою стучится гость,

Видно, на ночь глядя ко мне гостя принесло,

Гость и больше никого».

Между тем, окрепнув волей, колебания презрев,

Я сказал: «Господин или мадам, извините, что так

долго

Дверь я вам не открывал, дело в том, что я дремал,

Слишком тихо вы стучали, не расслышал, как стучали».

Дверь я распахнул тогда – на пороге только тьма,

Тьма и больше никого.

Мир умолкает. Я ни с кем не вижусь. Прежде мне никогда не доводилось оставаться одному: я всегда был с семьей, с друзьями или с любимой.

Каждую неделю миротворец просовывает мне под дверь конверт с деньгами – выигрыш победителя – и оставляет на крыльце сверток с едой. Из денег методично вычитают стоимость мяса, хлеба, молока и других продуктов. Кто организовал это обслуживание? Президент? Неужели ему все еще нужно, чтобы я оставался в живых?

Я встретил бы смерть с радостью, если бы не данное Ленор Дав обещание, что я каким-то образом помешаю солнцу взойти в день Жатвы. Выполнить его невозможно, и это усугубляет мое отчаяние. Я осушаю бутылочки с сиропом, пытаясь спастись от действительности, лишь для того, чтобы продолжать кормить ее мармеладками в кошмарных снах.

В глубь той тьмы смотрел я долго, удивлялся

и страшился,

Грезил дерзко о запретном, что заказано всем смертным;

Но безмолвью не мешало ровным счетом ничего,

Кроме слова, только слова тихим голосом: «Ленор?»

Так шепнул я, и обратно эхо принесло: «Ленор!»

Эхо, больше ничего.

В комнату тогда вернулся, осознав, что обманулся,

Скоро вновь я услыхал тот же звук, но громче стук.

«Может быть, – подумал я, – просто хлопнуло окно,

Интересно стало крайне разгадать мне эту тайну,

Сердце только успокою, эту тайну я раскрою —

Ветер, больше ничего!»

Однажды ночью я отправляюсь ее искать – ищу свежую могилу и новый могильный камень на кладбище, что на холме. Там лежат ма с Сидом, мои товарищи-трибуты, но только не Ленор Дав.

В лунном свете покосившийся дом ее дядюшек выглядит пустым и заброшенным. Я брожу по двору как бродячий пес, сворачиваюсь клубком возле ее окна, надеясь, что призрак Ленор Дав меня найдет. Часа в три утра раздаются тихие и нежные звуки скрипки – кто-то играет ее песню.

Кларк Кармин узнал, что я здесь? Не пытается ли он окончательно свести меня с ума этой мелодией? Я колочу в дверь, вопя во все горло: «Где она? Куда вы ее дели?»

Скрипка умолкает. Увы, слишком поздно. Навязчивый мотив уже никак не выгнать из головы.

Распахнул едва я ставни, как в мою ворвался спальню

Важный ворон, автохтон праведных былых времен;

Он не выказал почтенья и не проявил волненья,

С видом лорда или леди величаво взгромоздился

На шкафу на бюст Паллады у порога моего,

Сел и больше ничего.

Черная, как эбен, птица да на бюсте белоснежном

Позабавила меня видом чопорным своим, и я тонко

пошутил:

«Пусть твоя глава обрита, не похож ты на левита,

Ворон мрачный, ворон древний, с берега извечной тьмы,

В царстве сумрачном Аида как зовут, скажи, тебя?»

Ворон каркнул: «Никогда».

Сироп кончается, и я начинаю наведываться к старине Бэскому Сороке, набиваю мешок бутылками и иду домой, позвякивая. В иные ночи мне удается обрести забвение, которого я так жажду, в другие я брожу в темноте. Однажды утром просыпаюсь полураздетый в кустах возле своего дома, искусанный комарами, и понимаю, где ее надо искать. Дядюшки ни за что не положили бы ее на общем кладбище – они вынесли ее за пределы Дистрикта-12, в лес, столь любимый и ею, и ими.

Я – человек целеустремленный. Неделями брожу среди деревьев, вокруг озера, осматриваю почву под яблонями, ищу хоть какие-то признаки ее присутствия. Умоляю соек-пересмешниц дать мне хоть какой-то намек о ее местонахождении. Спрашиваю у ветра, где моя любимая. Листва становится алой и золотой. Хрустит у меня под ногами. «Ленор Дав! Ленор Дав!» – кричу я, но она никак не находится.

Зато приходит Бердок – словно из ниоткуда. Кожаная куртка застегнута до самого верха, чтобы защититься от мороза, в руке лук, на поясе висит пара диких птиц. Он меня так и не простил и не простит никогда, но жалость ему не чужда. «Если хочешь ее найти, идем» – вот и все, что он говорит. Я и правда хочу, как и тех яблок много лет назад, которые он мне пообещал, и вот я вновь иду за ним в лес – далеко-далеко. Дальше озера, дальше хижины, к тайной рощице, которую обычный глаз даже не приметит. И там он оставляет меня одного.

Маленькое кладбище с красивыми резными надгробиями. На каждом – лишь строчка из стихотворения, по которому их назвали.

На кремовой плите надпись:

– О, леди, – он шептал, – Мод Беж,

Мод Беж, – он повторил.

На замшелой сланцевой плите надпись:

Иные уверены, что и по сей день

Живо-здорово милое это дитя,

И можно встретить Люси Грей,

По дебрям пустынным бродя.

И на сером камне с розовыми и фиолетовыми крапинками:

Но безмолвью не мешало ровным счетом ничего,

Кроме слова, только слова тихим голосом: «Ленор?» —

Так шепнул я, и обратно эхо принесло: «Ленор!»

Эхо, больше ничего.

Ложусь на ее могилу и лежу там до темноты, до рассвета, до следующей ночи. Рассказываю ей все и умоляю вернуться ко мне, подождать меня, простить за все, что я испортил.

На рассвете второго дня она так и не приходит. Я закапываю огниво, змею и птицу, возле ее надгробного камня. Прошу освободить меня от последнего обещания. Прошу подать мне знак. Потом я неведомо как добираюсь до дома и засыпаю… Во сне я вновь кладу ей в рот мармеладку.

Я немало изумился, что нескладная та птица

Говорить умеет четко, пусть без смысла,

как трещотка,

Все ж не мог не восхититься, как мне крупно повезло,

Что такая чудо-птица в комнату ко мне влетела

И на бюст над дверью села, сама выбрала куда,

Птица с кличкой Никогда.

Ворон сумрачный сурово произнес одно лишь слово,

Точно вся его душа в слове том заключена.

И едва сказал я: «Гости ко мне часто залетали,

Только утром покидали, как надежды, все меня.

Так и ты, мой друг кромешный, тоже сгинешь

без следа?»

Птица молвит: «Никогда».

Я напиваюсь, брожу по ночам, прихожу в себя на задворках Дистрикта-12. Однажды утром, на рассвете, я резко просыпаюсь, весь дрожа, в каком-то переулке. Передо мной надпись, намалеванная ярко-оранжевой краской: «НЕТ КАПИТОЛИЯ – НЕТ ВИСЕЛИЦ!» Мятежники обыгрывают капитолийские лозунги. «НЕТ КАПИТОЛИЯ – НЕТ ЖАТВЫ!» Здесь этот призыв к сплочению миротворцы вряд ли обнаружат.

Всплывает воспоминание: Мейсили на арене после убийства распорядителя… шелковистая паутина и песенка ее бабушки…

«Твоя девушка полна сюрпризов. Как бы она нас не опередила!»

Полна сюрпризов. Полна секретов, даже от меня. Зато Мейсили все поняла. Оранжевая краска на ногтях. Это работа Ленор Дав! Ее знак. Послание для меня. Напоминание о том, что я должен предотвратить рассвет в день Жатвы!

И оно говорит: «Ты мне обещал».

Тем самым она обрекает меня на жизнь.

Слово меткое в тиши страшным эхом прозвучало,

«Несомненно, – заключил я, – птица эта проживала

У хозяина иного, чьи погибшие мечты это слово

выражало,

Видно, горе подкосило, вот и вылились обиды

В песню, полную тоски, долгие твердил года:

«Никогда, уж никогда!»

Все ж забавная та птица помогла мне прибодриться,

В кресло мягкое присел я перед гостем, бюстом,

дверью,

В бархате темно-лиловом я увяз и замечтался,

Погрузился я в раздумья, не поддамся ли безумью,

Если мрачный, жуткий, скорбный ворон неспроста

Хмуро каркнул: «Никогда!»

Теперь, когда Ленор Дав сказала свое слово, по ночам меня навещают другие призраки, полные гнева и ненависти. Панаш только и делает, что за мной охотится, а Силка думает, что я должен ей корону. Ужас просачивается и в часы моего бодрствования. Я начинаю спать с ножом в руке.

В таком виде меня и обнаруживает Эффи Бряк в утро Тура Победителей. Проснувшись, я с удивлением обнаруживаю, что она забрала у меня нож.

– Мне очень жаль, что с твоей семьей произошел несчастный случай, Хеймитч. А потом твоя девушка умерла от аппендицита? Трагично! Однако так дело не пойдет: на нас лежит особая ответственность.

Несчастный случай? Аппендицит? Она права. На мне и правда лежит особая ответственность. Но как же я справлюсь?

Позволяю Эффи напоить меня кофе. Долго отмокаю в ванне, покуда Прозерпина с Витом не решают, что за меня можно приняться. Меня обряжают в узорчатый костюм, который дядюшка Силий так и не успел поносить, и в поезд до Дистрикта-11 я сажусь в более-менее приличном виде.

– Ходят слухи, что Магно уволили за нерадивость, а Друзилла сломала бедро, свалившись с эскалатора, – говорит мне Плутарх по секрету. – Похоже, Мейсили была права про ее каблуки. В последнюю минуту я предложил взять Эффи, и они уцепились за эту идею. Особенно учитывая, что она прихватила с собой гардероб своего порочного дядюшки.

– Ну а как же ты, Плутарх? – спрашиваю я.

Ответить на этот вопрос можно по-разному, и он выбирает самый очевидный вариант:

– Я здесь для того, чтобы освещать Тур Победителей, как прописано в моем контракте. Хей, тебе явно не помешает сэндвич. Тибби!

Поезд уже другой. Более комфортабельный. Много стали и хрома. Бархатистая обивка голубиного цвета, чтобы не забывал. Я теперь только и делаю, что пытаюсь забыть.

Эффи изо всех сил старается за мной присматривать, чтобы я не напивался, но в поезде полно выпивки.

Так сидел и размышлял, ни полслова не сказал

Птице, чей горящий взор душу мне сверлил в упор;

Я сидел себе вольготно, голову клонил дремотно,

На лиловый подголовник, где под лампой вечерами

Не сидит теперь Ленор, где под лампой вечерами

Не сидеть ей никогда!

Воздух тут сгущаться начал и клубами возгоняться

Из кадила серафима, плыл по комнате незримо.

«О, несчастный, – мне открылось, – бесконечна

божья милость,

Залпом – залпом выпей, и Ленор не вспоминай,

Залпом пей непентес сей и забудешь навсегда!»

Ворон каркнул: «Никогда».

В Дистрикте-11 я стою на ступеньках Дома Правосудия перед убитыми горем семьями Халла, Тайла, Цикория и другой девочки, Блоссом. Оглядываю море лиц в поисках родных Лулу и не нахожу.

Вечеринка начинается. Я пью на протяжении всего мероприятия, которое оканчивается поздно ночью. Когда Дом Правосудия наконец засыпает, Плутарх заставляет меня подняться по нескольким лестницам на самый чердак.

– Залпом пей непентес сей, – бормочу я в бутылку.

Плутарх вырывает ее у меня из рук.

– Послушай, Хеймитч, времени мало. Этот чердак – единственное место во всем здании, где нет прослушки.

Возможно, он прав. Помещение выглядит таким заброшенным, словно сюда сотню лет никто не заходил. Слой пыли настолько толстый, что в нем можно уютно устроиться и подремать. Не знаю и не хочу знать, зачем было тащиться сюда для тайного разговора, если можно просто выйти на улицу. Им нечем мне угрожать, ведь мне нечего терять. В отличие от Плутарха, кстати.

– Как тебе удается так хорошо выглядеть, Плутарх? Вайресс и Мэгз пытали, верно? А Бити, наверное, мертв.

– Бити слишком ценен, чтобы его убивать.

– Думал, он наложит на себя руки.

– Ему нельзя – жена беременна. К тому же он не может подвести Ампера.

– Ах да. Похоже, Бити собирается свергнуть власть Капитолия?

– Может, и собирается. Но нам не удастся это сделать поодиночке. На арене ты проявил большую выдержку и смекалку. Нам нужна твоя помощь.

– Моя?! Я – живое доказательство, что Капитолий всегда выигрывает. Я пытался не дать солнцу взойти в день Жатвы, пытался изменить порядок вещей, и теперь все мертвы. Я вам не нужен.

И он мне не нужен. Мне не нужна помощь никого из капитолийцев! Я больше не смогу им доверять.

– Ты нам нужен. Ты потряс Капитолий и в прямом, и в переносном смысле. Ты способен представить иное будущее! Может, оно наступит не сегодня, не при нашей жизни. Может, на это потребуется несколько поколений. Все мы – часть единого замысла. Неужели ты не понимаешь?

– Не знаю. Мне ясно одно: поищите кого-нибудь другого.

– Нет, Хеймитч, нам нужен именно такой, как ты.

– Только более удачливый?

– Более удачливый или умеющий лучше выбрать момент. Да и поддержка армии не помешает.

– Конечно, не помешает. Где ты возьмешь армию, Плутарх?

– Если не найду, создам сам. Хотя проще найти готовую, разумеется.

– И тогда мы сможем убивать друг друга, как в старые добрые Темные Времена?

– Сам прекрасно знаешь, почему мы боремся со Сноу. Придумаешь другой способ не дать солнцу взойти – дай мне знать.

«Ворон вещий, – я вскричал, – птица или вестник

ада!

Будь ты послан из геенны иль на брег исторгнут

бурей,

Одинокий и бесстрашный… Правду, правду мне скажи!

Здесь, где правят мрак и ужас… Приложу ли к своей

ране

Галаадского бальзама? Суждено ли хоть когда?..»

Ворон каркнул: «Никогда».

«Ворон вещий, – я вскричал, – птица или вестник ада!

Заклинаю небесами, что склоняются над нами,

Как душе, убитой горем… суждено ли хоть когда

Свидеться в саду Эдемском с девой праведной Ленор,

Лучезарной юной девой, суждено ль попасть туда?..»

Ворон каркнул: «Никогда».

Остаток Тура Победителей я избегаю разговоров с Плутархом. Во всех дистриктах я смотрю со сцены на семьи мертвых трибутов. На всех вечеринках, которые достигают апогея в Капитолии, где меня вновь сажают в мою уютную клетку. На всех тягостных торжествах в Дистрикте-12.

Моя команда направляется к поезду. Плутарх со съемочной группой снимают мой новый дом и меня во дворе для финальных кадров. Я стою на пороге и гляжу на свою тюрьму, не в силах переступить порог. Плутарх подходит ко мне:

– Ты как, Хеймитч?

– Мне незачем жить. – Я произношу эти слова без всякой жалости к себе – просто констатирую.

– Тогда и терять нечего. Это дает тебе власть.

Мне хочется его придушить, но что толку? Вместо этого я говорю:

– Считаешь себя хорошим человеком, Плутарх? Думаешь, ты хороший, раз сказал мне про солнце и холмики-клумбы? На самом деле ты помогаешь создавать капитолийскую пропаганду и транслировать ее на всю страну. Ради этого умерло сорок девять детей, а ты хорошенько перетасовал все кадры (в манере Хевенсби) и стал героем.

Плутарх отвечает не сразу.

– Я вовсе не считаю себя героем, Хеймитч. Зато я все еще в игре.

«Прочь отсюда, птица злая! – я вскричал тогда,

вставая. —

Сгинь скорее с бурей вместе, в адский сумрак

провались!

Ни пера чтоб не валялось, ложь твоя меня достала!

Пусть останусь я один! Бюст над дверью ты покинь!

Вырви клюв из раны сердца, убирайся навсегда!»

Ворон каркнул: «Никогда».

Ворон так и не покинул комнаты моей постылой —

Все сидит себе на бюсте, над дверями, в полудреме,

Взор его сверкает алым – демоном глядит усталым,

И от лампы свет сочится, тень кромешная ложится,

И душа моя из тени, что от ворона легла,

Не воспрянет никогда!

И я остаюсь навеки запертым в своей комнате.

Я отчаянно пытаюсь забыть. Спастись от горя, от мучительного одиночества, от утраты тех, кого люблю. На память о них ничего не осталось – все сгорело или зарыто в землю. Изо всех сил пытаюсь забыть их голоса, лица, смех. Даже мой внутренний голос становится тусклым и унылым, лишенным цвета и музыки прошлых дней.

Контактов с людьми я избегаю, сведя их к «Новостям Капитолия», которые смотрю сутками. Таким образом, если меня посетит призрак Ленор Дав, я смогу ему сказать, что продумываю стратегию, как не дать солнцу взойти.

Я не строю планов, не питаю надежд, ни с кем не дружу, не разговариваю ни с одним человеческим существом, не считая старины Бэскома Сороки, когда у меня заканчивается непентес. Впрочем, нельзя сказать, что у меня нет будущего: я знаю, что каждый год на свой день рождения получу новую пару трибутов, юношу и девушку, стану их ментором и поведу их к смерти. К очередному рассвету Жатвы.

И когда я об этом вспоминаю, то слышу голос Сида, будящего меня в то утро, когда ворон впервые постучался в мою дверь.

«С днем рождения, Хеймитч!»

Эпилог

Когда Ленор Дав приходит ко мне теперь, она не сердится и не умирает, поэтому я думаю, что прощен. Она повзрослела вместе со мной: на лице проступили морщины, в волосах блестит седина, словно она прожила долгую жизнь, а не лежит в могиле. Все так же лучезарна и прекрасна. Хотя я исполнил свое обещание насчет Жатвы или хотя бы приложил к этому делу руку, она говорит, что уходить мне еще не время. Я должен присмотреть за своей семьей.

Впервые я увидел ее в Котле еще малышкой. Бердок так ею гордился, что таскал с собой повсюду. После того как он погиб в шахте, она стала приходить одна – продать белку или кролика. Сильная и умная девчонка с двумя косичками напоминала мне Луэллу Маккой, мою детскую любовь. Потом она вызвалась добровольцем на Игры, и я долго не хотел впускать их с Питом в свое сердце, но в итоге сдался. Как говорит Ленор Дав, стены человеческого сердца не могут оставаться неприступными, если оно когда-то познало любовь.

После войны мне не хотелось принимать участие в затее с книгой памяти. Зачем? Какой в этом смысл? Бередить старые раны, вспоминая об утратах? Когда появилась страница Бердока, пришлось упомянуть, что он показал мне могилу. И я решил, что обязан рассказать про Мейсили Доннер, бывшую владелицу брошки с сойкой-пересмешницей. И про то, как Сид любил звезды. Не успел я и глазом моргнуть, как все они ринулись наружу: семья, трибуты, друзья, товарищи по оружию – все, даже моя любимая. И наконец я рассказал нашу историю.

Несколько дней назад ко мне заявилась Китнисс со старой корзинкой, полной гусиных яиц. «Не на еду, на разведение. Я брала их из разных гнезд, так что плодиться будут отлично». И неважно, что на ужин мы ели жареного гуся! Характер у нее непростой, как и у меня, да и Пит считает, что мы с ней похожи. Однако Китнисс умнее меня или удачливее, ведь ей удалось сделать так, чтобы солнце больше не взошло в день Жатвы.

Пит соорудил инкубатор, и едва гусята вылупились из яиц, как первым делом увидели меня. Обычно они пасутся на лужайке, но в хорошую погоду мы с ними ходим на Луговину. Ленор Дав там нравится больше всего, и я доволен, если довольна она. Как и гуси, мы выбрали себе пару на всю жизнь.

Похоже, меня уже давно ждут дали иные: печенка пошаливает, трезв я, только если поезд задерживается. Впрочем, теперь я пью иначе – не чтобы забыть, скорее по привычке. Сколько проживу, столько и проживу, вперед я сильно не загадываю.

Точно знаю лишь одно: Капитолий больше не сможет отнять у меня Ленор Дав. На самом деле ему это и тогда не удалось. Как поется в песне, то, что можно отнять у меня, и гроша не стоит, а она – самое ценное, что есть в моей жизни.

Когда я говорю это ей, она всегда отвечает:

– Люблю, огнем горю!

– Я тоже! – восклицаю я.

Благодарности

Мой добрый друг и соавтор Джеймс Проймос скончался 8 июля 2024 года, когда я заканчивала этот роман. Он был выдающимся художником и писателем, его восхитительно смешные и оригинальные книги вдохновляют читателей делать этот мир добрее и приятнее, по одному кексу за раз. Мои любимые книги Джима – «The Many Adventures of Johnny Mutton», «Joe’s Wish», «Paulie Pastrami Archives World Peace».

Я почти уверена, что без Джима «Голодных Игр» бы и не было (поэтому первую книгу я посвятила ему). Мы познакомились на детском музыкальном шоу «Поколение O!», соавтором которого был Джим. Он подумал, что я могла бы стать писателем, и постоянно убеждал меня попробовать. Он велел мне написать хоть что-нибудь, все равно что, а сам пообещал нарисовать пару иллюстраций и показать все своему агенту, Розмари Стимола. Так все и началось. Ни алфавит, ни книги-считалочки, которые мы сделали для пробы, так и не пошли, хотя рисунки Джима были потрясающими. Зато они смогли сдвинуть меня с мертвой точки, и однажды утром я радостно проснулась с идеей «Грегора Надземного», позвонила Розмари в неприлично ранний час и все ей рассказала. И все закрутилось. Если бы не Джим, я вряд ли начала бы писать книги, и я всегда буду благодарна ему за то, что он открыл для меня эту дверь и убедил в нее войти, что удалось далеко не сразу.

Джим был подлинно оригинальным автором, и работать с ним я считаю большой честью. Мы сотрудничали в целом ряде телевизионных проектов, но книгу сделали вместе лишь одну. Я пыталась найти способ воплотить свои детские воспоминания о том годе, когда моего отца отправили во Вьетнам. Как-то раз за обедом я начала рассказывать Джиму свой замысел книги с картинками. По его реакции я поняла, что историю надо писать не в мрачных тонах, а в светлых – глазами шестилетнего ребенка. «Год в джунглях» – непростая история, которую мне было трудно рассказывать, ведь она гораздо более личная, чем мои другие книги, поэтому присутствие чуткого и верного друга придало мне мужества и позволило реализовать свой замысел. Все удалось благодаря его превосходному таланту художника, позволившему превратить джунгли из волшебной детской площадки в жуткий кошмар, при этом сохранив восприятие глазами ребенка.

Спасибо тебе, Джим, за поддержку, за джунгли и за долгие годы твоей доброты, чувства юмора, терпения, таланта и дружбы. Думаю, теперь я могу сказать: «Мы никогда не отдалимся друг от друга».

Кроме того, мне хотелось бы поблагодарить своего мужа и первого читателя Кэпа (Чарльза) Прайора, сына Чарли и упомянутого выше литературного агента Розмари за поразительно ранний отклик на эту книгу. Мои хорошие друзья Ричард Реджистер и Майкл Арндт также оказали мне неоценимую поддержку и внесли в эту историю посильный вклад.

Возвращаться в любимое издательство «Сколастик» – всегда большая радость. Еще раз выражаю глубокую признательность моему редактору Дэвиду Левитану, который всегда щедро делится своим выдающимся опытом, моему первому и неизменному редактору Кейт Иган, которая всегда дает мне прекрасные рекомендации, начиная с самой первой книги про Грегора, отзывчивой Эмили Сайф, чьи искренние и эмоциональные замечания придавали мне столь необходимый заряд вдохновения, когда силы были на исходе, нашей потрясающей Джой Симпкинс, которой удалось обнаружить то, что пропустили все остальные, Элизабет Паризи и Тиму О’Брайену за очередную великолепную обложку.

Огромное спасибо всем остальным членам нашей замечательной издательской семьи: ныне покойному великому Дику Робинсону, Иоле Луккезе, Питеру Уорвику, Элли Бергер, Рэйчел Каун, Лизетт Серрано, Трейси ван Страатен, Кэти Койл, Мэдлин Маскалик, Марку Зайденфельду, Лесли Гарич, Эрин О’Коннор, Джоанне Мохика, Мелиссе Ширмер, Мэйв Нортон, Бонни Катлеру, Нельсону Гомес, Лорен Форчун, Полу Ганье, Андреа Дэвис Пинкни, Билли Димикеле и всему торговому отделу «Сколастик».

Несколько слов о песнях: «Ворон» Эдгара Аллана По был впервые опубликован в 1845 году. «Ах! Подсолнух» Уильяма Блейка появился в «Песнях опыта» в 1794 году. Стихотворение «Гуси и общинный луг» было написан неизвестным автором в семнадцатом или восемнадцатом веке. «Божья коровка, божья коровка» – вариация известного старинного детского стишка, родом из Дистрикта-12. Произведения «Волшебная песня арены» и «Песня урожая» для этого романа написала я. «Песня на день рождения» и «Жемчужина Панема» впервые появились в романе «Баллада о змеях и певчих птицах», Джеймс Ньютон Говард написал музыку к последней песне, которую использовали в экранизации. Текст песни «Дерево висельника» взят из книги «Сойка-пересмешница», а киноверсию сочинили Иеремия Калеб Фрейтс и Уэсли Кит Шульц из The Lumineers, аранжировку сделал Джеймс Ньютон Говард. «Ничего вам у меня не отнять», «Баллада Люси Грей Бэйрд», «В дали иные» впервые появились в «Балладе», а музыку к фильму написал Дэйв Кобб. Выражаю огромную благодарность всем поэтам и музыкантам, начиная с давних времен и до наших дней, чьи блестящие, причудливые и душевные произведения обогатили Панем.

Управлять этим вымышленным миром – непростая и постоянно усложняющаяся задача. Розмари, моему представителю в киноиндустрии Джейсону Дравису, экспертам по правовым вопросам Элеоноре Блэкман, Дайан Голден и Саре Лернер и моей дочери Иззи, которая поддерживает порядок в офисе Дистрикта-12, – спасибо за отличную работу, благодаря которой все идет гладко.

Мне бы хотелось, чтобы мой отец был с нами и видел, как мы обсуждаем вдохновленный Дэвидом Юмом роман «Рассвет Жатвы», и я надеюсь, что моей матери, специалисту по английской филологии, которая разделяет со мной любовь к литературе, эта история понравится. Как всегда, с большой любовью к вам обоим!

Спасибо всем моим замечательным читателям за то, что вы вновь возвращаетесь в Панем и интересуетесь этими персонажами и их борьбой, даже когда заранее знаете, чем все закончится! Снег падает, но и солнце всходит.

Примечания

1

Английское слово dove обозначает и название птицы (голубь), и название цвета (голубиный). – (Здесь и далее прим. перев.)

2

Перевод Алексея Шипулина.

Content

Сьюзен Коллинз
Рассвет Жатвы

Часть I День рождения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II Негодник

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть III Плакат

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Благодарности

Примечания