Лючия Сен-Клер Робсон

Дорога Токайдо

Роман о феодальной Японии

Посвящается Брайану, моему спутнику на жизненном пути

Предисловие автора

Прежде всего, я хочу поблагодарить доктора Кондо за советы во время написания этого романа. Являясь прекрасным знатоком японской истории и культуры, он оказал мне неоценимую помощь. Если в тексте имеются ошибки или неточности, за них отвечаю только я.

Кроме того, мои японские друзья всячески ободряли меня, когда я исследовала историю сорока семи самураев, лишившихся господина. В 1970 году семья Накацу из Ивакуми любезно позволила мне пожить в чайном домике в их обворожительном саду, где я не могла не проникнуться очарованием Японии. За двадцать лет чувство не только не выветрилось, но стало еще сильней. В том году Сидзуко из Осаки, выдающаяся преподавательница искусства изготовления кукол, делала все возможное, чтобы помочь мне, иностранке, сориентироваться в лабиринте японских общественных отношений. С той поры она остается моим истинным другом и наставницей. В Осаке мой давний друг Масааки Хираяма и его семья приняли меня в своем доме как родную. Масааки помог мне собрать необходимую информацию и не однажды сопровождал в такие места, куда трудно добраться даже по прекрасной японской железнодорожной сети. Любые слова признательности этим людям за терпеливое великодушие будут недостаточными. Добавлю также, что многие японцы отнеслись ко мне по-дружески во время моего путешествия по их стране. В столь кратком вступлении невозможно перечислить все имена, но я всегда буду помнить их доброту.

Пояснения

В феодальной Японии сутки делились на двенадцать частей, из них шесть членили день и шесть — ночь. Продолжительность каждой части менялась в зависимости от времен года, но приблизительно соответствовала двум европейским часам. Каждый такой японский «час» имел свое название.

От полуночи до 2 ч. ночи — «час Крысы».

От 2 ч. ночи до 4 ч. утра — «час Быка».

От 4 ч. до 6 ч. утра — «час Тигра».

От 6 ч. до 8 ч. утра — «час Зайца».

От 8 ч. до 10 ч. утра — «час Дракона».

От 10 ч. до полудня — «час Змеи».

От полудня до 2 ч. дня — «час Лошади».

От 2 ч. до 4 ч. дня — «час Овцы».

От 4 ч. дня до 6 ч. вечера — «час Обезьяны».

От 6 ч. до 8 ч. вечера — «час Петуха».

От 8 ч. до 10 ч. вечера — «час Собаки».

От 10 ч. вечера до полуночи — «час Свиньи».

«Часы» часто отмечались ударами храмовых колоколов. В европейскую полночь начинался «девятый» час, в два часа ночи — «восьмой», в четыре утра — «седьмой», и так до «четвертого часа», который кончался в полдень. Потом отсчет повторялся снова. В этом романе время измеряется по старой японской системе, то есть два с половиной японских часа в тексте будут означать пять полновесных наших часов, а первая четверть часа Крысы — половину первого ночи.

Расстояния в романе измеряются в ри, эта единица равна примерно 2,44 мили, или 4 км. Тё равняется примерно 325 футам (107 м). Сяку равен футу (около 31 см), а сун (примерно 3,03 см) — дюйму.

Каждый день — это путь, и сама дорога — дом.

Басё, 1689

15 ГОД ГЕНРОКУ, ГОД ЛОШАДИ (1702)

ГЛАВА 1

Не давай замереть мысли

Возле комнаты Кошечки в доме «Благоуханный лотос» шла игра в «голых островитян». Пять куртизанок третьего разряда из числа подопечных старой Кувшинной Рожи танцевали под резкие ритмичные удары ручного барабана и отрывистые звуки струн сямисэна[1] Когда музыка прекращалась, женщины застывали на месте, и если какая-либо из них шевелилась, она должна была скинуть с себя что-нибудь из своих одежд.

По мере того как чаши рисового вина пустели и молчаливые слуги вновь наполняли их, танцовщицам становилось все труднее оставаться неподвижными, когда умолкал барабан. У ног женщин лежали, как сверкающие воды разноцветного озера, их шелковые верхние и нижние одежды и длинные парчовые пояса. Жесткие белые хлопчатобумажные носки с широкими верхами скользили по волнам этого озера, словно утки.

Игра дошла уже до того момента, когда в нее включаются гости. Один из них, кажется, танцевал, набросив нижнюю одежду куртизанки себе на голову. Кошечка слышала хихиканье хозяйки этого наряда, которая пыталась вернуть похищенное.

Кошечка сидела на коленях и смотрела на своего умирающего гостя. Она воспринимала звуки веселья словно шум далекого водопада или урагана. Куртизанка все еще не сняла с себя шелковое платье цвета лаванды и тяжелый парчовый пояс. Поверх платья был накинут плотный сатиновый плащ цвета сливы, по которому бродили павлины и летали малинового цвета кленовые листья, — этот плащ защищал Кошечку от прохлады одиннадцатого месяца. Свисавшие до пола тяжелые рукава плаща были аккуратно сложены крест-накрест, словно у важной гостьи на чайной церемонии.

Мягкий свет напольной лампы выхватывал из мглы длинную наклонную линию шеи Кошечки — подъем к блестящим черным петлям и крыльям ее прически. Воротники ее одежд, откидываясь к спине, открывали самую соблазнительную часть женского тела — чувственный изгиб у основания шеи. Лицо Кошечки, своей изящной формой напоминавшее семечко дыни, ярко блестело. Огонь лампы отражался золотистыми точками в ее темно-карих глазах.

Это были «глаза ласточки» — длинные и с косым разрезом. Черные брови Кошечки, расширяясь на кончиках, как два пера, изгибались симметричными дугами, словно усики бабочки-шелкопряда. Ученые, определявшие характер человека по его внешности, считали, что такие брови бывают у людей, которые сами принимают решения и всегда выполняют их. Узкий нос с высокой переносицей и полные маленькие губы отбрасывали тень на белоснежную щечку.

Кошечка была столь же образованна, сколь и красива. Она являлась тайной дочерью князя Асано и его «жены вне дома» (то есть младшей жены), с малых лет изучала музыку, литературу и другие искусства и никогда не думала, что ей придется совершенствовать свои таланты в «доме выбора» в веселом квартале Эдо. Ужасная трагедия навлекла немилость властей на ее родителей.

Год назад Кошечка, настоящее имя которой было Кинумэ — Золотая Слива, — пришла сюда пешком: в Ёсиваре, веселом квартале Эдо, паланкины были запрещены. Она пряталась под полосатым дорожным плащом и широкополой плетеной шляпой из осоки. Два бывших носильщика сундуков ее покойного отца плелись за ней, таща на палке большой плетеный короб. В нем находились шелковые платья и пояса Кошечки, ее любимые книги и свитки, набор лакированных косметических принадлежностей и несколько дорогих ей безделушек и вещиц.

Кошечка сама подписала контракт с хозяйкой гостиницы «Карп», где решила поселиться. К тому времени, когда убитая горем мать узнала, что натворила дочь, было слишком поздно что-либо менять.

Когда высокие деревянные сандалии девушки застучали по синевато-серым плиткам, устилавшим пол прихожей «дома выбора», ее вдруг охватил такой ужас, что она чуть не повернула обратно. Но характер, доставшийся Кошечке от отца, не позволил чувству возобладать над рассудком. С той поры страх, горе и одиночество надежно таились под маской спокойствия на ее очаровательном лице.

В тогдашней Японии был распространен обычай принимать новое имя, начиная важное дело. Дочери князя, вынужденной скрывать свое происхождение, этот обычай играл на руку. Куртизанка по прозвищу Ржанка стала называть свою подругу Конэко — «Кошечкой».

Ржанка произносила это новое имя нежно, и оно прижилось. Другие девушки заведения стали звать Кинумэ Кошечкой, потому что она была изящна, держалась в стороне ото всех и была непредсказуема в своих поступках. Но печаль Золотой Сливы так и не отлегла от сердца, не ушла вместе с прежним именем, поэтому все, что могла позволить себе Кошечка — это лишь встречать удары судьбы без ропота и жалоб, как и положено отпрыску благородного рода.

Кошечка исполняла свои обязанности в доме выбора «Благоуханный лотос» с изяществом и сдержанностью, присущими женщинам ее происхождения и воспитания. Она уже получила здесь второй разряд, но предпочитала играть роль таю — куртизанки высокого класса. Молодая женщина поражала гостей глубиной ума, вела себя церемонно, говорила мало, и мужчине нелегко было понравиться ей.

Было известно, что Кошечка часто отказывала мужчинам в своей благосклонности — эту роскошь позволяли себе только таю. И гостям Кошечки всегда приходилось долго ухаживать за ней, прежде чем она соглашалась развязать свой пояс. Так случилось и в этот вечер. Однако, похоже, сама судьба избавила ее от необходимости высокомерно, но вежливо отказать сегодняшнему гостю.

Скромно подобрав ноги под себя так, чтобы одна обтянутая белым чулком ступня лежала на другой, Кошечка сидела, откинувшись на пятки. Холодные тугие переплетения толстых и жестких циновок-татами, покрывавших деревянный пол, слегка прогибались под давлением ее ступней и колен. Кошечка едва заметно наклонилась вперед, чтобы как следует рассмотреть гостя.

Сначала она с облегчением подумала, что он напился до беспамятства разбавленным водой сакэ старой Кувшинной Рожи. Это было бы совсем неплохо: гость оказался одним из тех мужчин, у которых беспамятство являлось самым желанным для окружающих состоянием.

Кошечка подумала оставить его там, где он лежит, развалившись на трех толстых тюфяках, положенных друг на друга. Пусть этот урод проспится и проснется на следующее утро с головной болью, приступами тошноты, разрывающей желудок, словно там ворочается клубок осьминогов или медуз, и горьким сознанием, что ему придется уплатить немало денег за возможность чувствовать себя так плохо.

Плотная, подбитая ватой одежда из желтой хлопчатобумажной ткани, помеченная знаком дома «Благоуханный лотос», смялась под гостем в складки, открывая кривые волосатые ноги, широко раскинутые в небрежной позе. Слюна сочилась из полуоткрытых губ, пузырясь как пена, и стекала тонкой струйкой с подбородка. Пучок, в который были собраны жесткие черные волосы, сбился набок, глаза открыты.

Не вставая с колен, Кошечка пододвинулась ближе и коснулась горла гостя двумя бледными тонкими пальцами с безупречным маникюром. Ничего: ни малейшего следа биения сердца. Душа посетителя покинула его не отличавшееся красотой тело и никогда не вернется назад. Те, кто займет ее место, будут маленькими, белыми и безногими. Дерзкая муха, прилетевшая из отхожего места, уже заинтересованно летала вокруг.

Кошечка почувствовала, как панический страх охватывает ее, поднимаясь откуда-то из-за пупка, из того места, где, по представлениям японцев, обретается душа человека, и сделала несколько глубоких вдохов. Она должна быть спокойной. Она должна подумать. Скоро сторож отметит ударами своей трещотки начало часа Крысы — полночь, а в полночь Сороконожка закроет дверцу в Больших воротах и запрет мертвеца рядом с Кошечкой до часа Петуха.

Теперь Кошечка была уверена, что гость ее убит изощренным орудием убийства, вернее, тем, что от него осталось и сейчас лежит на лакированном подносе. Плохо очищенная рыба.

На подносе красовался лишь один ломтик этой рыбы, которую японцы называют фугу. Он был тонким, как бумага, и таким прозрачным, что Кошечка видела сквозь него рисунок на фарфоровом блюде — синие волны. Одной капли яда, который содержится в печени фугу, достаточно, чтобы убить человека, если рыба не очищена правильно.

Когда паралич постепенно охватывал тело гостя, этот человек оставался в полном сознании, но не мог говорить. Он, должно быть, понял, что умирает, ведь у него сначала отнялись руки и ноги, и лишь потом перестали работать легкие и мышцы сфинктера.

«Кира, — подумала Кошечка. — Он не успокоится, пока не убьет меня».

Завтра четырнадцатое число. Этим числом завершался очередной месяц со дня самоубийства ее отца, а князь Кира Кодзуке-но сукэ Ёсинака был виновником его смерти. Возможно, Кира опасался мести со стороны Кошечки, а может, князь просто решил уничтожить ее как будущую мать еще не появившихся детей, которые станут угрожать ему по прошествии времени.

Кошечка кольнула палочкой для еды последний ломтик фугу. Не часто смерть появляется в такой элегантной упаковке. Прозрачные ломтики бледного рыбьего мяса были артистически уложены в форме летящего журавля. Журавль символизировал долголетие, и этот иронический жест был вполне в духе Киры. К тому же фугу считалась еще и мощным средством для повышения мужской силы, именно поэтому гость ел ее так жадно. Щепотка смерти была приправой и к еде, и к греховным желаниям.

Кошечка жалела о смерти гостя лишь из-за сложностей, которые могли у нее возникнуть. Этот человек недавно получил наследство и сорил в Ёсиваре деньгами, как соломой. Он служил государственным чиновником в финансовом ведомстве, на военной службе числился знаменосцем и был невероятно честолюбив. Его дыхание плохо пахло, лицо походило на горшок для солений, а стихи были надуманным сочетанием банальных фраз. Кошечке он казался теперь чем-то вроде слизняка, который прополз через ее комнату, оставляя за собой липкий след. Его останки навлекут большие неприятности на Кувшинную Рожу, «тетушку», то есть хозяйку «Благоуханного лотоса», но все-таки не о ней надо сейчас думать. Важно одно — князь Кира пытается убить Кошечку.

Сидя на татами цвета пшеницы в пятне бледно-золотистого света от стоявшей на полу лампы, Кошечка углубилась в себя.

Платком размером сяку на сяку мы бесконечность обвиваем.

Из сердца, что размером в сун, потоп на мир мы проливаем.

Эти строки древнего стихотворения успокоили ее. Закрыв глаза, Кошечка увидела перед собой увлажненную тушью кисть, которая выводила их яркими черными штрихами на китайской бумаге[2]. Одно мгновение душа дочери князя Асано находилась в «сердце размером в дюйм» — в самой сердцевине ее «я». Кошечка не стала задерживаться там слишком долго, потому что Миямото Мусаси в своей «Книге пяти колец»[3] предупреждал: нельзя позволять замереть мысли. Кошечка знала — ей надо действовать.

Стройная и изящная как ирис, она встала, шурша шелками, и скользящими шагами пересекла изысканно обставленную комнату. Темно-лиловый сатиновый плащ тянулся за ней волнистыми складками. Молодая женщина сдвинула в сторону створку бумажной стенки и вошла в свою маленькую гардеробную. Эта комнатка была столь же уютной и переполненной вещами, сколь унылой и пустой казалась покинутая приемная. Вещицы из туалетного набора Кошечки были разложены на покрытых черным лаком полочках. Оправы зеркал, гребни, расчески, флаконы, шкатулки и ручки кисточек гармонировали по цвету. На каждой из этих туалетных премудростей сиял перламутром герб семьи Асано — скрещенные перья. Большой оранжево-рыжий кот спал на одной из верхних полок, где находились книги и сямисэн с длинным грифом, на котором Кошечка в детстве училась играть.

Кошечка подошла к ширме, стоявшей в противоположном углу гардеробной. Нарисованные на ней крутые черные скосы скал, серые облака, сосны с их блестящими иглами и серебристые завитки тумана манили к себе. Кошечка пожалела, что не может войти в картину и затеряться в этом пейзаже.

— Бабочка… — Кошечка зашла за ширму, опустилась на колени возле одинокого тюфячка и ласково растолкала девочку, спавшую на нем под двумя тонкими одеялами.

— Землетрясение? — Девочка мгновенно села, вытянувшись в струнку, и тут же вновь повалилась на постель, сообразив, что не слышит стука черепицы.

— Вставай!

— Который час, хозяйка? — пробормотала Бабочка.

Кошечка взглянула на стоявшую на полке курильницу. Там медленно горели благовонные палочки, которые не только распространяли приятный аромат, но и отмеряли время.

— Почти середина часа Свиньи. Сороконожка вот-вот закроет Большие ворота. Нам надо торопиться.

— Куда мы идем? — растерянно спросила Бабочка: время было слишком поздним и для прогулок, и для того, чтобы бежать куда-нибудь по делу. И потом, она не выходила за границу веселого квартала уже два года — с тех пор, как ее обнищавшая мать совершила безумный поступок, продав семилетнюю дочь своднику. Насколько было известно Бабочке, ее хозяйка также выходила за пределы квартала всего несколько раз. Почти все «белошвейки», как называли куртизанок, покидали Ёсивару только мертвыми или умирающими. Неужели ее хозяйка умирает?

— Ты мне нужна: распусти мои волосы, — прошептала Кошечка через плечо, появляясь из-за полок с грубым глиняным кувшином воды в руках. Бабочка торопливо обернула фартук вокруг своей подбитой ватой ночной одежды, засучила рукава и призадумалась: Кошечка никогда не носила для себя воду сама — Кувшинная Рожа держала для такой черной работы небольшой отряд горничных, служанок и учениц.

Однако Кошечка явно не собиралась ничего объяснять, и девочка не решилась задавать ей вопросы. Она опустилась на колени за спиной хозяйки, которая уже сидела перед стоявшим на лакированной подставке большим круглым зеркалом. Пока Бабочка развязывала скрытые в волосах бумажные ленты, закреплявшие ярусы завитков и спадающих вниз локонов, из которых состояла прическа Кошечки, та щеткой стирала белую пудру с лица.

— Как мне уложить их, хозяйка? — тихо спросила Бабочка. Она поддерживала ладонью лавину мягких блестящих волос, свешивавшихся с ее руки, и продолжала благоговейно погружать в них гребень.

— Просто перевяжи.

Бабочка обвила волосы госпожи красной бумажной лентой и завязала ее чуть выше талии Кошечки. Такая прическа была теперь не в моде, и с ней Кошечка выглядела одетой по старинке придворной дамой императора. Убрав пудру с лица, шеи и рук, Кошечка окунула щетку в баночку с краской и густо подчеркнула круто изогнутые дуги бровей. С черными широкими бровями и несколькими веснушками на носу она стала похожа на дьявола, вернее, на очень красивую дьяволицу.

Веселье за соседней дверью нарастало. Гуляки там гомонили так, что компания, развлекавшаяся в смежной с ними комнате, раздвинула стенку между помещениями и присоединилась к ним. Кто-то из гостей натянул бугристую кожу морского слизняка на свой поднявшийся «предмет». Одна из женщин, взяв краску для зубов, нарисовала на этой коже смеющееся лицо. Теперь разрисованный «предмет» двигался впереди своего владельца, и смеющийся человечек вел за собой всех гостей в игре «движение за ведущим». Барабан звучал через равные интервалы, отбивая четкий ритм, и бумажные стены дрожали вокруг голых подвыпивших участников оргии, которые длинной цепочкой обходили в танце по кругу широкое помещение.

— Помоги мне вытащить его отсюда.

Кошечка быстро и ловко завернула гостя в одеяло. Она проделала это так аккуратно, словно перед ней лежало не бездыханное тело, а груда грязного белья, которое она меняла ежедневно. Одеяло имело форму большого кимоно, и Кошечка просунула его нижний конец между раскинутыми ногами мертвеца, а потом связала этот конец с «рукавами». Получился большой узел, из которого торчали в разные стороны худые мужские ноги. Открытые глаза гостя взирали на Кошечку с немым укором, а из открытого рта его, казалось, вот-вот вырвется крик возмущения.

— Может, я разбужу его?

Бабочка дотронулась до руки гостя и взвизгнула от ужаса: рука была жесткой, как бамбуковая щетка для почесывания спины.

— Только сам Амида Будда, наш изначальный учитель, может разбудить его теперь.

Кошечка слегка стукнула маленькую служанку по голове сложенным веером, чтобы та пришла в себя:

— Будь уверена: ему все равно, что мы делаем. И я не убивала его: фугу была плохо очищена.

Бабочка в ужасе взглянула на тонкий, как бумага, ломтик рыбы, концы которого загибались вверх по мере того, как он высыхал. Рядом с ним валялась мертвая муха. Когда Кошечка и ее маленькая служанка стащили труп с тюфяков, он ударился об пол с глухим стуком и повалил высокий железный подсвечник.

Бабочка нервно хихикнула, прикрывая рот ладонями. Кошечка встревоженно огляделась вокруг. Ей незачем было волноваться: извивающиеся тени за бумажными дверьми, ведущими в полутемные внутренние покои дома терпимости, не замерли — профессиональная любовь шла своим заведенным порядком. Там по-прежнему слышался смех и раздавались удары барабана. Издалека лились звуки сямисэна.

— Посмотри, есть ли кто-нибудь в кладовой?

Физически Кошечка была развита неплохо, хотя с виду казалась субтильной и хрупкой. По скользким татами она подтащила узел к проему, через который вышла Бабочка, выглянула в узкий коридор и внимательно осмотрела его. Первый раз она обрадовалась тому, что старая Кувшинная Рожа вселила ее в эту комнату в задней неуютной части дома.

Бабочка уже бежала назад и так торопилась, что путалась ногами в подоле собственного платья.

— Там пусто? Хорошо. Теперь найди свечу, она на полке рядом с книгами. Зажги ее и принеси сюда.

— Вы спрячете его там? — Бабочка поворотом головы показала на темный вход в кладовую.

— Я замариную его, как баклажан.

ГЛАВА 2

Смятение

Кошечка легко потащила узел с его холодным содержимым по коридору. Доски из вишневого дерева были гладки и натерты до атласного блеска: их сорок лет каждый день протирали влажной тряпкой. Тело гостя перевалилось через порог кладовой и шлепнулось на деревянный настил для ходьбы, приподнятый над грязным полом хозяйственного помещения. Кошечка медленно сделала выдох и подождала, пока глаза привыкнут к темноте.

Товары и хозяйственная утварь в полнейшем беспорядке заполняли кладовую до самых пыльных стропил. Пять составленных штабелем массивных бочек, стянутых обручами из скрученных стеблей бамбука, располагались в дальнем углу. Старая Кувшинная Рожа переливала туда сакэ из меньших по размеру бочонков, в которых его продавали изготовители-винокуры, чтобы разбавить напиток водой. По высоте эти бочки едва ли не превосходили рост Кошечки. Сделать намеченное будет нелегко.

Кошечка решила спрятать труп в верхней задней бочке штабеля, которая, по ее расчетам, была заполнена примерно до половины: слуги постоянно отцеживали из этой бочки сакэ, считая, что Кувшинная Рожа не заметит убытка. Кошечка была уверена, что хозяйка «Благоуханного лотоса» обо всем знает, но возмещает потраву за счет клиентов. Это было проще, чем прекратить воровство.

Когда Бабочка вернулась, Кошечка поставила подсвечник на маленькую полку. Потом она приподняла девочку, помогая ей вскарабкаться на бочки первого ряда. «Я буду толкать, а ты тяни». Госпожа и служанка с трудом поставили тело в вертикальное положение. Теперь оно переваливалось через край бочки, опираясь на него грудью.

Кошечка ухватила труп за ноги и закинула их наверх. Потом она положила на одну из бочек деревянный брусок, которым в кладовой пользовались как рычагом, и по куче тюков с рисом сама взобралась на винный штабель. Она сперва подковырнула бруском, а потом отодвинула в сторону крышку задней бочки. Затем молодая женщина и девочка, развязав узел, с огромными усилиями приподняли мертвеца так, как им было нужно, и столкнули гостя вниз головой в его последнюю купель.

Кошечке пришлось нажать на пятки императорского знаменосца, чтобы скрыть его целиком. Теперь он не начнет разлагаться, пока слуги не отольют достаточно вина. Кошечка задвинула крышку и спустилась вниз, потом соскребла горсть пыли с грязного пола и посыпала ею крышки бочек, чтобы скрыть, что к ним кто-то прикасался. Когда сообщницы возвращались в гардеробную, унося с собой одеяло, Бабочка маленьким веником заметала за собой все следы.

Одежда гостя висела на деревянной вешалке в маленькой прихожей, перед спальней Кошечки. Молодая женщина посмотрела на нее с отвращением. Сёгун[4] Токугава Цунаёси[5] запретил своим чиновникам посещать веселые кварталы. Запрет, разумеется, то и дело нарушался, но сановитые ослушники прокрадывались к доступным девицам переодетыми. Гость Кошечки предпочитал одежду безродного труженика.

Присев за низкой ширмой, Кошечка уложила в дорожный сундучок гостя длинную полосу ткани — его нижнюю одежду, и нашла подобный кусок хлопчатобумажного полотна в своем большом сундуке из кедрового дерева. Потом разделась догола, аккуратно сложила свои одежды и уложила их в свой сундук.

Молодая женщина стояла неподвижно, пока Бабочка обертывала вынутую из сундука ткань вокруг ее бедер, продевала конец полотна между ягодицами хозяйки и заправляла его на животе под получившийся пояс. Когда девочка закончила эту процедуру, туловище Кошечки плотно облегала набедренная повязка, какую носили простые люди.

Потом Кошечка прижала к своему животу конец еще одного длинного куска полотна, а Бабочка обошла вокруг нее, туго обертывая ткань вокруг талии и груди хозяйки.

— Туже, — шептала Кошечка.

Такая повязка называлась харамаки, и простолюдины носили ее, чтобы защитить вместилище души за пупком от «шалостей бога грома». Груди у Кошечки были маленькие, но крепкие, с большими и твердыми сосками. Харамаки, повязанная выше, чем следовало, должна была придавить их и скрыть от любопытных глаз. Кошечка натянула на себя синие, протертые сзади штаны гостя и завязала их на поясе, потом надела его тонкую нижнюю рубаху. Бабочка подала ей грубую темно-синюю куртку с узкими рукавами. На ватной подкладке ее белыми шелковыми нитками было вышито число десять, это показывало, что одежда была взята напрокат. Кошечка брезгливо передернула плечами, когда грубая ткань из конопли коснулась ее. По всей спине куртки, доходившей молодой женщине до колен, сверху вниз шла надпись крупными белыми иероглифами: «Цех грузчиков Накаговы. Пятьдесят лет безупречной службы». Кошечка подобрала с боков рукавами полы робы безупречного грузчика, наложила один край на другой и держала их так, пока Бабочка трижды обертывала и завязывала на спине жесткий широкий пояс. Девочка повязала его высоко над ягодицами хозяйки и по последней моде очень низко опустила спереди, Кошечка поддернула куртку верх, укорачивая подол до уровня колен и делая складку над поясом. Так она стала выглядеть крупнее и имела возможность спрятать за пазухой вещи, которые могли понадобиться ей в дороге. Наконец, Кошечка снова опустилась на колени перед зеркалом, крепко сжала в руке волну своих волос, сделала вдох и безжалостно обкорнала ее ножницами чуть ниже уровня плеч. Бабочка охнула: длинные волосы были гордостью любой женщины. Кошечка скатала в моток отрезанную косу в три сяку, перевязанную бумажной лентой, завернула ее в лист гибкой рисовой бумаги и обвязала этот сверток синим шелковым шарфом, на котором был нанесен белой краской рисунок — скрещенные перья, герб семьи Асано. Получившийся узелок она спрятала на груди — незачем оставлять следы, которые могут подсказать, как она выглядела во время бегства.

Кошечка собрала оставшиеся волосы на макушке и связала их в пучок по-мужски. Потом она обмотала голову тонкой синей головной повязкой и завязала ее под нижней губой. Повязка принадлежала гостю, и он надевал ее так для того же, что и Кошечка: чтобы скрыть свое лицо.

Бабочка наблюдала за своей хозяйкой со смесью страха и восхищения. Кошечка казалось ей оборотнем — одной из тех волшебных кошек, которые принимают облик прекрасных женщин, чтобы приносить беду мужчинам. Она и в самом деле принесла беду тому, кто сейчас лежал погруженный с головы до ног в такое количество сакэ, о каком никогда не мог и мечтать.

Теми же ножницами Кошечка обстригла длинные ногти, аккуратно завернула их в один из своих украшенных гербовым тиснением бумажных носовых платков и отдала сверток Бабочке со словами: «Отнеси Ржанке, пусть она продаст их для тебя». Бабочка знала, как дорого стоят такие обрезки. По обычаю, куртизанка дарила свой отстриженный ноготь богатому покровителю в знак верности. Но часто случалось, что женщина давала такую клятву нескольким мужчинам сразу. Так как обезображенные пальцы могли выдать ее с головой, куртизанке приходилось покупать чужие ногти. Кошечка спрятала ножницы за пояс: они могли пригодиться в будущем. Она решила мстить.

— Госпожа! — окликнула Бабочка свою хозяйку, в раздумье перебиравшую вещи в маленьком дорожном сундучке гостя. Девочка нервно сосала костяшки пальцев.

— Посмотри на свои ногти, малышка. Они что, запачканы грязью рисовых полей? «Младшая сестра» куртизанки не сосет пальцы.

Кошечка почувствовала острую душевную боль — укол совести: возможно, она подвергает девочку большой опасности.

— Чем меньше ты будешь знать обо всем этом, маленькая Бабочка, тем лучше.

— Но, госпожа…

— Принеси мой дорожный плащ.

Кошечка не знала, что взять с собой в дорогу: ее всегда собирали в путь слуги. По правде говоря, слуги всегда делали за нее почти все. Она скатала в рулон тонкое хлопчатобумажное одеяло и обернула его вокруг шеи, как делают это простые люди.

В складку куртки Кошечка уложила плоский кошелек с бумажными носовыми платками и футляр, в котором находились ее трубка с длинным чубуком и крошечной медной чашкой. На соломенном шнуре она подвесила к поясу бамбуковую трубку с вином, в которой можно было хранить и воду, потом подумала, не взять ли с собой складную подставку-подушку, но отказалась от этой мысли: подставка была слишком велика. Затем Кошечка отыскала кошелек гостя, развязала шнурок и долго смотрела на лежавшие внутри деньги. Там находились три связки медных монет, в каждой по сто штук. Монеты были нанизаны на соломенные шнуры, завязанные на обоих концах в тугие узлы, чтобы монеты плотно прижимались друг к другу. Еще одна связка, поменьше, состояла из серебряных монет. Дочь князя Асано не была столь неопытна, как некая аристократка, которая приняла связку монет за большую гусеницу, и все же она редко держала деньги в руках.

Кошечка расправила кошелек, расширяя отверстие, дотронулась до твердого металла и стала постукивать пальцами по неровным краям круглых монет, пытаясь угадать, что можно на них купить, потом закрыла кошелек и спрятала его под складку куртки вместе с другими вещами. Все равно утром хозяйка дома терпимости забрала бы эти деньги у гостя. Кошечка принялась думать, что бы еще прихватить с собой, и вдруг услышала пронзительный крик Кувшинной Рожи. Девушку это обстоятельство так поразило, что она замерла на месте. Ее отец сказал бы, что она сейчас остановила свой меч, нанося решающий удар, а это всегда было ошибкой, и обычно гибельной.

— Невежа! Негодяй! (Дословно это звучало: «Редька»!)

Нет, «тетушка» кричала не на нее: должно быть, кто-то из гостей облил мочой бумажные стенки ее деловой конторки, находившейся у входа в «Благоуханный лотос». Время от времени какой-нибудь пьяный посетитель, слишком ленивый, чтобы пойти в отхожее место, пытался помочиться через край террасы, но промахивался и попадал впросак.

— Как быть с тетушкой, госпожа?

Решившись торговать своим телом, Кошечка пришла в гостиницу «Карп», где жила Ржанка, племянница ее кормилицы, потому что эта девушка когда-то рассказывала ей о том, какая добрая там хозяйка и с каким дружелюбием относятся друг к другу жильцы этого дома. Но дочь князя ничего не знала об обычаях веселого квартала и не поняла, что дом, где она поселилась, — не тот, где она будет работать. С гостями ей надлежало встречаться в «Благоуханном лотосе», которым управляла старая Кувшинная Рожа.

— Я проберусь мимо нее, — ответила Кошечка.

Но и она, и девочка знали, что это невозможно: торговцы, комнатные и постельные слуги и провожатые по лестницам, которых держала на службе Кувшинная Рожа, были либо здоровяками-крестьянами, либо безработными самураями, не говоря уже о шпионах, которых ввел в заведение князь Кира. Все эти люди по очереди стерегли дом в ночную пору.

Кошечка вспомнила совет из «Книги огня» Мусаси: «Вызывай смятение в стане противника». Девушка поглядела на оранжевого кота, который по-прежнему спал на своем месте. Его живот и лапы перевешивались через край книжной полки. Она не зря называла этого покрытого шрамами старого четвероногого воина Монахом: он сохранял монашеское созерцательное спокойствие даже во время всей этой ночной суматохи и никак не отреагировал на перемену внешности хозяйки, которая бесцеремонно вторглась в его сон.

— Пожалуйста, выпусти Монаха в комнату Маленькой Драконши, — сказала Кошечка Бабочке. — Потом ступай к госпоже Ржанке и оставайся с ней до утра. Пусть скажет Кувшинной Роже, что ты пробыла у нее всю ночь.

Кошечка взглянула на деревянную курильницу. Палочка из сандалового дерева почти догорела до отметки, означавшей час Крысы — полночь.

— Передай госпоже Ржанке, что я буду скучать по ней.

Бабочка повесила безразличного ко всему Монаха на согнутую в локте руку. Свободной рукой она пошарила под своим тюфяком и нашла маленький парчовый кошелек-мешочек, завязанный шелковым шнуром. Когда девочка протянула его хозяйке, лежавшие внутри медные монеты зазвенели — чересчур громко для небольшой суммы. Это были тайные сбережения маленькой служанки — чаевые, которые гости давали ей, когда она выполняла их поручения.

— Нет, маленькая Бабочка, — отказалась Кошечка, — оставь свои чаевые себе. Когда-нибудь ты накопишь столько денег, что сможешь выкупить свободу, если только до этого на тебе не женится какой-нибудь богатый и красивый мужчина.

— Простите меня за грубость, хозяйка, это мой вам прощальный подарок, — Бабочка нашла смелость противоречить своей госпоже. — Вам пригодятся деньги, чтобы есть и спать там… снаружи.

Бабочка почти забыла, как выглядит мир «там, снаружи», но она очень много слышала о нем из рассказов гостей. Там, снаружи, люди боролись за пищу и крышу над головой, там бродили бандиты, дьяволы и сборщики налогов. Глаза девочки наполнились слезами. Госпожа Кошечка была ко всем добра: в холодные ночи она высылала своим носильщикам сундуков подогретое сакэ, она приказывала служанкам замолчать, когда слышала, что те по глупости начинали болтать лишнее, а если во время утомительной ночи, когда принимали слишком буйных гостей, Бабочка засыпала, Кошечка никогда не ругала ее. Правда, госпожа Кошечка держалась так, словно была на голову выше всех окружающих, но Бабочка знала, что женщины из самурайской семьи и должны держаться высокомерно. К тому же девочка чувствовала, что Кошечка смотрит на весь мир насмешливым взглядом еще и потому, что не хочет ни в ком вызывать чувства жалости.

Только Ржанка и Бабочка в редкие минуты, когда Кошечка теряла контроль над собой, видели, как плещется горе в ее темных глазах. Бабочка также знала, что ее хозяйка была очень старой: в праздник Нового года Кошечке исполнилось девятнадцать лет. А это был самый несчастливый возраст: число девятнадцать писалось теми же иероглифами, что и слова «повторяющиеся горести». Кошечка уже и так испытала больше горя, чем ей предназначено.

— Господь Будда позаботится обо мне, — ответила Кошечка, опускаясь на колени, чтобы заглянуть Бабочке в лицо, и положила в мешочек с чаевыми маленькой служанки свой лучший нефритовый гребень. — Пожалуйста, прими этот пустяк в благодарность за все, что ты сделала для меня. Прошу тебя, окажи мне еще одну услугу — выпусти Монаха, — и Кошечка заговорщически улыбнулась.

Бабочка раздвинула стенку ровно настолько, чтобы мог пройти человек. Кошечка взяла шляпу гостя, тоже полученную им в прокате и имевшую форму широкой плоской чашки. Она надела на голову внутренний колпак из ткани и затянула бумажные завязки под подбородком. На полях шляпы было написано название лавки, где ее выдали. Шляпа тоже предназначалась для того, чтобы прятать лицо.

Кошечка подошла к выходу в стене и замерла в ожидании. Она не оглянулась назад, на комнаты, где весь прошлый год зарабатывала себе на жизнь. Почти все ее книги и роскошные наряды куртизанки остались в их с Ржанкой общей комнате в гостинице «Карп». Беглянке не пришлось долго ждать: Бабочка хорошо знала запутанный лабиринт переходов, который представлял собой заднюю половину дома терпимости. Девочка тихо прокралась к тонкой деревянной перегородке — тыльной стене комнаты Маленькой Драконши.

Драконша в это время развлекала своего гостя эротическим представлением, которое умел показывать ее маленький песик Тин-Тин. В темноте за стеной Бабочка подняла Монаха обеими руками как можно выше, отвела руки назад и изо всех сил кинула его внутрь комнаты. Уже в полете Монах был разозлен.

Тин-Тин вскинул свой похожий на перо хвост, словно боевое знамя. Захлебнувшись визгливым лаем, он взбежал вверх по туловищу своей полулежавшей хозяйки, оставляя следы когтей на ее животе и груди. Оттолкнувшись лапами от основания изящной прически, маленький храбрец прыгнул на Монаха, который падал, цепляясь за складные ширмы и разрывая бумажные стенки. Кот взвыл так, словно с него сдирали шкуру и натягивали кишки на сямисэн. Перед Тин-Тином Монах имел преимущество в весе, скорости, прыгучести и изворотливости тела.

Голый гость Маленькой Драконши, изумившись, сел на горячие угли жаровни, установленной в специальном углублении пола, и завопил от боли. Его крики, визг Драконши, треск подставок для зеркал, чашек для сакэ и ширм привлекли внимание Кувшинной Рожи. Кошечка могла проследить путь «тетушки» по тому, как ее брань становилась то громче, то тише. Кувшинная Рожа не стала пользоваться коридорами, а пошла прямо через приемные комнаты, чтобы сберечь время.

Пьяный борец весом фунтов в триста, торопясь посмотреть на происшествие, ворвался через стену в соседнюю комнату и столкнулся с танцорами, двигавшимися за «ведущим». Полы и стены заведения задрожали. Кто-то отчаянно закричал: «Землетрясение!» Со всех сторон послышались шаги и крики: изо всех помещений дома люди сбегались в комнаты Маленькой Драконши. Кошечка слышала боевые крики Монаха: они перекрывали весь этот гвалт.

«Бей его, Монах! Сблизься с противником и быстро ударь!» — подумала дочь князя, снова вспомнив «Книгу об огне». Ее кот, как любой хороший воин, в спокойное время был задумчив и медлителен, но в бою становился грозен. Если бы понадобилось, он мог бы схватиться со всеми, кто находился в доме.

Дочь князя Асано мрачно улыбнулась своим мыслям. Теперь для нее не было пути назад. Как говорилось в старой поговорке, она «уже села в лодку».

ГЛАВА 3

Целься в слабое место

Кошечка присела на большой плоский камень, который служил ступенькой для бокового входа в дом, и выбрала пару соломенных сандалий из тех, которые оставили там слуги и носильщики сундуков пришедших гостей. Грубые переплетения соломы врезались в нежную кожу. Она услышала, как внутри дома вой Тин-Тина ослаб и перешел в прерывающийся визг, явно говоривший о том, что Монах нанес удар, он сумел сблизиться с противником. В узком проходе между «Благоуханным лотосом» и «Весенним веером» Кошечка остановилась: меч ее разума на мгновение замер. Девушка вдруг поняла ощущения старого попугая — любимца Кувшинной Рожи. У этой птицы на макушке осталось одно-единственное длинное перо. Попугай выглядел так, словно его хозяйка постоянно чистила им те углы дома, куда трудно добраться веником. Он сидел в клетке неподвижно, только плоская серая голова опускалась и поворачивалась из стороны в сторону, описывая маленькие дуги, словно у змеи, готовой ужалить. Попугай занимался только тем, что пожирал рис, жадно глотал сакэ и нежно пощипывал клювом длинные мочки ушей Кувшинной Рожи. Он раздирал в кровь любой палец, который оказывался достаточно близко. Этот словно изъеденный молью попугай был настоящим тираном, пока хозяйка не извлекала его из клетки. Оказавшись на воле, тиран съеживался и дрожал от страха, пока Кувшинная Рожа не водворяла его обратно.

Кошечка дотронулась рукой до грубых, потрескавшихся от непогоды деревянных балок собственной клетки. Выбралась она из пасти дракона или идет прямо ему в зубы? Нечего думать об этом — она пока ниоткуда не выбралась: ей еще надо проскользнуть мимо перебитого носа Сороконожки.

Задворки веселого квартала были совершенно не похожи на очаровательные садики перед фасадами домов терпимости и уютные передние комнаты куртизанок. Узкий проход, в котором стояла Кошечка, был загроможден ведрами, инструментами, сломанными носилками, тачками и стеблями бамбука, отвалившимися от плетеных ободов для бочек. Кошечка загребла ногами похожую на подгоревшую мясную подливу грязь, чтобы забрызгать ею свои нежные белые лодыжки, надвинула шляпу до самых глаз и спрятала кисти рук в рукава, скрывая тонкие пальцы с маникюром. Поджав ягодицы и стараясь не покачивать бедрами, она шла теперь подчеркнуто твердой походкой пьяного человека, который старается сделать вид, будто трезв.

Кошечка незаметно замешалась в поток нетвердо стоящих на ногах мужчин, у которых не хватало денег, чтобы остаться до рассвета со своими «однодневными женами». Они шли компаниями по несколько человек, смеялись, пели и сочиняли стихи в честь «белошвеек» и платной любви. Кошечка шла в толпе гуляк, и ей казалось, она видит сон, в котором глядит на себя откуда-то сверху.

По обеим сторонам главной улицы веселого квартала с карнизов первых этажей свисали круглые бумажные фонари. По мере того, как Ёсивара пустела, сонные слуги снимали их с помощью длинных шестов и задували фитили, которые, угасая, распространяли по всей улице запах китового жира. Луна, почти полная и стоявшая у слуг над головами, казалась фонарем, до которого они никак не могли добраться.

Большинство нищих музыкантов и торговцев-разносчиков уже вышли за ворота Ёсивары и теперь пытались привлечь к себе внимание гуляк. Слуги закрывали тяжелыми деревянными ставнями открытые фасады чайных лавок и «домов выбора». Скоро они с полным безразличием на лице будут проходить мимо незадачливых гостей, которые уже успели промотать свое серебро и больше никому не нужны. «Проститутки для чая в саду» уже не сидели за деревянными решетками перед низшими по классу домами терпимости: они ушли на работу или в постель, что было одно и то же.

Веселый квартал Ёсивара занимал шесть акров болот и был окружен высокой стеной. Кроме массивных двухэтажных домов, где куртизанки встречались с гостями, там располагались сотни чайных, называвшихся «домами ввода», где договаривались о вечерних встречах. В тех из них, что находились возле «Благоуханного лотоса», в списке куртизанок второго разряда были перечислены все достоинства Кошечки.

Кошечка была одной из тех куртизанок, которых называли «начавшими с середины»: благодаря своему образованию знатной девушки она стала куртизанкой, не проходя через обычное ученичество. Если бы Кошечка осталась в Ёсиваре, ее бы обязательно возвели в ранг таю — куртизанок первого разряда.

Таю были королевами веселого квартала. Они выбирали себе покровителей среди самых богатых и светских мужчин. Красота, изящество и образованность таких куртизанок вызывали восхищение всей страны. Таю не просто были законодательницами мод, они создавали стиль жизни. Во всей Ёсиваре только четыре куртизанки имели ранг таю.

Если бы Кошечка осталась в веселом квартале, своим заработком она обеспечила бы безбедную жизнь матери. Главным образом для того, чтобы помогать ей деньгами, дочь князя и продала себя, хотя знала, что так князю Кире будет легче выследить ее. Только ради матери она примирилась с тем, что ее красота и таланты наполняли четырехугольными золотыми монетами обитые медью денежные сундуки старой Кувшинной Рожи. Когда князь Кира и Кувшинная Рожа обнаружат, что Кошечка исчезла, они будут искать ее старательно и повсюду.

В Ёсиваре жили тысячи куртизанок, официанток, учениц, поварих, посудомоек и горничных. Это был город женщин: верных и уступчивых, и таких, что стараются сбить спесь с мужчин. Толпа мужчин то заполняла этот город внутри города, то медленно оставляла его, как приливная волна. Сейчас приближалась полночь — пришло время отлива. Людские потоки сливались у одного узкого выхода из квартала — маленькой дверцы в Больших воротах. Ее охранял Мукаде-но-Гондзо, которого все называли Сороконожкой, конечно, когда он этого не слышал.

Подойдя ближе к воротам, Кошечка увидела этого старого сторожа. Он стоял на своем месте, маленький и жилистый, весь в напряжении, как крошечная колибри, зависшая над цветком. Рядом с Сороконожкой возвышались его помощники, которые отбирали у выходящих гостей деревянные номерки и возвращали им оружие, сложенное на деревянных полках в маленьком помещении у ворот, — длинные мечи, изредка луки, боевые топоры или копья. В веселом квартале не хотели, чтобы какой-нибудь самурай, хлебнув лишнего, изрубил на куски посетителя, который платил за свои развлечения. Поэтому во многих домах Ёсивары от гостей требовали, чтобы те сдавали свое оружие при входе. Однако некоторые воины предпочитали оставлять его под присмотром Сороконожки.

Сороконожке было семьдесят лет. Старые шрамы рассекали темную морщинистую кожу его носа и делили на части густую левую бровь. С годами он лысел, и ему приходилось сбривать все меньше волос для воинской прически — вздыбленного пучка на оголенной голове. Но старый воин был по-прежнему худ, крепок и гибок, как сталь его двух мечей. Судьба раскаляла его на огне, гнула и била, словно кузнец, выделывающий отменный булат. Память и зрение у Сороконожки были такими же острыми, как его два клинка.

Маленькая дверца в воротах в пятнадцать сяку высотой была ярко освещена фонарями. Сороконожка внимательно разглядывал каждого, кто проходил через нее. Он не мог не помнить неприметного гостя в потертой синей куртке грузчика из Накагавы, хотя давка у выхода все усиливалась по мере приближения полуночи.

Для человека, оставшегося без денег, оказаться запертым в Ёсиваре было по меньшей мере унижением, а зачастую оборачивалось настоящей бедой. Он был вынужден искать ночлега в каком-нибудь из домов, где его согласились бы приютить в кредит. Хозяева, впустившие такого человека, знали, что он полностью в их власти, и заламывали за ночлег непомерную цену. Наутро слуги из подобных публичных домов низшего класса являлись в дом должника и учиняли там разгром, как настоящие бандиты. Они не давали мужчине нормально жить в собственной семье, пока тот не уплачивал долг.

Чтобы не попасть под зоркий, как у стервятника, взгляд Сороконожки, Кошечка выбралась из потока гостей и вошла в тень стенки из ведер, стоявших здесь на случай пожара. Она незаметно высунула бамбуковую трубку с вином из-под плаща, открыла ее, широко расставила ноги, повела бедрами вверх и перевернула трубку, прикрывая ее полой куртки. Пока вино струей лилось в пыль, Кошечка задумчиво смотрела вдаль поверх толпы, подражая взгляду мужчины, в который раз удивленного тем, что мочиться — такое большое удовольствие.

К тому времени, когда Кошечка вытряхнула из трубки последние капли, она закончила осмотр толпы. Человек, который мог послужить ей прикрытием для побега, был где-то здесь, среди гостей, слуг, посыльных, фокусников, сводников, зазывал, воров и торговцев едой, которые несли свое маленькое хозяйство на бамбуковых шестах, положенных на плечи. И, как по заказу, такой человек появился перед ней.

Он занимал высокое положение и как раз поэтому был одет как крестьянин. Запрещать чиновникам посещать Ёсивару было все равно что запрещать приливной волне выплескиваться на берег. Правительство, чья власть основывалась на интригах и всеобщей подозрительности, нуждалось в услугах тысяч мужчин, чтобы держать в повиновении страну. И эти мужчины были самыми ценными посетителями Ёсивары.

Тот, кто привлек внимание Кошечки, был мэцкэ — инспектором сыскного ведомства и официальным осведомителем сёгунского «младшего совета старейшин». Два высоких и мощно сложенных бритоголовых слуги из дома «Крылатая гора» поддерживали с обеих сторон его бесформенную тушу: инспектор выхлебал прорву сакэ и не мог сам дойти до Больших ворот. Судя по тому, какие кренделя слуги выписывали ногами, они тоже были не очень трезвы.

Мэцкэ нахлобучил на голову большую шляпу из бамбука. Хотя на ночном небе не было ни облачка, он надел на себя дождевой плащ из уложенной толстыми слоями рисовой соломы, который покрывал его от тройного подбородка до толстых икр, крепких, как две луковицы. В этом виде мэцкэ походил на соломенный стог с приделанными к нему ногами.

Кошечка узнала его и подумала: «Спасибо тебе, Каннон-сама»[6]. Каннон, тысячерукая богиня милосердия, послала ей человека, идеально подходившего для ее замысла. В утренние и дневные часы, когда в Ёсиваре не бывало гостей, в веселом квартале воцарялся покой, который еще больше ценился оттого, что был недолгим. Молоденькие ученицы весело носились по коридорам, а слуги убирали ночной сор или поливали улицы, чтобы прибить пыль к земле. Доверенные посредники передавали женщинам «утренние стихи» от любовников. Горничным в это время дозволялось посплетничать у нового колодца.

По утрам чистильщики выгребали содержимое отхожих мест и в высоких узких ведрах уносили этот драгоценный груз на соседние поля. Приходили бумажных дел мастера с тяжелыми рулонами толстой рисовой бумаги, клеем и планками чинить стены и ширмы, поврежденные во время ночных кутежей. Крестьяне приносили сюда на спинах высоко вздымавшиеся над их головами решетчатые короба с корнями лотоса, капустой и крупной белой редькой. На углу улиц Эдо-тё и Ни-тё мё торговцы зеленью, фруктами и рыбой расхваливали свой товар и безбожно лгали при этом.

В эти часы куртизанки собирались за закрытыми ставнями в больших свободных от лишних вещей комнатах на занятия по каллиграфии или игре на сямисэне. Они обсуждали последние изменения в модных прическах, пока слепые мойщики волос трудились над их головами. Женщины без конца говорили о любви, и каждая из них мечтала, чтобы какой-нибудь богатый покровитель выкупил ее из Ёсивары. Они мылись вместе в ваннах из кедрового дерева, таких больших, что в каждой из них уместилась бы лошадь. И зубоскалили, обсуждая некоторых постоянных гостей.

Смех куртизанок вырывался наружу через щели в ставнях и разносился над Ёсиварой. Но когда кто-нибудь произносил имя мэцкэ, в шутках начинала проступать горечь: инспектор чувствовал удовольствие в постели лишь тогда, когда причинял женщине боль. Однако Кошечка ненавидела этого человека не только за жестокость, от которой порой страдала и сама, — мэцкэ был дальним родственником князя Киры.

«Целься в слабое место врага, — советовал Мусаси, — и плавно, как течет вода, подстраивайся под его движения». Когда мэцкэ оказался рядом с Кошечкой, она взяла маленькую трубку в рот, словно хотела покурить, потом вынула бумажный носовой платок из стопки, лежавшей в кошельке, скрутила его, подняла абажур из промасленной бумаги, накрывавший квадратный уличный фонарь, зажгла от фонаря конец жгута и плавно повернулась, прикрывая рукавом язычок огня. Потом Кошечка наклонилась и, укрываясь за широкими спинами слуг, поднесла горящую бумагу к подолу соломенного плаща проходившего мимо мэцкэ.

Огонь вспыхнул мгновенно, его языки с гудением потянулись вниз и вверх — к вершине остроконечной соломенной шляпы, которую инспектор тоже взял где-то напрокат. Слои соломы, составлявшие дождевой плащ, скручивались и чернели, открывая взорам зевак волосатые икры чиновника и складки дорогого кимоно из шелковой парчи, заправленного за пояс.

Мэцкэ встревоженно потянул носом воздух: сильный запах дыма всегда пугает японцев. Пожары опустошали столицу так часто, что их прозвали «цветами Эдо». Слуги бросились сбивать с гостя пламя своими плащами, но лишь раздували огонь. Мэцкэ схватился за тесемки плаща, затянутые на шее и груди, пытаясь развязать их, а огонь в это время обвился вокруг фигуры чиновника и добрался до его тела. Инспектор закричал от боли, и почти одновременно с его воплем Кошечка почувствовала запах горящих волос и паленой кожи.

Сторож на пожарной вышке ближайшего к воротам чайного дома ударил в большой бронзовый колокол. Полуодетые мужчины и женщины выбегали на улицы из домов, вынося все, что успевали схватить. Мэцкэ, сообразив, что не может снять плащ, решил, что сумеет выбежать из него, и с визгливым криком помчался назад в Ёсивару. Люди разбегались перед ним. Но ветер, который он поднимал своим движением, только делал пламя горячее. Искры снопами взлетали вверх и разлетались вокруг пылающей фигуры.

— Сире моно (болваны)! — Сороконожка расталкивал толпу локтями, пытаясь расчистить путь для пожарной команды.

Когда Кошечка, пригнувшись, проскользнула в низкую дверь, никто не последовал за ней: правительство изобрело немало впечатляющих видов публичной казни, но человек, горящий заживо, — редкое зрелище, и никто не хотел пропустить его. Кошечку даже чуть не втолкнула назад толпа людей, рванувшихся снаружи в ворота, чтобы посмотреть на интересное происшествие. Девушка протиснулась между пустыми паланкинами, стоявшими перед воротами, потом миновала маленький алтарь божества риса Инари-сама и сосну «Жеребячья коновязь» возле него, затем пробралась сквозь скопление крошечных ларьков, торгующих путеводителями по веселому кварталу, и торопливо пробежала мимо лотков, где сдавались напрокат одежда и шляпы. Утром отсюда обязательно пошлют человека в Ёсивару, чтобы попытаться разыскать ее погибшего гостя.

После этого Кошечка неторопливым шагом спустилась по «Холму одевания», где мужчины поправляли одежды перед тем, как вернуться домой к своим женам. Возле ивы «Взгляни назад» она обернулась и бросила взгляд на высокую стену Ёсивары. Из-за стены в небо поднимались клубы густого черного дыма, который казался особенно темным и зловещим рядом с бледной луной. В этот дым превращался сыскной инспектор. Кошечка отчетливо слышала крики людей, но вопли мэцкэ становились все слабее. Она дождалась, пока они совсем затихли. Бронзовый пожарный колокол перестал звонить, но гулкие удары продолжали отдаваться в ее ушах.

Удары деревянной колотушки сторожа отметили час Крысы. Ворота веселого квартала казались светлым прямоугольником в черной стене. Из него, как вода из шлюза, вылилась толпа гуляк, потом прямоугольник стал уже и погас. Ёсивара была закрыта на ночь. Один из вышедших за ворота мужчин отделился от остальных, словно те остановились поболтать, а он должен спешно идти куда-то. Это был гонец, посланник Сороконожки. Он подобрал сзади кимоно и засунул его подол за пояс так, что оно едва прикрывало ему спину. В руке этот человек держал вертикально поднятое длинное копье — его должностной жезл.

Когда гонец с бешеной скоростью обогнул иву «Взгляни назад», он промчался так близко от Кошечки, что она разглядела тугие мышцы его сильных ног. Пышный пучок конских волос, повязанный вокруг острия копья, дрожал и подскакивал. Гонец, не снижая скорости, спустился по извилистой насыпной тропе, которая шла через окружавшие Ёсивару болота, и наконец исчез. «Началось», — подумала Кошечка.

Под тканью грубой куртки она нащупала и подтянула вверх непривычную нагрудную повязку, потом оправила пояс на бедрах. За год работы в веселом квартале княжна научилась беседовать с мужчинами и теперь хорошо знала их жаргон и ритмику речи. Она привыкла изображать мальчиков в танцах и драматических сценках для развлечения приятных ей гостей или для забавы других куртизанок.

И теперь она без труда отринула свое врожденное изящество и побежала в темноту косолапой, но легкой походкой крестьянина, привыкшего поторапливаться по делам тех, кто стоит выше него.

— Сире моно! — пробормотала она. — Болваны!

ГЛАВА 4

Грабитель в доме

Кошечка пробиралась через запрудившую дорогу толпу ночных гуляк. Здесь сновали бродячие артисты, самураи, нищие, уличные торговцы со своими тележками, монахи и предсказатели будущего. Этот участок города между веселым кварталом и основной частью Эдо был всегда полон людей. Его и Ёсивару вместе называли Юкиё — «Текучий мир». Здесь жили одним мгновением, прекрасным и мимолетным, как цветы вишни.

Простые люди приходили сюда пешком, а знатные укрывались в закрытых паланкинах. Торговцы, лекари и уличные актеры обосновались здесь, чтобы обслуживать гостей квартала. Каждую потребность посетителей, какой бы мелкой она ни была, удовлетворял кто-то из здешних держателей своего дома.

Уходя в сторону от болот и рисовых полей, окружавших Ёсивару, насыпная дорога из утрамбованной земли врезалась между рядами построенных из темного дерева двухэтажных лавок с открытыми фасадами. Кривые переулки, петлявшие между ними, были такими узкими, что двое встречных едва могли там разойтись. Эти проулки были украшены бумажными фонарями с зазывающими в лавки надписями. Белые флаги из хлопчатобумажной ткани свисали почти до земли и развевались на зимнем ветру. На них яркими черными иероглифами было обозначено, чем торгует каждая лавка. Широкие карнизы вторых этажей противоположных домов соединялись над улицей бамбуковыми шестами, на которых сушилось белье. В этот час многие лавки были уже закрыты ставнями. Многие, но не все: в витринах некоторых из них еще лежали на виду путеводители по веселому кварталу, памятные безделушки или раскрашенные от руки гравюры, изображавшие актеров и куртизанок. Продавцы еды и сакэ все еще зазывали прохожих.

Верхние половины открытых фасадов были занавешены короткими шторами: прохожим приходилось нагибаться, чтобы увидеть предлагаемый товар. Хозяева лавок справедливо полагали, что если за шторы проникнет хотя бы голова покупателя, то за ней последует и остальная часть его тела. А они твердо решили не позволить ни одному гостю Юкиё утаить от них даже самую мелкую монетку за отворотом широкого рукава.

От запахов супа с лапшой, жареных пельменей с рисом, политых сладким соевым соусом, и жареной рыбы у Кошечки закружилась голова. Последний раз она ела задолго до того, как ее гость проглотил поданное ему кушанье из рыбы фугу, и теперь от голода у нее начались рези в желудке.

В Ёсиваре Кошечка частенько сиживала на балконе второго этажа гостиницы «Карп» и смотрела на Эдо. Издалека Восточная столица казалась сказочной страной, полной разноцветных огней. Ветер, перелетавший через черный ковер покрытого полусгнившей травой болота, доносил до нее музыку и смех.

Вблизи волшебный город оказался путаницей тесных переулков и грязных трущоб. Лачуги бедняков стояли здесь стена к стене и были такими узкими, что их называли «постелями для угрей». Многие дома отделялись от соседних высокими заборами, калитки в которых крепко запирались на ночь со времен давних голодных бунтов. За сто лет управления страной пять сёгунов из рода Токугава превратили рыбацкую деревушку среди болот в столицу, главный город страны, в котором проживало больше полумиллиона жителей. Бредя наугад по полутемным улицам, Кошечка обдумывала, как ей быть в этом огромном городе.

Дочь князя Асано выросла в Эдо, но до сих пор видела его только в узкие щели ставней, закрывавших окна паланкина. И даже если бы она могла отыскать свой родной дом, делать это не имело никакого смысла: он был конфискован, как и городская усадьба князя Асано и его второй, загородный дом в одном из предместий. Сёгун отдал их кому-то другому.

Мать Кошечки жила теперь в бедном доме в квартале торговцев тканями, но как найти ее, Кошечка тоже не знала. А если бы и смогла отыскать этот дом, то лишь навлекла бы на него беду. Кошечке было известно также, что князь Кира, удалившись от дел, переселился в загородное поместье где-то на другом берегу реки Сумида, но она совершенно не представляла, где это место находится.

Город был полон правительственных осведомителей, и потому Кошечка не могла подходить к незнакомым людям, выспрашивая дорогу, а ей сейчас было так необходимо на кого-нибудь опереться. Девушка мысленно перебрала все возможные варианты. Многие мужчины Эдо сходили по ней с ума. Маленькая шкатулка из розового дерева, хранившаяся в ее комнате в «Карпе», была полна их нежными письмами. Когда любовных посланий становилось слишком много, Кошечка платила какой-нибудь из служанок, умевшей молчать и легко превращавшей стихи и страсть в дым. Но молодая женщина ясно понимала: именно от тех, кто больше всех уверял, что сражен любовью, она меньше всего может ждать помощи теперь. Они уж точно не станут помогать ей ускользнуть из «Благоуханного лотоса», а следовательно, и от их объятий. Даже те богачи, которые предлагали Кошечке стать их «женой вне дома», только звали ее из одной клетки в другую. К тому же все эти люди были слишком трусливы и не рискнули бы разгневать третьего сына князя Киры, могущественного князя Уэсудзи. Кошечка знала лишь одного человека, который мог ей помочь, и даже знала, где его найти. Она отошла на обочину дороги, вынула из-за отворота куртки театральный билет и стала внимательно его изучать. Ситуация прояснилась. Девушке нужно было добраться до сердца Эдо — моста Нихон.

Этот мост являлся торговым центром города. Большинство японцев считали его и центром всей страны. Все расстояния отсчитывались от середины его высокой, изогнутой в виде полумесяца арки. Все главные дороги страны, включая великую Токайдо[7], начинались оттуда.

Рядом с этим мостом располагался театральный квартал. Кошечка за этот год трижды посещала театр, но попадала туда не через город: она и другие женщины из «Карпа» сплавлялись в лодках вниз по Сумиде. Поскольку представления в театрах кабуки начинались на рассвете, куртизанкам приходилось отплывать из дома в час Овцы, когда почти все жители Эдо спали. Эти поездки были единственными за весь последний год часами, когда у Кошечки становилось спокойно на душе. Она, Ржанка и другие женщины пили сакэ, пока у них не начинала кружиться голова. Они обсасывали с тонких косточек сладкое мясо речной форели. Под звуки сямисэна, на котором играла Ржанка, они пели печальные песни, и их голоса далеко разносились над рекой. На следующий вечер, возвращаясь домой, куртизанки горячо обсуждали достоинства актеров, все подробности пьес и детали костюмов. Кошечка вспоминала все это, пока сворачивала билет в трубку и прятала за отворот куртки. Если она найдет Сумиду, то отыщет и мост Нихон, и театр. А тогда она, вероятно, сумеет найти того, кто, может быть, ей поможет.

И тут она подскочила на месте, услышав чей-то громкий хриплый голос на уровне своего локтя.

— У настоящего жителя Эдо ни одна монета не ночует в кармане, — произнесла обладательница голоса. Она была не видна за короткими занавесками, свисавшими с верхней балки входного проема лавки. Занавески были темно-синие с белыми рисунками, изображавшими смешных осьминогов в коротких куртках, со скрученными повязками на головах. Крепкая рука, покрытая вздутыми фиолетовыми венами, ухватила Кошечку за подол куртки. Вторая рука отодвинула занавеску. Кошечка глянула вниз и увидела клубок морщин, которые разрезал широкий треугольник — нос. В центре этой уменьшенной копии разрушенных ветрами гор блестели, как панцири двух черных жуков, глаза, в которых горели цветные точки — отражения бумажных фонарей. Грязный пол лавки, как и соседних харчевен, располагался ниже поверхности мостовой. Старая торговка, подложив под себя рваную подушку, сидела на возвышении, где кроме нее находилась еще и маленькая четырехугольная жаровня. А на решетке жаровни лежали угри со вспоротым брюхом, распластанные до плоского состояния и насаженные на маленькие вертела. Угли под решеткой были такими горячими, что старуха высунула свои костлявые руки из превратившихся в лохмотья рукавов. Несмотря на прохладу — стоял десятый месяц года, — она скинула с себя верхнюю половину заплатанной хлопчатобумажной одежды на подкладке, свисавшую теперь с ее пояса, и оголила спину. Если бы торговка не была осторожна, когда поворачивалась, ее похожие на пустые мешки груди непременно угодили бы в огонь.

— Красивый и почтеннейший посетитель, попробуйте наше лакомство, — она рывками тянула к себе подол Кошечкиной куртки, но ткань лишь натягивалась, потому что Кошечка пыталась вырваться. — Наши угри обязательно сделают вас плодовитым, ваша честь! — Торговка угрями потеряла столько зубов, что давно забыла вкус своего товара. — Сам О-Ину Кубо-сама, наш почтенный собачий сёгун, ест их.

Кошечка знала, что ссылка на сёгуна — ложь: Токугава Цунаёси был прозван «собачьим сёгуном» за то, что запретил убивать животных[8]. Хотя морских съедобных животных его постановление, кажется, не касалось. Не выпуская из рук куртки Кошечки, старуха выбрала один из вертелов, медленно поворачивавшихся над углями. Угорь на нем поджарился до темно-коричневого цвета с красным оттенком, и его запах мог покорить любого едока. Торговка подняла рыбу повыше, соблазняя клиента. Кошечка очень хотела купить угря, но она еще никогда не платила за покупки сама. Когда торговцы приносили товары в дом ее матери или в веселый квартал, дочь князя никогда не спрашивала их о цене. Стоимость покупок записывалась на секретный счет, который ее отец открыл для своего второго семейства, или на счет «Карпа», где долги Кошечки вычитались из ее заработка. Даже теперь она не могла заставить себя говорить о чем-то столь вульгарном, как деньги. Она наклонилась в соответствии со своей одеждой — это был очень низкий поклон.

— У меня теперь пустой кошелек, как у настоящего эдокко[9]. Я займу несколько медяков у своего друга и тут же вернусь.

— А вы не обманете старую женщину, у которой в ее нищей лачуге один сосед — бог бедности?

— Обещаю вам, что тут же вернусь и приведу с собой моего прожорливого друга. Он ждет меня на берегу Сумиды. Вы не можете сказать, в какой она стороне?

Торговка задумалась на мгновение, потом ткнула палкой с угрем на восток. Она прекрасно понимала, что эта рыбка уплывает из ее рук, но вокруг кружили другие рыбы, и побольше.

— Эй, друзья! — поманила она угрем лохматого тощего черного медведя и его хозяина — бородатого айна[10]. Угорь полностью завладел вниманием зверя. — Подходите, уважаемые господа, — стала льстиво зазывать старуха, — попробуйте наше лакомство. Оно сделает вас плодовитыми, — и круглым бумажным веером торговка раздула угли так, словно собиралась закалять сталь. — Скажите мне, волосатые варвары, кто из вас двоих хранит кошелек? — эти слова торговка произнесла уже обычным тоном и залилась таким смехом, что ее сморщенные груди затряслись. Но ни медведь, ни айн не знали японского языка и не смогли оценить шутку.

Кошечка скользнула обратно в толпу и затерялась среди прохожих. Смех торговки звучал у нее в ушах. Может быть, старуха — соглядатай полиции? Она укажет рукой на удаляющуюся спину Кошечки, и отряд столичных полицейских, тяжеловесных и бесстрастных, словно каменные изваяния, преградят ей путь? Кошечке показалось, что преступление ее отца и ее собственное проступают у нее на шляпе, как на запыленных шляпах паломников угадываются названия их родных городов. Но никто не приказал девушке остановиться, никто не приподнял тонким стальным лезвием спускающийся на глаза край ее головного убора, и сердце Кошечки забилось спокойнее. Капли вызванного страхом пота мгновенно остыли на зимнем воздухе и теперь холодили кожу над бровями. Кошечка сделала несколько глубоких вдохов и направилась в ту сторону, в которую ткнула торговка.

Она шла теперь по тихим улицам мимо высоких стен и массивных ворот княжеских усадеб. Кошечка почувствовала себя среди них маленькой, заблудившейся и одинокой девочкой. Звуки ее шагов отлетали от каменных плит, и собаки начинали лаять, услышав их. Указы сёгуна строго определяли размеры и украшения ворот для каждого князя в зависимости от количества коку (стандартных тюков) риса, выращиваемого в его владениях. Ворота, мимо которых шла девушка, принадлежали тем, кто, как и ее отец, имел доход от пятидесяти до семидесяти тысяч коку отборного зерна. Дом ее отца и тот дом, где он провел предсмертные часы, могли стоять рядом. Не по этой ли улице везли ее отца в дом князя Тамуры, где он в заточении должен был ожидать решения своей участи? Его одели в поношенную простую одежду из конопляной ткани и усадили в каго — шаткие носилки с плетеным коробом без верха, заменявшие паланкин простым людям. Охранники накрыли каго сетью и пронесли князя Асано в этом виде по улицам Эдо напоказ всем, как преступника. Даже теперь при одном воспоминании об этом позоре Кошечка почувствовала, как горит от стыда ее лицо.

Кошечка пересекла квартал знати и дошла до правительственных складов зерна, которые размещались на набережной Сумиды. Днем это было шумное и суетливое место. Грузчики волокли тюки с рисом, переговариваясь с возчиками телег. Вместительные лодки толпились у длинных причалов. Но теперь ряды больших, покрытых белой штукатуркой строений затихли, и в лунном свете их очертания казались призрачными.

Добравшись до широкой Сумиды, Кошечка остановилась на каменной набережной. Полная луна висела у нее над головой и отбрасывала на воду свет, похожий на собранную в складки серебряную ленту. Луна опустилась так низко, что Кошечке показалось, будто она может дотянуться до нее рукой.

Такая полная и яркая луна имеет силу освещать прошлое. Стоя в ее призрачном свете, Кошечка вспомнила последнее любование луной в саду возле дома своей матери. Это было во втором месяце года Дракона, за месяц до самоубийства отца. Отец приехал к ним в крытом паланкине, которым пользовался, чтобы не привлекать внимания, когда посещал младшую жену. Как всегда, дом был старательно убран. Как всегда, Кошечка с матерью и стоящие за их спинами слуги встретили князя на террасе, опустились на колени и поклонились, приветствуя своего властелина. Как всегда, Кошечка вздрогнула от страха за отца: он был так вызывающе красив, и его любовь к ее матери была так видна всем. Праздник любования луной проходил тихо, из гостей присутствовали только Оёси Кураносукэ, главный советник князя, и немногие близкие друзья. Официальная жена князя Асано была родом из могущественной семьи, и, хотя молодых людей соединили браком только ради политического союза, княгиня Асано совсем не радовалась тому, что у мужа имеется «жена вне дома» и ребенок от нее. По-деревенски простые лунные вечера князя Асано не проходили так роскошно и шумно, как у других князей, но тем не менее о них в городе ходили восторженные слухи. Садовники князя насыпали в саду высокий холм из чистого белого песка, своей изящной конической формой и плавными очертаниями напоминавший гору Фудзи. Слуги подавали гостям простые кушанья на скромных лакированных подносах, напоминая собравшимся, как суетно выставлять свое богатство напоказ. Гости обменивались выбранными со вкусом подарками и слагали изящные стихи о красоте лунного света.

Серебряный свет той полной луны так омолодил родителей Кошечки, что они стали похожи на подростков. Они улыбались гостям, но украдкой бросали друг на друга ласковые взгляды. Князь Асано сообщил своей младшей супруге, что собирается официально признать Кинумэ своей дочерью вопреки воле главной жены. Кошечка не помнила, чтобы взгляд матери когда-нибудь прежде излучал такое счастье. Она вся засияла, как лунный свет.

В ту ночь они услышали и другую новость. Отец Кошечки и еще один молодой князь из провинции Иё были удостоены чести принять императорского посла при дворе сёгуна. Князь Асано знал, что ему придется за свой счет кормить и поить посла и устраивать праздники в его честь, а также купить шелковые придворные одежды себе и своим слугам. Затраты будут огромными, придворная церемония сложна, но высокопоставленный советник, объявивший о назначении, твердо обещал, что князь Кира, церемониймейстер сёгуна, обучит новичков ритуалу.

Князь Кира. Тогда это имя ничего не значило для Кошечки. Теперь же она ни о ком другом не могла думать. Княжна Асано взглянула через освещенную луной воду на деревья, что росли на другом берегу. Где-то там находился новый загородный дом князя Киры, тот самый, на постройку которого у него не хватало денег.

Кира был знаменосцем в собственной дружине Токугавы Цунаёси. Эта должность была почетной, но оплачивалась плохо. Кира строил новую усадьбу на подношения, которые выманивал у других князей. Он ожидал получить от князя Асано за обучение придворному этикету более ценный дар, чем положенная по обычаю связка сушеной скумбрии. Кошечка знала, что ее отец был человеком суровым, воспитанным по старине, и к тому же вспыльчивым. Расточительные жители Эдо говорили, что его бережливость доходит до скупости. Он не пожелал платить огромную сумму денег за то, что Кира был обязан сделать для него по должности. Взбешенный Кира отказался учить деревенщину тонкостям придворного ритуала.

Кошечка зажмурилась и сжала веки как можно крепче, чтобы не закричать. Она знала, что спорить с судьбой бесполезно, но не могла остановиться и вспоминала трагические события снова и снова. О, если бы советники отца втайне от него поднесли Кире подарки, которых он ожидал! Но они не поднесли. Если бы главный советник князя Асано, Оёси Кураносукэ, был тогда в Эдо! Но он находился в поместье семьи Асано в области Ако.

И вместо того, чтобы погаснуть, вражда разгоралась все больше. Наконец Асано уже не мог больше оставлять без внимания оскорбления церемониймейстера. Он обнажил меч во дворце сёгуна и напал на Киру. Это было катастрофой: такие поступки карались смертью.

Кошечка представляла их схватку так ясно, как если бы присутствовала при этом: она знала упрямый характер своего отца.

— Остановись, отец! — сказала она вслух и испугалась звуков собственного голоса. — Пожалуйста, остановись! — Ей ответило лишь утешающее журчание реки, которая текла мимо нее, катя свои волны к морю.

Обстоятельства смерти князя Асано скоро стали широко известны в столице и сделались предметом городских пересудов. Жители Эдо были возмущены несправедливостью сёгуна: Токугава Цунаёси не наказал Киру как зачинщика этой ссоры, а лишь заставил его выехать за крепостной ров, окружавший дворец и усадьбу правителя. Князь Уэсудзи, сын Киры, назначил своего умного и хитрого советника Тидзаку ответственным за защиту отца. Тидзака прислал отряд воинов, чтобы увеличить охрану Киры в его новой, более доступной для врагов усадьбе, и весь Эдо говорил об этом. В конце концов, человек не может жить под одним небом с убийцей своего господина или своего отца. Когда же люди князя Асано, воины из Ако, отомстят за него?

— Ты боишься нас, князь Кира, там, взаперти, за своими стенами? — прошептала Кошечка.

Она попыталась угадать, какие из огней, светившиеся за густыми зарослями сосен, горят в доме ее врага, и смотрела в ту сторону, пока пятна света и шум потока едва не загипнотизировали ее. Она вспомнила советы Мусаси и представила, что она — князь Кира. Кира был подобен тому грабителю, о котором писал Мусаси. Все думают, что грабитель, который заперся в доме, — хорошо укрепившийся противник. Но каким кажется мир самому грабителю? «Грабитель, который заперт внутри дома, — фазан, а тот, кто входит, чтобы схватить грабителя, — сокол», — учил гений меча.

«Теперь ты внутри, Кира, а я снаружи», — подумала Кошечка.

ГЛАВА 5

Сума нищего

Полная луна почти опустилась за край выреза в крыше, расположенного над центром театра, но ее призрачный свет по-прежнему освещал пустой зал и сцену в одном из его концов. Когда Кошечка шла по плотному земляному полу, ей казалось, что ее присутствие пробудило разнообразные чувства, которые всегда витали в этом воздухе, ожидая появления тел, в которые они могли бы вселиться. Она почувствовала дрожь в воздухе — призрачный след криков, музыки и стука деревянных трещоток, отмечавшего начало новой сцены. Это были слабые волны звуков на поверхности тишины, такой бывает рябь на поверхности воды. Кошечке показалось, что она видит в густой тени сундуков, стоявших вдоль боковых стен театра, гигантский веер, который колеблется, словно им машет чья-то рука. Но сундуки были пусты. И пока она разыскивала узкую лестницу за сценой и потом поднималась по ней на площадку, расположенную между первым и вторым этажами здания, от страха волосы шевелились у нее на затылке.

— Ситисабуро-сан, — тихо позвала Кошечка. В наказание за один из обычных для Накамуры Ситисабуро мелких грешков, сёгун запретил ему покидать театральный квартал, и Кошечка была уверена, что найдет его здесь.

— Ммм-фф! — Из комнаты для одевания на втором этаже послышалось бормотание, а за ним раздался глухой удар. Пятясь, чтобы быть лицом к источнику шума, Кошечка медленно спустилась по лестнице в зал. Вдоль заднего края сцены стояли в ряд длинные тяжелые палки — держатели для свечей. Кошечка взяла одну из них в руку, и острый железный наконечник гигантского подсвечника стал выглядеть угрожающе. Молодая женщина сняла неудобные сандалии и, держа свое оружие наготове, крадучись поднялась обратно.

— Бака (дурак)! — Снова глухие удары и громкий треск. — Ты переходишь все границы! Негодяй!

Кошечка заглянула в гардеробную и попыталась рассмотреть, что происходит внутри. В свете напольного фонаря она увидела большую, прочно сплетенную квадратную корзину, такую, в какие обычно укладывают трупы. Корзина качалась из стороны в сторону.

— Ситисабуро-сан?

— Вынь меня отсюда!

Кошечка поставила древко-подсвечник на пол и распутала соломенный шнур, привязывавший крышку к корзине. Накамура Ситисабуро лежал в плетеном гробу, скрючившись, как цыпленок в яйце. Его руки были стянуты на запястьях мягким синим шелковым шнуром с пышными кистями на концах. Узлы были затянуты умело и красиво.

Кошечка развязала узлы и помогла актеру вылезти из корзины.

— Они спрашивали вас обо мне? — Кошечка сняла шляпу и головную повязку, чтобы Ситисабуро увидел ее лицо. — Они пытали вас, чтобы узнать, где я?

Ситисабуро уставился на нее так, словно она была привидением, потом поискал взглядом за спиной ночной гостьи обычно сопровождавших ее слуг старой Кувшинной Рожи.

— Вы появились неожиданно, как пони из винной бутылки, милашка Кошечка… Простите… Ваша светлость… Кинумэ-сан.

Ситисабуро озадаченно поскреб пальцем щетину на бритой передней части головы. Кто эта молодая красавица — куртизанка Кошечка или дворянка Золотая Слива, побочная дочь покойного князя Асано? Сложные правила подобающего поведения можно было выполнять, только если все остается на своих местах. Кошечка самым неподобающим образом сменила свое место и создала путаницу в мыслях актера.

— Почему вы надели это?.. — Тут и Ситисабуро не хватило слов. — Это?.. — он показал веером на ее поношенные куртку и штаны из конопляной ткани.

— Князь Кира пытался отравить меня, поэтому я убежала из Ёсивары. Значит, это не его слуги связали вас? Они не приходили сюда искать меня?

Ситисабуро всплеснул своими пухлыми руками и засмеялся в восторге от того, что в жизни ему встретилась драма не хуже тех, которые представляют на сцене, а может, даже и интереснее.

— Это мой новый ученик, ничтожный и негодный мальчишка, начал учить меня искусству «вылезания из корзины», но, видно, ушел мять тюфяк вместе с Итикавой, — сердито объяснил актер. — У каждого из них ум провалился в пах, как только они в первый раз коснулись друг друга руками.

Ситисабуро поправил ворот одежды и безуспешно попытался связать растрепавшиеся смазанные маслом волосы в прежний пучок. Потом он сел, скрестив ноги, и собрал подол своего широчайшего халата из черного шелка вокруг толстых икр и квадратных ступней. Косой вырез горловины этого наряда открывал выемку между основаниями больших сосков на жирной груди. На халате раки цвета хурмы лезли к горлу актера по металлическим нитям, изображающим серебряные волны.

От усилий, затраченных на попытки выбраться из корзины, толстые щеки актера стали ярко-пунцовыми. Это был мягкий по характеру и со всеми вежливый изнеженный толстячок, низенький и с глазами навыкате, как у кузнечика, совсем не похожий на отважных и решительных молодых влюбленных, которых он играл на сцене.

— Мы собираемся использовать этот трюк, — он показал на корзину, — в следующей пьесе. Мой уважаемый собрат Саката говорит, что ремесло актера как сума нищего: оно должно вбирать все.

— Это не тот Саката, который говорит, что актер должен уметь даже воровать кошельки?

— Да, он, — улыбнулся Ситисабуро. Потом актер налил две чашки чая из чайника, кипевшего на жаровне, подал одну из них Кошечке и сам сделал по-светски маленький глоток из второй. — Мы должны постоянно искать новые пути просвещения черни из открытых рядов, — сказал он и додумал: «И черни из галерей для знати тоже», но не произнес этого вслух. Самураи Эдо были большей частью грубыми людьми, которые кичились своим происхождением. Они предпочитали «мягкому стилю», в котором прославился Ситисабуро, более грубый стиль игры Итикавы Дандзюро — арагото. Но Ситисабуро знал, что Кошечка тоже из самурайской семьи, и поэтому оставил свое мнение при себе.

Комната для одевания у Ситисабуро выглядела уютно. Одна из ее стен была целиком заставлена низкими, покрытыми потрескавшимся лаком полками, в которые были встроены ящички — простые и выдвижные. Грубо оштукатуренные стены цвета сепии украшали афиши, напоминавшие о прошлых триумфах мастера сцены. Костюмы персонажей пьес свисали с поцарапанных лакированных вешалок. В углах были свалены в кучу еще не распакованные последние подарки, которые Ситисабуро получил от своих поклонников. Маленький деревянный фонарь, стоявший на татами, ярко освещал Кошечку, Ситисабуро и небольшое пространство вокруг них и отбрасывал тени на остальную часть комнаты.

Кошечка вдруг совершенно обессилела. Голос Ситисабуро стал гулким и доносился откуда-то издалека. Словно актер находился в другой комнате и говорил с кем-то другим. Словно он говорил с тем другим о ком-то другом. Кошечка встряхнулась. Ее грудь зачесалась под тугой харамаки, и беглянке очень хотелось поскрести это место пальцем.

— Вам холодно, госпожа?

— Нет, я просто устала.

— Я должен был догадаться. Насколько я понял, вас пытались убить?

— Да, с помощью плохо очищенной фугу.

— Простите меня за грубость, ваша светлость, но, может, вы напрасно не согласились на удочерение, о котором договорился главный советник вашего отца. В Киото князю Кире было бы труднее угрожать вам.

— Они хотели, чтобы я вышла замуж за их сына.

Ситисабуро поморщился: семья, которая согласилась принять Кошечку после скандала, была одной из богатейших в Японии, но отпрыск ее, по всеобщему мнению, был плох и в физическом, и в общественном, и в умственном отношениях.

— По крайней мере, вы там были бы в безопасности и хорошо обеспечены.

— Ум женщины видит не дальше ее носа, — ответила Кошечка, не отрывая взгляд от пола, и с удовольствием сделала глоток: чай оказался хорош. Несмотря на внешнее самоуничижение, за ее молчанием угадывалось многое.

Ситисабуро, как и его гостья, умел вести разговор без слов. Он понял, что означало молчание девушки: Кошечка перебирала в памяти все причины, заставившие ее предпочесть жизнь в Ёсиваре браку со слабоумным женихом. Она знала, что либо Кира, либо его сын, князь Уэсудзи, для слежки за ней обязательно подошлют своих людей в дом «Карп», но все соглядатаи Киры, вместе взятые, не сравнились бы в строгости наблюдения с возможной свекровью. Хотя Киото был ближе к Ако, поместью покойного князя Асано, Кошечка решила, что отыскать человека, который поможет ей отомстить за смерть отца, куда легче куртизанке, чем мужней жене, запертой на женской половине в загородной усадьбе.

И, кроме того, у нее оставалась мать. Оёси во время трагедии находился далеко, в Ако, а без него у несчастной женщины не нашлось ни одного защитника в те ужасные дни после смерти князя Асано. У нее отняли все: дом, привилегии и имущество. Главная жена князя Асано происходила из могущественной семьи, и ее управляющий проследил за тем, чтобы соперницу его хозяйки постигло полное разорение. Мать Кошечки была горда и потому не произнесла ни слова жалобы на несправедливое обращение. Она обрила голову и стала монахиней.

Теперь она и старая няня Кошечки жили в маленьком доме из двух комнат. Их слуги, которые сами остались без работы, заходили навестить свою бывшую госпожу и подметали пустой, без единой травинки двор, наполняли кувшины водой из общественного колодца, приносили ей овощи и небольшие подарки. Кошечка мучилась от стыда за то, что не могла лучше обеспечить мать. Но как куртизанке привлекать покровителей, если не роскошными нарядами, которые совершенно не радовали Кошечку? А еще требовалось дорого и сверхмодно одевать своих учениц. А после того, как Кувшинная Рожа и хозяйка «Карпа» вычитали свою долю из ее заработков, на жизнь оставалось совсем немного.

Когда Кошечка отказалась от предложенного обручения, ко всем унижениям, от которых она страдала, добавился еще и стыд за собственную неблагодарность. Она вспомнила, как Оёси навестил ее в Ёсиваре вскоре после того, как она бежала туда. Он пришел один, переодевшись священником, дабы избежать сплетен.

Их свидание было мучительным. Если бы Оёси заговорил с ней гневно, если бы приказал ей уехать в Киото, она могла бы рассердиться в ответ. Она могла бы стиснуть зубы и холодно глядеть на него немигающим взглядом — в детстве, когда она мерилась силой воли со своей кормилицей, это у нее получалось очень хорошо. Но Оёси, разумеется, не дал ей такой возможности.

За все годы, что Оёси Кураносукэ был ее сэнсэем, то есть наставником в воинском мастерстве, княжна Асано никогда не видела, чтобы он потерял самообладание. Она вспомнила теперь, каким спокойным голосом — таким знакомым, — советник просил ее подумать о чести семьи. Он просил ее выполнить долг единственной дочери князя Асано — родить сыновей, которые молились бы за его душу и продолжили бы знатный род и эти молитвы на много поколений. Долг Кошечки перед обоими родителями — мертвым отцом и живой матерью — был самой мучительной частью ее колебаний.

Кошечке не хватило сил взглянуть Оёси в глаза. Опустив голову, она прошептала: «Я не согласна». Вечерние тени сгущались вокруг них в большой пустой приемной комнате «Карпа», а они сидели молча, оба в ловушке трагических обстоятельств, которые были сильнее их.

Кошечка почувствовала, что к общему грузу горя добавилась еще одна печаль. Оёси всегда казался ей непобедимым и неспособным на ошибку. Он всегда мог справиться с любой ситуацией. Но когда вспыхнула та ссора, он управлял поместьями семьи Асано в Ако, в ста пятидесяти пяти ри на юго-запад от Эдо.

Конечно, он не сумел бы сам помешать поединку. Но Оёси знал, как бережлив его господин и что за человек Кира. Он должен был предвидеть требования церемониймейстера и отказ Асано. Должен был повелеть советникам князя Ако, чтобы те послали Кире щедрые подарки — если понадобится, даже втайне от своего господина. Но он не сделал этого. И избавить от нужды женщину, которая была самой большой любовью его господина, Оёси тоже не смог. Он платил долги. Он выдал большие пособия тремстам двадцати бывшим слугам семьи Ако-Асано и их семьям, чье будущее теперь поглотила тьма. Он давал взятки чиновникам, пытаясь восстановить имя семьи Асано. На эти пенсии и хлопоты ушли почти все доходы, получаемые с поместья. А теперь он даже не сумел обеспечить будущее единственной дочери своего господина. Князь Асано любил Золотую Сливу и хотел сделать ее своей наследницей. Перед главным советником покойного князя сидела девочка, которую Оёси учил с тех пор, как она выросла настолько, что смогла взять в крошечные ручки маленькую нагинату — японскую алебарду, оружие, с лезвием как у меча и длинным древком. И теперь она бросала ему вызов. Оёси знал, что его ученица мысленно упрекает его не только за то, что он допустил смерть ее отца, но и за то, что он отдал замок их семьи в Ако сёгунским чиновникам без боя. Знал, что она считает его трусом, поскольку он не только не отомстил за своего господина, но даже не последовал за ним, совершив сэппуку, ритуальное самоубийство. В его случае — харакири.

Советнику казалось, что звук несказанных слов, покрывавших его позором, отдается от стен и едва заметно вибрирует в этой комнате, как свет фонаря в ее полумраке. Он встал, поклонился низко, даже немного ниже, чем полагалось, и ушел. Его удаляющаяся фигура расплывалась перед глазами Кошечки, потому что в них стояли слезы: она увидела, что ее учитель уже стар. Он выглядел побежденным. Униженным.

Теперь, слушая Ситисабуро, Кошечка вспомнила все это. Ее лицо пылало, а в ушах стоял звон от усталости и стыда.

— Вы слышали какие-нибудь последние новости? — Спокойный голос Кошечки ничем не выдавал ее чувств. Плавным изящным движением она поставила маленькую чашечку на поднос.

— Дитя мое, я знаю лишь то, что известно всему Эдо.

Ситисабуро вынул лакированные старинные счеты из кучи вещей, лежавших в беспорядке на ближайшей к нему полке, и в полной тишине пощелкал костяшками, двигая их пухлым указательным пальцем так, словно мог количественно оценить трагедию собеседницы. Словно мог сложить и вычесть все предательства, смерти, горести человека и найти подходящий ответ.

— Вы, наверно, уже слышали, что младший брат вашего отца сослан в Хиросиму к своему двоюродному брату, который живет там?

— Да. — Кошечка понимала скрытый смысл этого распоряжения: через год после смерти князя Асано сёгун наконец решил вычеркнуть имя Ако-Асано из списка своих даймё, то есть князей. Необходимость мстить Кире больше не висит над дядей, ибо он теперь в любом случае не имеет надежды унаследовать титул брата. Но что за печаль, ведь даже Оёси и бывшие слуги князя Ако ничего не предприняли для того, чтобы восстановить честь своего покойного господина.

Ситисабуро задумался над тем, стоит ли рассказать Кошечке самый последний слух, облетевший Эдо. Может, она уже слышала эту новость, а если нет, станет еще несчастнее, услышав. И все-таки это была самая сочная сплетня, а сплетни доставляли актеру больше удовольствия, чем даже любовные ласки, хотя пристрастие Ситисабуро к плотским утехам, особенно с запрещенными партнерами, сделало его должником Кошечки, и как раз поэтому она смогла прийти к нему просить о помощи.

— Вы слышали о разводе Оёси? — спросил он наконец.

— Нет!

— Ходит слух, что он развелся с женой, бросил детей и теперь молодецки кутит в Киото. Говорят, что он не бывал трезв и не вынимал свой телесный меч из женских ножен с того дня, когда вашего дядю сослали в Хиросиму.

— Я не верю в это!

Кошечка была поражена. Оёси любил свою жену и обожал детей.

— Возможно, эти разговоры только ложь. — Ситисабуро уже жалел, что передал девушке этот слух.

— Сити-сан, мне нужна ваша помощь.

— Ох, дитя мое, чем я могу вам помочь? Правительство называет меня попрошайкой с речного берега и запрещает выходить из этого нищего квартала, — попытался увильнуть от трудной обязанности Ситисабуро. Но он был кое-чем обязан Кошечке и знал, что она пришла потребовать уплаты. — Как поживает наша общая подруга? — спрашивая это, Ситисабуро подумал, что мог бы назвать Ржанку и открыто.

Кошечка не единожды делала вид, что принимает актера как гостя в «Благоуханном лотосе», позволяя ему на самом деле насладиться свиданием с его настоящей, хотя, конечно, и временной любовью — Ржанкой. Подруга Кошечки привлекла актера отчасти тем, что один высокопоставленный чиновник покровительствовал ей. Он был очень влиятелен и очень богат, и это делало любовное приключение Ситисабуро опасным и придавало ему остроту.

— В последнее время ей нездоровится.

— Меня отвлекали дела, но, думаю, скоро опять приду повидаться с ней.

Главным недостатком Ситисабуро была привычка потакать своим слабостям. Актер не сказал, что от прелестей Ржанки его отвлек недозволенный обмен любовными письмами с одной знатной дамой из свиты жены сёгуна. Ситисабуро давно свернул с безопасной дороги и подходил все ближе ко входу в логово тигра.

— Как же вы пробрались мимо Сороконожки? — Актер наконец сообразил, каким немыслимым делом был побег Кошечки из Ёсивары.

— Соломенный плащ одного человека загорелся, и это всех отвлекло.

Ситисабуро лукаво улыбнулся и прочел стихи Басё: «Как светлячку увидеть дорогу перед собой, если горит его собственный зад?» Потом он снова долил чая в чашку гостьи.

— Кто же так воспылал после плотских утех?

— Родственник Киры, мэцкэ.

Актер вскрикнул от радости и разбрызгал по татами чай, который не успел проглотить. Он тщательно вытер пролитое бумажным носовым платком.

— Родственник Киры! Тот, который откусывает женщинам мочки ушей?

— Да.

— Кира смочит свое белье чем-то не очень похожим на духи, когда узнает, что его родственника поджарили, как картофелину. Знаете, он очень боится, что Оёси придет за его головой. Ходят слухи, что со времени, — тут Ситисабуро немного помедлил, — того… несчастного случая он не может удовлетворить ни жену, ни любовницу, ни своего нового дружка-мальчика. Охранники ходят с ним даже в нужник и заглядывают в дыру перед тем, как он над ней воссядет.

— Сити-сан, я должна попасть в Киото. — У Кошечки больше не оставалось времени на церемонии.

— Вы решили пройти всю дорогу Токайдо одна?

— Да. Мне нужно новое платье. Мне нужны бумаги, которые позволят пройти через все заставы.

— Это нелегкая задача.

Ситисабуро догадался, что Кошечка собирается разыскать главного советника своего отца, Оёси Кураносукэ. Это могло принести любимцу публики действительно большие неприятности. Но зато какое волнующее приключение! И потом, помогая княжне Асано в этом деле, он с лихвой расквитается с ней. Ситисабуро рассматривал прекрасное бледное лицо Кошечки. Теперь, когда она стала беглянкой и находилась в опасности, ее красота вызывала у актера чувственную дрожь ниже пояса.

— У меня нет времени, Сити-сан. — Кошечка хорошо знала старого ловеласа.

Ситисабуро вздохнул. Маленькие уши княжны Асано имели идеальную форму — словно раковины морских улиток на берегу залива Суруга. Даже без помады ее губы алели, как бутон хурмы. Линия роста волос на гладком лбу проходила высоко и имела восхитительные очертания изящного треугольника, похожего на перевернутый силуэт священной горы Фудзи. А пальцы ее ног, ох, какие пальчики! Говорят, что красота и счастье редко уживаются вместе. Если это так, княжне Асано не видать радостных дней…

Ну, нет, врагам будет не так легко лишить ее счастья! Ситисабуро внезапно встал и принялся перебирать костюмы в стоявшем рядом большом сундуке:

— Что ж, посмотрим, что мы сможем найти в нашей нищенской суме для бездомной Кошечки.

ГЛАВА 6

Крепкая и без недостатков

Кошечка лежала, свернувшись под толстым полосатым дорожным плащом, за каменным возвышением в маленькой часовне, посвященной богине счастья Каннон-сама. Часовня стояла среди деревьев храма Сэнгакудзи — храма «Весенний холм» меньше чем в одном ри от Синагавы, первой из пятидесяти трех правительственных почтовых станций на дороге Токайдо.

Короткий сон Кошечки тревожили мрачные сновидения. Только в тот час, когда черное небо над старыми соснами начало светлеть, ее губы перестали вздрагивать и лицо стало спокойным: Кошечке приснилось, что она дома. Многие поговаривали, что князь Асано уделял слишком много внимания своим счетоводным книгам, но для Кошечки и ее матери он никогда не жалел денег. Сад их скромного дома всегда был его самой большой радостью. И свои самые счастливые минуты Кошечка пережила именно там.

Теперь ей снилось, что она стоит в этом саду среди мириад сладко пахнущих белых цветов вишни на краю самого большого из садовых прудов. Когда тень девушки упала на воду, сотни карпов всплыли ей навстречу. Солнце заблестело на их золотистой чешуе. Кошечка встала коленями на шелковую подушку, высыпала корм — дробленые желуди — в эту рыбью толчею и окунула пальцы в воду, чтобы почувствовать прикосновение твердых рыбьих ртов и услышать их чмоканье. Но цветы вишни внезапно превратились в снег, который облепил ее с головы до ног. Подул ледяной ветер. Кошечка попыталась закутаться в свои легкие весенние одежды, но они разорвались на клочки и упали с плеч. Она услышала громкие голоса и тяжелые шаги чужих мужчин по тихим коридорам родного дома, обернулась и увидела, что бумажные панели дверей, которые вели из комнат на выходящую в сад террасу, прорваны. Внезапно налетевший ветер шевелил концы висевших вокруг дыр бумажных обрывков. Между плитами дорожек в один миг выросла высокая трава. Спящая Кошечка теснее сжала колени и вздрогнула от ужаса. Она попыталась закричать, но смогла только всхлипнуть, мгновенно проснулась и теперь лежала, соображая, где находится и что с ней произошло.

Она вспомнила приглушенный плач, раздававшийся из дальних комнат, когда слуги торопливо выносили вещи из кладовых и упаковывали их. Сёгун дал опальной семье всего день на то, чтобы покинуть родное жилище. К тому времени, как ее отец совершил сэппуку, дом был уже сдан правительственным чиновникам.

— Прости меня, отец. Я хотела попрощаться с тобой.

Кошечке не позволили увидеть, как ее отец выполнил приказ сёгуна, но она хорошо знала этот обряд. Князь Асано оделся в белую смертную одежду, которую хранил наготове каждый самурай, и опустился на колени под вишней, среди распускавшихся цветов. Слуга, чьему умению князь доверял, встал сзади господина и поднял меч. Ее отец выпростал руки из широких рукавов и подвернул свисающую ткань под колени, чтобы упасть лицом вперед, а не растянуться на земле недостойным образом. Потом взял кинжал с высокой парадной подставки, крепко сжал обеими руками его обернутую бумагой рукоять и повернул лезвие к себе…

То, что произошло потом, Кошечка не могла представить, как ни пыталась. И даже если бы оказалась там, то не успела бы разглядеть удара: меч слуги опустился с быстротой молнии. Она лишь увидела внутренним взором отрубленную голову отца, свисающую с шеи на полоске кожи, которую слуга не рассек согласно правилам. Девушка сильно укусила себя за большой палец, чтобы не закричать.

«Все, что происходит с человеком в жизни, — награда или наказание за то, что он сделал раньше. Только невежественные люди обижаются на свою судьбу». Мать часто повторяла ей это. Этот мягкий упрек Кошечка слышала от нее на протяжении всего своего непокорного детства. Но Кошечка все-таки «обижалась на судьбу» и не могла смириться с ее жестокостью. Потому она и не стала монахиней, как ее мать. Дочь князя Асано не хотела до конца дней своих сидеть в тесной комнатке, переписывая сутры. Жажда мести жгла ей душу, и религиозное благочестие не успокоило бы ее.

Она поднялась на ноги и какое-то время стояла неподвижно, продолжая дрожать от холода, потом попыталась в этой тесноте разгладить складки на смявшихся мешковатых штанах своего наряда монаха и расправила рваную, подпоясанную ремнем верхнюю одежду, потрепанный подол которой едва прикрывал ей колени. После столь короткого туалета девушка обошла возвышение и оказалась перед статуей.

Здесь Кошечка сложила ладони пальцами вверх — к небу, предварительно накинув на них полученные от Ситисабуро четки. Потом склонила голову и попросила у Каннон-сама благословения. Статуя была старинная, вырезанная чьей-то давно истлевшей рукой. Покрывавшая ее позолота почти вся стерлась.

Это олицетворение тысячерукой богини милосердия имело только четыре руки: две — сомкнутые в молитве, третья — воздетая к небу, а четвертая — с цветком лотоса. У Каннон-сама было красивое и милое лицо, она казалась не старше самой Кошечки и улыбалась так светло и спокойно, что Кошечка едва не улыбнулась ей в ответ.

Потом Кошечка выглянула из-под карниза маленькой часовни, с которого падали капли воды. Полосы тумана вились над двором храма «Весенний холм» и сливались в серую пелену. Казалось, в этот туман превращаются, растворяясь, камни старых памятников, возвышавшихся над древними захоронениями. Прозрачные, как мелкие бриллианты, капли покрывали темно-зеленый мох памятников и грудки голубей, круживших вокруг широких карнизов главного здания храма: туман оседал на перьях птиц шариками влаги. Послышался колокольный звон, отмечавший зарю. Начинало светать. Кошечка спала слишком долго.

Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы подавить возникший на мгновение страх: здесь похоронен ее отец, и полиция и люди князя Киры обязательно станут искать ее здесь. Она должна торопиться.

Камень, отмечавший могилу отца Кошечки, находился рядом с часовней, в которой она укрывалась. На нем было выбито предсмертное стихотворение князя Асано. Кошечка помнила эти строки наизусть, но все-таки снова прочла их глазами, полными слез:

Вы слабее, чем

Цветы под холодным ветром.

Неужели я

Должен проститься с вами

И с ласковой весной?

Оёси Кураносукэ позаботился о том, чтобы поставить этот памятник своему господину. Он же сделал денежный вклад в храм, дабы монахи в нужное время совершали обряды за упокой души князя Асано. Могила была укрыта свежими ветвями кедра — ароматными символами горя. Кто-то оставил на холмике жертвенную пищу — хурму и рис. Кошечка видела огарки сотен благовонных палочек, сожженных в память ее отца.

Храмовый колокол продолжал звучать, и его гулкие удары наплывали друг на друга, как волны, бьющиеся о скалистый берег. Кошечке казалось, что ее сердце вот-вот разорвется, не выдержав переполняющего его горя. Она подняла бамбуковый ковшик, лежавший на краю каменной облицовки пруда, зачерпнула им воды и ополоснула рот, очищая его для молитвы, потом полила воду себе на руки и на могилу, сложила ладони, склонила голову и, перебирая четки, произнесла молитву за упокой души своего отца.

Перед статуей Каннон-сама лежали кучки деревянных дощечек, на которых молящиеся написали имена оплакиваемых близких. У Кошечки не было таблички с именем отца, но все же она могла кое-что оставить здесь. Она вынула из сундучка погибшего гостя синий шарф со своими отрезанными волосами и завернутое в бумагу серебро. Это были последние деньги, которые она могла оставить матери: Кошечка не надеялась дожить до новой встречи с ней. Она поискала глазами, куда бы их спрятать, и выбрала широкую курильницу на коротких ножках с узором из отверстий на крышке, изображавшим осенние травы. Эта курильница много лет стояла в главной приемной комнате внутренних покоев усадьбы ее матери. Оёси пришлось назвать курильницу своей, чтобы главная жена князя Асано позволила поставить ее на могилу своего мужа. Когда Кошечка вытряхнула оттуда пепел и выдула последние его остатки, запах с такой силой напомнил ей о доме, что на мгновение она забыла, где находится и что делает. Эта благовонная смесь называлась «Дым Фудзи», мастер Вакаяма составлял ее из камфары, сандалового дерева и еще каких-то примесей, состав которых держал в тайне. Ее нежный колдовской запах пропитывал все, что принадлежало матери Кошечки: одежду, татами, постель, стенки-ширмы внутренних комнат, где она проводила дни.

Вдыхая сладостный аромат «Дыма Фудзи», Кошечка словно впитывала в себя образ своей матери. Она будто слышала ее нежный тихий голос и смех, который доносился из другой комнаты, как звон колокольчика под легким ветром. Кошечке невыносимо захотелось увидеть мать. Только раз взглянуть на нее, услышать одно слово! После этого она смогла бы перенести любые невзгоды, смогла бы вынести даже полное одиночество.

Когда беглянка прятала шарф и деньги в урну, послышались звон колоколов, голоса и удары маленьких ручных барабанов. Вспугнутые этим шумом, голуби разлетелись. Во дворе невидимые девушке монахи встали в ряд, опустились на колени на квадратные циновки и начали утреннюю молитву. А Кошечке было пора отправляться в путь к Синагаве, к заставе, установленной там властями, чтобы контролировать движение по Токайдо. Кошечка пробралась обратно в часовню Каннон-сама, взяла лежавший там бронзовый колокольчик на тонкой конопляной веревке и повесила себе на грудь. Потом стала надевать шляпу тэнгай — высокий плетеный цилиндр, в который была ввязана небольшая решетка: она надела внутренний каркас на голову, завязала шнуры и поправила убор так, чтобы решетка оказалась у нее перед глазами. Под такой шляпой-корзиной невозможно было разглядеть лицо Кошечки, к тому же цилиндр придавал ей роста. Это придумал Ситисабуро — нарядить ее в одежду комусо, «священника пустоты». Так называли живших подаянием бродячих монахов, большей частью бывших самураев, которые странствовали в одиночку и время от времени исполняли магические обряды или изгоняли духов. От комусо ожидали странностей в поведении, и это обстоятельство должно было стать прикрытием ошибок, которые Кошечка могла совершить в пути. Ситисабуро перебрал все свои театральные костюмы, переворошил весь реквизит и остался доволен результатами поисков. Остриженные волосы Кошечка связала в пышный «конский хвост» почти на макушке. Изрядно поношенные короткая белая куртка из полотняной ткани и черный плащ, даже подпоясанные, были девушке настолько велики, что полностью скрывали фигуру. Штаны из грубой ткани цвета соломы вздувались на коленях. Ниже колен штанины были заправлены в черные полотняные гетры и черные носки-таби, которые сзади застегивались на пуговицы. Носки скрывали ее изящные ступни аристократки и спасали их от натирающих кожу завязок соломенных сандалий.

А самой ценной из своих вещей Кошечка считала шестифунтовый бамбуковый посох — реквизит для одной из пьес Ситисабуро. Внутри него скрывалось тонкое дубовое древко нагинаты. В плотных сочленениях бамбукового стебля были просверлены дыры, и вставленные в них жесткие крепления-перегородки удерживали древко внутри полости бамбука, не давая ударяться о стенки посоха. Деревянная пробка плотно закрывала верхнее отверстие. Ее украшал изящный филигранный колпачок из железа в форме листа адамового дерева. В бока этого колпачка были вделаны петли, с каждой из которых свисали три железных кольца.

Лезвие, которое прикреплялось к древку, было уложено в кожаные ножны и завернуто в чистую тряпицу. Правительство запретило актерам пользоваться металлическими мечами в театральных действиях, но труппа Ситисабуро обошла этот закон, вполне обоснованно заявив, что нагината не меч. Кошечке не очень нравилось, что ей придется в сложных ситуациях терять время на сборку нагинаты; она предпочла бы иметь цельное оружие, но и такое намного лучше, чем ничего. Ее нагината отличалась надежностью в ущерб красоте. Мусаси она бы понравилась: он писал, что оружие, как и лошадь, должно быть крепким и не иметь недостатков. Нагинаты — любимое оружие женщин самурайского сословия — сколько себя помнила Кошечка всегда висели над парадной дверью материнских покоев.

Время было довольно мирное — ни Кошечке, ни ее матери не приходилось защищать свою усадьбу от нападений, — но нагинаты висели над дверьми в каждом самурайском доме в память о временах, когда женщины становились последними защитницами своих замков.

Кроме того, Ситисабуро подарил Кошечке заплечный дорожный сундучок, из тех, которые носили комусо, — маленький плетеный короб на бамбуковом каркасе, который, продолжаясь, образовывал ножки. Обычно в таких сундучках носили культовые принадлежности, но Ситисабуро сложил туда все полезные в дороге вещи и всю нетронутую тараканами еду, которую только смог найти в актерских комнатах для одевания. В сундучке Кошечки лежали: лезвие нагинаты, запасные соломенные сандалии, дождевой плащ из бумаги, пропитанный соком хурмы, поношенные носки и еще один плащ — из плотной бумаги. Поверх одежды покоились сушеная скумбрия, завернутая в промасленную бумагу, гребешок в коробочке для амулетов, горсточка — всего на глоток — сырого лущеного риса, и самое главное — пакетик порошка, который, как уверял ее Ситисабуро, отпугивает блох. Кроме того, у Кошечки было пять маме-ита — самых мелких серебряных монеток и связка из ста мон — медных монет. Деньги ей тоже дал Ситисабуро. Это был весь капитал, который актер имел при себе. Он дал бы больше, если бы Кошечка согласилась подождать, когда меняла, чьими услугами он пользовался, откроет свою лавку, но Кошечка не решилась остаться в Эдо до утра.

Девушка накинула на плечи плетеные ремни сундучка и подложила под них соломенные прокладки. Она еще раз поклонилась дорогой могиле и снова прочла молитву в память своего отца.

— Эй, ты! Чего ты хочешь?

Это кричал новый помощник настоятеля храма. Он был таким толстым, что переваливался с боку на бок, сбегая по пологим каменным ступеням с крыльца главного храмового здания.

Кошечка решила, что это место не хуже любого другого подходит для утверждения в роли нищего. Она протянула толстяку свою треснувшую деревянную чашку для подаяний и ударила о каменные плиты посохом, заставив зазвенеть железные кольца.

— Наму Амида Буцу! (Слава Будде Амиде!) — нараспев и в нос проговорила она. — Не подадите ли вы ради Вселюбящего Будды малую милостыню для храма, который мы строим во имя божества десяти тысяч удач?

— Пошел прочь! — замахал на Кошечку рукавами помощник настоятеля. Воздух, вырываясь из его груди, свистел, как пара мокрых сандалий при ходьбе — толстяк запыхался уже на середине лестницы.

— Купите амулет «Тысяча благословений», — храбро продолжала девушка. — Он отгонит от вас опасности неблагоприятных лет, сделает плодовитым, — и Кошечка качнула чашкой.

— Убирайся!

— Кто там? — В дверях храма появился сам настоятель.

— Какой-то священник без храма, нищий воришка, — ответил ему помощник, неуклюже, но быстро поднимаясь по лестнице обратно к главному зданию, где вновь забренчали колокола.

Хотя вышедший на крыльцо священник не мог разглядеть лица Кошечки, она опустила голову и отошла назад: храм «Весенний холм» находился неподалеку от ее родного дома, настоятеля связывали с князем Асано узы дружбы, и он давал его младшей жене и дочери духовные наставления. В отличие от своего нового помощника, он был добрым человеком. И вполне мог пригласить нищенствующего комусо разделить с ним утренний чай и беседу.

Кошечка немного помедлила перед тем, как выйти из ворот храма: она обернулась еще раз, бросила прощальный взгляд на могилу отца, окруженную сотнями серых замшелых памятников.

— Я не забуду тебя! — прошептала она. — Даже на мгновение между ударами этих колоколов.

ГЛАВА 7

Путь в тысячу ри

Возле заставы Синагава высился столб, к которому были прибиты два поперечных бруса: короткий — ближе к земле и более длинный — выше. На столбе висел голый человек: ноги прикреплены к нижней поперечине, а вытянутые в стороны руки привязаны к верхней.

Вся его кровь вытекла из глубоких рваных ран, нанесенных копьем. Земля под столбом стала черной. Палач был неумелым, невнимательным или жестоким: он пронзил приговоренного несколько раз, прежде чем выполнил свою работу.

Этот несчастный попался при попытке обойти заставу. Его тело висело здесь уже три дня, как поучительный пример для всех, кто имеет подобные намерения. Могильщики из числа отверженных рабов-эта стояли, опираясь на заступы, вокруг ямы, в которую им полагалось бросить мертвеца, курили маленькие трубки и перебрасывались шутками. Из холмика только что выброшенной из ямы земли торчали обломки костей и скалилась чья-то полусгнившая голова.

Несмотря на зловоние, исходящее от трупа, казалось, никто, кроме Кошечки, не замечает его. Паломники, путники и носильщики, ожидавшие своей очереди, сидя на вещах возле столба, спокойно болтали о пустяках и жевали рисовые пирожки, соленые овощи или сладкий картофель, вынутые из сундучков или больших тряпичных узлов.

Дорога Токайдо в Синагаве казалась извилистой лентой. Она шла параллельно линии холмов с одной стороны и берегу залива с другой. Хочешь не хочешь, Синагава являлась временной остановкой для каждого человека, направляющегося по Токайдо в любом направлении. Она была известна недорогими харчевнями и разбитными «подавальщицами риса», которые за известную плату могли побаловать путника не едой.

В конце торгового квартала возвышалась мрачная стена. Она вводила все движение по великой дороге в тесное русло, подталкивая пеший люд — а колесный транспорт на Токайдо был запрещен, — к одним-единственным узким воротам. Правительственные чиновники проверяли подорожные у всех путников, просачивающихся в эту щель.

Увидев людей, столпившихся у заставы — тех, кто отправился в путь рано утром, — Кошечка так испугалась, что едва не выдала себя. Несколько самураев, вооруженных двумя мечами, охраняли ворота. Женщин они отделяли от мужчин и отводили в специальное помещение.

Первый сёгун из рода Токугава, Иэясу, чтобы держать в повиновении вечно недовольных князей, изобрел способ обеспечить их лояльность с помощью заложников — методом «поочередного присутствия». Князья имели право жить в своих разбросанных по стране владениях, но на это время должны были оставлять в Эдо своих жен и детей.

Князь, тайно вывезший из столицы свою семью, представлял потенциальную угрозу. Он мог восстать против существующего порядка, не опасаясь, что головы его близких будут выставлены на всеобщее обозрение. Поэтому женщин, и прежде всего знатных, осматривали с особым тщанием. Кошечка знала, что даму, чья внешность даже в мелочах не совпадет с подробным ее описанием, входящим в подорожную, немедленно задержат, отошлют назад в Эдо или накажут.

Кошечка пожалела, что не может остановиться в одном из переполненных чайных домов с открытыми фасадами и провести там час или два за чашкой дымящегося чая и миской риса с овощами. Оттуда она могла бы понаблюдать за заставой и поразмыслить, каким способом пройти через нее, не подвергаясь опасности. Но для того, чтобы пить чай или есть рис, ей пришлось бы снять шляпу-корзину и открыть лицо. В конце узких переулков, разделявших кварталы Синагавы, Кошечка видела сияющий, голубой с блестками, залив. На его волнах покачивались лодки. Белоснежные чайки кружили в рассветном небе и то опускались к воде, то падали в море камнем, бросаясь на добычу. Кошечка позавидовала птицам: чайкам не мешали заставы, устроенные людьми.

Ситисабуро сказал ей, что монахам, монахиням и иным служителям храмов не нужны подорожные. Но что, если он ошибается? Кошечка внимательно изучила объявления, начертанные на деревянных дощечках, прикрепленных к большой покрытой навесом доске в стороне от дороги. Там размещались обычные наказы властей низшим слоям населения. Добропорядочных японцев призывали упорно трудиться, избегать легкомысленных развлечений и слишком нарядной одежды и почитать тех, кто стоит рангом выше. И ничего о недавних убийствах в Ёсиваре. Ни слова о бежавшей куртизанке. Это ободряло, но, как ни крути, все равно сейчас Кошечке придется иметь дело с чиновниками правительства. Ей придется говорить с ними. И если они обнаружат, что неизвестная путница прячется под чужим нарядом, ее немедленно арестуют. В таких случаях Мусаси советовал начинать действовать раньше противника. Кошечка зазвенела железными кольцами своего посоха. Те из толпы, кто стоял перед ней, подскочили на месте: как видно, нервы их трепетали от напряжения, несмотря на притворно невозмутимый вид.

— Наму Амида Буцу, — нараспев произнесла Кошечка.

Сидевшие возле столба люди подняли на нее хмурые взгляды.

Почти все отодвинулись подальше от бродяги-монаха, и лишь немногие протянулись к поясам или складкам в куртках, где хранили кошельки. Кошечка меж тем приближалась к самым грубым людям, которых когда-либо видела.

— Купите амулет «Тысячу благословений»! — Она набросила на руку платок нищего и протянула чашу для подаяния компании носильщиков каго, которые сидели, развалившись, на клочке земли, освещенном утренним солнцем, пили подогретое сакэ и рассказывали друг другу небылицы. — Испытайте этот амулет, — продолжала Кошечка. — Он отгонит зло в опасные для вас годы. Он избавит вас от бородавок. Он сделает вас плодовитым.

У одного из компании по всей руке был вытатуирован дракон. Этот носильщик своим круглым, сплетенным из молодых побегов бамбука веером поднял с земли кусок собачьего помета и бросил в чашу попрошайки. Его друзья схватились за животы, колыхавшиеся от смеха. Кошечка низко поклонилась.

— Будда запомнит твой дар, — сказала она и подумала: «А я запомню твое лицо и, если мы встретимся при других обстоятельствах, снесу твою голову с плеч». Не обращая внимания на смех обидчиков, девушка двинулась дальше через толпу к контрольному пункту.

К тому времени, как Кошечка добралась до ворот, она успела очистить свою чашу от «подаяния» носильщика, но больше не получила ничего. Похоже, у жителей Эдо не было времени ни для милостыни, ни для молитвы. Ее сердце сильно забилось, когда она прошла между охранниками и вступила в помещение с открытым фасадом, где сидели правительственные чиновники. Над ними колыхалось белое полотнище с изображением трех листьев алтея — гербом семьи Токугава.

Полицейский чиновник едва взглянул на Кошечку, когда она встала перед ним. Он восседал, скрестив ноги, на ватном одеяле, положенном поверх циновок, покрывавших деревянный помост, и опирался локтем на шелковую подушку. Помощник чиновника сидел сбоку от своего начальника за низким письменным столом, заваленным грудой бумаг, подушечками, пропитанными чернилами, и печатями. Чуть левей и ниже сидели начальник охраны и трое его людей. Кошечка старательно заучила свою легенду и уже раскрыла рот, но чиновник ни о чем не спросил ее. Его помощник знаком велел ей поторапливаться.

Когда Кошечка выходила в противоположные ворота, у нее подкашивались ноги. За воротами начиналась широкая дорога — великая Токайдо, которую называли Дорогой к Западному морю. Пока девушка, опираясь на посох, пыталась утихомирить свое бешено бьющееся сердце, мимо нее пропылила вереница вьючных лошадей. На их уздечках весело позванивали колокольчики. Впереди каравана двигалась группа пеших паломников. Их одежды тоже были оснащены колокольчиками. Эти люди пели и приплясывали, отбивая такт хлопками в ладоши. При каждом ударе ног паломников о землю их соломенные сандалии поднимали облачка пыли.

Вдруг Кошечка подскочила на месте: какой-то старик потянул ее за рукав:

— Господин монах, примите, пожалуйста, этот недостойный дар для своего храма.

Даритель был сгорблен и изнурен трудной жизнью, одежда висела на нем лохмотьями. Он протягивал Кошечке монету в десять мон — наверное, большую часть того, что имел.

— Дедушка, вам эти деньги нужнее, чем мне, — отказалась она.

— Простите меня за грубость, но вы окажете мне честь, приняв их. Этот дар принесет мне благословение Будды. — С этими словами старик низко поклонился, бросил монету в чашечку и заковылял прочь прежде, чем Кошечка успела что-либо ответить.

Кошечка продолжала стоять в центре оживленного движения и смотрела вниз, на широкую дорогу. Утрамбованная поверхность земляной насыпи была гладкой, без единой колеи: колесные повозки на Токайдо были запрещены, чтобы помешать возможным мятежникам перевозить продовольствие и оружие для своих войск. На обочинах Токайдо росли огромные сосны, дававшие густую тень. Рисовые поля равнины Мусаси, превращенные разрезавшими их каналами в коричневую мозаику, обступали дорогу с обеих сторон.

На другом конце Токайдо, в ста двадцати пяти ри от Эдо, находился Киото — Западная столица, Город мира и спокойствия. По словам Ситисабуро, Оёси проводил ночи в Симабаре, веселом квартале Киото. Туда, в Киото, вела Кошечку ее надежда отомстить за смерть отца. Мусаси писал, что путь в тысячу ри начинается с первого шага[11]. Неопытная, как иностранка, в своей родной стране, Кошечка глубоко вдохнула холодный зимний воздух и сделала первый шаг.

ГЛАВА 8

Белая пена

Грустный, словно изъеденный молью, попугай сидел на тонком хлопчатобумажном шарфе, который старая Кувшинная Рожа перебросила через плечо. Птица нервничала и нетерпеливо искала под платком отвисшую мочку уха хозяйки. А когда нашла, то слегка ущипнула дряблую плоть клювом и что-то тихо прощебетала.

— Сороконожка говорит, что вы лучший… — Сомнение, отразившееся на лице Кувшинной Рожи, можно было понять: ее собеседник не выглядел преуспевающим человеком. Он даже не выглядел человеком, которому можно дать в долг. В ответ она услышала какое-то уклончивое бормотание. — Что вы лучший специалист в вашем деле, — торопливо продолжила Кувшинная Рожа. Она не хотела обидеть Хансиро. Сороконожка долго внушал ей, что этот человек разборчив и берется не за всякое дело. Осторожными скользящими шагами хозяйка «Благоуханного лотоса» подошла к сыщику сзади и придвинулась так близко, что едва не наступила на пятки его обутых в таби ног. Они находились в комнате, где Кошечка принимала своего последнего гостя.

— Высокопоставленные особы хотят, чтобы она вернулась сюда и не докучала им, — прошептала Кувшинная Рожа. Она говорила так тихо потому, что знала — в соседних комнатах их внимательно слушают слуги — ее собственные и те несколько человек, которых князь Кира прислал в ее дом следить за Кошечкой.

Хансиро и на это заявление отозвался ворчливым бормотанием. Дела князя Киры шли плохо: сёгун был им недоволен, знатные люди смеялись над ним, простонародье презирало. Если хозяйка «Благоуханного лотоса» не привирает, умерший князь Асано действительно имел младшую жену и ребенка. Немудрено, что Кира опасается мести со стороны его дочери. То, что девчонка исчезла именно четырнадцатого числа, когда кончался очередной месяц со дня смерти ее отца, наверняка сильно перепугало сановника.

Теперь Хансиро заглядывал в дверной проем, который вел из маленькой комнаты для одевания в спальню Кошечки. Обе комнаты были чисто убраны. Грязное одеяло и ядовитая рыба исчезли. После того как Хансиро осмотрел единственный оставшийся ломтик фугу с приправой из мертвых мух и тараканов, слуги выбросили отравленную еду. Хансиро прочел заголовки книг, стоявших на полках: классика и все пять томов книги Мусаси. «Книга пяти колец» вместо обычных непристойных романов. «Строит из себя», — подумал он, потом развернул один из свитков и изучил почерк беглянки — он оказался на редкость хорошим для женщины. Четкость линий казалась мужской.

— Она не из тех, про кого говорят: «часто меняет седла»?

— Нет, господин, она не из тех. Она никогда до сих пор не позволяла себе ничего такого. Да и вся ее одежда осталась либо здесь, либо в «Карпе».

Хансиро стало скучно: много раз он уже слышал такие рассказы, и все они звучали почти одинаково. Женщины просто дуры: убегают с первым попавшимся мужчиной, стоит ему изобразить страстный взгляд, помахать перед ней своим «любовным огурцом» и поклясться в вечной верности. А как только милый друг выманит дурочку из Ёсивары, он продает ее кому-нибудь еще. Комната для одевания куртизанки была обставлена изящно, но этого и следовало ожидать. Если верить тому, что так неохотно открыла ему хозяйка этого дома, девица по имени Кошечка происходила из хорошей семьи. Родные ее матери были знатны, сильны в боевом искусстве, но в кошельках их гулял ветер. Девица эта, должно быть, избалована. И испорчена. И тщеславна.

— Я не представляю себе, как это могло случиться. — Кувшинная Рожа все еще лихорадочно искала способ снять с себя вину за происшедшее. — Сороконожка говорит, что видел гостя княжны Асано в час Крысы у Больших ворот, но саму ее не приметил. Правда, вчера ночью возле ворот произошел несчастный случай…

Хансиро не снизошел даже до бормотания. Он втянул руки внутрь широких рукавов мятой тускло-черной куртки и сложил их на худом, увитом тугими мускулами животе, потом неторопливо просунул одну руку в потрепанный косой вырез горловины и почесал черную щетину на щеке.

Жесткая борода, в которой уже кое-где курчавились седые волосы, скрадывала резкие очертания его широких скул и волевого подбородка, но в темных глазах этого человека вместе с философической грустью светились проницательный ум и сила, граничащая с жестокостью.

С первого взгляда было заметно, что Хансиро давно не посещал цирюльника: широкую часть его черепа — от лба до макушки — покрывала щетина, напоминавшая медвежий мех. Окружавшие эту часть головы длинные волосы были кое-как собраны в большой пучок на макушке и перевязаны шнуром из рисовой соломы.

Знакомый Сороконожки был немного выше среднего роста и очень силен, на что указывали мощные мышцы рук и большие ладони. Ему едва перевалило за сорок, и родился он в год Тигра. За свою жизнь этот человек испытал много бед и научился надеяться только на себя.

Хансиро не любил задавать вопросы, но иногда такой способ розыска оказывался если не самым лучшим, то самым быстрым. А сыщик не хотел тратить на рядовую работу больше времени, чем следовало. Он устал от возни с беглецами и за это дело взялся только потому, что рассказ о падении молодой аристократки возбудил его любопытство.

— Ваши слуги проверяли все?

— Конечно, да. — Попугай теперь бубнил что-то себе под нос и с тоской поглядывал на клетку. — В нашем квартале ее нет.

Хансиро снова продел руки в рукава и опустился на колени. При этом его рука — правая, ибо он был левшой, — машинально потянулась к поясу, где могла бы опуститься на обтянутую акульей кожей рукоять длинного меча и приподнять его острие над татами. Но меч Хансиро находился сейчас под присмотром Сороконожки.

Толстые пальцы Хансиро — большой и указательный — осторожно сомкнулись вокруг несколько черных шелковистых нитей, лежавших на темно-зеленой полосе ткани, прикрывавшей стык двух циновок. Когда сыщик поднял волосы Кошечки на уровень глаз, они свесились с его пальцев чуть не до полу. Кувшинная Рожа глядела на них, как мышь на змею. Она так сильно стиснула руки под светло-лиловым передником, надетым поверх коричневого платья, что почувствовала острую боль в суставах.

Кувшинной Роже шел тридцать девятый год, а в ее профессии рядовых отправляли в отставку по старости уже в двадцать пять. Она много боролась, чтобы укрепиться в своей уютной цитадели. Она выгадывала сто мон с каждого итибу, который посетитель тратил на еду. Она брала проценты с чаевых горничных и слуг и с заработков куртизанок. Теперь эта мегера боялась, что князь Кира оставит ее без места точно так же, как она выбрасывала на улицу женщин, недостаточно молодых, чтобы слыть хорошим товаром.

— Возможно, именно гость вашей девицы не вышел отсюда, — произнес Хансиро.

— Но ведь Сороконожка видел его как раз перед тем, как мэцкэ…

Кувшинная Рожа не договорила: она внезапно осознала, что исчезновение Кошечки и огонь, уничтоживший родственника Киры, могут быть связаны между собой. Сейчас смотрительница заведения походила на ворону, которая только что в стремительном полете врезалась головой в стену.

Хозяйка дома терпимости испытала такое потрясение от своего открытия, что сдернула попугая с плеча и стала баюкать его на руках. Птица попыталась вырваться, издавая похожие на чихание крики, но быстро покорилась судьбе. Хансиро подумал, что его новая работодательница смотрит в лицо вечности с облезлым попугаем на руках. Он не отличался веселым нравом, но выражение ее лица едва не заставило его улыбнуться.

Хансиро подошел к задней стенке комнаты, раздвинул ее, взглянул в один конец заднего коридора, потом в другой. Ни одна женщина, особенно занимающая такое положение, как Кошечка, не отрежет три сяку волос, если не собирается стать монахиней.

— Она была религиозной? — спросил сыщик, даже не обернувшись.

— Не слишком, хотя каждый день читала священные книги.

— А откуда взялась ядовитая фугу?

— Ужасная случайность.

— Что-то слишком много несчастных случайностей на одну ночь, а?

— До сих пор в «Благоуханном лотосе» не случалось ничего подобного. Мой повар — опытный разделыватель рыбы. Он никогда за всю…

Хансиро поднял руку, успокаивая хозяйку «дома выбора». Если здесь и произошло убийство, оно его не касалось; сыщик не занимался убийствами в последнее время, они ему, мягко говоря, обрыдли. Впрочем, и беглецы, как правило, оказывались довольно скучными людьми, но все же были поинтереснее мертвецов.

— С ней был еще кто-нибудь, кроме гостя?

— Ее маленькая горничная прошлой ночью спала в другой комнате.

Хансиро, слегка хромая, прошел по узкому заднему коридору к темному дверному проему, который вел в кладовую. Ступал он осторожно и тихо, словно крался, но широко расставлял ноги в развязной манере бойца. Если бы его длинные, собранные в складки штаны-хакама были новыми и жесткими, они перегородили бы почти весь коридор. Но эти хакама засалились от носки и так выцвели, что их черный цвет сделался серым с синеватыми прожилками. Концы штанин превратились в бесцветную спутанную бахрому, и даже края этой бахромы обтрепались. Хансиро услышал за спиной шуршание одежд и взвизгивание женщин. Он понял, что горничные за бумажными стенками вертятся, словно угри на сковородке, пытаясь подглядеть и подслушать, что происходит, и представил себе, как они перешептываются, прикрывая рты рукавами. Что ж, хотя бы одно утро их головы будут заняты чем-то посерьезнее причесок.

Хансиро остановился в дверях кладовой и попытался вызвать в уме образ Кошечки, доступной девицы, бывшей княжны Асано, опираясь на стиль убранства ее комнат. Кто она — беглянка, жертва преступления или убийца?

Солнце, бившее сквозь щели в стене, проливалось золотым дождем на мешки и бочки. Когда глаза Хансиро привыкли к полумраку, он разглядел на полу кладовой следы веника и длинную полосу рядом с ними, оставленную одеялом. Потом он увидел, что часть пыли на крышках бочек с сакэ насыпана недавно: она была светлее остальной — как белая пена за кормой корабля. В груди Хансиро что-то шевельнулось. Он вспомнил старинные строки:

Ты с белою пеной схож,

Наш мир.

Со следом корабля,

Который на заре

Уплыл.

Хансиро постучал брусом-рычагом по стенкам бочек, потом откупорил заднюю и заглянул внутрь. Труп был голым. Значит, княжна Асано бежала, облачившись в одежду гостя?

— Здесь, — пробурчал он себе под нос.

— Она? — Широкий силуэт Кувшинной Рожи заслонил светлый прямоугольник двери.

— Нет.

Хансиро почувствовал что-то похожее на восхищение, но сдержал свои чувства: в конце концов, девица не могла проделать такой трюк в одиночку. Скорее всего, у нее имелись помощники. Он вычеркнул один пункт из своего мысленного реестра предположений: эта женщина может быть беглянкой или убийцей, или тем и другим вместе, но, по-видимому, не является жертвой преступления. Пока не является.

Старая Кувшинная Рожа заглянула в бочку, сдавленно вскрикнула и зажала ладонями накрашенный рот, а потом испуганно завертела головой. Она пыталась придумать, как скрыть смерть чиновника от властей, и знала, что скрыть ее не удастся. Не говоря больше ни слова, Хансиро направился к выходу. Хозяйка дома терпимости дала ему список постоянных гостей Кошечки. С них он и начнет.

Кувшинная Рожа засеменила за ним:

— Найдите ее раньше, чем она обеспокоит князя Киру. Я увеличу вашу плату.

«А свои затраты ты поставишь в счет княжне Асано», — подумал Хансиро.

Едва он появился на заднем крыльце заведения, носильщик сандалий «Благоуханного лотоса» выбежал из-за угла здания. Хотя должность этого человека была низкой, он исполнял свою работу мастерски. Потрепанные и грязные сандалии Хансиро слуга нес без малейших признаков отвращения. Хансиро невозмутимо стоял на крыльце, пока слуга завязывал соломенные шнуры поверх его потертых таби. Потом маленький человечек несколько раз поклонился и исчез.

Широкие карнизы «Благоуханного лотоса» и соседнего публичного дома почти касались друг друга и создавали мрак в проходе под ними. Хансиро глядел на пятна света вдали — там бурлила жизнь улицы Ёсивары — и чувствовал, как все его существо заполняют знакомые ощущения. Хансиро всегда был насторожен и готов к действию, но когда он пускался в погоню, в нем просыпалось что-то хищное. Словно обитающий в его теле опасный зверь поднимался, потягивался, зевал, обнажая белоснежные клыки, облизывал их розовым языком, а потом начинал ловить запахи в налетающем порывами ветерке, глухо взрыкивая от голода. Хансиро даже уловил отголосок этого рыка где-то в глубине горла.

Когда Хансиро было двадцать пять лет, он попал в число самураев без господина, которых называли ронинами. (Слово ронин, если говорить упрощенно, означает «плывущий по течению в жизненном море».) С того времени вот уже пятнадцать лет он зарабатывал себе средства к существованию, ведя опасную жизнь среди людей, чьи занятия были странны, а результаты их в той или иной степени эфемерны. Профессиональные игроки, сводники, владельцы «пьяных бань», хозяйки домов терпимости, куртизанки, проститутки и уличные артисты — вот тот срез общества, с которым имел дело Хансиро.

Хансиро специализировался на розыске потерянного — людей, ценностей, чести. В Ёсиваре исчезало со своих мест многое, так что он никогда не сидел без работы. Хансиро редко имел достаточно денег, чтобы посещать «дома выбора» как гость, но тем не менее был в веселом квартале своим человеком.

Из «Благоуханного лотоса» Хансиро направился к Большим воротам, где надеялся получить вместе со своим мечом и кое-какие сведения. Подручный Сороконожки оказался достаточно умен, чтобы навязывать господину свои услуги. Он лишь непрерывно кланялся, пока Сороконожка лично принимал номерок и ходил за оружием своего товарища в привратный домик.

Хотя старинный меч работы мастера Канэсады сейчас находился в ножнах, Сороконожка нес его на шелковом платке. Передавая оружие Хансиро, он согнулся над клинком в низком поклоне. Этот поклон относился больше к тонкому изогнутому лезвию из серебристо-синей стали, чем к его нынешнему владельцу: люди смертны и уходят из этого мира, чтобы вернуться в новом обличье, а дух такого меча, как этот, живет вечно.

Свободным концом платка Сороконожка с любовью протер круглые перламутровые вставки в форме лошадиных подков, украшавшие лакированную, всю в медно-красных и золотистых пятнах поверхность ножен. Изображения ворон на овальной медной пластине, защищавшей рукоять, обозначали школу боевого искусства «Новая тень».

— Современные мечи не могут сравниться с теми, что делали мастера в годы Кото, — вздохнул Сороконожка.

Хансиро только промычал что-то себе под нос: он знал, что любопытство Сороконожки само проделает за него основную часть работы. Главный сторож веселого квартала получил свое прозвище еще в молодости — в те годы он наносил удары обоими мечами так быстро и перемещался вокруг противника с такой скоростью, что казалось, у него множество рук и ног. Как и Хансиро, старый привратник был ронином. Уже сорок пять лет прошло с тех пор, как его господин погиб в постели знаменитого актера театра кабуки во время великого «Пожара из-за длинных рукавов». Эта смерть являлась постыдной, но не оттого, что князь умер, втыкая свой «предмет» между «половинками арбуза» другого мужчины, — стыд был в том, что он умер не в бою, а в постели. Трагический случай вызвал к жизни множество озорных стихов о пламени княжеской страсти.

Истинный воин мог иметь в жизни лишь одного господина, а правительство запрещало верным слугам следовать за господами в мир духов. И, кроме того, в стране, как на беду, уже сто лет стоял мир — с тех пор, как Токугава Иэясу пришел к власти. Так что воины, особенно безработные, были нужны в Японии не больше, чем блохи в гостинице для простонародья, и развелось их не меньше, чем этих блох. Поскольку веселая жизнь Ёсивары всегда приносила Сороконожке радость, он решил превратить свое увлечение в работу.

Теперь его увлечением стало коллекционирование слухов. Главный сторож имел большое собрание новостей, но мало с кем делился ими.

Поэтому, приказав своему помощнику следить за воротами, Сороконожка пригласил Хансиро на чашку чая в свою маленькую конторку.

Наливая чай, Сороконожка со свистом втянул воздух через сжатые зубы, обдумывая, с чего лучше всего начать разговор. Он был в отчаянии от того, что по его оплошности Кошечка сумела ускользнуть, и даже чувствовал себя в ответе за случайную смерть сыскного инспектора, справедливо подозревая, что эти два события как-то связаны между собой.

Наконец сторож решился и заговорил:

— Здесь вчера вечером было жарко.

— Да, я знаю. — Хансиро мастерски умел вести беседу с экивоками.

Какое-то время приятели молча, мелкими глотками пили чай.

— Ей будет трудно скрываться: она очень красива, — заметил Сороконожка. — Знаменосец, должно быть, волнуется, — Сороконожка не смог удержаться, чтобы не титуловать Киру низшим из его званий.

— Еще бы, она ведь разрушительница замков, — отозвался Хансиро, и Сороконожка улыбнулся.

Красивых женщин называли кэйсэй — «разрушительница замков», потому что они зачастую являлись причиной гибели и людей, и царств[12]. Одна из них погубила молодого князя, которому Хансиро служил в Тосе пятнадцать лет назад. Юноша промотал свою долю семейного состояния в кутежах с наглой и лживой куртизанкой, и отец официально отрекся от него. Униженный, обнищавший, отвергнутый родной семьей молодой человек обрил голову и стал монахом. Таким образом, куртизанка разорила и Хансиро, изменив его жизненный путь, и он смело мог считать себя жертвой женского коварства.

В конце часа Дракона Хансиро знал уже очень много о своей подопечной. И сам оставил Сороконожке несколько новостей взамен. К тому же он порадовал старика тем, что выслушал его воспоминания о старых временах и согласился с ним, что жизнь среди самураев, одержимых деньгами и жаждой приобретения вещей, — сплошной срам.

Наконец Хансиро разместил свой меч работы Канэсады за поясом — точно под нужным углом справа от короткого меча, потом, продев шелковые шнуры в особые отверстия в ножнах, привязал оружие к поясу, поклонился и ушел, оставив Сороконожку в грустных раздумьях над седьмой чашкой чая.

Хансиро знал, с кем надо переговорить на пути из Ёсивары в Эдо. Пятая попытка оказалась успешной. Очутившись возле ларька старой торговки угрями, сыщик низко поклонился старухе, и на его губах расплылась неподдельная улыбка. Хансиро часто разговаривал с этой женщиной, и ему было известно, что торговку интересуют не только деньги: чтобы выудить у нее все возможное, нужно было показать, что разделяешь ее ироническое отношение ко всему окружающему.

— Вы не видели здесь вчера ночью худенького парнишку в одежде грузчиков из компании Накагава? Он мог пройти здесь в самом начале часа Крысы.

Старуха посмотрела на клиента невидящими глазами, раскрыв их так широко, что они стали огромными, как у совы.

— Я плохо слышу, ваша честь.

Хансиро добавил к кучке медяков, лежавшей на его ладони, еще одну, завернутую в бумагу, монету в десять мон. Торговка быстро сгребла деньги, засунула их в рукав, потом отвернулась к решетке с жарящимися угрями:

— Может, и видела. Зрение у меня неважное.

Хансиро терпеливо добавил еще десять медных монет.

— Нельзя ли еще десять для улучшения памяти?

Когда Хансиро отсчитывал деньги, торговка ласково улыбнулась ему, как голодная кошка улыбается человеку, который держит в руке рыбьи потроха.

— Да, я видела ее, это молодая женщина, переодетая грязеедом. Она выглядела очень убедительно, но от нее пахло камелиевым маслом, и она подняла руку вверх, чтобы поправить волосы, которых больше не было у нее на голове. И к тому же у нее не было мозолей на руках.

— Кто был с ней?

— Никого.

— Точно никого?

— Да, — старуха усмехнулась беззубым ртом. — Но если вы добавите совсем немного медяков — еще десять, моя память может улучшиться настолько, что я скажу вам, куда она пошла.

Хансиро согласился доплатить.

— Когда эта дама стояла возле моей лавки, она читала театральный билет.

— Какого театра?

— Увы, даже такая куча медных монет, от которой и священник бы замер, разинув рот, не освежит мою память настолько, чтобы я могла это сказать.

Хансиро низко поклонился старухе и сунул ей еще десять медных монет — на счастье. Торговка в благодарность преподнесла ему корытце из половинки бамбукового стебля, доверху заполненное рисом, увенчанным вкуснейшим жареным угрем. Хансиро, принявшись за угощение, двинулся в сторону театрального квартала.

— Тоса-сан! — окликнула его торговка.

Когда Хансиро вернулся, она заговорила гораздо тише обычного:

— Будьте осторожны: появился человек, опасный для вас.

— Человек Уэсудзи?

— Нет, хотя холуи сына Киры тоже гонятся за вашим прекрасным грязеедом. Но речь не о них. Здесь побывал молодой воин с запада, ронин, как и вы. Судя по выговору, он из Ако. Он говорил со мной.

Хансиро на мгновение замер, обдумывая ее слова. Человек с запада мог быть самураем покойного князя Асано, равно как и вассалом какого-нибудь его соседа. И в этом случае он, конечно, нанят Кирой, потому что знает княжну Асано в лицо. На прощание Хансиро оставил торговке угрями то, что ценнее денег, — улыбку. И она, похоже, поняла, какую редкость получила в подарок.

Ронин из Тосы направился в Накамурадза, театр Ситисабуро, — и прежде всего потому, что имя актера числилось в списке, который выдала сыщику Кувшинная Рожа. Кроме того, Сороконожка сообщил приятелю, что актер частенько договаривался с Кошечкой о свиданиях, но судя по всему, не сажал свою «птицу» в ее «гнездо». Тут было над чем поразмыслить.

Кроме того, Ситисабуро был искусным актером, и Хансиро нравилась манера его игры. Этот мастер сцены так и не перешел на новый вульгарный «грубый стиль», который так любили в Эдо торговцы и самураи. Хансиро был полностью согласен с тем театральным критиком, который сказал, что Ситисабуро — как патентованное лекарство: хорош на все случаи жизни.

ГЛАВА 9

Через незнакомую местность

Кошечка была физически сильной женщиной, но не привыкла ходить пешком, и к тому времени, когда она брела до деревни Кавасаки, ее ноги болели от ступней до бедер, а она всего на два ри и три тё отошла от заставы Синагава. Лямки сундучка врезались ей в плечи и тоже вызывали боль. Она остановилась возле лавки, где были выставлены в ряд пухлые рисовые колобки. Каждый из них был завернут в темно-зеленый с радужным отливом лист морских водорослей. Кошечка собралась с духом: ей предстояло заняться низким обменом денег на товар, но не пропадать же с голоду. Она указала на рисовые шарики и протянула торговцу две драгоценные медные монеты.

Хозяин лавки сначала удивился, потом рассердился:

— Пожалуйста, примите это как скромный дар. — Он положил один из колобков в чашу для подаяния и поклонился с такой преувеличенной вежливостью, которая явно означала оскорбление.

Кошечка увидела, что рисовый шарик испачкан грязью.

— Да благословит вас милостивый Будда, — сказала она.

— Две монеты за колобок! — пробормотал торговец, когда Кошечка ушла. — Он что, дураком меня считает?

Кошечка была так голодна, что стерла с колобка грязь и стала есть его, просунув под обод корзины-шляпы. Черствый шарик крошился во рту и по вкусу напоминал солому. Нет, Кошечке совсем не нравилось, как выглядит мир, если смотреть на него из нищенской чаши. Ее рука, державшая еду, дрожала от унижения и гнева.

Прежнее безразличие Кошечки к простолюдинам превратилось в ненависть, смешанную с отвращением, — так ровные нити на ткацком станке вдруг спутываются в твердый узел. Она отдала бы полжизни за возможность собрать свою нагинату там, на многолюдной пыльной дороге, и приколоть продавца колобков к стене его лавки как муху. Но жизнь Кошечки теперь не принадлежала ей. Она поставила ее на кон в гораздо более крупной игре.

Даже после того, как беглянка съела сухой колобок, голова у нее кружилась от голода. Она с трудом добралась до освещенного солнцем закутка, куда не долетали порывы холодного ветра, оперлась на посох, чтобы удержаться на ногах, и стала бездумно глядеть на поток людей, бодро шагавших мимо.

Кошечка вдруг поняла, что ей придется решать проблемы, о которых она совсем не подозревала, когда подсчитывала, сможет ли добраться до Киото дней за десять. Она не знала, сколько стоит еда, ночлег, мытье в бане или переправа на пароме через реку Тама, которая текла сразу за Кавасаки. Она не могла сделать даже самой простой вещи — купить рис.

— Хотите пить, сэнсэй? — это спрашивал мальчик лет девяти или десяти — продавец чая.

Его тощие бедра были прикрыты набедренной повязкой, такой старой, что выносившаяся ткань стала тонкой, как кисея. Рваная бумажная куртка ребенка была подпоясана веревкой от тюка с рисом. На остроконечной камышовой шляпе едва виднелось вылинявшее приглашение посетить винную лавку, где «товар отпускается за наличные» и «цены не завышены». Несмотря на то что уже началась зима и стало довольно холодно, мальчик был бос.

На правом плече ребенка лежал шест, с концов которого свешивались два деревянных ведра с водой, каждое высотой почти в половину роста маленького торговца. На крышке переднего ведра стоял высокий двухъярусный лоток со стенками из деревянных дощечек. В нем находились четыре щербатые чашки, лакированная чайница и бамбуковые принадлежности для заварки. На крышке заднего ведра возвышались крошечная железная жаровня и чайник.

— Сколько стоит твой чай? — С ребенком Кошечке было удобнее говорить о деньгах.

— Для вас бесплатно. — Мальчик внимательно рассматривал ее. — Вы, возможно, хотите еще и поесть?

— Да.

— Сколько у вас денег?

Кошечка поискала в кармане, образованном швом, закрывавшим нижние две трети отверстия рукава ее куртки, и подала мальчику монету в десять мон, полученную от старика у заставы, и еще пять медных мон — все, что сумела выручить попрошайничеством. Мальчик удивленно вскинул брови: этот монах ничего не смыслил в деньгах. Потом он сгреб монеты и исчез в толпе. Кошечка уже начала ругать себя за то, что доверилась воришке, когда мальчик вернулся с двумя пышными свежими рисовыми пирогами в изящной четырехугольной упаковке из листьев бамбука и маленьким пакетиком маринованной редьки. Мальчик протянул беглянке еду, потом поставил на землю свои ведра.

— Эй, Сопля! — окликнул он проходившего мимо продавца лапши.

Беглянка вздрогнула: меньше всего она хотела сейчас привлечь к себе дополнительное внимание. Кошечка сняла свой сундучок с плеч, устало села на землю и скрестила ноги.

— Ты должен мне пять монет за сакэ, помнишь? — сказал продавец чая.

— Заткнись, Дзосу, — дружелюбно оборвал его паренек. На спине он тащил высокий короб, внутри которого на узких полках стояли чашки с гречневой лапшой. — Должен, да только четыре.

— Нет, пять. Но если ты дашь мне пару порций своей стряпни, мы будем в расчете.

Приятель Дзосу неохотно подал две чашки холодной гречневой лапши и остался стоять рядом, ожидая, пока посуда освободится. Чтобы по-человечески поесть, Кошечке нужно было снять свою шляпу. А она сидела прямо напротив входа в конюшню почтовой станции Кавасаки. Само здание станции стояло немного в стороне от дороги, чтобы носильщики, пешеходы и лошади, которые скапливались во дворе конюшни, не мешали работе чиновных лиц. Греющиеся на солнцепеке носильщики каго, конюхи и свободные от работы гонцы не вызывали у Кошечки особого беспокойства. Но из-под низкого козырька открытого здания дорожной управы зорко вглядывалась в толпу группа одинаково одетых служащих. Одним из главных занятий этих людей было выявлять среди пешеходов таких, как Кошечка. Чиновники были вооружены только чернильными камнями, кистями и бумажными свитками, но представляли для беглянки не меньшую опасность, чем полицейские и слуги Киры. Кошечка решительно отвернулась от управы и сняла высокую шляпу.

Когда она встряхнула своим пучком связанных почти на макушке волос, с него полетела пыль. Если кто-нибудь узнает ее — пусть: она все равно не сможет добраться до Западной столицы, если умрет от голода. И беглянка протянула руки к чашке с лапшой. Возможно, мальчики и обратили внимание на нежные черты лица Кошечки, но ничего не сказали: они видели слишком много странного на этой людной дороге, чтобы обсуждать особенности внешности «священника пустоты». Прежде всего, большинство комусо были не в своем уме, к тому же этот сан принимало немало потерявших положение аристократов и разбойного люда. Дзосу подал Кошечке пару палочек для еды, и беглянка даже не взглянула, чистые ли они. Молодую женщину ничуть не беспокоило, что особа ее происхождения не должна есть на улице, словно невоспитанные мужланы. Она быстро проглотила лапшу и вернула чашку.

Потом она съела один из пирогов и редьку. Второй пирог Кошечка завернула в тонкое полотенце и спрятала в рукаве, чтобы съесть потом.

— Скажи Супругэ, что я его ищу! — крикнул Дзосу продавцу лапши. Тот уже замешался в поток пешеходов. Был виден только высокий лоток, покачивавшийся над толпой.

Продавец чая протер узкую чайницу висящим концом своей набедренной повязки, присел на корточки, достал маленькую — чуть больше палочки для чистки ушей — бамбуковую ложечку и стал насыпать заварку в миниатюрный чайник. Заварка была самой дешевой — в ней преобладали ошметки чайного листа и куски черенков. Потом мальчик поставил чайник на жаровню и стал ждать, когда закипит вода.

— Для меня было бы величайшим счастьем встретить человека, умеющего предсказывать будущее, — сказал Дзосу, искусно придавая своей просьбе вежливую завуалированную форму.

— У меня нет дара видеть то, что должно произойти. — Кошечка заметила, что по лицу мальчика скользнула тень разочарования. — А почему ты хочешь знать свое будущее?

— Мои родители умерли, когда мы странствовали с паломниками. Я хочу знать, увижу ли когда-нибудь снова свою деревню?

— У тебя найдется шесть медных монет?

Кошечка вытерла пальцы о полу своей пыльной куртки и протянула мальчику руки. Дзосу зачерпнул ковшиком воды из ведра и омыл ею ладони комусо: предсказание будущего являлось святым деянием и требовало очищения. Потом мальчик подготовил Кошечке место для гадания. Положил перед ней деревянную крышку бадьи. Затем Дзосу вынул из куртки кошелек, который висел на длинном шнуре, захлестнутом вокруг его шеи, достал оттуда связку медных мон и отделил от них шесть потемневших от времени кружочков.

— У меня нет восьми таблиц толкования, поэтому предсказание будет упрощенным.

Кошечка зажала монеты в сложенных ладонях и потрясла ими. Как все женщины, проживавшие в доме «Карп», она частенько просила предсказать ей будущее слепую массажистку, которая подрабатывала и гаданием. Поэтому Кошечка знала смысл основных комбинаций из более чем одиннадцати тысяч сочетаний мон и в любом случае твердо решила сочинить маленькому клиенту блестящее будущее. Она разложила монеты на крышке в один вертикальный ряд, и мальчик склонился над ними, пытаясь разглядеть свое счастье или, по крайней мере, соломенную крышу над головой и миску риса на сегодняшний вечер. Кошечка шумно вздохнула — все монеты легли лицевыми сторонами кверху, ей не придется обманывать малыша.

— Моя жизнь будет хорошей? — спросил он, волнуясь.

Несколько пешеходов остановились возле гадальщика, заглядывая Дзосу через плечо.

— Это пара небесных сочетаний очень благоприятна для мужчины.

Кошечка так сосредоточилась на гадании, что совсем не замечала окруживших ее зевак.

— После горя к тебе придет величайшее счастье. — Кошечка сама удивилась тому ощущению радости, которое вызвала у нее удача мальчика. — Твой символ — дракон, поднимающийся к небу. Даже если в ближайшее время твое положение не станет совсем хорошим, твои беды и тревоги должны уменьшиться. Но для того, чтобы добиться успеха, ты должен упорно и много трудиться[13].

— Подумать только! — пробормотал под нос Дзосу. — Ну и ну!

Кошечка сгребла монеты в горсть, собираясь вернуть их мальчику, но тот поднял руку, показывая, что комусо может оставить деньги себе. Потом он дал Кошечке конопляную бечевку и показал, как продеть ее в квадратные отверстия монет и как завязать узлы на бечевке, чтобы монеты не скользили по ней. Это был успех, и Кошечка неожиданно почувствовала прилив восторга: она поняла, что может выжить в мире торгашей. Женщина улыбнулась, опуская маленькую связку монет в рукав.

— Вы не будете так добры предсказать и мне будущее, монах?

Какая-то женщина опустила на землю свою ношу и села на корточки перед Кошечкой. Ребенок, который размещался у нее за спиной, высовывал голову из широкого выреза воротника и таращил на мир любопытные глазенки. Путница протянула Кошечке шесть монет.

— Я устал. Позвольте мне немного отдохнуть, — сказала Кошечка: у нее слипались глаза.

— Уходите! — закричал Дзосу на зевак. — Странник пришел издалека и долго пробыл в пути. Вы что, не видите: он сейчас упадет лицом в пыль.

Толпа неохотно разошлась.

Со стороны Эдо послышался приближающийся звон колокольчиков. Над головами пешеходов закачались острия копий, окутанных черной бахромой из конского волоса, — прибыли гонцы. Путники сдвинулись к обочине дороги, и двое посыльных, тяжело дыша, вбежали во двор дорожной управы. Обычно в это время дня гонцов не бывало, и Дзосу почувствовал, что эти люди принесли с собой интересные сведения. А интересные сведения были для мальчика не только развлечением: иногда ему удавалось обменять их на медные монеты.

— Не окажет ли мне почтенный монах величайшую честь, последив за моим товаром?

Не дожидаясь ответа, Дзосу нырнул в дыру с хорошо истертыми краями под оштукатуренной стеной почтовой станции. В воздухе мелькнули черные подошвы босых ног. Кошечка прислонилась ягодицами к каменным плитам, возле которых сидела сама, бросила руки на согнутые колени и уронила на них голову. Солнце припекало и грело макушку беглянки. Шум Токайдо в ушах женщины то ослабевал, то становился сильнее. Разноцветные искры плясали у Кошечки перед глазами. Вернувшийся через несколько минут Дзосу застал путницу спящей. Мальчик внимательно пригляделся к комусо. Монах был красив и вообще-то мог оказаться девицей, которую разыскивали власти. Но та беглянка уж точно не дремала бы, как цыпленок, в пыли рядом с правительственной управой.

— Сэнсэй! — Дзосу вскинул на плечо свой шест и уравновесил на нем ведра. — Мне надо продать мой чай.

Кошечка попыталась открыть глаза, но так и не смогла вскинуть отяжелевшие от усталости веки.

— Какое сообщение принесли гонцы?

— Из Эдо убежала какая-то куртизанка. Думают, что она пробирается в западные области. — Дзосу был разочарован, новость оказалась неинтересной.

— Ее ищут за какое-нибудь преступление?

— Нет. — Дзосу на мгновение смолк, внимательно изучая Кошечку. — Монах, я знаю местечко, где вы сможете отдохнуть вдали от шума и любопытных глаз.

Мальчик повел Кошечку переулками к берегу у залива, проскользнул между рыбацких сетей и рам для сушки рыбы, умело лавируя шестом с ведрами, и наконец остановился возле полусгнившего остова перевернутой лодки. Один ее борт утонул в песке, а другой был подперт сломанным веслом.

Кошечка, благодарно хрюкнув, упала, не выпуская из рук посоха, на потрепанную циновку, расстеленную под лодкой. Из щели над ее головой высовывались какие-то тряпки, потертый обрывок одеяла и несколько полуразбитых горшков. Дзосу достал обрывок и накрыл им Кошечку.

К своду, образованному досками опрокинутой лодки, были прикреплены деревянные таблички с именами отца и матери Дзосу. Из песка под ними выглядывали обгоревшие концы благовонных свечек. Чашка вареного риса с воткнутыми в него палочками для еды и еще одна маленькая чашка с водой без слов говорили о том, что Дзосу преданно заботился о благополучии своих родителей в мире духов.

— Будда Безграничного света благословляет тебя, дитя, — пробормотала Кошечка и тут же заснула.

Она проспала весь час Змеи и весь час Лошади и во сне не почувствовала ливня, под которым над Токайдо расцвели яркие зонты из водоотталкивающей бумаги и большие соломенные дождевые шляпы, а не готовые к дождю путники торопливо кинулись искать укрытие. Кошечка спала до тех пор, пока ее не разбудил скрип влажного песка под чьим-то тяжелым телом. Продолжая дышать ровно, как во сне, женщина просунула руку под пояс и вытащила ножницы.

— Сэнсэй! — Голос был груб. Кошечка крепче сжала ножницы. — Дзосу утверждает, что вы прорицатель.

Несмотря на такую рекомендацию, Кошечка едва не пырнула своим орудием человека, заглянувшего под борт лодки. Нос у пришельца, расцвеченный красными прожилками вен, был сломан в двух или трех местах. Похожий на луковицу конец этой части лица, призванной украшать оное, был скошен в сторону левого уха, а это ухо своей бугристой формой напоминало гриб-трутовик.

Брови этот человек сбрил так, что стал виден широкий костяной валик над его выпуклыми глазами. Жесткая черная щетина волос выбивалась из-под головной повязки, скатанной в узкий жгут и завязанной над левым ухом.

Кошечку бросило в дрожь. Голова незнакомца находилась в пасти змеи. Раздвинутые челюсти гада были вытатуированы с обеих сторон его подбородка. Верхние и нижние клыки рептилии вонзились в пухлые губы. Раздвоенный красный язык пресмыкающегося огибал ноздри урода и вздрагивал от дыхания. Синяя чешуя покрывала шею.

— Чего вы хотите? — спросила Кошечка.

— Просить вас об одной милости, а взамен предложить еду и крышу над головой.

— И баню тоже?

— В моей жалкой лачуге мало удобств, но вымыться там вы, конечно, сможете.

Мусаси писал, что, пересекая незнакомую местность, нужно ясно представлять себе возможные опасности пути и препятствия, могущие на нем возникнуть. У беглянки засосало под ложечкой: Кошечка поняла, что совершенно не представляет, какие опасности и препятствия могут ждать ее на Токайдо, и, более того, она не знает, кому можно там верить, а кого опасаться. Выбравшись из-под лодки, она увидела, что человек, приглашающий ее в свой дом, явно опасен, но внезапно решила довериться ему.

Этот человек был коренастым, средних лет, с длинными и сильными руками. Большие мозоли на его плечах показывали, что он уже долгое время носит каго. Татуированное изображение змеи обвивало широким кольцами мощную грудь и торс незнакомца, скрываясь под складкой набедренной повязки — единственного клочка ткани на теле носильщика, и можно было предположить, что хвост этой гадины подрагивает на конце его «мужского острия».

Татуированный здоровяк поклонился и вежливо произнес немного сиплым голосом:

— По причине, очевидной для тех, кто не слеп, глупые мальчишки, которые шатаются здесь без дела, называют меня, Мамуси-но Дзиро, Гадюкой. — Он широко взмахнул рукой, указывая на весь мир.

Таким именем мог называться либо разбойник, либо профессиональный игрок, и мужчине оно, кажется, нравилось.

Он сделал Кошечке знак следовать за ним к шаткому бамбуковому каго, распростертому на песке. Возле каго сидел на корточках компаньон Гадюки. С трудом шагая по вязкому песку, Мамуси-но Дзиро подтянул свою набедренную повязку и туже завязал ее, готовясь к работе. Кошечка увидела еще одну татуировку, покрывавшую тугие мускулы его ягодиц, и восхитилась.

Это было изображение полосатой черной с золотом тигриной морды. Узкая белая полоска свернутой в жгут ткани прикрывала часть розового тигриного носа там, где разбегались крылья его ноздрей. Большие глаза хищника смотрели зло и пристально. Контуры щек властителя джунглей облегали контуры ягодиц Мамуси, и при ходьбе казалось, что огромная кошка задумчиво пережевывает пищу.

Кошечка знала: переходя незнакомую местность, нужно довериться интуиции. А интуиция подсказывала женщине: Гадюка предлагает больше, чем просто кров, — он предлагает убежище.

— Чего вы хотите от меня? — с этими словами Кошечка вытащила из-под лодки посох и сундучок.

— Чтобы вы поговорили с мертвецом.

ГЛАВА 10

Последние моды

Весь облик Хансиро показывал, что он опытный боец, а для глаз, не умеющих различать такие тонкости, два его меча служили обычно достаточным предупреждением. Подол его куртки, потерявшей от времени форму, слегка приподнимался над ножнами, и эти выступы недвусмысленно говорили всем, что ее владелец — человек, от которого надо держаться подальше. Но мечи не всегда обеспечивают уважение тому, кто их носит, во всяком случае, здесь, в театральном квартале Эдо.

Хансиро сделал вид, что не замечает акробата, двигающегося к нему на руках. Актер, обхвативший ступнями собственную шею, протянул посетителю чашу для подаяний, ловко удерживая ее пальцами ног, затем повернул голову и оскалился в улыбке: глупость не чувствует опасности.

— Предсказать вам будущее, почтенный господин? — эта фраза прозвучала из кучи лохмотьев, которые когда-то были бумажной нарядной одеждой. Обладатель голоса сидел на маленькой квадратной циновке, гадательные палочки лежали перед ним.

Незрячий предсказатель не видел ни мечей сыщика, ни его грозных глаз. Взгляд ронина напрягся. Обычно этого предупреждения бывало достаточно, чтобы окружающие не беспокоили Хансиро, но обитатели театрального квартала как раз и специализировались на том, чтобы беспокоить людей.

Хансиро хмыкнул и вклинился в толпу провинциалов, приезжих лоботрясов, явившихся сюда поглазеть на достопримечательности столицы.

По обеим сторонам узкой улицы торчали в ряд столбы высотой в пятнадцать сяку. С этих столбов свисали белые полотнища, украшенные именами актеров и яркими черными названиями пьес.

Лавки и чайные дома, жмущиеся друг к другу, выходили фасадами прямо на улицу. Стены их были оклеены афишами, изображавшими актеров в их самых знаменитых ролях. Ряды круглых фонарей из красной бумаги свешивались с карнизов первого и второго этажей зданий. Люди, стоя на балконах, окликали проходивших внизу знакомых. Слышался непрерывный равномерный стук барабанов.

Голоса торговцев, продававших с тележек все — от дров до любовных амулетов, сливались с общим гулом, в котором не удавалось расслышать ни одного звука тише крика.

Хотя открывающие представления танцы окончились с рассветом и актеры уже отыграли большие куски первых пьес, театральные каппа — «водяные» продолжали заниматься своим делом. Как речные бесы, чье имя они носили, эти живчики хватали приближающихся к ним людей за рукав, пытаясь затащить их в глубины своих омутов.

— Войдите и взгляните на самое изящное представление во всем Эдо, — зазывали они, угодливо кланяясь, и накидывались на своих жертв. — Внемлите трагической судьбе куртизанки Осу! Ваши рукава промокнут от слез!

— Купите программку! Купите программку! — Вертлявые мальчики размахивали над головой испещренными иероглифами листками. Их деревянные сандалии-гэта были в добрый сяку толщиной.

Провинциалы, желавшие получить за свои деньги как можно больше удовольствий, вышли в город еще в час Быка, то есть в два часа ночи, чтобы прибыть в театры к началу первых танцев. Они взяли напрокат в театральных лавках маленькие циновки, постелили их на голую землю зрительных залов и заняли свои места бок о бок с жителями Эдо. В театре они и провели все утро: ели холодный рис из деревянных коробочек для завтрака, курили маленькие трубки, нянчили младенцев, болтали друг с другом и кричали, выражая актерам свое недовольство или ободряя их. Зрительные залы столицы пропахли табаком, маринованными овощами и мочой.

Те, кто взял напрокат дорогие места в форме ящиков, были людьми более светскими и считали хорошим тоном опаздывать к началу спектаклей. Беззаботные шумные компании таких горожан сновали мимо Хансиро, задевая его на ходу. Обладатели дорогих мест надели гэта, чтобы на дорожные плащи и подолы их ярких нарядов не попадала пыль, и вращали зонтиками, выставляя на обозрение окружающим украшавшие их цветы и стихотворные надписи. Над плечами таких посетителей нависали слуги, у которых за спинами покачивались хозяйские плетеные сундучки со всеми принадлежностями завсегдатая театрального квартала — косметикой и сменной одеждой, игральными картами и книгами, трубками с табаком и самыми нужными вещами — бумагой, чернильными камнями, фарфоровыми сосудами с водой и кистями для поэтических состязаний и любовных записок. Слуги из чайных домов бежали рядом с театралами, непрерывно кланяясь и рекламируя услуги заведений, в которых они работали.

Поздние посетители скупали театральные программы и, стуча сандалиями, входили в выложенные керамическими плитками прихожие чайных домов, там они собирались провести большую часть часа Змеи за едой и питьем, обсуждая пьесы. Перед тем как появиться в театре, они сменят здесь одежду для улицы на нарядные кимоно. Это первое переодевание, а всего их будет два или три до того, как придет вечер и погаснут огни рампы.

Глядя на ярко одетую толпу, которая неслась мимо него, Хансиро пытался понять, что заставляет людей сходить с ума из-за нового способа завязывать пояс. Страсть, с которой люди занимались такими пустяками, оставалась для него загадкой. Мода меняется, но помешательство на ее новинках вечно. В театральном квартале Хансиро всегда вспоминались строки, написанные почти пятьсот лет назад:

Последние моды в столице такие:

Женщины носят наряды мужские,

Сложные прически и косы накладные,

Выщипывают брови, рисуют другие,

Носят в купальнях особые рубашки,

И есть нагината у любой монашки.

— Вот наконец и вы! — крикнул Хансиро один из «танцоров у ворот», которых, как и веселых танцовщиц, называли гейшами. Он приплясывал на длинной скамье возле входа в театр и оглушал толпу воплями, зазывая посетителей: — Купите билет, взгляните на знаменитого Ситисабуро в трагической истории Осу! Вы увидите, как душа знаменитой куртизанки поднимается из огня, в котором сгорает письмо ее возлюбленного! Заходите, заходите!

Танцор-зазывала обрядился в женскую одежду, голову охватывала синяя повязка, собранная в бант под подбородком. Он прошелся вдоль скамьи величавой походкой, в «мягком стиле», подражая Ситисабуро в его ролях, потом взмахнул раскрытым веером над головой, приподнял локоть другой руки и замер на секунду в миэ — позе, которую Ситисабуро сделал знаменитой. Постояв так, гейша резко присел на корточки. Лицо его оказалось на одном уровне с лицом Хансиро.

— Вы, ронин, выглядите как человек, тонко чувствующий красоту. — Тут зазывала прикрыл рот веером, словно сообщая ужасный секрет: — В роли куртизанки, которую преследует злая судьба, сегодня выступает новый исполнитель, Стрекоза из Осаки. Он играет очень чувственно. Прост и неотразим.

Хансиро одарил нахала едва ли не самым злобным взглядом, на который был способен, и нырнул в переулок, заставленный коробками с печеными сладостями и бочонками сакэ — подарками восхищенных зрителей. На многих упаковках красовалась эмблема Ситисабуро.

Лавируя среди подношений, Хансиро проник на задворки Накамурадза. Небрежно, словно от нечего делать, он стал ковыряться концом своего старого зонтика в груде лежавшего там мусора. Хансиро не надеялся найти там что-нибудь серьезное, но по тому, что человек выбрасывает за борт, можно судить, чем наполнена его лодка.

В самом низу отвратительной кучи отбросов сыщик обнаружил обуглившиеся остатки синего плаща из конопляной ткани. На них даже сохранилась белая надпись «Накагава». Сотни лавок столицы торговали поношенной одеждой, множество старьевщиков сдавали ее напрокат. Никто не уничтожал свой, даже вышедший из моды, костюм, не имея на то серьезной причины.

Хансиро ждал Ситисабуро, и наконец тот торжественно вышел из-за черного полога, драпирующего заднюю дверь театра. Частый стук деревянных трещоток отметил конец первого действия. С ним смешались восторженные крики зрителей.

Двое помощников в масках, одетые во все черное, двигались за знаменитостью. Они сопровождали великого актера и на сцене, поправляя при каждом движении его шестидесятифунтовую многослойную одежду, расшитую золотыми и серебряными нитями.

Хансиро услышал шорох шагов и приглушенный гул множества голосов. Зрители, дождавшись конца первого действия, мгновенно вскочили со своих мест и бросились по переходам в ближайшие чайные дома к отхожим местам.

— У меня нет времени на пустые разговоры. — Ситисабуро явно нервничал.

Его новая возлюбленная сумела выбраться из сёгунского дворца и теперь ожидала предмет своей страсти в задней комнате соседнего с театром строения. В знак любви она прислала актеру отрезок своего ногтя в крошечной нефритовой коробочке. Ситисабуро лихорадило от предвкушаемого блаженства.

Хансиро поднял ручку зонта, на котором висели клочья сожженной куртки. Лицо Ситисабуро побледнело даже под толстым слоем рисовой пудры, но он смело продолжал игру. Этим утром он уже сумел убедить слуг Киры, что не знает, где находится молодая княжна Асано. И простоватый малый из западного Ако тоже ничего от него не добился.

— Я уже втолковал ублюдкам князя Киры, что ничего не знаю об этом деле, — сказав это, Ситисабуро оглянулся вокруг, ища помощи, но Хансиро, каким-то образом сделавшись крупнее самого себя, оттеснил актера к лестнице, ведущей в комнаты для переодевания.

Толпа почитательниц Ситисабуро, предлагавших своему кумиру любовь, брак или короткую связь, отхлынула на безопасное расстояние — их отпугивало грозное поведение незнакомца.

Похожие на тени сценические помощники Ситисабуро благоразумно исчезли. Актер, пятясь, стал подниматься по узкой лестнице. Его ноги путались в длинных тяжелых одеждах, концы которых волочились по ступеням. Рукава широчайшего верхнего плаща Ситисабуро были растянуты тонкими бамбуковыми планками. Когда гений сцены протиснул свой зад за дверь, эти гибкие крепления зацепились за косяк и отогнулись. Возвращаясь в нормальное положение, одна из планок ударила актера по руке. Ситисабуро взвыл и, входя в свою костюмерную, долгое время со страдальческим видом тер ушибленную кисть.

Хансиро, расстелив на татами шелковый платок, аккуратно положил на него свой длинный меч, потом сел и скрестил ноги, разметав одним движением левой руки по сторонам штанины своих хакама.

Удобно усевшись, ронин с холодной улыбкой взглянул на актера:

— А теперь, многоуважаемый попрошайка с речного берега, расскажите мне все.

ГЛАВА 11

Вне дома

Хрупкие остовы недоделанных зонтиков стояли по углам комнаты, напоминая огромных насекомых. Запах клея, казалось, заполнил все помещение. Хансиро стал рассматривать новый красный зонтик из вощанки. Вдруг с той стороны тонкой деревянной перегородки послышался звук разбившейся глиняной посуды.

— Ах ты, сучий таракан! — завопила женщина, и еще одна посудина разбилась.

Мастер, рассвирепев, двинул по той же стене длинным бруском из прочного дерева — японской мушмулы. Мастерская его была такой крошечной, что ему даже не пришлось вставать.

— Да будь же ты мужчиной! — заорал он невидимому соседу. — Выпори эту лису-бесовку! Выгони ее и найди себе красивого мальчишку с пухлым задом!

— Ах ты, животное! — взвизгнул в ответ женский голос. Еще одна посудина с треском раскололась на черепки.

— Этот дурак не мужчина, а подстилка под бабьим гузном!

Продолжая сердито бормотать что-то себе под нос, зонтичный мастер обернулся к Хансиро. Старик поклонился и прижался лбом к полу. Хансиро слегка наклонил голову. Когда мастер брал из его рук завернутые в бумагу деньги, Хансиро почувствовал, что пальцы старика жестки от рыбьего клея. На мгновение он представил себе, что его собственное сердце покрыто такой же непроницаемой оболочкой.

Уже пятнадцать лет Хансиро приходил на эту темную боковую улочку Эдо. Пятнадцать лет он отодвигал ту же пыльную бамбуковую занавеску и находил за ней все тот же беспорядок. Казалось, ни одна вещь тут не сдвигалась с места. Он проходил по кучам шевелившихся от его шагов обрезков цветной бумаги, садился, скрестив ноги, на продавленную заказчиками циновку-татами и медленно пил со старым женоненавистником слабый чай, поглядывая на растопыренные заготовки изделий.

Для постоянных покупателей старый мастер всегда держал несколько зонтов, сделанных из крепкой мушмулы, а не из бамбука. Хансиро покупал только их.

Выйдя из лавки, Хансиро мрачно осмотрелся вокруг. Старый зонтичный мастер почти не изменился за годы их знакомства, только стал больше сутулиться и еще сильнее ненавидеть «проклятых баб». Крошечная мастерская старика по-прежнему теснилась между старой баней и покосившейся лавкой, выцветший флаг которой предлагал покупателям средство от лишних волос. Но улицы вокруг мастерской сильно изменились, как и весь Эдо. И от этих изменений у Хансиро было тяжело на душе.

Как и всегда, дешевые темные ставни из сосны защищали дома среднего сословия от пыли и шума суетной столицы. Но за этими ставнями посредники при торговле рисом, продавцы скобяных изделий, оптовые торговцы чаем, одеждой, сакэ и лакированными вещами жили в запрещенной роскоши. После каждого из опустошительных пожаров, время от времени проносившихся по столице, эти люди воздвигали на пепелищах дома больше уничтоженных огнем. Хансиро хмурился, проходя гордой походкой по кварталам показной бедности.

Ни один из пяти сёгунов рода Токугава не смог помешать презренному сословию торгашей копить деньги, сёгуны сумели лишь запретить спекулянтам выставлять богатство напоказ. Токугава Цунаёси не разрешал торговцам иметь двери из кедрового дерева, украшать дома балками-фризами, использовать при постройке домов ценные породы дерева, ажурную резьбу и лакировку. Но кичливые горожане находили способы обойти и эти законы, и запреты, относившиеся к путешествиям и одежде.

Они устраивали роскошные вечера в веселых кварталах, где по закону не действовали никакие ограничения. Под скромными коричневыми или серыми верхними одеждами богачей сверкали шелковые подкладки малинового цвета, или цвета сливы, или зеленого цвета «крыла цикады». Во внутренних покоях у них висели на стенах ценные произведения старых мастеров живописи. За почерневшими от копоти фасадами убогих лачуг прятались великолепные дворцы, отделанные приятно пахнущими планками из кипариса и криптомерии, а покрытые белой штукатуркой кладовые торговцев были до верхних балок забиты сундуками, полными шелков, лакированных вещей и фарфора.

Здесь мир был перевернут и естественный порядок вещей искажен: низкорожденные люди, поставлявшие на рынке за раздутую плату товары, и гнусные ростовщики жили как князья. А император, потомок Аматерасу, великой богини Солнца, и законный правитель Японии, тоскливо ютился среди поблекшего великолепия своего двора в Киото, пока узурпаторы Токугава беззастенчиво правили его страной.

Каждый новый сёгун набирал в свои войска все больше людей не из семейств воинов, воспитанных в древних традициях. И вот теперь безродные выскочки горланят на улицах вместе с простым людом. Они расхаживают по Эдо с важным видом, посверкивая самурайскими мечами, а настоящие, потомственные воины — буси, такие, как Хансиро, не знают, как добыть себе риса на еду.

Хансиро не тратил много времени на сборы. Зонт был последней необходимой ему в пути вещью. Он уже купил фунт отменного табака и банку зубного порошка своего любимого сорта в лавке возле закутка старого женоненавистника, где продавалось средство для удаления волос. К аптекарю он тоже сходил и пополнил свои запасы женьшеня, медвежьей желчи и жабьего масла.

В клетушке площадью в два татами, которую он снимал на шумной боковой улице, Хансиро выстирал свою тонкую головную повязку из хлопчатобумажной ткани, потом надел черные носки-таби, натянул поверх широких штанов гетры из черного сукна и завязал их, чтобы защитить концы штанин от пыли. Он бережно уложил подорожную в плоский кошелек, где держал бумажные носовые платки, и опустил его в складку свободной, потертой и обвисшей в плечах куртки. После этого Хансиро заткнул за заплатанный пояс тяжелый боевой веер с заточенными железными ребрами, пристроив его в районе позвоночника.

Разместив таким образом все нужные в дороге вещи, Хансиро скатал вторую куртку, утепленную ватной подкладкой, аккуратно сложил старый бумажный плащ-дождевик и обернул эту запасную одежду дорожной циновкой из камыша. Затем захлестнул длинным соломенным шнуром концы циновки и перебросил получившуюся петлю через голову так, чтобы она пересекла грудь, а узел с одеждой оказался за спиной.

Хансиро уже пытался найти в веселом квартале буклет с портретами куртизанок Эдо, однако все экземпляры этой книги таинственно исчезли с прилавков ларьков. Возможно, это сам князь Кира приказал скупить их, чтобы жадная до слухов толпа не поднимала шумихи вокруг имени княжны Асано. И чтобы обстоятельства смерти ее отца вновь не сделались темой городских пересудов.

Жители Эдо, как знатные, так и простые, следовали модам Текучего мира и любили посплетничать. Несколько гонцов этим утром покинули веселый квартал, чтобы разнести по дорогам страны вести о необычном содержании бочки с сакэ в доме «Благоуханный лотос», самосожжении родственника князя Киры и исчезновении очаровательной куртизанки по имени Кошечка.

Хансиро взвесил новый зонт в руке, с удовлетворением ощущая тяжесть прочной, хорошо сработанной вещи. Потом открыл зонт и с мрачным наслаждением полюбовался его темно-красным цветом. Полупрозрачная промасленная бумага сверкала, как лепестки мака. Сыщик уложил на пылающее полушарие мокрую ленту головной повязки и стал ее сушить, покручивая ручку зонта равномерными движениями кисти.

Хансиро обычно не потакал своим эмоциям, это было недостойно человека его сословия, но сейчас, на окраине Эдо, его шаг сделался легким и пружинящим. Сыщик шел, почти приплясывая помимо своей воли. Он был бодр и весел, он казался себе бумажным карпом, который на празднике пятого месяца реет над крышами Эдо в воздушных потоках. Хансиро нигде не чувствовал себя так хорошо, как на боевой тропе.

Когда до заставы Синагава остался один ри пути, Хансиро свернул в сторону, повязал головную повязку вокруг запястья и закрыл зонт. Потом он прошел между двумя рядами старых кленов, на которых сейчас почти не было листьев, и, миновав богато украшенные ворота, попал на территорию храма «Весенний холм». Стайка детей играла в дальнем углу кладбища среди могильных памятников. Из главного зала храма доносился звон колокольчиков и слышалось приглушенное пение монахов.

Возле могилы князя Асано под большой ивой валялся перевернутый дешевый паланкин, его плетеные стенки были прорваны. Носильщики и слуги, сопровождавшие того, кто передвигался в нем, явно разбежались. За могильным камнем четверо мужчин окружили маленькую фигурку женщины с большим шарфом буддийской монахини на голове.

На одежде нападающих не было опознавательных знаков, но Хансиро был уверен, что это люди князя Киры. Засевший в своем имении знаменосец должен был во что бы то ни стало найти дочь князя Асано прежде, чем она поднимет против него воинов из Ако.

Куртизанка по имени Кошечка, должно быть, сменила одежду монаха, взятую у Ситисабуро, на наряд монахини. Она пришла на могилу своего отца помолиться о его душе, и люди князя Киры схватили ее.

Теперь Хансиро оставалось только отбить у них Кошечку. Сыщик был разочарован. Дело, обещавшее быть интересным, теперь не стоило выеденного яйца.

Двое нападавших толкнули свою пленницу в сторону паланкина, и шарф слетел с ее головы. Глаза женщины были неподвижны, словно все происходящее не имело к ней никакого отношения. Даже с обритой головой беглянка была красива, но явно не так молода, чтобы быть дочерью князя Асано.

Хансиро прислонил свой зонт к дереву и вышел на открытое место, небрежно обмахиваясь боевым веером.

— Прочь с дороги, бездомный пес! — крикнул один из четверки мужчин и попытался оттолкнуть Хансиро, чтобы пройти мимо. Второй мужчина в это время держал женщину за руку, а двое остальных вынули мечи из ножен.

Быстрым движением, неуловимым для взгляда, Хансиро сложил веер и нанес ближайшему противнику удар в шею — под самое ухо. Тот свалился, как камень в колодец, и остался лежать без сознания. Первая победа далась сыщику легко. Хансиро решил, что сразился с наемником, а не с одним из хорошо обученных слуг Уэсудзи.

Тот, кто держал женщину, оттолкнул ее в сторону, и все трое мужчин стали осторожно двигаться по кругу. Противники Хансиро не были опытными воинами, но не были и дураками. Они видели, что этот ронин движется намного быстрее них, и понимали, что, кинувшись на него всем скопом, они, скорее всего, только ранят друг друга.

Как всегда, Хансиро сражался подсознательно — его рассудок словно отошел в сторону, тело и оружие стали одним целым, он слился со своими врагами настолько, что ощущал их действия как движение собственных пальцев. По стойке этой троицы Хансиро видел, что его противники слышали о таком состоянии, и хвастались, что овладели им, но ни разу не испытали на деле.

Хансиро поднял веер, защищаясь от удара меча, который с размаха опускался ему на голову. До сих пор схватка развивалась почти бесшумно. Теперь сталь звякнула о железо, послышался треск, и отломившийся конец клинка со звоном покатился по каменным плитам двора.

Дети на дальнем конце кладбища прекратили игру и встали в ряд с могильными камнями, глядя на бой.

Боль от удара пронзила руку Хансиро до самого плеча. Его противник выхватил из ножен короткий меч, но держался на расстоянии. По его взгляду Хансиро понял, что тот уже помышляет о бегстве и, следовательно, не опасен.

Сыщик продолжал наносить и отбивать удары. Он двигался изящно и плавно, как в танце, в стиле школы «Новая тень». Воин из Тосы даже не дал себе труда обнажить длинный меч. Это привело его противников в ярость: они поняли, что их враг смеется над ними.

Третий наемник князя Киры попытался нанести удар сзади, держа меч в обеих руках. Хансиро повернулся, пригнулся и упал вбок на одно колено, выбросив вторую ногу вперед для опоры. Таким образом, он скользнул под руки противника за рукоять его меча. Локтем левой руки Хансиро ударил наемника в пах, а правой вскинул веер, вдавливая его в шею врага. Самурай князя Киры свалился на четвереньки, тщетно пытаясь вдохнуть воздух.

Четвертый боец, выкрикнув свое имя, бросился на Хансиро, но клинок его поразил пустоту. В следующее мгновение княжеский слуга взвыл от боли: Хансиро ударил врага веером по пальцам, размозжив их о рукоять его собственного меча.

Первый из четверки врагов все еще не пришел в себя. Второй вложил короткий меч в ножны, показал спину и убежал. Остальные двое наемников уже не были опасны. Женщина исчезла — наверно, спряталась в храме у монахов, которые благоразумно не показывались на месте схватки.

Когда Хансиро повернулся, чтобы взять свой зонт, он увидел на земле узелок из синей шелковой ткани, который уронила монахиня. На темном шелке ясно выделялся герб семьи Ако-Асано — два скрещенных пера. По-видимому, монахиня была раньше либо главной, либо младшей женой погибшего князя.

Когда Хансиро потянул конец банта, стягивающего все четыре угла ткани, сверток распался, и складки шарфа свесились с больших ладоней его широко раздвинутых рук. В центре ткани лежал черный блестящий клубок — свернутые женские волосы.

Сандал. Мускус. Камелиевое масло, которым мойщица умащивала прическу Кошечки. Чувственные запахи вызвали в воображении Хансиро образ этой женщины. Ему не хватало только одной детали — ее лица.

Сыщик связал концы шарфа и положил узелок в складку рядом с дорожными документами. Ветер остудил капли пота на его лице, и Хансиро, почувствовав холод, стер их рукавом.

Только теперь воин из Тосы заметил, что его дыхание немного участилось, а пальцы онемели от вражеских ударов по боевому вееру. Разноцветные искры вспыхнули у него перед глазами, как огни крошечного фейерверка.

Хансиро попытался представить, что сказал бы его учитель об этой клоунаде. «Ну, этот цирк его бы не потряс», — подумал он и едва не улыбнулся, вспомнив, как впервые вошел в ворота школы «Бой без мечей» и вызвал на поединок ее главу, своего будущего наставника.

В то время Хансиро было шестнадцать лет, и он выходил победителем в любых уличных стычках. А стычки между взятыми из крестьян новобранцами семьи Яманути и молодыми самураями, верными старине, вспыхивали частенько.

В свои шестнадцать лет Хансиро уже был сильным, быстрым и бесстрашным юношей. Он совершенно не сомневался в том, что сможет победить старика, несмотря на всю его славу.

Припомнив, что случилось потом, Хансиро не совладал с собой и действительно усмехнулся. «Подходи ко мне любым способом», — сказал сэнсэй и встал перед юным нахалом с пустыми руками. Хансиро с криком кинулся на врага — и почувствовал толчок в грудь, по не увидел удара. Зубы юноши лязгнули, дыхание пресеклось. Пол из твердого дерева взлетел вверх и ударил его по спине, боевой меч скользнул по доскам и отлетел в дальний угол зала для упражнений.

Сэнсэй стоял недвижно и смотрел на посрамленного мальчишку добродушно, без всякого следа веселья или торжества. «Попробуй еще раз».

И Хансиро попробовал. Он пробовал весь день и закончил только тогда, когда в тренировочном зале стало темно от вечерних теней. Он так вымотался, что едва смог подняться с пола, а сэнсэй выглядел таким же свежим, как и в начале схватки. «Вот так, — сказал он. — Путь воина — это путь разума, а не тела».

Хансиро помнил этот день во всех подробностях. Когда молодой самурай ушел из школы, лил дождь, а он даже не мог открыть зонт — так болели его руки. Но уже до рассвета Хансиро снова пришел к воротам школы, чтобы подмести двор и вымыть пол в зале. Он учился у сэнсэя девять лет и после этого мог биться, меняя противников, если понадобится, несколько дней подряд.

Пять лет назад он даже не вспотел бы после такой стычки. Хансиро вспомнил старинное стихотворение, которое так мало значило для него совсем недавно:

Если бы, узнав,

Что подходит старость,

Мог я дверь закрыть,

Сказать: «Меня нет дома»

И не встречаться с ней!

«Меня нет дома!» И Хансиро напевал про себя старинную застольную песню, когда шел по столице к дороге Токайдо, Великому пути к Западному морю.

ГЛАВА 12

Боковая тропа

Ветер, который поднимали икры Гадюки, бежавшего от Кавасаки на запад, в сторону предгорий, доносил до трясущейся в каго Кошечки обрывки его песен:

Хорошо лежать под боком

У красотки молодой —

Крепкое, как сыр бобовый,

Тело девушки такой.

Кошечка сидела в каго, скрестив ноги и вцепившись в ремень, свисавший с пересекавшего крышу шатких носилок шеста. Она много раз ездила в паланкинах, но никогда — с такими неудобствами. Беглянка весила так мало, что Гадюке и его напарнику Хиямеси-но Дзимбэю, по прозвищу Холодный Рис, каго казался почти пустым.

Моя ненаглядная

Гладкая да ладная.

Одну ночь с ней проведешь —

В себя неделю не придешь.

Гадюка и Холодный Рис орали во все горло деревенские песенки, употребляя такие словечки, каких Кошечка и не слыхивала от слуг в своем родном доме.

Паланкин матери Кошечки тоже был плетеным, но объемом превосходил каго в три раза, а внутри его на отполированной до блеска деревянной подставке лежали шелковые подушки. Сейчас же Кошечка ютилась на грязной соломенной циновке, полной блох, а порошок против этих гнусных насекомых находился в ее деревянном сундучке, привязанном к опорному шесту.

Это были горные носилки, предельно облегченные для того, чтобы их можно было нести по крутым склонам. Они представляли собой большую круглую корзину, подвешенную к опорному шесту на треугольных плетеных креплениях. Крышей каго служила плоская прямоугольная циновка. Все это сооружение ритмично скрипело и похрустывало при каждом ударе босых ног Гадюки о землю.

Посох Кошечки был уложен вдоль шеста и привязан к нему, его железные кольца громко звенели.

Каждый раз, когда Кошечка подскакивала от толчка, ее внутренности вскидывались к горлу беглянки и медленно опадали. Ей казалось, что Гадюка и его напарник уже много часов несут ее на запад, к линии зеленовато-синих холмов. Сейчас они двигались по насыпной тропе через коричневые рисовые поля, окаймлявшие южный край широкой равнины Мусаси. Кошечка поглядывала в узкую щель окошечка на крестьян, молотивших рис или отмерявших его под наблюдением правительственных сборщиков. Маленькие крестьянские лачуги проносились мимо нее. Они все выглядели одинаково — полуразвалившиеся строения с крошечными садиками на насыпных площадках, окруженных коричневыми щетинистыми полями и оросительными каналами. Женщины, сидя в цветниках под окнами хижин, пряли или вертели маленькие крупорушки, очищая рис.

Мусаси в своей книге «Ветер» предупреждал, что от любого жизненного пути отходят боковые тропы. «И если тот, кто идет по верному пути, отклонится от него совсем немного, — писал он, — то это отклонение позже неминуемо станет большим».

Отклонение Кошечки от цели действительно становилось большим. Она уже была готова окликнуть Гадюку и приказать ему остановиться, но тут носилки свернули на крутую тропу, глубоко прорезавшую склон высокого холма. Передний край носилок резко задрался, отбросив Кошечку на тонкую заднюю стенку корзины.

У молодой женщины разболелась голова, и при каждом толчке каго где-то за глазными яблоками вспыхивала ноющая резь. От голода и тряски у беглянки расстроился желудок. Кошечка чувствовала, как желчь поднимается вверх по ее горлу. Может ли человек распознать, какие силы загоняют его в неудобную ситуацию — воля судьбы, предначертание кармы или собственная глупость? — зябко подумала она, но не пришла ни к какому решению.

— Вперед, вперед! — подбадривал своего товарища Холодный Рис, толкая носилки. — Ты что там, заснул?

— Сам ты спишь, — добродушно огрызнулся через плечо Гадюка. — Я слышал, будто твоя жена, пока тебя нет дома, пудрит лицо рисовой мукой и ходит со свернутой циновкой под мост Бунго обслуживать речников с барж.

— А твоя старуха любится с барсуками и могильщиками.

При очередном толчке голова Кошечки ударилась об опорный шест, и она прикусила кончик языка. Ощутив солоноватый привкус крови во рту, женщина страшно разозлилась.

Держась за бамбуковый каркас. Кошечка высунулась из корзины, чтобы излить свой гнев на голый зад и подошвы ступней Гадюки — единственные части его тела, доступные ее взору, — и беззвучно охнула. Прямо под ней за краем тропы, щерясь обломками скал, зиял глубокий овраг. Она торопливо втянула голову в плечи: место для ссоры с носильщиками выглядело явно неподходящим. Было известно, что эти грубияны порой сбрасывали слишком сердитых или скупых клиентов с горных круч, а потом со смехом вспоминали свои подвиги, распивая сакэ.

— Эккорасасса! — с присвистом выдохнул Гадюка на крутом повороте. Это был знак опустить носилки.

Кошечка услышала стук крепких дубовых палок, когда носильщики переложили на них с плеч опорный шест и поставили каго на землю. Посередине тропы стоял, подбоченясь, низенький и щуплый самурай. Вероятно, для того, чтобы казаться крупнее, он надел форменную широкую куртку, плечи которой были подбиты ватой и укреплены так, что торчали в стороны, как два треугольных крыла. Его напарник задумчиво восседал над складной шахматной доской, установленной на пне под соломенным навесом.

Как и большинство беглецов, Кошечка искренне полагала, что все окружающие гонятся только за ней. Она закутала лицо головной повязкой и стала перебирать четки, читая нараспев «Лотосовую сутру», имитируя молитвенное размышление. Ее посох был привязан к шесту каго, поэтому, бормоча стихи сутры, беглянка прикидывала на глаз расстояние до тяжелой дубовой палки Гадюки.

— Кого везете? — стражник произнес этот вопрос гортанно и отрывисто, как человек, привыкший к повиновению.

— Всего лишь юродивого монаха для лечения ничтожной каменной женщины, — ответил Гадюка и низко поклонился. При поклоне тигр словно улыбнулся Кошечке с его ягодиц.

— Князь Кацугава не желает, чтобы сумасшедшие и попрошайки кормились тут за его счет или шпионили.

Слуга князя Кацугавы подошел ближе, чтобы осмотреть высокую шляпу, висевшую рядом с посохом Кошечки: «священники пустоты» часто служили лазутчиками властей.

— Ваша честь, этот монах только прочтет нужные заклинания, чтобы изгнать злых духов, а потом продолжит свой путь.

— Покажите бумаги! — теперь самурай стоял так близко, что Кошечка видела пыль, набившуюся между соломинками его гэта.

Гадюка вынул свою подорожную из сумки, висевшей на опорном шесте. Время, пока самурай рассматривал бумагу, показалось Кошечке бесконечным. Наконец стражник вернул документ:

— Проходите! — И, показывая свою власть, коротышка стукнул жезлом по крыше корзины.

Гадюка и Холодный Рис подняли шест и с криком «Хо-йой-йой!» опустили его на свои мозолистые плечи. Кроме этих выкриков, звучащих в такт тяжелым шагам, носильщики не обменялись ни словом, пока стражники могли их слышать.

Скоро Гадюка сделал знак опустить каго. После непродолжительной тишины до Кошечки донеслось журчание струи, ударяющейся о скалу. Опорожнив мочевой пузырь, Гадюка откашлялся, сплюнул и туже затянул набедренную повязку.

— «Князь Кацугава не хочет видеть сумасшедших и попрошаек на своей земле!» — передразнил он стражника. — Все сумасшедшие и попрошайки служат у Кацугавы. Я-то знаю, что этот дурак, торчащий посреди дороги как верстовой столб, — третий сын простого крестьянина, его отец выращивает просо. Холодный Рис, ты видел, как он держал мою бумагу? С важным видом, губы сжал — рожа как ракушка. А читать этот болван умеет не больше, чем жаба плясать.

«Каменная женщина!» — подумала Кошечка. Так называли бесплодных женщин. Из множества грубых слов Гадюки только эти задели Кошечку: женщины никогда не произносят это выражение вслух.

Гадюка сказал, что просит Кошечку поговорить с мертвецом. Может, эта «каменная женщина» умерла и теперь ее душа находится в аду для бесплодных, приговоренная вечно выкапывать ростки бамбука фитилем от фонаря? Или эта женщина еще жива и ее бесплодие вызвано чарами бездомного духа?

Когда Кошечка бежала из Эдо, она готовилась сражаться со смертными людьми. О бесплотных врагах она не думала.

Несмотря на такие раздумья, беглянка обрадовалась, услышав шипящее «Эккорасасса!», когда Гадюка и Холодный Рис опустили каго в последний раз. Татуированный атлет торопливо обежал вокруг носилок и отвязал шляпу, сундучок и посох мнимого комусо. Даже в холодном воздухе его мускулистое тело блестело от пота, когда он с поклоном пригласил Кошечку выйти из корзины.

— Добро пожаловать в нашу скромную деревню, — весело взмахнул он рукой. — До винной лавки от нас три ри, а до лавки продавца бобового творога — два.

Кошечка встала, с трудом расправляя одеревеневшие ноги, и оперлась на посох, ожидая, пока к мускулам вернется чувствительность. Ее копчик словно раскалывался на части, но ледяной ветерок быстро привел девушку в себя. Боль в голове прошла. Она с любопытством осмотрелась вокруг.

От двадцати до тридцати маленьких крестьянских лачуг были живописно разбросаны по склону поросшей кустами и лесом горы. Их остроконечные соломенные крыши спускались почти до земли и заканчивались карнизами. Стены строений, сложенные из некрашеного дерева и утрамбованной глины, стали темно-коричневыми от дождей и ветров. Огромные поленницы дров были также укрыты соломенными навесами.

Вода многочисленных горных ручьев и маленьких водопадов весело струилась по бамбуковым трубам, наполняя вырубленные в камне пруды и резервуары. Ее журчание не прекращалось ни на минуту. В склонах низких соседних гор были выдолблены аккуратные террасы, на которых крестьяне разбили свои поля.

Увидев монаха, женщины отложили прялки и крупорушки, а мужчины опустили цепы. Никто из крестьян не глядел прямо на Кошечку, но она нутром чувствовала их глухую враждебность. Такая встреча на предвещала ничего хорошего.

Староста деревни вышел вперед. Он не был стар, но от гнета забот его лицо раньше времени покрылось морщинами. Кожа под глазами мужчины свисала полукруглыми складками. Он отозвал Гадюку в сторону и негромко заговорил с ним. Но Кошечка сумела расслышать их слова.

— Что нового, племянник? — спросил староста.

— Этот комусо оказался так добр, что согласился подлечить мою глупую жену. Он поговорит с духом, который мучает ее.

— Что ж, будем надеяться, что этот монах не обманщик, как тот, которого ты притащил в прошлый раз, и не станет размахивать заросшим мхом черепом неизвестного святого, а потом выпрашивать у нас деньги на храм.

Под косыми взглядами жителей деревни Кошечка почувствовала себя коварной и достойной презрения обманщицей. Кроме того, она рассердилась на Гадюку за то, что он завез ее так далеко от Токайдо и так много обещает людям от ее имени.

Но, с другой стороны, люди Киры вряд ли станут искать ее здесь. Возможно, погоня умчится вперед, и тогда Кошечка спокойно продолжит свой путь за спинами преследователей. А что касается бесплодия «каменной женщины», она постарается ей помочь всем, чем сможет.

Кошечка ударила в землю концом своего посоха. Железные кольца его грозно звякнули. Крестьяне поклонились немного ниже, по-прежнему пряча от комусо глаза.

— Наму Амида Буцу! — произнесла Кошечка в нос и снова брякнула кольцами. — Я вымоюсь и совершу обряд очищения, а потом расспрошу женщину и стану говорить с духом.

— Я перепробовала все лекарства, — сказала Окё, жена Гадюки, ежась под выцветшим стеганым одеялом, из швов которого торчали клочья серой ваты. Закрытые глаза больной словно провалились в глазницы, а обрамлявшие их круги имели цвет спелого баклажана — темно-синий. Женщина была так худа и измучена, что Кошечка сочла ее мертвой и подскочила на месте от неожиданности, когда покойница заговорила. А сама Окё, взглянув на монаха, удивилась, увидев красивого безбородого мальчика.

Гадюка в это время сидел на кухне, опираясь спиной о стену, отделявшую ее от маленькой клетушки, в которой лежала его жена. Он и Сакута, староста деревни, печально покачивая головами, обсуждали последний налог, которым князь Кацугава обложил крестьян сверх тех шестидесяти процентов урожая, которые забирал у них прежде.

— Я сходила в храм Сёдзюин и оставила там в дар изображение святого Дзидзо-сама, — Окё была так слаба, что ее голос звучал чуть громче шепота.

Ночные сквозняки наполняли клетушку холодом и сыростью, и больная, дрожа, корчилась под одеялом. Кошечка, сидевшая на пятках в молитвенной позе, выпрямилась и, не вставая с колен, заскользила по дощатым половицам к стенному шкафу. В его углах скопились груды пыльных лохмотьев; Окё болела давно, и никто не мог проследить за ее девочкой-работницей.

В шкафу Кошечка нашла еще одно одеяло, такое же ветхое, как и то, что укрывало больную. Она встряхнула его и укутала женщину, старательно подоткнув края, потом снова откинулась на пятки и стала перебирать четки. Блохи сильно кусали Кошечку, ей отчаянно хотелось почесаться, но она заставила себя внимательно слушать Окё.

— Я жгла ладан и молилась Бэнтэн-сама[14], — продолжала женщина. — Я просила помощи у Каннон-сама. Я спала в одной комнате с сестрой своего мужа, которая родила трех детей. Я перепрыгивала через последы пяти младенцев… — Больная умолкла, чтобы отдышаться. — Я просила мужа развестись со мной. — Крупная слеза медленно выкатилась из-под коричневого века и стекла по влажной щеке. — Если я выживу, то надену колокольчик паломницы и уйду странствовать по свету. Я не могу остаться здесь: люди в нашей деревне опасаются, что из-за меня в округе закроются все утробы. И все женщины станут бесплодными.

Окё вынула из-под тюфяка сплетенную из соломы куклу:

— Эта кукла была прибита гвоздями к дубу в центре деревни. Кто-то распял ее там, чтобы навлечь на меня проклятие.

— Может, кукла предназначалась для кого-нибудь другого…

— Нет, для меня.

— Ваш муж считает, что причина вашего бесплодия — кости, вырытые из земли на вашем новом поле.

— Он не хочет поверить в настоящую причину.

— А какая, по-вашему, настоящая причина?

— Мы поженились по любви, — тихо проговорила Окё. — По любви, а не по долгу. Мы беспечно дали волю своим чувствам и позволили себе слишком много. И за это теперь наказание: от меня не останется потомков, и некому будет помолиться за меня на моей могиле, когда я умру. Но мой муж может жениться снова и иметь детей от более достойной женщины.

— Я спрошу об истинной причине у духов.

Кошечке приходилось видеть, как прорицатели исполняют свои обряды, и если она не знала магической сути этих действий, то знала, по крайней мере, что надо делать. Пусть она не священник, она заменит его. «В деревне, где нет птиц, и летучая мышь — птица».

Кошечка написала на деревянной дощечке имя Окё, налила в миску воды и подала все это больной. Окё окунула дощечку в миску и окропила водой Кошечку.

Кошечка оперлась локтями на поставленный рядом ящик и уткнула лицо в ладони. Женщина не услышала внутри себя никаких голосов, но она и не ожидала их услышать. Возникло другое: ее вдруг охватили печаль и жуткое одиночество. Она почувствовала невыносимую, острую до боли жалость к источенным временем костям, которые чужие люди выкопали из земли и бросили в поле.

— Я голоден, — заговорила она наконец, и собственный дрожащий от тоски голос показался ей чужим. — Мне одиноко. Мне страшно. Никто не заботится о моей душе, которая идет по Трем путям.

Окё широко раскрыла глаза.

— Похороните мои кости как положено, — Кошечка знала, что ей делать, так же твердо, как если бы душа, отлетевшая когда-то от полуистлевших костей, говорила вместо нее. — Помолитесь над моими останками, сожгите ладан, накормите мою душу, и я больше не стану лишать плодородия утробу этой женщины.

ГЛАВА 13

Заставь тень сдвинуться

Кошечка сидела возле маленького каменного алтаря, посвященного божеству-покровителю деревни. Рядом с ней высился поросший мхом валун — сиденье для неупокоенного духа. Перед этим камнем она воткнула ветку аниса, к которой прикрепила сложенные по диагонали полоски белой бумаги и прядь волос Окё. Сама Окё стояла на коленях по другую сторону валуна. Жители деревни расселись поблизости среди позеленевших от времени могильных памятников и высоких деревянных похоронных палочек.

Кошечка чувствовала, как кровь стучит у нее в висках.

— Я всего лишь священник низшего разряда, и мои молитвы могут оказаться недейственными…

Несмотря на такое заявление, в толпе жителей деревни послышался тревожный шорох, когда она собрала четки в горсть, громко стукнув бусинами о бусины: считалось, что стук четок будит злых духов. В задних рядах зрителей заплакал чей-то ребенок.

Кошечка прочла нараспев стихи из пьесы театра но, которыми там вызывали духа. Она была совершенно уверена, что здесь никто не слышал подобных фраз.

Чисто вверху, чисто внизу, чисто снаружи, чисто внутри!

Во всех шести царствах чисто, о дух. На сером коне сюда лети!

Вдруг ветер качнул кроны сосен над головой Кошечки, и ей показалось, что она почувствовала запахи затхлой воды или аромат испарений незримого тела. Окё застонала. Ее глаза бешено завращались в орбитах. Голова женщины упала, потом закачалась из стороны в сторону.

Кошечка в тревоге запнулась. Что, если с этой бедняжкой случится припадок на глазах у всей деревни? А вдруг она своими заклинаниями действительно вызвала к жизни что-то ужасное и дьявольское? Но как бы там ни было, она уже зашла слишком далеко в своих действиях и не может остановиться на полдороге.

Кошечка громче стукнула четками о четки и стала сильно вздрагивать: может, так ей удастся привлечь внимание несчастной женщины и принять ее напряжение на себя.

— Слушайте меня! — Снова собственный голос показался Кошечке незнакомым, хотя она знала, что это все от волнения: она взяла на себя очень трудную миссию. Молодая женщина вспомнила еще один признак транса колдунов — глубокое громкое дыхание, и стала дышать именно так. — Мое имя Саэмон из Идзумо. Вот моя печальная история, — начала Кошечка рассказ о том, как изъеденные мышами, коричневые, как смола, кости оказались на недавно расчищенном поле. — Много лет назад я влюбился в красавицу-куртизанку. Чтобы оплатить свои кутежи, я продал свой дом и все, что имел. Мои дети стали просить милостыню, чтобы заглушить боль в пустых животах хотя бы горсточкой проса. Моя верная жена покончила с собой, вонзив нож себе в грудь на глазах у наших плачущих малышей.

Кошечка мысленно поблагодарила слушателей, увидев, что они вытирают рукавами слезы.

— Женщина, околдовавшая меня, не была обычным человеком, — тут Кошечка понизила голос, чтобы привлечь внимание крестьян к продолжению рассказа. — Это очаровательное существо, чьи губы ласкали мои уши, чьи пальцы скользили по моей обнаженной спине…

Слушатели все как один сделали вдох и наклонились вперед. Кошечка тут же одернула себя. Нет, она не развлекает сейчас гостей в «Благоуханном лотосе». Эти крестьяне хотят услышать рассказ о демонах похоти, но желают, чтобы он был, по крайней мере, нравоучительным.

— Женщина, которая меня околдовала, на самом деле была дьяволицей-кошкой[15] с глазами как угли и зубами-бритвами. Она перегрызла горло нежной красавице с голосом звонким, как у жаворонка, выпила ее кровь, спрятала тело несчастной под крыльцом, потом вырыла могилу и закопала убитую, а сама приняла ее облик. Я начал подстерегать по ночам пьяных прохожих, я убивал и грабил их, забирая деньги себе, а их имущество продавал, чтобы заплатить любимой за ее ласки. Мои друзья, подозревая, что я попал во власть злого духа, спрятались однажды за ширмой и дождались, пока я и моя любовница вошли в соседнюю комнату. Она снова и снова требовала, чтобы я удовлетворял ее похоть, и наконец я повалился на ложе без сил, словно мертвый. Тут возлюбленная стала высасывать мою душу через концы моих пальцев, и друзья поняли, что она дьяволица.

Они набросились на нее и стали бить. После первого удара женщина задрожала и стала извиваться. Ее нос вдруг расширился, глаза сделались огромными, как два ручных барабана, на лице выросли кошачьи усы и шерсть, а уши заострились. Она стала рычать и шипеть. Потом, оставив в руках моих друзей свой длинный черный хвост, она выскочила за дверь, прыгнула на крышу и исчезла.

Когда силы вернулись ко мне, я отправился на поиски своих детей. Они лежали в ямах на дне пересохшей реки, куда сбрасывают тела казненных преступников, и даже о месте, где их закопали, не знал ни один человек.

Слушатели зашмыгали носами, и когда Кошечка остановилась, переводя дыхание, она услышала чей-то плач.

— Во искупление своих грехов я дал обет проползти через всю Японию. Когда я добрался до ваших мест, на меня напали разбойники. Они убили меня, сорвали лохмотья с моей спины и оставили мои кости гнить без погребения.

Кошечка наклонилась вперед и опустила лицо в ладони. Она вся дрожала и чувствовала себя очень усталой. В толпе слушателей стояла мертвая тишина. Наконец заклинательница выпрямилась.

— Саэмон сожалеет, что причинил такое горе носильщику каго и его достойной жене, — теперь Кошечка говорила своим обычным голосом, но он звучал глухо и хрипло. — Когда мы произнесем над его останками положенные молитвы, он воссоединится с Буддой. Если вы после этого будете кормить его душу жертвоприношениями, он больше не станет беспокоить вас.

Пока жители деревни тихо поднимались со своих мест, Кошечка сидела недвижно, глядя прямо перед собой. Она мысленно молилась, чтобы прах неизвестного не причинил вреда ей самой. Она боялась, что совершенное только что кощунство повредит странствиям ее души. Любая мысль и любой поступок в этой жизни влияют на карму человеческого существа. Зло порождает зло, добро рождает добро. Кошечка очень надеялась, что ее старания упокоить потревоженный дух относятся к добрым делам.

Кошечка пыталась заснуть на жестком тюфяке, набитом рисовой шелухой, но грубая конопляная ткань тюфяка и одеяла, которым она была укрыта, раздражала ее кожу. Молодая женщина отставила в сторону брус из кедрового дерева, служивший ей подушкой, и положила голову на локоть согнутой руки, потом, чтобы успокоить себя, просунула другую руку под край тюфяка и нащупала свой посох в четыре сяку со скрытым в нем древком нагинаты.

Она рано ушла с праздника, сославшись на усталость. Напряжение, которого потребовали изгнание вредоносного духа, похороны костей и выслушивание благодарностей от жителей деревни, совершенно обессилило ее. Весь день женщины, проходя мимо комусо, шептали просьбы помолиться за их детей или старых родителей, а мужчины отводили «священника» в сторону, чтобы попросить амулет для увеличения мужской силы.

Кошечка знала, что, если не уйдет отсюда на рассвете, старейшины деревни уговорят ее пройти по полям на горном склоне с просьбой о благословении божеств. Эти люди умели сами держаться на плаву в переменчивом потоке жизни, но стоило ли упрекать их, если они хватались за плот, когда он оказывается рядом?

Кошечка вытянула ноги, пытаясь унять боль и ослабить тяжесть в желудке: еды сегодня вечером было много, но не такой, к которой она привыкла.

Чтобы освободить эту комнату для молодого монаха, Окё ушла ночевать к своей золовке. Во второй комнате дома, служившей также и кухней, Гадюка, староста и наиболее почитаемые люди деревни продолжали свой праздник, сидя вокруг очага. Они положили руки друг другу на плечи и пели, качаясь всей цепочкой из стороны в сторону. Гадюка надел на голову повязку, завязав ее под подбородком, и раскрыл веер.

Остальные гости стали отбивать такт, хлопая в ладоши, и Гадюка начал пляску — шуточное подражание чувственному танцу куртизанок. Смех гостей заполнил маленькую комнату. Когда хозяин дома закончил танцевать и сел на место, раздалась целая буря хлопков.

— Ну как, хорошего монаха я вам привез? — крикнул он.

— Еще бы не хорошего! — отозвался Сакута, который уже не совсем четко выговаривал слова. — Я никогда не видел, чтобы священник был таким мудрым и таким молодым. Тут кое-кто уже поговаривает, что он — сам святой О-Дайси-сама, который ходит среди нас переодетым.

— Мы можем собрать деньги по подписке и построить здесь храм, — сказал кто-то. — Люди будут приходить сюда на поклонение со всей страны. Женщины, которые хотят избавиться от проклятия бездетности, побегут к нам толпами и понесут дары. Наша деревня станет известным святым местом.

— Мы построим гостиницу, чайные лавки, ларьки для торговли мелочами на память, — добавил более практичный крестьянин.

— Чего ради стараться: он все равно заберет все, что мы заработаем.

Разговор как по сигналу сделался тише. Крестьяне стали обсуждать новый налог, введенный князем Кацугавой, и их слова были крамольными с точки зрения местного феодала. Мотовство князя легло тяжелым бременем на земляков Гадюки. Сакута, как староста, отвечал за сбор налога, он должен был либо поставить сборщикам дополнительные коку риса и смотреть, как его соседи и подопечные задыхаются от нужды, либо воспротивиться этой несправедливости. Поскольку протест карался смертью, ни то, ни другое не выглядело привлекательно.

Разговор о налогах мало интересовал Кошечку, поэтому тихие голоса крестьян понемногу убаюкали ее. Она вспомнила песню, которую ее мать частенько напевала, подыгрывая себе на кото — длинной горизонтальной арфе из адамового дерева. Звуки музыки падали в тишину ночи, словно капли воды в спокойный черный пруд. Кошечка теперь мысленно вела эту мелодию в темноте бедной комнаты.

Я так одинока,

Моя душа как водоросль,

Что от корней отрезана

И по волнам плывет.

Где-то внизу на равнине Мусаси медленно и мерно зазвонил колокол, словно указывая заблудшим душам дорогу в темноте. Когда его мрачный звон перестал вибрировать в неподвижном воздухе, Кошечка уже спала.

Кто-то едва заметно коснулся пальцами ее плеча, и в то же мгновение Кошечка, словно подброшенная вверх пружиной, села в своей постели. В следующее мгновение она уже стояла в противоположном углу маленькой комнаты, держа в руке тяжелый посох, занесенный для удара. Китовая ворвань в ночнике выгорела, и от тусклого света коптилки осталась лишь вонь. Кошечка напряженно всматривалась в темноту, стараясь разглядеть того, кто попытался напасть на нее.

— Не убивайте меня, благороднейший и сиятельный принц! — Молоденькая работница Гадюки загораживалась одеялом, нащупывая свою сброшенную одежду. — Я надеялась, что вы окажете мне благосклонность. Любовь ваша приобщила бы меня к вашей святости, и я была бы уверена, что в будущем стану матерью.

— Уходи, дитя.

Кошечка знала, о чем теперь говорит вся деревня. Крестьяне единодушно считали, что молодой красивый заклинатель духов выше их по рождению, но не могли прийти к согласию насчет ранга его знатности. Одни говорили, что комусо — незаконный сын могущественного вельможи, другие — что он принц и пытался покончить счеты с жизнью вместе со своей возлюбленной. Но не сумел и оставил ее одну на пути в Западный рай. Некоторые даже предполагали, что за обликом молодого священника прячется дух трагически погибшего юного князя Ёсицуне, который все еще убегает от своего жестокого брата.

Работница поспешно вышла из комнаты. Оставшись одна, Кошечка положила посох на место и снова свернулась под одеялом в клубок, подтянув к подбородку колени.

Она проснулась только перед самым рассветом, когда Окё, чувствовавшая себя намного лучше, чем вчера, внесла в комнату поднос с едой. Женщина, осведомившись о здоровье Кошечки, поставила поднос рядом с тюфяком и, поклонившись, вышла. Кошечка оделась, села, скрестив ноги, перед подносом и стала хмуро разглядывать жалкий завтрак — кучку маринованных овощей и чашку горячей воды, куда для запаха была брошена горстка жареного проса.

Она едва не кликнула Окё, чтобы посетовать ей на скудость еды, но потом вспомнила о празднестве, которое наверняка опустошило кладовую этого дома. Кошечка не сомневалась, что хозяева предложили ей лучшее из того, что осталось на столе после вчерашнего обильного угощения.

— Доброе утро, — в комнату вошел Гадюка.

Он низко поклонился и сел с такой осторожностью, словно боялся, что его глаза выпадут из глазниц и укатятся в дальний угол, если он слишком сильно качнет головой. Носильщик, смущенно кашлянув, занялся своей трубкой, а Кошечка взяла палочки и принялась за еду.

— Прошу прощения за отсутствие удобств, сэнсэй, заговорил Гадюка. — Мой бедный дом не достоин особы с вашими добродетелями. Надеюсь, наша пьяная болтовня не рассердила вас и не помешала вашему отдыху.

— Я спал прекрасно, — с этими словами Кошечка подхватила палочками последний кусочек редьки и проглотила его. Потом она мелкими глотками выпила воду.

— Мы с напарником сегодня отнесем вас обратно на Токайдо. Мне очень жаль, что я задержал вас и отвлек от дел.

— Спасибо.

— Мы доставим вас к броду Ягути.

— Но там ведь, кажется, есть и паром.

— Местные жители пользуются бродом. И потом, если человека преследуют враги, возле брода у него меньше шансов встретиться с ними.

— Доставьте меня к парому.

Что знает о ней Гадюка? Почему он вдруг заговорил о врагах? Впрочем, это неважно.

«Пора заставить тень сдвинуться. Пора нанести врагу удар и заставить его ответить, чтобы оценить его силу», — подумала Кошечка.

— Конечно, мы так и сделаем, почтенный монах, — тут Гадюка поклонился. — Тот, кто так молод и добродетелен, как вы, наверняка не имеет врагов.

Он опустил руку в складку своей куртки и вынул оттуда тряпичный мешочек.

— Негодный носильщик каго, у которого на руке выколот дракон, приносит глубочайшее извинение за то, что он грубо оскорбил вас у заставы Синагава, посылает вам эти жалкие несколько монет в дар за вашу святую работу и чистосердечно умоляет о прощении, хотя знает, что не заслужил его.

— Но откуда?.. — Кошечка была поражена: она ни словом не обмолвилась о носильщике, бросившем собачий помет в ее чашу для подаяний. Гадюка ответил взмахом руки, выражавшим твердое нежелание говорить на эту тему.

— Перед вами много ри пути, уважаемый монах, — продолжил он. — На каждом перекрестке дороги могут околачиваться лисы-оборотни, черти и воры, и все они хотят причинить человеку зло. Может, вот эта вещица сослужит вам как-нибудь хорошую службу.

И он подал Кошечке что-то небольшое, также завернутое в тряпицу. Развернув ткань, Кошечка увидела короткую палку, выточенную из сандалового дерева, размером чуть длиннее ладони с большими утолщениями на обоих концах. Палка выглядела безобидно, но это было оружие.

— Почему ты думаешь, что я умею пользоваться яварой[16]?

— У вас выговор потомственного воина, сэнсэй, вот я и решил, что вы знаете, как с ней обращаться.

— А что ты сам делаешь с ней?

Гадюка поклонился, скрывая улыбку, которая относилась к его воспоминаниям, а не к Кошечке:

— Даже у грязеедов есть свои тайны.

ГЛАВА 14

Путь смерти

Кошечке показалось, что ее сложили как веер, когда засунули в крошечный каго, а потом стали старательно трясти. Она обвязала рот и нос головной повязкой, чтобы укрыться от пыли, и подумала, что Гадюка и Холодный Рис с веселыми шутками донесли бы ее и до самого Киото, если бы она могла выдержать такой путь.

Но она знала еще и другое: если носильщиков поймают на какой-нибудь правительственной заставе вместе с беглянкой, их обезглавят, а головы выставят на рыночной площади, словно две дыни. Кроме того, без сменщиков эти здоровяки при всей своей силе в конце концов утомятся. И потом, проезд до Киото стоит немало, а денег у Кошечки почти нет.

Воспитатели с детства внушали Кошечке, что человек ее ранга обязан быть доброжелательным и справедливым, общаясь с представителями низших сословий. Она совсем не хотела навлечь беду на головы своих добровольных помощников и поэтому радовалась, что ее донесут только до реки Тама, протекающей сразу за Кавасаки.

Гадюка и Холодный Рис пробежали мимо группы паломников и обогнали караван тяжело ступавших вьючных пони. Каждый раз, когда им навстречу попадалась пара носильщиков с кого на плечах, оба приятеля кланялись им и кричали самые непочтительные приветствия. Пробегая мимо крестьянки, собиравшей в ведро лошадиный навоз, Гадюка хлопнул себя по заду и предложил принять и его вклад. Две бритоголовые монахини сунулись было к носильщикам с духовной беседой в обмен на пожертвования для своего храма. Те ответили «недощипанным курицам» целым градом непристойностей и только тогда поспешили дальше. Потом носильщики каго обогнали торговца, дремавшего на спине наемной лошади, и наконец выскочили на свободную от путников финишную прямую.

За рисовыми полями Кошечка разглядела смутные силуэты той кучки полуразвалившихся зданий, которая гордо именовалась заставой Кавасаки. Она крикнула — довольно громко, чтобы перекричать пение Гадюки и ритмичный звон колец своего посоха:

— Здесь мы расходимся!

— До речки еще пол-ри, монах! — пророкотал Гадюка.

— Я причинил вам уже достаточно хлопот. Пожалуйста, донесите меня вон до того леска. Там я выйду и больше не буду докучать вам.

Гадюка и Холодный Рис свернули на узкую тропинку, которая шла через сосновую рощу и густой частокол бамбуковых побегов высотой в человеческий рост. Тропа упиралась в огромную сосну, не туго обвязанную толстой плетеной веревкой из рисовой соломы. Эта веревка и сложенные по диагонали длинные полоски бумаги, свисавшие с нее, означали, что дерево считается священным. Над корнями сосны молния выжгла дупло продолговатой формы с волнистыми краями. Стихии превратили складки наростов вокруг дупла в подобие женских «тайных ворот».

Перед деревом стояли сотни маленьких красных ворот-торий[17]. Аромат курений исходил от благовонных палочек, воткнутых в мокрый песок. К ветвям соседних кустов были привязаны бумажки с молитвами женщин, просивших о любви, даровании детей или защите от венерических болезней.

Когда корзина оказалась на земле, Кошечка вылезла из нее и покрутила головой, разминая затекшую шею.

— Спасибо за помощь, друзья. Да благословит вас Будда, — и она поклонилась носильщикам. Мужчины вежливо поклонились ей в ответ.

Но Гадюка не спешил отвязать вещи комусо. Вместо этого он бросился на лесную суглинистую землю и прижался к ней лбом. Холодный Рис сделал то же самое. Он ничего не мог понять в странном поведении товарища, но ему было любопытно узнать, что будет дальше.

— Отвяжи мои вещи! — приказала Кошечка. Если Гадюка и понял, кто она, неважно. Худшее, что он сможет сделать, — это донести на нее, чтобы получить награду от князя Киры. Но Кошечка все равно собиралась схватиться со слугами своего врага.

Вместо того чтобы подчиниться, Гадюка потряс в воздухе тяжелой дубовой палкой.

— Считайте меня недостойным преемником Бэнкэя, славнейший генерал! Как и ему, дайте мне обломок скалы, и я останусь с вами!

— Преемником Бэнкэя? — Кошечка потрясенно смотрела на носильщика. Да, несомненно, Бэнкэя. «Значит, этот дурак считает, что я дух Минамото Ёсицунэ»[18], — подумала она.

— Вы молоды, красивы, переодеты монахом. Я сразу догадался, кто вы!

Гадюка, видимо, совершенно не хотел брать в расчет то обстоятельство, что прошло уже пять сотен лет с тех пор, как Ёсицуне был вынужден совершить сэппуку, уходя из-под руки своего безжалостного брата, чьи люди гнались за ним. Мало того, этот татуированный мужлан воображал себя верным спутником молодого героя — дерзким и задиристым монахом-великаном Бэнкэем.

«Болван! Надо бы сунуть тебя в самое пекло, чтобы отучить от привычки лезть в дела благородных людей!» — подумала Кошечка.

А почему бы и нет? Мужики для того и существуют, чтобы знатные люди распоряжались их судьбами. Удел крестьянина — верно служить феодалу и умирать в надежде на лучшую долю в будущей жизни.

Но тут Кошечка вспомнила хрупкую жену Гадюки и ясную улыбку, с которой та махала рукой вслед удалявшимся носилкам. Наставления отца о том, как надо обращаться со слугами, снова пришли ей на ум.

— Дальше я пойду один, — сказала Кошечка твердо. — Ты уже заплатил мне за все услуги, которые я нашел нужным оказать тебе. Тебе незачем впутываться в мои дела. Я еще раз прошу тебя — отвяжи мои вещи.

— Дураки как ножницы: годятся для дела, если знаешь, как ими пользоваться.

— Мне не нужны ни дураки, ни ножницы.

Кошечка старалась быть терпеливой, но она не привыкла, чтобы простые люди ей возражали.

Она холодно смотрела, как Гадюка возится с ее кладью, но тут носильщик, словно нечаянно, перевернул дорожный сундучок. Крышка короба откинулась, и на песок вывалились завернутое в тряпку лезвие нагинаты, банка с едой, которую собрала Окё, запасные сандалии, порошок от блох, сушеная скумбрия и бумажный дождевой плащ.

— Простите, князь, неуклюжего недоумка, — с этими словами Гадюка взялся за один конец тряпицы. Длинное лезвие влажно блеснуло у его ног. Гадюка наклонился, чтобы поднять меч, но Кошечка опередила неповоротливого атлета. Приставив изогнутый конец лезвия к горлу носильщика, она шаг за шагом оттесняла его назад, пока он не прижался спиной к сосне. Струи дыма от благовонных палочек обвивали лодыжки спорщиков, напоминая изящных домашних кошек, трущихся у ног хозяев.

— Не играй со смертью, мужик! — прошипела Кошечка. — Ты злоупотребляешь моей добротой. Я дарю тебе жизнь только ради твоей несчастной жены, дурак! — По-прежнему разъяренная, она немного отклонила лезвие. — А теперь убирайся с моих глаз, наглец!

— Князь…

— Убирайся прочь!

Гадюка гибким скользящим шагом пробежал мимо Кошечки и бросился на землю возле своего каго. Если носилки и могли служить защитой, то очень хрупкой, но Холодный Рис уже лежал под ними, решив, что дух непременно отрубит голову его товарищу. Сам он распластался на земле, как большая неуклюжая лягушка.

— Князь, сложить мои жесткие губы для почтительных слов так же невозможно, как расправить занавеску в ветреную погоду, — заговорил Гадюка. — Если вы отказываете мне в чести сражаться за ваше дело, окажите мне другую честь — избавьте меня от мучений жизненного пути!

И, по-прежнему лежа ничком на земле, Гадюка вытянул шею, подставляя ее под клинок Кошечки. Носильщики замерли, ожидая смертоносного свиста стали. Молодой священник был разъярен и, как самурай, имел право зарубить обоих безродных крестьян на месте.

Кошечка невольно вздохнула: наглость и прилипчивость этого идиота раздражали ее.

— Ладно, я заключу с вами сделку, — сказала она голосом, в котором еще звенела неостывшая злость.

Гадюка стоял на коленях, по-прежнему вытянув шею.

— Это дело связано с риском.

— Я буду счастлив пойти на любой риск, служа вам, князь.

— Вам придется рискнуть только вашим потрепанным каго.

Кошечка протянула Гадюке мешочек с серебряными монетами и связками медяков — плату за изгнание злого духа. Когда носильщик отрицательно мотнул головой, она высыпала деньги на циновку, лежавшую на дне корзины.

— Я не могу принять от вас деньги, князь.

— Это цена вашего каго: вы бросите его у парома.

Кошечка сдернула железный колпачок с верхнего конца посоха, отвинтила пробку, вытряхнула из открывшейся полости древко нагинаты и вставила широкий конец клинка в предназначенную для него прорезь. Потом она отыскала в сундучке тонкую веревку и стала обматывать ею собранное оружие.

— Я тоже не могу оставить себе эти деньги: мой долг перед вами слишком велик.

Гадюка ошеломленно смотрел на кучку денег.

Кошечка закончила свою работу и холодно взглянула на носильщика. Ее ноздри вздрогнули от нового приступа бешенства.

— Если ты не возьмешь деньги, наглая дрянь, я своим проклятием лишу тебя мужской силы!

Гадюка открыл рот, потом закрыл его. Осторожно, косясь на грозного священника, он подобрался к своему каго и собрал монеты с циновки.

Кошечка таким образом осталась совсем без денег, но об этом она думала меньше всего. Мусаси учил, что Путь воина — путь смерти, и Кошечка знала: чтобы хорошо сражаться, ей нужно нечто большее, чем простая готовность умереть, — жизнь и смерть должны стать ей безразличны. Наставник Кошечки Оёси однажды сказал ей: «Убить человека трудно лишь тогда, когда хочешь сам остаться в живых».

Когда Холодный Рис и Гадюка, получив от Кошечки необходимые указания, наконец убрались со своими носилками в сторону Кавасаки, молодая женщина села, скрестив ноги, под священной сосной и стала глубоко дышать, впитывая ки — жизненную силу пространства, и наполняя этой силой свое тело, как пустой сосуд. При выдохе она чувствовала, как вдавливается ее диафрагма, перегоняя энергию в живот — вместилище духа.

Туда же, в низ живота, провалились ее мысли и затихли. Кошечка воспринимала окружающий мир, но ничто в нем уже не затрагивало ее. Ей казалось, что она стала легкой, как перышко, и парит в воздухе на струйке собственного дыхания.

ГЛАВА 15

Рыбы на веревке

Селение Кавасаки находилось в таком месте, где путники редко задерживались на ночь. Обычно они оставляли здесь только пыль, принесенную из дальних провинций, и экскременты в отхожих местах, которые крестьяне специально оставляли вдоль дороги.

Одноногий нищий сидел на потертой квадратной циновке недалеко от парома. Через дорогу от него располагалась чайная лавка открытого типа. Нищий бил деревянным молотком по заменявшей колокол металлической пластине, извлекая из нее равномерный оглушительный грохот. С тех пор как Гадюка и Холодный Рис пришли сюда, этот человек, не переставая, читал нараспев сутры.

— Мне так стыдно подавать вам этот плохой чай, — извинилась хозяйка лавки, подходя к приятелям с подносом, который она несла высоко над головой, чтобы не осквернить напиток своим дыханием. Она поставила свою ношу рядом с носильщиками и пояснила: — Урожай в этом году пострадал от тайфуна.

— Что вы, вашему чаю небо радуется, — вежливо похвалил напиток Гадюка, поднимая чашку.

Мужчины восседали, болтая ногами, на широкой скамье. Их каго стоял возле навеса, под которым укрывались люди, ожидавшие парома. На опорный шест носилок были наброшены две пыльные циновки.

— Не надо ли вам еще чего-нибудь, старшина? — Гадюка был оябуном, то есть старшиной братства носильщиков каго на этом участке дороги Токайдо.

— Не могли бы вы изложить нам последние новости, госпожа Кику?

— Конечно, могу!

Госпожа Кику — это имя означало «хризантема» — уродилась такого маленького роста, что вынуждена была дважды подворачивать подол своего платья из полосатой хлопчатобумажной ткани — иначе оно волочилось бы по земле. Хозяйка лавки была очень застенчива, но вспыхнула от радости при возможности побеседовать с важными людьми.

— Здесь прошла шайка каких-то мерзавцев, — тихо заговорила она. — Эти люди ждали чего-то целый день в гостинице «Полная луна», потом оставили там трех человек, а остальные двинулись дальше. Эти трое сидят в «Полной луне» как жабы, они выпили там все сакэ и без конца жалуются то на одно, то на другое.

— Кого же они ждут?

Лицо Кику просияло: начиналась самая интересная часть рассказа. Она огляделась, наклонилась над подносом и заговорила еще тише:

— Разбойника! Это страшный человек! — Женщина была в восторге от того, что к Кавасаки приближается такая знаменитость. — Прохожие из Эдо говорят, что Восточная столица полна слухами о нем. Он одной левой рукой победил множество врагов и сжег половину веселого квартала. Говорят, он очень красив и может даже переодеться женщиной.

— А кто же его враги?

— Я не знаю, но слышала, что это дурные люди. И еще я слышала, что этот одинокий воин хочет уничтожить их и раздать все их золото беднякам.

— Это правда?

— Это то, что я слышала.

— Спасибо. — Гадюка с улыбкой поклонился. — Сейчас мы допьем чай и больше не будем беспокоить вас.

— Вы здесь никого не беспокоите, старшина Гадюка, — и Кику, стуча высокими гэта, с поклоном удалилась, вернувшись к сводчатой печи, на которой посвистывал закипающий чайник.

Гадюка вспомнил, как выглядел оставленный в роще таинственный молодой князь. Стройный, строгий юноша в одежде священника молился у подножия сосны в облаке дыма от благовоний.

— Все это для нас как пожар за рекой, — пробормотал Холодный Рис, нагнувшись над своей чашкой. — Я хочу сказать, что это нас не касается.

— А по-моему, дружок, это интересно.

— Молодой князь приказал нам оставить каго возле парома и исчезнуть, — упрямо скривился Холодный Рис. Он пытался удержать Гадюку от безрассудных поступков, хотя и знал, что это бесполезно.

Гадюка только улыбнулся товарищу, тоже пряча лицо над чашкой чая. У него были друзья в отокадатэ — городском ополчении Эдо, отрядах простых людей, сражавшихся против разорявших их дома самураев и знаменосцев. Он побывал в стольких уличных стычках, что его друг не смог бы их сосчитать.

— Спорить с тобой все равно что тыкать пальцем в кучу отрубей, — недовольно проворчал Холодный Рис.

— Кто из них осведомители, как ты считаешь? — спросил, не обращая внимания на его слова, Гадюка, рассматривая людей, сидевших на скамьях под соломенной крышей.

— Откуда мне знать?

— Смотри, — вдруг произнес Гадюка. — Наш молодой князь идет сюда.

Он пошарил руками возле своих голых ног, проверяя, близко ли стоит его дубовая подпорка для каго.

Через квадратную смотровую решетку своей шляпы Кошечка увидела Гадюку почти в тот же миг, когда он увидел ее. «Болван!» — пробормотала она.

Кошечка на секунду пришла в бешенство: этот человек опять посмел ослушаться ее! Что ж, будь что будет. Если упрямый носильщик так хочет соединиться с Буддой, она не станет ему мешать.

Крепко сжимая в руке посох, Кошечка медленно шла вдоль пыльных и сухих коричневых рисовых полей, простиравшихся к западу от Кавасаки. Готовясь действовать, женщина связала рукава за спиной. Из-под своей шляпы она внимательно рассматривала будущее поле боя — несколько жалких лачуг, выходивших фасадами прямо на дорогу и видневшуюся за ними пристань. Деревня казалась пустой, если не считать суеты у парома.

Путешественники, переправившиеся в Кавасаки с другого берега реки, разбредались в разные стороны. Некоторые из них усаживались отдохнуть в тени высоких деревьев, другие находили приют в дешевых чайных домах, третьи продолжали свой путь. Кошечка вздрогнула, когда какой-то торговец подошел к Гадюке и попытался нанять его каго.

— Ты больно жирный. Ходи пешком — тебе полезно, — насмешливо ответил клиенту носильщик.

Кошечка предоставила Гадюке продолжать перебранку и перевела взгляд на пару вьючных лошадей, мешавших новым пассажирам грузиться на плоскодонное судно. Лошадей можно было переправить только поодиночке, но ни одна из них не хотела ступить на палубу лодки первой, и животные не слушались погонщика. Дожидаясь, пока ситуация разрешится, путники болтали или рылись в своих тряпичных узлах, отыскивая надежно укрытые в них туески с редькой или рисовыми пельменями. Дети, торговавшие сладкими бобовыми пирожками, соломенными сандалиями и зубочистками, толпились вокруг них.

Мальчик Дзосу продавал чай со своего переносного лотка. Увидев комусо, он заволновался. Несколько грубых людей из Эдо и странный ронин из Тосы расспрашивали его о молодом красивом «священнике пустоты». Они могли появиться в любой момент. Дзосу, конечно, ничего им не сказал: он чувствовал себя в большом долгу перед молодым монахом, памятуя о прекрасном будущем, которое тот предсказал ему всего за шесть медных монет.

Нищий на дороге перестал петь и бить по листу металла. Он накинул на шею ремни, на которых носил свой «барабан», пересыпал горстки медяков из чаши для подаяния в рукав, оплел четками запястье, потом свернул циновку и сунул ее под мышку. Опираясь на посох, бродяга поддернул свою накидку, заправил ее подол за пояс и запрыгал прочь на своей единственной ноге.

«Вот кто следит за мной!» — подумала Кошечка. Теперь ей надо было только дождаться, пока нищий предупредит своих нанимателей.

Толпа, скопившаяся у парома, состояла из людей, которых обычно полным-полно на Токайдо. Переправы через речку ожидали погонщик с двумя лошадьми, пара приказчиков в одеждах паломников, сводник, находящий проституткам клиентов за проценты с их заработка, ростовщик, принимающий вещи в заклад, чистильщик канав с метлой и совком и два преуспевающих посредника при торговле рисом в окружении сопровождающих лиц. Эти дельцы прибыли из Китахамы, торгового квартала города Осаки, где, как утверждают, деньги текут вдоль пристаней и катаются по улицам.

Посадки ожидали также три женщины, которые направлялись в большой храмовый комплекс, построенный в честь святого Кобо Дайси на другом берегу реки, и молодой художник с запада, рисовавший на бумажных фонарях монаха Бэнкэя, бредущего по мосту Годзо. Готовые работы он расставлял для просушки на днище перевернутой кадки.

Художнику было семнадцать или восемнадцать лет — примерно на год меньше, чем Кошечке. На голове юноши красовалась повязка, собранная в складки на щеках и завязанная под нижней губой. Так покрывали голову крестьяне, но то же делали люди, желавшие скрыть свое лицо.

Дзосу, как будто случайно, подошел к Кошечке:

— Не хотите ли чаю, ваша светлость?

— Спасибо, да, — ответила она.

— Берегитесь! — чтобы заглушить свой голос, Дзосу колотил деревянным лотком по ведру. — Несколько человек ищут священника, похожего на вас, и желают ему зла.

— Спасибо тебе за доброту к постороннему человеку! — с поклоном поблагодарила Кошечка, приняла из рук мальчика маленькую чашку и выпила чай с таким видом, словно все идет как положено.

Увидев, что комусо не дрогнул, Дзосу пошел за ним, держась на почтенном расстоянии. Он обшаривал взглядом широкое обмелевшее русло реки, ее берега, заросшие густым кустарником, и подскочил на месте от неожиданности, когда Кошечка, ударив посохом о землю, заставила зазвенеть железные кольца.

— Позвольте мне предсказать вам судьбу, благородные господа, — сказала она. — Ваше будущее написано на ваших лицах.

Торговцы рисом не обратили на попрошайку внимания. Они восседали на своих дорожных сундуках, попыхивая трубками, и беседовали о недавнем тайфуне, который принес им богатство, вызвав нехватку еды в окрестностях Эдо.

— Позвольте мне осмотреть ваше лицо. — Кошечка остановилась возле художника. Узор на хакама юноши был обычным для жителей окрестностей Ако, любивших расписывать ткани оранжевыми, синими и желтыми клетками, и молодая женщина хотела заставить художника заговорить, чтобы выяснить, подтвердит ли его выговор ее предположения.

— Ваши брови, господин, обещают вам долгую жизнь.

Художник недовольно замахал на прорицателя рукавом и попытался увернуться от его взгляда, но бродяжка не отставал:

— Обратите внимание, уважаемые господа: волоски на концах бровей этого человека растут гуще, чем в их начале.

Женщины, дожидавшиеся парома, и несколько детей, торгующих мелочами, подошли ближе, чтобы взглянуть на брови художника. Тот еще больше забеспокоился, но, ничего не произнося, вдруг встал, перевернув при этом банку с водой и уронив кисти на прибрежный песок, потом, связав рукава куртки за спиной длинным шнуром, опять опустился на колени.

— Пожалуйста, сэнсэй, окажите мне честь — прочтите мое будущее, — попросила одна из женщин. Она и обе ее подруги то и дело хихикали, прикрываясь рукавами. Им было весело: перемена обстановки и свобода от повседневной рутины опьяняли паломниц.

Кошечка сняла шляпу, поставила посох и сундучок на землю, прислонив их к одному из угловых столбов навеса. Потом внимательно рассмотрела лицо женщины.

— У вас длинный череп и широкий подбородок. Это значит, что ваша стихия — огонь.

— Это хорошо или плохо, монах?

— Это означает, что вы обходительны, но вспыльчивы.

— Все правильно, это про тебя! — засмеялись подруги.

Краем глаза Кошечка увидела, что трое слуг князя Киры торопливо бегут по истоптанной множеством ног тропе к причалу.

— Ваш звонкий голос и худоба показывают, что ваша вторая стихия — дерево, — продолжала она, не моргнув глазом. — Возможно, после тридцати лет к вам придут успех и слава.

Дзосу издал негромкое восклицание, но Кошечка словно не слышала его. Она низко поклонилась, принимая в дар десять медных монет, брошенных женщиной в чашу для подаяния. Пока две кумушки поздравляли свою подружку со счастливой судьбой, предсказательница повернулась лицом к людям Киры:

— Позвольте мне прочесть и ваше будущее на ваших лицах, благородные господа.

Посланцы Киры были поражены: они ожидали, что комусо убежит или, по меньшей мере, испугается. Но Кошечка следовала совету Мусаси — передавай свое состояние врагу, как зевающий человек передает окружающим свою сонливость.

— Вот вы, сударь… — она ткнула пальцем в вожака. — У вас маленькие серые уши. Это плохой признак.

— Идем с нами! — Наемники вытащили из ножен длинные мечи. Паромщик, путники и маленькие торговцы тут же бросились к чайной лавке. Только молодой художник остался на месте, сжимая в руках кисти.

Холодный Рис стоял у стены чайной, стиснутый обступившей его толпой. Гадюка по-прежнему сидел на скамье, болтая ногами. Он держал свою палку наготове, но начинал догадываться, что молодому князю вряд ли понадобится помощь.

— Серые уши означают, что вы не умеете хранить тайну, — с этими словами Кошечка откинула край циновки, лежавшей на опорном шесте каго, ослабила привязанные шнуры и сняла с шеста нагинату в шесть сяку. — А ваш нос… современные гадатели, по-моему, давно не обращают достаточного внимания на носы… — Сжимая древко нагинаты в руках, Кошечка двинулась по кругу влево.

Дочь князя Асано изучила многие составные части Пути воина, но из всех боевых искусств она серьезно занималась только одним. Княжна училась владеть нагинатой с малых лет — с тех пор, как смогла приподнять маленький детский вариант этого оружия.

Нагината была тяжелым оружием, но Кошечке было приятно ощущать ее тяжесть в руках. Год праздной, изнеженной жизни в Ёсиваре вдруг показался ей одним мгновением. В ушах молодой женщины зазвучал спокойный голос наставника Оёси, обучавшего ее Небесному пути. Теперь она была рада, что советник отца заставлял ее упражняться со многими видами нагинат, не желая, чтобы она слишком привыкала к какому-нибудь из них в отдельности.

Княжна Асано высоко вздернула подбородок и взглянула прямо перед собой. Ее ноздри вздрагивали: она чувствовала, как поток энергии поднимается от ее ступней к голове. Она стояла в трех сяку от наемников князя Киры, и те немного встревожились. Но Кошечка видела, что они не считают ее опасной.

— У вас орлиный нос… — Она повернулась к вожаку тройки, отвлекая внимание остальных противников, продолжая при этом двигаться так, чтобы солнце оказалось у нее справа.

Мусаси писал: «Заставь врагов выстроиться на одной линии, словно нанизываешь рыб на веревку. А когда они встанут в ряд, рази, не давая им времени для маневра».

Неожиданно для врагов она издала боевой крик, повернувшись, со свистом выдохнула воздух и передвинула выше кисть ведущей руки. Поскольку удары нагинаты наносились не верхней, а нижней рукой, подготовка к ним была мало заметна. Поэтому второй воин Киры даже не успел отшатнуться, когда длинное изогнутое лезвие описало полукруг.

В следующий миг Кошечке показалось, что время остановилось: она увидела изумление на лице врага, когда лезвие глубоко вонзилось в его правое плечо. Слуга Киры выронил меч, из разреза фонтаном брызнула кровь. Кошечка рывком выдернула клинок из раны и почувствовала слабое содрогание древка, когда сталь «отлипала» от тела врага. Теперь ее существо отключилось от всего, кроме схватки: в нем не осталось ни одной сознательной мысли, ни страха, ни восторга.

Шаги Кошечки стали мелкими и быстрыми. Она наступала и поворачивалась с такой скоростью, что глаза наблюдателей не могли различить ее отдельных движений. Длинное лезвие нагинаты описывало сверкающие круги, когда дочь князя Асано нападала или отбивала атаки противника. Ее руки словно порхали по гладкому древку, перехватывая его то ниже, то выше.

Порой Кошечка наносила резкие горизонтальные удары, направленные на голени врагов, и воинам князя Киры приходилось подпрыгивать, чтобы не остаться без ног.

Краем глаз Кошечки заметила, что молодой художник бежит к ней с мечом, который он выхватил из-под спальной циновки. Когда юноша добежал до княжны, она перевернула нагинату и концом древка ткнула художника в нос быстрее, чем мог различить взгляд. Кошечка услышала треск дерева и хруст хрящей. Глаза художника широко раскрылись от удивления и обиды, он упал на песок и остался недвижен.

Третьему слуге Киры Кошечка отрубила ладонь вместе с мечом. Раненый, шатаясь, вошел в чайную лавку. Собравшиеся там люди испуганно расступились перед ним. Здоровой рукой он смахнул с жаровни чайник и сунул обрубок, из которого хлестала кровь, в щель между прутьями решетки. Угли зашипели, от них пошел пар, послышался запах горящего мяса. Хозяйка лавки пронзительно закричала.

— Ох ты! — Гадюка теперь подобрал ноги под себя и, не отрываясь, смотрел на бой, посасывая соломинку.

Вожак наемников попытался сделать большой прыжок в сторону Кошечки, надеясь приблизиться к ней настолько, чтобы пустить в ход меч. Она снова перевернула свое оружие — и кривой клинок срезал ухо врага у самого основания. Слуга Киры мгновенно растерял всю свою храбрость, повернулся спиной к противнику и бросился бежать. Дочь князя Асано нанесла ему второй, горизонтальный, удар по ногам, перерезав сухожилия на обеих лодыжках.

— Древние китайские гадатели писали, что человек с носом, похожим на клюв орла, выклевывает сердце другим людям! — крикнула она вслед уползавшему врагу.

Горсть монет, подаренных ей паломницей, Кошечка бросила на палубу парома. Она не знала, сколько стоит переправа — придется перевозчику удовлетвориться такой платой. Потом княжна повернулась к чайной лавке. Гадюка и Холодный Рис, не дожидаясь появления властей, благоразумно покинули Кавасаки, прихватив каго. Гадюка, должно быть, понял, что молодой князь не нуждается в помощи, а посему решил не нарываться на неприятности. Кошечка поставила нагинату вертикально и, тяжело дыша, оперлась на свое оружие.

— Паромщик! Перевези меня на тот берег! — крикнула она громко.

ГЛАВА 16

Промерзший до костей

Хансиро сидел, скрестив ноги, под сенью шатра, который соорудил из соломенной циновки, накинув ее на бамбуковый столб и подперев палкой с развилкой на конце. Заросли ивы, где он коротал время по соседству с большим бронзовым колоколом, висевшим под деревянным навесом с загнутыми вверх краями, окружали брод Ягути, находившийся выше Кавасаки по течению реки. Заросли не защищали Хансиро от холода, ибо ветер дул с противоположной от них стороны.

Здесь время от времени останавливались запыленные путники. Они зачерпывали воду из маленького, выложенного камнем водоема перед колоколом и ополаскивали руки и рот, очищая себя для священного обряда, потом исполняли сам обряд — то есть ударяли в колокол, потянув за веревку, привязанную к языку. Низкие гудящие звуки отдавались у Хансиро в груди.

Ронин из Тосы мог бы остановиться в игравшей роль гостиницы лачуге у брода, но знал, что она полна блох. К тому же сыщик предпочитал сам подстерегать того, кого ищет, а не нанимать для этого других людей. Поэтому временное убежище под голыми, стучащими друг о друга ветвями заменяло ему дом уже три дня. И, правду сказать, у него теперь, как говорится в старой поговорке, «чесались зубы» — так он был раздражен.

Хансиро осуждал свое нетерпение. «Время — иллюзия ума», — напоминал он себе.

Прошлое уже не существует, будущее еще не существует. Единственная реальность — настоящий момент. Но настоящий момент оказался чересчур холодным.

Хансиро, сидевший у самого ограждения, укреплявшего берег реки, наклонился и опустил в быструю воду трубку из зеленого бамбукового междоузлия, подбросил ивовых веток в маленький костер, который он развел между тремя плоскими камнями, потом поставил обрезок бамбука на эти камни и придвинулся ближе к огню, чтобы согреться. Пока вода закипала, Хансиро занялся починкой расползшегося по шву носка. Иглу он проталкивал через плотную ткань ногтем большого пальца, потом завязал узел, перекусил хлопчатобумажную нитку, обмотал ее остаток вокруг иглы и уложил инструмент в инро — имевшую много отделений лакированную коробочку для мелочей, которая висела у него на поясе. Наконец он натянул носок на ступню и обулся.

Через некоторое время Хансиро насыпал немного заварки на дно маленькой узкой чашки цилиндрической формы. Затем, чтобы не обжечься, обернул головной повязкой бамбуковую трубку, снял ее с огня, залил заварку кипятком и подержал чашку в своих заскорузлых ладонях, давая чаю настояться и наслаждаясь шедшим от него теплом.

На середине глубоководья четыре носильщика требовали дополнительной платы за перевоз с огромного борца. Хансиро слышал, как они жаловались, что он слишком тяжел, и грозили перевернуть носилки и вывалить клиента в ледяную воду.

Эта уловка существовала уже много лет, а поскольку у всех пятерых, вместе взятых, мозгов было меньше, чем может уместиться в чашечке для сакэ, ссора выглядела очень смешно. Но Хансиро она не развеселила.

Ивовым прутом сыщик начертил на песке круг. Рисунок получился перекошенным. Тест на ясность ума. Хансиро не справился с ним. Он вздохнул.

Женщина, которую он искал, мешала ему сосредоточиться, нарушала ритм его мыслей. Куда она могла деться? Как она могла исчезнуть на малом отрезке дороги длиной в несколько ри? Потерять ее — все равно что потерять муравья на веревке колокола.

О том, что беглянка могла свернуть на запад и двинуться через горы, нечего было и думать: горы слишком круты, путеводителей по ним никто не составлял, их ущелья кишели разбойниками. Может, она отправилась дальше по морю или наняла лодку, чтобы переправиться через реку в каком-нибудь другом месте? Правда, Хансиро знал, что люди Киры опросили всех рыбаков между Эдо и Ягуто, и ни один из владельцев лодок не сказал, что видел ее. Слуги Киры плохо владели мечами, зато очень хорошо умели нагонять страх на простой люд.

Одно из доказательств их умения устрашать было налицо: они, похоже, снова побывали у Ситисабуро и, похоже, основательно освежили его память — посланцы Киры теперь расспрашивали о комусо, «священнике пустоты».

Хансиро знал также, что люди Киры еще не схватили Кошечку: трое из этих болванов дежурили в Кавасаки, а двое скучали без дела здесь, у брода, в тени навеса, растянутого над колодцем. Они играли в кости, сидя на корточках, и при этом отчаянно чесались: сказывался ночлег в гостинице.

Хансиро продолжал спокойно и по порядку анализировать обстановку. Он пытался мысленно проникнуть в душу и тело маленькой беглянки и разместить там свой разум так же удобно, как ногу в носке, но обнаружил, что это ему не удается.

Хансиро оставил у парома мальчика следить за происходящим, но до сих пор не получил сообщения о странствующем монахе, подходившем под описание Кошечки. Может, она сменила костюм? Может, какой-нибудь сводник похитил ее или уговорил вернуться к прежнему занятию? Возможно, ее продали, и теперь она снова сидит, словно в клетке, в одном из публичных домов Эдо, но Хансиро сомневался в этом.

Он привык отыскивать за внешней стороной событий их суть и успел пересмотреть свое первоначальное мнение о беглянке. Эту женщину окружали таинственные происшествия, и у нее была нагината. Хансиро знал — княжна не даст схватить себя без боя. А любой случай такого рода тут же стал бы главной темой пересудов на дороге Токайдо.

И Ситисабуро, и старая торговка жареными угрями утверждали, что молодая женщина была одна, но они могли ошибиться. Возможно, неизвестные сообщники спрятали ее. Хансиро решил, что это объяснение сложившейся ситуации является наиболее разумным.

Он вынул из складки куртки синий шелковый узел и развязал его. Черные волосы, лежавшие на ткани, по-прежнему тускло блестели. Хансиро поднес шарф к лицу и потянул носом воздух. Волосы больше ничем не пахли. За три дня, прошедшие с тех пор, как их хозяйка рассталась с ними, они потеряли ее аромат. Теперь они ни о чем не говорили Хансиро. Он снова обернул волосы шарфом и положил сверток в рукав.

Тем же ивовым прутом сыщик начал писать на песке старое стихотворение, которое пришло ему на ум. Там говорилось о трех невозможных вещах.

Невозможное:

Куртизанка, что не лжет,

Полная луна

В последний день месяца

И квадратные яйца.

Начертание даже таких глупых строк успокоило Хансиро. Оно упорядочило то, что начинало превращаться в беспорядок. Сыщик снова начертил круг, и на этот раз рисунок получился симметричнее.

Ветер теребил рукава Хансиро, проникал за ворот его старого плаща. Он стер глупое стихотворение и написал другое, принадлежавшее знаменитому Басё:

Соленый лещ

На прилавке рыбника

Промерз до костей.

Хансиро чувствовал себя этим лещом — замерзшим и ожидающим.

— Тоса! — Его маленький соглядатай пробирался между кучками путников, договаривавшихся с носильщиками о цене. Мальчик пересек полоску песка, вбежал в ивовый лесок и, осторожно обогнув стихи, опустился перед Хансиро на колени: — Тоса, священник пришел к парому. Четыре человека напали на него.

Хансиро поскреб пальцами щетину на подбородке и долго смотрел за реку. Он переоценил княжну Асано: она попала в ловушку, устроенную людьми Киры.

— Он победил их всех, хозяин.

— Один?

— Да.

Хансиро присвистнул не то от удивления, не то предупреждая мальчика, чтобы тот не лгал. Маленький помощник прежде никогда не обманывал его. Не делает ли он это теперь?

— Он сражается нагинатой. — Тут мальчик вскочил на ноги и стал размахивать руками так, что воздух засвистел вокруг него, изображая Кошечку в бою. — Его уже прозвали Молодой дьявол. Говорят, что это дух Ёсицуне и что он учился сражаться у горных демонов.

Мальчик был просто очарован молодым героем, который по возрасту не слишком отличался от него самого, сумел одолеть трех самураев и одного расписывателя фонарей, умеющего обращаться с мечом.

— Возможно, это был другой комусо?

— Я думаю, хозяин, это именно тот человек, которого вы ищете. Вся деревня всполошилась, словно толпа сумасшедших, искусанных шершнями. Судья выкрикивает людям последние новости, не успевая их написать.

Хансиро, пригнувшись, вылез из-под циновки и стал сворачивать ее вместе с той, на которой сидел.

— И что же там произошло?

— Он был велико… — Тут мальчик запнулся: он не хотел обидеть Хансиро, хваля другого воина. — Он защищался достаточно хорошо для своего возраста. Но, конечно, нагината — женское оружие. Она дает нечестное преимущество в бою против мечей.

Хансиро обвязал шнуром концы скатки, продел в образовавшуюся петлю голову и поправил лямку там, где она пересекла ключицу.

— Где они схватили его?

— Не схватили, — усмехнулся мальчик. — Они были очень заняты, подбирая с земли свои уши и руки, которые поотрубал Молодой дьявол. Он усыпал ими всю пристань.

— Это правда? — Хансиро сурово взглянул на мальчика: может, маленький хитрец смеется над ним.

— Самая сущая правда!

Хансиро протянул ему бумажный пакет с медными монетами:

— Куда он ушел потом?

— Не знаю, хозяин, — извиняющимся голосом ответил мальчик. — Кроме паромщика, никто не решился переправиться через реку с этим одержимым.

Через пару минут Хансиро, собрав свои небогатые пожитки, засыпал костер и повернулся, собираясь тронуться в путь.

— Хозяин, позвольте мне пойти с вами и быть вашим носильщиком сандалий. — Мальчик мечтал стать учеником Хансиро и встать под его руководством на Путь воина, но не смел просить о такой чести. — Я буду хорошо служить вам.

— Я не желаю никого таскать за собой.

— Пожалуйста, хозяин! Я ни о чем вас не прошу, даже о том, чтобы вы наставляли меня.

Хансиро знал, что именно этого и хотел мальчик, но у него не было никакой склонности к педагогике. Он не чувствовал необходимости передавать свои знания другим, во всяком случае за деньги. И кроме того, страна и так была битком набита безработными ронинами, которые объявляли себя мастерами той или иной школы боевых искусств и брались обучать новичков. Хансиро повидал многих раздутых от важности «сэнсэев» и решил, что из них такие же мастера боя, как из стрекозы — птицы.

— Я не могу взять тебя с собой. — Хансиро снова повернулся, чтобы уйти, затем смягчился. — Во время езды на быке мальчик ищет быка, — сказал он. — Когда сможешь объяснить это, найди меня.

— Да, учитель. — Мальчик так сосредоточился, что напрягся всем телом, но с трудом мог сдержать восторг. Он знал, что на решение загадки, которую загадал ему Хансиро, могут уйти годы, и горел от нетерпения сейчас же приступить к поискам ответа.

Хансиро долго смотрел на другой берег. Потом стер носком сандалии круги на песке и стихотворение Басё, засунул мечи за пояс, подтянул хаками и поправил на спине свернутые циновки. После этого он снял сандалии и таби, привязал их к поясу соломенным шнуром и шагнул в ледяную воду.

ГЛАВА 17

Видящий суть

На противоположном от Кавасаки берегу реки, на земле храма святого Дайси, в густой тени огромных кедров возле маленькой часовни сидела Кошечка. Она дрожала всем телом и никак не могла унять дрожь. Слезы лились ручьем из глаз, но Кошечка не замечала их. Сегодня она нанесла людям из самурайского сословия тяжкие увечья при большом скоплении народа.

Кошечка опасалась, что теперь, когда ее отец умер и она потеряла все свои права и привилегии, бывшую княжну Асано станут судить за содеянное не как знатную женщину, а как простолюдинку. Власти теперь не ограничатся тем, чтобы вынести официальное порицание и заключить ее под стражу в уютном доме кого-нибудь из знакомых. Нет, теперь Кошечку схватят, обезглавят над «ямой для крови» и выставят ее голову у дороги. Кошечка не боялась смерти, но приходила в ужас при мысли, что ее кончина окажется столь неприглядной.

Она не помнила, как очутилась здесь, не помнила, как пересекла реку, как миновала обнаженную в это время дня приливную полосу русла и оказалась в лесу. Кошечка помнила только лежащий на песке меч с отрубленной кистью, сжимающей рукоять, и человека, который полз по земле, а полоса крови тянулась за ним, словно разматывающийся ярко-красный сатиновый пояс.

Кошечка обхватила руками локти, пытаясь справиться с дрожью, сотрясающей ее тело, потом осторожно огляделась вокруг. Никого не видно. Территория храма святого Кобо Дайси[19] была обширной, и на ней размещалось не меньше пятидесяти строений. Хотя бодисатву Дзидзо-сама[20] любили в народе, эта маленькая часовня, судя по всему, посещалась редко.

Кошечка посмотрела на покрытую кровью нагинату, прислоненную к дереву, и задумалась: от этой улики надо избавляться. Она с трудом поднялась на ноги, разъяла свое оружие на составные части и понесла их к потемневшей от непогоды дальней стене часовни. Там она влезла на пожарную бочку с водой, поднялась на цыпочки и положила лезвие и древко нагинаты отдельно в бамбуковый водосточный желоб, который огибал карнизы молельни.

Затем дочь князя Асано сложила руки и помолилась за обе половины своего оружия. Они хорошо послужили ей. После этого она прошла к фасаду маленького храма. В глубине здания, за статуей Дзидзо, она смутно разглядела в темноте нагромождения позолоченных и украшенных резьбой деревянных изделий. Изображения богов, царей с синими лицами, больших цветов лотоса, обезьян и львов были свалены в одну кучу и забыты.

Молодая женщина просунула руку сквозь прутья оконной решетки и оставила в дар Дзидзо-сама свои четки, повесив их на выступ одного из светильников. Святой, как обычно, стоял в полумраке часовни в красном нагруднике и круглой шапочке, сжимая в руке посох паломника с железными кольцами. Звоном этих колец он разгонял на своем пути насекомых, чтобы не причинять им вреда. Улыбка, застывшая на каменных губах, утешала и ободряла. Когда Кошечка, почтительно пятясь, отступала от храма, ей казалось, что взгляд святого провожает ее.

Кошечка все еще продолжала плакать. Совет Мусаси: вынимая меч, всегда стремиться к уничтожению противника, — легче было принять умом, чем следовать ему в жизни. Соломенные чучела в тренировочном зале не истекали кровью, и уничтожение их не влекло за собой неизбежного и жестокого наказания.

Небольшой водопад, скатывавшийся с вершины холма, превращался ниже в маленький ручеек. Этот ручеек был забран в бамбуковую трубу и отведен к объемистому облицованному гранитом водоему, устроенному под сенью густых деревьев. На каменном бортике водоема лежал бамбуковый ковш. Кошечка зачерпнула меру холодной воды, затем ополоснула рот и омыла руки. Только теперь она заметила на своих ладонях красноту и ссадины — древко нагинаты сильно натерло их.

Потом Кошечка напилась и оглядела себя.

Шляпы и сундучка при ней больше не было: молодая женщина испытала такое возбуждение после схватки, что забыла их у паромного причала. Кошечка попыталась вспомнить, что находилось в ее сундучке, но не нашла в себе сил думать о вещах, связанных с недавним прошлым. Кроме того, шляпа все равно только повредила бы ей теперь: ее враги примутся искать комусо. И все-таки с открытым лицом Кошечка чувствовала себя менее защищенной.

Беглянка скинула потертое верхнее платье, сняла мешковатые штаны странствующего монаха и стащила с себя белое исподнее. Дрожа от холода, она пихнула нижнее белье в расщелину на склоне холма и завалила ее сухими сосновыми иглами. Верхнее платье Кошечка снова надела на себя, потом подпоясалась и ножницами обрезала широкий подол балахона, превратив его в куртку. Дрожащими пальцами Кошечка стала трепать свежеобрезанный край грубой ткани, чтобы придать ему надлежащий вид. После этой процедуры она разорвала штаны на полосы, обернула получившиеся обмотки вокруг своих длинных таби и закрепила их тряпичными лоскутами.

Затем Кошечка отвела в сторону бамбуковую трубку, из которой в пруд вливалась вода. Когда поверхность водоема стала гладкой, молодая женщина взглянула в нее, как в зеркало, развязала шнур, стягивавший ее прическу, наклонилась, свесив волосы над водой, и стала расчесывать их пальцами.

Приведя волосы в относительный порядок, Кошечка несколько раз обмотала их тем же грязным шнуром у самых корней, затем собрала пучок в кулак и ножницами решительно отхватила все, что находилось выше руки. Когда женщина разжала пальцы, на ее голове красовалась пышная короткая «чайная метелочка» — задорная мальчишеская прическа, напоминавшая кисточку, которой перемешивают чай во время приготовления. Остальные волосы Кошечка лишь немного подровняла, превратив их в челку и длинные пряди, свисавшие вдоль лица. Кошечка снова взглянула на свое отражение в пруду и сама удивилась произошедшей в ней перемене: из воды на нее смотрел красивый бойкий мальчик-подросток. И тут она заметила пятно крови на передней поле своей куртки.

Кошечка выпростала руки из рукавов, оставив пояс завязанным. Теперь ее стан был прикрыт лишь повязкой-харамаки, по-прежнему туго обернутой вокруг живота и груди. Кошечка подставила куртку под бьющую из трубки струю воды и стала тереть пятно, чтобы смыть если не всю кровь, то хотя бы большую ее часть.

— Стирать одежду, не снимая ее, — так, наверно, можно сберечь много времени. Надо будет поразмыслить над этим.

Тихий голос, который произнес эти слова, так напугал Кошечку, что она едва не вскрикнула. Беглянка тут же просунула руки в рукава, накинула на плечи мокрую куртку и поправила ворот. Потом повернулась лицом к незнакомцу.

Как большинство буддийских «светских монахов» (людей, дававших монашеский обет, но не уходивших в монастырь, а продолжавших жить в своем доме), этот человек брил голову наголо, хотя сейчас на ней вздымался легкий пушок — волосы слегка отросли. Он держал в руке посох и был одет по-дорожному, но почему-то двигался спиной вперед. Приближаясь к Кошечке, монах, близоруко щурясь, разглядывал ее через плечо.

Длинный подол поношенной черной одежды светского монаха был сзади задран и засунут за пояс, открывая кривые голени в коричневых гетрах. С запястья незнакомца свисал бронзовый колокольчик паломника, возле которого покачивались четки, составленные из больших шаров, украшенных красными кистями. Остроконечная шляпа из осоки размещалась за спиной поверх закрытого бумажного зонта от солнца, скатанной циновки и двух парчовых футляров цилиндрической формы — одного с бамбуковой флейтой, другого со свитком паломника. Голову паломника охватывала маленькая белая повязка, левое плечо укрывала белая молитвенная накидка, на ногах красовались соломенные сандалии, а на лице светилась улыбка.

По-прежнему пятясь, монах прошел мимо Кошечки и, ловко перебирая ногами, поднялся на покосившееся каменное крыльцо часовни, после чего повернулся к храму.

— Сто, — произнес он и бросил скрученную соломину в коробку, стоявшую на подставке возле окна, через которое с блаженной улыбкой смотрел на мир Дзидзо-сама. Затем паломник взял коробку в руки, спустился по ступенькам (на этот раз не пятясь) и кивком приветствовал Кошечку, которая низко поклонилась в ответ. — В такие дни я называю себя Мусуи — Опьяненный мечтами. Я навещаю старых друзей и старые храмы и посещаю прославленные в истории места.

Кошечка так изумилась, что едва не выдала себя. Княжна Асано, разумеется, слышала и о Мусуи, и о его стихах, но маленький безродный подросток вряд ли мог иметь такой кругозор.

Мусуи вынул из коробочки горсть соломинок и протянул их Кошечке:

— Ты хорошо умеешь беречь время, стирая одежду прямо на себе. Ты можешь сберечь и мое время, если поможешь сосчитать вот это, — приветливо предложил он, потом сел на нижнюю ступеньку, положил посох себе на колени и стал перебирать содержимое ящичка. Хи, фу, ми, ё — один, два, три, четыре…

Какой бы Мусуи ни был знаменитостью, Кошечку раздражало его блаженное спокойствие. Враги хотят отрубить ей голову, а тело вывесить как белье, для всеобщего обозрения, а этот человек ведет себя так, словно ничего в этом мире не происходит.

— Пожалуйста, начинай, — Мусуи плавно повел рукой, побуждая Кошечку взяться за дело.

Кошечка опустилась на корточки над плитами чисто выметенной дорожки. Одевшись мальчиком, она без труда стала вести себя как мальчик. Кошечке нравилось быть беспечной и вульгарной. Впрочем, в других обстоятельствах это понравилось бы ей еще больше.

— Хи, фу, ми, ё… — считала она, укладывая сосчитанные соломинки возле себя. Странно, но счет успокаивал ее. — Сорок шесть, — сказала она наконец.

— А у меня пятьдесят три, — Мусуи вздохнул. — Сорок шесть и пятьдесят три будет девяносто девять. Как такое могло случиться? Придется повторить священный счет заново.

— Мне пора идти, ваша честь, — Кошечка поклонилась и стала, пятясь, отходить от поэта.

Но Мусуи опустил руку к земле и быстро раздвинул и вновь сдвинул пальцы. Это жест означал «идем со мной» и был адресован Кошечке.

— Если захочешь служить мне, тебе понадобится одежда получше нынешней.

С этими словами поэт встал и стал спускаться по тропе с таким видом, словно Кошечка уже приняла его предложение.

— Мой спутник заболел и вернулся в Эдо два дня тому назад, — объяснил он, обернувшись к мнимому подростку, — теперь наш возлюбленный Амида Будда послал мне другого сопровождающего.

Кошечка хотела сказать, что никак не может сейчас отправиться в путешествие, но слова замерли на ее губах. Какое-то мгновение она и Мусуи смотрели друг другу в глаза — два маленьких человеческих существа, окутанные полумраком, царящим под сенью величественных деревьев.

Взгляд Мусуи был ласков, но Кошечка чувствовала: то, что она демонстрировала другим — та роль, которую она играла перед людьми, — не обманывают его. Поэт умел видеть суть вещей за их формой.

Кожа у Мусуи была цвета потускневшей бронзы. Один угол широкого тонкогубого рта загибался вверх, другой вниз. Рот, челюсти и подбородок мудреца выдавались вперед, нос его был плоским, с широкими ноздрями. Это особенность внешности придавала лицу Мусуи лукавое выражение проказницы-обезьяны.

Несмотря на привычку подслеповато щуриться, Мусуи не выглядел беспомощным старичком. Глаза у него были большие и блестящие, с крупными складками кожи над и под ними. Такие глаза называли слоновьими.

Кошечка знала, что это хороший знак. Считалось, что люди с такой формой глаз добры и талантливы. Человеку со слоновьими глазами можно довериться.

Конечно, Мусуи навлекал на себя неприятности, помогая беглянке и преступнице, но он был знатен и знаменит и рисковал в этом случае гораздо меньше, чем простой человек вроде Гадюки. Кроме того, Кошечку учили защищать низших, но высшие не нуждаются в ее защите.

«Если одно божество тебя покидает, помогает другое», — подумала она.

— Простите меня за грубость, ваша честь, но у меня нет денег на одежду, достойную такого высокого положения, — этими словами Кошечка давала Мусуи возможность выпутаться из неловкого положения, в которое он случайно попал. Несмотря на всю свою славу, поэт не выглядел достаточно богатым, чтобы полностью одеть слугу на свои средства.

— Когда есть друзья, деньги не нужны. Его преподобие здешний настоятель, — продолжая идти, Мусуи повел рукой в сторону низкого здания, где жили монахи, — мой старый друг. Я рисую по пути надписи для храмов и дорожные знаки, — продолжал он. — Ты умеешь читать?

— Я невежественный отпрыск бедной вдовы, ваша честь, и брожу по свету в поисках учителя.

— Ты ищешь учителя, а он уже нашел тебя.

Когда они выходили из зарослей, Мусуи кивком указал на пятерых мужчин, стоявших у двери, ведущей в покои настоятеля.

— Кстати, эти люди тоже кого-то ищут.

Кошечка едва не пошатнулась, увидев этих мужчин: из-за поясов их торчали должностные жезлы — длинные стальные вилки, которые, при должном умении, могли переломить меч правонарушителя пополам.

— Это полицейские?

— Да, они выглядят как полицейские.

Мусуи слегка кивнул блюстителям закона. Они низко поклонились в ответ и, пятясь, спустились по ступенькам к подножию храма, а Мусуи в это время призвал на их головы благословение Амиды Будды.

Настоятель монастыря, стоя в дверях, проводил полицейских взглядом. Потом поклонился своему старому другу и благосклонно кивнул его спутнику.

— Эти люди ищут разбойника, который покалечил трех самураев и ранил бродячего художника сегодня днем в Кавасаки, — сказал настоятель. — Они заявили, что он был в одежде комусо. Я ничуть не удивляюсь, что эти помешанные бросаются на приличных людей. — Настоятель недолюбливал «священников пустоты», особенно после того, как один из них совсем недавно торговал «амулетами», сделанными якобы из кусочков платья Кобо Дайси, на ступеньках храма. — Я разрешил полицейским обыскать нашу территорию: мы не укрываем подозрительных лиц. — Тут настоятель пристально оглядел Кошечку. — Я вижу, Мусуи-сэнсэй, что ваш спутник вернулся к вам. Тебе стало получше, мальчик?

Кошечка быстро взглянула на Мусуи. Тот продолжал улыбаться, словно не слышал вопроса.

— Я чувствую себя хорошо, ваше преподобие, — ответила она.

— В дороге спутник, в жизни любимец, — изрек настоятель старую поговорку так, словно только что сам сочинил ее.

Друг Мусуи все фразы произносил таким тоном, словно сообщал слушателям ценнейшие сведения, которые тут же следовало записать или запомнить. Высокий и мощно сложенный мужчина мог бы стать в прежние времена одним из яростных воинов-священников, защищавших тысячи храмов горы Хиэй[21]. Но мускулы уступили место жиру.

Настоятель, покачивая головой, терпеливо ждал, пока его гости снимали обувь. Потом ввел их по холодным облицованным вишневым деревом коридорам в свои внутренние покои, где на татами уже стояли чашки с чаем и лежали принадлежности для курения. Дверь, ведущая из помещения во внутренний двор, была распахнута, и ее проем открывал вид на маленький водопад. Три жирные утки дремали на краю пруда, в котором плавали карпы. Вдали монахи пели Лотосовую сутру, и их голоса утешали Кошечку. Ей показалось на миг, что ее вводят в рай.

ГЛАВА 18

Путь пустоты

— Мусуи, мой добрый старый друг, когда вы сообщали о болезни вашего спутника, вы не упомянули, что он так красив.

Слова настоятеля, несмотря на его величавый вид, звучали грубовато. Он оценивающе рассматривал Кошечку в мягком свете напольных светильников.

— Подрисовать этому молодцу брови, вычернить зубы, и его можно будет принять за Сидзуку, любовницу князя Ёсицунэ, переодевшуюся пажом.

Кошечка сидела на коленях за спиной своего нового хозяина, готовая вновь набивать и раскуривать его маленькую трубку после несколько ароматных затяжек. Она низко поклонилась, показывая, что недостойна похвалы настоятеля. Раздуваясь от важности, тот и не подозревал, что оказался ближе к истине, чем думал.

Впервые за последние несколько дней вымытая и сытая Кошечка имела приличный вид. Одежда, которую ей выдали, уже много раз переходила от одного мальчика-служки этого храма к другому. Хлопчатобумажная ткань стала мягкой от долгой носки, ворот просторной куртки был сильно потерт, но в целом платье выглядело опрятным, и в складках его не водилось ни вшей, ни блох.

Поверх набедренной повязки ноги Кошечки облегали длинные серые узкие штаны, собранные в складки и подвязанные на коленях, стан обтягивала подбитая ватой хлопчатобумажная куртка, покрытая узорами из черных и желтых полос. Помимо всего этого Кошечка надела широкие черные хакама с длинными разрезами по бокам, из которых выглядывали нижние одежды. Жесткая спинка хакама стояла торчком чуть выше ее поясницы. Кроме того, на ногах у Кошечки сверкали белые таби. Ее волосы были по-прежнему уложены «под чайную метелку», но перевязаны уже ярко-красным бумажным шнуром.

— Он красив как гоходоси — посланец богов, который отыскивает заблудившиеся души и указывает им путь.

У того, кто сказал это, — одного из пяти монахов высокого ранга, приглашенных на чаепитие со знаменитым поэтом, — передние зубы походили на веер из слоновой кости: они были большие и налезали краями друг на друга. Сопровождавший его мрачный служка сердито взглянул на Кошечку: ему не нравилось присутствие красивого соперника.

Монах наклонился к Кошечке и прошептал:

— Если бы я заблудился в мире духов, я хотел бы, чтобы именно вы указали мне истинный путь, Гоходоси-сан.

Кошечка не обратила внимания ни на его слова, ни на злой взгляд служки, ни на похвалы настоятеля. Она не сводила глаз с клочка бумаги, который прилип к бледному гладкому затылку Мусуи. Хозяин поручил Кошечке побрить ему голову, а она до сих пор никогда не держала в руках бритвы. Неудивительно, что ее пальцы в какой-то момент дрогнули. Теперь беглянка боялась, что кто-нибудь заметит порез и смутит Мусуи, указав ему на царапину, но не решалась снять бумажку, опасаясь привлечь к ней внимание.

Один угол зала площадью в двадцать четыре татами целиком занимал борец по имени Арати — Горный Ветер. Широкая выпуклая полоса бритой кожи взбегала от его лба к макушке, поднимаясь над обрамлявшими ее с боков намасленными волосами, как вода над берегами готовой разлиться реки. Утолщенный на одном конце пучок скрученных волос покоился на верхушке его черепа словно ящерица, которая вылезла погреться на солнце. Подбитая ватой хлопчатобумажная одежда борца могла бы накрыть двуспальный тюфяк. Он скрестил толстые ноги, ступни которых под огромными бедрами великана напоминали двух откормленных зверьков, укрывшихся под массивными каменными глыбами. Подставка из железного дерева, на которую опирался Арати, потрескивала под его тяжестью.

Борец все еще злился на разбойников-носильщиков, которые таки вывалили его в реку, когда не смогли выжать из него лишние деньги. Кроме того, его раздражало еще и то, что Мусуи сидит на почетном месте и привлекает все внимание к себе. В конце концов, не поэт, а он, Горный Ветер, устраивает завтра для храма благотворительное состязание и станет бороться с местными силачами.

Один из монахов почтительно спросил у Мусуи, почему стихотворения-хайку состоят из семнадцати слогов, но тут дверь зала открылась, и молодой послушник, встав на колени, торжественно сообщил:

— Ваше преподобие, один благородный господин желает видеть вас.

Проговорив это, юноша исчез, и в дверном проеме появился Хансиро. Он встал на колени и поклонился, потом вошел в зал, не поднимаясь, а скользя по полу.

Добравшись до последнего по значению места в комнате — ближайшего к дверям, Хансиро разметал края штанин по полу и, положив руки на бедра, откинулся на пятки.

— Тоса-но Хансиро, — представился, кланяясь, посетитель. — Простите, уважаемый, вашего верного слугу за то, что он столь невежливо ворвался к вам, когда вы беседуете с такими почтенными гостями.

Но тут Хансиро несколько забылся, он просунул руку под ворот своей старой куртки и почесал след от лечебного прижигания на плече. Монахи, решив, что посетителя донимают блохи, переглянулись и отодвинулись. Воин из Тосы выкупался в реке и причесался, но все равно выглядел неряшливо. В обществе холеных монахов, выходцев из знатных семей, он казался чертополохом среди подстриженных и ухоженных садовых растений.

Кошечка окаменела. Она могла не знать, сколько стоит рисовый пирог или переправа через реку, но опасность распознавала безошибочно. Этот человек был опасен даже без длинного меча, который он из вежливости оставил в коридоре.

— Вы нисколько не помешали нам, уважаемый господин! Добро пожаловать! Мы всего лишь развлекаемся болтовней о поэзии. Но сегодня нам оказана поистине высокая честь: среди нас находится Мусуи-сэнсэй, ученик великого Басё.

— Возможно, вы сможете разрешить вставший перед нами вопрос! — с невинным видом улыбнулся Мусуи новому гостю. — Почему хайку обычно состоит из семнадцати слогов?

Уронив каплю кислоты на неизвестный металл, Мусуи совсем не хотел смутить незваного гостя: он был уверен, что тот сумеет поддержать беседу, и давал вошедшему возможность завоевать достойное место среди собравшихся, хотя подспудно и чувствовал, что этому Хансиро из Тосы все равно, окажут ему здесь уважение или нет.

— Мои знания в области искусств невелики, — говоря это, Хансиро глядел на Мусуи, но краем глаза осматривал комнату.

Кошечка почувствовала, как его холодный, жесткий взгляд скользнул по ней, и вздрогнула под широкой курткой и просторными хаками. Всякому видно, что эта одежда — с чужого плеча. Ее куртка и штаны просто кричат: «Вот она! Вот обманщица!»

— Я ответил бы так: Басё-сэнсэй слагал короткие стихотворения, чтобы их можно было прочесть на одном дыхании, и потому их размер равен семнадцати слогам. — Хансиро с серьезным видом поклонился служке, который поставил перед ним поднос с принадлежностями для курения. — В таком стихотворении мысль поэта может быть воспринята мгновенно. Когда миг просветления описывается так сжато, его описание приближается к тем высотам, где отсутствует время. Где отсутствует волевое усилие. Где сознание исчезает.

Мусуи сиял: он не ошибся.

— А как же быть с поэтами, которые сочиняют десятки стихотворений в день, с такими, например, как Ихара? — спросил монах, сидевший возле борца.

Его голос разбудил Горного Ветра, который задремал, опустив множество своих подбородков на грудь, схожую с туго набитой подушкой. Борец приосанился, собираясь перечислить сорок восемь приемов борьбы, сбивающих противника с ног, но увидев, что гости все еще говорят о стихах, заснул снова.

— Учитель говорил, что тот, кто сложил за свою жизнь пять хайку, — поэт, а тот, кто сложил десять, — мастер стиха, — ответил Мусуи.

— А какое стихотворение Басё вы любите больше всего, уважаемый Хансиро? — спросил настоятель.

Хансиро откашлялся, прочищая горло, и задумался, глядя перед собой. Через головы собравшихся монахов, через стены монастырских владений он смотрел в сторону Тосы, уединенного и дикого края. Он слышал шум прибоя и чувствовал на губах привкус соленых брызг.

Свет зимней луны.

Серебряные волны

Бьются в мою дверь.

Когда Хансиро читал эти строки, его низкий звучный голос заставил Кошечку вздрогнуть еще раз. Собравшиеся молчали, отдавая должное гению Басё. Шум водопада стал оглушительным.

Стихотворение было удачно выбрано: оно хорошо сочеталось с наступающими холодами и прекрасно передавало тоску странника по далекому родному краю. Кошечка неохотно признала, что ее враг не глуп.

— А что привело вас сюда, в места, столь далекие от берегов, где волны стучались в вашу дверь? — Настоятель умело ввел беседу в удобную для Хансиро колею.

— Я ищу беглеца[22], который ранил четырех человек. Он одет как странствующий монах. Многие видели, как он направился в эту сторону.

Кошечка испуганно подумала, что сейчас выдаст себя. От гибели в руках грубого головореза ее защищала только приветливая улыбка Мусуи.

— Ах, вот оно что: печальный случай у переправы? — Настоятель уже посылал своих людей узнать все что только можно об этой схватке, а Хансиро именно этого и ожидал от него.

Хансиро также знал, что настоятель назначен в этот монастырь самим императором, — распределение таких должностей являлось одной из немногих привилегий, оставленных узурпаторами истинному владыке Японии. По этой причине глава храма не испытывал почтения к выскочкам, заседавшим в правительстве сёгуна в Эдо, и еще меньше желал подчиняться их приказам. Он имел власть в этих краях и был осведомлен обо всем, что здесь происходило. А главное, он не был обязан задавать Хансиро вопросы, которые неминуемо задали бы ему светские власти. Поэтому воин из Тосы и пришел к нему.

— Мы такого человека не видели. Кто-нибудь из его противников умер?

Последнюю фразу настоятель произнес отнюдь не для поддержания беседы. Местные жители имели привычку, чтобы не связываться с чересчур любопытными чиновниками, подкидывать трупы неопознанных путников на крыльцо храма. Поскольку похороны людей, умерших при невыясненных обстоятельствах, карались по закону, настоятель каждый раз не знал, куда девать очередные разлагающиеся останки, пока шло следствие. И немалая доля сакэ, которое храм получал в дар от богатых покровителей, уходила на консервацию зловонных вещественных доказательств.

— Нет, никто.

«Хотя, возможно, эти болваны и жалеют, что не умерли», — подумал Хансиро.

По крайней мере, элементарный стыд должен помешать людям Киры поднять шумиху вокруг этого дела. Им нанесла поражение женщина, почти девчонка. Они словно наступили в темноте на собачье дерьмо и потому станут молчать о всем происшедшем.

Настоятель провел рукой по своей лоснящейся голове: эта стычка ему, пожалуй, еще аукнется.

— А все-таки смелый человек этот монах, — заговорил Мусуи. — Вы сказали, что он выступил один против четверых?

— Его противники были слабы духом, трусливы и неумелы.

Неумелы! Кошечка, по-прежнему не поднимая головы, метнула в сторону Хансиро жгучий косой взгляд и быстро опустила глаза.

«Неумелы!» Возмущение вскипало в груди молодой женщины. Разве тот мерзавец, наемный убийца, не обладал хищным орлиным носом? Разве он не гордился собой? Разве его меч не был стальным?

— А не может ли это происшествие как-то связываться с делом князя Ако-Асано? — В тусклом свете ламп Мусуи, кажется, не замечал, как дрожат руки Кошечки, наливающие ему чай. — В последнее время я много слышал о нем.

— Говорят, какой-то одинокий воин собирает армию, намереваясь отомстить за смерть коварно погубленного князя, — подхватил тему беседы гость, сидевший возле Горного Ветра.

— Этот беглец просто безрукий бродяга, — отрубил Хансиро. — Но в Эдо есть люди, которые желали бы срезать этот слух как тонкий росток, чтобы его не пришлось впоследствии вырубать топором.

«А ты, конечно, садовник и уже щелкаешь ножницами», — пробормотал себе под нос Мусуи.

— Крестьяне у колодца болтают, что у князя Асано была дочь. Теперь она бежала из столицы и где-то скрывается, а этот священник-воин ее защищает, — внес свою лепту настоятель.

— Я был там, — неожиданно объявил Горный Ветер.

Все повернулись к борцу и удивленно взглянули на него.

— Я был в Ёсиваре — в «Благоуханном лотосе» в тот вечер, когда оттуда исчезла красотка, про которую говорят, что она, возможно, и является дочерью князя Асано.

Кошечка была уверена, что все присутствующие слышат, как бьется ее сердце, — его толчки отдавались у нее в голове, словно удары прибоя. Но кроме бамбуковой флейты Мусуи у нее под рукой не было ничего, что могло бы превратиться в оружие. При ней нет даже ножниц! Она могла бы по крайней мере вонзить их себе в сердце раньше, чем этот наемник посмеет протянуть к ней руку. Кошечка поклялась на будущее всегда держать свои ножницы наточенными и постоянно носить их с собой. Если, конечно, это будущее ей обещано.

«Иди по пути Пустоты, и твой путь будет Пустотой», — вспомнила она слова Мусаси из «Книги о Пустоте», и они успокоили ее.

— А как выглядит ее светлость? — вскользь бросил Хансиро.

Он сидел очень прямо, но тут подобрался, словно перед прыжком, и Кошечка это заметила.

— Девчонку, надо сказать, я не видел. Я в первый раз заглянул в «Благоуханный лотос», и больше ноги моей там не будет. — Горный Ветер пришел в восторг, что наконец-то сумел привлечь внимание собравшихся. — В тот день я боролся с первым борцом всей страны, господином Расставленные Ноздри, в зале Зеленого нефрита. Он уложил меня поворотом «стрекоза», но…

— Простите меня, уважаемый чемпион, но что же произошло в «Благоуханном лотосе»? — прервал рассказчика настоятель, которому уже приходилось проводить время в обществе борцов.

— Ничего такого, о чем мы хотели бы знать, верно? — Широкозубый монах игриво ущипнул рукав Кошечки.

— Это был неприятный вечер, но начинался он неплохо, — продолжал Горный Ветер. — Тамошние ведьмы заставили меня выпить немного сакэ, потом четыре шлюхи на полночи стали по очереди облизывать мой «мужской скипетр», и тут на дом навалилась целая армия.

Борец взмахнул массивной рукой, словно нанося удар невидимому противнику, и продолжил:

— Шум стоял такой, словно все слуги Асано явились спасать дочь своего господина. Все завопили, забегали взад-вперед. Я подумал, что началось землетрясение, потом зазвонил пожарный колокол. И я выскочил на ночной холод совсем голый. Шлюхи разбежались по углам, как паучата, а я убрался восвояси несолоно хлебавши.

Пока собравшиеся обсуждали так называемое дело Ако-Асано, Кошечка перешла от сжимающего сердце страха к отрешенности и покою. Она теперь двигалась по пути Пустоты.

Когда ее хозяин пожаловался, что у него онемели плечи, Кошечка растерла их и в это время сумела незаметно снять с его головы запачканный в крови клочок бумаги. Потом она налила поэту чая, выколотила его трубку и снова старательно набила ее табаком, не забывая следить за тем, чтобы ее движения не были слишком изящными.

Но беглянка все же не смогла полностью отключиться от происходящего и потому заметила, что ронин из Тосы, когда его спрашивают о чем-нибудь, ведет себя как ива, которая нагибается, чтобы ветер пролетел над ней. Он вежливо кланялся собеседнику и умело оставлял вопрос без ответа. У этого ронина глаза были золотистого цвета — «тигриные». Считалось, что на вопрос человека с тигриными глазами нельзя не ответить. Хансиро говорил мало, но каждый раз, когда разговор уходил в сторону от вражды между Асано и Кирой, одной фразой умело возвращал его в прежнее русло.

К концу вечера воин из Тосы уже выведал все, что было известно его собеседникам, а сам не рассказал о себе почти ничего. Кошечка с облегчением услышала, что слухи о ее бегстве опирались на очень малое количество правды, сдобренное изрядной порцией нелепостей и откровенного вранья. И все-таки пересуды о том, что дочь князя собирается мстить за отца, могли повредить ее делу.

— Играете ли вы на таких инструментах, Тоса-сан? — спросил Мусуи, беря в руки свою флейту, лежавшую рядом с ним.

— Очень плохо, — ответил Хансиро.

— Может, вы все же окажете нам честь и усладите музыкой наш слух в этот приятнейший вечер?

— Простите, но мне не хватает мастерства для того, чтобы выступать перед таким высоким обществом, — и Хансиро поклонился, чтобы его отказ не показался собравшимся слишком грубым.

— Пожалуйста, Тоса-сан, окажите нам честь — проведите эту ночь у нас, — поклонился ему в ответ настоятель. — Здесь мало удобств, но я уверен, вам они покажутся достаточными.

— Благодарю вас, ваше преподобие.

Монахи стали расходиться по своим крошечным кельям, а Хансиро меж тем решал, стоит ли ему прийти этой ночью к мальчику-слуге, который бросал на него украдкой страстные взгляды. Мальчик был миловидный, стройный, гибкий и очень умело, совсем по-женски, изображал застенчивость и добродетель. Юный служка выглядел так соблазнительно, что сумел раздуть искру желания в теле Хансиро. Взглядывая на слугу Мусуи, воин из Тосы всякий раз ощущал покалывание в кончиках пальцев, легкий звон в ушах и приятное возбуждение, как после первых глотков сакэ. К концу вечера возбуждение превратилось в сильный позыв плоти.

Но любовные упражнения с этим подростком, во-первых, могли бы отвлечь сыщика от его задачи. Во-вторых, слуга мастера Мусуи, скорее всего, уже является любовником своего хозяина. Хансиро решил, что в любом случае он либо не найдет в постели мальчика никого, либо застанет в ней погруженных друг в друга партнеров.

Кроме того, у Хансиро было маловато опыта в любовных делах с мальчиками. Даже самые красивые и воспитанные из них имели серьезные недостатки: они были молоды, неопытны и чересчур почтительны днем. Хансиро не хотелось мешать пыл любовника с рассудительностью наставника, а именно к таким отношениям и стремились юнцы.

Ронин из Тосы предпочитал водить дружбу с куртизанками второго или даже третьего разряда, притом не слишком молодыми и не очень красивыми. В постели они были такими же умелыми, как таю, но не были такими хитрыми. Плата за их любовь не заставляла мужчину идти к ростовщикам. В отличие от высокомерных таю, эти женщины не поддразнивали любовника, не заставляли его часами просиживать в приемной в компании хихикающих учениц. И к тому же не имели обыкновения требовать дорогих подарков и любовных писем.

Хансиро слегка потянул за рукав Мусуи, проходившего мимо него к двери.

— Чего вы хотите, уважаемый?

— Я хочу обратиться к вам с дерзкой просьбой.

— Просите о чем хотите, сын мой. Я был счастлив познакомиться с таким образованным человеком, как вы.

— Не могу ли я взять на время вашу флейту?

Ночь стала прохладной, дальний гром прокатывался по горизонту, напоминая удары волн о пустынный берег. Ветер шуршал стеблями бамбука в монастырском саду. Кошечка лежала под тонким одеялом на выделенном ей узком тюфяке в комнате служек. Эта комнатка могла бы показаться довольно тесной, но многие из лежавших на полу тюфяков пустовали: их владельцы согревали постели своих наставников.

«О-Дзидзо-сама, прошедший шесть видов существования! Завтра я принесу тебе дары и воскурю в небеса дым благовоний и благодарность за то, что ты защитил меня этой ночью», — подумала Кошечка.

Потом она позволила себе переключить внимание на печальную мелодию, доносящуюся до нее из стенающего под грозовым ветром древнего сада.

Мусуи говорил, что у каждой бамбуковой флейты есть своя душа и свой голос и что флейта всегда ждет встречи с родственной человеческой душой, чтобы спеть свою собственную песню. Сейчас его флейта пела через Хансиро. Эта песня походила на стоны одиноких ветров, которые кружат в горах среди высоких скал и протирают в седых камнях глубокие борозды, и на крик морских птиц, парящих над волнами, подтачивающими огромные утесы.

Если бы Кошечка не видела часом раньше хищного выражения глаз этого ронина, ей показалось бы, что она слышит песню одинокого человека, тоскующего без любви. Низкая минорная трель флейты отозвалась тоской в ее собственной душе. Она мучительно захотела оказаться среди женщин, пусть даже женщин из «Карпа».

Весь прошлый год Кошечка терпеливо позволяла мять свое тело мужчинам, платившим за то, чтобы провести с ней время. Когда клиенты, хрипя и повизгивая, погружали в нее свой «предмет», она утешала себя мыслями о деньгах, которые Кувшинная Рожа наутро пошлет ее матери. Сейчас Кошечка тосковала не по мужским объятиям, а по тем редким минутам, когда ей и Ржанке удавалось полежать вдвоем под атласными одеялами.

Ей не хватало шепота Ржанки, которая, прижавшись губами к ее уху, делилась с ней своими надеждами на будущее. Как большинство женщин Текучего мира, Ржанка мечтала о красивом и богатом молодом возлюбленном, который внесет за нее «плату за подушку» и возьмет ее в наложницы или жены. В веселом квартале между мужчиной и женщиной допускалась только телесная близость, любовь там была под запретом. Кошечке не хватало нежного смеха подруги и ее умелых ласк.

Звуки флейты словно плавали вокруг молодой женщины и опускались на дно ее слуха. Гибкий бамбук шептался за окнами с ветром. Кошечка раздвинула под одеялом ноги, провела рукой по груди и опустила ее к животу, отыскивая «скрытое ядро». Затем она стала медленно, чувственно утешать себя, мысленно представляя, что ее руки — это руки Ржанки.

ГЛАВА 19

Ученик — это нить

Почему его нет так долго? Мусуи был таким дружелюбным, вел себя так просто и естественно, что она не могла представить его сейчас мучающимся животом. Кошечка уставилась на толстую бамбуковую стену высотой с человеческий рост, отделяющую отхожее место у дороги в горах под Канагавой, и нетерпеливо топнула ногой, разбрызгивая грязь. Она находилась в пути уже четвертый день, а не дошла даже до третьей почтовой станции.

Дождь стекал струями с полей ее шляпы. Кошечка дрожала от холода на сыром ветру. Натруженные икры болели, и она снова стала переминаться с ноги на ногу, чтобы избавиться от боли.

Кошечка чувствовала себя обиженной: она, конечно, не хотела, чтобы Мусуи распознал в ней дочь князя Асано, но все-таки ожидала, что он каким-то образом угадает в ней человека, равного ему по происхождению. А Мусуи словно не помнил о своем собственном высоком происхождении, а уж о ее знатности и вовсе, как видно, не думал.

Он оставил Кошечку стоять на дороге под холодным дождем. Поток грязной дождевой воды бежал по размокшим соломенным сандалиям Кошечки и проникал под ее таби. Пальцы ног молодой женщины онемели от холода.

Далеко внизу, у подножия холма жались друг к другу под деревом несколько паломников. В своих широкополых шляпах они походили на семейку грибов. Больше на дороге никого не было: все путники, которые хоть что-нибудь соображали, нашли себе подходящий кров.

Кошечка несла за плечами большой фуросики, в котором лежали вещи ее хозяина. Узел, скреплявший концы ткани, впился ей в грудь, но молодая женщина не решалась выпростать фуросики из-под дождевого плаща: пожитки Мусуи тут же намокли бы. Дочери князя до сих пор никогда не приходилось носить даже собственные безделушки, не говоря уже о вещах чужих, и унизительность этого состояния мучила ее больше, чем физическое напряжение.

Когда они отправились в путь, узел казался достаточно легким, но с каждым шагом становился все тяжелее. Кошечка чувствовала себя той жадной женщиной из сказки, которая хитростью заставила волшебного воробья подарить ей корзину с драгоценностями. Женщина унесла подарок, но он с каждым шагом все сильнее оттягивал руки, а когда она открыла корзину, из нее с визгом выскочили черти.

Беглянка была одета в желтую с черным полосатую куртку и серые штаны монастырского служки. Концы штанин были забраны под обмотки из черного сукна, оставшиеся от прежней одежды. Мокрая ткань резко и размеренно посвистывала при ходьбе, напоминая цвирканье сверчка.

Кошечке приходилось придерживать шляпу руками: ветер то и дело задувал под нее и так затягивал завязку — соломенный шнур под подбородком, — что молодая женщина едва не задыхалась. Дождевая вода лилась с полей шляпы и стекала по четырехгранной поверхности сплетенного из соломы плаща. Этот плащ не желал ладить с телом Кошечки: он оттопыривался на спине и больно бил хозяйку по ягодицам. Сандалии и мокрые таби истерли Кошечке все ступни и лодыжки. Сегодня эти ноги прошли только два ри, а она чувствовала, что больше не может сделать ни шага.

Кошечка и Мусуи оставили за спиной широкую равнину Мусаси. С тех пор как они покинули Кавасаки, холмы становились все круче. На их крутых склонах среди деревьев плавали клочья тумана. Дорога Токайдо везде, где только возможно, шла вдоль берега моря, но временами поневоле поднималась выше и нависала над похожими на короткие и толстые зеленые пальцы мысами, врезавшимися в полосу прибоя. Там, где дорога переваливала через эти гигантские выступы, ее обступали древние сосны, причудливо изогнувшиеся под соленым океанским ветром.

После долгого подъема путники оказались на гребне высокой скалы. Неподалеку от них из почвы торчал большой, поросший мхом каменный столб в форме мужского напряженного члена. Рядом с ним круглилась груда булыжника высотой в рост Кошечки. Каждый камень был даром путника, осилившего подъем.

На юго-востоке из тумана поднимались, как медузы из морских глубин, соломенные крыши деревни Канагава. Деревня была зажата между отвесными склонами двух мысов и сбегала к водам залива. На горизонте мерцала полоса света, похожая на ряд загороженных ширмами фонарей, что предвещало хорошую погоду.

— Какое чудесное отхожее место! — восхищался Мусуи. Он наконец вышел из-за бамбуковой изгороди с блаженной улыбкой, все еще оправляя подобранные вверх подолы своих одежд. — Оно так и называется Дайбэндзэ — «Очень удобное место».

Как и Кошечка, поэт оделся в дорогу в громоздкий дождевой плащ и нахлобучил широкую шляпу, на которой было написано «Мы вдвоем идем по святым местам». Своим спутником Мусуи считал давно умершего священника — ученого, художника, преподавателя и архитектора Кобо Дайси. Под плащом тело Мусуи облегала короткая белая нижняя одежда, а потом шла черная верхняя, из-под которой виднелись грязные коричневые гетры. Четки и колокольчик паломника свисали с запястья поэта. Поверх дождевого плаща Мусуи на спине его лежала свернутая спальная циновка, внутри которой находились паломнический свиток мастера и его флейта.

Поэт раскрыл зонт и углом рта улыбнулся Кошечке. Мусуи так сиял от полученного удовольствия, что Кошечка сразу перестала на него дуться. Однако внешне она все еще сохраняла недовольную мину и поэтому надвинула шляпу пониже, чтобы скрыть свое хмурое лицо, после чего сама нырнула в бамбуковые заросли. За эти четыре дня княжна Асано познакомилась с простонародными нужниками ближе, чем ей хотелось бы.

Но Мусуи оказался прав: это строение оказалось на удивление уютным для придорожной уборной. Построивший его крестьянин был предприимчивым человеком и, желая получить больше удобрений для своих полей, снабдил отхожее место дополнительными удобствами, чтобы прохожие отдавали ему предпочтение перед другими. Бамбуковая ширма по пояс высотой закрывала от посторонних глаз сидящего в этом «удобном месте» человека, позволяя ему любоваться прекрасным видом: крышами Канагавы, похожими на остроконечные волны соломенного цвета, и заливом, серые волны которого лизали пороги нижних домов. Пол вокруг отверстия был сложен из свежих пахучих стволов кипариса. Крестьянин, помимо всего прочего, укрепил над дырой два сосновых бруска в форме ступней, чтобы помочь усталым путникам занять наиболее приятное положение. Все строение укрывала соломенная крыша. Столбы, на которые она опиралась, были обвиты глицинией.

Куском древесного угля на плотной плетеной бамбуковой ширме Мусуи начертал стихотворение. Кошечку это не удивило: поэт оставлял стихи на стенах складов, воротах, заборах и бочках для дождевой воды. Богатые торговцы из Эдо, жадно стремившиеся неофициально занять почетное положение в обществе и прослыть собирателями ценных произведений искусства, заплатили бы кучу звонких монет за рукописи Мусуи и образцы его каллиграфии — сложные, извилистые иероглифы. Но Мусуи никогда не обращал внимания на то, что дождь смывает его строки, иногда даже прежде, чем он успевает дописать их. Однако это стихотворение крыша отхожего места сберегла от стихии.

Летят на закат

Стаи серебряных птиц,

Не боясь меня.

Кошечка удобнее повернулась на подставках для ног и стала смотреть через дверной проем на дождь. Порывы ветра отклоняли его струи в западную сторону, изгибая их и с размаху швыряя на утоптанную множеством ног землю. От каждого удара в воздух взлетали два широких фонтанчика, действительно похожих на крылья серебряных птиц. Этот блуждающий полет призрачных журавликов словно околдовал Кошечку. Птицы возникали и тут же исчезали, уступая место другим летуньям, которых порождал новый порыв ветра.

Кошечка пробыла в «Очень удобном месте», пожалуй, даже дольше, чем сам Мусуи. Она радовалась возможности укрыться от дождя и ветра и тому, что сейчас не надо взбираться на бесконечные холмы, скользя по грязи. Но она понимала, что не должна заставлять хозяина долго ждать, и потому, грустно вздохнув, поплелась обратно к дороге.

— У этого крестьянина душа художника, — заговорил Мусуи, поднимая зонт и раскидывая его так, чтобы он укрывал их обоих. Потом он зашлепал по воде, разбрызгивая ее ногами и бамбуковым посохом. Кошечке пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от поэта. — Дайси знал, как велико значение простых людей, — продолжал мастер. — Он говорил в своих проповедях, что нельзя приготовить хорошее кушанье с одной приправой или сложить красивую мелодию, пользуясь только одной нотой.

«Должно быть, почтенному Дайси простой человек никогда не бросал собачье дерьмо в чашу для подаяния», — подумала Кошечка.

— Мне кажется, в следующей деревне можно поесть, — сменила она тему, пытаясь склонить Мусуи к отдыху.

— Я надеялся поговорить с этим благородным господином из Тосы, — Мусуи был не из тех людей, которые поддаются на чужие уловки, — но он, кажется, торопился по срочному делу.

«Никакой он не благородный. У этого господина зудит между ног — ему так и хотелось обжать меня своими блохастыми лапами», — подумала Кошечка.

Она была рада, что Мусуи задержался в храме Святого Дайси сегодняшним утром. К тому времени, когда он прочел «Лотосовую сутру» от начала до конца и вместе с Кошечкой совершил обряд «ста шагов» спиной вперед, Хансиро уже много часов находился в пути.

«Сто шагов» заняли больше времени, чем обычно, потому что двор храма был битком набит верующими, которые пришли сюда помолиться, а заодно и поддержать своих любимых борцов. Один за другим местные силачи вступали в круг под одобрительные возгласы зрителей, пытаясь противопоставить свою силу массе Горного Ветра, но великан не уступал. Здоровяки-крестьяне обхватывали Арати руками и изо всех сил цеплялись за его широкую кожаную набедренную повязку. Но известный борец вытеснял противников из обложенного мешками с рисом круга раньше, чем те успевали назвать свои деревни.

— Хансиро родом с мыса Мурото, — говорил Мусуи, кажется, не догадываясь о том, что его ученик готов разорвать на куски любезного сердцу хозяина ронина. — Ты, наверное, знаешь: Дайси-сама именно там достиг просветления. Мне интересно, встречал ли его Хансиро? Возможно, мы снова увидимся с ним в дороге, и я смогу расспросить его.

— Смотрите, учитель, там тории! — Кошечке не терпелось сменить тему разговора.

— Где? — Мусуи прищурился, пытаясь разглядеть священные ворота в густом сыром подлеске. Старые деревянные тории размещались выше по склону и были почти незаметны среди деревьев. Они так сильно наклонились вперед, что едва не падали.

Мусуи останавливался у каждого придорожного храма и алтаря. А маленьких алтарей и храмов, посвященных местным божествам, на Токайдо было очень много, причем зачастую трудно было понять, буддийским или синтоистским святыням поклоняются в них люди. Мусуи выполнял обряд почитания возле всех святынь.

Он ополаскивал руки и рот, потом бросал монету в щель деревянной копилки и звонил в большой бронзовый колокол, если тот имелся в наличии. Поэт зажигал благовония, хлопал в ладоши, склонял голову, произносил молитву и пел священные сутры. Обряды Кошечки были гораздо короче, и, закончив их, она дожидалась, пока хозяин освободится.

Поначалу нетерпеливую беглянку раздражала медлительность Мусуи. Но дорога становилась все круче, дождь все сильней барабанил по шляпе Кошечки, ручьи грязи текли по ее ногам, и постепенно женщина сама стала искать случая остановиться. Кошечка предпочитала святыни с крышами, где путники могли укрыться от непогоды, но была рада любому отдыху.

Узкая тропа, которая вела к этому почти забытому алтарю, заросла кустарником, и пока Кошечка продиралась через мокрые ветки, с них на нее проливались дополнительные потоки воды. Поросшие мхом и покосившиеся шаткие каменные ступени вели по склону поросшего лесом холма к алтарю Хатимана, синтоистского бога войны.

Под одной крышей с ним находился и Фудо-сама — Будда со свирепым гневным лицом, сидевший на листе лотоса в окружении вырезанных из дерева языков пламени. То, что Фудо-сама находился здесь, являлось очень хорошим предзнаменованием: он был символом неколебимой решимости и покровителем воинов.

Кошечка представила себе иероглиф, означающий слово «отчаянный». Его древнее значение расшифровывалось так: «рискующий жизнью за место на земле». Кошечка, без сомнения, действовала сейчас отчаянно, но она не надеялась обрести себе место на земле.

Имя ее отца было уничтожено. Состояние его ушло на то, чтобы обеспечить оставшихся без средств к существованию слуг. Кошечка знала, что изменить это положение уже нельзя, что противиться гневу властей — все равно что пытаться вернуть в миску пролитую воду. Но она, несмотря на все, была готова лгать, притворяться и убивать, чтобы добраться до Оёси.

Кошечка обдумывала все это, стоя в поклоне перед Фудо-сама. Синяя краска давно стерлась с лица Будды, но он по-прежнему потрясал деревянным мечом и веревкой и грозно хмурил брови. Вид свирепого Фудо в плаще из огня немного ободрил женщину. Будда Фудо, податель неподвижности и неизменности, отпугивает злых духов. И может быть, он благословит ее путь.

Часовня, в архитектуре которой странным образом смешались буддийский и синтоистский стили, находилась в крайне запущенном виде. Краска на красивом ромбовидном узоре, идущем вдоль стен, облупилась. Мох и трава выросли на гнилой кедровой дранке крыши.

Внутри храма было темно и стоял сильный запах плесени и гнили, напоминающий аромат хризантем. Но зато позади часовни клокотал маленький водопад, плеск которого звучал весело даже в дождь.

Мусуи наполнил маленькие светильники алтаря пахучим рапсовым маслом, распределил вокруг них пучок благовонных палочек, потом зажег их и сел, скрестив ноги, на неровном деревянном полу перед статуями Хатимана и Фудо-сама. Поэт пропел «Лотосовую сутру» и исповедался в грехах каждого из своих шести чувств. Наконец он произнес молитву Амиде. Когда Мусуи закончил чтение, солнце уже село.

— Пожалуйста, расстели на полу наши спальные циновки: мы заночуем здесь, — сказал он Кошечке.

Она хотела протестовать, но сдержалась: слуга не спорит с хозяином. Как говорится в старой поговорке, если хочешь повелевать, сначала научись подчиняться. Покорившись судьбе, Кошечка развернула циновки на террасе под широким карнизом часовни и поставила между ними фуросики.

Мусуи сказал, что в дороге он предпочитает узлы плетеным сундучкам, потому что в платок можно завернуть любую вещь. А если захочется избавиться от вещей и отрешиться от материального мира, можно просто выбросить все из узла в любую канаву, а потом сложить платок и засунуть его в рукав. Так и нужно поступать с вещами, когда стареешь, сказал он: в конце жизненного пути человек должен быть свободен от земной ноши.

У Кошечки бурчало в желудке: Мусуи слишком серьезно выполнял свои философские правила. За весь день путники ели только раз, когда завтракали в храме Дайси. К тому же их завтрак был жалок — холодный рис и немного маринованных овощей, и часть его Кошечка поднесла Дзидзо с просьбой, чтобы он позаботился о душе ее отца.

— Как ты думаешь, нужно нам вымыться? — спросил Мусуи, всматриваясь в дождливую тьму, царившую снаружи.

— Если омовение в холодном водопаде добавляет человеку благочестия, то мы с вами, сэнсэй, уже святее всех святых, — и Кошечка показала поэту свои ладони: подушечки пальцев ее сморщились — они целый день мокли в воде. Мусуи засмеялся так заразительно, что Кошечка против своей воли тоже рассмеялась. Потом они сидели на краю узкого крыльца, сунув босые ступни в низвергающийся с карнизов поток воды, и, как дети, шевелили пальцами ног, смывая дорожную грязь.

При свете алтарных ламп Мусуи стал перебирать содержимое своего фуросики — коробку с письменными принадлежностями, пакетики с благовонными палочками, свитки с сутрами и другие религиозные принадлежности. Он нашел два полотенца, две пары палочек для еды и плоскую деревянную коробку, перевязанную шнуром.

Кошечка едва не закричала от радости, когда он открыл эту коробку: настоятель вместе с другими прощальными подношениями не забыл подарить им немного еды! Там лежало шесть рисовых колобков, завернутых во вьющиеся ленты сухих водорослей. Вокруг колобков были тесно уложены маринованные сливы и свернуты полосы вареной тыквенной кожуры, и всё это было для приправы слегка посыпано сосновыми иглами.

Когда путники поужинали, Кошечка убрала на прежнее место коробку с двумя рисовыми колобками, оставленными на завтрак, сложила ладони чашей, подставила их под стекающую с карниза ледяную струю воды и напилась. Потом Мусуи заиграл на флейте, а она стала смотреть на пелену не стихающего дождя.

Кошечка, разумеется, много раз слышала пение флейты, но здесь, в ночном дождливом лесу, в ее напеве звучало что-то жуткое. Словно флейта созывала неупокоенные души, которые обязательно должны обитать в таких темных и мрачных местах.

Доиграв свою песню, Мусуи протянул флейту Кошечке. Инструмент был холодным, скользким и слегка изгибался в пальцах, словно не желал даваться ей в руки. Флейта была сделана из надкоренного участка бамбука, где стенки стебля утолщаются, а пустое пространство в его центре сужается, что позволяет музыканту брать на таких инструментах высокие ноты.

— Горный бамбук силен, но изящен, — заговорил Мусуи. — Он мост между землей и небесами: корнями прочно врос в землю, а в листве его гнездятся облака.

Кошечка глубоко вздохнула и изо всех сил дунула в отверстие флейты. Из другого конца инструмента послышался резкий свист.

— Пустота — это необходимость, — тихо заговорил Мусуи. — Мир — пустая оболочка, внутри которой играет твое сознание. Представь, что твое тело — пустая комната со стенами из кожи. Посмотри на чашку, не видя стенок. Стенки флейты не поют, — голос поэта гипнотизировал Кошечку. — Огонь, который придает ей твердость, не поет. Лакировщик, который покрывает ее лаком, не поет. Шнур, что обвязывает флейту, не поет. Поет пустота. Держи в руках не флейту, а пустоту, имеющую вид флейты. Играй не пальцами, а животом, вместилищем души. Играй своей душой.

Кошечка не выпускала флейту из рук весь час Петуха, час Собаки и половину часа Свиньи. Масло в лампах давно выгорело. Дождь ослаб: удары капель по крыше стали менее частыми, потом сделались похожими на чьи-то неуверенные шаги по ней, потом прекратились совсем. Между ветвями сосен была кусками видна сияющая луна, уже ущербная и потерявшая форму идеального диска, но все еще круглая и белая, как рисовый колобок. Мусуи молча сидел в темноте возле своей ученицы.

«Стой под звуками, как под струями водопада. Слушай звучание звуков», — Кошечка услышала эти слова, хотя была уверена, что никто не произносил их.

Тогда она вновь поднесла флейту к губам и попыталась слить пустоту, пульсировавшую в ее голове, с пустотой внутри бамбукового ствола. И флейта вознаградила ее за усилия слабым всплеском мелодии, словно ветер дунул во влажное горло кувшина. Но сколько Кошечка ни старалась потом, она не смогла снова заставить инструмент зазвучать.

— Может быть, завтра она запоет с тобой.

— А куда мы пойдем завтра?

— Разве облако спрашивает, куда оно плывет, а река — куда она течет? — отозвался Мусуи, ложась на свою циновку и заворачиваясь в запасную одежду.

— Учитель — игла, ученик — нитка, — пробормотала Кошечка.

— От кого ты узнал эти слова Мусаси, святого с мечом?

— Наверно, слышал их где-нибудь. Есть ведь старая поговорка: «Даже мальчишки, влезающие на ворота храма, узнают, как поются сутры».

— А где они узнают, как вести счет?

Вести счет?! Кошечку бросило в жар, потом в холод: Мусуи перехитрил ее, когда заставил считать соломины в первый день их знакомства. Возможно, он не так уж и прост, как кажется.

— Чтобы выжить, учитель, надо уметь считать. Счет — это не чтение и не письмо.

По молчанию, которым поэт отозвался на ее слова, Кошечка не могла понять, поверил ли он ей.

— Тебе нужно дорожное имя. — Мусуи, кажется, было все равно, лжет Кошечка ему или нет, и кто она есть на самом деле. Это абсолютное отсутствие любопытства заставляло Кошечку нервничать: она держала в уме много правдоподобных историй о своем прошлом, но поэт ни о чем ее не расспрашивал.

— Как пожелаете, учитель.

— Я буду звать тебя Синобу — Стойкость.

— Такое имя слишком большая честь для моей жалкой особы, сэнсэй.

Синобу было женским именем, но иногда родители давали сыновьям женские имена, чтобы обмануть злых духов, насылающих на людей болезни и несчастья. Слово синобу значило не только «стойкость». У него было второе значение — «скрываться», «жить в укрытии». Это имя понравилось Кошечке.

ГЛАВА 20

Истинный воин

Кошечка проснулась ясным сверкающим утром. Сквозь темно-зеленые ветви сосен были видны осколки зимнего неба, бледно-серого и блестящего, как фарфор. Мусуи потянулся, зевнул и медленно пошел к кустам помочиться и почистить зубы у водопада.

Кошечка свернула свою циновку, потом возложила на алтарь небольшое пожертвование — свой рисовый колобок, помолилась о душе отца и, как всегда, когда думала о нем, пожалела, что у нее не было случая по-настоящему поговорить с ним, пока он был жив. Получилось так, что она стала больше беседовать с ним теперь, когда он перешел в царство духов.

И это неудивительно, ведь князь Асано редко бывал в доме ее матери. Как только Кошечка достаточно подросла, мать объяснила ей, что у отца много обязанностей, которые заставляют его часто бывать в других местах. Навещая свой второй дом, князь часто повторял слова Лао-цзы, что управлять людьми надо так, как жарят рыбу, то есть как можно меньше вмешиваться: рыбу пореже переворачивать, людей пореже беспокоить. Князь Асано, кажется, относился к воспитанию детей как к должности и вел себя с дочкой так, словно правительство назначило его отцом.

Несмотря на это, Кошечка безумно гордилась им. Она считала отца самым красивым человеком, который когда-либо жил на земле. В детстве Кошечка жаждала его похвалы больше всего на свете. Может быть, именно потому она и упражнялась с нагинатой до тех пор, пока оружие не обдирало ей ладони и пальцы, а древко его не начинало блестеть от ее крови. Мать говорила, что Кошечка унаследовала отцовское упрямство, но маленькая княжна делала это для того, чтобы загладить свою вину, ведь она родилась девочкой, а князь — Кинумэ это знала — хотел сына. И еще — ради кивка, которым отец изредка удостаивал ее.

Кошечка сложила все пожитки свои и Мусуи на большой парчовый платок, потом связала его концы и взвалила получившийся узел на спину. Внутри фуросики теперь лежала в непромокаемом футляре из бамбукового стебля и ее новая подорожная.

Настоятель храма Дайси был, кажется, только рад наплевать на законы сёгуна, выписывая фальшивые документы. Он важно восседал в конторке монастыря, перебирая стопку бумаг, а Кошечка стояла перед ним, склонив голову. Эти бумаги уже были подписаны местным судьей. Мусуи извинился за причиняемое беспокойство, но настоятель остановил его ленивым движением руки.

— Не волнуйтесь, мой друг, каждый день сюда приходят паломники, которые имеют о подорожных не больше представления, чем морская водоросль, выброшенная на берег. Или у них имеются тысячи объяснений о том, как эта подорожная утрачена.

Тут настоятель сделал испуганное лицо, изображая такого крестьянина.

— «Простите несчастного дурака, ваша милость, — заговорил он дрожащим голосом крестьянина, подчеркивающего свой страх перед носителем власти: — Моя бумага упала в дыру нужника, когда я оправлялся». Или: «Речные каппа унесли ее, когда тонул паром». Или: «Она сгорела в гостинице, где я останавливался». Иногда некоторые вероотступники, выдающие себя за священников, уговаривают верующих сварить подорожную и выпить такой отвар как лекарство.

Настоятеля в этот день особенно раздражали странствующие монахи, ибо компания этих «святых людей» в самый разгар праздника устроилась отдохнуть в углу монастырского двора. Они непрерывно звенели колокольчиками и пели.

Окунув кисть в чернила, священник поднял ее над листом толстой рисовой бумаги и строго взглянул на Кошечку:

— Имя?

— Итиро, — не раздумывая, ответила она. Это было ласкательное прозвище, которое дал ей отец, и значило оно «первый сын».

— А ты и в самом деле первый ребенок в семье?

— Да, уважаемый. — Это по крайней мере было правдой.

Миновав Канагаву, Мусуи свернул на боковую дорогу, которая петляла среди холмов. Поэт хотел отыскать храм, в котором якобы сохранилась надпись, собственноручно сделанная Дайси-сама. Но маленькое полуразрушенное здание выглядело заброшенным. Оно было закрыто, и Мусуи не смог найти никого, кто отпер бы ему двери. Кошечка увидела, что поэт сильно огорчился. Сама она также была раздражена бесполезной задержкой.

К тому времени, как путники вернулись на Токайдо, солнце уже опускалось за горы, темно-лиловые гряды которых виднелись на горизонте. Залив внизу напоминал Кошечке плащ, окрашенный черным индиго. Линия прибоя вилась вдоль его берега, как белая нитка. Вдали на юго-западе над всем этим пейзажем возвышалась гора Фудзи. Ее дымчато-синие склоны поднимались к небу изящными складками.

Когда Кошечка была маленькой, она и ее мать каждый год ездили с князем Асано в Ако. Официальная жена князя не имела права выехать из Эдо вместе с мужем, но младшая жена, «провинциальная аристократка», могла это сделать. Пока няня дремала, Кошечка высовывалась как можно дальше из окна большого паланкина и смотрела, как вырастает священная гора в широком и ясном небе.

Кошечка вспомнила, какими беззаботными были эти поездки. Носильщики сандалий князя Асано расчищали им дорогу. Прислуга в лучших гостиницах выстраивалась в ряд, готовая сделать все по первому знаку приезжих. Кошечка выходила из паланкина прямо на пол прихожей, чтобы ее нежные ножки не касались пыльной земли. В пути она спала, читала или слушала рассказы и песни няни.

Кошечке захотелось очутиться сейчас в этом паланкине и подремать, пока дорога, которую проходят за нее другие люди, движется под ней в обратную сторону. И она затосковала вдруг по своей няне, которая в каком-то смысле была ей ближе, чем родная мать.

Возможно, о няне ей напомнила группа встречных женщин. Это были работницы, рушившие рис. Они стряхивали со своих фартуков пыль рисовых отрубей и растирали затекшие плечи и руки.

Когда Кошечку и ее мать выселили из дома и отложенные на их содержание деньги таинственным образом исчезли, няня Кошечки пошла в контору по найму безработных. Там могли предложить только одну работу — рушить рис, то есть очищать его от шелухи в правительственном зерновом складе. Это была изнурительная работа. Кошечка вспомнила, как няня возвращалась в их новое тесное жилище — поздно вечером, вся в серой пыли. От этой пыли у старой женщины начался мучительный кашель. Кошечка боялась, что на такой работе няня потеряет здоровье, но та настояла на своем — так ей хотелось заработать для семьи своего господина несколько лишних медных монет. Это терпеливое самопожертвование было одной из причин, по которым Кошечка решила заключить договор с домом «Карп».

Когда Кошечка и Мусуи поднялись на арочный мост за деревней Ходогая, поэт поднял посох, чтобы не стучать им по доскам пастила.

— Не будем нарушать сон Дайси, — тихо сказал он.

Кошечка перегнулась через перила и взглянула вниз. Возле больших каменных опор, там, где мост нависал над землей, стояли узлы с вещами. Было похоже, что если не Дайси, то кто-то другой приютился там.

— В своих странствиях Дайси однажды провел ночь под мостом, когда его никто не пустил ночевать. Он написал об этом стихотворение, — пояснил Мусуи.

— Вы не могли бы прочесть эти стихи, сэнсэй? — Кошечка, конечно, знала их, но притворилась невеждой.

Путнику в беде

Они помочь не хотят.

Одна ночь — как сто.

Мусуи улыбался, кланялся и приветствовал всех встречных. Он любил странствовать и много раз проходил по этой дороге. Мусуи, наверное, мог ответить Кошечке на любой вопрос о Токайдо. А вопросов у нее было много.

Она хотела знать, насколько подробную проверку устраивают князья путникам, проходящим через их земли, насколько легко они посылают на порку или казнят на кресте тех, кто им не понравился. На каких реках есть пороги и как надо договариваться о цене с носильщиками на речных переправах? Сколько стоит ночь в хорошей гостинице, чашка риса или мытье в бане? На самом ли деле в горах есть разбойники? И самое важное — где находится следующая правительственная застава?

— Сэнсэй… — Тут она подумала, что лучше не проявлять слишком много любопытства к деталям. — Какая она — дорога, по которой мы пойдем?

— Путь? — Мусуи широко развел руками, словно обнимая залив, холмы, Фудзи, коричневые заливные поля, спускавшиеся по склонам, и улыбнулся толпе путников, которые обходили Кошечку и старого поэта, а он любовался пестротой и движением этого потока. — Путь — наша повседневная жизнь. Человеку спрашивать о нем — все равно что птице спрашивать, что такое воздух, или рыбе интересоваться составом воды.

Кошечка вздохнула: ее задача будет трудной. Она попыталась навести Мусуи на нужную тему обходным путем:

— Вы много раз ходили по святым местам, сэнсэй?

— Да, немало. Три раза я обошел вокруг острова Синоку, посещая восемьдесят восемь храмов, связанных с именем Дайси. Я побывал на месте его погребения — на горе Коя и в Краю восьми поднимающихся облаков.

Внезапно Мусуи поклонился куче хвороста, которая, поскрипывая, шла мимо них на ногах, тонких, как железные палочки, которыми берут угли из огня. Под хворостом еле угадывалась старая женщина, согнувшаяся под прямым углом так, что ее грудь была параллельна земле. Она брела, опираясь на суковатую палку.

— Тетушка, позвольте мне понести ваш груз.

Старуха недоверчиво уставилась на Мусуи из-под своей ноши. Когда поэт попытался поднять раму, к которой был привязан хворост, старая женщина увернулась, вырываясь из рук подозрительного незнакомца. Она оказалась на удивление сильной, но когда Мусуи отпустил вязанку, вес ноши потянул старую крестьянку назад, и ей пришлось пробежать несколько шагов вприпрыжку, прежде чем она восстановила равновесие.

— Дурак! — еле слышно пробормотала старуха.

— Я не собираюсь красть ваши дрова, тетушка.

— Такому важному господину, как вы, ваша честь, не положено беспокоиться о таких ничтожных людях, как я. — Крестьянка по-прежнему злобно следила за каждым движением Мусуи из-под хвороста, словно крыса, загнанная в угол, пытаясь понять, какую уловку еще придумает этот сумасшедший, чтобы обмануть и ограбить ее.

Кошечка пришла в ужас: неужели сэнсэй собирается нести дрова, как простой мужик. Ее ужас усилился при мысли, что поэт, скорее всего, взвалит вязанку на ее плечи.

— Пожалуйста, тетушка, — ласково и просяще улыбнулся Мусуи, — окажите честь недостойному паломнику, позвольте ему немного пронести вашу ношу во имя О-Дайси-сама.

Тетка остановилась и неохотно распустила на своей костлявой груди плетеный ремень из соломы. С еще меньшей охотой Кошечка помогла Мусуи взвалить на спину тяжелую деревянную раму.

Поза старой крестьянки не изменилась, когда с нее сняли груз: она по-прежнему шла согнувшись пополам, словно искала что-то потерянное. Ей приходилось держать голову под таким углом, что подбородок выдавался вперед. Одной рукой старуха крепко держалась за свой посох, а другую вытянула и откинула назад для равновесия. Босые ступни крестьянки оставляли на влажной земле длинные следы, она подволакивала ноги.

Мусуи замедлил шаг, чтобы не обгонять ее. Кошечка закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула и про себя прочла мантру о спокойствии души: с такой скоростью она никогда не доберется до Киото.

— Вы идете в Исэ[23], ваша честь? — спросила старуха, искоса поглядывая на Мусуи.

— Одни боги знают это, тетушка: важен Путь, а не то, куда идешь, — Мусуи напал на свою любимую тему. — Мой ученик и я следуем предписаниям Дайси: бредем, пока не исчерпаем все силы, а тогда ложимся на землю, и в этом движении наше раздерганное существо становится одним целым.

— Что вы, гладкие городские священники, знаете об усталости? Вот я могла бы вам рассказать, как валятся с ног!

Тетка опомнилась от потрясения, и основные свойства ее характера вновь вступили в свои права.

Она повернула шишковатую голову и взглянула на Мусуи. Волосы у старой крестьянки были седые, по цвету и форме напоминавшие комки серого хлопка-сырца. Облепленный этой ватой череп старухи походил на кучу острых предметов, обтянутых тонкой мешковиной.

— У меня есть советы поценнее ваших. — В маленьких глазках вспыхнула злоба, порожденная полной обид жизнью. — Держи деньги в поясе, не угрожай ножом пьяному и не показывай дочь монаху. И еще, с вами красивый мальчишка… — Крестьянка качнула палкой в сторону Кошечки. — Не поворачивайтесь задом ни к одному из них, господин. Такие залезут в ваши подштанники быстрее чем блохи.

— Я добавлю эти мудрые советы к путевым правилам Дайси, — невозмутимо ответил Мусуи, и его спокойствие, кажется, разочаровало советчицу.

— А что это за правила, учитель? — спросила Кошечка. Кошечка была готова воспользоваться любым полезным советом.

— Не желай богатства, почета и плотских радостей, не убивай, не кради, не прелюбодействуй и не празднословь.

— Ну, тогда и по храмам незачем ходить, — пробормотала под нос старуха. Казалось, что она сказала это наставление своим ногам.

— Если встретишься с разбойником, отдай ему все, — продолжал Мусуи. — Не торгуйся из-за цены ночлега или переправы. Подавай милостыню нищим. Не садись на коня или в каго.

— А это почему? — Кошечка тут же выбросила из головы большую часть советов, запомнив лишь правило не торговаться с паромщиками и хозяевами гостиниц.

— По Пути следует идти скромно, без посторонней помощи. А когда почувствуешь желание нарушить эти правила, возвращайся домой.

Когда путники дошли до окраины деревни Ходогая, старуха забрала у Мусуи свою ношу. Не сказав ни слова благодарности и даже не оглянувшись, она поплелась прочь и скоро исчезла из глаз, свернув в боковую улочку.

— Вот неблагодарная! — пробормотала Кошечка.

— Истинный воин умеет сострадать.

При этом мягком упреке лицо Кошечки вспыхнуло от стыда: то же самое часто говорил Оёси, когда она в детстве теряла самообладание и покрикивала на слуг.

— Протяни чашу для подаяний. — Мусуи вынул свою деревянную чашу из складки на куртке и понес ее перед собой в вытянутой руке. — Слава Дайси, который ускоряет исполнение наших горячих молитв, — стал он молиться нараспев, обращаясь к прохожим.

Кошечка, стиснув зубы, проделала то же. Из многих добродетелей, которые прививали ей родители, смирение было самой трудной.

В Ходогае чаши для подаяния вызывали к себе разное отношение. Зазывавшие клиентов в свои заведения служанки из гостиниц и чайных домов, одетые в синие фартуки, с густым слоем белой пудры на лицах, стали обходить Кошечку и Мусуи стороной и искать путников побогаче.

И все же к тому времени, как поэт и мнимый мальчик вышли из деревни, они получили сорок медных монет, несколько горстей сырого риса, сушеную рыбу и предложение переночевать в лачуге, куда не забежала бы и крыса.

Эта хижина стояла посреди каменистого пустыря на краю деревни. Она была связана из плетеных бамбуковых полотнищ, натянутых между столбами. Крышу ей заменяли износившиеся циновки, накинутые поверх стен и прижатые внизу камнями. Циновка — дверь лачуги — была откинута наверх и позволяла видеть единственный предмет обстановки — охапку бамбуковых листьев в углу.

Исхудавшая старая женщина подметала веником из прутьев земляной пол у своей двери. Бумажная одежда ее была изорвана и клочья, а голову облегала полинявшая тряпка, концы которой женщина связала на затылке.

— Окажите честь моему бедному дому, остановитесь здесь, добрые паломники! — Как и у тетки с хворостом, у этой женщины спина была согнута навсегда, но она согнулась еще больше в низком поклоне. — Призовите на мой дом своим присутствием благословение Дайси! На ужин у меня, правда, лишь просо из колосков, подобранных на сжатом поле, но я уложу вас на свежих водорослях и разотру ваши усталые ноги.

— Мы должны идти дальше, пока не наступила ночь, добрая женщина, — ласково ответил ей Мусуи. — Но, возможно, на обратном пути мы воспользуемся вашим щедрым предложением. А пока, пожалуйста, окажите нам честь и примите эти мелочи ради Дайси, — поэт подал старой крестьянке деревянную табличку, на которой были отпечатаны изображение Кобо Дайси и текст молитвы. — Это с горы Коя и защитит от бед вас и тех, кого вы любите.

Мусуи добавил к подарку рис и рыбу и все медные монеты, полученные в деревне.

Старушка, изо всех сил прижимая к груди эти сокровища, плакала и благодарила его до тех пор, пока путники не исчезли за поворотом дороги. Как только деревня скрылась из виду, Мусуи опустился на камень. В глазах его блестели слезы.

Кошечка стояла рядом, глядя на поэта, и все ее существо постепенно охватывали горе и стыд. Она представила себе, как старая крестьянка лежит, сжавшись в комок, в куче гнилой соломы, а снег, залетая в лачугу через дыры, засыпает ее старое тело. Кошечка вздрогнула, присела на корточки возле Мусуи, уткнулась лицом в рукава своей куртки и заплакала так, словно ее сердце разрывалось на части.

— Эй! — послышался молодой женский голос. — Все мы в конце концов умрем, так что давайте веселиться, пока живы!

Кошечка подняла взгляд и увидела компанию молодых женщин, стоявших посреди дороги, но она так же не могла прекратить плакать, как не могла бы и объяснить, почему она льет слезы. Обильные соленые струйки словно выбегали из какого-то родника, скрытого внутри нее.

Кошечка плакала от отчаяния, что эта старая женщина, такая добрая, вынуждена страдать, пока смерть не приберет ее для возрождения и лучшей жизни в новом теле. Она плакала от страха, что ее мать может умереть в бедности такой же смертью. Она сокрушалась о своей няне, у которой теперь не было положения и достатка, достойных ее.

— Ну, ну, Синобу! — Мусуи заметил ее горе. — Мы должны быть стойкими. — Он подал Кошечке полотенце. — Я попрошу настоятеля монастыря найти ей легкую работу и позволить жить на земле храма. В следующем существовании она обязательно поднимется выше на колесе жизни.

И Мусуи протянул Кошечке бумажный носовой платок. Сморкаясь, Кошечка почувствовала, что кто-то игриво ударил ее веером по голове.

— Такой красивый мальчик и с таким красным носом! — Те же молодые женщины — их было семь, — в одинаковых шляпах и одеждах паломниц, обступили Кошечку полукругом. За их спинами теснились трое носильщиков, увешанных коробками и узлами.

— Дзидзо-сама прислал нас сюда, чтобы утешить вас, — сказала одна из женщин. У нее было круглое лицо и веселая улыбка.

— А, понятно: семь мудрецов решили отдохнуть от размышлений в зарослях бамбука! — пошутил Мусуи, помогая Кошечке подняться на ноги.

Женщины засмеялись: древний анекдот о семи китайских мудрецах, которые отказались от легкомысленной придворной жизни, чтобы предаваться высоким размышлениям, пить сакэ и слагать стихи среди зарослей бамбука, был известен всем. Шутка состояла в том, что слова «семь мудрецов» звучали так же, как «семь проституток». Несмотря на простые белые одежды и благочестивые надписи на широких бамбуковых шляпах, Мусуи угадал профессию женщин.

— Вы льстите нам, ваша честь, — сказала старшая. — Мы всего лишь простые служанки из бань, идем помолиться в Исэ.

— И наш священный долг помочь благочестивым паломникам скоротать дорогу, — добавила одна из женщин.

Они действительно выполнили то, что обещали: старшая отбивала такт на ручном барабане, а Кошечка пела «Песню о бесхвостом быке» и другие, более грубые простонародные песенки. «Семь мудрецов» смеялись и танцевали, отбивая такт хлопками в ладони. Так они прошли больше двух ри — до самой Тоцуки.

ГЛАВА 21

Накопленная карма

На окраине Тоцуки в трактире сидел молодой посетитель, одетый и поношенную темно-синюю куртку из конопляной ткани, какие носил трудовой люд. Ноги были босы. Высокий бритый лоб рассекала пополам потертая синяя повязка, скрученная в жгут и завязанная спереди. Из-под свисающих концов повязки выглядывали ясные, простодушные глаза.

Посетитель внимательно наблюдал за двумя стариками — мужем и женой, которые, едва волоча ноги, проходили мимо него, окруженные струями и водоворотами волнующегося людского потока Токайдо. Эта парочка была укутана в простые одежды паломников, но не бумажные, а из хлопковой ткани и чистые. Квадратный бамбуковый короб, который тащил мужчина, тоже выглядел очень опрятно.

Юноша встал, опустил пояс на стройные бедра, продел ноги и соломенные сандалии-дзори и не спеша двинулся к старикам.

Его улыбка была приветливой и вежливой.

— Отец, разрешите мне помочь вам нести вашу ношу. Это позволит мне заслужить лучшую судьбу на Великом колесе жизни.

— Спасибо, сынок, ты так добр. Огромное тебе спасибо, — старик рассыпался в благодарностях. Он уже выбивался из сил.

Чайник и маленький котелок, привязанные к коробу, брякнули, когда старый паломник снял с плеч свой груз. Жена его, тяжело дыша, присела на корточки там, где стояла.

— Мы идем в Исэ, чтобы попросить Аматерасу-сама, богиню Солнца, излечить мою жену от болезни.

Лицо у старика было круглое, как суповая миска, и все черты его были также плоски и округлены, словно их сгладили стихии; редкие брови изгибались высокой дугой над глазами, отчего взгляд казался немного близоруким и то ли удивленным, то ли испуганным. Жена была очень похожа на мужа.

— Дорога трудна для нас, — сказал старик. И действительно, эти двое казались слишком слабыми даже для того, чтобы дойти до общественной бани.

— Моя любимая благочестивая матушка в прошлом году ушла к Амиде в Страну чистого света. — Улыбка на лице юноши стала печальной. — Я дал обет помогать всем старикам, которых встречаю. Я и сам иду в святое место — на гору Коя, чтобы похоронить там пепел матушки и помолиться об упокоении ее души.

— Сам Будда послал нам тебя, он тебя не оставит! — Старик помог жене подняться и обнял ее за талию. Ухватившись за мужа, старушка сдвинулась с места, старательно переставляя ноги. — Мы собирались остановиться на ночь в гостинице, — сказал старик. — Уже темнеет, да и жена сегодня в любом случае не сможет идти дальше.

— Я знаю хорошую гостиницу, дедушка, — судя по тону, молодой помощник стариков не шутил. — Ее содержит благочестивая женщина, которая очень дешево оказывает паломникам всяческие услуги. Но она расположена немного в стороне от большой дороги.

И он ласково подтолкнул стариков к узкой тропинке, вьющейся вдоль дамбы, разделявшей два рисовых поля.

Тропа уводила на запад, в холмы. Молодой человек терпеливо брел за стариками.

— Еще чуть-чуть! — весело кричал он. — Из окон гостиницы открывается прекрасный вид на город!

Чтобы старики не встревожились раньше времени, юноша красочно расписывал простую сытную еду, которая ждет их, расхваливал горячую ванну, которая согреет их натруженные тела, обещал сам растереть им ноги.

Когда за поворотом остался последний крестьянский дом и тропа вбежала в весело шелестящие заросли высокого бамбука, добровольный помощник решил, что завел парочку достаточно далеко, и ускорил шаг, чтобы приблизиться к старикам. Но… что такое? Ноги шагают, а он не сдвигается с места! Грабитель протянул руку назад, чтобы отцепить ремни короба от сучка — и коснулся теплого тела!

Он взвизгнул так, что в воздух поднялась стая напуганных ворон. Старики медленно поворачивались, стоя на одном месте, словно две морские черепахи на берегу, стараясь рассмотреть, что происходит.

Продолжая удерживать грабителя в прежнем положении, Хансиро тихо сказал ему на ухо:

— Не хватайся за пояс. Сними короб. Потом сбрось куртку, ложись на живот и не двигайся.

— Эй, ты, там! Что ты делаешь! Подлец! Разбойник! — затряс посохом старик, увидев за поясом незнакомца два меча, оцепенел и, сложившись пополам, опустился на землю, потянув за собой жену.

— Пожалей мальчика, почтенный господин! — закричал он. — Он только хотел нам помочь! Убей нас — мы старики, но не трогай его!

— Берите все! — зашептал умоляюще грабитель. Он уже лежал в одной набедренной повязке лицом вниз, распластавшись на влажной суглинистой земле. — Я покажу, где спрятать трупы. Я буду работать на вас!

Хансиро выдернул из рукава соломенный шнур:

— Подойдите сюда, дедушка! — И он быстро связал грабителю руки.

Оглянувшись, Хансиро увидел, что старик по-прежнему стоит на коленях, трясясь от страха. Жена старика нараспев читала мантру Света, чтобы отвратить злую карму.

Грабитель жалобно запросил о пощаде. Путаясь в словах, он упомянул мать-вдову и шестерых умирающих от голода братьев и сестер, больную прабабку, брошенную мужем старшую сестру, ее малолетних деток, тайфун, пожар, злых соседей и древнее проклятие. Все это не разжалобило Хансиро. Тогда разбойник предложил ему любовные услуги матери-вдовы, старшей сестры, младших сестер и братьев и свои собственные. О прабабке он почему-то забыл сказать.

— Идите же сюда, дедушка. — В голосе Хансиро не чувствовалось раздражения, но терпение ронина из Тосы было на исходе: Хансиро заплатил мальчику, чтобы тот следил для него за дорогой, но пока он возится здесь, беглянка может пройти через Тоцуку. — Я не причиню вам вреда!

Старик с усилием встал и подошел к Хансиро, еле передвигая ноги. Тот указал ему на руки грабителя.

— Вы видите там мозоли?

— Нет! — Старик глядел на гладкие пальцы и длинные ногти юноши.

— А он одет как трудовой человек.

Хансиро перекатил разбойника на живот. В складках набедренной повязки, которая шла вокруг пояса, был спрятан огромный тесак.

— Этим он хотел зарубить вас.

— Но у нас же ничего нет, — развел руками старик, — только немного денег и амулеты из храмов, где мы побывали…

— Мышь для ястреба только закуска, а кабан — целый пир, но на мышь легче напасть.

Хансиро повел рукой в сторону Тоцуки:

— Возьмите его куртку и пояс: вы сможете продать их и получить возмещение за беспокойство, которое он вам причинил. Возвращайтесь на главную дорогу. Когда пройдете конюшни и мастерскую изготовителя татами, спросите, где находится гостиница «Бамбук». Она расположена на улице изготовителей коробочек для лекарств. Хозяйка — женщина честная. Скажите ей, что вас прислал ронин из Тосы.

Хансиро не стал ругать стариков за легковерие: бесчестные люди на Токайдо имели столько личин, что перечислить их было невозможно. Когда парочка двинулась в обратный путь, старушка все еще читала свою мантру. Чудесное избавление от насильственной смерти убедило женщину в действенной силе этой молитвы.

Откинувшись на пятки и прижав локти к бедрам, Хансиро рассматривал грабителя. Пучок, в который были собраны волосы разбойника, растрепался, жесткие намасленные пряди выбились из него и встали торчком, образовав на голове что-то вроде веера. Насмерть перепуганный негодяй скорчился так, что колени, подбородок и грудь касались друг друга. Теперь он только плакал и неразборчиво бормотал что-то жалобное. Слезы смешивались с черной землей, грязь залепила ему лицо.

— Я Эмма-О, повелитель ада, — спокойно заговорил Хансиро. Его жертва еще сильнее сжалась, всхлипывания и бормотания стали громче. — Слушай меня! — Хансиро кольнул грабителя холодным железным острием — концом сложенного веера. — Я тороплюсь в преисподнюю, на свое место, к адским воротам. Скажи, где лежат тела убитых тобой людей, и, может быть, на этот раз я не заберу тебя в свое царство.

Грабитель сделал большое усилие, чтобы овладеть собой. Он уже испачкал свою одежду не только грязью. Три долгих порыва дрожи пробежали по его телу, прежде чем он смог связно заговорить:

— В маленькой пещере. На склоне у края этих зарослей. У большой скалы.

Хансиро рывком поднял разбойника на ноги и стал подталкивать его перед собой. Грабитель привел его ко входу в пещеру — небольшому отверстию у основания скалы, скрытому в поросли диких азалий и рододендронов. Вход был закрыт сложенной из камней стеной, похожей на каменистый оползень. Здесь Хансиро вторым шнуром связал разбойнику ноги так, чтобы тот мог двигаться, но не смог убежать, потом освободил ему руки.

— Вынь камни. И помни, что Эмма-О, царь ада, торопится. Не задерживай его, а то он разгневается!

Когда грабитель вытащил несколько камней, из образовавшейся дыры хлынула такая сильная вонь, что Хансиро едва не задохнулся.

— Скорей! — Он обмотал рот и нос головной повязкой.

Теперь воин из Тосы смог разглядеть, что перед ним не естественный грот, а небольшая выемка в склоне холма. Слабеющие лучи закатного солнца выхватывали из темноты части сваленных в кучу гниющих тел и скелетов, которыми было набито углубление. Непрерывное зловещее жужжание мух казалось пением сутр — последней молитвой за души этих мертвецов.

Хансиро вспомнил строки стихотворения, написанного восемьсот лет назад:

Карма, которую мы накопили за множество прошлых лет,

Вновь и вновь нас тянет в горькую жизнь и направляет в ней.

Когда большинство камней было вынуто, Хансиро снова связал разбойнику руки, потом снял с его головы повязку, оторвал от нее полосу, остальную ткань запихал грабителю в рот, а полосой надежно закрепил тряпичный кляп на месте.

Потом воин из Тосы ухватил негодяя поперек туловища и головой вперед сунул в отверстие. Гниющая плоть уже потеряла упругость, и разбойник примял ее тяжестью своего тела, так что ему хватило там места. Хансиро уложил преступника так, чтобы ноги его были зажаты и он не сумел выбить ими камни, которыми воин из Тосы намеревался завалить вход. Мухи и муравьи, во множестве облепившие зловонную груду, тут же накинулись на грабителя.

Кляп заглушал крики наказанного злодея, но Хансиро слышал его мычание, когда аккуратно укладывал камни на прежние места, замуровывая убийцу вместе с его жертвами. Последний камень он бросил в сторону, оставляя грабителю щель для дыхания.

Не оглядываясь назад, Хансиро снова нырнул в прохладный зеленый, серебристый и желтовато-коричневый полумрак бамбуковых зарослей. Изящные очертания гладких и как будто покрытых глянцем растений, поскрипывание и шуршание их стеблей и листьев успокоили воина. Шагая среди этих, словно покрытых лаком, тонких стволов, Хансиро согласился с тем китайским поэтом, который сказал, что напиваться лучше всего в зарослях бамбука, и тут же решил, что напиться — неплохая мысль.

Когда он нагнал стариков на узкой, как нитка, тропе между рисовыми полями, они отошли на край насыпи, сложили молитвенно руки и поклонились своему спасителю, трижды коснувшись лбами земли.

Даже не взглянув на них, Хансиро прошел мимо своим скользящим шагом опытного воина. Эти люди раздражали его, хотя он понимал, почему старые супруги шли к алтарю великой богини Солнца в Исэ.

Эти двое хотели поблагодарить богиню за годы благословенного счастья и попросить прощения за мелкие грехи. Сейчас, когда их нынешняя жизнь подходила к концу, они стали больше думать о том, как провести следующую.

Хансиро считал эту породу людей бичом Токайдо. Уверенные, что благочестие защитит их, они создавали заторы на дороге, замедляли движение, забивали все гостиницы, мешали торговле. И, как однодневки со слипшимися крыльями, только что превратившиеся из куколок в бабочек, эти люди приманивали к себе целые стаи хищных стрекоз, для которых являлись легкой и лакомой добычей.

Хансиро хотел обернуться, помахать старикам веером и посоветовать им вернуться домой, туда, где сыновья и снохи вновь станут заботиться о них, а внуки изрядно намнут морщинистые загривки. Но, во-первых, ронин не хотел проявлять неуважение к старости, а во-вторых, ему опять пришлось бы выслушивать извинения, сетования на собственную глупость и, что еще хуже, — слова благодарности.

ГЛАВА 22

Напиться и плакать

Хансиро шел по оживленной улице Тоцуки мимо здания городской управы. На доске объявлений были вывешены последние распоряжения сёгуна. Ронин остановился взглянуть, нет ли среди табличек сведений, наводящих на след княжны Асано или указа управы о розыске буйного монаха-странника. Но на доске ничего не висело, кроме обычных лозунгов. Правительство советовало подданным поддерживать лад в семьях и повелевало слугам быть верными, а хозяевам — справедливыми. Кроме того, всем добропорядочным японцам предписывалось быть бережливыми, трудолюбивыми и помнить свое место в обществе.

Чуть позже, сидя на открытой площадке верхнего этажа одной из гостиниц Тоцуки, Хансиро вслушивался в стук и скрип деревянных ставней закрывавшихся на ночь домов. По узким улицам бежали стайки смеющихся детей. Они влетали в оставленные для них приоткрытыми щели, и последние дверные створки сдвигались. Хансиро вдыхал смесь запахов еды, поднимавшихся от сотен очагов. До слуха воина долетали неуверенные звуки сямисэна: какой-то новичок с увлечением осваивал инструмент.

Селение засыпало, но его гостиницы и рисовые лавки, наоборот, оживали, готовясь к вечерней торговле. Голодные путники собирались вокруг уличных продавцов лапши, чая и рисовых пирожков. Тоцука находилась на расстоянии четырнадцати ри от Эдо, и обычно путники проводили первую ночь именно здесь. Она была больше других деревень. Здесь имелось много гостиниц, закусочных и глухих улиц — а значит, и больше мест, где мог укрыться беглец.

Потом Хансиро прошел мимо улицы изготовителей коробочек для лекарств: в этот вечер ему не доставило бы удовольствия то беззаботное веселье, с которым дарила ему свои ласки хозяйка гостиницы «Бамбук». Он отстранил и служанок, бросавшихся к нему с просьбами насладиться гостеприимством их заведений.

Хансиро дошел до чайной лавки «Глициния» — большого здания с открытым фасадом, расположенного в менее многолюдной части города. Рисовые поля подступали почти к самым задворкам этого заведения. Чайная лавка и возвышавшаяся над ней гостиница стояли возле ручья с болотистыми берегами. Через ручей был переброшен деревянный мост, возле перил которого красовались каменный фонарь и гранитный столб. Столб отмечал поворот на юго-восток, к Камакуре.

В «Глицинии» цены были выше, чем желал бы Хансиро, но отсюда он мог наблюдать за перекрестком. Кроме того, здесь постоянно толклись пять или шесть слуг Киры, и Хансиро хотел быть поблизости, чтобы отбить у них Кошечку, если они обнаружат ее первыми.

Фасад и ближняя к ручью боковая стена чайного дома были открыты стихиям, но имели пазы для деревянных щитов, которыми закрывались на ночь. Вид на окрестности перечеркивался лишь двумя рядами столбов, поддерживавших второй этаж и нависавшую над первым этажом узкую крышу, которая укрывала посетителей от дождя.

В передней части чайного дома пол был земляной, чтобы спешащие по делам путники не тратили время на возню с обувью. Для них здесь стояли пять низких исцарапанных столов. На задней половине чайной пол был выше и застлан татами — она предназначалась для клиентов, имеющих свободное время и привыкших обедать в приличных условиях. В центре двора находился квадратный дымящийся остров — открытая кухня. Здесь жарилась треска, сбрызнутая соевым соусом, и кипел на медленном огне, издавая приятный запах, большой котел супа из красных бобов.

У плиты возился, обливаясь потом, низенький толстяк. Рукава его коричневой хлопчатобумажной куртки были закатаны до плеч, а воротник широко открыт. На голове повара сверкал белый платок, превращенный в шапочку. Толстяк завязал по узлу на каждом из четырех его концов. Он ритмично щелкал большим бумажным веером, закрывая и открывая его — раздувая пламя под рыбой. Одновременно повар встряхивал в большой сковороде лапшу над гудящим, выбрасывавшим вверх языки пламенем. Работая с таким напряжением, этот виртуоз успевал еще перебрасываться грубыми шутками с посетителями и подавальщицами еды. Шипение лапши и рыбы смешивалось с криками прислуги и гомоном гостей. Каждого уходящего клиента прислуга провожала возгласами: «Желаем счастья!», «До свидания!» и «Спасибо!».

Возле узких ворот, расположенных между дальней стеной здания и ограждавшим его бамбуковым забором, выстроились в ряд носильщики каго, ожидавшие очереди высадить своих седоков. Через эти ворота проникали в гостиницу путники, желавшие сохранить свой приезд в тайне. Они могли, оставаясь невидимыми со стороны дороги, выйти там из крытых носилок и через разбитый за забором сад проскользнуть в задние комнаты заведения. Но сегодня всех прибывающих проверяли двое полицейских.

Хансиро зачерпнул ковшом воды из стоявшего у колодца ведра и ополоснул рот и руки. Потом сел на небольшой помост, и одна из подавальщиц вымыла ему ноги. Но ароматы лапши и жареной рыбы не перебили запаха мертвечины.

Вдоль другой боковой стены чайной тянулась большая скамья, один конец которой выходил за карниз. Возле нее стояла служанка, которая, кланяясь и все время улыбаясь, приветствовала конных посетителей. В этот момент два важных торговца как раз использовали скамью по назначению — они спускались на нее с наемных лошадей, еле передвигая затекшие ноги, а почтовые слуги держали животных под уздцы.

Хансиро облюбовал себе местечко на широкой низкой скамейке и открытом углу чайной с хорошим двусторонним обзором. Он положил рядом короткий меч, сел, скрестив ноги, и угрожающе взглянул на торговцев, которые собирались присесть рядом с ним. Купцы поклонились, пробормотали извинения и отошли.

Они с большим трудом, кряхтя и охая, устроились в глубине чайной: жесткие седла наемных лошадок давали себя знать.

— Добро пожаловать, уважаемый гость! — прощебетала служанка обольстительным фальцетом, обычным в ее профессии.

Она поставила перед Хансиро столик-поднос с набором для чая, потом наполнила чашку душистым напитком цвета соломы.

— Что вам еще принести, ваша честь?

Хансиро что-то проворчал и просмотрел список предоставляемых здесь услуг, висевший над пылающей плитой.

— Сакэ, пожалуйста. И письменные принадлежности.

— Какое сакэ вам подать — за тридцать две медные монеты или за двадцать четыре?

— Смешайте их поровну.

У Хансиро не было никакого желания есть: приторный запах падали словно въелся в складки его одежды, осел в ноздрях, заполнил изнутри рот и гортань. Чтобы избавиться от этой вони, понадобится немало сакэ, которое не зря называют «горячей водой из источника потусторонней мудрости». Хансиро решил, когда догорят фонари на улицах и он не сможет вести наблюдение, принять ванну. Пусть служанки как следует разотрут его, пока он не станет краснее вареного рака, а потом надо будет просидеть в горячей воде весь час Собаки и выпарить из себя запах смерти и человеческой подлости.

Покинув храм, стоявший за переправой Кавасаки, Хансиро посвятил два дня безрезультатным расспросам. Он тайно обошел всю Тоцуку, не пропуская ни одного закоулка, услышал много вариантов рассказа о подвигах монаха с нагинатой, но никаких новых сведений так и не почерпнул.

Прошлой ночью ливень заставил искать укрытие даже тех путников, которые путешествовали «с травой вместо подушки», то есть спали под открытым небом прямо у дороги. Однако единственным местом, где нищим путникам предоставляли бесплатный ночлег, было помещение для паломников в маленьком храме, где, как говорили, происходят чудесные исцеления. Не желая лежать бок о бок с калеками, покрытыми вшами, Хансиро провел эту дождливую ночь на укрытой навесом поленнице дров за лавкой гончара. До сих пор ронин из Тосы тоже путешествовал с травой вместо подушки, и это становилось утомительным. Хансиро полностью созрел для того, чтобы истратить часть денег старой Кувшинной Рожи на хорошую ванну, чистую постель и комнату без соседей.

Вошел слуга с маленькой жаровней и подогревавшимся на ней чайником сакэ. Прежняя служанка принесла на подносе с длинными ручками принадлежности для курения и поставила перед Хансиро второй поднос, на котором лежали чернильный камень, чашка с водой, маленькая, плетенная из бамбука салфетка, в которую были завернуты две кисти, и несколько свернутых в трубку листов плотной, но гибкой бумаги.

— Хотите, чтобы я развела вам чернила, господин?

— Нет, но принесите мне еще один кувшинчик вина. И скажите, полиция все еще ищет этого беглого комусо?

— Да, господин. — Служанка взглянула на полицейских и на группу выстроившихся каго, носильщики которых недовольно ворчали. — Но вам не нужно беспокоиться — у нас приличное заведение, здесь не бывает преступников. Хотя… — Она наклонилась ниже и зашептала: — Вон тот молодой человек с запада, что сидит за третьим столом от вас, у него еще перевязана голова, он как раз и сражался с этим бродячим священником.

Служанка поклонилась и вернулась в кухонный угол.

Художник тоже сидел один. Также как и Хансиро, он оставил свой длинный меч на стойке у входа. Его шест, увешанный фонарями, сейчас сложенными и плоскими, лежал под скамьей, на которой он расположился.

Лицо разрисовщика фонарей было почти сплошь забинтовано. Из-под повязок выглядывал толстый нос темно-лилового цвета. На ужин художник спросил суп из перебродившей бобовой пасты, заказал много сакэ и теперь сосал все это через камышинку.

Хансиро рассматривал его уголком глаза. Этот человек сражался с княжной Асано, если, конечно, под маской монаха действительно скрывалась она. Впрочем, Хансиро стал уже сомневаться в этом. Судя по результатам боя, княжна, скорее всего, где-то прячется, а воинственный священник — просто еще один сумасшедший, которых много в окрестностях Токайдо.

Неторопливыми движениями Хансиро стал водить бруском из спрессованного черного порошка по смоченной водой поверхности отполированной каменной пластины. Когда и желобке, выбитом на конце камня, скопилось достаточно чернил, он составил письмо в местную управу: «Пройдите через бамбуковые заросли за винокурней и найдите пещеру среди азалий возле большой сосны, у подножия горы. Там лежит убийца, а рядом — доказательства его преступлений. Вход в пещеру завален камнями».

«Не очень-то поэтично», — подумал Хансиро, закончив писать. Он не упомянул о стариках-супругах, которых грабитель пытался убить, чтобы не причинить им лишних неприятностей. Иметь дело с полицией не хотел никто: правосудие Цунаёси имело склонность резко поворачиваться и кусать тех, кто пытался ему способствовать.

Смерть от страха. Накопившаяся карма. Возможно, грабитель будет еще жив, когда власти найдут его, а может, и нет. В любом случае его путь в ад окажется не из приятных. Возможно, в будущем перевоплощении этот бандит вернется в этот мир мушиной личинкой и проживет новую жизнь припеваючи, роясь в останках уничтоженных им же людей.

Ронин сложил письмо и задумался, подбрасывая на ладони две маленькие серебряные монеты. Эти беленькие кружочки немного стоили с тех пор, как Токугава Цунаёси уменьшил содержание серебра в деньгах, чтобы оплатить свои изощренные и роскошные увлечения. Но все же каждая из монет стоила больше, чем служанка в гостинице зарабатывала за два, а может, и за три дня.

Хансиро завернул монеты в один из своих бумажных носовых платков, скрутил его концы и, поманив служанку, отдал ей и сверток, и письмо.

— Отдайте это письмо кому-нибудь из слуг, пусть отнесет на полицейскую заставу, — сказал он. — А то, что находится в этом пакете, поделите с ним.

— Хорошо, ваша честь. Спасибо.

— Скажите слуге, что какой-то путник отдал вам это письмо, а потом пошел дальше в сторону Эдо. Кто он такой, вы, конечно, не знаете.

— Да, господин.

Когда служанка ушла, Хансиро развернул второй лист бумаги, прижал его углы отполированной речной галькой и натер еще чернил. Уверенными и сильными ударами кисти он стал набрасывать, проговаривая вслух, строки старинного стихотворения, которые уже второй день кружились в его мозгу.

Считаю я,

Что дух мой силен,

Но в этом пути,

Где трава мне подушка,

Назад возвращаюсь в мыслях.

Мысли Хансиро возвращались, но не к началу пути, а всего лишь на две ночи назад — в храм, к тому красивому служке и его взгляду, который отозвался теплом и болью у него в паху. Воин из Тосы с горечью понял, что та горячая волна все еще поднимается к его сердцу. Это смешно: он еще не старик, чтобы влюбляться в мальчишек. Хансиро дописал стихотворение:

Как костры, на которых

Рыбачки залива Ами

Выпаривают соль,

Жгучие воспоминания

Горят в глубине сердца!

Служанки уже зажигали фонари — внутри чайного дома маленькие, а перед ним большие квадратные, когда до слуха Хансиро донеслись приближающиеся звуки музыки. В вечернем воздухе звучала песня куртизанок, и очень старая. Печаль жила в сердцах куртизанок уже не один век.

Вот что пронзает сердце горечью невыносимою:

Ночь в пути, путь в лодке, дорога и постоялый двор,

Звуки молитвы из храма в темном лесу среди гор,

Любимый, который ушел, не утомив любимую.

Наружные фонари отбрасывали причудливый свет на фасады зданий, находившихся на другой стороне дороги. Это освещение делало Токайдо похожей на сцену, а путников — на статистов, которые поднимаются на помост, проходят по нему и исчезают. Но вот-вот должны были появиться танцоры.

Когда семь женщин, чью песню услышал Хансиро, прошли мимо гостиницы, продолжая петь и танцевать под удары барабана, некоторые из посетителей «Глицинии» захлопали в ладоши. Мусуи снял свою большую шляпу, и теперь она висела у него за спиной. Лицо его мальчика-слуги было прикрыто шляпой, но Хансиро узнал его по одежде и стройной фигуре. Пока веселая вереница людей двигалась вдоль бамбуковой изгороди, воин из Тосы заставлял себя дышать глубоко и медленно, чтобы не потерять самоконтроль. Наконец музыка и смех затихли вдали.

Пора забыть о мальчиках и выяснить наконец, кто такой на самом деле этот перевязанный забияка с запада. Хансиро взял в руки чайник с сакэ и, держась подчеркнуто прямо, как пьяный, желающий казаться трезвым, пошел, покачиваясь, к скамье, на которой с мрачным видом сидел художник.

— Хорошо молчать и поступать мудро, — прочел Хансиро начало стихотворения и качнул чайником.

— Но еще лучше пить сакэ, пьянеть и плакать, — пробормотал художник сквозь стиснутые зубы: говорить ему мешала боль от удара, нанесенного древком нагинаты.

Хансиро представился как Неосушаемая Чаша, ронин и плохо оплачиваемый учитель фехтования для испорченных сынков низшей знати. Художник с запада заявил, что он Мумэсай — Безымянный, ронин и мало зарабатывающий рисовальщик изображений Бэнкэя на мосту Годзё.

Весь этот вечер Хансиро и Мумэсай пили за старые времена и осушили еще несколько кувшинов сакэ. Они читали нараспев старинные китайские стихи о льющемся через край вине, взмахивая чашами в такт своим словам, когда гостиничные слуги задвинули большие щиты фасада, и продолжали бормотать любимые строки. Стайка служанок, весело щебеча, потащила их в ванную комнату.

ГЛАВА 23

Встреча с Буддой в аду

— Я бы хотел называться путником в тумане, — прочел Мусуи начало знаменитого стихотворения Басё, кланяясь группе мужчин, скользивших на коленях по татами приемного зала гостиницы «Четыре небесных правителя» в Тоцуке. «…Снова жить, меняя места», — мысленно закончила Кошечка.

Ее обрадовало, что эти люди прервали урок письма: Кошечке осточертело выводить тушью грубые дрожащие линии. Ей было трудно смотреть в глаза Мусуи непонимающим взглядом, когда он читал стихи, которые она знала, как собственную родословную. В какой-то момент она чуть было не выдала себя, едва не сославшись в беседе на классических авторов, но вовремя прикусила язык.

Княжне Асано сейчас особенно не хватало ее книг, переплетенных в шелковые обложки, надушенных рутой для защиты от насекомых. Женщина тосковала по авторам этих томиков, в чьем обществе она провела столько приятных часов. После своего переселения в Ёсивару она горячо полюбила вдумчивые часы чтения — за то, что они позволяли уйти от одиночества и печали.

Сегодня вечером гостями гостиницы, кроме Мусуи, были еще три владельца постоялых дворов, управляющий конторой по трудоустройству безработных и один очень старый «житель облаков» — так иногда называли аристократов. Этот знатный господин, являвшийся в прошлом придворным давно отошедшего от дел императора, сейчас с трудом зарабатывал себе на жизнь преподаванием каллиграфии и искусства составления духов. На поэтический вечер пришли изготовитель высококачественного масла для волос, посредник при торговле рыбой и изготовитель парчовых шнуров и кромок для сетей от комаров. Каждый принес с собой шкатулку с письменными принадлежностями и свиток со своими стихами.

Поля большинства свитков были испещрены комментариями, которые делали к стихам профессиональные литературные критики из Тоцуки по цене одна медная монета за иероглиф. Делец, разбогатевший на продаже масла для волос, принес сильно потрепанное от вдумчивого чтения недавнее переиздание книги пятисотлетней давности «Хорошая современная поэзия». Кроме образцов наилучших стихов, в этой книге был широкий набор поэтических фраз, которые можно было использовать, не вредя своей репутации. Умение включать в свои работы цитаты из классиков выделялось в разряд особо похвальных качеств автора.

Хозяин гостиницы «Четыре небесных правителя» поклонился поэту, принося извинения:

— Мои друзья услышали, что вы оказали нам честь, остановившись здесь, сэнсэй. Они просят вас искренне высказать свое мнение об их попытках писать стихи.

«Ты хочешь сказать, что сам и послал слуг срочно обежать твоих друзей», — подумала Кошечка.

Она внимательно наблюдала за происходящим, проверяя, достаточно ли почетное место выбрал хозяин дома для Мусуи, усаживая гостей: многие провинциальные горожане, стараясь выглядеть образованными, часто нанимали себе в наставники обманщиков, выдававших себя за преподавателей этикета из школы Одасавара. По мнению Кошечки, эти учителя понимали в правилах хорошего тона не больше, чем цыпленок в игре на флейте. Но хозяин усадил Мусуи правильно, то есть перед токономой — высокой нишей, где размещались искусно составленные букеты и картины-свитки. Остальные гости откинулись на пятки, поправляя одежду, и разложили свои вещи.

Мусуи любезно улыбался, когда ему представляли гостей. Такие встречи происходили почти везде, где он останавливался, поэтому, отдыхая от них, он иногда, словно нищий, и ночевал в заброшенных часовнях.

— Простите за самонадеянность, сэнсэй, не откажите мне в любезности набросать несколько строк на этой ничтожной вещице! — Рыботорговец согнулся пополам так, что чуть не ободрал лоб о татами, и протянул Мусуи складной бумажный веер.

— Это честь для меня. — В бесконечном наборе путевых правил Мусуи было и такое: «Никогда не отказывайся написать что-нибудь на память, если тебя просят, но сам не навязывай своих услуг». Поэт обмакнул кисть в чернила и быстро, без усилий написал:

Радость от встречи

Длинней, чем пояс милой

Ночью в постели.

Все беззвучно ахнули от удовольствия. Хозяин веера тут же пустил его по кругу среди собравшихся. Кошечка знала, что теперь он будет находить предлог показать этот веер каждому, кто войдет в его дом, и будет хвастаться этим веером до тех пор, пока знакомые не начнут при его появлении притворяться, что у них есть срочные дела на другой стороне улицы.

За спинами гостей стояли принаряженные служанки с кувшинами подогретого вина и тарелками, на которых были разложены рисовые пельмени и сырой морской лещ под жгучим соусом из хрена. Поварихи жарили на горячем камне странных обитателей морского дна, которых иногда называют «морское ухо». После того как хозяин и гости уселись в круг, со свистом высасывая из зубов застрявшие кусочки еды, после лести и самоуничижения, занявших четверть часа Собаки, хозяин дома поднял руку, требуя внимания:

— Предлагаю состязание в связанных стихах.

— Да! Конечно! — Гостям немного было надо, чтобы согласиться: выпивка придала им смелости.

— Какую выберем тему?

— Только не лягушек, — сказал изготовитель сеток от комаров. — Мы простые деревенские жители и никогда не сможем сравниться с участниками знаменитого состязания, устроенного Басё на тему о лягушках. Вы ведь, если я не ошибаюсь, были там, учитель?

— Да, был. — Мусуи улыбнулся, вспомнив о том состязании. Басё и девятнадцать его учеников читали стихи о лягушках всю весеннюю ночь напролет и будили ими зарю. К восходу солнца они так устали и столько выпили, что в нескольких последних поэтических схватках результат так и не был определен. Но стихи были собраны в книгу, и она стала популярной.

Как Мусуи не хватало сейчас его учителя! Басё слагал изящные связанные стихи, полные мягкого спокойного юмора, на который был способен только он. Басё отобрал этот вид поэзии у образованных господ с претензиями на утонченность и подарил его всем.

— Будем сочинять серьезные стихи или хайкай — комические?

— Предлагаю хайкай, — решил Мусуи. — А темы — журавль и сосна.

— Нам нужен судья, — заявил заведующий конторой по найму.

— Мусуи-сэнсэй! Судить должен Мусуи.

— А я буду записывать стихи. — Хозяин дома сделал слуге знак принести его письменный набор.

Остальные гости принялись доставать из шкатулок чернильные камни и кисти, трубки с водой, плетеные салфетки и войлочные подкладки. Они аккуратно раскладывали перед собой эти изящные предметы. Маленькими статуэтками из слоновой кости любители поэзии прижимали к полу длинные полосы темно-красной бумаги, на которой собирались записывать свои стихи и комментарии к ним. За один вечер с Мусуи они получат множество советов, которые стоят немало сёдзин — серебряных монет.

Восемь поэтов с серьезным видом разбились на пары. Один партнер должен будет сочинить первую часть стихотворения — хокку, а второй добавить к ней вакику — вторую часть, используя смысловые связи, многозначные слова-«рычаги» или каламбуры.

Как почетный гость, Мусуи открыл состязание, вложив изящную похвалу хозяину дома в три строки нужного размера, то есть в пять, семь и пять слогов. Хозяин добавил к ним две самоуничижительные строки по семь слогов каждая. Потом началось соревнование.

Старый аристократ «с облаков» считался когда-то достаточно искушенным версификатором, но его ум был уже не тот, что раньше. Горожане соображали медленно, и их усилия были по меньшей мере неуклюжими. Поэтическая игра прерывалась смехом, громким свистящим дыханием гостей, в муках рождавших строки, или хлопками и криками восхищения, когда строка складывалась намного быстрей обычного.

В таких играх остроумие и соблюдение правил значили больше, чем глубина стиха. Но насколько могла судить Кошечка, она и ее подруги в доме «Карп» справлялись с подобным занятием лучше. Связанные стихи требовали тренировки, большой концентрации внимания и умения работать с партнером. Кошечка внимательно прислушивалась к комментариям и поправкам Мусуи. Да, его слава мастера была заслуженной.

— Синобу, пожалуйста, принеси мой табак, — прошептал Мусуи Кошечке, пока торговец рыбой рожал очередную строку, бормоча что-то себе под нос и с шумом всасывая воздух через большие передние зубы.

Кошечка встала — ее хакама тихо зашуршали — и поклонилась, потом продела в проволочную ручку маленького напольного фонаря палку, на которой его носили, и бесшумно вышла из зала. Смех и гудение голосов членов поэтического кружка Тоцуки постепенно затихли. Взамен них Кошечка услышала разносившийся по всему дому стук кухонных ножей и вкрадчивый мужской говор: носильщики сандалий, сопровождавшие любителей поэзии в гости, пытались выклянчить у судомоек свой стаканчик вина и малую толику телесных ласк, но им пока не везло.

Войдя в темный зал, находившийся возле прихожей, Кошечка уловила прелюдию к более серьезному разговору.

— Вы видели эту женщину?

Она поставила фонарь на пол, достаточно далеко от себя, чтобы остаться в темноте, потом осторожно, надеясь, что та не заскрипит, двигаясь в пазах, приподняла бумажную стенку-ширму и слегка приоткрыла ее. Заглянув в образовавшуюся щель, беглянка увидела двух слуг князя Киры, стоявших на каменных плитах возле парадного входа в гостиницу. Они держали в руках экземпляр альбома кисти художника Масанобу «Портреты куртизанок Эдо».

Альбом был открыт на стилизованном изображении Кошечки. Главный управляющий гостиницы, подслеповато щурясь, вглядывался в рисунок.

— Простите меня за ужасное невежество и неспособность помочь, но здесь нет женщины, похожей на эту. — Управляющий вел себя церемонно, рассыпался в извинениях, но совершенно не желал сотрудничать с этими господами: он хорошо умел распознавать людей низкого рода, выдающих себя за знатных вельмож.

— Конечно, такой здесь нет: она ведь переоделась.

Слуги Киры были вспыльчивы по натуре, а долгие дни бесплодных расспросов не улучшили их настроения. Кроме того, князь Кира пересылал им через гонцов все более угрожающие письма.

— Мы должны поговорить с хозяином гостиницы.

— Очень сожалею, но мой долг сообщить вам, что хозяин гостиницы сейчас совершенно не имеет возможности встретиться с вами. Но если вы последуете за этой необразованной и глупой маленькой служанкой, она, недостойная, сделает все возможное, чтобы такие почтенные особы, как вы, чувствовали себя уютно в нашем скромном заведении, дожидаясь хозяина.

И с преувеличенной вежливостью, которая могла означать только презрение, управляющий указал обоим собеседникам путь в одну из внутренних комнат. Он решил, что подержит их там как можно дольше, проследит, чтобы у них не было недостатка в еде, питье и развлечениях, а потом представит огромный счет за все это.

Кошечка быстро и тихо прошла через путаницу внутренних коридоров в маленькую комнату, где ее поселили вместе с Мусуи. Там она повесила фонарь на витую железную стойку и опустила фитиль как можно ниже. Мусуи был таким добрым! Кошечка не хочет остаться в его памяти неблагодарной свиньей. Она должна проститься с ним, как бы опасно это ни было.

Кошечка сняла с подноса принадлежности для чая, зачерпнула чайной чашкой песок и пепел из очага, высыпала его на поднос, разровняла эту смесь палочкой для еды и сбрызнула водой из чайника. Потом поднесла палочку к влажной поверхности и на мгновение замерла: у нее не хватало смелости сочинить собственное стихотворение для поэта такого уровня, как Мусуи, и потому беглянка выбрала для письма классические строки, которые тот не мог не узнать.

Будь это в моей власти,

Я выразила бы сильнее…

— Неблагодарная потаскуха! — послышалось из-за раздвижной стены, отделявшей комнату Мусуи от соседней. Беглянка подскочила на месте от ужаса. На бумажной перегородке она увидела тень, которая то увеличивалась, то уменьшалась и снова вырастала — сосед, ходивший по комнате, то приближался к стене, то удалялся от нее. Кошечке не пришлось долго вслушиваться в его крики, чтобы понять: там бушует сводник, недовольный работающей на него проституткой.

— Я взял для тебя напрокат это платье и нижнюю одежду из красного крепа, парчовый пояс и покрывало из мягкого шелка за десять моммэ! Не говоря уж о дорожном плаще — это еще три моммэ. Я заплатил триста мон за эту комнату в хорошей гостинице… — голос мужчины был низкий, тон угрожающий. — Я заплатил старой ведьме-посреднице два моммэ, — продолжал сводник. — Я заплатил за мытье твоих волос и твою прическу — одно моммэ. Я нанял каго с подушками и двух носильщиков — три моммэ тридцать мон.

Сводник не добавил к этой сумме стоимость еды и питья, заказанных в харчевне «Четырех правителей»: утром, когда принесут счет, он с его живым товаром окажется далеко отсюда.

Он собирался получить оставшуюся часть платы, когда торговец-клиент закончит развлекаться с девчонкой, потом тайком вывести ее через задние ворота и податься в сторону Эдо. Там он намеревался продать свою спутницу в одну из бань.

— Перестань хныкать! — прикрикнул он. — Этот клиент — богатый человек. Если бы у него не было небольших трудностей, ему не пришлось бы иметь дело с такими, как ты. И его «мужская палка» не так уж пострадала от болезни. В темноте ты все равно ничего не заметишь.

Как только Кошечка поняла, что разговор за стеной не имеет к ней отношения, она отключилась от него и дописала стих:

Будь это в моей власти,

Я выразила бы сильнее

Боль расставания зимой.

Беглянка знала, что в любой момент Мусуи может послать за ней слугу, и заторопилась. Она быстро переоделась в поношенные обмотки и старую черную куртку, переделанную из одежды священника, а взятую в монастыре одежду мальчика-слуги аккуратно сложила и оставила на крышке сундука из камфарного дерева. Рядом Кошечка положила свою подорожную.

Теперь все это было ей не нужно: управляющий не решится помешать хозяину во время состязания в связанных стихах, но при первой возможности владелец гостиницы увидит альбом Масанобу, а когда увидит, обязательно сообщит о беглянке властям, и они станут искать мальчика в этой одежде.

Кошечка помолилась Каннон-сама, чтобы у Мусуи не было из-за нее больших неприятностей. Впрочем, немного узнав старика за эти несколько дней, она была почти уверена, что с ним не случится большой беды: как говорится в старой пословице, беды стекают с него, как вода с лягушки.

Кошечка положила в рукава и складку куртки свои нехитрые пожитки, унося с собой лишь то, чем она владела, когда Мусуи нашел ее.

В спешке она задела плечом флейту Мусуи, конец которой выдавался за край настенной полки. Несмотря на то что флейта была заключена в парчовый футляр, при ударе об пол она издала гулкий звук, и в соседней комнате воцарилась тишина. Кошечка наклонилась, чтобы поднять инструмент, но тут сводник отодвинул разделявшую их стенку и ворвался в комнату Мусуи.

— Что ты слышал, мальчик? — спросил он и попытался схватить Кошечку. Плавным изящным движением, словно в танце, Кошечка сделала замах назад и вверх и ударила сводника по голове своим музыкальным оружием. Флейта явно была рассчитана на то, чтобы служить еще и дубинкой. Треск ее толстой бамбуковой стенки был слышен даже через футляр. Сводник свалился к ногам Кошечки, как спелая груша.

Беглянка прошипела какое-то ругательство, злясь на помеху: у нее нет времени возиться со всякими недоумками. Она задула фонарь, схватила сводника за ноги, втащила его в соседнюю комнату и задвинула стенку за собой, шикнув на молодую крестьянку, которой торговал этот глупый индюк. Та охнула и осела на пол, в своем чересчур ярком наряде напоминая брошенную куклу.

Кошечка сорвала с мужчины набедренную повязку и мастерски связала его этой полосой ткани, притянув руки к ногам. В «Благоуханном лотосе» она научилась связывать мужчин: некоторые клиенты любили играть в «камеру пыток» ради «дрожания шелка» (сексуальной разминки) и «лопающегося плода» (оргазма). Сводника она связала так, чтобы петля начинала душить его при малейшем движении. Для каждого слоя общества существовала своя система узлов. Кошечка воспользовалась теми, которые предназначались для нищих.

Одним из тонких гостиничных полотенец она заткнула своднику рот, потом открыла стенной шкаф для постельных принадлежностей и засунула туда сначала его туловище, потом ноги. Наконец Кошечка задвинула дверцу шкафа и повернулась к своей очередной проблеме.

Проблема по-прежнему сидела у стены, сжавшись в комок. Ей было лет шестнадцать, но сейчас она казалась еще моложе, ибо тряслась от страха.

Крестьянка прижимала к груди порванный плетеный сундучок. Она пережила много горя, и сундучок оставался ее единственной связью с недавним прошлым. Кошечка была сильна, но чтобы вырвать его у крестьянки, требовался кто-нибудь посильнее, чем Кошечка.

Разгневанная беглянка сердито разглядывала расфуфыренную красотку. Эта неотесанная девка, живая подстилка, почти наверняка поднимет тревогу. Придется увести ее с собой.

— Надевай сандалии! — с этими словами Кошечка крепко сжала руку крестьянки своими сильными пальцами и рывком подняла ее на ноги. — Если будешь шуметь, я тебя выпотрошу, как селедку!

Таща крестьянку за собой, она вышла из комнаты через заднюю дверь и оказалась в темном проходе. План побега Кошечка обдумывала на ходу.

Она вывела свою пленницу, которая спотыкалась, путаясь в чересчур длинном платье, на задворки гостиницы. Некоторое время женщины ощупью пробирались между штабелями черепицы, бамбуковыми столбами для строительных лесов и пустыми деревянными бочками. Несколько таких бочек Кошечка подкатила к стене и составила их пирамидой. Из верхней кромки стены торчали темные треугольники — железные шипы, но Кошечка решила, что как-нибудь перелезет через них. Сложнее будет с крестьянкой — придется переваливать ее через стену, как тюк с вещами.

Кошечка отвязала от пояса пленницы длинный шнур и захлестнула его петлей на ее запястье. Она доведет крестьянку до границы города, потом свяжет и оставит там, чтобы кто-нибудь нашел ее утром.

— Господин…

Кошечка не обратила внимания на робкое бормотание девицы.

— Я перелезу через стену первым. Засунь подолы своих юбок за пояс и лезь за мной. Если ты хотя бы пикнешь, это будет твой последний писк.

— Господин, мой прежний хозяин оставил ворота открытыми, — сказав это, крестьянка сжалась, ожидая удара за дерзость.

Она только знала, что сменила одного хозяина на другого, но жизнь бросала ее в лапы таких негодяев, что этот человек, несмотря на грубость, казался ей не таким уж плохим. По крайней мере, он был молод и красив.

Она не считала, что обрела защитника, встретила Будду в аду, как говорится в поговорке. Однако негодяй, который жестоко обращался с ней, лежал теперь связанный в тесном шкафу. Нет, крестьянка не думала, что в ее судьбе произошел счастливый поворот, — это был просто поворот, и только.

В середине часа Свиньи Мусуи потянулся за трубкой и заметил, что его ученик до сих пор не вернулся.

— Дорогие друзья, — тихо проговорил он. — Извините за грубость.

Он знал, что остальные решат, будто ему надо выйти по нужде. Таких отлучек случилось уже много: чай и вино начали действовать на собравшихся. Исключение составлял лишь аристократ, который следовал обычаям вельмож, принимавших участие в бесконечно долгих церемониях при дворе. Когда его мочевой пузырь наполнялся, старый сановник делал знак своему престарелому слуге, и тот подносил бамбуковую посудину, чтобы его господин мог облегчиться на месте.

Мусуи побывал в отхожем месте, а потом прошел в свою комнату посмотреть, нет ли там его ученика. В комнате он зажег лампу и увидел одежду служки монастыря, сложенную по-женски. Наклонившись к подносу, он прочел:

Будь это в моей власти,

Я выразила бы сильнее

Боль расставания зимой.

«Да защитит тебя Будда, княжна Асано, — подумал Мусуи. — Я сделаю все, чтобы сбить твоих врагов со следа».

ГЛАВА 24

Фонарь в лунную ночь

Карнизы первых этажей лавок и чайных домов Тоцуки почти касались друг друга над узкой проезжей частью улицы, озаренной сотнями фонарей, свет которых пробивал во мраке ночи полный красок и запахов туннель. Ларьки на рынке стояли вплотную друг к другу, так что между ними совсем не оставалось свободного пространства. Улица была переполнена людьми, которые вынуждены были пробираться между птичьими клетками, корзинами, украшениями для дамских причесок и другими вывешенными и выставленными напоказ товарами, то нагибаясь, то обходя их.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Кошечка крестьянку.

— Касанэ, ваша честь. (Это имя означало «левкой».)

— Прочисти уши, Касанэ, и слушай! — рявкнула Кошечка. — Только попробуй сбежать, и я тебя выпотрошу!

Касанэ была слишком напугана, чтобы ответить. Она торопливо шла за Кошечкой, стараясь сохранять положенное по обычаю расстояние в три шага между собой и хозяином, словно жена, которая не смеет наступить на тень своего мужа. Крестьянка держалась от Кошечки достаточно далеко, чтобы выказать уважение к новому господину, но не настолько далеко, чтобы он не мог убить ее за попытку бежать.

— Вот прекрасный лещ, только для вас!

— Подходите, не бойтесь будущего! Узнайте свою судьбу!

— Хоккори! Хоккори! — Торговец жареным бататом стоял за своей переносной жаровней и жонглировал тремя дымящимися клубнями, демонстрируя свой товар. — Ешьте, пока горячие!

Торговцу приходилось кричать, перекрывая голосом суматоху ночного рынка. Ни на миг не сбиваясь с ритма, он ловко ловил завернутые в бумагу медные монеты, которые ему бросал очередной покупатель, и кидал тому батат.

Медные и серебряные монеты звенели повсюду, и особенно громко — на весах менял. Непрерывно и оглушительно гремели ручные барабаны зазывал, старавшихся подманить клиентов к своим товарам. Многие гуляки были одеты в одинаковые рубахи из конопляной ткани и куртки на ватной подкладке, полученные на время в гостиницах, где они остановились. Некоторые из приезжих повязывали маленькие узорчатые гостиничные полотенца на головы по последней моде, другие складывали их в жгуты и носили как обычные головные повязки. Гэта, также предоставляемые гостиницами, были такими высокими, что их деревянные подошвы гремели по мостовой при каждом шаге. Когда приезжий в такой обуви шел от одного чайного дома к другому, он грохотал, как трещотка пожарного.

— Зайдите к нам! Остановитесь у нас! — хватали за рукава приезжих служанки.

Кошечка, мчавшаяся в этой толпе не разбирая дороги, вдруг замедлила свой стремительный бег от опасности и остановила непонимающий взгляд на деревянном коробе с товаром, который нес на спине продавец книг. Над коробом красовался большой макет «дома выбора», такой подробный, что там имелась даже занавеска, закрывавшая верхнюю часть парадного входа, и большая бочка с водой, стоявшая на крыше на случай пожара. Молодая женщина узнала дом «Весна» возле Больших ворот Ёсивары.

На мгновение в сознании Кошечки ярко вспыхнуло воспоминание: широкая улица, залитая светом фонарей, свисающих с карнизов вторых этажей. Она вспомнила, как гуляла по этой улице в шелке и парче, а по бокам ее шли горничные и слуги из «Благоуханного лотоса». Неужели этот мир существует, и она всего несколько дней назад была его частью?

Кошечка просмотрела гравюры с изображениями куртизанок и актеров, которые продавец носил подвешенными к тонкому шесту, и с облегчением увидела, что ее портрета среди них нет. Кроме гравюр, у продавца в коробе были только книги: непристойные романы, путеводители по веселым кварталам и рассказы о привидениях со множеством страшных иллюстраций на тонких бумажных листах, сложенных гармошкой и вшитых в обложки из плотной бумаги. Среди всей этой пестроты Кошечка разглядела нужную ей книгу и взяла ее в руки.

— Сколько стоит?

— Хороший выбор! — книготорговец повернулся к ней. — Наш путеводитель необходим всем, ваша честь: в нем перечислено все достойное взгляда путника и все интересное на дороге Токайдо!

— Сколько он стоит? — повторила Кошечка.

— Сто мон. А пользы от него в два раза больше, уверяю вас. Там сказано также, где можно найти самых умелых в любви женщин и самых красивых мальчиков.

Кошечка вынула из рукава связку медных монет на коротком шнуре с узлами и пересчитала деньги. Сорок пять монет. Она положила книгу обратно и сделала движение, чтобы идти дальше.

Вдруг кто-то потянул ее за рукав. Она почти забыла о своей заложнице. Касанэ протягивала ей квадратный парчовый кошелек на длинном шнуре. В нем что-то звенело.

Кошечка выхватила кошелек у крестьянки, поволокла ее за собой в темный переулок и затащила за большую двухколесную повозку.

— Не размахивай деньгами, ты, тюк с рисом!

— Простите, господин.

— Откуда это у тебя?

— Мой предыдущий хозяин украл его в Хирацуке у одного человека, живущего игрой.

— А ты украла его у хозяина?

— Он злой человек, господин. Про таких говорят: «У него черное брюхо».

Перекладывая бесформенные серебряные монеты и связки медных мон в подол куртки, Кошечка улыбалась своим мыслям: крестьянка оказалась не так глупа, как она думала. Беглянка сосчитала деньги и положила серебро за пояс, а медные монеты в рукав. Кошелек она спрятала в другом рукаве: по монетам не видно, чьи они, но такой красивый кошелек с вышитым на нем гербом хозяина кто-нибудь может узнать.

Когда сводника найдут связанным в шкафу, кто-нибудь отправится искать его девку хотя бы для того, чтобы получить обратно ее крикливый, взятый напрокат наряд. Кошечка должна избавиться от этой одежды.

— У тебя есть в сундучке другое платье?

— Да, господин.

— Надень его, и живо. Я послежу, чтобы тебе не мешали.

— Здесь?!

— А где же еще, по-твоему? — Кошечку так злила эта провинциальная красотка и ее грубый деревенский выговор со множеством ненужных интонаций, что она была готова оттаскать девчонку за уши.

Глотая слезы, Касанэ обошла вокруг повозки. От страха движения девушки сделались неловкими, и потом Касанэ не привыкла к поясам, завязанным сложным узлом, и рукавам, болтающимся ниже бедер.

Дрожащими пальцами она стала дергать узел длинного и широкого узорчатого пояса, потом кое-как справилась с нижним поясом под ним и туго завязанным шнуром, затем сбросила полосатое кимоно и просторную нижнюю юбку. Голая по пояс, дрожа от холода, от которого натянулась кожа на концах ее твердых темно-коричневых сосков, Касанэ боролась со шнуром, удерживавшим на месте подвязанный под юбкой кусок красного крепа, который играл роль набедренной повязки.

Кошечка с удивлением увидела, что собственный гардероб Касанэ представляет собой наряд паломницы. Хотя эта одежда была порвана и местами испачкана, Кошечка определила, что она почти новая.

Пока Касанэ повязывала дешевый пояс, Кошечка сложила прокатный костюм проститутки и засунула его за повозку. Потом окунула свое полотенце в стоявшую рядом бочку с водой и смыла с лица крестьянки большую часть пудры и румян.

— Ты помнишь, что я говорил насчет попытки бежать?

— Да, господин.

Но Кошечка все-таки продолжала недоверчиво оглядываться на Касанэ, когда шла обратно к продавцу книг.

— Я даю вам за путеводитель сорок медных монет и этот красивый кошелек.

— Краденый? — продавец поднес кошелек к свету уличного фонаря.

— Разве я похож на вора?

— Да, — продавец протянул ей путеводитель и небрежно кивнул вместо поклона.

Кошечке в определенном смысле было даже приятно, что ее приняли за человека из темных слоев общества: она сразу почувствовала себя свободной, независимой и опасной. Беглянка уже имела возможность наблюдать за тем, как Мусуи договаривается с хозяевами гостиниц и чайных лавок, и в общих чертах поняла, как это делается. Звон серебра и меди в рукаве приводил ее в восторг. Мысль о том, как она и дальше будет спрашивать о цене вещей, считать монеты и протягивать их продавцам, радостно волновала ее.

Листая путеводитель, Кошечка шарила глазами по лоткам, пытаясь определить, где продают оружие, но ничего подходящего не обнаружила. Иметь при себе мечи, нагинаты и копья было разрешено только людям из самурайского сословия. Оружейники, должно быть, торговали своим товаром втайне от любопытных глаз на каких-нибудь боковых улочках. Кошечка не осмелилась привлечь к себе внимание расспросами.

Ее первыми покупками стали большой темно-синий платок для узла-фуросики, прочный посох и широкополая бамбуковая шляпа. Чтобы скрыть свое лицо, Кошечка тут же надела ее на голову. Надпись сэнсэя «Мы вдвоем идем по святым местам» сделала ее старую шляпу слишком заметной, и Кошечка оставила ее в гостинице. Она сожалела, что ей пришлось расстаться с таким оригинальным образцом каллиграфии: ей так хотелось иметь при себе что-нибудь на память о Мусуи.

Из связок соломенных сандалий, висевших вокруг старой торговки, Кошечка выбрала восемь штук по десять медных монет каждая и принялась заворачивать их в платок, но Касанэ протянула руку и забрала у нее покупки. Мир возвращался в нормальное состояние: кто-то другой взялся таскать за Кошечкой ее вещи.

Затем молодая женщина купила еды в дорогу. Она не собиралась стряпать сама, она теперь знала, что кухонная прислуга в гостиницах может готовить еду из продуктов, которые приносят гости, желающие сэкономить деньги. А здесь продавалось поразительно много всяких вкусных вещей.

— Сюда! Сюда! Знаменитые тоцукские креветки! Принесите их домой! Побалуйте своих родных!

Касанэ была потрясена еще больше Кошечки. Она никогда не видела так много еды. Деревенская девушка не умела читать и потому не знала, что лежит в красиво оформленных и украшенных ярлычками пакетах с местными деликатесами, которыми славилась Тоцука. Она только знала, что все безумно дорого стоит.

Касанэ изумленно смотрела на то, как ее новый хозяин покупает маринованный имбирь, тоцукских креветок, сушеных летучих рыбок, вплетенных по горизонтали в соломенный шнур, и рисовые пельмени, начиненные подслащенной бобовой пастой, завернутые в тонкие, как бумага, оболочки бамбуковых ростков. Сырой рис и чай Кошечка тоже не оставила без внимания, но только самые дорогие сорта.

Когда беглянка приобрела зубной порошок и зубную щетку из ивовой ветки, торговавшая ими женщина низко поклонилась и протянула ей поощрительный подарок — пакетик зубочисток. Такой подарок назывался омакэ.

— Вы приносите счастье продавцу! — сказала женщина. Этот скромный подарок обрадовал Кошечку так, как не радовало ни одно дорогое подношение богатого клиента.

Затем Кошечка купила чернильную палочку, камень в простой деревянной шкатулке и кисти в бамбуковых трубках. Ко всем приобретениям она добавила еще и кремень, и черепаховый гребень, и темно-синюю набедренную повязку, такую новую, что ткань ее приятно хрустела.

Она купила на четыре медных монеты табака сорта «Ива», пачку дешевых бумажных носовых платков и складной кошелек для них из плотной бумаги, затем выбрала себе дорожный плащ-дождевик из бумаги, пропитанной соком хурмы, который делал одежду непромокаемой. Кошечка улыбнулась, когда торговец набросил на них маленькое полотенце — омакэ.

Свою последнюю покупку — две соломенные циновки — Кошечка привязала к сундуку Касанэ.

К тому времени, когда молодая женщина закончила обход рынка, фуросики ее так раздулся, что почти скрыл Касанэ от людских глаз. Крестьянка не могла опомниться от изумления: она никогда не видела такого мотовства. Ее новый хозяин, судя по всему, был из тех людей, которые ходят с фонарем в лунную ночь.

Наемные продавцы и торговцы-хозяева упаковывали товары в корзины и тушили фонари. Кошечка услышала скрип деревянных осей — крестьяне увозили нераспроданные продукты на своих громоздких ручных тележках. Рынок пустел.

Кошечка знала, что искать ночлег в Тоцуке ей нельзя. Люди Киры, должно быть, обошли с ее портретом все гостиницы и постоялые дворы. Сын Киры, князь Уэсудзи, имел достаточно слуг, чтобы расставить их на каждой из пятидесяти трех станций между Эдо и Киото, не отзывая телохранителей своего отца.

Черная полоса неба между карнизами зданий была усыпана звездами, и дождя вряд ли следовало ожидать. Сегодня, пожалуй, можно будет заночевать на территории какого-нибудь местного храма в одном из его заброшенных помещений — в часовне или под навесом, укрывающим колокол.

Кошечка бросила взгляд на Касанэ. Та выглядела совсем молоденькой и была все еще сильно напугана. Мозоли на ее руках сказали Кошечке, что крестьянка недолго была шлюхой.

— Ты не сама продала себя тому торговцу женщинами, верно?

— Нет, господин, не продала, — ответила Касанэ так тихо, что Кошечка едва смогла слышать ее.

— Тебя что, похитили?

— Да, господин. — Касанэ ненадолго умолкла, решая, продолжать ли, потом пробормотала: — Всех других убили.

— Кого других?

— Из моей деревни. Нас было восемь человек, мы шли к великому алтарю в Исэ. — Касанэ смущенно замолчала: она не хотела привлекать внимание важного господина к своей ничтожной особе.

Кошечка отвернулась, давая понять, что не хочет дальше выслушивать россказни этой дуры. Она не хотела ничего больше знать об этой грязеедке, опасаясь, что почувствует себя обязанной помочь никчемной деревенщине. Кошечке в ее положении только чужих неприятностей не хватало. Она и так уже чувствовала себя виноватой, что воспользовалась грязными деньгами девчонки. Впрочем, Кошечка тяготилась недолго. Она успокоила свою совесть решением, что оставит Касанэ связанной возле дома каких-нибудь приличных людей. Тогда с этой гусыней будет возиться кто-нибудь другой.

Кошечка купила дешевый фонарь с шестом для переноски, складной бумажный зонт и несколько запасных фитилей, скрученных из бумаги. Потом она остановилась возле штабеля круглых деревянных бочонков с различными маслами. Торговец маслом, стоя среди своего товара, сосредоточенно чесал спину длинной ручкой мерного ковша.

— Где расположен ближайший храм? — спросила Кошечка, вежливо дождавшись момента, когда он, оторвавшись от своего почтенного занятия, стал наливать ворвань в бамбуковую трубку.

Торговец качнул меркой на запад.

— Но вам, уважаемый господин, лучше пойти к алтарю, что стоит на главной дороге к Эдо, — сказал он. — Алтарь посвящен божеству богатства Дайкоку и его волшебному деревянному молоту. Там всегда полно народу. Жирные дельцы так и толпятся там, хлопая в ладоши перед изображением своего божества. У них толстые кошельки.

Продавец многозначительно посмотрел на Кошечку:

— А у храма сейчас трудные времена. Там даже своего священника нет. Синтоистский монах по временам одевается служителем Будды и приходит туда служить буддийские молебны.

Кошечка нетерпеливо дернулась и уже хотела пожелать разговорчивому торговцу доброй ночи, но потом передумала:

— Значит, в храме никого теперь нет?

— Разве что мертвецы, — продавец усмехнулся и вытер запачканную маслом руку полой тяжелого черного фартука. — Во времена дедушки моего деда этот храм славился своими воинами-монахами, умелыми бойцами на копьях. Кладбище во дворе набито костями изучавших Путь воина молодых дураков, которые приходили туда и вызывали монахов на бой.

— Спасибо, — поклонилась Кошечка и, пятясь, отошла от ароматного прилавка. Когда продавец уже не мог видеть ее, беглянка повернула обратно и, прячась за стенами домов, направилась к храму.

ГЛАВА 25

Духи и девушки

Шагая по темной дороге, Касанэ сохраняла на своем круглом лице выражение терпеливой покорности судьбе. Вряд ли новый хозяин ведет ее в безлюдное место только затем, чтобы изнасиловать и убить. Касанэ допускала такую возможность, но сомневалась в ней. Она была по натуре застенчивой и скромной девушкой и только в последние несколько дней стала считать себя предметом торговли.

Эту деревенскую девочку убийца пощадил не ради ее прелестей, но ради барыша. Прикинувшись честным владельцем лодки, он утопил односельчан Касанэ в море, а ее с выгодой продал другому негодяю. Сводник дважды продавал Касанэ хозяевам гостиниц, а потом оба раза выкрадывал. Он сделал бы это и в третий раз, если бы в дело не вмешался таинственный и опасный незнакомец. Теперь этот новый хозяин, конечно, тоже использует Касанэ как товар: никто ведь не оставляет лежать без употребления то, что можно обменять на деньги. И не уничтожает зря.

Прежде Касанэ никогда нигде не бывала и не удалялась от родной деревни дальше пределов слышимости ее барабанов. Этот господин не был похож на морского разбойника или сводника. Во-первых, он очень молод, а во-вторых, конечно, большой транжира: хотя луна только начала убывать и висела почти над головой, он зажег фонарь.

Касанэ несла фуросики и этот светильник по пустынной сельской дороге. Она шла теперь впереди Кошечки и держала шест с фонарем на плече, освещая путь новому хозяину. Деревенская девушка только раз позволила себе оглянуться — и страшно испугалась: свет и тени превратили сердитое лицо Кошечки в жуткую маску. Новый хозяин показался Касанэ похожим на князя Эмма-О, повелителя ада.

Заброшенный храм находился за рисовыми полями, среди крутых складок высоких холмов, покрытых слоями густого тумана. Заглядевшись на мелькавшие вдоль дороги силуэты стволов, Кошечка едва не пропустила тонкий гранитный столбик, отмечавший поворот на заброшенную тропу. Когда женщины осторожно ступили на нее, деревья и кусты сомкнулись вокруг них, как ловушка вокруг добычи. Послышалось тявканье лисы. Что-то зашуршало в черной глубине подлеска. Касанэ остановилась так резко, что Кошечка едва не налетела на ее спину.

— Там привидение! — прошептала Касанэ.

— Не стой столбом, простофиля!

В ночной тишине собственный голос показался Кошечке грубым.

Она вспомнила о доброте Мусуи и ощутила себя полным ничтожеством. Ей вспомнился мягкий упрек сэнсэя: «Истинный воин умеет сострадать». Кошечка решила дать девчонке немного денег, когда придет пора распроститься с ней.

В ярком свете луны на щеках Касанэ блестели слезы. Ее губы дрожали. Сжимаясь от страха, деревенская девочка на ощупь пробиралась по темной каменистой тропе. Дунул ветер, и обе девушки услышали звук, похожий на стук кости о кость.

Касанэ вскрикнула и отшатнулась: что-то длинное и высокое выступало из стелившегося по земле тумана. Она скорее почувствовала, чем разглядела в темноте под деревьями другие такие же фигуры.

— Могильные камни, — тихо сказала Кошечка и крепче сжала в руке посох.

Из тумана поднимались ряды каменных памятников, сотни которых теснились на склонах холма. Установленные возле них длинные деревянные похоронные дощечки — их был целый лес — застучали друг о друга под новым порывом ветра.

Кошечка и Касанэ шли сквозь строй гранитных столбов и плит с вырезанными на них оскаленными львами и грозными лицами буддийских царей-стражей. В тумане памятники казались безмолвным окаменевшим войском.

Свет фонаря вдруг сделался ярче, потом пламя светильника заморгало, и через несколько секунд потухло совсем.

— Он сказал, что масла хватит на два часа! — Кошечка была в ярости, низкий торговец обманул ее. Она знала, что негодяй, скорее всего, уже свернул свою торговлю и отправился восвояси, но все равно была готова сейчас же помчаться обратно в Тоцуку, как следует треснуть подлеца посохом по башке и потребовать обратно свои деньги.

Касанэ прижалась к хозяину и ухватилась за его рукав.

— Не будь дурой! — Кошечка почему-то произнесла эти слова шепотом. — Когда наши глаза привыкнут, мы найдем дорогу при луне.

Касанэ не осмелилась сказать, что теперь могучие кедры почти полностью заслоняют от них лунный свет. По-прежнему цепляясь за рукав Кошечки, крестьянка стала озираться по сторонам, пытаясь что-нибудь разглядеть.

— Вы видите это? — прошептала она.

— Да, — пробормотала Кошечка. Она неожиданно ощутила, что соседство Касанэ успокаивает ее.

Вдали вспыхнул огонь, потом светящаяся точка стала менее яркой, расширилась и превратилась в свет фонаря. Могильные плиты отбрасывали внутрь светлого пятна остроугольные тени, которые корчились на земле, словно обрезки ночи.

Три огромные темные фигуры то нагибались, то снова выпрямлялись в этом желтом дрожащем пятне. У них были острые лисьи уши!

— Где? — это слово пронеслось среди могильных камней как призрачный обрывок долетевшего из глубин прошлого разговора.

— Вот здесь! — ответный голос звучал беспокойно и подавленно.

— Свети же, ты, ночной горшок!

— Две за одну ночь — до чего нам везет! — новый голос звучал так, словно его обладатель хватил для храбрости чего-то крепкого, скорее всего, самогона из батата: выговор был слишком груб для человека, который мог позволить себе роскошь побаловаться сакэ.

Кошечка услышала ритмичный стук дерева о камни и увидела, как кривые тени двух мотыг взметнулись вверх и опустились на памятник. Она снова подумала, не вернуться ли в Тоцуку, но отказалась от этой мысли. Гостиницы там уже плотно закрыты до утра деревянными щитами. Даже если она заночует в каком-нибудь сарае, утром ей опять придется соображать, как ускользнуть от людей Киры. Но от мысли, что придется провести ночь рядом с такими подонками, у нее пробежали мурашки по коже. Оставалось одно — прогнать незваных соседей.

Княжна без напряжения сжала посох обеими руками и подняла его как длинный меч — почти параллельно телу и слегка отклонив верхний конец от себя. Чувствуя, как удары сердца громко отдаются у нее в ушах, Кошечка двинулась вперед, ставя одну ногу наискось перед другой — шагом «ножницы на воде», применявшимся в бою на мечах. Она сосредоточилась на том, чтобы упорядочить свои мысли и дыхание, и вдруг почувствовала, как кто-то сильно дернул ее за рукав. Кошечка мгновенно повернулась — и потянула за собой что-то тяжелое. Она нанесла посохом мощный удар назад и вниз, но в последний момент замедлила движение рук. Удар посоха был болезненным, но не причинил вреда Касанэ.

Крестьянка крепко зажмурилась и вцепилась в куртку Кошечки обеими руками. Она решилась скорее умереть от руки своего нового странного хозяина, чем отпустить рукав.

— Отцепись от меня, дура! Жди здесь! — прошептала Кошечка, пытаясь оторвать Касанэ от себя.

— Не покидайте меня, господин! — заговорила Касанэ еле слышным прерывающимся голосом. — Убейте меня, только не оставляйте здесь одну с нечистой силой!

Кошечка увидела, как исказилось лицо крестьянки: девчонка была на грани истерики. Она сильно встряхнула Касанэ за плечи:

— Я вернусь. Я только хочу выяснить, кто там.

— Это черти или привидения!

— Я в этом сомневаюсь. По-моему, это люди, и они занимаются скверными делами.

Кошечка разжала скованные страхом пальцы Касанэ, взмахнула посохом и снова пошла вперед, укрываясь за памятниками. Она медленно поднимала ноги и опускала их плавно на всю ступню — так ложатся на землю осенние листы. Кошечка полагала, что ее противники — смертные люди, но не была в этом уверена.

Касанэ стояла в темноте и смотрела, как от нее уходит единственное более или менее похожее на человека существо. Краем глаза она заметила какое-то движение в черном колодце ночной тьмы за одним из памятников. Волосы зашевелились у Касанэ на затылке. Крестьянская девушка подоткнула подолы своих одежд и, пригибаясь к земле, крадучись двинулась за Кошечкой.

Ей хотелось закричать изо всех сил, чтобы заглушить удары мотыг, непонятные шуршания и протяжные крики сов, но она лишь беззвучно всхлипнула. Она вспомнила старую поговорку: «Привидения и девушки лучше всех умеют скрываться от глаз», но эти слова ее не успокоили.

— Когда их похоронили? — голос прозвучал так близко, что Касанэ замерла от ужаса. Волна страха вытеснила из ее существа все остальные ощущения, и все усиливающийся запах тления словно не коснулся ноздрей Касанэ.

— Первую — несколько дней назад. Эта провалялась почти неделю.

Теперь источник света находился так близко, что темнота вокруг Касанэ сделалась непроглядной. Но по крайней мере девушка смогла теперь разглядеть тех, кто отбрасывал страшные тени. «Лисьи уши» теней оказались торчащими вверх концами головных повязок, а сами «черти» были завернуты в грязные бумажные лохмотья.

Касанэ сжалась в комок за памятником, отмечавшим чью-то могилу, и стала следить за тем, как ее хозяин подбирается к этим людям. Деревенская девушка хотела опереться ладонью о землю, но ее рука легла вдруг на что-то холодное, похожее на резину, и эта резина как-то странно промялась под ее пальцами. Отвратительный запах мертвечины ударил Касанэ в лицо.

Касанэ вскрикнула. Потом закричала снова. И еще раз, и еще.

ГЛАВА 26

Без дома в трех мирах

Услышав крик Касанэ, Кошечка быстро повернулась и вгляделась в темноту. «Дура! — пробормотала она. — Надо было запихнуть ее в шкаф». И все же от этих криков сердце Кошечки бешено заколотилось.

«Начиная бой, кричи как можно громче; голос — знак жизни», — писал Мусаси. Кошечка глубоко вздохнула, крепче сжала посох и призвала на помощь все свое мужество. «И-эй-й!» — пронзительно крикнула она и бросилась через ряды памятников на свет фонаря.

Но там никого не было. Когда вопли Касанэ сделались тише и превратились в прерывистое всхлипывание, Кошечка услышала удаляющийся шум: грабители могил бежали, не разбирая дороги, ломясь через кусты подлеска. Держа посох по-прежнему наготове, она подняла брошенный фонарь и посветила вокруг себя. Сердце все еще сильно билось. Убедившись, что они с Касанэ остались одни, Кошечка окликнула свою невольную спутницу.

— Здесь мертвое тело, ваша честь! — послышался из темноты дрожащий голос.

— Здесь их сотни, ты, ведро с грязью! — Кошечка была так зла, что забыла наставления своего отца о том, как надо вести себя со слугами. Крик Касанэ растревожил ее и вывел из состояния сосредоточенного равновесия.

— До чего бестолковы эти крестьяне! — пробормотала она.

— Это тело не похоронено, — робко объяснила Касанэ. — Может, это неупокоенный дух.

Кошечка, светя фонарем, пошла между могилами. Касанэ сидела на корточках, обхватив руками плечи, и смотрела прямо перед собой широко раскрытыми от страха глазами.

Дочь князя Асано нагнулась, чтобы лучше рассмотреть труп.

— Это женщина. Она ушла из жизни в белых пеленах, как и положено умершим, — Кошечка понимала, что только подтверждает очевидное. — Но тот, кто хоронил ее, старался зря: эти навозные жуки выкопали ее тело. У покойницы, должно быть, есть родственники, которые позаботятся о ее душе. В любом случае мы ничего тут не можем поделать.

Кошечка выпрямилась:

— Уже поздно, мы должны найти себе место для сна.

— Здесь? — осмелилась возразить своему новому хозяину Касанэ. После встречи с потусторонними силами он казался ей сравнительно безвредным. — Черти могут вернуться.

— Они не черти. — Кошечка поддержала сундучок Касанэ, пока та надевала на плечи его плетеные ремни. Потом Кошечка привязала поверх сундучка скатанные циновки, положила на них фуросики и придерживала его, пока Касанэ надевала на грудь петлю из связанных концов платка.

— Это люди, которые так бедны, что обворовывают мертвецов. — Кошечка подала крестьянке фонарь. — Они боятся меча палача в этом мире и кары богов в мире ином. Они не вернутся.

— Я должна идти первой, господин?

— Да. — Кошечка слегка кольнула Касанэ концом посоха, чтобы заставить двигаться.

— Что они воруют? — шепотом спросила Касанэ. Она боялась нарушить покой мертвых и разгневать своего господина, но еще больше боялась тишины, которую нарушали лишь шуршащие звуки — движения невидимых лис, обезьян и сов.

— Из мертвого тела легко вырвать волосы и ногти. Волосы эти осквернители могил продают мастерам, делающим парики. Ногти они красиво обрезают и продают в веселые кварталы. Женщины дарят их своим покровителям в знак любви. Так женщина может обмануть многих мужчин — заставить каждого думать, что она любит только его.

— А женщины знают, откуда берутся эти ногти? — Касанэ вздрогнула при мысли, что и она могла только что дотронуться до ногтя мертвеца. Похищение, рабство, грозный новый хозяин, разрытые могилы, ограбленные трупы — от всего этого ум Касанэ заходил за разум. Крестьянская девушка тряслась так, что вздрагивало пятно света, бежавшее перед ней.

— Мы… — Кошечка тотчас заметила ошибку и поправилась: — Женщины не думают об этом. Ногти им продают перекупщики, которые скупают эти знаки любви у грабителей. Покупательницы никогда не видят негодяев, добывающих товар.

«Носильщики гробов, священники и торговцы находят способы получать доход даже от смерти», — подумала Кошечка. Она вспомнила изящные обрезки ногтей в форме полумесяца, которые однажды купила сама, и впервые осознала, с какой руки они могли быть сорваны.

Через просветы в шатре листвы Кошечка увидела ребристые очертания плоскости, покрытой серебристым мхом. Хорошо утоптанная тропа вела к простой по форме часовне без стен, стоявшей в стороне от кладбища. Кошечка слегка ударила посохом по сундучку Касанэ и указала на эту часовенку:

— Мы будем спать там.

Возле места смерти имелось место жизни: маленькая часовня внутри была увешана деревянными ковшами без дна, освященными служившим и Будде, и синтоистским богам священником, о котором Кошечка и Касанэ уже слышали. Эти ковши брали домой беременные женщины. После успешных родов молодая мать выводила тушью сама или просила кого-нибудь начертать на стенке такого ковша ее имя и возраст и возвращала его в часовню.

— Приготовь постель, — приказала Кошечка.

— Слушаюсь, ваша честь.

Касанэ с облегчением подумала, что новый хозяин не собирается убивать ее. Она торопливо развернула циновки и положила одну поверх другой, чтобы постель господина была не такой тонкой.

— На одной можешь спать сама, — проворчала Кошечка. Земляной пол часовни был холодным как лед. Как бы сильно Кошечка ни злилась на Касанэ, она не могла позволить ей спать на голой земле.

— Вы очень добры, господин. — Касанэ встала на колени и несколько раз коснулась лбом пола. Потом она захлопотала вокруг Кошечки, набивая ее маленькую трубку табаком и зажигая с помощью кремня. Пока Кошечка курила, глядя на темный лес, еле освещенный луной, Касанэ вынула из сундучка и положила на циновку хозяина бумажный дорожный плащ своего погибшего брата, а поверх этой постели набросила вместо одеяла новый плащ Кошечки.

Потом деревенская девушка легла на вторую, ничем не покрытую циновку, поджала ноги и подоткнула подол своей одежды вокруг холодных как лед ступней, напрасно пытаясь согреть их, положила голову на руку, закрыла глаза и, дрожа от холода, стала думать о доме.

Сейчас во всех хижинах ее родной Сосновой деревни — лачугах под соломенными крышами, — наверно, уже потушили огонь. Ее родители и бабушка, конечно, спят на потертых соломенных циновках в единственной комнате своего крошечного дома, нисколько не беспокоясь за нее: они считают, что Касанэ, ее младший брат и семеро остальных земляков находятся на попечении главы общества паломников и идут в Исэ, к великому алтарю.

Касанэ была уверена, что судьба больше никогда не позволит ей увидеть родных, но не кляла своей участи — в любом случае она вскоре должна была расстаться с ними: нанятая родителями сваха уже просватала ее за незнакомого молодого крестьянина из соседней деревни. Посещение алтаря богини Солнца было традиционным паломничеством невесты. Но оно обернулось ужасной бедой. Касанэ знала, что, вернувшись в родную деревню, она опозорит свой дом. Она проживет всю жизнь одна. Пути назад нет.

У Касанэ защипало в носу, и она заплакала, уткнувшись лицом в локоть своей согнутой руки.

Сводник, таская Касанэ за собой и выкрадывая ее из гостиниц, уже много ночей не давал ей отдыха. Девушка так устала, что даже горе, холод и страх перед кладбищенскими ужасами не смогли помешать ей уснуть. Когда Кошечка отложила трубку, перебирая в уме невеселые мысли о предстоящем дне, деревенская девочка уже спала.

Во сне Касанэ выглядела такой беспомощной, что Кошечку обжег стыд при мысли о том, как плохо она обходилась с ней. Беглянка накрыла свою спутницу дешевым бумажным плащом, завернулась в свой плащ, положила посох рядом с циновкой и забылась тяжелым сном.

Поскольку в храме не было священника, его колокол молчал и ни один посторонний звук не тревожил сон Кошечки. Когда она открыла глаза, прошла уже половина часа Зайца и солнце взошло. Кошечка долго смотрела на связки пыльных деревянных ковшей, свисавших с широких балок потолка часовни. Каждый из них означал рождение ребенка. «Интересно, что все эти детки поделывают сейчас», — подумала она.

Потом Кошечка взглянула на вторую циновку. Она была аккуратно скатана, перевязана веревкой и лежала рядом с сундучком грязеедки.

— Идиотка! — выругала себя дочь князя Асано. Если она спала так крепко, что не слышала, как сбежала крестьянка, то не услышала бы и приближения врагов.

Кошечка понимала, что должна сейчас же покинуть эти места, пока девчонка не привела сюда кучу людей. Она связала концы фуросики и взвалила его на спину, потом внимательно взглянула на брошенный сундучок. Он явно был не нужен крестьянке, иначе та взяла бы его с собой. Внутри короба могло оказаться что-нибудь пригодное для перемены внешности. Беглянка просунула руку под ремни сундучка и вскинула на левое плечо.

Кошечка завязывала шнуры шляпы под подбородком, когда перед ней неожиданно появилась Касанэ. Подол белой одежды крестьянки был подобран, ее голые ноги были до самых бедер испачканы глинистой грязью. В руках Касанэ несла небольшую охапку покрытых мокрой землей побегов бамбука. Они были длиной с ее предплечье и заострены на обоих концах.

— Я принесла вам детей бамбука на завтрак, господин, — Касанэ положила свою ношу на землю и омыла ладони и ступни ног в соседнем ручье.

Кошечка сняла с себя шляпу, фуросики и сундучок, потом села, скрестив ноги, и отыскала в узле свою трубку. Касанэ зажгла ее. Потом, к величайшему изумлению Кошечки, деревенская девчонка вынула из складок своей одежды большой острый нож. Где она его прятала? Кошечка пришла в ужас от своей беспечности.

Касанэ стояла, скромно опустив глаза, ожидая распоряжений.

— Он принадлежал моему предыдущему господину.

Крестьянка умело и быстро расколола пополам толстое междоузлие бамбука там, где стебель омертвел и высох до серебристо-коричневого цвета. В задней стенке одной из половин девушка прорезала узкую щель и заполнила пустую сердцевину бамбуковыми стружками, потом потерла об это приспособление длинную узкую бамбуковую щепку. Полетели искры. Тлеющий порошок, образовавшийся в результате трения, посыпался через щель на стружки, играющие роль трута. Касанэ осторожно подула на них сквозь тонкую камышинку. Она разожгла огонь так быстро, что сердце Кошечки не успело ударить и шестьдесят раз.

Касанэ стала подбрасывать в огонь топливо — сначала, пока он был слабым, сухие иглы и ветки кипариса, потом более крупные куски дерева, пока не получила ровное потрескивающее пламя. Тогда она положила вокруг огня пять плоских камней и установила на них три зеленых бамбуковых междоузлия, обрезанных как большие стаканы, в которых узел служил дном.

Когда вода в них закипела, деревенская мастерица своим ножом очистила, обрезала по краям и мелко нарезала бамбуковые ростки. Рис, «дети бамбука» и пара сушеных летучих рыбок были готовы одновременно. Воду из третьей бамбуковой посудины Касанэ использовала для чая.

Она выложила еду на куски оболочек бамбуковых ростков и подала ее Кошечке, потом отошла в противоположный конец часовни, села, откинувшись на пятки, сложила руки на коленях и склонила голову.

Ростки были белыми, хрустящими и сладкими. Съев всю рыбу и половину риса, Кошечка толкнула бамбуковую оболочку в сторону Касанэ.

— Огромное спасибо, добрый господин. Вы оказываете честь такому жалкому человеку, — и Касанэ несколько раз поклонилась перед тем, как приступить к еде. Ела она медленно, наслаждаясь непривычным, роскошным для нее вкусом.

Сёгун одним из своих указов запретил крестьянам есть рис, по Кошечка решила нарушить закон: ее совсем не радовала необходимость связывать по рукам и ногам эту дуреху, и теперь она дешево откупалась от своей совести.

— Из какой ты деревни? — спросила Кошечка. Если представится удобный случай, она передаст родным этой крестьянки, что с той случилось.

— Мацумура (Сосновая деревня) в провинции Кадзуса.

— Мне придется связать тебя и оставить здесь.

— Пожалуйста, господин, не бросайте меня! — Касанэ нагнулась вперед в сидячем поклоне. — Умоляю вас, пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну! Здесь живет нечистая сила! — Она представила себе, как останется здесь связанная, а ночью разбойники вернутся и вырвут ей ногти.

— Ты выдашь меня властям. — Даже в тот момент, когда Кошечка произносила эти слова, она не переставала удивляться, что дает себе труд отчитываться в своих действиях перед мужичкой.

— Я обещаю, что никому ничего не скажу. — Касанэ плакала так сильно, что ее слова было почти невозможно разобрать. — Здесь такое глухое место, меня никто не найдет. До самой ночи. А ночью придут черти. — Она ухватилась за куртку Кошечки. Слезы оставляли темные пятна на потертой черной ткани. — Возьмите меня с собой! Я буду вашей служанкой. Я сильная. Я понесу все ваши вещи. Я буду растирать вам ноги и готовить еду.

— Не будь дурой! В ближайшем городе я попрошу кого-нибудь дать твоим родным знать о тебе. Ты сможешь вернуться домой.

— Я не могу вернуться в Сосновую деревню, господин: я теперь опозорена!

— У меня есть враги. Идти со мной опасно, — сказала Кошечка.

— Если я останусь здесь, мой прежний хозяин поймает меня, — голос Касанэ еще дрожал, но она перестала плакать. Это ее судьба, и она должна принять ее. — Он изобьет меня и снова продаст, но тут ничем не поможешь, если у женщины нет дома в трех мирах.

Старая поговорка, которую вспомнила Касанэ, первоначально относилась к трем мирам, на которые делили все сущее буддисты. Но деревенские жители, не знавшие буддийской философии, стали толковать ее иначе: женщина должна жить сначала в доме отца, потом в доме мужа и под конец жизни в доме сына.

Касанэ открыла свой сундучок и пошарила в нем.

— Это защитит вас в дороге, ваша честь. — Она подала Кошечке дешевый амулет в маленьком дешевом парчовом мешочке, посвященный божеству-покровителю путников. Глава общества паломников в Исэ из Сосновой деревни подарил каждому такой талисман. Потом она протянула Кошечке что-то завернутое в ткань и промасленную бумагу. Крестьянка обращалась с этой вещью так, будто та тоже имела магическую силу.

— Тут подорожная моего брата.

— Откуда мне знать, что ты не донесешь на меня? — Кошечка задумчиво смотрела на маленький сверток. — Откуда мне знать, что власти не станут искать меня по этой подорожной?

— Я обещаю, что этого не будет, господин.

— Чего стоит слово крестьянина! — Кошечка со стыдом призналась себе, что эта безродная девчонка начинает ей нравиться.

— Даже у червяка в палец длиной есть душа длиной в полпальца, господин, — тихо сказала Касанэ.

От этих слов Кошечка вздрогнула, словно от косого удара, прорезающего доспехи. Она вспомнила добрую улыбку Мусуи. Вся эта ерунда явно тревожит ее больше, чем надо. Она становится слабой и глупой. Горести ничтожной крестьянской девчонки мешают ей идти к цели.

Кошечка перевела взгляд на подорожную и задумалась. Эта бумага была ей очень полезна, но у Кошечки имелась веская причина для отказа. Принять подорожную значило связать себя обязанностью отблагодарить Касанэ. А долг благодарности (японцы называют его он) иногда становится очень тяжелым бременем.

Кошечка все же взяла сверток и стала расхаживать вдоль фасада часовни, раздумывая, как быть. Чуткие пальцы непроизвольно ощупывали сквозь ткань острые хрустящие края документа. Впереди Кошечку ожидали горы Хаконэ и самая грозная из всех правительственных застав. Подорожная могла помочь беглянке.

— Я доведу тебя до ближайшего города — Фудзисавы, — сказала она Касанэ. — Оттуда ты должна будешь пойти своим путем.

— Спасибо, господин, спасибо! Пусть улыбнутся вам с небес боги! — Касанэ низко поклонилась, затем торопливо принялась убирать остатки завтрака и упаковывать вещи.

ГЛАВА 27

Этот огонь любви

В Фудзисаве, кажется, ликовали все, кроме Хансиро и его вчерашнего собутыльника Мумэсая — художника, расписывающего бумажные фонари. Хансиро полностью сосредоточился на том, чтобы не морщиться, когда кто-нибудь из шумной толпы в очередной раз толкал его. Боль в голове воина пульсировала в такт буханьям огромного барабана. Она вспыхивала с каждым ударом барабанных палок толщиной в человеческое запястье и вибрировала вместе с эхом удара. Ко всем этим мукам добавлялось гнусное бурчание живота, вызывавшее горькую отрыжку — разливавшаяся желчь поднималась толчками по пищеводу ронина. У Мумэсая по-прежнему было перевязано лицо. Судя по виду художника, он чувствовал себя так же плохо, как и Хансиро, если не хуже. Фудзисава и в обычные дни была переполнена верующими, добирающимися до святого острова Эносима, отделенного от селения только приливной отмелью, а сегодня городок веселился по поводу ежегодного праздника, приходившегося на каждый день Петуха одиннадцатого месяца. Нет, сегодня Фудзисава была совсем неподходящим местом для двух людей, страдающих от похмелья.

Хансиро больше не мог отличить гул дурацкого барабана от гула в своей голове. Возможно, этот инструмент и не являлся самым громким барабаном в мире, но он, судя по всему, мог бы с успехом бороться за это звание и к тому же находился в непосредственной близости от страдальца.

Барабан стоял на массивной деревянной телеге, которую увлекал за собой самый терпеливый на свете бык, так, по крайней мере, предполагал Хансиро. Но виден воину был только огромный горбатый верх этого монстра от музыки, который медленно плыл над морем людей и флагов. Казалось, шумная толпа молящихся сама несет барабан и барабанщиков на своих плечах.

Красная с черным эмблема празднично развевалась над головами двух музыкантов, напоминавших молотобойцев, ибо только набедренные повязки облегали их мускулистые тела. Они стояли лицом друг к другу и поочередно ударяли колотушками по туго натянутой коже, поддерживая ритм, простой и размеренный, как биение сердца. На худых угловатых лицах атлетов застыло выражение отрешенности, словно их гипнотизировал отбиваемый ими пульс. Голые тела барабанщиков блестели от пота. Мышцы спин вздрагивали при каждом ударе.

Стуку барабана аккомпанировали металлический звон колокольчиков, плач флейт и пронзительное гнусавое пение тысяч паломников. Большинство верующих били в маленькие бубны из барабанной кожи, натянутой на круглый каркас с ручкой, за которую бубен держали, как круглый веер. Другие обитатели Фудзисавы заполонили все выходившие на залив балконы вторых этажей домов и лавок, обрушивая дополнительный поток шума на раскалывающуюся голову Хансиро.

И вся эта огромная людская масса двигалась или следила глазами за алтарем, который покачивался впереди повозки с самым терпеливым в мире быком. Шесты, к которым был подвешен алтарь, нес на плечах большой отряд молодых мужчин, которые, распевая молитвы, шли зигзагами, переходя с одной стороны дороги на другую. Они прокладывали путь через плотную толпу, наклоняя алтарь так, что он едва не переворачивался, и занавески из пурпурного шелка, раскачиваясь, хлопали в воздухе. Хансиро мог определить путь носильщиков святыни по тому, как расступалась и снова смыкалась толпа, и по движению изящной позолоченной фигурки феникса, украшавшей верх алтаря.

Хансиро и Мумэсай замедлили шаг, позволяя шествию обтекать их со всех сторон. Когда они оказались в арьергарде людского потока, Хансиро поднял над головами толпы сложенный веер и махнул им в сторону чайного дома «Вид на Фудзи». Оба стали молча пробираться туда через редевшую толпу.

Собутыльники раздвинули короткие занавески, заменявшие чайной лавке переднюю стену и свисавшие чуть ниже уровня глаз, сняли сандалии, шагнули на деревянный пол и стали усаживаться. Хансиро расстелил на татами шелковый платок и положил на него свой длинный меч и ножны так, чтобы они были под рукой.

Мумэсай прислонил шест с фонарями и дорожный сундучок к боковой стене, потом также положил рядом с собой меч. Оба двигались очень осторожно, чтобы не усиливать боль, бившуюся в их головах. Собутыльники медленно опустились у низкого столика и скрестили ноги.

Со своих мест они видели искрящуюся синюю воду залива и высокие отвесные скалы острова Эносима с наброшенным на них толстым ковром из деревьев и зелени. Вдалеке парила над горизонтом окутанная дымкой вершина горы Фудзи в своем ничем не нарушаемом покое, и рядом с ней вся остальная панорама казалась ничего не значащей. Вершину священной горы покрывал легкий налет снега. Она походила на застывшую волну с белой пеной на гребне.

Шествие свернуло за угол, и звон колокольчиков стал удаляться. Но Хансиро и Мумэсай продолжали слышать гул толпы, который то усиливался, то затихал по мере того, как алтарь двигался по боковым улицам Фудзисавы. Его весь день будут носить по сельским окрестностям города с частыми остановками — носильщики должны отдыхать и подкрепляться.

В передней части чайной лавки на большой скамье из утрамбованной земли сидели три самурая. Они разговаривали между собой, смеялись и пили чай. На рукавах и спинах их курток не было опознавательных меток, но Хансиро знал, что это люди Киры или Уэсудзи: он вычислил их по выговору жителей Эдо, покрою одежды и развязным манерам.

Хансиро пришел сюда не случайно: он сумел, улучив момент, отстать от Мумэсая на достаточное время, чтобы расспросить, где можно найти самураев из Эдо, и без большого труда узнал, где они находятся: даже в таком переполненном людьми городе воины из Эдо и цель, с которой они пожаловали сюда, стали предметом пересудов и сплетен.

— Добро пожаловать! — Служанка появилась перед ними словно по мановению волшебной палочки. Девушка опустилась на колени и поклонилась.

— Будьте добры, чай и суп с лапшой, — буркнул Хансиро.

— Мне тоже, — пробормотал Мумэсай.

Действие выпитого накануне вечером сакэ прекратилось, и в его сломанном перевязанном носу опять возникла ноющая пульсирующая боль. Эта боль заставила художника прикрыть глаза, когда до его слуха долетели удары приближающегося барабана.

У этого инструмента тон был высокий, его удары звучали зло и настойчиво, словно гудение большого рассерженного насекомого. Колотил по нему один из двух танцоров, укрытых зеленой тканью, разрисованной сложным красно-оранжевым узором в виде стилизованных языков пламени.

Ткань была прикреплена к покрытой красным лаком маске из папье-маше, изображавшей голову разъяренного льва. Задний танцор бил в барабан, а передний пел и двигал поворачивавшуюся на шарнирах челюсть маски. Лев скалил клыки, мотал головой и потрясал веревочной гривой. Маскарадный костюм почти полностью скрывал танцоров, из-под него виднелись только сандалии, гетры и, во время прыжков, зеленые штаны в обтяжку.

Весельчаки остановились неподалеку от чайного дома, выбрались из «чрева» своего льва и положили маску возле одного из домов с плотно закрытым фасадом. Черные иероглифы на вертикально висящем белом полотнище сообщали, что это баня и что, как и большинство бань, она откроется через два часа — в час Обезьяны. Это обстоятельство не смутило танцоров.

С уверенностью завсегдатаев они толкнули маленькую боковую дверь и крикнули в образовавшуюся щель:

— Тетушка, мы пришли выпить вашего сакэ и взобраться на парочку ваших самых красивых вершин.

Хансиро и Мумэсай расслышали приглушенный голос хозяйки бани, которая отвечала, по-видимому, из задней половины своего заведения:

— Убирайтесь прочь, пьяные болваны! Баня закрыта, девушки спят!

Танцоры все-таки нырнули в боковую дверь и не вышли обратно. Маска осталась лежать на скамье, как шкура зверя, добытого на какой-то сказочной охоте.

— Куда вы направитесь отсюда? — спросил Мумэсай.

— В свои родные места.

Хансиро, словно из праздного любопытства, попытался выведать у художника, как ему перебили нос, но получил только уклончивые ответы. Его молодой собеседник с запада, казалось, был чем-то озабочен, но заявил, что ничего не знает о монахе, с которым сражался у парома, хотя неохотно признал, что тот умелый воин.

Хансиро мог бы счесть Мумэсая слугой семьи Асано, но в этом случае беглянке незачем было разбивать ему нос.

Сам он ничего не сказал Мумэсаю о своем деле. Хансиро совсем не собирался сообщать каждому встречному, что задумал захватить священника с нагинатой до того, как тот доберется до заставы Хаконэ.

Если княжна Асано пройдет эту заставу, провести ее обратно вряд ли получится. А если беглянка не сумеет обмануть охранников, то будет схвачена властями, у которых ее уже не отбить, а значит, Хансиро не сможет вернуть ее старой Кувшинной Роже и потеряет половину своего заработка.

Хансиро и в мыслях теперь не держал, что княжну смогут захватить люди Киры: до сих пор куртизанка умело ускользала от них. Ронин из Тосы нехотя признал себе, что стал испытывать к беглянке чувства, мало похожие на чувства хищника, идущего по горячему следу.

— Разве в Тосе есть работа? — прервал Мумэсай мысли ронина.

— Нет, но я лучше буду умирать от голода в Тосе, чем объедаться на праздниках в Эдо.

Художник поморщился с мрачным видом: он подозревал, что ронин из Тосы солгал насчет своих намерений в ближайшее время вернуться на родину, но в то же время твердо знал, что его нелюбовь к столице — не обман.

— Я тоже устал от лживой любезности восточных выскочек, — сказал он. — Горожане Эдо довели свою невоспитанность до высшей степени. А трусливые сволочи, самозванно именующие себя потомственными самураями…

Тут Мумэсай, бросив взгляд на людей Киры, оборвал фразу, показывая, что не хочет пачкать слух собеседника разговором о чванливых самураях из Эдо, и глотнул чая, словно желая смыть с языка вкус нечаянно вырвавшихся у него слов. Двое слуг Киры из осторожности замолчали, словно задумавшись о чем-то.

— Тоса! — третий из них распознал выговор Хансиро. Нахал наклонился вперед, пытаясь привлечь внимание воина. — Пс-с-т, Тоса!

Хансиро даже не покосился в его сторону и продолжал прихлебывать чай, глядя поверх острова Эносима на горы, возвышавшиеся над изогнутой линией дальнего берега залива, и на Фудзи, поднимавшуюся к небу, как молитва в облаке благовонного дыма.

— Пс-с-т, Тоса! — Этот человек был настолько же упрям, насколько глуп. Глаза его были красны, и, когда он смеялся, во рту открывалась большая дыра на месте передних зубов. Этот малый явно недолго ходил в самураях. Про таких говорили: «От него еще пахнет рисовым полем». Удовольствие убить его не стоило тех хлопот, которых потребовало бы от Хансиро заполнение официальных бумаг по поводу его смерти.

— Правда, что те, кто попадает в твой край, так рады выбраться оттуда, что на выходе приносят особый дар богам у заставы? — Его приятели захохотали во все горло, подталкивая своего дружка еще ближе к провалу в ад, над которым он уже занес ногу.

— Правда, что они добавляют своего дерьма в Навозный памятник у Соснового подъема? — Слуга Киры немного помолчал, ожидая, как отреагирует Хансиро. Ничего не дождавшись, он вновь повторил свое: «Пс-с-т, Тоса!» — и сел на прежнее место.

Слово «Тоса» отозвалось у Хансиро внутри — не в голове, а в центре души за пупком — и отдалось во всем теле порывом тоски по родному краю. Он вспомнил великолепный вид, открывавшийся с Соснового подъема — зеленые горы, лазурное море, а далеко внизу искривленные стихиями сосны вдоль берега и волны, плещущие в их корнях. Вспомнил, как сдал у этой заставы свое разрешение на отъезд. Вспомнил острую боль в душе от того, что жизнь уносила его прочь от края, где он родился и вырос и где похоронены его предки.

Хансиро сделал вид, что так же не заметил неотесанного молодого слугу Киры, как этот слуга не заметил, что почти накликал на свою голову неожиданную и недостойную смерть. Но необходимость терпеть тошноту, угрызения совести и дураков одновременно вызвала у него тоску. Возможно, для него пришло время перестать сражаться с миром и схватиться с самым грозным противником — с самим собой. Может быть, когда он закончит эту работу, для него настанет время удалиться от мира и стать отшельником-созерцателем — вернуться в родные места и провести остаток дней в духовных размышлениях в одном из гротов на том берегу мыса Мурото, о который с шумом разбиваются волны бурного моря. Может быть, неумолкающий гул моря, который казался ему гласом Вселенной, утешит его и поможет утихнуть неотвязному скулящему голосу его собственных ничтожных мыслей.

Хансиро взял чашку с супом в правую руку и обхватил ее большим и указательным пальцами так, что пальцы пришлись выше края. Это был воинский способ держать чашку, которым самураи пользовались независимо от того, мог кто-нибудь напасть на них в момент трапезы или нет. Мумэсай держал свою посудину так же. Этой простой уловкой воин защищался от врага, который мог бы, пока он пьет из чашки, ударить по ней и вонзить ее края ему в переносицу.

Жидкий мясной суп с лапшой привел в порядок желудок Хансиро. Мучительная боль в голове ослабла, стала тупой и пульсирующей. Но недовольство собой из-за того, что накануне вечером он нарушил обычное воздержание, не проходило. Он поморщился и втянул воздух сквозь зубы, извлекая из щелей между ними остатки закусок из морских водорослей, которые могли застрять там со вчерашнего дня.

Хансиро продолжал обсасывать зубы и чистить их языком один за другим, не сводя взгляда с горы Фудзи, когда Кошечка заметила врагов. Слуги князя Киры были слишком заняты собой, чтобы обратить внимание на крестьянского парня в большой шляпе из осоки, но Кошечка хорошо разбиралась в людях и в манерах жителей столицы и сразу поняла, кто они такие.

Беглянка решила также, что Хансиро уже чувствует ее присутствие, хотя и смотрит в другую сторону. Она надеялась лишь на то, что ронин из Тосы не узнает ее в теперешней изношенной одежде. Лицо художника скрывали бинты, и поэтому его вид ничего не сказал Кошечке. Она мгновенно повернула в другую сторону — и увидела двух полицейских, лениво топтавшихся в конце почти пустой улицы Беглянка снова повернулась лицом к «Виду на Фудзи». Ее сердце сильно забилось. Она могла бы еще раз сразиться со слугами Киры, но к ним добавились Хансиро и полицейские, а против такой толпы ей, конечно, не устоять. Кошечка несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

— Что случилось, господин? — прошептала Касанэ.

— Иди за мной.

Опустив подбородок, чтобы поля шляпы скрывали лицо, Кошечка подошла к скамье, на которой лежал костюм льва. Приблизившись к цели, она замедлила шаги.

— Когда я велю, залезай под ткань. Тебе придется управлять маской, чтобы я мог петь.

У Касанэ родилось несколько возражений против этого плана, но она не осмелилась высказать их. Оказавшись рядом с костюмом. Кошечка как бы случайно повернулась так, чтобы ее лицо оказалось к тени. Она взяла у Касанэ фуросики и надела его себе на спину, потом ослабила завязки шляпы и сдвинула ее на спину поверх узла.

— Пора! — Кошечка подняла костюм льва над головой и проследила за тем, чтобы Касанэ влезла в маску и, засунув подол юбки за пояс, оголила ноги.

— Ты готова? — спросила она.

— Я не знаю, что делать, господин!

— Ты хоть раз в жизни видела львиный танец, дрянь? Берись обеими руками за планку и открывай рот маски так, чтобы зубы стучали. Когда пойдешь по улице, поворачивай льву башку и потряхивай ею.

— Я не умею.

— Тогда я сдам тебя полицейским и расскажу им, что ты украла кошелек! — Кошечка рассчитывала, что крестьянка слишком простодушна или слишком робка, чтобы сообразить: ее «господин» тоже боится полицейских. Она также надеялась, что хозяева костюма не вернутся до их с Касанэ ухода, а ронин из Тосы просто не обратит внимания на мелкие проделки крестьян и не заинтересуется этой кражей.

Касанэ неуверенно щелкнула челюстями маски.

— Сильнее! — Застенчивость Касанэ так разозлила Кошечку, что она скрипнула зубами от ярости.

Деревенская девочка сильнее потянула планку, и челюсти закрылись с громким стуком.

Кошечка завела песню о льве и пошла вперед, притоптывая в ритме мелодии и подталкивая Касанэ перед собой концом посоха.

Глазные отверстия маски находились на расстоянии вытянутой ладони от глаз Касанэ, и крестьянка двигалась осторожно, маскируя свою неуверенность более резкими и сильными, чем надо, взмахами ног и наклонами танца. Но проходя мимо чайного дома, она уже встряхивала тяжелую маску с достаточной быстротой, если не с увлечением. Кошечка громко пела песню, сопровождавшую львиный танец.

Хансиро и Мумэсай бездумно смотрели на проходивших мимо танцоров. Когда пара в костюме льва исчезла за углом, художник дернул за шнур, который носил на шее, и выудил из глубины куртки, словно леща из морской пучины, плоский квадратный кошелек.

— Я должен продолжить свой путь, — попрощался он с Хансиро, отсчитал двадцать медных монет за суп и чай, снова опустил кошелек за ворот и встал.

Хансиро ответил каким-то нечленораздельным междометием.

— Пусть улыбнутся вам семь божеств счастья, — добавил художник.

— И вам тоже, — поклонился в ответ Хансиро, довольный тем, что ронин с запада решил идти своей дорогой и избавил его от необходимости придумывать предлог, чтобы освободиться от ненужного спутника.

Мумэсай похвалил служанку за отличный суп и снова поклонился, потом засунул свой длинный меч за пояс, положил на плечо шест с фонарями и медленно побрел вслед за танцорами.

Хансиро вернулся к созерцанию священной горы, и в уме у него неотвязно звучало стихотворение, написанное в те давние времена, когда гора Фудзи с громом извергала огонь и дым.

Мне закрыты теперь все пути для встречи с любимой.

Неужели я, как высокий пик Фудзи в Суруге, должен

Вечно гореть этим огнем любви?

ГЛАВА 28

Ад под доской

Когда мнимые танцоры свернули за угол, они тут же сбросили костюм льва. Потом Кошечка, таща Касанэ за собой, долго петляла по дальним закоулкам Фудзисавы, пока не убедилась, что ни полицейские, ни Хансиро не преследуют их.

Кошечка остановилась на перекрестке, отмеченном большими красными воротами-ториями. Отсюда отходила дорога к берегу моря, где сотни людей готовились переправиться на остров Эносима. Они направлялись на поклонение Бэнтэн-сама, синтоистской богине музыки и красноречия, а помимо того — в лавки с подарками, дома терпимости, гостиницы и винные лавки, прилепившиеся к крутым склонам Эносимы.

— Здесь мы расстанемся, — сказала Кошечка.

— Как скажете, господин.

Касанэ помогла Кошечке взвалить фуросики на спину. Узел был тяжелым, но легче, чем тот, который Кошечка несла для Мусуи. Правда, поэт шел медленно и часто останавливался, а Кошечка торопилась. Беглянка вручила Касанэ две связки медных монет по сто штук в каждой, завернув их в маленькое полотенце. Это было немного, но у нее и у самой оставалось мало денег. Кошечку тревожило то, как быстро дорожные нужды поглотили деньги сводника. Она также пожалела и о деньгах, отданных Касанэ, из-за предчувствия, что у такой простушки они все равно долго не задержатся. Насколько Кошечка успела ее узнать, у этой девчонки ума было не больше, чем у комара.

— Иди к алтарю Бэнтэн-сама и попроси позвать кого-нибудь из священников. Они помогут тебе, — сказала Кошечка. Но она понимала, что ее совет не слишком удачен.

Алтарь богини Бэнтэн на острове Эносима был одним из самых посещаемых в Японии. Монахи здесь, скорее всего, слишком заняты продажей предсказаний судьбы, амулетов и специальных молитв, чтобы обращать внимание на какую-то потерявшуюся крестьянку.

И все-таки Кошечка, не дрогнув, ушла бы от своей грязеедки, если бы не обернулась. Обернувшись, Кошечка увидела, что Касанэ стоит, не двигаясь с места.

Деревенская девушка словно не замечала шумной толпы счастливых людей, задевавших ее на ходу. Прижимая к груди полотенце с деньгами, она не сводила глаз с Кошечки, и в этих узких раскосых глазах блестели слезы. На окаменевшем бесстрастном лице Касанэ отражались терпение и безысходное отчаяние человека, ставшего жертвой жестокости и равнодушия жизни. Она походила на бездомную девочку-сироту, которая упала с корабля в море во время бури и смотрит, как он уплывает без нее.

Пока Кошечка медлила, какой-то мужчина подошел к Касанэ и дернул ее за рукав. Та отшатнулась от него, продолжая глядеть на Кошечку умоляющими глазами.

Дочь князя Асано тяжело вздохнула. Жизнь сейчас дала ей еще один урок: господин — слуга тех, кем он управляет.

Потрясая посохом, Кошечка широкими шагами помчалась к Касанэ, расталкивая всех, кто попадался ей на пути. Она была на треть легче, на треть ниже и на треть моложе этого наглого самца, но яростный напор и внезапность ее нападения привели его в замешательство, и он скрылся в толпе.

— Ойсо! — бросила Кошечка сквозь стиснутые зубы. — Я доведу тебя до Ойсо, но дальше — все. Там мы заплатим какому-нибудь лодочнику, чтобы он отвез тебя в Кадзусу.

Кошечка сбросила узел к ногам Касанэ. Та надела его себе на плечо, чтобы он уравновешивал сундучок и скатанные циновки.

— От тебя так же трудно избавиться, как от вшей в голове, — проворчала Кошечка и зашагала дальше.

Беглянка торопилась как можно скорее покинуть Фудзисаву, на каждом шагу ей чудился угрожающий взгляд Хансиро. То, что Кошечка увидела его в чайном доме вместе со слугами Киры, окончательно подтвердило ее подозрения: этот человек — один из соглядатаев и нанят коварным князем или его сыном, чтобы поймать или убить ее.

Она вспомнила тигриные глаза этого ронина — их золотистый цвет и пристальный немигающий взгляд. Человек с тигриными глазами имеет особую власть над другими. Китайские физиономисты говорили, что люди с такими глазами одиноки и жизнь их трудна, но это не очень утешало Кошечку.

Жители Тосы, отрезанные от остальной страны горами и водой, считались очень гордыми, упорными, выносливыми и умелыми в бою на мечах. Кошечка не сомневалась, что ронин по имени Хансиро обладает всеми этими качествами. И только его она боялась по-настоящему.

Пряча лицо под полями шляпы, беглянка медленно брела мимо дорожной управы, где отдыхали, ожидая седоков, носильщики со своими каго и почтовые слуги с лошадьми. «Я возвращаюсь домой, молодой господин. Я недорого возьму с вас за этот перегон!» — кричали они ей.

Возможность не мять понапрасну подошвы была заманчива. Кошечка уже обдумывала, как спросить о цене и до какой суммы торговаться, и вдруг заметила человека, сидевшего на ящике под ивой посреди истоптанного двора. Это был тот самый слуга Киры, который вытянул короткую палочку и теперь торчал здесь, высматривая княжну Асано вместо того, чтобы пить сакэ со своими товарищами.

Он присматривался ко всем, кто нанимал лошадь или каго. Люди Киры не без основания считали, что княжна не пойдет пешком, если ей представится возможность ехать.

«Они думают, что я дура!» — почему-то это обстоятельство злило Кошечку так же сильно, как и то, что они гнались за ней, как гончие псы за добычей. Кошечка зашагала в сторону Хирацуки, но скоро поняла, что должна принимать в расчет идущую за ней Касанэ. Крестьянка, как обычно, покорно держалась в трех шагах позади, по иногда, забываясь, начинала двигаться так быстро, что Кошечка поневоле должна была ускорить шаг, несмотря на боль в ногах. Касанэ не хотела, чтобы хозяин мог упрекнуть ее в том, что она его задерживает. Крестьянка твердо решила не давать своему господину ни малейшего повода бросить ее.

На ходу Кошечка просматривала путеводитель. Она могла попасть в Ойсо вскоре после полудня, нанять лодку и отправить крестьянку прочь. Освободившись от нее, Кошечка могла пройти еще почти четыре ри до Одавары и попасть туда задолго до заката. Она найдет в этом городке недорогую, но приличную гостиницу и сможет принять ванну, поесть, отдохнуть перед тяжелым переходом через горы Хаконэ и подготовиться к проходу через заставу, которая стоит на высоком перевале.

При мысли об этой заставе ее сердце начинало тревожно биться.

Говорят, что там есть чиновники, способные по выговору человека определить, из какой он деревни. Если Кошечка собирается пройти через заставу с подорожной Хатибэя, брата этой крестьянки, ей нужно научиться говорить точно так же, как говорят в Кадзусу. А она едва не прогнала от себя единственного человека, который может помочь ей в этом.

До сих пор спутница Кошечки говорила так мало, как только могла. Для крестьянки это похвально, но теперь Кошечка понимала, что должна чаще слышать речь Касанэ, чтобы попробовать подражать ей. Дочь князя попыталась придумать, о чем она может поговорить с простолюдинкой. Конечно, не о живописи, не о театре или литературе. Кошечка замедлила шаг и оказалась рядом с крестьянкой.

— Как вышло, что бумаги твоего младшего брата оказались у тебя? — спросила она.

— Он положил большую часть своих вещей в мой сундучок, чтобы меньше нести самому.

— А где он теперь?

— Его нет.

Касанэ смотрела себе под ноги и упрямо молчала.

— Расскажи, что случилось с ним. — Такой прямой и личный вопрос был грубостью, но Кошечка пришла в отчаяние.

— Я не должна надоедать своими ничтожными неприятностями такой почтенной особе, как вы, господин.

— Надоешь ты мне или нет, это мое дело.

«Тупая тыква!» — подумала Кошечка, подавляя желание выбить из Касанэ слова своим посохом.

— Чтобы перехитрить стражников на заставе, я должна говорить как твой брат Хатибэй из Сосновой деревни. Расскажи подробно обо всем, что случилось, чтобы я могла изучить твое произношение. Ты поняла?

— Да, господин, — Касанэ глубоко вздохнула. — Несколько дней назад мы, девять человек, вышли из нашей деревни: мой единственный брат, я, глава общества паломников и шесть человек наших крестьян, вытянувших жребий.

— Жребий?

— Да. Каждый месяц члены общества вносят несколько бу в казну общества, каждый год они тянут жребий, и те, кто выигрывает, отправляется в Исэ на эти деньги. Когда мы уходили, для нас на прощанье устроили большой праздник с речами и подарками.

По правде говоря, в эти дни бедняжке Касанэ только и приходилось, что прощаться.

— Председатель выбрал для поездки зимнее время потому, что в эту пору цены в гостиницах ниже. И предсказатель погоды обещал необычно теплую зиму. Первую ночь мы привели в бедной гостинице, и как-то… — Касанэ вновь умолкла и сильно покраснела.

— Продолжай, — Кошечка старалась быть терпеливой.

— В темноте кто-то, возвращаясь из отхожего места, принял мою постель за свою. Я сказала ему, что он ошибся, и он быстро убежал.

Кошечка невольно улыбнулась. Считалось, что паломники отбрасывают все плотские мысли. Но вдали от зорких глаз семьи и соседей благочестивые странствия часто превращались в веселые прогулки.

— В этой гостинице среди ее постояльцев было несколько грубых с виду мужчин, и я испугалась их. Я забрала свой сундучок и проспала ночь в пустом чуланчике для посетителей. Утром я еле вылезла из него и узнала, что наш председатель бежал и забрал всю нашу казну.

Кошечка едва не рассмеялась вслух. До сих пор рассказ Касанэ напоминал театральный фарс.

— Почему же вы не вернулись домой?

— У других односельчан было отложено немного денег, и они решили просить по дороге милостыню, чтобы добраться до Исэ на эти сбережения. Потом какой-то лодочник предложил перевезти нас в Ойсо. Он сказал, что это будет благочестивым даром Будде. Он даже оставил в своей лодке место для Фунодамы-сама.

Касанэ, как все жители рыбацкой деревушки, где она родилась, слышала иногда по ночам слабый звон, доносившийся из вытащенных на берег лодок, и верила, что это шевелится в них Фунодама-сама, милая богиня рыбаков.

— И этот лодочник оказался разбойником?.. — Кошечка уже усваивала ритм речи и произношение Касанэ.

— Да.

В голосе Касанэ чувствовалось напряжение. Кошечка взглянула через плечо и удивилась тому, сколько боли отражалось сейчас на лице крестьянки. Дочери князя стало неловко от того, что она заставила девушку потерять лицо при постороннем человеке. Кошечка ускорила шаг, отрываясь от Касанэ, и больше не задавала ей вопросов.

Касанэ брела за ней как загипнотизированная. Она вспоминала подробности этой ужасной переправы. «Дно толщиной в одну доску, а под доской ад», — вот как говорят о лодках рыбаки.

Касанэ как будто снова сидела, сжимаясь в комок, на носу лодки и видела разбойника-лодочника, стоявшего у большого весла на корме. Его связанные в хвост волосы растрепались, и их длинные грязные пряди вились вокруг головы, как угри. Лицо лодочника исказилось так, словно в его груди бушевала та же буря, что и в водах залива.

Односельчане из Сосновой деревни стояли на коленях в центре открытой лодки и держались за гик. Они падали друг на друга, пытаясь выполнить приказ страшного человека и раздеться в пляшущем на волнах суденышке. Широким взмахом своего длинного ножа разбойник указал на край подветренного борта. Размахивая ножами и палками, его подручные бросились на голых паломников. Брат Касанэ, когда его бросали за борт вместе с остальными, крикнул:

— Молись за меня, сестра! Не дай моей душе стать бездомным привидением!

Касанэ беспомощно смотрела, как он тонул у самого борта лодки. Под конец стала видна только кисть его руки, ухватившаяся за борт. Потом кто-то стал бить по руке палкой. Пальцы брата стали словно укорачиваться, соскальзывая с борта, потом совсем исчезли. Касанэ продолжала смотреть на зазубрины в дереве борта там, где только что находилась рука брата.

Один из разбойников поднял с досок испачканную и мокрую одежду паломника:

— Деревенщина. Одежка на них дешевая.

Другие со смехом рылись в сундучках. Касанэ пыталась расслышать в море голос брата, но за хлопаньем паруса, ревом бури и смехом грабителей ничего нельзя было слышать.

Она как можно глубже вжалась в нос лодки и стала смотреть вниз, в лужу черной воды, в которой сидела. Касанэ не взглянула вверх, когда босые ноги лодочника расплескали ее. Главарь разбойников схватил девушку за волосы и откинул ей голову назад. Касанэ окаменела от стыда и ужаса, когда лодочник, встав на колено, засунул руку ей под платье и проверил пальцем ее девственность. «Девка простая, но нетронутая, мы можем ее продать! — крикнул он. — Свяжите ее!»

Когда один из убийц заломил Касанэ руки за спину и грубая соломенная веревка врезалась ей в запястья, девушка услышала слабый звон. Но это была не милая богиня рыбаков Фунодама-сама — просто колокольчик одного из погибших катался по палубе прыгающей в волнах лодки.

Теперь, шагая за Кошечкой и глядя на ее прямую, выражавшую безразличие спину, Касанэ вытирала глаза тонким полотенцем — подарком Кошечки — и сморкалась в него. Со дня смерти своего брата она даже ни разу не смогла помолиться как следует за его душу, и звон колокольчика прошедшего мимо паломника заставил ее вздрогнуть от горя.

ГЛАВА 29

Дубинка среди бамбука

Перед самой Хирацукой дорога Токайдо пошла по насыпи, проложенной через широкую равнину, покрытую рисовыми полями. По обеим сторонам дороги росли большие сосны, и поля подступали прямо к ним. На юго-западе горы Хаконэ, выгибавшие спины на фоне пепельно-серого неба, казались такими же темно-серыми, как тучи, сгущавшиеся над ними.

Спутанные нити молний вспыхивали над вершинами гор. Ветки сосен судорожно вздрагивали под порывами ветра. Мимо пробежал носильщик каго со своими пустыми носилками, привязанными ремнями к спине. Прошел погонщик, подгоняя вьючных лошадей, и звон колокольчиков на их сбруях прозвучал для Касанэ и Кошечки как знак срочно помолиться о погибших близких.

Кошечка остановилась у лотка, где продавались религиозные принадлежности для тех, кто шел в маленький храм, стоявший поблизости среди старых сосен. Она купила два пучка тонких благовонных палочек, две мисочки риса, две крошечные чашки и два темно-оранжевых плода хурмы из Мино. Плоды она выбирала старательно — взяла самые большие, такие зрелые и разбухшие от сладкого сока, что казалось, будто они вот-вот лопнут. Кошечка поделилась своими покупками с Касанэ, проворчав: «Для твоего брата».

Вместе они ополоснули рты и руки в большом каменном водоеме часовни. Потом обе поставили рис и чашечки с водой перед алтарем, зажгли благовония от углей специально стоявшей здесь жаровни, сложили ладони и склонили головы. Кошечка помолилась об упокоении души своего отца, а Касанэ — о душе своего брата.

Молча продолжили они свой путь и уже входили в Хирацуку, когда первые крупные капли дождя разбились о поля шляпы Кошечки. Налетевший шквал рванул зонты из рук, раздул одежду прохожих и качнул сосны так, что их ветки захлестали по воздуху, как плети. Кошечке и Касанэ пришлось наклониться вперед, чтобы идти против ветра. Немногие остававшиеся на дороге путники побежали искать укрытия.

— Стой!

Крик прозвучал из конюшни, соседней с дорожной управой. Голос был громким и властным, и Кошечка, конечно, услышала его. Она перехватила свой посох поудобней и продолжала идти.

— Стой, кому говорят! — От конюшни отделились два человека.

Разбивая телом поток хлынувшей с неба воды, Кошечка нырнула в какую-то улочку. Она опустила подбородок, прижала локти к бокам и побежала, забрызгивая себя грязью. Бросилась наугад в один узкий переулок, потом в другой…

Она мчалась со всей мыслимой в такой ситуации скоростью, пытаясь оторваться от своей спутницы. Если Касанэ поймают вместе с беглянкой, это обернется для девушки большими неприятностями. По крестьянка в последние дни навидалась столько плохого, что стала считать Кошечку чем-то вроде своего защитника и твердо решила не отставать от хозяина. Однако с тяжелым грузом она не могла бежать быстро, и люди Киры скоро обогнали ее.

Кошечка услышала, что враги приближаются к ней. Заметив приоткрытую дверь бани, она проскользнула внутрь домика и плотно закрыла дверь за собой. Потом она побежала в темноте по заднему коридору, а ветер свирепо тряс тяжелые деревянные ставни строения, и дождь громко барабанил по кедровой дранке крыши.

Беглянка едва не сшибла с ног свободную от работы банщицу, которая, предвкушая удовольствие, шла помыться сама. На женщине была хлопчатобумажная рубаха без пояса, через плечо она перекинула полотенце. Банщица, вскрикнув, вскинула руки, растеряв все свои принадлежности для мытья. Тут же ей пришлось раздвинуть стенку и броситься в соседнее помещение, чтобы не быть растоптанной самураями Киры.

Кошечка влетела в большую комнату для мытья и поняла, что дальше бежать некуда. В центре помещения возвышалась квадратная ванна из кипариса, такая огромная, что в ней могли одновременно поместиться восемь или девять купальщиков. У стен теснились пирамиды больших круглых деревянных лоханей. По периметру комнаты шли длинные желоба для стока воды, накрытые деревянными решетками. Возле входа к бамбуковым щитам были прикреплены широкие полки для одежды.

Еще две свободные от работы банщицы приятно проводили здесь время досуга. Раздетые догола, они обменивались сплетнями, растирая друг друга мешочками с рисовыми отрубями и предвкушая наслаждение от медленного погружения в горячую воду. Деревянную крышку с бассейна они сняли и прислонили к высокому борту благоуханного резервуара. От воды шел пар.

Когда Кошечка ворвалась в купальню, банщицы изумленно уставились на нее — рты разинуты, мешочки с отрубями повисли в воздухе. Разглядев выражение лица незнакомца, они пронзительно завизжали и, как были, нагишом выскочили в заднюю дверь для прислуги. Кошечка повернулась лицом к дверям для клиентов, приняла боевую стойку, подняла посох и перенесла тяжесть своего тела на подъем стоп. В этот момент в моечную ввалились преследовавшие ее слуги князя Киры с обнаженными мечами.

Кошечка стала отступать и делала это до тех пор, пока кипарисовый бортик бассейна не коснулся ее пяток. Поднимавшийся из ванны пар окутал девушку-воина, сделав ее похожей на духа.

«Когда противник превосходит тебя числом, наступай», — советовал Мусаси. И Кошечка с криком бросилась на своих врагов, уклоняясь влево и угрожая им справа, стараясь не дать себя обойти. Она наносила и отбивала удары без вмешательства сознания, предвосхищая движения противников.

Кошечка знала, что не сможет долго противостоять самураям. Она не очень хорошо умела сражаться посохом, к тому же ее теперешнему оружию не хватало длины и угрожающего вида нагинаты. Единственными преимуществами беглянки были ее отчаяние и то, что люди Киры имели приказ захватить дочь князя Асано живой. Кира не хотел, чтобы его имя было связано с убийством, которое он не мог объявить несчастным случаем.

Мусаси учил: воин должен наносить удары медленно и с неодолимой силой, — так течет вода глубокой реки. Кошечка помнила, что она должна поддерживать в себе восходящий поток этой силы, что удар надо наносить мышцами живота и при замахе поворачиваться всем телом. Раз за разом ее посох вибрировал, отражая стальные клинки. От резких сотрясений древка пальцы Кошечки онемели. Силы покидали воительницу, и она понимала, что не сможет долго сдерживать натиск врагов. Скоро люди Киры подойдут ближе и обезоружат ее.

Краем глаза Кошечка увидела вбежавшую в комнату Касанэ. Та уже сбросила с плеч свой сундучок и фуросики. Крестьянка высоко подняла над головой одну из тяжелых деревянных посудин, рукава ее одежды скользнули вниз, открыв мускулистые руки человека, привыкшего к тяжелой работе. Касанэ метнула лохань в ближайшего к ней врага.

Тот почуял опасность, но слишком поздно: он не ожидал обнаружить «дубину среди бамбуковой поросли» — служанку, способную напасть. Удар пришелся под прямым углом сбоку, ошеломив самурая. Стенка лохани при столкновении разбила ему висок и смяла скулу. Слуга Киры свалился лицом вниз в большую ванну, его ноги через секунду влетели туда же. Больше он не двигался, и только широкие рукава куртки чуть шевелились от движения воды.

Касанэ смотрела на поверженного врага с таким изумленным и потрясенным видом, словно ее руки действовали без ведома хозяйки и теперь их безрассудство навлекло на нее большую беду.

Воспользовавшись замешательством в стане противника, Кошечка нанесла удар. Ее посох опустился на голову оцепеневшего от изумления самурая. Послышался треск. Дерево сшиблось с костью и победило кость. Удар болезненно отозвался сначала в пальцах Кошечки, а потом и в ключице. Меч врага со стуком выпал из его рук. Самурай согнулся и стал оседать на пол. Кошечка для верности еще раз с силой рубанула его по плечам.

— Помоги мне положить его в воду.

Все еще чувствуя ломоту в пальцах и дрожь в плечах, она ухватила оглушенного врага под мышки. Касанэ схватила слугу Киры за ноги, и вдвоем они бросили мужчину в бассейн. Вода хлынула через край купальни и побежала, журча, к желобам.

— Проверь, пусто ли в переулке, — сказала Кошечка. — И поторопись: полицейские идут сюда. Я догоню тебя.

Как только Касанэ вышла, Кошечка первым делом закрыла ванну тяжелой крышкой, которая была подогнана так, что плотно входила между белесыми кипарисовыми стенками, держась на плаву. Крышка придавила слуг Киры, полностью притопив их. Может, их спасут, прежде чем они захлебнутся, может, нет — Кошечку это не занимало.

Она жадно взглянула на выпавшие из рук самураев мечи, но оставила их лежать на месте: даже один меч было бы слишком трудно спрятать. Вместо оружия она сгребла с полки платье и пояс одной из банщиц и усмехнулась, вспомнив старую поговорку: «Кто начал лжецом, кончит вором». О ней можно было бы сказать: кто начал убийцей…

Совсем немного времени прошло между вторжением Кошечки в баню и ее триумфальной победой. Она выбежала из бани, швырнула украденные тряпки в сундучок Касанэ, потом сняла с нее фуросики и взвалила себе на спину. Снять с девчонки половину груза — небольшая плата за спасение жизни.

Кошечка видела, что за пределами переулка, над которым смыкавшиеся крыши образовывали навес, бушует гроза. Деревья там гнулись из стороны в сторону. Ливень хлестал так, что за его плотной завесой не было видно домов.

Кошечка знала, что им надо спешно бежать из Хирацуки. Полиция бросится разыскивать ее с удвоенной силой. И Касанэ тоже, если кто-нибудь видел, как та бросила лохань в самурая. Власти обязательно перекроют дороги и пошлют по почте соответствующие распоряжения. А до Ойсо всего три четверти ри.

Кошечка накинула поверх шляпы дополнительный шнур и крепко завязала его под подбородком. Касанэ поступила так же. Обе набросили поверх поклажи дождевые плащи и подпоясались, чтобы сильный ветер не изорвал их.

Потом Кошечка резко наклонилась вперед, защищая лицо от ударов дождя, и, преодолевая сопротивление воды, зашагала в сторону Ойсо. Без единого слова жалобы или протеста Касанэ надвинула свою шляпу на глаза и последовала за ней.

Хансиро решил переждать грозу в Хирацуке. Он был уверен, что княжна Асано не отправится в путь в такую погоду. Увидев возле одной из бань скопление людей, укрывавшихся от ливня под соломенными циновками и дождевыми плащами, он подошел узнать, что случилось.

Толпа расступилась — не перед ним, но перед его мечами. Хансиро услышал в доме гомон визгливых женских голосов, но не сумел уловить смысла свары. Ронин вошел в дом, добрался до ванной комнаты и тихо встал за спинами полицейских.

Он был поражен, когда увидел на полу два обнаженных тела. Они все еще были ярко-красными — слуги Киры почти сварились в воде, сильно нагревшейся под деревянной крышкой.

Хансиро едва сдержал улыбку: он вынужден был признать, что эта женщина — настоящий воин: стойкая и не страшится последствий того, что делает. Но если имя княжны Асано свяжут с этим убийством, она погибла.

— Сюда ворвалось привидение! — Одна из женщин, выскочивших нагишом из моечной, теперь куталась в просторный халат для купания. Ее прическа была растрепана, но банщица даже не озаботилась тем, чтобы накраситься. — Я видела все сквозь него!

Вторая банщица не соглашалась:

— Говорю вам, это был черт: рогатый и бородатый! С лицом как лисья морда и ушами как у барсука.

Хансиро постоял еще немного, чтобы убедиться, что никто и здесь не опишет ему внешность княжны Асано. Но беглянка где-то совсем близко и, возможно, прячется где-нибудь в Хирацуке. Найти ее теперь будет несложно — все равно что отыскать вещь в собственной сумке.

Княжна Асано превратила свой побег в тренировочное путешествие. Так называлось паломничество, в которое воин отправлялся, чтобы вызывать на бой всех других встречных бойцов и совершенствоваться в своем искусстве.

Хансиро подумал, что ему теперь придется быть начеку, и сам удивился этой мысли.

— Тигрица гуляет по рынку, — пробормотал он, туже запахнул полы дождевого плаща, опустил поля шляпы и вышел под грозовой ливень.

ГЛАВА 30

Связанный черт в темноте

Комната, где Касанэ должна была проживать вместе с «семью мудрецами» в гостинице «Не ведай зла» в Ойсо, выглядела так, словно по ней пронесся тайфун. Гребни, кисточки для косметики, лакированные коробочки с пудрой и крошечные кувшинчики с маслом валялись на грубых соломенных циновках среди комков спутанных волос, снятых с гребенок после причесывания. Верхние и нижние одежды паломниц лежали по всем углам. Когда семь банщиц отправились в Исэ, опрятность они оставили дома вместе с другими докучливыми обязанностями.

Впрочем, этот беспорядок в «Не ведай зла» не привлекал к себе внимания. Обычно в таких заведениях дух свалки царил только в помещениях для слуг, но в этой гостинице хаос властвовал всюду: везде громоздились останки сломанной мебели, какие-то ступки, части ткацких станков, инструменты, строительные материалы, покрытые плесенью счетоводные книги, штабеля пыльных лоханей и глиняных горшков. Почерневшая от пыли паутина причудливыми фестонами свисала с высоких потолочных балок.

Повсюду сидели кошки, и гостиница была пропитана запахом кошачьей мочи. Потолки протекали. Изящные решетки на круглых окнах и ажурная резьба над дверными проемами покрывала грязь. В раздвижных дверях не осталось ни одной целой бумажной панели. Казалось, гостиница твердо решила разрушиться, несмотря на слабые попытки старого слуги и энергичные усилия трех молодых горничных из соседних деревень противостоять этому. Со стен здания то и дело обваливались большие куски штукатурки, открывая взорам неприглядную смесь земли и соломы. Краски на вывеске, укрепленной над крытыми воротами, выцвели. Поза вырезанной на ней обезьянки, прикрывавшей глаза передними лапами, могла бы выражать горе.

Гостиница «Не ведай зла» была построена в изящных пропорциях и в начале своего существования считалась приличным местом, но за прошедшие с тех пор шестьдесят лет краса ее сильно поблекла.

Ее открытые коридоры когда-то обегали вокруг крошечного внутреннего садика, который сейчас представлял собой лужу зловонной грязи. Из этой лужи торчали с десяток выносливых азалий и несколько философски настроенных папоротников. На некогда украшавших сад трех больших камнях стояли деревянные корыта.

В солнечную погоду в садике развешивали белье. Но сегодня за стенами комнаты «семи мудрецов» все еще лил дождь, и шутки банщиц порой заглушал неумолчный шум воды, стекающей с карнизов.

Когда Кошечка и Касанэ, промокшие и дрожащие, вошли в «Не ведай зла», «мудрецы» пришли в восторг. Они помнили Кошечку как Синобу — красивого ученика Мусуи, но сделали вид, будто поверили, что она Хатибэй, младший брат Касанэ. Если они и заметили, что за несколько дней произношение Кошечки стало грубым и деревенским, то ничего не сказали об этом: на дороге Токайдо случались и более странные вещи.

Они захлопотали вокруг Кошечки и дали ей новое имя — Гора Любви. Игриво шлепая и щекоча мнимого мальчика, «мудрецы» захотели сами снять с него мокрую одежду и растереть досуха полотенцем. Но царивший в гостинице бедлам сыграл на руку Кошечке. Заскочив в какой-то закуток, она успела вытереться сама, надеть обвисшие сзади крестьянские штаны-рата Касанэ и свою запасную куртку раньше, чем «мудрецы» отыскали ее.

Смеясь и поддерживая под руки красавца-мальчишку, женщины увели беглянку к себе и уговорили провести с ними этот дождливый день. Теперь Кошечка отдыхала в комнате веселых паломниц, чувствуя, как теплый чай согревает ее желудок. Щербатая фарфоровая чашка в онемевших от холода пальцах была восхитительно горяча.

«Мудрецы» в одних нижних одеждах без поясов сидели перед своими зеркалами, стоявшими на подставках, поправляя друг другу прически и подкрашивая лица. Главная из них, О-Така, чье имя значило Ястребиха, уже уложила мокрые волосы Кошечки в прическу мальчика — короткий пучок над двумя широкими складками по бокам, а задние пряди высоко зачесаны вверх и туго перевязаны красным бумажным шнуром. Покончив с Кошечкой, Ястребиха знаком пригласила к зеркалу Касанэ.

— Я слишком необразованна, чтобы вы утруждали себя ради меня, — тихо проговорила Касанэ.

Ястребиха засмеялась:

— Белизна скрывает семь недостатков. — Она взяла в руки коробочку с пудрой. — А в семнадцать лет даже черт красив.

— Когда-то я была старшей горничной в передних покоях усадьбы князя Ханобо, — заговорила Морская Волна, хозяйка гостиницы, которая, стоя без дела в дверях, наблюдала за тем, как Ястребиха делит влажные волосы Касанэ на три части и втирает в них камелиевое масло.

Кошечка мелкими глотками пила чай и тоже внимательно наблюдала за Касанэ. Она боялась, что та забудется и назовет ее господином, а еще беспокоилась о том, что выкинет эта крестьянка, когда наконец осознает, что подняла руку на самурая. За такое преступление грязеедке грозила ужасная смерть. Но Касанэ сидела неподвижно, как статуя, словно околдованная добротой Ястребихи и ее нежными прикосновениями.

— И могу вам сказать, что усадьба князя Ханобо была первоклассным домом.

Волна с довольным видом покуривала свою маленькую трубку. Это была женщина крепкого сложения, с низкой талией. Растрепанные волосы хозяйка гостиницы повязала синим с белыми пятнами платком. Глаза у нее были хитрые, голос как у ребенка, а фигура напоминала ступку для риса.

— У моей госпожи был желтовато-коричневый дорожный наряд из восьми слоев шелка с вышитыми на нем кленами огненного цвета, — продолжала Волна. — Когда мы выходили на прогулку, то все надевали одежды того же цвета с гербом госпожи. Она заставляла нас завязывать пояс сзади, как неотесанных деревенских женщин, а сама завязывала пояс высоко и расправляла рукава, как мужчина, по тогдашней последней моде. Я получала плату сто двадцать моммэ в год и одежду для всех четырех времен года.

Ястребиха расчесала заднюю треть густых волос Касанэ и сложила их в висячую прическу, называвшуюся «симада для семнадцати», потому что ее носили семнадцатилетние девушки. Банщица спустила выгнутую наружу петлю из волос на шею Касанэ, потом вытянула свободную руку, и самая младшая из «мудрецов», чье имя означало «поросль бамбука», подала ей плоскую бумажную ленту, чтобы закрепить волосы.

— А почему вы ушли с такой хорошей службы? — Ястребиха воткнула в кольцо из волос деревянную шпильку.

— Госпожа стала ревновать меня. Некоторые люди сочли, что я выгляжу совсем неплохо, хотя в это поверить трудно.

Волна увидела кошку, крадущуюся к подносу с жареным лещом. Животное, переходящее через комнату, — плохая примета.

— Прошу прощения, — извинилась хозяйка, поворачивая кошку обратно и выталкивая ее за дверь. — Госпожа стала жестоко обращаться со мной, — продолжила она свой рассказ, — она отказалась возобновить со мной договор.

— Вы, наверное, отбили у нее мужа, что так разозлили ее.

— Дамы свиты, которые служат во внутренних покоях, редко видят мужчину и еще реже вдыхают запах набедренной повязки, — лукаво улыбнулась Волна. — У них одни поклонники — их собственные средние пальцы. Но я служила в передних покоях и поэтому видела своего господина каждый день. Он без ума влюбился в меня. Мы миловались с ним так, что двери в пазах дрожали.

— Почему же он не оставил вас при себе?

— Семья его жены имела большую власть, и княгиня высоко задирала нос. Князь был у нее подстилкой под задом. Кроме того, я родилась в год Огненной Лошади. Так что, когда госпожа уволила меня, он не сказал ни слова в мою защиту. И я осталась одна без опоры, как глициния, у которой нет сосны, чтобы обвиться вокруг нее.

Слушательницы сочувственно вздохнули. Считалось, что женщины, родившиеся в год Огненной Лошади, имеют слишком горячий нрав и склонны к убийству из ревности. Поэтому не многие мужчины рисковали заводить с ними прочные связи.

Когда Ястребиха наконец закончила возиться с Касанэ, женщины вскрикнули от восторга, увидев, во что превратилась деревенская простушка. Касанэ попыталась спрятать в ладонях свое напудренное и накрашенное лицо.

Оставшуюся часть дня она растирала Кошечке ступни и спину, подавала ей чай и зажигала трубку, пока Волна и «мудрецы» болтали между собой. То и дело деревенская девушка дотрагивалась до толстого тугого верхнего пучка своей симады, словно поглаживая любимого кота, который имеет привычку царапаться, и бросала украдкой взгляды на отражение своего накрашенного лица в больших круглых зеркалах.

Ближе к вечеру в комнате «мудрецов» появилась старая служанка. Она что-то прошептала Волне на ухо. Та извинилась, вышла из комнаты и вернулась взволнованная.

— В Хирацуке произошло убийство. Сюда приходили полицейские и спрашивали, нет ли у нас кого-нибудь подозрительного. Они перерыли всю мою гостевую книгу.

— Убийца? Здесь? — «Мудрецы» страшно перепугались.

Касанэ уронила баночку с табаком. «Простите меня, пожалуйста, за глупую неловкость!» — пробормотала она и дрожащими пальцами сгребла рассыпанный табак обратно.

— Извините мою дурочку-сестру. — Сложенным веером Кошечка сильно стукнула Касанэ по плечу. — Она от природы глупа и неуклюжа, а от страха становится вдвое глупее и неповоротливее.

Кошечка широко раскрыла глаза и посмотрела на Волну с видом человека, которому нечего скрывать.

— Подумать только! Мы пришли из Хирацуки как раз сегодня! Убийцы могли идти по дороге рядом с нами! Сколько их было?

— Только один. — Волна была разочарована: полицейские сообщили так мало сведений, что ей почти нечего было рассказать. — Свидетели говорят, что это огромный человек с красными глазами и грозным выражением лица.

Кошечка почувствовала облегчение: никто не видел, как Касанэ сбила самурая с ног тяжелой лоханью.

К радости обеих беглянок, разговор отвлекся от сегодняшних дел и ушел в воспоминания о жутких преступлениях, самурайстве и запретных любовных связях. Волна рассказала о том, как, утратив высокое звание горничной из передних покоев, она опустилась до положения «ночной уличной торговки» — так называли немолодых проституток, которые, нацепив для отвода глаз на шею лотки с мелким товаром, поджидали мужчин в темноте под мостами. В то время ей приходилось заниматься любовью с мужчинами, не имевшими даже бумажных платков, чтобы подтереться.

Немногие из тех, кто пал так низко, поднимались вновь. Но Волна сумела добиться любви хозяина этой гостиницы и стала его любовницей. Он был одинок, и после его смерти никто не пришел оспорить права Волны.

Поросль Бамбука налила в свою чайную чашку немного сакэ. Когда она встала, чтобы развлечь собравшихся представлением, одежда спустилась у нее с плеча, оголив маленькую белую грудь. Молодая женщина кокетливо помахала веером в сторону Кошечки и, танцуя, сделала несколько мелких шагов.

— Надо мыть получше яйца, — запела она с подчеркнутой наивностью, подрагивая бедрами, — ведь пословица гласит: если шар не полируешь, значит, он не заблестит! — И она закончила танец явно мужской эротической позой.

Смех «мудрецов», их незатейливые песни и рассказы придавали женщинам беззаботный и — несмотря на их профессию — невинный вид.

Кошечка представила себе жизнь этих женщин в открытом без разрешения доме терпимости, замаскированном под баню. После того как все посетители искупаются, оденутся, наденут деревянные гэта и, стуча каблуками, уйдут в ночь, банщицы, договорившиеся с мужчинами о встрече, наскоро перекусывают и готовятся уходить.

Должно быть, они занимают кто пояс, кто покрывало, кто бумажный платок у тех банщиц, которым сегодня не повезло. Женщины, которыми в этот вечер пренебрегли мужчины, ложатся на скудное постельное белье в стеганых ночных одеждах — то и другое принадлежит бане. Они лежат бок о бок друг с другом и разговаривают об актерах, о своих родных деревнях и о новейших фасонах нарядов куртизанок Ёсивары.

Уже темнело, когда старый слуга пришел сказать Кошечке, что ванна для нее готова. Маленький размер ванной комнаты гостиницы — темной клетушки с круглой бочкой из кедра, рассчитанной на одного человека, был спасением для Кошечки, иначе все «мудрецы» предложили бы собраться вокруг нее и растереть приглянувшегося мальчика перед мытьем. Для полной безопасности она закрыла дверь и привязала ее к косяку соломенным шнуром. После этого Кошечка ополоснулась водой из таза, стоявшего на подставке в углу под настенным подсвечником, в котором слабо мерцала свеча. Ей едва хватило места, чтобы подняться по ступенькам на возвышение, где стояла бочка, и влезть в нее.

Она услышала, как скрипят суставы старого слуги, который по другую сторону тонкой перегородки наклонился, подбрасывая прутья, листья и обрезки дерева в крошечную печь. Потом Кошечка лежала в обжигающе горячей воде, опираясь затылком о край бочки и поджав колени к животу. Она наслаждалась одним из главных преимуществ мужчин — правом влезать в бочку первым.

Наконец она вышла из воды и вытерлась влажным хлопчатобумажным полотенцем. Кошечка, раздраженно пыхтя, возилась со своей новой жесткой набедренной повязкой, ударяясь локтями о стены, когда шнур, придерживавший дверь, разорвался от рывка и в светлом квадрате дверного проема возник силуэт Касанэ. Служанка принесла стеганую куртку, которую Волна на время одолжила мальчику, получившему от «мудрецов» прозвище «Гора любви».

— Гос… — Касанэ запнулась на середине слова и открыла рот. Ее изумленный взгляд был прикован к маленьким твердым грудям Кошечки, теперь ярко-розовым от горячей воды.

Кошечка схватила крестьянку за руку и рывком втащила в клетушку. Потом быстро прикрыла дверь и снова завязала ее шнуром от пояса. Настало время для «беседы колени в колени» — так называли задушевный разговор, и к сложившейся ситуации это выражение подходило как нельзя лучше. Теперь Кошечке придется играть сразу две роли.

Почти прижимаясь грудью к груди Касанэ, Кошечка надела старую куртку брата крестьянки. Потом села на край возвышения, чтобы быть выше Касанэ, как положено при разговоре высшего с низшим. Касанэ встала на колени на крохотном квадрате пола. Она сидела теперь вполоборота к Кошечке, опустив глаза, как положено по правилам вежливости.

— Знаешь ли ты, кто я? — прошептала Кошечка.

— Нет, господин… Хатибэй… Госпожа.

Касанэ дрожала так сильно, что упала бы, будь здесь достаточно места для этого. Как говорится в пословице, она «споткнулась в темноте о связанного черта». Она сидит взаперти наедине с оборотнем — лисой, барсуком или кем-нибудь похуже!

— Я Усугумо (Красивое Облако). — Кошечка перебрала в уме несколько историй о любовных приключениях и стала импровизировать дальше. — Моего любимого изгнали на южный остров. Я пробираюсь к нему переодетая. Мы хотим утопиться вместе, чтобы сидеть на одном цветке лотоса перед троном Амиды в Западном раю.

Касанэ стало стыдно при воспоминании о том, как она совсем недавно жалела себя и плакала над своими ничтожными бедами.

— Я буду верно служить вам в пути, госпожа, — прошептала она.

— Прекрати говорить такие глупости! — Кошечка сдержала свой гнев. Касанэ спасла ей жизнь, и Кошечка была теперь перед ней в таком большом долгу, который нельзя выплатить и за несколько жизней. Быть с ней повежливее — наименьшее, что она сейчас может для нее сделать. — Враги моего любимого думают, что я иду предложить ему поддержку своей семьи. Ты видела, на что они способны, чтобы остановить меня. Теперь меня разыскивают еще и за убийство. Ты, конечно, знаешь, как наказывают за подобные дела?

— Знаю, госпожа. Но… пожалуйста, возьмите меня с собой.

Неудивительно, что крестьян считают тупицами. Кошечка глубоко вздохнула и начала сначала:

— Ты не должна липнуть ко мне. Передо мной на сяку впереди сплошная тьма. Один возлюбленный Амида знает, какая судьба меня ждет.

— Простите меня за грубость, — прошептала Касанэ, — но никто из нас не знает, какая судьба его ждет. Возьмите меня с собой. Пожалуйста… Хатибэй, — Касанэ уже мысленно распределила по местам все разнообразные облики Кошечки и выбрала тот, который подходил для настоящего случая.

— Утром я найму тебе лучшую лодку на этом берегу. Я отошлю тебя в Сосновую деревню и пышно обставлю твое возвращение.

— Судьба уже унесла меня далеко от родного берега.

Кошечка печально улыбнулась своей спутнице: Касанэ и в самом деле прошла через все опасности, подразумевавшиеся в этом старом изречении.

— Ладно, посмотрим, как мир будет выглядеть утром, — сказала она.

— Спасибо, спасибо! — Касанэ поклонилась так низко, что намасленный пучок ее симады задел пол. — Спасибо вам!

Касанэ, скорее всего, не смогла бы никому объяснить толком, почему предпочитает путь по Токайдо с преследуемой беглянкой возвращению в Сосновую деревню. А все объяснялось просто. Крестьянка не знала, какие опасности ждут ее на дороге, зато знала, что, когда она вернется в родную деревню, родители обвинят ее в смерти младшего брата — их единственного сына.

Ей придется жить рядом с их горем и немыми упреками. Соседи будут считать ее порченым товаром и станут сплетничать о ней до самой ее смерти.

Касанэ подняла голову и взглянула Кошечке прямо в глаза.

— Вам не нужно беспокоиться обо мне, — произнесла она с удивительным достоинством и силой. — Даже если ваши враги разрежут меня на куски и засолят, я не предам вас.

В темноте за стенами передней приемной гостиницы «Не ведай зла» звучали кошачьи любовные призывы — то вой, то что-то похожее на стон. «Семь мудрецов» разыгрывали перед гостями и слугами заведения историю сестер Сакаи, которая была известна всей стране.

Одна из сестер в двенадцать лет продалась в дом терпимости, чтобы добыть денег для своей обедневшей семьи. Позже она возвысилась и стала самой знаменитой таю в Ёсиваре, но всегда мечтала вернуться к родителям, чтобы заботиться о них в старости. Младшая сестра пришла к ней с известием, что их отец, самурай, убит за то, что пытался защитить крестьян своего округа от несправедливых налогов.

Семь банщиц разыгрывали сцену, в которой младшая сестра терпит насмешки от куртизанок из-за своей деревенской речи, а потом старшая сестра узнает ее. После трогательных объятий младшая сестренка рассказывает таю о трагическом конце их отца. Ястребиха и Поросль Бамбука со слезами обнялись и речитативом прочли клятву сестер отомстить за его смерть. Сцена шла под шмыгание носов и сморкание зрителей. Когда Ястребиха прочла последние строки, в помещении не осталось ни одного сухого рукава.

Торговец свитками, изготовитель бумажных стенок, странствующий полировщик посуды, молодой крестьянин-паломник и худой, как насекомое-богомол, императорский придворный вытирали глаза. За двумя последними гостями Кошечка наблюдала с особым вниманием.

Крестьянин был крепко сложен, лицо у него было простодушное и серьезное. Но он путешествовал один, что редко случалось на Токайдо, и поэтому казался Кошечке подозрительным. Впрочем, деревенский увалень не обращал на нее внимания: он бросал робкие взгляды на Касанэ.

Старый придворный был тот самый аристократ, который участвовал в поэтическом состязании с Мусуи в ночь, когда Кошечка бежала из тоцукской гостиницы. Но ни он, ни его старый слуга не узнали беглянку. Слуга был почти слеп, а у придворного помимо обычного тумана в голове была серьезная причина не обращать внимания на окружающих: его господин, бывший император, умирал, и старый аристократ, подавленный горем, торопился попасть в Киото, чтобы проститься с ним.

Придворный сидел прямо, как стрела, в задней части комнаты, старый слуга нависал над его правым плечом. По поведению старого аристократа было бы трудно догадаться, что у него вряд ли наберется в рукаве столько медяков, чтобы зазвенеть ими. Но его верхняя одежда, украшенная изображениями облаков и молний, была пошита из шелка Тодзан, который давно вышел из моды. Нижняя одежда — второсортная, из конопляной ткани, и с потертым воротом.

На костюме слуги новые заплаты драпировали старые. Кошечка была уверена, что старый придворный каждую весну закладывал свои зимние «наряды» и выкупал летние за двадцать процентов и что каждую осень летний наряд занимал место зимнего у ростовщика.

Этот старик уже успел отвести в сторону каждого гостя-мужчину и тихим, вежливым голосом образованного человека предложить ему образцы своей каллиграфии — его собственные работы или любое стихотворение по выбору. О плате он не упоминал, но Кошечка дала старику на счастье серебряную монету.

Пока Кошечка размышляла о печальной судьбе аристократии во времена грубых торгашей, особо похотливый кот взвыл за стеной в порыве страсти.

— Господин Гора Любви, — игриво окликнула Кошечку Ястребиха, — спойте нам!

Кошечка вежливо поклонилась, прошла за ширму, где «мудрецы» оставили свой театральный реквизит, выбрала там кричаще яркое платье, надела его и повязала голову маленьким шарфом над самым лбом. Шарфами пользовались оннагата — актеры кабуки, специализировавшиеся на женских ролях. Так они скрывали, что макушки у них выбриты согласно распоряжению правительства.

Появившись из-за ширмы, Кошечка с грубым кокетством потянула вниз задний край воротника, открывая затылок. Быстро взмахивая веером, она мелкими шажками пошла по сцене, волоча за собой подол платья. Изображая крестьянского мальчика, пародирующего горожанку, она запела фальцетом песню куртизанок:

Полосатый кот и белая кошка

На гребень крыши влезают,

Людей не видят, долга не знают,

Косые взгляды не замечают,

Мнением кошек пренебрегают.

Любовная жажда, что смерти сильнее,

Сейчас их друг к другу бросает.

Но однажды зимний ветер подует,

И друг друга они не узнают.

Моя душа, я завидую кошкам

Из-за их любви.

Когда она закончила, публика разразилась восторженными криками.

— Ка-са-нэ-сан! — затянула нараспев Ястребиха, другие «мудрецы» подхватили. Касанэ попыталась спрятаться за Кошечку, но та вытолкнула ее вперед.

— Этому стихотворению меня научила моя мать.

Касанэ была готова заплакать от смущения. Она повернула голову и откашлялась.

Потом она на миг подняла глаза на паломника-крестьянина. Взгляды молодых людей скрестились на ничтожную долю мгновения, и Касанэ вновь опустила глаза.

— Туман льнет к высоким горам, а мой взгляд льнет к нему… — стала она читать дрожащим голосом.

ГЛАВА 31

Веревка из женских волос

— Красивая женщина подрубает жизнь мужчине, как топор черево, — заявил профессиональный игрок Гобэй, но даже произнося эти слова, он продолжал внимательно рассматривать портреты в альбоме.

Игрок медленно переворачивал тяжелые, собранные в складки листы. Борец Горный Ветер заглядывал ему через плечо.

Остальные картежники толпились вокруг них. Пятнадцатилетний художник Окамура Масанобу включил в свое собрание не первых попавшихся женщин, а двенадцать прекраснейших куртизанок Текучего мира Эдо. Каждую он изобразил в движении, воруя у времени для вечности мгновения жизни красавиц. Одни смотрелись в зеркала, другие отдыхали в полных очаровательной лени позах, приведя одежды в соблазнительный беспорядок. Кто-то из красавиц шел в высоких лакированных гэта по только что выпавшему снегу, кто-то курил трубку на обращенном к реке балконе, задумчиво глядя вдаль поверх воды.

— Которая убежала? — спросил кто-то.

— Номер семь.

— Я был там в ту ночь, когда она сбежала, — Горный Ветер указал своим толстым пальцем нужную страницу и принялся рассказывать, что ему пришлось вытерпеть в «Благоуханном лотосе».

Хансиро слышал этот громкий разговор сквозь тонкий половой настил своей комнаты, на верхнем этаже гостиницы. Он знал, что его добыча, молодая княжна Асано, входит в число женщин, изображенных в альбоме Масанобу. Картежники рассматривали один из экземпляров той книги, которую слуги Киры тайно показывали владельцам гостиниц, носильщикам каго и почтовым служащим по всей дороге.

Один из этих слуг и проиграл свой альбом Гобэю. Когда этот самурай, ежась от холода, выходил в дождливую ночь, его мысли были ясно написаны на лице: какую бы ложь придумать, чтобы спастись от малоприятной перспективы вспороть себе живот, утоляя гнев вспыльчивого господина.

Хансиро считал ниже своего достоинства вступать в сделку с кем-либо из холуев Киры, и поэтому изображение Кошечки до сих пор не попалось ему на глаза. И теперь он не хотел оказаться в толпе, а потому сидел один — на коленях, с выпрямленной спиной и подобранными под себя ногами — в задней части дома, в маленькой комнате, под которой профессиональный картежник Гобэй играл уже несколько часов кряду. В руках у Хансиро была кисть. Удерживая ее без нажима между указательным и большим пальцами, воин из Тосы сидел неподвижно, словно загипнотизированный белым листком бумаги, который лежал перед ним на низком письменном столике. Он должен был сначала увидеть бамбук в уме, а потом перенести увиденное на бумагу с быстротой ястреба, бросающегося на зайца. Полностью поглощенный своим занятием Хансиро едва расслышал шуршание обутых в носки ног Гобэя по полированным доскам пола в коридоре.

— Вы не заняты? — вежливо спросил Гобэй, стоя в дверях.

— Добро пожаловать!

Гобэй вошел и сел по другую от Хансиро сторону очага — обмазанного глиной углубления в полу. Угли, лежавшие там, распространяли приятное тепло в сырой и прохладной комнате. Мужчины сидели боком к двери: ни один не желал заставить другого сесть к ней спиной.

Гобэй скрестил ноги, пряча ступни под мешковатыми желтыми хакама, украшенными набивным узором в виде темно-синих листьев дерева гинкго, и положил на татами альбом, картонный переплет которого был завязан золотистым шелковым шнуром.

Хансиро сделал глубокий вдох, его рука внезапно опустилась, и уверенными быстрыми движениями он нарисовал ствол бамбука. Штрихи, которые он наносил, носили выразительные названия: «хвост золотой рыбки», «оленьи рога», «рыбьи кости», «удивленный грач» и тому подобное.

Рисовал Хансиро в технике «летящей белизны», то есть почти сухой кистью, чтобы под тушью просвечивала бумага. Присутствие Гобэя ничуть не мешало его работе.

Игрок отбросил назад рукава своей шелковой куртки на подкладке и взялся за чайный прибор:

— Вы еще не закончили пачкать краской бумагу? — И он наклонил чайник над почти пустой чашкой Хансиро.

— Конфуций сказал, что работа бывает завершена не тогда, когда добавлено последнее, а когда последнее отнято.

— Как человек, в чьи задачи входит отнимать последнее, я не могу не согласиться с Конфуцием. — Гобэй перебросил зубочистку из одного угла рта в другой. Его пухлые губы прятались в густой бороде, нос у игрока был узкий, с высокой переносицей, брови густые, глаза на широком лице — чуть шире щелок.

— А вы уже закончили отнимать последнее у этих несчастных из комнаты под нами? — спросил Хансиро.

— Я им оставил только волосы в задах да члены, — хищно улыбнулся Гобэй. — Крестьян не зря называют величайшим сокровищем. Их судьба давать, а моя — брать.

Игрок взял баночку с табаком с деревянного лотка-подноса, который поставила рядом с ним служанка, набил большую трубку и зажег ее от уголька, тлевшего в специальном углублении подноса. Трубку он держал в согнутой ладони, уложив пальцы по диагонали на черенок. Гобэй не зря подчеркивал этот жест: все разбойники предпочитали большие трубки и курили их именно так.

— Вы знаете, что можете работать со мной. Предложение остается в силе, старый приятель. Вы сможете стать богатым и жить с веером в левой руке.

Рот Хансиро искривился в едва заметной улыбке, когда он поклонился в ответ. Его кивок выражал отказ, но Хансиро точно рассчитал в нем доли искреннего сожаления, иронии и снисходительности.

Изящным почерком он набросал в правом углу рисунка несколько иероглифов — стихи собственного сочинения. Поведение Гобэя со стороны могло показаться оскорбительным, но Хансиро слишком давно знал игрока, чтобы обидеться на его слова. Он считал Гобэя забавным малым.

Кроме того, Гобэй являлся главой братства профессиональных игроков, и его слово было законом для сотен членов этого братства. Некоторые из них зарабатывали на жизнь более скверными способами, чем кости и карты. Ссора с их предводителем не принесла бы Хансиро никакой пользы, а вот создать препятствия на пути могла.

Гобэй наклонился, рассматривая рисунок Хансиро — бамбук, согнувшийся под ветром.

— Когда ты спокоен, рисуй ирис, когда рассержен, бамбук, — процитировал он древнего автора.

— Гнев — как затишье во время тайфуна: дает облегчение, но не приносит пользы. В нашем текучем мире все временно, но лучше что-то временное, чем ничего. Как говорят поэты: «Наслаждайтесь жизнью! Завтра мы можем закончить ее подобно водорослям, выброшенным на скалы Оя-Сирацу».

Гобэй с преувеличенной вежливостью поднял альбом до уровня лба и с поклоном подал его Хансиро.

— Я принес вам книгу, — сказал он, — но незачем листать ее при свете фонаря, орошая собственную ладонь. Ласкать себя самому все равно что чесать себе ногу через подметку сандалии. Позвольте мне показать вам одаварский сад ночных цветов. Я представлю вас одному из них, по имени Лотос, — Гобэй со сладострастием тонкого ценителя красоты очертил руками в воздухе контуры женского тела. — Задок у нее, как спелый персик.

— В другой раз, Гобэй-сан, — Хансиро отложил альбом в сторону, не открывая его. По крайней мере, с игроком он мог обходиться без церемоний.

— По вашему интересу к творчеству молодого Масанобу я предполагаю, что вы гонитесь за якко — куртизанкой из самурайского сословия, а не за тем негодником, который как чудо-рыба, глотающая лодки, сокращает наше население в последние дни. — Гобэй наклонился над углями, внимательно поглядел на Хансиро и ухмыльнулся. — Я слышал, что он сварил заживо двух воинов из Эдо в Хирацуке. Сделал суп из солдат! — И Гобэй засмеялся, придя в восторг от своей шутки — слово, означавшее бульон из сушеной скумбрии, и слово «солдат» звучали похоже.

— Я гонюсь за невозможным — хочу провести ночь в сухой комнате без блох и воров.

Хансиро очистил чернильный камень, промыл кисть и положил ее на шелковую салфетку. Потом слил грязную воду из фарфоровой банки в форме тыквы-горлянки в широкогорлый кувшин, поставленный в комнате специально для этой процедуры. Наконец, он вытер шелковым лоскутом все письменные принадлежности из своего набора и уложил каждую вещь в предназначенное ей отделение шкатулки.

— Незачем вам мчаться в Одавару в такую грозу и в темноте, Тоса-сан. Вся история с бегством этой девчонки, дочери Асано, — хитрая уловка, — Гобэй заговорил тише: бумажные стены хорошо пропускали звуки. — Кира выкрал ее из публичного дома и отправил ее душу в Западный рай, а тело в Хасибу, на место для сожжения трупов. Ты гонишься за ее дымом, старина. Кира ищет ее для вида, чтобы отвести подозрения. Все это знают.

Гобэй выбил золу из трубки в бамбуковую пепельницу, стоявшую на курительном подносе.

— Вы действительно думаете, что эта женщина окажется так глупа, что рискнет попробовать прошмыгнуть через заставу Хаконэ? — продолжал игрок. — Это же все равно что пробовать наступить на хвост тигру.

— У меня нет срочных дел. Я подожду у дороги и посмотрю, кто пройдет по ней.

— Будь осторожен, приятель: этот убийца всполошил все власти.

— Спасибо за предупреждение, Гобэй-сан.

— А теперь я отправлюсь к белошейкам. В прошлом месяце я несколько дней не посещал «Глицинию» из-за болей в желудке. Когда я опять появился там, мои подружки повалили меня, прижали к полу и пригрозили, что обрежут мне волосы за то, что я позабыл их.

— Ну, если они грозились отрезать только волосы, вам нечего бояться.

— Не окажете ли вы честь жалкому ничтожеству, позволив ему включить этот великолепный рисунок в его собрание живописи в стиле Тоса? — с поклоном попросил Гобэй. Хансиро подал игроку свернутый в трубку лист, и тот аккуратно уложил его под левую полу куртки — там, где она накладывалась на правую.

Потом Гобэй встал и закрыл веер, щелкнув им в знак прощания. Идя к выходу, он снова раскрыл веер и начал проделывать им медленные движения из танца, исполнявшегося в драмах но. Другой рукой он хлопал себя по ягодицам, отбивая такт. Танец был из роли Оно-но Комате, старой женщины, в которую вселился дух ее любимого. Но слова песни были собственного сочинения Гобэя.

— Я пу-ка-ю-щий черт, — декламировал игрок монотонным носовым речитативом, которым исполнялись пьесы театра но. При этой технике чтения слова звучали растянуто и искаженно. — Я не-за-ко-он-ный сын бо-га мо-ше-ен-ни-ков!

И какое-то время до Хансиро доносились, постепенно затихая, его пение, хлопки и щелканье языком, изображающие стук театральных трещоток.

В комнату вошла горничная. Она приготовила Хансиро постель, убавила фитиль в лампе и накрыла ее ночным абажуром, потом поклонилась и пожелала господину хорошего отдыха.

Когда она встала на колени в коридоре и закрыла дверь перед своим опущенным в поклоне лицом, Хансиро еще немного посидел в сумерках. Он беззаботно грелся у огня, слушал, как сторож стучит деревянным бруском о брусок, и следил взглядом за медленным ритмичным покачиванием тени фонаря на стене.

Наконец он развязал шнурок, открыл альбом, медленно перелистал страницы и остановился на седьмом портрете. Угол рисунка украшала красная печать в форме бутылочной тыквы и надпись: «Собственная кисть японского художника Окамуры Масанобу».

Кошечка была изображена перед решетчатым бамбуковым забором, покрытым цветами глицинии. Она стояла вполоборота к правому краю страницы, но смотрела через плечо налево. Роскошные одежды и пояс куртизанки были раскрашены от руки зеленым цветом «яйца цапли» и несколькими тонами розового.

В правой руке Кошечка держала полуоткрытый бумажный зонт под углом к левому плечу. На голове у нее была мужская повязка, завязанная с дерзким щегольством — большим плоским узлом. Ветер поднимал подол ее одежды выше колен и заворачивал влево, открывая мужские гетры, которые считались последней новинкой у модниц Западной столицы.

Масанобу не упустил ни одной подробности наряда, но лицо Кошечки было трудно отличить от других лиц в альбоме. Молодой художник придал всем женщинам те черты лица, которые считались наиболее привлекающими мужчин. Он нарисовал Кошечку с бровями тонкими, как две шелковые нити, длинными раскосыми глазами чуть шире щелок, слегка изогнутой длинной линией обозначил нос, невероятно маленький рот, пухлую щечку и круглый подбородок.

Но Масанобу отразил на портрете Кошечки то, чем не отличалась ни одна из других женщин, — ее брошенный через плечо вызывающий взгляд. Это был взгляд, которым красивый мальчик, ученик Мусуи, привлек Хансиро в ту ночь, когда поэт рассуждал о стихах с монахами в храме возле Кавасаки. Взгляд, в котором Хансиро по ошибке увидел вожделение. И вдруг воин из Тосы понял, почему мальчик показался ему знакомым. Ученик Мусуи был похож на монахиню, которую Хансиро повстречал у могилы князя Асано во дворе храма «Весенний Холм»! Он мгновенно покраснел.

В чувстве, от которого вспыхнуло лицо Хансиро, было столько же досады на себя, сколько любовного желания, смешанного с восхищением. Молодая княжна Асано одурачила его так же, как и людей Киры. Воину из Тосы не очень понравилось, что его низвели до уровня этих недоносков, но признавал, что госпожа Кошечка — великолепный боец. Может, она умеет гипнотизировать врагов?

Хансиро закрыл книгу и перевязал ее шнуром. Потом вынул из складки куртки плоский парчовый футляр, похожий на тот, в котором носил бумажные носовые платки. Внутри этого кошелька лежал шелковый шарф с гербом из скрещенных перьев. Хансиро развернул ткань, взял свернутую косу в ладонь и погладил пальцами черные блестящие волосы Кошечки.

Теперь он мог мысленно соединить запах благовоний в комнате этой женщины, прохладу и блеск ее волос с ее лицом и фигурой. Он мог составить ее образ из воспоминаний и тоски своего сердца. Как бамбук, который Хансиро недавно рисовал, Кошечка возникла в его мозгу.

Он представил себе, как эти длинные волосы катятся по ее спине, словно струи черного водопада, как обрисовывают изгибы ее бедер, он увидел, как эти волосы колышутся при ходьбе, замирая перед каждым новым движением хозяйки.

Хансиро показалось, что черная петля затягивается на его сердце. Не зря говорится в старинном стихотворении, что веревка, сплетенная из женских волос, свяжет даже слона.

Что же ему теперь делать? Бегство княжны Асано — сумасшествие. Ее непременно поймают, а если и нет, она все равно ничего не сможет поправить. Никто в положенный срок не уведомил власти, что собирается мстить за ее отца. Ее дядя в изгнании. Слуги князя Асано рассеялись по стране. Их глава, советник Оёси Кураносукэ, погряз в разврате. Княжна Асано будет опозорена и казнена за свой безумный поступок. Вдруг Хансиро представил себе кровь на этих чудесных волосах.

Он решил утром пустить слух, который собьет людей Киры со следа. Он знал, что должен перехватить Кошечку раньше, чем она дойдет до заставы Хаконэ, и знал, что сможет сделать это: теперь ему известно, как она выглядит.

Он тайно вернет княжну в «Благоуханный лотос» прежде, чем ее имя свяжут с резней у парома и убийствами в бане. Потом какой-нибудь богатый торговец или князь выкупит ее оттуда, и Кошечка начнет новую жизнь чьей-нибудь «супруги вне дома» или балованной «провинциальной жены».

Хансиро сумел убедить себя, что участь княжны Асано после того, как он водворит птичку в клетку, станет ему безразлична, как пожар за рекой. Но при этом женский смех в соседней комнате заставил его сердце забиться сильней.

ГЛАВА 32

Ком сомнения

Северо-восточнее Одавары дорога Токайдо, петляя, поднималась по крутым склонам гор. Кошечка сидела, скрестив ноги, на покрытом мхом камне. Она остановилась, чтобы отдохнуть и дождаться рассвета. Касанэ уснула, свернувшись в корнях дуба. Они покинули гостиницу «Не ведай зла» в Ойсо ранним утром, когда все там еще спали, и пустились в путь при свете убывающей луны на усыпанном звездами небе.

Кошечка смотрела поверх темной долины в сторону находившихся за ней гор Хаконэ. В темноте горы разглядеть не удавалось, но беглянка ощущала их присутствие.

Кошечке было страшно. У нее начинало сосать в желудке при мысли о том, что она должна пройти заставу Хаконэ. Какой глупой она была, решив, что сможет обмануть тамошних чиновников, замаскировавшись под крестьянского мальчика. Беглянка уже чувствовала, как они хватают ее грубыми руками и отводят в сторону.

Встревоженная собственным страхом, дочь князя Асано подумала о том, что, возможно, поставила себе задачу выше своих сил. Уверенность на миг оставила Кошечку, и она вспомнила старинное китайское стихотворение:

У меня в груди

Лежит ком сомненья

Размером с корзину.

Чтобы успокоиться, Кошечка стала опять вглядываться в темноту, словно могла увидеть отсюда западные земли своего отца, до которых было больше ста ри. Землями Ако почти шестьдесят лет управляла семья Асано, и до тринадцатилетнего возраста Кошечка каждый год проводила там лето. Но семь лет назад власти не выдали князю Асано дорожные документы, которые он испрашивал якобы для дочери своего слуги. С тех пор Кошечка ни разу не выезжала из столицы.

Никто не давал объяснений по этому поводу, но Кошечка и ее мать догадывались, в чем была причина отказа. Дочь князя Асано стала поразительно похожа на отца и мать одновременно, и правительственные чиновники догадались о ее родстве с князем. Так правительство сёгуна молчаливо признало Кошечку его дочерью и наследницей.

Поэтому за долгие годы разлуки с Ако владения отца стали казаться Кошечке вечнозеленым раем, где всегда тепло и нет никаких опасностей. В этом раю пахло солью от ветерка, дувшего с моря, и цветами из апельсиновых рощ. Кошечке так хотелось снова побродить по лесистым холмам и сверкающим от морских бликов скалам!..

Она наслаждалась сельской свободой. С сыном Оёси, Гикарой, который был на три года моложе ее, Кошечка облазила все высокие башенки и балконы изящного, покрытого каскадами черепичных крыш отцовского замка и привыкла без страха смотреть с высоты на землю. Бегая по полям, Кошечка с наслаждением ощущала, как трава покалывает ее босые ступни. Она упражнялась в фехтовании с сыновьями отцовских провинциальных слуг, которые не знали церемонных оборотов речи. А прекрасней всего проходили ее занятия воинскими искусствами с Оёси. Эти занятия Кошечка очень любила и всегда с нетерпением ожидала их.

В жаркие летние вечера Кошечка, ее мать и няня катались в лодке по Внутреннему морю. Они огибали маленькие островки — обрывистые скалы, увенчанные искривленными стихией соснами. Они смеялись, пели и сочиняли стихи о красоте лунного света.

Далекие рыбаки разводили костры в металлических ведрах. Волны ласково покачивали прогулочную лодку, а Кошечка следила за тем, как эти огоньки то опускаются, то снова взлетают и помаргивают в наступающей темноте.

Кошечка и Гикара ловили светляков на речных берегах, сажали их в коробки, которые потом накрывали кисеей и использовали вместо фонарей по дороге домой. Няня Кошечки вываливала светляков на просторный, размером с комнату полог из струящейся кисеи, служивший защитой от комаров. Мерцание светящихся насекомых забавляло девочку, пока она не засыпала.

Мать сказала Кошечке, что светлячки — это души умерших, которые прилетают осветить дорогу близким, оставшимся на этом свете. «Дух может пролететь тысячу ри в день», — говорила мать.

Кошечка вынула из складки куртки завернутый в полотенце нож Касанэ, развернула его и сильно нажала большим пальцем на лезвие. Оно было острым.

Сидя с ножом на коленях, Кошечка вспомнила старинное предание, которое услышала от Оёси в те давние времена. Это было во время игры в «Сто историй о потустороннем мире». Каждый из собравшихся рассказывал что-нибудь о духах и, закончив рассказ, гасил одну свечу. Вечер начался при жутковатом свете ста свечей, накрытых синими колпачками. К рассвету осталась гореть только одна свеча. Оёси задул этот последний огонек и поведал сидящим в темноте слушателям притчу о воине, который прошел сто ри за один день.

Этот воин покинул свой дом возле Ако и отправился через всю страну в Идзумо. Он пообещал своему брату, что вернется через три месяца. И вернулся в самом конце назначенного дня. В это время в доме все уже легли спать, кроме брата, который ждал его у парадных ворот. После радостной встречи вернувшийся воин сказал, что его заточил в темницу жестокий владелец замка Тонда.

Оёси рассказывал притчи на разные голоса, изображая в лицах обоих братьев.

— До сегодняшнего дня, — сказал воин, — я не мог найти никакого способа бежать оттуда.

— До сегодняшнего дня? — удивленно воскликнул его брат. — Да ведь от Идзумо до нас сто ри!

— Да, — воин печально взглянул на него, — к счастью, мне оставили мой меч, и поэтому я смог добраться до вас. Попрощайся за меня с нашей матерью, — и с этими словами воин исчез.

Кошечка вспомнила жару той летней ночи и холодок слез, щекотавших ей щеки, когда она слушала в темноте низкий звучный голос Оёси:

— Он убил себя ради того, чтобы сдержать обещание: его душа пролетела в один день сто ри.

Кошечка открыла ворот своей куртки, прижала к груди плашмя холодное лезвие, закрыла глаза и сосредоточилась на том, как твердая гладкая сталь постепенно впитывает в себя теплоту ее тела. Этот нож тоже мог бы освободить душу от бренной оболочки, и тогда она тоже долетела бы до Оёси в один день и добилась бы от него помощи.

Кошечка вздохнула: рассказ о двух верных братьях — сказка для детей, а в духов верят только слуги, крестьяне и малолетки.

Она должна остаться в живых. Она должна и дальше идти по этой дороге, которой, кажется, нет конца. Она должна встать лицом к лицу с чиновниками заставы Хаконэ.

Кошечка еще ниже опустила ворот куртки и нащупала под ребрами то место, куда должно войти лезвие ножа, если ей придется убить себя собственной рукой, как и ее отцу. По-прежнему не открывая глаза, Кошечка обхватила рукоять ножа обеими руками, направила его острие на эту точку и долго сидела так, глубоко дыша и пытаясь представить себе последние минуты отца, его последние мысли.

Наконец порыв холодного ветра, налетевшего с моря, заставил ее вздрогнуть. Кошечка открыла глаза и увидела, что утренний свет стал растекаться по небу от той линии, где оно сливалось с поверхностью залива. Пока она приходила в себя, на бледно-голубой воде появились переливчатые бирюзовые и бледно-лиловые полосы и засверкали огненные блестки — лучи восходящего зимнего солнца.

Река Сакава, петляя и извиваясь, вспыхнула в полумраке, как брошенная кем-то длинная металлическая нить. На другом ее берегу, за голыми полями и городком начинались горы. От их подножия взлетали к небу многоярусные островерхие крыши замка Одавары и словно парили в воздухе над темно-зеленым ковром из плотно сомкнутых макушек елей и сосен. Тени, лежавшие во впадинах этого ковра, казались застрявшими в кронах деревьев клочьями ночи. Из одного такого клочка вылетела стая ворон и с карканьем поднялась в небо.

Кошечка отложила нож в сторону. Медленно, глубоко вдыхая холодный воздух, она стала смотреть на священную гору Фудзи, которая конусом бесцветного тумана поднималась за темными горами. Вид священной горы успокоил ее дух. Кошечка поняла, что подробности пути отвлекают ее от главного. И тут расстояния в ри и сроки в днях и часах, названия городов и деревень Токайдо лихорадочно завертелись в ее мозгу, словно там кто-то защелкал костяшками счетов, как торговец.

Кошечка брала уроки учения дзэн у духовного наставника своей матери, настоятеля храма Сэнгакудзи, и долгими часами занималась медитацией. Ей удалось остановить колесо, но теперь, как она ни старалась отогнать посторонние мысли, в ее сознание стала вторгаться озорная усмешка Мусуи, приподнимавшая угол его рта. Появлению поэта в ее внутреннем мире было так же невозможно помешать, как появлению на небе солнца, которое вот-вот должно было осветить новый день.

— Сэнсэй, у вашего слуги, которого вы назвали Синобу, есть одно лишь желание — отрубить голову гнусному подлецу.

«Ты должна увидеть плоды своих дел, — услышала Кошечка голос Мусуи так ясно, словно он стоял рядом с ней, перебирая четки и любуясь прекрасным видом. — Не тревожься о жизни: мир — лишь гостиница для путников. Путь — не средство дойти до конца. Путь — сам по себе цель».

Кошечка выдохнула столько воздуха, что ощутила себя пустой и легкой, и задержала дыхание перед тем, как сделать вдох. В этот миг она чувствовала себя так, словно могла не дышать совсем. Она была теперь совершенно спокойна и не чувствовала страха.

— Спасибо, сэнсэй, — прошептала беглянка.

Она сползла со своего каменного сиденья и присела около Касанэ. Крестьянка выглядела такой юной и невинной, что Кошечка вспомнила строки Басё. В своих странствиях он встретил розовощекую деревенскую девушку, «чудесную девушку по имени Касанэ». «Касанэ — левкой, необычное, милое имя», — писал он.

Глядя на свою спутницу. Кошечка осознала, что Касанэ тоже потеряла дом и дорогого ей человека и ее тоже преследуют враги. Беглянка поклялась себе, что немедленно исправится и возвысится душой.

— Сестренка! — ласково позвала она.

Касанэ мгновенно проснулась, вскочила на ноги, схватила свой сундучок и стала просовывать руки в его ремни.

— Извините, госпожа, я задержала вас! Простите, пожалуйста, хоть я и не заслуживаю прощения!

Касанэ вскинула на плечи скатку из циновок, Кошечка терпеливо помогла ей уложить их поудобнее.

— Пока я, недостойная, тратила время на сон, тот господин, которого вы любите, все глаза проглядел на дорогу.

— Не беспокойся, у нас есть время.

Кошечка вскинула на спину фуросики и взяла посох, который был прислонен к камню.

— Дэва майро? (Идем?)

Они не успели пройти по пустынной дороге и нескольких тё, как Кошечка почувствовала, что Касанэ робко тянет ее за рукав.

— Простите меня за грубость… — Деревенская девушка протянула ей круглый белый бумажный веер.

Кто-то написал на нем несколько строк хираганой[24] — слоговым письмом, которое употребляли женщины и малообразованные люди. Почерк был грубый, мужской. Кошечка с облегчением увидела, что в надписи нет ни угрозы, ни предупреждения.

— Откуда он у тебя?

— Я нашла его в своем сундучке. — Касанэ придвинулась ближе и заглянула Кошечке через плечо. — Что там написано?

— Это стихотворение. — «Стиль хромает, и написано с большой самонадеянностью», — мысленно добавила дочь князя, но придержала язык.

Кошечку, в общем, позабавила не совсем умелая, но искренняя попытка молодого человека, влюбившегося в пути, объясниться высоким слогом. Она прочла стихотворение вслух:

Последний лист клена

От ледяного ветра,

Покраснев, упал.

— Что это значит?

— У тебя, должно быть, завелся поклонник, и он, наверное, заплатил кому-нибудь из гостиничных слуг, чтобы тот засунул этот веер в твои вещи.

— Даме! (Невозможно!) — вырвалось у Касанэ. Она тут же прикрыла рот рукавом в ужасе от своей грубости.

— Возможно, это написал тот красивый молодой человек, который не сводил с тебя глаз вчера вечером в «Не ведай зла». Я думаю, смысл стихотворения в том, что твои холодные взгляды причинили ему боль.

— В самом деле? — Касанэ в смущении отвернулась и взмахнула рукой, словно отгоняя такую нелепую мысль. Но когда Кошечка вернула ей веер, дочь рыбака взяла его бережно и долго смотрела на него перед тем, как завернуть неожиданную находку в складку одежды и засунуть за пояс. — Вашей недостойной служанке еще никто никогда не присылал стихов, — застенчиво призналась она.

Непокорные жесткие пряди уже выбивались из прически симада, которую Ястребиха сделала ей накануне. Касанэ покрыла голову белым с синими пятнами платком, завязав его у основания круглого пучка волос. Платок снова придал ей вид грязеедки, какой она и была. Поверх него Касанэ надела большую соломенную шляпу паломницы. На ногах у нее были забрызганные грязью гетры из ткани и соломенные сандалии на голых ступнях. Она высоко подобрала сзади подол своей паломнической одежды и засунула его за пояс.

Паломническая одежда брата Касанэ ушла вместе с ним на дно морское, поэтому его подбитую ватой куртку Кошечка обменяла у Волны на два поношенных белых платья. Хозяйка гостиницы «Не ведай зла», похоже, хранила все, что попадалось ей в жизни под руку. Она завела Кошечку в маленькую кладовую и долго рылась в сундуках, разбрасывая одежду, пока не нашла эти белые наряды. Они остались после двух несчастных паломников, которые умерли в ее заведении, и Волна была рада избавиться от этой одежды и от злой силы, которая окружала ее.

Кошечка испытывала благодарность к судьбе и к Волне за то, что они подарили ей эти наряды: брат и сестра в неодинаковых одеждах вызывали бы подозрение. Все же она внимательно осмотрела ткань. По способу плетения нитей она поняла, что полотно соткано в Эдо. Два паломника из Кадзусы могли носить одежду из такой ткани.

Чтобы было легче идти, Кошечка тоже подоткнула подол, так что из-под него выглянули ее ноги в облегающих штанах брата Касанэ, а также старые таби. Обе спутницы привязали свои запасные сандалии к поясам. Обе опирались на посохи и накинули дорожные плащи, защищаясь от зимнего холода. Прохожему они действительно показались бы братом и сестрой.

Но Кошечка по-прежнему раздумывала о том, как убедить Касанэ расстаться с ней. Если крестьянку поймают вместе с Кошечкой на заставе, наказание будет ужасным. Кошечка решила втянуть крестьянку в разговор о ее семье и рыбацкой деревне, где она родилась. Может, Касанэ затоскует по дому настолько, что согласится вернуться туда? В любом случае Кошечка еще раз услышит ее произношение.

— Старшая сестра, расскажи мне о Сосновой деревне.

— Простите меня за грубость, но о ней нечего рассказать. Это бедное и скучное место.

Кошечка знала, что Касанэ права, и тщетно пыталась найти новую тему для разговора.

— У меня есть одна книга, — Касанэ заговорила сама, но так тихо, что Кошечка обернулась посмотреть, не отстала ли от нее спутница. Та прислонила свой сундучок к отвесной скале, отыскала в нем сплющенный томик и, очаровательно покраснев, подала ее своей госпоже.

Это оказалось дешевое издание «Весенних картинок» в переплете из толстого картона — из тех, что бродячие торговцы продавали по деревням. Деревянные доски, с которых делались оттиски страниц, были так изношены, что, хотя книга была новой, текст читался с большим трудом. Однако иллюстрации выглядели неплохо, правда, прически персонажей много месяцев как вышли из моды. На двенадцати сложенных гармошкой листах изображались во всех подробностях мужчины с детородными членами величиной со скумбрию, совокуплявшиеся с женщинами в акробатических позах. «Весенние картинки» были обычным подарком невестам при помолвке.

Кошечка перелистала книгу с веселым любопытством:

— Это что, подарок к помолвке?

— Мне подарила ее одна почтенная сваха. — В обычных условиях Касанэ никогда не заговорила бы о подобных вещах с человеком такого ранга, как Кошечка, но госпожа настойчиво задавала ей вопросы личного характера и этим временно отменила правила надлежащего поведения. — Мои родители наняли ее, чтобы просватать за какого-нибудь уважаемого человека из соседней деревни, — продолжала Касанэ. — Сваха сказала, что я, хотя и необразованная, но сильная и здоровая и в нашей семье не бывало сумасшедших, поэтому она нашла мне хорошего жениха. Нас собирались поженить после паломничества в Исэ. Его мать хотела, чтобы, когда весной станут сажать рис, я уже перешла к ним. — Касанэ покраснела еще гуще. — Я никогда не видела его, а теперь не увижу и вовсе.

ГЛАВА 33

Замени гору морем

Черная черепичная крыша замка влиятельного семейства Окубо, владевшего Одаварой, возвышалась над низкими крышами городских домов, как князь над покорными подданными. Одавара была крупным портом и ремесленным центром и состояла из примерно пяти тысяч крытых черепицей домов. В ней проживало много плотников, бумажных дел мастеров, штукатуров, кровельщиков — укладчиков черепицы и бочаров. Город также гордился тремя красильщиками, пятью кузнецами, десятью точильщиками мечей, двумя лакировщиками, шестью серебряных дел мастерами и ста тремя винокурами, изготовлявшими сакэ.

Когда Кошечка и Касанэ в середине часа Зайца вошли в Одавару, ее улицы были уже полны торговцев-разносчиков и носильщиков, нагруженных коробками и тюками. Дети, торговавшие с маленьких лотков закусками домашнего изготовления, позевывая, разбредались по улицам, выбираясь из маленьких боковых дверей многоквартирных арендных домов.

С грохотом и стуком ученики открывали тяжелые ставни в лавке изготовителя бобового сыра, выставляя напоказ кипящие на огне чаны с бурлящей в них зловонной дымящей жидкостью. Торговцы рыбой навязчиво предлагали прохожим откушать селедки. На прилавках меняльных лавок бренчали монеты.

Из одной боковой улицы до слуха Кошечки донесся ритмичный звон — оружейники ковали мечи, из другой слышался стук деревянных молотков — ткачи отбивали ткань, чтобы сделать ее мягче.

Служанки пользовались необычно теплой погодой. Одни прилежно стирали одежду в больших лоханях. Другие натягивали длинные мокрые прямоугольные куски ткани (развязанные кимоно) на рамы, горизонтально подвешенные между деревьями. Третьи, высовываясь из окон вторых этажей, раскладывали постельные принадлежности для проветривания на выступах крыш. Они игриво поддразнивали Кошечку, и та сердито надвинула шляпу на лицо.

Кошечка пересекла, не задерживаясь нигде, весь город. На окраине Одавары она остановилась, чтобы прочесть надписи на деревянных и каменных указателях, теснившихся на перекрестке, как деревья небольшой рощицы. Сориентировавшись, беглянка свернула на широкую Токайдо, вступавшую здесь в предгорья Хаконэ. За городской чертой, по другую сторону моста Санмай, пестрели маленькие ларьки, где торговали чаем и мелочами на память.

В ассортименте этих торговых точек преобладали бумажные фонари в форме узких трубок с проволочными ручками. Когда необходимость в таком фонаре отпадала, его можно было сложить по высоте, превратив в пару лежащих одно на другом бамбуковых колец, и спрятать в складку одежды. Дорога к Хаконэ была долгой, подъем крутым, а зимнее солнце рано садилось за высокие вершины. Ночи же в горах очень темны.

Касанэ отстала от своей госпожи и пригляделась к связкам плетеных из осоки шляп, свисавшим с балок и угловых столбов одного из ларьков. Когда Кошечка оглянулась, крестьянка знаком подозвала ее.

— Хатибэй… — Касанэ взяла Кошечку за рукав и отвела от ларька. — У нас неодинаковые шляпы.

— Я могу сказать, что потерял свою.

— Конечно. — Касанэ не осмелилась противоречить госпоже, указав ей, что это обстоятельство привлечет к ним внимание и потребует лишних объяснений со стражниками на заставе. Кошечка поняла это сама и обменяла старые шляпы на пару новых, приплатив несколько монет. Одну шляпу она отдала Касанэ.

— Простите меня за грубость, но на них должны быть метки. — Касанэ покраснела от собственной дерзости.

— Метки?

— Заклинания, чтобы защитить нас.

Кошечка вздохнула. Касанэ права: у паломников на шляпах всегда написано какое-нибудь благочестивое изречение.

Она огляделась и увидела каллиграфа. Старый мастер, усевшись на потертую подушку, раскладывал перед ней лакированный письменный столик. Кошечка опустилась на маленькую соломенную циновку, которую тот постелил для своих клиентов.

— Почтенный монах с пятью кистями, — тут она низко поклонилась, — наши шляпы паломников упали за борт, когда мы переезжали реку во время вчерашней грозы. Не окажете ли вы нам честь, написав что-нибудь подходящее на этих недостойных вашего искусства поверхностях?

— Для меня честь, что мои слабые способности окажутся вам полезны. — Старик надел на прямой нос очки в проволочной оправе. — Поскольку вы мой первый клиент сегодня, я сделаю вам скидку.

Произношение у него было изысканное, говорил он тихим шелестящим голосом с легким оттенком иронии. Старый каллиграф был польщен тем, что Кошечка сравнила его с великим каллиграфом Кобо Дайси, которого прозвали «Монах с пятью кистями». Еще больше он был польщен тем, что его клиент поделился с ним своей тайной — открыл, что на самом деле он не крестьянский неуч.

Пока каллиграф своими тонкими пальцами раскладывал на столе письменные принадлежности, Кошечка успела заметить, что он немного «прихрамывает» на левое плечо. Это было верным признаком того, что мастер письма большую часть жизни носил на боку два меча самурая.

— Сколько я вам должен, многоуважаемый господин? — Кошечке было неловко спрашивать о цене человека самурайского сословия, как бы тот ни был беден.

Старый ронин махнул рукой, словно плата не имела для него значения, и неотчетливо, как бы против своего желания, произнес:

— Десять медных монет.

Кошечка положила шляпы на потертую циновку возле мастера, откинулась на пятки и стала ждать.

— Хатибэй, — заговорила Касанэ, — я скоро вернусь.

— Куда ты идешь?

— Купить тебе риса на ужин.

Касанэ поклонилась и быстро исчезла в толпе покупателей.

Старый каллиграф смочил камень несколькими каплями воды и стал медленными, равномерными движениями водить по нему чернильной палочкой. Когда вода превращалась в густой черный раствор, мастер разбавлял его чистой водой, сливая получившиеся чернила в желобок, выбитый на одном из концов камня.

Явно позабыв о заказчике, не слыша шумных криков разносчиков и гомона утреннего рынка, каллиграф продолжал свои размеренные круговые движения, натирая чернила. Потом он поднял с циновки одну из шляп, повертел ее в руках и, откинув голову назад, стал изучать через очки поверхность ее широких полей.

Еще два клиента подошли к навесу, сели, откинулись на пятки и стали ждать своей очереди, но мастер не обратил внимания и на них. Он протянул руку к кистям, стоявшим в глиняной банке, и замер на несколько долгих мгновений. Наконец, выбрав кисть с бамбуковой ручкой и довольно толстым пучком барсучьих волос на конце, старый ронин осторожно окунул ее в чернила. Мастер колдовал за десять медяков над дешевой шляпой так, словно работал для императора.

Касанэ вернулась, когда ее госпожа уже заворачивала в бумажный носовой платок десять медных монет и еще пять — на счастье. Кошечка свернула бумагу так, что ее концы образовали цветок, и с поклоном подала упаковку каллиграфу.

Потом она протянула Касанэ шляпу и повела ее к маленькому ларьку, где подавали чай на открытом воздухе. Беглянки удобно устроились на широкой скамье такой высоты, что их ноги не доставали до земли. Служанка стала готовить им утренний чай.

— Что этот почтенный господин написал на наших шляпах? — Касанэ напряженно всматривалась в путаницу широких черных линий.

— Здесь сказано: «Прежде чем сделан первый шаг, цель уже достигнута».

— Какие чудесные слова!

Касанэ не поняла изречения, но продолжала, не отводя глаз, смотреть на него — все написанное казалось ей чудом. А Кошечка глядела на проносившийся мимо людской поток. Дорога была уже забита народом. Хотя это время — между сбором урожая и Новым годом — считалось мало подходящим для паломничества, колокольчики постоянно звучали в толпе.

— Ты купила еду? — спросила Кошечка.

— Нет. — Касанэ показала ей завязанную в тряпку горсть сырого риса и встряхнула этим узелком. — Я взяла свою чашу для подаяния и стала просить милостыню, как паломница. Одна добрая женщина дала мне столько риса, что его нам хватит на ужин. Еще один человек подарил мне сорок медных монет.

Касанэ вынула из рукава пару купленных у старьевщика длинных тряпичных перчаток без пальцев и подала их Кошечке. Перчатки имели потрепанный вид, но Касанэ как будто была ими довольна. Такие перчатки обычно носил трудовой люд.

— Часть денег я потратила на это.

— У нас нет лишних денег на такие покупки.

— Они стоят только двадцать монет. — Тут Касанэ понизила голос: — Они помогут скрыть ваши ладони.

Кошечка примерила одну из перчаток. Широкая полоса ткани накрыла ее запястье и пальцы до первых суставов. Она натянула вторую перчатку. Действительно, они помогают скрыть, что руки у нее совсем не такие, как у рыбаков.

— Спасибо, — поблагодарила она верную спутницу.

Потом Касанэ протянула Кошечке грубые соломенные гетры, тоже купленные для нее. Они раздражали кожу так, что та немилосердно чесалась, но зато скрывали изящную форму ног княжны Асано. После этого деревенская девушка научила свою госпожу носить головную повязку по-крестьянски: низко надвинула ее Кошечке на лоб, собрала края в складки, спустила их по щекам и связала под подбородком. Такая повязка немного закрывала лицо Кошечки и окончательно превращала ее в рыбака.

Касанэ и Кошечка повесили на запястья четки из ста восьми молитвенных бусин и привязали к поясам медные колокольчики паломников, потом надели широкополые шляпы и взялись за свою поклажу. Чувствуя себя гораздо бодрее, беглянки влились в поток путников.

В безвыходном положении Мусаси советовал «подставлять вместо гор море»: если противник ожидает схватки в горах, заставь его сражаться с тобой на море. Теперь вместо себя Кошечка готова была подставить стражникам на заставе Хаконэ неотесанного деревенского парня по имени Хатибэй.

Шагая по дороге, которая поднималась спиралью к вершине, госпожа и служанка поглядывали вниз и видели там, в сиреневой дымке, поля и маленькие деревни. Склоны гор поросли лесом — среди глициний, азалий и камнеломок высились могучие стволы.

Молодые женщины из горных деревень торговали у дороги сладкими колобками и чаем. Время от времени Кошечка проходила мимо монахов или монахинь, просивших милостыню. Богатые торговцы ехали шагом на наемных лошадях, которых вели почтовые слуги. Носильщики с грузом на спине и те, кто нес каго, добродушно перебрасывались ругательствами. Компании паломников пели простонародные песенки своих родных мест или сутры. Пробегали попарно гонцы, выкрикивавшие в такт ударам своих ног бессмысленные сочетания звуков: «Эй-сасса, эй-сасса, корья, корья, сасса, сасса».

Но по мере того, как Кошечка и Касанэ поднимались, высокие кедры все теснее смыкали кроны над их головами, закрывая небо. Чаще стали встречаться маленькие статуи Дзидзо-сама, защитника путешествующих. Эти изображения, каждое в маленькой красной круглой шапочке, живописными группками стояли в нишах, выдолбленных в скалах.

Все путники постепенно притихли, даже носильщики каго берегли силы для подъема. Кошечка слышала свое тяжелое дыхание — оно сплеталось с приглушенным стуком лошадиных копыт и перезвонами колокольчиков. Горный воздух был прохладен, но тело Кошечки покрылось испариной, и она сняла дорожный плащ.

Дорога превратилась в узкую щель между двумя рядами гигантских криптомерий, потом их сменили нагромождения скал и осыпи. Поднимаясь к облакам, Токайдо все время описывала петли, и витки ее становились все короче. Теперь по обочинам торчали толстые, как столбы, стволы бамбука, некоторые из них лежали, зарастая мхом и сочно-зелеными папоротниками; кроны их колыхались где-то над головами. Серебристые струи родников, свиваясь и расплетаясь, с бешеной скоростью обрушивались с гранитных обрывов в глубокие долины.

До самого горизонта перед Кошечкой вздымались окутанные синей дымкой каскады отвесных горных склонов.

На одном из крутых поворотов Токайдо Кошечка увидела маленькую фигурку ребенка. Девочка лет одиннадцати тащила на спине несколько завернутых в солому узлов, привязанных к деревянному каркасу и укрытых сверху соломой. Каркас поднимался выше ее головы, девочка теряла равновесие.

Груз потянул девочку к краю обрыва, Кошечка схватилась за ближайшую боковую планку каркаса и помогла ребенку выпрямиться. Еще секунда, и бедняжка, пролетев три тё, упала бы в реку, бурлившую среди подводных камней.

Девочка закачалась и опустилась на четвереньки. Она судорожно ловила воздух широко раскрытым ртом, пытаясь встать.

— Подожди!

С помощью Касанэ Кошечка сняла с груди ребенка широкий соломенный ремень и помогла девочке подняться. Потом она подвела маленькую путницу к большому камню и усадила на него. Касанэ установила каркас ровнее и стала терпеливо ждать.

— Куда ты идешь? — спросила Кошечка. В ответ девочка только посмотрела на нее широко раскрытыми, полными отчаяния глазами.

— Где твоя семья?

Ни слова.

— Где ты живешь?

Девочка показала рукой на свой рот.

— Ты не можешь говорить?

Девочка оказалась глухонемой, но ее глаза говорили красноречивее слов. Она была одета в лохмотья бумажной одежды, подвязанные лозой глицинии. Руки и босые ноги были тонкими, как шпильки.

Кошечка вспомнила, как бабка, мать отца, однажды упрекнула ее за помощь служанке. По словам старушки, Кошечка этой помощью подняла служанку выше ее положения и тем самым нарушила порядок ее воплощений в будущих жизнях. Но Кошечка вспомнила и о том, как Мусуи помог старой крестьянке нести дрова.

— Я понесу это, — Касанэ протянула руку к каркасу.

— У тебя и так есть что тащить — сундучок и узел.

Кошечка сунула колокольчик и четки в фуросики, потом отдала узел Касанэ.

Девочка бросила толстый соломенный ремень Кошечке на спину, а Касанэ в это время приподняла каркас. Кошечка поддела ремень головой и пропустила его на грудь под ключицу. Потом встала и слегка повернулась, уравновешивая ношу. Ей пришлось сдвинуть шляпу вперед и вниз, и теперь она видела только клочок каменистой дороги под ногами.

Вес груза пригибал ее к земле. Кошечка сделала ребенку знак следовать за ней и, опираясь на посох, медленно поползла вверх по Токайдо.

ГЛАВА 34

Прыжок с храма киёомицу

Сидя на балконе чайного дома, нависавшего над узкой пропастью, Хансиро в который раз восхищался сообразительностью «одержимого священника», разбойничавшего здесь раньше: вид с этого утеса открывался необыкновенный. Дорога Токайдо просматривалась отсюда до самых сверкающих вод залива Суруга, но главным преимуществом этой точки было то, что путники не могли ее миновать и были видны как на ладони. Они с трудом шагали кто вверх, кто вниз по склону горы, одолевая витки дороги, причем проходящие прямо под скалой люди на время скрывались от посторонних глаз. Лучшего места для засады просто не придумаешь.

Разбойник с большим тщанием выбирал объекты для нападения. Пятнадцать лет назад этот утес был его логовом.

В скале имелась небольшая пещера, в которой разбойник и жил. Определив жертву, он по убирающемуся веревочному мосту переходил через пропасть, вооруженный посохом с железными кольцами на одном конце и острием копья на другом. Прикидываясь священником с гор, собирающим пожертвования, он подходил к путникам, грабил их, отбирая одежду, вещи и деньги, и сбрасывал несчастных в пропасть.

Таким образом грабитель избавлялся и от следов преступления, и от свидетелей. Он мог бы до сих пор разбойничать здесь, если бы однажды в конце зимнего дня не ошибся, выбрав своей добычей одинокого прохожего, который спускался по заснеженной тропе, направляясь на запад. Вид у путника был жалкий. Его сандалии, плащ, шляпа и обмотки были изрядно поношены. Но под просторным плащом скрывались два грозных меча — единственное имущество Хансиро, с которым он покинул Тосу и ушел искать заработка в Западной столице.

Когда этот мнимый священник возник перед ним на дороге среди тумана — глаза широко раскрыты, веки красные, взгляд дикий, связанные в хвост волосы стоят дыбом, — Хансиро не стал пачкать благородную сталь, ему хватило дорожного посоха. Грабитель последовал за своими жертвами. Пропасть была глубока, и разбойник имел достаточно времени подумать о своих дурных делах, прежде чем расшибиться о камни.

— Желаете еще чего-нибудь, ваша честь? — с низким поклоном спросила у Хансиро девочка.

Она была как две капли воды похожа на свою мать — Снежинку, хозяйку гостиницы. Сама хозяйка сейчас сбивалась с ног, летая по кухне. Хансиро просил Снежинку не беспокоиться из-за него, но знал, что просьбы его напрасны: завидев гостя, хозяйка тут же шепнула несколько слов пятнадцатилетнему сыну, паренек через пару минут уже скакал по горным кручам, спускаясь в Одавару, чтобы раздобыть скумбрию.

Когда мальчик вернется, Снежинка вынет из рыбы кости, нарежет ее и поджарит до золотисто-коричневого цвета на огне из сосновых иголок, слегка похлопывая куски пучком соломы, чтобы пропитать их запахом дыма. Когда рыба сготовится, хозяйка гостиницы подаст ему скумбрию с соевым соусом и чесноком. Этим блюдом славится его родина — Тоса, и Снежинка всегда готовит Хансиро скумбрию с соей и чесноком.

От денег Снежинка, конечно, откажется. Здесь Хансиро никогда ни за что не платил: ведь только благодаря ему Снежинка и ее муж обрели этот чайный дом, хотя, конечно, и «одержимый священник», сам того не зная, тоже мог считаться их благодетелем.

Сбросив разбойника в пропасть, Хансиро не стал искать награбленные им сокровища — ронин из Тосы был тогда молод и простодушен. Деньги в любом виде вызывали у него отвращение, а на деньгах, обагренных кровью невинных людей, лежало проклятие. И деньгами распорядилось Великое колесо судьбы.

Спустившись по склону горы еще на одно ри, Хансиро встретил Снежинку и ее мужа, исхудавших и одетых в лохмотья. Их новорожденный сын спал, привязанный к материнской спине. Хансиро решил, что судьба предназначила именно этой паре извлечь добро из злых дел бешеного «священника».

Солнечный свет быстро гас, и поэтому Хансиро отдал измученным людям свой фонарь. Он велел им обыскать пещеру на уступе скалы, нависающем над Токайдо. Чтобы решиться на такое дело, беднякам понадобилось все их мужество: об этом утесе ходило много жутких рассказов. Горцы шептались, что там живут злые духи, которые спрыгивают со скалы, разбивают несчастным путникам кости и высасывают костный мозг.

Муж и жена не побоялись проклятого места и нашли в задней части пещеры, в корзине под циновкой, аккуратно перевязанные свертки с тяжелыми овальными золотыми монетами и мешочек с серебряными и медными деньгами. Толпа монахов поднялась в горы, чтобы изгнать нечистую силу с этого утеса и получить щедрые пожертвования за свои услуги. Еще одна толпа — на этот раз налоговых сборщиков — пришла потребовать с бедняков долю правительства. Затем целый отряд чиновников оформил супругам права на пользование этой землей, и каждый из них получил должную «благодарность». На оставшиеся деньги Снежинка и ее муж построили чайный дом.

Они назвали уютное гнездышко на скале «Ласковым приютом», перебросили через пропасть покрытый красным лаком горбатый мост, провели к дому дорожку, установили по ее бокам каменные фонари, веселым светом привлекавшие прохожих, и поставили маленькие алтари святому Дзидзо и богине Бэнтэн. Гостиница процветала.

За долгие годы эта семья научилась не спрашивать у Хансиро ни о чем. И потому его здесь тревожили только затем, чтобы подать табак, чай, горячее полотенце, отборные лакомства и сладкое сакэ, которым славилась область Хаконэ. Хансиро занял свой наблюдательный пост с первым лучом солнца и теперь неподвижно сидел на балконе чайного домика, выпрямив спину и глядя на Токайдо. Лицо ронина из Тосы было бесстрастно.

Хансиро только что проводил взглядом свиту какого-то князя, которая длинной извивающейся цепочкой протекла мимо него и уползла в горы. Он осматривал каждого человека, взбиравшегося по склону, каждую монахиню, каждого крестьянина или торговца, каждого канцелярского служащего, паломника или бродячего чистильщика котлов. Он внимательно разглядывал даже почтовых гонцов с подпрыгивавшими при беге на спинах деревянными коробками для писем. Княжна Асано вряд ли попыталась бы выдать себя за гонца, но ронин из Тосы не исключал и эту возможность: девчонка уже показала себя дерзкой и изобретательной бестией. И беспощадной тоже.

Дорога на этом участке была такой ненадежной, что большинство держателей конюшен неохотно сдавали своих лошадей внаем, не желая подвергать животных риску. Склон Хаконэ усеивали ошметки лошадиных сандалий. Поэтому здесь чаще встречались легкие горные каго без крыш, чем конные носилки. На некоторые каго сверху были наброшены циновки, укрывавшие седоков от ветра. Теоретически, княжна Асано могла прятаться в каком-нибудь из таких «экипажей», но Хансиро отбросил эту мысль: люди Киры проверяли внизу все каго.

Хансиро следил рассеянным взглядом за приближающейся к нему крестьянской семьей: девочкой в лохмотьях, женщиной в грязной одежде и мужчиной, который был почти не виден под решетчатым коробом с вещами.

Хансиро сумел разглядеть лишь его широкополую шляпу паломника, руки в перчатках и ноги в поношенных таби. И все-таки эта троица выглядела довольно странно, и потому Хансиро внимательно рассматривал крестьян, пока те медленно поднимались в гору.

Обычно паломники не ходили в горах с такой тяжелой поклажей, впрочем, на пути к святыне люди часто ведут себя необычно. Далекая дорога изменяет идущих. Добродетельные крестьяне и послушные домохозяйки становятся вдруг озорными и пускаются во все тяжкие, а шлюхи и прожженные плуты неожиданно превращаются в религиозных фанатиков, готовых пересечь на карачках страну или омывать ноги каждому прокаженному, которого только сумеют обнаружить.

Хансиро предположил, что обременивший себя тяжкой ношей крестьянин сделал это во искупление своих мелких грешков. Может, он подстерег жену соседа в общей кладовой или утаил несколько моммэ серебра от налоговых сборщиков? Или добавил несколько лишних горстей мякины в рис, поставляемый своему господину?

Хансиро потянулся к трубке и переключил внимание на приближавшуюся группу торговцев, сопровождаемых носильщиками и слугами. Следом за ними брел и художник с запада, недавний собутыльник Хансиро — Мумэсай. Хансиро следил за ним до тех пор, пока тот не скрылся из глаз.

Хансиро ждал. День только начинался, и ронин из Тосы был уверен, что к концу его он непременно обнаружит княжну Асано.

— Как зовут нашего господина?

— Цутия, князь Курури.

— Кто у нас судья?

Пока беглянки шли по дороге, Касанэ помогла Кошечке запомнить имена чиновников «их» родной провинции. На заставе им могли задать подобные вопросы.

— Ямасита! — тяжело выдохнула Кошечка.

— Сколько коку риса в год имеет наш князь?

— Семьдесят тысяч.

Немая девочка прервала разговор, она потянула Кошечку за рукав и показала рукой вверх.

Кошечка повернула голову и ощупала взглядом крутой склон. Почти незаметная тропинка, петляя между огромными валунами, ныряла в густые заросли кустов, папоротников и деревьев.

— Ты живешь там, наверху? — спросила она.

Девочка повторила свой жест и потянула за короб. Касанэ помогла Кошечке снять с плеч ремни. Прежде чем взвалить короб на спину, девочка проверила надежность веревок, прикреплявших к каркасу тюки с поклажей.

— Ты не сможешь вскарабкаться с грузом по такой крутизне! — Кошечка, медленно шевеля губами, произнесла эту фразу и попыталась подкрепить ее жестами, но напрасно: девочка уже двигалась по тропе.

Пальцами босых ног она цеплялась за выбоины в скалах, а руками хваталась за основания кустов, потом подтягивалась и перемещала тело.

Со стороны казалось, что короб, как огромный паук, сам взбирается в гору.

Кошечка и Касанэ смотрели вслед девочке, пока та не скрылась в зарослях пышной зелени и клубах плавающего тумана.

«Да защитит тебя Амида!» — мысленно пожелала Кошечка, потом беглянки продолжили свой путь.

Освободившись от ноши, Кошечка почувствовала в ногах такую легкость, что, казалось, могла бы взбежать на гору. Но через минуту она вновь стала хватать ртом разреженный колючий воздух. На плечи словно обрушилась каменная глыба, которая становилась все тяжелее с каждым шагом.

На утесах, там, где обнажалась скальная порода, лежал снег, но Кошечка взмокла от пота. Она упрямо брела вперед, обгоняя усталых людей, с трудом карабкавшихся по склону или отдыхавших на обочине Токайдо. У отдыхавших глаза были выпучены и мышцы дрожали от напряжения.

Около полудня Кошечка и Касанэ остановились выпить по чашке горячей воды из чайника, который кипел на переносной жаровне под присмотром какого-то мальчика. Они съели также по порции рисовых пельменей, купив их у застенчивой молодой женщины, стоявшей неподалеку. Потом беглянки молча побрели дальше вдоль деревушки, лепившейся к склону горы.

Тени, ложившиеся на дорогу, стали длиннее: день клонился к вечеру. Путницы подходили к озеру Хаконэ. Сами того не замечая, Кошечка и Касанэ придвинулись ближе друг к другу. Возле дальнего конца длинной полосы воды в седловине базальтовой скалы располагались огороженные забором строения правительственной заставы.

По берегу озера Хаконэ тянулся богатый поселок, состоявший из гостиниц и чайных домов. В лавках, банях и маленьком беззаботном квартале бурлила жизнь. Ремесленники, нахваливая свой товар, предлагали прохожим приобрести на память роскошные, затейливой формы чашки и шкатулки, украшенные сложными инкрустациями из вишневого и камфарного дерева.

Служанки из гостиниц навязчиво приглашали путников отдохнуть перед дальней дорогой. Молодые зазывалы звонкими голосами расхваливали серные воды местных целебных горячих источников. Десятки паромов и прогулочных лодок покачивались на волнах озера. Это было веселое, радующее душу место, но на околице поселка стоял правительственный стражник. Все путники проходили мимо него с непокрытыми головами. Те, кто ехал в каго или на лошадях, спешивались. Минуя охранника, Кошечка почувствовала на себе его тяжелый оценивающий взгляд.

Короткий отрезок Токайдо за поселком выглядел восхитительно. Дорога здесь сделалась более ровной — без больших подъемов и спусков. Она шла по гребню горы, между двойными рядами гигантских криптомерий. Огромные деревья заглушали гомон движущейся людской массы. Но роскошная красота пейзажа не ослабила страх Кошечки. Кроме того, княжна казнилась тем, что подвергает опасности Касанэ.

Наконец Кошечка увидела толпу путников, ожидающих очереди пройти контроль, и почти в то же время заметила возле дороги выставку отрубленных голов. Черные волосы несчастных были распущены и болтались там, где когда-то располагались плечи их хозяев. Головы покоились на отдельных подставках — узких досках, поставленных на столбы. Эти подставки были подняты на уровень глаз путников. Каждую из голов поддерживал в вертикальном положении пропитавшийся кровью свернутый кольцом жгут из холстины.

Возле подставок помещались квадратные деревянные дощечки, на которых указывались преступления казненных. Кошечка читала эти надписи Касанэ.

— Этот убил птицу, — Кошечка мысленно оценила иронию сёгуна, за убийство любого живого существа — изгнание или смерть. — Этот пытался обойти заставу.

— А почему возле третьей головы стоит голова куклы?

— Это бродячий кукольник. Его заподозрили в том, что он соглядатай врагов правительства.

Кошечка прочла надпись на четвертой табличке — и перечитала ее еще раз. Да, четвертый мужчина был казнен за убийство двух самураев в Хирацуке и торговца в Одаваре. Неужели он поплатился за преступление Кошечки?

Касанэ тихо заплакала и придвинулась ближе к своей госпоже. Однажды крестьянка видела, как в ее деревне казнили человека, которого уличили в попытке подкупить сборщика налогов. Его голову тоже выставили на обозрение, Касанэ каждый день проходила мимо страшного обрубка, но рассматривала его как какой-то посторонний предмет. Теперь она ощутила всем существом, что ее тоже может ожидать такая судьба.

Кошечка присела на покрытый травой пригорок под тремя большими кедрами возле каменных ступеней, которые вели к какому-то храму. Она не стала снимать фуросики, а просто привалилась к нему, раздвинув по-мужски ноги и положив на колени руки.

— Что с нами будет, госпожа? — тихо спросила Касанэ, растирая сведенные усталостью и дрожащие от напряжения икры Кошечки. Кошечка приподняла подбородок своей спутницы и заглянула ей в глаза.

— Возвращайся домой, старшая сестра, — понизив голос, настойчиво заговорила она. — Я скажу, что ты заболела и вернулась в нашу деревню.

— Они найдут меня по дороге и все равно казнят.

— Не будь дурой. Они не знают, что делает каждый крестьянин, — но, произнося эти слова, Кошечка понимала, что не сможет ни в чем убедить Касанэ.

Девушка из рыбачьей деревни, как многие простые люди, была уверена, что осведомители правительства сообщают сёгуну о передвижениях каждого из тридцати миллионов его подданных. Она считала, что стражники сёгуна точно знают, сколько проса собирают жители ее деревни со своих крошечных полей, сколько рыбы они добывают и какие решения принимаются на каждом собрании каждой из сотен тысяч пятерок глав хозяйств во всех деревнях по всей стране.

Власти все еще не берут Касанэ под стражу лишь потому, что не считают это нужным.

— Я останусь с вами, госпожа.

— Тогда мы спрыгнули с храма Киёомицу, — Кошечка заметила, что Касанэ недоумевающе глядит на нее, и пояснила: — Этот храм стоит возле Западной столицы на самом краю отвесного обрыва. «Спрыгнуть с террасы храма Киёомицу» значит сделать что-то безрассудное и не иметь возможности повернуть обратно.

Круглым веером с надписью «На память о Тоцуке» Кошечка сбила пыль со своих штанов.

— Чиновники на заставе потребуют наши подорожные. Я сама отдам документы. Говори только тогда, когда тебя о чем-нибудь спросят. Может быть, чиновница отведет тебя в сторону и обыщет, но обычно они обращают мало внимания на крестьян.

Кошечка глубоко вздохнула и на миг закрыла глаза. Зря она села: теперь ее тело отказывалось подчиняться приказам головы.

— Идем? — улыбнулась она Касанэ.

ГЛАВА 35

Ни ворот, ни стен

Четыре стражника грели руки над жаровней, установленной возле крытых ворот. Кошечка позавидовала встречным путникам: они уже прошли заставу и теперь беззаботно двинутся вниз, к Одаваре. По другую сторону частокола располагались помещения самой заставы — служебные постройки, казармы для охранников и длинное низкое деревянное здание, конторка чиновников.

Щели между кольями забора были достаточно широки, чтобы видеть царящую там суету. Пешеходы увязывали вещи. Погонщики лошадей снова навьючивали на терпеливых животных досмотренные тюки. Почтовые слуги кормили и чистили своих скакунов.

Стражники у ворот носили на головах широкие белые повязки с узлами в центре лба, как раз под бритыми макушками. Они все казались одинаковыми в своей форме — темно-оранжевых хакама и кимоно цвета хурмы с широкой белой полосой поперек груди и гербом рода Токугавы — листьями алтея.

Гревшиеся у жаровни воины тихо переговаривались между собой, а старший стражник в черных таби, черно-белых хакама до колен и черном кимоно сортировал путников: официальных гонцов и людей высокого происхождения он пропускал первыми, чтобы важные особы не томились ожиданием, потом шли священники, паломники и крестьяне. В последнюю очередь в таможню допускались торговцы, ремесленники, нищие и актеры.

— Подорожные! — Старший стражник мельком взглянул на бумаги, которые показала ему Кошечка.

— Туда! — Боевым веером воин ткнул в сторону группы паломников и крестьян, ожидавших решения своей участи в кедровом леске.

Некоторые из скопившихся там путников перекусывали, другие растирали намятые ступни. Несколько человек спали, растянувшись прямо на земле, завернувшись в дорожные плащи и положив головы на свои сундучки или короба. Четверо или пятеро молодых парней в одеждах паломников играли в карты. Еще один стучал четками и громко молился.

Носильщики каго, не обращая внимания на благочестивое пение, хвастались друг перед другом мужской силой. Их седоки ходили вокруг носилок, разминая затекшие мускулы и суставы. Одного из этих бедолаг укачало, и с ним случился приступ «болезни каго». Теперь несчастного выворачивало наизнанку, а носильщики отпускали грубые шуточки на его счет. Под навесом, укрывавшим отхожее место, стояли цепочкой желающие облегчиться. Тут же сновали продавцы чая и рисовых пирожков.

Кошечка опустила на землю тяжелый узел. Касанэ поставила сундучок на ножки, развернула одну из циновок, потом сняла поношенные сандалии, опустилась на колени и откинулась на пятки. Деревенская девушка плотнее закуталась в бумажный дорожный плащ и спрятала под ним руки, чтобы нервная дрожь ее пальцев была не так заметна. Ее взгляд был прикован к мечам стражников.

Кошечка хотела достать путеводитель и почитать Касанэ, чтобы служанка немного рассеялась, но решила, что рыбак, умеющий читать, может привлечь к себе нежелательное внимание.

— Не попробуете ли вы мой отвар из грибов? Он наилучшего качества! — Старик разносчик нагнулся и поставил на землю переносную жаровню. — Всего пять медных монет, ваша честь! — Он повернул голову и потерся распаренной щекой о ткань куртки.

— Спасибо, нам и так хорошо, — отказалась Кошечка, вежливо избегая отвратительного слова «нет». Она была бы не прочь выпить чашку горячего бульона, но знала с точностью до медной монеты, сколько денег у них осталось.

Старик взвалил на плечо свою ношу и быстро зашагал прочь. Касанэ, оглядевшись вокруг, потянула Кошечку за рукав.

— Он подал мне сложенную бумагу, госпожа, — прошептала она. — Я думаю, это от того молодого человека.

— Того, который не мог на тебя наглядеться в гостинице?

— Да. Он стоит у чайного ларька через дорогу от нас, — Касанэ бросила на свою госпожу быстрый взгляд. — Он машет мне рукавом. Что я должна делать? — Касанэ опять нервничала, но, по крайней мере, отвлеклась от своих грустных мыслей.

— Это дело касается только вас двоих, — тихо ответила Кошечка, не поднимая глаз. — Спрячь письмо в пояс и не подавай вида, что сказала мне о нем.

Кошечка была погружена в раздумья об ожидающем ее испытании и тем не менее едва подавила улыбку.

— Поднеси пальцы правой руки к губам, — сказала она. — Потом слегка коснись ими левого плеча. После этого как можно медленнее опусти руку обратно на колени. Постарайся проделать все это как можно изящнее.

— Что это значит?

— Что ты получила его письмо и займешься им при первой возможности.

— Эй, поторопитесь! — Охранник взмахнул рукой, приказывая крестьянам и паломникам идти к воротам.

Те, к кому он обратился, не нуждались в дополнительных понуканиях. Истомленные ожиданием люди тут же подхватили свои узлы и кинулись к заставе: каждый спешил поскорее пройти досмотр. Кошечка и Касанэ подбежали к ограде босиком и надели сандалии уже возле входа в таможню. Оказывается, причиной задержки движения явилась небольшая свита какого-то князя, которую досматривали вне очереди. Если бы князь был побогаче, путники низших категорий могли бы застрять у заставы и на целый день, пока охранники регистрировали бы его многочисленных слуг.

Входя во двор заставы, Кошечка увидела последнего знатного путника — женщину в поношенной бумажной одежде, взятой напрокат в местной чайной лавке. Два охранника и хозяйка той же лавки, нанятая чиновниками в помощницы, вели ее к маленькой кабинке для подробного обыска. Кошечка бросила взгляд на Касанэ и заметила, что лицо крестьянки помертвело. «Они осматривают только высокородных», — шепнула княжна обомлевшей дурехе.

Очередь медленно приближалась к приземистому зданию проходной. Гирлянды широких белых флагов свисали с больших карнизов постройки и хлопали на ветру. Эти знамена с гербом семьи Токугава образовывали нечто вроде коридора. Крыша таможни, имевшая небольшой наклон, была обложена по краям камнями, чтобы яростные горные вихри не сдували с нее дранку. Раздвинутые деревянные ставни таможни позволяли видеть то, что происходило внутри единственной комнаты здания.

— Я боюсь! — прошептала Касанэ.

— Ты крестьянка. Они и ожидают, что ты испугаешься. Но все же постарайся взять себя в руки.

Когда Кошечка двигалась в толпе путников через шумную проходную заставы, ее сердце сильно билось. Что, если ее маскарад не обманет стражников? Что, если стражники отведут Касанэ в сторону для обыска и запугают так, что дуреха выдаст ее? Что, если стражники найдут явару, которую Кошечка спрятала в рукаве? Кошечке казалось, что с тех пор, как Гадюка подарил ей этот боевой снаряд, прошел не один год. Охранники поймут, что это оружие.

Кошечка вспомнила слова Мусаси: «Если ты входишь в горы и решаешься идти дальше, ты выходишь к воротам. В моей школе боя длинным мечом нет ни ворот, ни стен — в ней есть только духовное начало».

Когда беглянки оказались перед проверяющими, они сняли свои паломнические шляпы и скромно потупились. Почтительно склонив головы, женщины вошли в прохладную тень, лежавшую под карнизами, за тканевые занавески, опустились на колени на широкую скамью, которая шла вдоль стены, и низко поклонились. Таким образом они, выражая почтение, расположились ниже помоста комнаты, установленного для начальника охраны. Сам же главный охранник также сидел на коленях ниже трех чиновников, устроившихся на еще одном, покрытом татами помосте.

Теперь, когда все высокородные путники прошли досмотр, чиновники позволили себе расслабиться. Один курил, опираясь на подлокотную подушку. Двое других брали палочками лакомства с тарелок, стоявших перед ними на лакированных столиках. Сбоку от них размещался за низким письменным столом писец. Он держал кисть наготове, чтобы внести в реестр имя и возраст Кошечки и место ее проживания — округ и деревню.

— Ваши бумаги! — Начальник охраны подождал, пока его помощник возьмет из рук Кошечки подорожные и передаст ему. — У вас с собой достаточно денег?

Кошечка протянула помощнику тряпичный мешочек, лежавший у нее в складке куртки. Начальник охраны развязал шнурок и высыпал жалкое содержимое мешочка на ладонь.

— Думаю, вы собираетесь пополнить свой кошелек милостыней.

— Нам сказали, что мы можем жить за счет благочестия и щедрости добрых людей, которых встретим в пути, — подтвердила Кошечка и униженно поклонилась, коснувшись лбом скамьи.

— Вот ведь простаки! — Начальник охраны вернул кошелек Кошечке. — Не вздумай торговать сестрой, чтобы поправить свои дела. И не задерживайтесь в этой провинции, быстро проходите дальше. Если обнаружится, что вы чьи-то соглядатаи или нарушили закон, вас накажут.

— Я понял, ваша честь.

Пока писец переносил данные из подорожных в большую регистрационную книгу, Кошечка прислушалась к разговору, который вели между собой три чиновника, и едва не обезумела от страха, когда разобрала, о чем идет речь.

— Который? — спрашивал в этот момент курильщик, склонившийся к своим напарникам.

— Последняя голова, — ответил таможенник помоложе.

— Самая уродливая, — добавил старший.

— Быстрая работа. — Медными палочками, такими же, как для еды, курильщик взял тлеющий уголь из жаровни и поднес его к трубке.

— Многие видели, как этот негодяй вчера вечером зарезал возле Одавары торговца, чтобы завладеть его кошельком. Полицейские арестовали этого малого в непотребном доме низшего сорта в Мияноситэ. После того как заплечных дел мастер поработал над ним, он закукарекал как петух и признался, что те два убийства в хирацукской бане тоже его рук дело.

— Как один мужик сумел убить двух самураев?

— Он сказал, что они были пьяны. Этот малый вообще рассказывал много забавного и всех нас развеселил.

Кошечка так разволновалась, что не услышала, как начальник охраны сказал: «Следующий!» Увидев, что путник не реагирует на его слова, стражник с силой стукнул веером по татами.

— Проходи!

— Простите, ваша честь! — Кошечка взяла подорожные и неуклюже сползла со скамьи.

Она двигалась нарочито медленно, чтобы заставить помощника применить силу, но тут же пожалела об этом. Когда тот ударил Кошечку по плечам своим жезлом, сильная боль пробежала по ее позвоночному столбу и отдалась в копчике. Кошечка вскрикнула и торопливо побежала к выходу, держась к начальству боком и кланяясь.

Беглянки быстрым шагом пересекли огороженный двор заставы и выскочили за ворота. Они поторопились пробиться сквозь толпу носильщиков каго, которые поздравляли прошедших заставу людей и клянчили на счастье медяки у щедрых на радостях путников, но лишних монет у Кошечки не было.

Госпожа и служанка ненадолго задержались перед небольшой часовней святого Дзидзо и поблагодарили его за помощь. Потом беглянки пробежали мимо лавок и чайных домов, скопившихся возле таможни. Несмотря на боль, пульсировавшую в спине, Кошечка была готова расхохотаться: пройти заставу оказалось легче, чем она смела надеяться. В положении безликих крестьян имелись свои преимущества.

Когда беглянки миновали деревню, Касанэ заговорила первой:

— Мне жаль, что этот неуч ударил вас. Когда мы остановимся на ночлег, я разотру вам плечи.

— На боль не следует обращать внимания.

Эта боль самым неоспоримым образом доказывала, что Кошечке удалось обмануть стражника: он ни за что не ударил бы ее, если бы заподозрил, что она из самурайской семьи. Кошечка повернулась лицом к Касанэ и прошла несколько шагов, пятясь.

— Я что-то не вижу твоего поклонника.

Щеки Кошечки все еще охватывала крестьянская повязка. Беглянка весело усмехалась, и эта усмешка делала ее очень юной и озорной.

Касанэ, протягивая госпоже письмо, прошептала:

— Ты очень хорошо держался на заставе, младший брат.

Кошечка развернула толстую обертку и вынула записку — мягкий и гибкий листок рисовой бумаги. Он был сложен просто, но с определенным изяществом. Этот крестьянин умел чувствовать красоту.

«Ветер дует и гнет храмовые ивы. Не согнешься ли и ты под ветром любви?»

Кошечка подняла взгляд.

— Дерзкий малый!

— Он всего лишь крестьянин! — робко попыталась защитить своего поклонника Касанэ.

— Говорят, на человека, который отказывает другому в любви, падает проклятие. — Кошечка вернула письмо Касанэ. — Говорят еще, что тот, чья любовь не получит ответа, возвращается после смерти на землю, чтобы отомстить за себя.

Касанэ ничего не понимала в таких сложностях — ее жизненный опыт был слишком мал. Она до смерти боялась любых духов. Мысль, что какой-то из них может желать зла лично ей, сковала ее страхом.

— Я не думаю, это просто дорожное увлечение, — Кошечка пожалела свою спутницу и перестала ее дразнить. — Может, он хочет вступить в брак, не записываясь в храмовую книгу? Ты хочешь прогнать его от себя?

— Мне бы этого не хотелось, — едва слышно ответила Касанэ.

— Тогда мы пошлем ему ответ сегодня вечером. — Кошечку это ухаживание забавляло, но и немного тревожило: оно могло создать сложности для путешественниц.

Кроме того, Кошечка вдруг на деле почувствовала себя защитницей деревенской девочки, ее настоящим братом: Касанэ так молода и неопытна, любой мужчина мог легко обмануть ее.

Сочиняя ответ поклоннику Касанэ, Кошечка увидела мужчину и женщину, боровшихся друг с другом у обочины дороги. Мужчина нападал. Он зажимал рукой рот своей жертвы, заглушая ее крики.

Редкие путники торопились пройти мимо этой пары, но Кошечка храбро двинулась к наглецу, широко расставляя ноги и потрясая посохом. Грабитель, заметив ее приближение, оттолкнул женщину от себя и убежал, скрывшись в густом подлеске.

Женщина, стоя на коленях посреди дороги и бессвязно всхлипывая, обхватила Кошечку за пояс. Она выглядела вполне приличной, хотя истерически плакала и была очень растрепана.

— Успокойтесь, тетушка. Он ушел, — сказала Кошечка и с удовольствием отметила, что Касанэ держит свой посох в боевом положении. «А она ведь очень отважна, моя дуреха. И, пожалуй, больше достойна звания самурая, чем многие нынешние выскочки!»

Кошечка помогла пострадавшей встать:

— Вы живете неподалеку?

Женщина, все еще всхлипывая, показала рукой вверх — на горы. Почтительно пятясь к отходившей от дороги узкой тропе, она несколько раз поклонилась. Когда Кошечка и Касанэ продолжили путь, слова благодарности все еще звучали в зимнем вечереющем воздухе.

— Ты храбрая девушка, Касанэ!

— Я боялась за вас, хотя и знала, что вы сможете победить его.

Кошечка свернула на боковую тропу, которую загораживали кусты.

— Поставь ноги вот так. — Она приняла боевую стойку. — Подними посох.

Касанэ встала, как ей было сказано. Кошечка выполнила своим посохом поворот в обратную сторону и ударила им о посох Касанэ не в полную силу, но так, что послышался треск и толчок удара отдался у крестьянки в руках.

— Это основной удар. Теперь попробуй повторить его. Попытайся сбить меня с ног силой движущегося посоха.

Касанэ робко ударила по посоху своей госпожи.

— Бей сильно!

Та ударила чуть-чуть сильней.

— Изо всей силы!

Теперь Кошечка почувствовала, что ее посох вздрогнул. Это значило, что Касанэ стала вкладывать в удар силу. Но — небольшую.

— Мы потренируемся позже, — сказала Кошечка. — А теперь, двигаясь по дороге, давай играть — будем считать монахов.

— А как в это играют?

— Ты понесешь фуросики и сундучок, пока не увидишь первого. Потом я понесу их, пока не увижу следующего, и так далее.

— Мне и так больно видеть, что вы тащите этот узел, как грязный носильщик. Будет несправедливо, если вы взвалите на себя еще одну ношу.

— Я — сильный парень. Я могу нести столько же, сколько лошадь.

— Можно мне одолжить у вас нож?

Кошечка передала Касанэ широкий клинок. Через пару минут деревенская девушка смастерила отличный шест, срезав один из стеблей бамбука, росшего вдоль дороги. Потом она повесила свой сундучок на один его конец, узел на другой, подняла все это сооружение и легко уравновесила ношу на плече, чуть шевельнув коромыслом, чтобы сбалансировать грузы.

— Идемте!

Красное, как корень марены, заходящее солнце наводило глянец на горы, по склонам которых торопливо шли Кошечка и Касанэ. Холодный порывистый ветер подгонял путниц, хлопая полами их плащей. От крутого спуска у женщин сводило икры, их ступни скользили, и пальцы вдавливались в носки сандалий. Путницы переобулись, и теперь новая обувь немилосердно натирала им ноги, но Кошечка и Касанэ почти не замечали неудобств.

Колокольчики паломниц весело позвякивали. Госпожа и служанка много смеялись и передавали друг другу ношу, как только замечали бритую голову монаха. Носильщики каго наперебой зазывали странниц в свои носилки.

Ночь застала беглянок в горах, но они все же добрались до Мисимы при свете луны и больших фонарей, свисавших с крыш пригородных лавок и чайных домов.

— Путеводитель советует остановиться в гостинице «Форель», — сказала Кошечка. — Там сказано, что она недорогая и чистая.

Кошечка и Касанэ нашли эту гостиницу в тихом боковом переулке и устало опустились на помост прихожей. Они находились в пути с предрассветных часов этих суток.

— Добро пожаловать! — низко поклонилась гостям служанка. Она сняла с путниц пыльные сандалии и аккуратно поставила их в ряд — носками наружу, чтобы утром постояльцы легко могли всунуть в них ноги. Вторая служанка вошла в прихожую с полотенцем через плечо и тазом горячей воды, чтобы омыть ступни путешественницам.

— Подождите! — Кошечка лихорадочно ощупывала складку своей куртки.

— Что случилось, младший брат?

— Деньги! — прошептала Кошечка. — Наши деньги пропали!

ГЛАВА 36

Милости тысячерукой Каннон

Крошечная ночлежка располагалась вдали от других домов возле леса на границе Мисимы. Решетчатым каркасом, который выглядывал из-под ее потрескавшейся штукатурки, и погнувшимися оконными рамами она напоминала клетку для сверчков. Кошечка и Касанэ стояли на земляном полу узкой прихожей.

— Пятнадцать медных монет с носа, — объявила хозяйка. Ее короткая одежда, открывавшая голые икры старухи, состояла в основном из заплат и была подпоясана соломенным шнуром. Седеющие волосы хозяйки выбивались клочьями из-под тряпки, собранной в узле над морщинистым лбом.

— За ванну, еду и топливо для готовки, разумеется, плата отдельная.

Она говорила громко, чтобы перекричать доносившиеся изнутри помещения рев младенца и визгливые крики его ссорящихся родителей.

Кошечка вглядывалась в единственную комнату ночлежки. Голый деревянный пол-помост был до отказа забит посетителями и вещами. Единственными источниками света там были фитиль из сердцевины травы-ситника, еле тлевший в стоявшей на полке глиняной миске, и огонь очага, находившегося в центре комнаты. Воздух помещения пропитывал мерзкий запах ворвани.

Кошечка откинулась назад, чтобы рассмотреть деревянную табличку, прибитую к косяку лачуги, и прочла: «Гостиница “Приют паломников”. Низкие цены».

— Не стойте на пороге: вы морозите дом! — прикрикнула на женщин хозяйка.

Кошечка так замерзла, что едва могла двигаться, и слышала, что Касанэ тоже стучит зубами от холода. Она повернулась и задвинула за собой деревянную дверь, но тут же пожалела об этом поступке: запах ворвани мгновенно перебила еще более сильная вонь, шедшая от пожилой монахини, чью безволосую голову покрывали гноившиеся язвы.

— Нас обокрали.

Кошечка слишком устала, чтобы сдвинуться с места, и мысль о том, что опять придется таскаться по всей Мисиме в поисках более дешевого ночлега, приводила ее в отчаяние. А мысль о том, что придется заставить Касанэ шагать дальше, была невыносима.

— У нас есть только двадцать мон, — Кошечка встряхнула в ладони мелочь, которую она и Касанэ отыскали в своих рукавах, — сдачу, оставшуюся от мелких покупок, до которой не добрался вор.

— А вещей на обмен нет?

— У нас с собой только самое необходимое.

Хозяйка гостиницы долго рассматривала нищенок, прищурив глаза. В конце концов она, видимо, решила, что двадцать медных монет лучше, чем ничего, и не стала прогонять безденежную пару.

— Ладно, оставайтесь.

И она показала на кучу валявшихся в углу грязных одеял, которые словно тряслись от скакавших по ним паразитов:

— За постель отдельная плата.

— Мы обойдемся без постели.

Кошечка положила на пол узел, потом присела сама — на край деревянного помоста, — развязала сандалии и сняла грязные таби. Ее мокрые ступни посинели и онемели от холода.

Хозяйка принесла миску холодной мутной воды. Касанэ выбросила из нее таракана. Потом она и Кошечка намочили в миске свои полотенца и стерли грязь со ступней. После такого омовения госпожа и служанка встали и стали пробираться между спящими паломниками и нагромождениями вещей. Младенец в глубине комнаты все еще орал, а его родители по-прежнему ссорились.

Кошечке хотелось убраться как можно дальше от покрытой язвами монахини. Она обошла голосящего младенца и его скандальных родителей, потом переступила через старика и молодую женщину, видимо его дочь, у которой спина была скрючена, как побег папоротника. Похоже, несчастная страдала той таинственной болезнью, от которой искривляется позвоночник, и теперь они с отцом шли в Исэ молить богиню Солнца об исцелении.

Хозяин дома сидел возле очага и, казалось, не обращал внимания на шум и вонь. Он мастерил себе сандалию, — надев две петли из бечевок на длинные мозолистые пальцы правой ноги, мужчина оплетал их такими же бечевками из рисовой соломы. Кошечка перешагнула через выставленную вперед ногу и даже не извинилась за свою грубость.

Она злилась не потому, что не смогла найти лучшего места для ночлега, — она была в ярости от того, что позволила обокрасть себя. Только темнота останавливала ее от того, чтобы не кинуться в погоню за подлой тварью. Наверно, женщина на дороге, притворявшаяся пострадавшей, сумела стащить кошелек, когда ухватилась за Кошечку.

— Бака! (Балда!)

Это было грубое слово, и сама Кошечка никогда не произнесла бы его, но брат Касанэ мог себе это позволить. И, пробираясь в полной тишине мимо запертых лачуг по грязным улицам Мисимы, она снова и снова бормотала это слово, чувствуя удовольствие от толчка, с которым оно срывалось с губ. «Бака!» — пробормотала она и сейчас. Единственный свободный клочок пола обнаружился в заднем углу помещения, возле старухи, которая спала на обрывке циновки, свернувшись в клубок. Этот угол был хорош еще и тем, что находился рядом с задней дверью. Кошечка и Касанэ пробрались туда и прислонили свои вещи к стене. Тут же раскормленные блохи облепили лодыжки женщин, и Кошечка пожалела, что потеряла пудру против них у парома в Кавасаки.

— Ну и здоровенные здесь тараканы — хоть в телегу запрягай! — Касанэ прихлопнула одного из них запасной сандалией.

Тараканы кишели на связках сушеной рыбы, нанизанной на веревки и подвешенной к бревенчатым стропилам лачуги. Они ползали по растрескавшимся стенам ночлежки. Корзина с просом, стоявшая невдалеке от странниц, была усыпана пометом этих насекомых.

Касанэ несколько раз топнула, чтобы разогнать тараканов, и расстелила циновки.

— Зря мы не взяли постель у этой скупердяйки, — тихо сказала она, растирая своим полотенцем ступни Кошечки, чтобы согреть их.

Та удивленно уставилась на свою служанку: уж не сошла ли Касанэ с ума?

— Тогда тысячерукая Каннон благословила бы нас своей божественной милостью, — продолжала та торжественно, но с едва заметным насмешливым огоньком в глазах.

Кошечка чуть не задохнулась от изумления и с сомнением взглянула на служанку.

— Я хочу сказать: нам понадобится тысяча рук, чтобы чесаться!

Когда малыш прекратил рев, набирая воздуха для новых воплей, Кошечка услышала громкий шум, доносившийся со двора — там кто-то сильный выдергивал пучки соломы из нижнего края крыши.

— Ах ты, наглец! — крикнула в ночную темноту хозяйка ночлежки, распахнув дверь. — Убери отсюда свою мерзкую скотину, или я вышибу из нее дух.

И, схватив увесистый булыжник с земли, она запустила им в голодную лошадь и ее хозяина — почтового слугу, который пытался украдкой позволить своему животному подкормиться.

— Блохи, вши, у подушки фыркает лошадь, — тихо прочла Кошечка для удовольствия Касанэ.

— Ты сам сочинил эти стихи, младший брат?

— Нет, их написал мастер Басё.

Это стихотворение из знаменитого путевого дневника Басё утешило Кошечку: сам великий мастер останавливался в такой же скверной гостинице, как эта.

— Мне нужно кое-куда выйти, — сказала она Касанэ. — Последи за вещами.

Кошечка знала, что у нее не будет спокойно на душе, пока она не проверит, куда ведет задний выход. Она зажгла свой фонарь, и хозяйка гостиницы с жадностью посмотрела на него. Кошечка поняла, что та непременно потребует у нее этот светильник утром, как часть платы за ночлег.

Стоя на гнилой доске, Кошечка потушила фонарь, выждала, пока ее глаза привыкнут к темноте, и внимательно осмотрела крошечный заваленный хламом дворик.

После недавних дождей он превратился в топкое болото и под уклоном спускался к чернеющему вдали оврагу. Кошечка нашла короткую крепкую палку и поставила ее возле тяжелых деревянных ставней, применявшихся во время грозы. Потом надела изношенные гэта, предназначавшиеся для путешествий в отхожее место. Его легко было отыскать даже с закрытыми глазами.

Вернувшись в гостиницу, Кошечка увидела, что супруги с крикливым ребенком раздули очаг, и на нем уже весело булькает рисовая каша. Та как раз поспела, и мать принялась кормить ужином своего крикуна. За едой мальчуган успокоился — к величайшей радости окружающих.

Касанэ, подвесив котелок над огнем, тоже варила в нем ту горсть риса, которую получила утром как подаяние. На маленьких вертелах из бамбука она также жарила нарезанные тонкими ломтиками грибы, которые, словно по волшебству, высыпали вдоль Токайдо после теплых дождей. Касанэ собрала эти дары природы в горах, промыла в хрустальном ручье и уложила в сундучок, завернув в оболочку, снятую со стеблей бамбука. Теперь она поливала грибы соевым соусом, купленным в Одаваре. Запах еды заглушил вонь ночлежки, и у Кошечки заурчало в животе.

Несмотря на готовящийся ужин, Кошечка смотрела на окружавшую ее нищету с мрачным видом, стараясь не замечать голодных глаз других паломников. Вскоре она поняла, отчего этот угол оставался пустым.

Между искривившимися досками двери образовались широкие щели, в которые задувал ледяной ветер, приносивший с собой запахи уборной. Кроме того, мимо беглянок постоянно сновали люди. Каждый раз, когда дверь распахивалась, легкий сквознячок превращался в мощный порыв холодного ветра.

Сплетенный из бамбука потолок служил одновременно полом для верхних помещений ночлежки и то и дело скрипел под невидимыми ногами гостиничных слуг. При этом с лежавших на чердачном полу соломенных циновок на Кошечку сыпался песок. Беглянка дрожала от холода и куталась в свой дорожный плащ.

— Как ты добыла у скупердяйки уголь для готовки? — тихо спросила она у Касанэ, когда та поставила перед ней две маленькие чашки риса с темными ломтиками жареных грибов наверху.

— Отдала ей свою книгу, — ответила Касанэ, откидываясь на пятки в ожидании, пока госпожа поужинает. Только после этого она сможет поесть сама.

Кошечка долго держала чашку в руке, наслаждаясь теплотой и округлостью ее стенок и ароматом еды.

— Ты отдала свои «Весенние картинки»? — спросила она, жадно глотая ужин. Грибы и горячий рис были восхитительны.

— Они мне не понадобятся, — сказала Касанэ, опустив голову, словно обращалась к полу, — никто никогда не возьмет теперь вашу несчастную и жалкую служанку в жены.

— Не будь в этом так уверена. — Палочками для еды Кошечка указала Касанэ на ее чашку, делая знак, чтобы та начинала есть: она понимала, что Касанэ тоже голодна как волк. — Между прочим, я сочинила стихотворение, которое мы пошлем тому парню.

— Вы слишком добры ко мне! — Касанэ покраснела от смущения и низко поклонилась, нагнувшись над своей чашкой.

— После ужина я запишу его.

Вдруг лежавшая рядом с ними старая женщина приподнялась на одном костлявом локте. Темные тени лежали во впадинах ее щек, беззубый открытый рот казался черной дырой. Касанэ подскочила на месте, словно увидела встающего из могилы мертвеца. Старуха действительно выглядела так, будто давно покончила счеты с жизнью.

— Вы умеете писать, — произнесла она, и эта фраза звучала как утверждение, а не вопрос. — Напишите мне письмо.

Она села и отыскала трубочку и табак.

— Вот что в нем должно быть сказано. — Не ожидая согласия Кошечки, старуха принялась диктовать: — Дорогой племянник! Немедленно вышли мне деньги, или я навеки прокляну тебя и твое потомство. Хвала Будде! И подпишите: «Странница по святым местам, Весна».

Возможно, старуха прибавила бы и еще что-нибудь к своему ультиматуму, но ей помешал стук в дверь. Хозяйка ночлежки еще только двинулась к парадному входу, ворча что-то себе под нос, а Кошечка уже поняла, что невидимые пришельцы ищут ее: по комнате разносился звон металла — стучали рукоятью меча.

Кошечка приготовилась к бою. Однако для настоящей схватки ночлежка была маловата и переполнена посторонними людьми. Значит, нужно попытаться ускользнуть от врагов через заднюю дверь.

— Возможно, нам придется бежать. — Кошечка проглотила остаток риса и засунула чашку с палочками для еды в фуросики, потом спокойно придвинула к себе посох, чтобы он был под рукой. — Вынеси свой сундучок за дверь и жди меня там. Будь осторожна: сразу за порогом начинается крутой спуск, а земля скользкая.

Касанэ скрылась за дверью как раз в тот момент, когда хозяйка гостиницы отодвигала засов. На пороге ночлежки возникли двое мужчин — слуги князя Киры. Они закрыли за собой дверь и сморщили носы от стоявшего в комнате зловония. Выражение скуки на их лицах сменилось отвращением.

Они никак не рассчитывали обнаружить княжну Асано в этой грязной дыре, но их начальник настоял на том, чтобы обыскать все постоялые дворы Мисимы. Кроме того, последние гонцы привезли из усадьбы князя Киры письма с обещанием большой награды тем, кто найдет дочь его врага.

— Мы разыскиваем вора, — сказал тот из двоих, кто был повыше. — Он украл деньги у своего господина и сбежал с места службы. Любой, кто укрывает этого преступника, будет наказан. Тот, кто выдаст его, получит награду.

Второй слуга Киры, который был ниже ростом, обводил грозным взглядом дымную, слабо освещенную комнату, где в первый раз за весь вечер установилась полная тишина, если не считать потрескивания огня в очаге.

— Стой! — вдруг воскликнул высокий самурай, заметив спину убегавшей Кошечки. Молодая мать пронзительно закричала, и временные постояльцы ночлежки откатились к стенам помещения, увертываясь от ног воинов, которые выхватили мечи из ножен и прыгнули с каменного порога на пол-помост. Преследователи подбежали к задней двери ночлежки как раз вовремя, чтобы услышать грохот закрываемого снаружи тяжелого ставня.

— Хватай ее! — крикнул высокий кому-то через циновку, наброшенную снаружи на маленькое окошко.

— Беги! — Кошечка просовывала между дверной рамой и краем ставня ту палку, которую недавно и оставила здесь: это даст им с Касанэ несколько драгоценных секунд для бегства.

Касанэ глухо вскрикнула, Кошечка обернулась на ее голос и увидела, что какой-то человек борется с ее верной служанкой, сцепившись с ней в темноте. Еще одна фигура возникла из ночной тьмы, наткнулась на штабель пустых бочек и шлепнулась в грязь. Значит, один или двое, а может, и трое слуг Киры обошли ночлежку с тыла, а те двое, которых она видела только что внутри лачуги, сейчас спешат к ним на помощь.

Дворик за гостиницей был весь покрыт вязкой грязью и заставлен различной хозяйственной утварью, поленницами дров, сломанными корзинами и мельничными жерновами. Пытаясь помочь Касанэ, Кошечка оступилась, заскользила назад и оказалась в опасной близости от края оврага. Грязь, облепив ее босые ноги, сделала их тяжелее. Только что взошедшая луна выглянула из-за туч и осветила двор.

Кошечка прижалась к какой-то бочке и, прищурившись, стала вглядываться из-за этого прикрытия в тень, которую отбрасывало отхожее место. Она сумела понять, кто из двух сцепившихся силуэтов враг, и сильно ударила его посохом по спине. Самурай стал падать. Касанэ толкнула противника, тот, шатаясь, шагнул назад, наткнулся на сундучок крестьянки и вместе с ним свалился в овраг.

Но другой преследователь уже выкручивал Кошечке руку, пытаясь вырвать посох, а второй рукой обхватил ее за шею. Кошечка была хорошо тренирована и отреагировала мгновенно, подсознательно выбрав нужный прием: она вцепилась в душившую ее кисть обеими руками, упала на одно колено и рванула руку врага вбок и вверх, используя ее как рычаг, чтобы свалить противника. И повалила его — сперва на колени, а потом вниз лицом в грязь. Затем, надавив коленом на позвоночник врага, Кошечка всем своим весом навалилась на руку, которую оторвала от своего горла. Послышался треск ломающейся кости, враг завопил от боли. Слуга Киры попытался встать на ноги, но Кошечка, вырвав у него свой посох, ударила врага по лицу.

В это время третий нападавший схватил Касанэ и потащил ее в темноту. «Помогите мне!» — тихо простонала крестьянка. Несмотря на свое отчаянное положение, Касанэ не закричала, чтобы не привлекать внимания остальных врагов.

Кошечка, спотыкаясь, пошла на голос, но тут две темные тени с двух сторон накинулись на нее. Княжна Асано попыталась увернуться, но почувствовала, что враги все-таки схватили ее. Первого Кошечка отбросила ударом локтя в живот. Это ей удалось — она услышала глухой вскрик противника. Но второй здоровяк, набросившийся сзади, прижал ее руки к бокам, а третий, возникший невесть откуда, занес над ее головой пустой мешок.

Того, что с мешком, Кошечка ударила ногой в пах и одновременно с раздавшимся воплем услышала еще один звук — громкий стук дерева о кость. Должно быть, кто-то из нападавших по ошибке ударил того самурая, который ее держал. Пальцы оглушенного врага разжались, и он тяжело соскользнул на землю, цепляясь за бедра Кошечки.

От рывка Кошечка поскользнулась и вновь столкнулась с врагом, державшим мешок. К этому времени ее глаза привыкли к темноте настолько, что она смутно разглядела самурая, который поднял руки, занося для удара свой посох. Княжну было велено захватить живой.

Она упала на землю и откатилась за поленницу дров. По глухому сильному удару и сдавленному вскрику она поняла, что тот, с посохом, ударил своего товарища в грудь.

«Бака!» — подумала Кошечка. Князь Кира нанял шайку болванов, которые немилосердно колошматят друг друга. Она, крадучись, вышла из-за поленницы, готовясь расправиться с этим олухом, но он исчез. «Трус!» — пробормотала Кошечка.

Хозяйка ночлежки, просунув палку сквозь брусья оконной решетки, пыталась приподнять циновку, которой Кошечка завесила окно снаружи. При этом старуха вопила во все горло.

— Сиди смирно! — рявкнула на нее Кошечка. Хозяйка мгновенно умолкла, циновка вновь упала и закрыла окно.

Кошечка посохом спихнула в овраг того из нападавших, который валялся на земле, задыхаясь от мощного удара в грудь, парализовавшего легкие. За ним последовали два его лежавших без сознания товарища. Кошечка кипела от ярости: слуги Киры выгнали ее из-под крыши в холодную ночь, да еще и вываляли в грязи. Она пожалела, что сразу сбросила этих негодяев в овраг: надо было ударить их еще несколько раз, чтобы отвести душу.

— Хатибэй! — это звала Касанэ. Она боролась с последним из нападавших, который прижимал девушку к стенке уборной. Кошечка вынула из складок пояса короткую палку-явару и свободно зажала ее в ладони. Потом она слегка надавила одним из шаровидных концов явары на сжимавшую запястье Касанэ руку врага — как раз за костяшками пальцев, там, где проходил нерв. Слуга Киры взвыл от боли, его пальцы разжались. Кошечка, прижав большой палец врага к выемкам боевой палки, давила на этот палец до тех пор, пока противник не прекратил сопротивление.

— Отпусти, мне больно! — захныкал он.

В этой точке его тела словно сосредоточилась вся боль, какая когда-либо существовала на свете. Она уничтожала гордость и самолюбие, стирала все мысли о прошлом и будущем, подавляла чувства и желания.

Кошечка подвела побежденного врага к краю оврага и скомандовала:

— Прыгай!

— Пожалуйста, не надо, — дрожащим голосом взмолился княжеский слуга. В ответ княжна только сильнее прижала его палец к выемкам явары.

Ни Кошечка, ни ее пленник не видели, какова глубина оврага: может, несколько сяку, а может, бездонная пропасть. Слуга Киры, отчаянно закричав, шагнул на край черной полосы и полетел вниз. Кошечка стала ждать, когда он ударится о дно. Шлепок донесся до нее скоро — овраг был не очень глубок.

Кошечка пошарила руками вокруг себя, пытаясь найти свой узел с вещами, и тут услышала приближавшиеся крики и топот шагов: шум схватки поднял на ноги соседей. Узел пришлось бросить. Беглянки в одних дорожных плащах, босые и покрытые грязью, бросились в темный лес, подступавший к самому дому.

Они бежали наугад через мокрые от дождя кусты, взбирались, цепляясь за корни и камни, на склоны предгорий, натыкались на валуны, влетали в ледяную воду разлившихся от дождя ручьев и ударялись о стволы деревьев, но, выдирая из одежды и тел колючки куманики, продолжали из последних сил стремиться вперед, пока не оказались на гребне какой-то горы. Тут им пришлось остановиться: подлесок стал слишком густым, они уже не могли пробиться через него.

Зажатые среди ветвей, задыхаясь от бега, Кошечка и Касанэ сидели на клочке мокрого мха в почти полной темноте. У них остались только их посох, подорожные, путеводитель, двадцать медных монет, которые должны были утром перекочевать в карман хозяйки ночлежки, и еще кое-какие мелочи, завалявшиеся в складках их курток. Двадцати мон не хватит даже на то, чтобы заплатить паромщику за переправу через ближайшую реку. Кошечка была готова рыдать от отчаяния. Глубокими частыми вдохами она загнала слезы внутрь себя.

Касанэ слегка прислонилась к своей госпоже, и та почувствовала, что деревенская девушка дрожит. Кошечка поняла, что это не просто нервная дрожь: Касанэ беззвучно плакала, она пребывала в полном отчаянии.

Кошечка обняла за плечи свою верную спутницу, прижала к себе и укрыла полой своего плаща.

— Маленькая Касанэ, послушай, что я сочинила для твоего молодого человека. Потом скажешь, что ты думаешь об этом стихотворении.

ГЛАВА 37

Потерял я пятнистую кошку

В начале второй половины дня Хансиро увидел поднимавшегося по склону горы бродячего актера. Ну, вот, наконец, и долгожданная княжна Асано! Новый наряд был выбран с большим умом: огромная красная маска демона, сделанная из папье-маше, закрывала беглянку от головы почти до пояса. Длинный нос маски выглядел очень уродливо, и представить, что под ним скрывается красивое личико, было почти невозможно. Такие маски были хорошо знакомы Хансиро: их носили на религиозных празднествах в его родной Тосе.

Хансиро покинул «Ласковый приют», перешел через пропасть по красному лакированному мостику и притаился на обочине дороги, спрятавшись за высокими кустами. Когда княжна Асано прошла мимо его укрытия, ронин вышел на дорогу и последовал за ней. Глядя на беглянку сзади, Хансиро удивлялся тому, каким широким был ее шаг. Женщина шла легко и бодро, невзирая на крутой подъем.

Одеваться и вести себя по-мужски было модно в среде куртизанок и знатных женщин Восточной столицы. Такая манера держаться всегда возбуждала Хансиро, и он был в восторге от того, что княжна Асано искусно владела этим стилем.

Форма ног княжны тоже восхитила его, хотя они и были упрятаны в грязные гетры и таби. Взгляд Хансиро поднялся от узких пяток беглянки к лодыжкам, прошелся вдоль икр, отметил впадины под коленями. То, что располагалось выше колен Кошечки, закрывал от нескромных глаз потрепанный подол длинной мешковатой хлопчатобумажной куртки на ватной подкладке. Но прежде чем Хансиро успел сдержать свои мысли, они проникли туда, куда не мог проникнуть его взгляд.

Хансиро невольно представил себе то божественное место, где ноги красавицы соединялись с туловищем, и «тайную расщелину», скрытую в мягкой густой черной растительности дикой страны любви. Он почти ощутил, как нежно расходится под пальцами этот волосяной покров, как легко расступаются створки пышных розовых складок. В общем, он вообразил себе больше, чем следовало. Сдержанный и волевой мужчина жадно глядел на едва заметные подрагивания двух похожих на тугие щеки младенца округлостей под заплатанным подолом пыльной куртки, и неуместное влечение отдавалось болью в его паху.

Хансиро моргнул, отгоняя расслабляющее видение, и перевел взгляд выше, на сямисэн, висевший у княжны Асано на спине. Но инструмент подпрыгивал и покачивался в такт ее мальчишеской походке, и от этих движений сердце Хансиро забилось быстрее, несмотря на твердое намерение не терять головы, ронин почувствовал стеснение в груди, от которого ему стало еще труднее дышать в разреженном горном воздухе. «Дурак!» — выругал себя Хансиро.

Он стал думать, что ему сказать, когда он подойдет к княжне Асано.

«Не бойтесь меня, ваша светлость!»

Нет, не пойдет. Прежде всего, Хансиро и не предполагает, что Кошечка испугается: взгляд, который она подарила ему в храме святого Дайси, не выражал страха.

«Я здесь для того, чтобы защитить вас от головорезов князя Киры».

Это ее оскорбит: она уже доказала, что может защитить себя сама.

«Я должен предложить вам пройти со мной».

Слишком резко.

«Я не желаю вам вреда, княжна Асано».

Уже лучше. Но умнее будет не произносить ее имени вслух.

Воин из Тосы быстро обогнал путника в маске и встал перед ним. Тот мгновенно замер на месте.

— Я не желаю вам вреда. — Хансиро поднял перед собой сложенный зонт и, держа его горизонтально, загородил дорогу. — Сопротивляться бессмысленно.

— Грабить меня тоже нет смысла. — Мальчик снял маску и усмехнулся Хансиро в лицо. — Я потратил последние деньги на проститутку в саду у моста Санмай. — И он насмешливо помахал длинным носом маски.

В первое мгновение Хансиро совершенно растерялся: лицо под маской не было ни красивым, ни даже женским, и уж во всяком случае не являлось лицом княжны Асано.

— Я принял тебя за другого, — буркнул ошеломленный ронин.

— Может, заплатите мне несколько медяков за испуг, генерал? — Мальчишка попался нахальный. — Вы меня так напугали, что я испачкал набедренную повязку и теперь придется покупать новую.

Хансиро не позволил себе улыбнуться этой наглой выходке, но все-таки дал актеру монету в пять мон. Мальчик поклонился с преувеличенным почтением. Когда он осыпал благословениями детей Хансиро и детей его детей, воин уже шел по красному мосту.

Ронин из Тосы вернулся на высокий балкон «Ласкового приюта», чтобы осмыслить этот неожиданный поворот колеса судьбы. В гостинице его дожидался сын хозяйки.

Когда Снежинка посылала сына в Одавару за скумбрией, Хансиро дал ему еще одно поручение: прочесть объявления, висящие на доске перед правительственной почтовой станцией, осторожно расспросить гонцов, почтовых слуг и носильщиков каго в дорожной управе, не случилось ли на дороге чего-нибудь особенного, и обо всех необычных происшествиях сообщить Хансиро.

— Ну как, есть интересные новости?

— Да, уважаемый дядюшка. — Сын Снежинки находился в том возрасте, когда его туловище отставало в росте от рук и ног, и они казались слишком длинными для такого маленького и худого тела. Его ладони и ступни были слишком велики и отстояли так далеко от плеч и бедер, что мальчик не мог хорошо управляться с ними, поэтому движения паренька были угловатыми.

— Власти поймали убийцу тех двух самураев из Хирацуки.

— Это правда?

Хансиро, слушая остальную часть рассказа, продолжал спокойно смотреть на долину, но ему казалось, будто он сидит внутри большого храмового колокола, по бронзовому боку которого только что ударили деревянной колотушкой.

— Этот преступник был переодет монахом. Его схватили в непотребном доме в Мияносите. Он убил еще одного человека в Одаваре. Он был очень пьян, когда его брали полицейские. Говорят, что это он устроил заварушку на переправе через Таму.

— Какой он с виду?

— Безголовый, я думаю. Полицейские сразу увели его в горы, еще в темноте. Я слышал, этого человека казнили у заставы сегодня на рассвете. Его голова выставлена у дороги.

— Ты слышал еще что-нибудь?

— Нет, ваша честь.

— Спасибо тебе.

— Я изучал те ходы, которые вы показали мне, ваша честь.

Мальчик не решался прямо попросить Хансиро сыграть с ним в го[25], но бросил жадный взгляд на игральную доску, разложенную на низком столике. Он мечтал поступить в школу го в Эдо.

— Дорога длинная, а время позднее, — ответил Хансиро.

Мальчик понял: друг их семьи не станет играть с ним сегодня. Он поклонился и ушел, оставив Хансиро одного.

У воина из Тосы не было семьи: мать его умерла при родах, а отец Хансиро, когда сыну исполнилось шесть лет, был убит в стычке с компанией госи. Так назывались деревенские новобранцы семьи Яманути, происходившей от союзников рода Токугавы, незаконно захватившего власть и правившего уже сто лет.

Мальчика-сироту взял на воспитание господин его отца, второразрядный князь с доходом всего в пятьдесят тысяч коку. Хансиро и единственный сын князя воспитывались вместе, как братья. Вполне естественно, что Хансиро, повзрослев, присягнул в верности своему молодому господину.

Князь уехал в Эдо и оставил сына управлять поместьем, но тот промотал наследство с красавицей-куртизанкой. Слуги князя лишились своих мест. Княжеская семья продала все, что у нее оставалось, но выручка досталась ростовщикам. Урожай риса был заложен в пользу заимодавцев. Токугава Цунаёси отдал поместье одному из Яманути.

Отец молодого князя публично отрекся от сына. Сын стал нищенствующим священником и в одних лохмотьях отправился к святыням замаливать свои грехи. Когда молодой человек прощался с Хансиро, тот думал, что его душа не сможет вместить такого огромного горя. Теперь, сидя на балконе «Ласкового приюта», ронин из Тосы чувствовал почти такую же сильную душевную боль, и она навалилась на него неожиданно, как враг из засады.

«Нет пестрой кошки. Теперь крысы лезут в дом, суют нос в горшки», — неожиданно вспомнил он строки Кандзано, сумасшедшего поэта с Холодной горы. Да, как только Хансиро услышал, что Кошечку обезглавили, горькие мысли стали хозяйничать в его душе слишком вольно. К тому времени, когда воин из Тосы собрал свои немногие вещи и попрощался со Снежинкой, он уже решил, что ему делать.

Прежде всего, он убедится, что голова, выставленная у заставы, действительно снята с плеч той, за кем он гнался, — красавицы с несчастливой судьбой. Он помолится о ее душе, а потом отправится дальше на запад.

Власти наверняка осмотрели тело убийцы, обнаружили, что казнили женщину, и выяснили, что это была незаконная дочь князя Асано, но не объявили об этом. Возможно, они даже решили держать позорное для них дело в тайне, чтобы избежать скандала.

Слуги князя Ако заслужили право узнать правду о судьбе дочери своего князя. Хансиро расскажет о борьбе и гибели советнику князя, Оёси, который, по слухам, кутит в Киото. Сделав это, он дойдет до берега моря и наймет лодку, которая переправит его на родной остров Сикоку. Он уединится там в гроте у моря и больше никогда не вспомнит о княжне Асано.

В сумерках Хансиро подошел к заставе Хаконэ. Он медленно прошел мимо четырех подставок с головами, поднятыми на уровень глаз для удобства зрителей, и прочел надписи на установленных рядом табличках. Дойдя до последней головы, он повернулся и пошел обратно.

Хансиро внимательно осмотрел остекленевшие глаза, открытые рты, посиневшую кожу, спутанные космы распущенных волос и оскаленные зубы страшных останков. Потом он долго стоял, глядя в небо поверх ограды заставы.

Губы воина из Тосы сложились в едва заметную улыбку: он снова недооценил княжну Асано! Ну конечно, она проскользнула сегодня у него под носом. На лице Хансиро не отражалось ничего, но его душа взлетела от радости под облака, как воздушный змей в виде дракона, подхваченный ветром второго месяца. «Ветер нельзя поймать сетью», — вспомнил он старую поговорку.

Хансиро подошел к заставе и предъявил подорожную. По другую сторону ограды он нашел чайный дом, куда часто заходили охранники и писцы. Глотая горячий чай и глядя на непрерывно падающие капли только что начавшегося мелкого дождя, он старательно прокручивал в уме образы путников, проходивших мимо «Ласкового приюта».

Это были простые люди, какие обычно встречаются на Токайдо, паломники, служащие, посредники больших торговых домов, монахи, странствующие ремесленники, носильщики, погонщики вьючных лошадей, крестьяне с грузами всех видов. И Мумэсай — воин с запада, который рисует Бэнкэя на мосту Годзо.

Мумэсай! Рука Хансиро, подносившая ко рту чашку, замерла на полдороге. Он не замечал, что пар от горячего чая щекочет ему нос. Хансиро почти не слышал шорох гладкого камня — звук шашки для игры в го, скользящей по тяжелой деревянной доске. Эти черные полированные диски делали из сланца. Их размер выбирался так, чтобы шашку было удобно держать между большим и указательным пальцами игрока. Потом воину из Тосы почудился хрустящий щелчок, словно он с силой опустил эту шашку на новое пересечение линий нанесенной на доску сетки. Черные шашки окружали шашку противника — тоже полированный диск, но из белого ракушечника. Шашка, которой играл Хансиро, называлась «Мумэсай».

Несмотря на сломанный нос, художник со времени схватки у парома мог пройти по Токайдо гораздо дальше. Вместо этого он до сих пор шел в одном ритме с княжной Асано. За кем он следовал сегодня?

Хансиро последовательно исключил всех путников, кроме одного — крестьянина, которого не смог разглядеть под грудой поклажи. Его разуму легче было уверовать в то, что Кошечка не проходила сегодня по дороге к Хаконэ, но интуиция подсказывала, что этим безликим крестьянином была именно она.

Хансиро редко позволял себе удивляться чему-либо, но сейчас он был более чем удивлен — он был поражен тем, что княжна Асано взялась таскать по Токайдо тяжести, как какая-нибудь «тетка с грузом на плечах». Он мог представить себе, что такая женщина, как Асано, избалованная дочь князя, рискнет отправиться в опасный путь одна. Он мог представить себе, что она не отступит в схватке с врагами и не дрогнет, нанося смертельный удар. Но он не мог и вообразить, что княжна унизится до роли вьючного животного.

Из всех свидетельств ее стойкости и решимости добраться до виновника смерти своего отца это больше всего тронуло душу Хансиро. Он продолжал сидеть без движения, а чайный дом постепенно наполнялся громким смехом свободных от дежурства охранников с заставы. Хансиро вспомнил слова своего наставника: «Идти по Пути не трудно, если сделан выбор». Воин из Тосы понял, что до сих пор его выбор не сделан. С той минуты, когда посланец Кувшинной Рожи появился в дверях его комнаты, Хансиро исполнял лишь то, чего от него ожидали. Но теперь он мысленно поклялся сделать больше. Он не только защитит княжну Асано в пути, он отдаст себя полностью — ум и сердце, руку и меч — служению этой героической женщине. Да будет так.

Теперь ему оставалось только найти княжну Асано. Хансиро взглянул в задний угол комнаты, где обычно сидели правительственные писцы. Двое из них как раз распивали там первый чайник сакэ. Они должны знать имена сотен путников, прошедших сегодня мимо их стола. И очень вероятно, что они могут связать каждое имя с лицом носящего его человека: это их работа.

В боевом искусстве много разнообразных и иногда необычных приемов: японские воины и их наставники всегда были изобретательны. Хансиро умел завязать веревку любым узлом, биться мечом, переходить реку вброд в доспехах и плавать со связанными руками и ногами. Он научился отбивать летящие стрелы железным веером и метать иглы в глаза противника. Но теперь воину из Тосы нужно было применить прием, которому не учили ни в одной школе. Он должен был напоить собутыльника настолько, чтобы тот вспомнил нужные Хансиро имена, но не смог вспомнить на следующее утро, о чем говорил вечером.

ГЛАВА 38

И голова крысы, и шея быка

После долгой холодной ночи под открытым небом Кошечка и Касанэ на рассвете отыскали покинутую хижину лесорубов. Своим ножом Касанэ срезала низкие стебли кустистого бамбука и устроила из них постель. Обессилевшие, промокшие и дрожащие беглянки легли на нее, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и проспали на этом ложе из листьев, пока солнце не поднялось выше деревьев.

Проснувшись, они отправились добывать еду. Кошечка не знала даже, с чего начать, но Касанэ повела ее к зарослям бамбука, перистые стебли которого поднимались над вершинами деревьев хурмы и кедров.

— Надо слушать пальцами ног. — Сосредоточенно сдвинув брови, деревенская девушка стала ощупывать ступнями жирную суглинистую почву между стеблями бамбука.

— Вот один! — Кошечка почувствовала своей босой ногой твердый конец бамбукового ростка. Она обрадовалась сильнее, чем ожидала, но удержалась от восклицания. Кричать было не только глупо, но и опасно: громкий звук нарушил бы покой этого зеленого, полного шелеста листьев, уголка.

Кошечка опустилась на колени в сухие листья и впервые в жизни стала копать землю ножом и руками. Она зачерпнула рукой немного черной грязи и растерла ее в ладонях. Потом поднесла ладони к лицу и вдохнула запах земли, похожий на запах плесени.

Когда Касанэ поняла, что не сможет отговорить свою госпожу от грязной работы, она объяснила ей, что «дети бамбука», которые уже показались на поверхности земли, слишком волокнистые и невкусные — пусть госпожа не занимается ими. Теперь деревенская девушка учила свою хозяйку, как находить ногами ростки бамбука, еще скрытые под землей.

— Дети бамбука будут нежными, потому что еще не столкнулись с грязью.

Касанэ разгребла ножом слежавшуюся землю, оголяя найденный Кошечкой побег, и срезала его там, где он сужался, прикрепляясь к корневищу.

— Побеги этого бамбука — его называют «Кандзан-сама» — хороши для еды в любое время года.

— Ты знаешь, что этот вид бамбука называют «Кандзан» в честь сумасшедшего поэта с Холодной горы? — спрашивая это, Кошечка запоминала, где и как Касанэ срезала росток в коричневой оболочке. — Поэт Кандзан всюду ходил со своим другом Найденышем, а у этого бамбука тоже есть пара.

— «Найденыши» — это те, что с кисточками? — спросила Касанэ, укладывая срезанный росток на кучку собранных перед этим побегов.

— Да.

— А почему эти стволы называют «метущими небо» — не из-за них? — Касанэ показала взглядом на нежные серебристые изнанки листьев, образовавших над ее головой шелестящий шатер.

— Думаю, да. — Кошечка откинулась на пятки и взглянула вокруг себя, на сотни тонких стволов. — Конфуций говорит, что без мяса люди худеют, но без бамбука они грубеют.

— Это правда, — пробормотала Касанэ.

Полые стволы с тонкими стенками были твердыми и блестящими. Словно какой-то великий мастер выкрасил их в темно-зеленый цвет, добавил мазки серебряных, изумрудных и пурпурных тонов и покрыл все это лаком. Гибкие стебли медленно и спокойно покачивались под легким ветром, который шуршал в листьях над головой Кошечки, и поскрипывали, словно тяжесть неба давила на них.

Касанэ подрубила ножом молодой стебель бамбука и обрезала его там, где он начал сужаться, примерно на высоте своих плеч. Потом вонзила лезвие в верхушку стебля и слегка ударила по рукоятке, толкнув нож вниз. Лезвие срезало тонкую полоску. Касанэ повторила эту операцию несколько раз, пока не получилась целая стопка лежавших одна на другой гибких стружек. Она свернула эту стопку в кольцо, накладывая один конец на другой, связала концы и надела кольцо на плечо. Ростки Касанэ собрала в подобранный кверху подол своей одежды. Кошечка вытерла руки полой своей куртки. У обеих беглянок одежда была забрызгана грязью после ночной схватки.

Путницы двинулись обратно к хижине дровосеков, навстречу шуму падающей воды.

Ручей, который они слышали, перепрыгивал через ковры пышного мха, обрызгивал их сверкающей влагой, скатываясь, как по ступеням, по растрескавшимся выступам черной гранитной скалы, из щелей которой торчали папоротники, и наконец падал в углубление скального основания горы, образуя небольшой пруд. Из этого пруда дровосеки отвели воду по бамбуковым срубам к располагавшемуся возле их хижины маленькому водоему, вырубленному в каменной толще. Из поросшего мхом конца последней трубы в этот искусственный резервуар постоянно стекала струя воды. Вода переливалась через край каменной чаши и уходила по руслу, которое сама пробила себе в скалистом склоне.

Хижина не имела окон и обветшала, но была просторной. Ее дощатые крыша и стены были покрыты вертикальными полосами кипарисовой коры, которые закреплялись уложенными горизонтально молодыми ветками. Через все помещение лачуги — от передней двери к задней — шла утоптанная земляная дорожка. В центре хижины находился очаг. Над углями, оставшимися с прошлых растолок, висел ржавый железный котел. Крюк, на котором он держался, был прикреплен к почерневшей от дыма потолочной балке и представлял собой обрубок ствола кедра — большой сук с отходящей от него веткой поменьше.

У боковых стен лачуги располагались два низких широких помоста из неструганных досок, на которых дровосеки спали.

Возле очага на полу возвышалась кучка корней лотоса и лопуха, водяного кресса, орехов и грибов, собранных Кошечкой и Касанэ в лесу. На одной хурме они обнаружили несколько зрелых золотисто-оранжевых плодов, чудом сохранившихся на голых ветвях, и Кошечка помогла Касанэ влезть за ними. Голодные беглянки съели плоды сразу же.

— Покажи мне, как добывать из бамбука огонь, старшая сестра. — Кошечка взглянула на солнце — оно уже поднялось над их головами. Значит, намного теплее, чем сейчас, сегодня уже не будет. — Пока еда варится, мы можем выкупаться и постирать одежду.

Вода, наполнявшая пруд, сбегала к нему с заснеженных горных вершин и почти не нагревалась на пути вниз. Погружение в холодную воду зимой считалось у религиозных аскетов одним из способов приближения к святости, но Кошечка выкупалась быстро, не желая, чтобы какой-нибудь бродящий по горам местный житель случайно застал ее голой.

Теперь госпожа и служанка сидели на самой нижней из трех бревенчатых ступеней, которые вели к двери хижины. Это место согревалось солнцем, но беглянки мерзли: их волосы были мокрыми, а влажная, недавно выстиранная одежда прилипала к спинам.

Касанэ вырезала из бамбука палочки для еды, и Кошечка сейчас доедала последний ломтик бамбукового ростка с бамбуковой оболочки, а крестьянка быстро и умело плела широкополую шляпу из тонких, как бумага, оболочек ростков и гибких бамбуковых стружек, которые она еще утром положила отмачиваться в пруд, придавив сверху камнем.

— Вы думаете, кто-нибудь может прийти сюда? — спросила она Кошечку.

— Не знаю, — ответила та.

Холодная ванна придала Кошечке сил. Она ощущала себя больше чем просто чистой. Она чувствовала себя так, словно оставила на грязном дворе в Мисиме не только свои немногие жалкие пожитки, но и худшую часть своего прошлого. Длинным тонким бамбуковым стеблем Кошечка принялась чертить на жирной поверхности утрамбованной земли символы.

— Простите меня за грубость, но что здесь сказано? — Касанэ отложила в сторону готовую шляпу и начала плести вторую.

Указывая палочкой, Кошечка прочла по слогам:

— Луна убывает, тень облака скользнула, была — и нет ее.

Эти стихи Кошечка прочла своей верной спутнице накануне ночью, чтобы утешить ее в темном и мокром от дождя лесу.

— Не окажете ли вы мне, недостойной, честь снова объяснить значение этих строк? — Касанэ не уставала снова и снова обдумывать стихотворение.

— Строки означают следующее: ты думаешь, что интерес твоего поклонника к тебе, возможно, уже убывает и его увлечение пройдет, как тень, скользнувшая по лицу луны. — Кошечка показала концом палочки в сторону Токайдо и невидимого отсюда суетного мира. — С мужчинами осторожность никогда не мешает, старшая сестра.

— Возможно, я никогда его больше не увижу.

— Человек не может управлять своей судьбой. Рукав касается рукава, потому что это суждено заранее.

— Что значит вот это? — Касанэ наклонилась и коснулась пальцем земли под первым символом.

— Способ написания называется «Омна-дэ» — «Женское письмо». Каждый символ обозначает один слог — часть слова. Эти три, — Кошечка показала на нужные знаки своим прутом — читаются как «убывает».

— Подумать только! — Касанэ неуверенно начертила пальцем на земле символ — получилось неумело, уродливо.

— Сильнее загибай этот конец внутрь, старшая сестра. — Кошечка положила руку на ладонь Касанэ и направила ее палец.

Касанэ смущенно хихикнула:

— Я слишком глупа, чтобы научиться этому.

— Без полировки ни один драгоценный камень не блестит. — Кошечка показала по частям, как чертится этот символ хираганы. — Попробуй снова.

Касанэ торопливо доплела вторую шляпу. Потом метелкой из листьев бамбука расчистила землю перед собой. Кошечка начертила там все сорок семь символов слоговой азбуки хирагана, и Касанэ принялась терпеливо заучивать их.

Глядя на свою спутницу, Кошечка понимала ее радость и восторг. Касанэ сейчас открывала, словно сундук с драгоценностями, великую сокровищницу письменности. Перед деревенской девушкой возникал новый мир.

Кошечка вспомнила, с какой страстью она сама в детстве училась письму. В то время десять дней между появлениями в доме ее матери сэнсэя — учителя каллиграфии — казались ей бесконечными. Уже за час до его прихода дочь князя Асано раскладывала и расставляла кисти, чернильный камень и баночки с водой на низком лакированном письменном столе, потом садилась за него и ждала учителя в большой, залитой солнцем комнате, выходящей в сад.

Комната была заставлена полками, на которых лежали книги. В нише — такономэ — висел свиток со стихотворением — один из нескольких, которые сменяли друг друга в соответствии с временами года. В честь учителя в курильнице, стоявшей у письменного стола на подставке из тикового дерева, всегда тлела особая ароматная смесь.

Теперь в ее родном доме живет кто-то другой. Чужие свитки висят в этой такономе. Книг больше нет. Но уцелело самое хрупкое — непрочное, как пузырек на воде, воспоминание об этой комнате и радостном нетерпении, которое Кошечка пережила в ней.

На уроках каллиграфии дочь князя Асано забывала обо всем, погружаясь в мир штрихов и изгибов, слушая немые голоса символов. В отличие от большинства девочек, она изучала и китайские иероглифы, которыми пользовались мужчины и ученые, и переносные значения каждого из тысяч значков, терпеливо вникая в связанные с ними понятия.

Даже в середине зимы, когда пальцы княжны Асано мерзли так, что она едва удерживала в них кисть, девочка сидела на татами весь час Козы и половину часа Обезьяны, поджав под себя одетые в таби ноги и держа спину идеально прямо.

Однажды она дрогнула — едва заметно наклонилась вперед, на едва уловимое мгновение. Но учитель, сидевший по другую сторону письменного стола, заметил это и с большим огорчением взглянул на ученицу.

— Молодая госпожа сегодня не готова учиться. — Он встал, шурша своими серыми шелковыми одеждами, печально поклонился и ушел. Маленькая княжна безутешно проплакала весь вечер. Больше она ни разу не покачнулась во время учебы.

«Сидеть в свете лампы перед раскрытой книгой и беседовать в мыслях с людьми прошлого — выше всех удовольствий», — вспомнила Кошечка любимое стихотворение своего учителя-каллиграфа. Она встряхнула головой, чтобы прогнать воспоминание об этой комнате — пусть оно подождет до тех пор, когда Кошечка сможет расслабиться.

— Старшая сестра… — окликнула она Касанэ, жалея, что прерывает ее урок. — Мы должны вернуться на дорогу.

— Может, нам лучше сегодня переночевать здесь? Мы могли бы всю ночь поддерживать огонь, чтобы отпугнуть чертей. — Хижина уже стала казаться Касанэ едва ли не раем. Словно родной дом.

— Как мне быть, как быть? Отвести домой и укрыть в горах свое старое тело! — прочла Кошечка строки сумасшедшего поэта с Холодной горы.

— Да, хорошо бы!

— Мы жили бы тут, как Кандзан и Найденыш… — На мгновение Кошечка позволила себе помечтать. — Две безумные подруги с этой горы.

— Да, вы правы, госпожа!

Кошечка вздохнула: эта мечта являлась искушением и для нее. Она тоже боялась дороги Токайдо и ее опасностей. Вернуться туда было все равно что снова окунуться в ледяную воду здешнего пруда. Кошечка позавидовала Кандзану с его хижиной на Холодной горе и вспомнила, как он описывал свой высокогорный приют.

Трудно объяснить.

Как высоко я живу.

Там, на деревьях,

Облака вместо листьев,

Дождь, подземные толчки.

— Дровосеки могут вернуться сюда, — наконец сказала Кошечка. — Ты можешь остаться здесь, старшая сестра. Так будет лучше для тебя. Но я должна идти дальше.

— Конечно. Простите меня за глупость. — Касанэ сгорала от стыда: она совсем забыла о том, что госпожу ждал на южном острове любимый.

Своей метелкой из бамбуковых листьев Касанэ стерла все, что было написано на земле перед хижиной. Кошечка в это время наполнила две бамбуковые фляги водой из трубки и заткнула их вырезанными заранее деревянными пробками. Одну флягу она отдала Касанэ, а другую привязала к своему поясу полоской из бамбука. Потом Кошечка надела шляпу, которую сплела для нее Касанэ. Завязку-полоску ткани, оторванную от подола одежды Касанэ, Кошечка скатала, продела под подбородок, потом пропустила в бамбуковые кольца, висевшие у нее под ушами. После этого она перекрутила завязку, чтобы та не скользила, и связала ее под нижней губой.

— Жизнь человека как гриб, что вырастает утром, — Кошечка низко надвинула шляпу, скрывая лицо, — она возникает на рассвете и увядает еще до темноты. Нам дан очень короткий срок, но за это время мы должны сделать все, что можем.

— Да, госпожа.

Кошечка опустила пояс на бедра, взяла свой посох, глубоко вдохнула и пошла по крутой тропинке, протоптанной дровосеками, вниз, к Токайдо.

В сумерках она и Касанэ шли мимо полей и крестьянских домов. Беглянки остановились отдохнуть под старой сосной у обочины дороги и стали смотреть на людей, которые торопливо пробегали мимо них, спеша оказаться под крышей до темноты. После одиночества в горах этот людской поток казался Кошечке чем-то фантастическим, словно она вошла в театр в середине представления.

Посреди дороги стоял нищий, выглядевший как горный отшельник: волосы и борода его были взлохмачены, одежда изрядно поизносилась. Он опирался на два костыля из веток с развилками на концах, которые поддерживали его под мышками. В развилки была подложена солома. Порванные и изношенные штаны нищий высоко закатал и подвязал, так что стали видны ноги, скрюченные и шишковатые, как сучья терновника. В ладонь, сложенную трубочкой, было налито масло, в нем плавал горящий фитиль. С сумасшедшим блеском в глазах отшельник читал сутры, фитиль горел, масло в голой ладони нагревалось все сильнее.

Кошечка задержалась. Она собиралась отдать свои последние деньги какому-нибудь бедняку, который явно терпит большую нужду, а не первому попавшемуся сумасшедшему, к тому же, возможно, и обманщику. Но ей поскорее нужно было избавиться от этих монет. Увертываясь от толчков носильщиков каго, Кошечка перебежала через дорогу, вынула из рукава двадцать медных монет и бросила в стоявшую в дорожной пыли чашу для подаяний. Нищий не прекратил петь, он даже ничем не показал, что заметил Кошечку или ее дар, зато за своей спиной она услышала испуганный вздох Касанэ.

— Их все равно было слишком мало, старшая сестра. Мы должны помнить о голове крысы и шее быка.

— О еде?

— Нет, — Кошечка улыбнулась, представив себе суп из головы крысы и шеи быка. — Мы должны перестать волноваться из-за частностей вроде того, что будем есть и где будем спать.

— Да, младший брат, — покорно согласилась Касанэ, но ее голос звучал неуверенно: ее желудок сильно требовал ужина.

— Великий мастер боя на мечах Мусаси писал, что когда мы обращаем слишком много внимания на частности, они загромождают наш ум. Нужно расширить свое сознание — думать сразу и о голове крысы, и о шее быка.

— Как скажешь, младший брат.

Кошечка повернулась лицом к западу, где на фоне последних пятен догоревшего заката был виден изящный конус — силуэт горы Фудзи, и зашагала дальше, к деревне Нумацу, следующей остановке на Токайдо. Через полчаса беглянки пересекли границу этого селения. Проходя мимо больших храмовых дорог, они жадно поглядели на них: за этой оградой усталых паломников ждали крыша над головой, горячая еда и забота.

— Мы не можем остановиться здесь: священники могут выдать нас властям, — сказала Кошечка. Шагая по освещенным улицам Нумацу, она внимательно изучала дорогу.

— В путеводителе сказано, что возле храма есть мост через реку Кисэ. Мы можем переночевать там.

Беглянки свернули на боковую улицу и вскоре увидели темную дугу на светло-сером фоне неба — нужный им мост — и несколько светящихся точек под ней — небольшие костры на сухом участке берега.

Кошечка и Касанэ слезли вниз, цепляясь за набитую большими камнями бамбуковую решетку, укреплявшую берег, и пошли по речному песку к кострам. Но когда они рассмотрели тех, кто, сжавшись в комок или прижимаясь друг к другу, укрывались под большими опорными балками моста, Касанэ в ужасе отшатнулась и подняла четыре пальца — «четвероногие животные».

— Хинин (нелюди)! — прошептала она страшное слово. Так называли отверженных, которые не считались даже рабами.

ГЛАВА 39

Нужда заставит

Кошечка сидела у костра, протянув к нему руки и ноги, чтобы согреться. Она сидела так уже довольно долго, но и теперь не могла сосчитать, сколько отверженных ютится у двух других костров, пылавших под мостом. Она видела очертания мелькавших вокруг огней темных фигур, но огромные деревянные опоры, поддерживавшие поперечные балки, мешали определить их количество. Сколько бы их ни было, Кошечка предполагала, что все они относились к презренной касте хинин — нелюдей.

Возле Кошечки сидела одна из отверженных. Хотя спутанные грязные волосы закрывали лицо женщины, было видно, что она молода.

Голод и лишения только подчеркнули ее красоту. Натянувшаяся на скулах кожа стала прозрачной, как воск. На плечах у несчастной желтела соломенная циновка из-под бочки для сакэ.

Одной рукой соседка Кошечки растирала сгорбленные плечи своего слепого деда, а другой прижимала к груди младенца, защищая его от тянувшего с реки холодного ветра. Малыш сосал грудь, которую она открыла, сдвинув набок ворот рваной бумажной одежды. Старший, тоже маленький, сын отверженной, одетый только в набедренную повязку, спал, свернувшись, на обрывке циновки, положив голову на колени матери. У обоих детей лбы были перепачканы в саже, чтобы злые духи принимали их за собак.

— Мой муж исчез пять дней назад. — Мать погладила спящего мальчика по густым волосам, подстриженным в кружок. — В канун Нового года нам нечем было заплатить ни нашему помещику, ни бакалейщику, не на что купить бобовой пасты и проса. В середине прошлого года, чтобы заплатить за дом, мы заложили последнее, что имели, — зонтик, чайник, мой единственный пояс, мерку для зерна и две миски.

Молодая женщина говорила легко и спокойно, словно ее несчастья были всего лишь мелкими неприятностями: иначе она показала бы, что слишком ценит себя и придает слишком много значения личным трудностям.

— В праздники наш очаг был холодным. Мы сидели в темноте, а все, кому мы задолжали, стучали в нашу дверь и кричали нам обидные слова в закрытое окно.

Лошадь простучала копытами по деревянному настилу над головами бродяг, этот стук отдался под мостом оглушительным грохотом. Молодая мать переждала, пока заглохнет шум, и продолжала:

— Хотя о малышах некому было позаботиться, я сказала мужу, что продам себя своднику, чтобы хотя бы наши дети не голодали. Но старший мальчик стал плакать и умолять, чтобы я не покидала его. Муж стал еще мрачнее. В ту ночь, пока мы спали, он тайком ушел из дома. Помощник управляющего просидел в чайном доме допоздна и шел оттуда пьяный. Муж подстерег его, оглушил и ограбил. На следующий день он вернулся домой и принес нам новогодние рисовые пирожки с приправой из лопуха, воздушного змея для нашего мальчика, новый зеленый пояс из конопляной ткани для меня, мешочек табака для деда и еще рисованное изображение Эбису-сама, чтобы поместить его в пустую божницу. Муж надеялся, что оно принесет нам богатство в будущем году. Мы веселились, но это продолжалось недолго: через час полицейские постучали в нашу дверь. Но все-таки мы хоть немного порадовались.

За последние два дня Кошечка почти не спала. Сейчас она держалась на пределе своих сил, и голова у нее кружилась от голода. Слушая трагический рассказ молодой матери, она чувствовала себя удивительно легкой, словно ее мясо, кости и кровь растворились в воздухе, а пустота заполнилась состраданием к отверженным, их горем.

Собственные воспоминания Кошечки о новогодних праздниках немного смягчили это чувство. Она вспомнила, с какой бешеной скоростью стучали костяшки счетов в том крыле дома, где служащий, присланный отцом, записывал приходы и расходы за год в большие счетоводные книги. Этот стук сопровождался веселым звоном — сборщики долговых расписок постукивали металлическими молоточками по весам, на которых отвешивали деньги. Их звон отмечал наступление Нового года, года без долгов.

Много дней перед праздником слуги толкли в больших чанах рис на вязкое тесто для новогодних пирожков. В те прошедшие новогодние праздники Кошечка объедалась каштанами, омарами и другими лакомствами этого времени года. Слуги в новых одеждах, подаренных ее матерью, украшали дом сосновыми ветками: те, что поменьше, подвешивали к карнизам, а большие ставили по обеим сторонам передних ворот, чтобы обеспечить долгую жизнь обитателям дома.

Однако Кошечке Новый год приносил не только радости. Паланкины торговцев и веселых гостей заполняли всю улицу за их воротами, но все эти люди с подарками и добрыми пожеланиями приезжали к соседям. Маленький дом ее матери, который выходил одним крылом в проулок и не бросался в глаза, навещало очень мало гостей, а соседние дома в канун Нового года ярко освещались сосновыми факелами, были полны смеха и беготни. Кошечке не с кем было играть в новогоднюю игру «удары колотушкой», кроме Ржанки, племянницы няни.

— И что случилось потом? — Кошечка встряхнула головой так, чтобы прояснить ум. Она устыдилась тех минут слабости, когда ей случалось жалеть себя.

— Моего глупого мужа судили, как положено судить преступников. Судья приговорил его носить красный пояс.

Касанэ беззвучно ахнула: красный пояс был страшной меткой. Те, на кого его надевали, считались исключенными из человеческого общества. Никто не имел права говорить с ними. Это было самым ужасным из всех наказаний. Казненный перед смертью мог хотя бы надеяться, что возродится в новом теле. Изгнанный из общества как бы умирал, но продолжал жить.

— Нам пришлось покинуть свой дом, — вздохнула рассказчица, — и деревню, где мы родились. Мы стали бездомными бродягами, — она снова вздохнула. — Лучше есть просо и пить воду в своем доме, чем пировать у других.

— Мне так вас жаль! — вырвалось у Кошечки. Она знала, что ее слова бесполезны, но не могла больше придумать, чем утешить несчастную.

Бездомных правительство не учитывало. Официально они не существовали, им негде было просить помощи. Эта молодая женщина не сделала ничего дурного, по крайней мере в своей нынешней жизни. Ее дети и дед тоже не были ни в чем виноваты. И все-таки они были жестоко наказаны. Так распорядилась судьба.

— Недуг бедности хуже четырехсот четырех болезней, — сказал старик.

— Почти год мы кормились подаянием, — продолжала женщина. — Мы спали под лодками на берегу реки и ели рыбьи внутренности, которые бросают собакам. В другие ночи мы спали в сосновом лесу, под мостом или под крыльцом какого-нибудь храма. Пять дней назад мой муж заработал несколько медяков — похоронил мертвеца. Я умоляла его не пить, но он все-таки истратил эти гроши на вино, с тех пор мы его не видели. Я обошла всю Нумацу, везде спрашивала о нем, но никто не знает, куда он пропал. Вы не встречали его? У него на щеке красное пятно, похожее на тыкву-горлянку.

— Нет, — ответила Кошечка, — мы его не видели.

— Если он не вернется завтра, мы — дедушка, дети и я — пойдем просить Каннон-сама в храме Киёомицу, чтобы она сжалилась над нами.

— Она обязательно поможет вам, — заверила Кошечка.

— Вы так думаете?

— Она ведь однажды помогла молодой женщине, которая верила в нее, — начала Кошечка. Кучи циновок у других костров зашевелились и придвинулись ближе: прятавшиеся под ними отверженные хотели расслышать рассказ. — В давние времена на вершине одной горы стоял алтарь милосердной богини Каннон, — заговорила Кошечка, гортанно растягивая слова, как полагалось сказителям. Такая манера превращала чтение старой байки в представление. — А в соседней долине жила с мужем молодая женщина, которая очень почитала Каннон-сама. Каждый вечер, закончив все дела, эта женщина ходила к алтарю и воздавала почести статуе богини. Мужу не нравились эти ночные прогулки: он заподозрил, что жена ему изменяет. Ревность грызла его душу, как крыса, и наконец он уже не мог терпеть. Он отнес свой меч к точильщику и попросил его заточить как можно лучше. Однажды вечером, когда жена ушла из дома, муж спрятался в темном лесу у дороги. Когда женщина возвращалась домой, ревнивец ударил ее мечом. Клинок глубоко вонзился женщине в плечо.

Края циновок откинулись, из-под них выглянули лица, окруженные черными всклокоченными волосами: отверженные сели прямо и жадно слушали Кошечку.

— Муж вытер кровь с меча и ушел домой, довольный тем, что наказал свою плохую жену и отправил ее на тот свет так, что в следующий раз она родится гораздо ниже на Великом колесе. Придя домой, он с удивлением увидел там жену, которую считал убитой. Муж взял фонарь, вернулся с ним на то место, где подстерег женщину, обнаружил на дороге капли крови. Ревнивец вернулся домой и спросил жену: «Ты не почувствовала ничего необычного, когда проходила мимо сосны с восемью сучьями, что растет у ручья?» — «Да, — ответила жена, — на мгновение моя кровь похолодела».

Кошечка понизила голос до хриплого шепота. Ее слушатели придвинулись, ежась от страха, ближе к приветливому огню костра.

— Когда муж утром пошел по тропе, он увидел кровавый след, который тянулся от раскидистой сосны в горы, к алтарю. У статуи Каннон-сама на плече появилась длинная трещина, точно на том месте, куда он нанес удар жене накануне вечером. — Кошечка выдержала многозначительную паузу. — Таков рассказ, и так он передается из уст в уста.

— Ма! Подумать только! — тихо заахали слушатели.

— Милосердная богиня заняла место верной жены и приняла удар на себя, чтобы спасти ее, — сказала молодая соседка Кошечки. Рассказ, кажется, утешил ее.

— Да, это так, — подтвердила рассказчица.

Все немного помолчали, потом заговорил дед молодой матери:

— Почему вы двое, такие молоденькие, оказались на дороге одни? — Он глядел на Кошечку, и его слепые молочно-белые глаза словно смотрели сквозь нее.

— Мы — сестра и я — дети бедных и любящих родителей, — заговорила Кошечка с той же отстраненностью в голосе, которую слышала у молодой матери, так, словно ее история произошла с кем-то другим. — Наши отец и мать вставали до зари и кончали работу глубокой ночью, чтобы прокормить нас. Наш отец был крестьянским выборным, его обязанностью было собирать налог с каждой пятерки и передавать собранное зерно старосте. Отец точно исполнил свой долг, но забыл взять у старосты расписку, что рис получен. На следующий день староста заявил, что не получил ни коку зерна и что будто бы наш отец украл рис. Отец доказывал, что невиновен, умолял старосту снять позор с его доброго имени, но все было напрасно. Пока мы во дворе вместе с матерью молотили то небольшое количество риса, которое у нас осталось после того, как мы отдали четыре коку из каждых пяти в уплату налогов, отец взял веревку, перебросил ее через потолочную балку на кухне, один конец привязал к столбу, другой обвязал вокруг своей шеи, встав на ведро, и оттолкнул ведро ногой. Когда стемнело и мы вернулись домой, мы нашли отца мертвым в петле.

Касанэ вытирала глаза рукавом. Она знала, что рассказ выдуман, но все равно плакала.

— Наша мать лишилась ума от горя, — печально вздохнула Кошечка. — Она обрила голову и исчезла из дома.

Кошечке было тяжело лгать людям, чьи беды так велики, но у нее не оставалось выбора. В конце концов, ее отец и в самом деле был предан и убил себя, а мать обрила голову и стала монахиней.

— Мы дали обет обходить все храмы, пока не найдем ее.

— Да поможет вам Амида Будда, — тихо пожелала молодая мать. Она протянула мнимому брату и сестре маленький сверток из оболочки бамбука.

— Я берегла эту еду на утро, но мы можем опять попросить милостыню. — Она увидела, что Кошечка готова запротестовать, и добавила: — Это святое пожертвование, ваша честь.

Паломник не мог отказаться от того, что ему благочестиво жертвовали, как страннику по святым местам. Со слезами на глазах Кошечка поклонилась и приняла сверток. Потом развернула его, достала жареный хрустящий рисовый пирог и дала половину Касанэ.

Самый опасный с виду из гревшихся у костров мужчин опустился перед Кошечкой на колени и поклонился ей. Его куртка была изношена и порвана, из дыры торчала клочьями ватная подкладка.

— Примите в знак благодарности за рассказ о Каннон-сама, вставшей на место верной жены. — И он подал рассказчице небольшой цилиндрический сверток — стопку медных монет в обрывке грязной бумаги.

— Спасибо! — Кошечку так тронула доброта этого человека, что она едва не потеряла дар речи: мужчина не просто отдал ей деньги, когда у него самого почти ничего не было, но и не высыпал ей в ладонь без обертки, как нищей. — Благослови вас Амида, — тихо и ласково поблагодарила она. — Когда вы будете в пути, пусть ни один ветерок не шевельнет сосны. Пусть все, кого вы встретите, будут вежливы и щедры. Пусть паромщики не берут с вас лишнего. И пусть дети и слепые будут в безопасности одни на дороге.

Кошечка сняла свой дорожный плащ и накрыла им спящего мальчика.

— Моя сестра устала, — сказала она. — Мы собираемся лечь спать. — И положила молодой матери в руку гребень, одну из немногих вещей, оставшихся у нее после бегства из Мисимы.

— Вы слишком добры к нам, недостойным, ваша честь, — ответила молодая мать, но улыбнулась, кутая сына в плащ. Потом принялась расчесывать волосы гребнем. — Оясуми-насай (спокойной ночи), — тихо пожелала она дарительнице.

Кошечка подошла к Касанэ, которая пыталась улечься поуютнее на голой холодной гальке. Свой рваный бумажный плащ служанка расстелила для Кошечки, но госпожа сделала ей знак лечь на подстилку, а сама легла на бок сзади нее — спиной к реке и лицом в ту сторону, откуда могли появиться люди Киры. Кошечка повозилась, устраиваясь, и плотнее прижалась к спине, бедрам и ягодицам верной спутницы. Она положила свой посох вдоль тела Касанэ, чтобы в случае опасности можно было легко схватить его, протянув руку вперед. Свободную половину плаща беглянка натянула на себя и Касанэ так сильно, как могла, но холодный ветер с реки все равно задувал под плащ, и ноги Кошечки были холодными как лед.

Какое-то время она лежала, опустив голову на локоть согнутой правой руки, обняв левой рукой бедро Касанэ, и слушала журчание лизавшей камни воды. Шаги ночного прохожего, гулко отдававшиеся под сводами моста, встревожили ее. Когда шаги затихли вдали, беглянка немного успокоилась. Видно, какой-то гонец спешил со срочным донесением через темную ночь.

— Тебе не кажется, младший брат, что мы лежим слишком близко к воде? — спросила Касанэ, глядя на лунные блики, вспыхивающие на покрытой рябью поверхности реки. Раздался всплеск, Касанэ вздрогнула.

У деревенской девушки были причины бояться каппа — водяных бесов, голых и пахнущих рыбой: считалось, что по ночам они выходят на берег, воруют дыни и огурцы. Кроме того, они похищают женщин, могут высосать кровь и внутренности лошади через ее задний проход или утащить в воду человека и утопить его.

— У нас нет огурцов, старшая сестра. Или ты прячешь их под одеждой? Боишься, что каппа начнут их искать? Вот здесь и вот здесь? — Она пыталась ущипнуть Касанэ, та засмеялась и стала уворачиваться от пальцев Кошечки.

— Не надо смеяться над каппа-сама, — тихо попросила служанка, — это их сердит.

— А ты когда-нибудь видела каппа?

— Я нет, но много лет назад мужчина и женщина из моей деревни видели одного.

— И как он выглядел?

— Как обычно и выглядят каппа: маленький, зеленый, нос длинный, голова как тарелка, а на спине панцирь, как у черепахи.

— Где же они его видели?

— Жена самого зажиточного тогда человека нашей деревни была очень красива. Однажды ночью, сидя в отхожем месте, она почувствовала, как чья-то рука дотронулась до ее ягодицы.

— Вот как! Каппа схватил ее в нужнике?

— Ну да, — хихикнула Касанэ. — Но женщина была дочерью оставшегося без господина самурая и шутить с ней не стоило. Она закричала «Негодяй!» и увидела убегающего человечка, маленького и волосатого. На следующий день женщина снова пошла в отхожее место, но взяла с собой маленький меч. Когда нахал снова схватил ее за то же место, она отрубила ему руку. Он завопил от боли и кинулся прочь. Женщина принесла отрубленную кисть своему мужу.

— На ней были перепонки между пальцами?

— Да. Муж сказал жене, что этот каппа, наверно, влюбился в нее. Он оставил обрубок руки у себя и стал ждать. На следующий вечер каппа пришел к этому человеку и стал умолять, чтобы тот вернул ему руку. Муж отдал кисть водяному, но сначала заставил его подписать клятвенное обещание никогда не вредить жителям Сосновой деревни.

— Он сдержал обещание?

— Да. Говорят, что потомки этого человека до сих пор хранят эту бумагу среди свитков, оставшихся от предков. Но дети все-таки побаиваются водяного. Поэтому каждый раз, подходя к реке, они говорят: «Господин каппа, мы из Сосновой деревни, не шутите с нами, пожалуйста». — Касанэ замолкла и молчала так долго, что Кошечка решила, будто она заснула. — Вы такая красивая, госпожа, — наконец прошептала деревенская девушка. — Будьте осторожны, когда ходите кое-куда.

— Я всегда буду ходить в отхожее место с оружием, старшая сестра. — Кошечка погладила Касанэ по волосам. — Мне жаль, что я не нашла лучшего места для ночлега, — тихо сказала она.

— Тут уж ничего не поделать. Когда нужда заставит, птица садится на любую ветку.

Касанэ прижалась к Кошечке.

— Доброй ночи, — пожелала она.

— Доброй ночи.

ГЛАВА 40

Торговая дарованиями

Кошечка специально выбрала спокойный уголок на многолюдном дворе главного храма Нумацу. Она поставила свой самодельный столик возле маленькой двери в боковой стене храма. Этой дверью так давно не пользовались, что ее оплели лозы винограда кудзу. Храмовая кухня недавно сгорела, и настоятель назначил этот день для приема пожертвований на ее восстановление. Толпы верующих из Нумацу и из деревушек, разбросанных вокруг на расстоянии нескольких ри, сходились к храму. Некоторые крестьяне тянули за собой тачки, полные зерна, а их жены, многие с младенцами на спинах, подталкивали эти повозки сзади. Другие несли в храм мотки веревок, узлы на бамбуковых шестах и рулоны ткани.

Как обычно, возле толпы собирались продавцы чая, колобков, вееров, плетеных изделий из ивовых прутьев, страшных масок из папье-маше и бумажных птиц. Сбор пожертвований превратился в оживленную ярмарку.

— Твой рот больше сковороды! — произнесла Кошечка очередную реплику. Она произносила по слогам, отрывисто и гортанно, бессмысленные угрожающие слова, играя в «грубом» стиле кабуки. Так как артистка исполняла сразу две роли, ей приходилось двигаться из стороны в сторону над столиком, составленным из двух перевернутых бочек и положенной на них доски.

Чтобы подчеркнуть важность момента, Кошечка слегка стукнула рукой по одному из двух дубовых брусков, лежавших перед ней на доске. Затем сделала паузу и стала ударять то по одному, то по другому бруску. Резкие щелкающие звуки ударов, похожие на звуки трещотки, становились все чаще, и наконец артистка стала выбивать из деревяшек бешеную дробь. Этот шквал звуков означал, что сейчас наступит важный момент действия.

Кошечка оставила в покое бруски, вытянула правую руку перед собой, напрягла ее и сжала в кулак. Левая рука артистки лежала на конце палки, засунутой Кошечкой за пояс и изображавшей меч.

Артистка выставила вперед левую ногу, поставила ступню пальцами вверх, повернула круговым движением голову, положив ее на правое плечо, скосила правый глаз в сторону воображаемого противника и замерла на месте. Она пародировала знаменитую позу Итикавы Дандзюро. В комической сценке, которую представляла Кошечка, драматическая имэ была не к месту, и поэтому пародия выглядела еще смешнее.

— Этого мы ждали! — крикнул кто-то обычную зрительскую похвалу актерам кабуки. Зрители покатывались со смеху, приманивая к артистке новых людей в ущерб ее соседям-конкурентам.

Кошечка оторвала широкую полосу от подола черного бумажного плаща Касанэ и повязала ее вокруг головы. Другой такой же длинный лоскут скрывал нижнюю часть ее лица.

Такие маски были не редкостью: их носили все, кому приходилось таиться. Лица закрывали разбойники, но то же делали и влюбленные, чьи встречи были запретными, и священники, и самураи, когда посещали веселый квартал. Кошечка знала множество рассказов — романтических, комических, трагических и жутких, — которые полагалось читать в маске.

Сейчас она изображала парочку бестолковых грабителей из старинного фарса «Образованные разбойники» и дошла до того места, где они напали друг на друга.

Кошечка отвернулась от своих зрителей, обхватила одной рукой шею, а другой обвила бок и ухватилась пальцами за спину выше поясницы.

— То, как мы боремся грудь в грудь, должно быть, прекрасно выглядит со стороны!

Рассказчица изгибалась и раскачивалась из стороны в сторону, словно ее руки принадлежали кому-то другому и она боролась с этим человеком.

— Если мы оба умрем, никто не расскажет об этой героической сцене! — крикнула она через плечо. — И кто сообщит нашим женам, как мы достойно погибли?

— Мы можем оставить им записку! — ответ Кошечка прорычала низким гортанным голосом второго разбойника. — Как ты на это смотришь?

— Мы не можем им ничего написать. — Кошечка яростно боролась сама с собой. Теперь хохот зрителей стал таким громким, что на него сбегались люди из дальних углов храмового двора.

— Давай посчитаем «один, два, три» и на счет «три» разожмем руки — оба сразу.

Глотатель мечей и фокусник сердито поглядывали на конкурента. Слепой музыкант, игравший на лютне, изящно поклонился в пустоту и ушел искать спокойное местечко.

Кошечка не хотела привлекать излишнего внимания. Она намеревалась только заработать несколько медяков, чтобы купить еды на день. Самое большое, на что она надеялась, — это выручить столько деньжат, сколько нужно, чтобы заплатить паромщику за переезд через реку Кано.

Касанэ тоже не сидела без дела: она выклянчила у одного из лавочников бамбуковый ковш и теперь ходила по двору, собирая подаяние. Кошечка знала, что просить милостыню дело и достойное, и благородное, но ненавидела это занятие. Она подозревала, что старая поговорка «кто три дня пробыл нищим, уже не может остановиться» — верна. Кошечка предпочла дать представление. Конечно, это была тоже форма нищенства, причем недостойная и неблагородная, и Кошечка предполагала, что Мусаси не одобрил бы ее.

В «Книге почвы» Мусаси сожалел о всеобщей склонности к «торговле своими дарованиями» — ему не нравилось, что люди превращают талант в товар. Но он имел в виду тех, кто рекламировал свои школы боевых искусств, тех, кто с помощью былых заслуг извлекал прибыль. Кошечка торговала только своей сообразительностью. Она вырезала маску ножницами, которые «прошли с ней семь падений и восемь подъемов», как говорилось в старой поговорке, сложила столик из материалов, которые подобрала на строительной площадке у сгоревшей кухни, и принялась за дело. Теперь она жалела, что добилась успеха, — он привлекал внимание.

Кошечка еще больше жалела бы о своей удаче, если бы знала, что среди зрителей находится ронин из Тосы.

Он пришел сделать пожертвование храму и при этом осторожно выяснить, не просились ли здесь на ночлег паломники — молодые крестьяне, брат и сестра. Теперь Хансиро стоял, не замешиваясь в толпу зрителей, за высоким, поросшим мхом каменным фонарем, слушал рассказчицу и ждал.

Хансиро тоже переоделся, но не для того, чтобы обмануть Кошечку, — он знал, что это невозможно, а для того, чтобы меньше бросаться в глаза. На голове у него красовалась синяя головная повязка, завязанная под подбородком. Оделся ронин как якко — княжеский военный слуга самого низкого разряда: широкая бамбуковая шляпа, набедренная повязка, короткий сборчатый передник и подпоясанная куртка. Озорной ветер задирал подол этой куртки, оголяя мускулистые ягодицы.

Длинный меч Хансиро завернул в циновку, висевшую у него на спине, короткий меч оставил за поясом, а боевой веер спрятал под курткой. Свои немногие пожитки воин нес в маленьком узелке, подвешенном к посоху.

Хансиро сумел выудить у писца с заставы имена, стоявшие в подорожных княжны Асано и ее спутницы, но он знал, что должен действовать осторожно. Вспугнуть княжну Асано значило вызвать стычку, которая могла обернуться плохо для всех участников.

Госпожа Кошечка продолжала с удивительным мастерством прорубать себе путь через ряды врагов, умудряясь при этом оставаться неузнанной. По словам осведомителей, которых Хансиро имел в дорожной управе Мисимы, на дороге появилась опасная пара грабителей — молодой крестьянин и его сестра. Два дня назад на дешевом постоялом дворе они напали на пятерых самураев из Эдо и победили их.

Разбойники избили пятерых мужчин до бесчувствия и сбросили их в овраг. Самураи отделались переломами костей и ушибами. Когда власти стали спрашивать пострадавших, те стали отвечать на вопросы чиновников с поразительной уклончивостью, поэтому местный судья оставил их под стражей до выяснения обстоятельств дела.

Сама схватка происходила под покровом ночи, но побежденных вытаскивали из оврага множество свидетелей с фонарями. Несмотря на это, Хансиро с огромным трудом заставил себя поверить в то, что Кошечка вместе с сообщницей-крестьянкой одолели пятерых воинов Киры.

Что бы ни случилось на задворках дрянной ночлежки, княжна Асано явно усложнила жизнь враждебному князю. У Киры, наверно, начался запор от страха. Подумав об этом, Хансиро мысленно улыбнулся.

— Спасибо всем, — Кошечка закончила представление и поклонилась. Медяки посыпались ливнем. Женщина отошла в сторону, дожидаясь, пока последняя монета упадет на доску, потом принялась собирать их. Ее зрители, одобрительно гомоня, отошли к фокуснику, выпускавшему пчел изо рта.

Загораживаясь от Кошечки каменным фонарем и пятясь, Хансиро отошел назад, повернулся на пятке, обутой в соломенную сандалию, и скрылся в толпе.

Теперь он знал, каким голосом Кошечка говорит, изображая Хатибэя из Сосновой деревни в провинции Кадзуса.

Ронин из Тосы зашел в маленький веселый квартал, располагавшийся у храмовых ворот, чтобы выпить чаю, дать успокоиться быстро бьющемуся сердцу и обдумать свой следующий шаг.

— Хатибэй… — Касанэ поставила свой ковшик на бочку. В нем было тридцать семь медных монет. Она раскраснелась и часто дышала. — Я видела его!

— Кого? — Кошечка, сидевшая на перевернутой бочке, не сдвинулась с места, но придвинула к себе посох и внимательно всмотрелась в бурлящую толпу, пытаясь разглядеть врагов.

— Того молодого человека, паломника! Пожалуйста, напиши для меня стихотворение.

Кошечка отсчитала несколько драгоценных медяков и подала их Касанэ: в конце концов, любовь важнее еды.

— Купи немного чернил, кисть вот такой толщины, — она подняла вверх мизинец — и два листа бумаги. Бумагу бери сорта хонсё, если сможешь найти. — Кошечка добавила денег, чтобы хватило на бумагу высшего сорта: Касанэ это заслужила. И кроме того, всякое любовное чувство заслуживает почитания, кто бы его ни испытывал — знатнейший или самый низкий из людей.

Касанэ умчалась за покупками.

— Простите за грубость, — проговорил мелодичный хрипловатый голос с сильным осакским акцентом, и бледная изящная рука положила на неоструганную доску рядом с медяками, которые считала Кошечка, две серебряные монеты, называвшиеся «капельками», в надушенной бумаге цветы лаванды. — Вас интересует работа?

Кошечка взглянула вверх и увидела очаровательную белую маску: изогнутый дугой нос с горбинкой и высокой переносицей, нарумяненные щеки и маленький, словно сжатый рот, алый, как мак, и нарисованный с полным безразличием к подлинным контурам губ. Зубы незнакомца были выкрашены в черный цвет, брови сбриты, а вместо них нарисованы посреди лба новые — тонкие, как трехдневная луна. Перед Кошечкой стоял оннагата — актер, исполняющий женские роли.

Его покрытые черным лаком гэта были в целый сяку высотой. Одет актер был в неподпоясанный плащ из толстой шелковой парчи, которая на первый взгляд казалась черной, но на свету оказывалась темно-пурпурной — цвета «черной стрекозы». На этом поле были вышиты огромные серебряные с золотом стрекозы. Сверкающая зеленая с золотом подкладка закатанного, подбитого ватой и утяжеленного грузами подола волочилась бы в пыли, если бы не высокие гэта. Таби актера, белые, как журавлиный пух, облегали ноги, словно вторая кожа. Две длинные булавки с нефритовыми головками прикрепляли к уложенным в сложную прическу волосам шарф цвета лаванды, прикрывавший верхнюю часть головы и спускавшийся до бровей. Шарф скрывал то обстоятельство, что на макушке красавца был выбрит большой круг, как требовало правительство от актеров, игравших женщин. Исполнителя женских ролей сопровождали шедшие сбоку от него носильщик сундуков, слуга с трубкой и табаком, пять простых слуг, почти невидимых под грудами пакетов, и ученик, также накрашенный и одетый в алый наряд придворной девицы.

За спиной актера волновалась толпа поклонниц. Провинциалы редко видят представителей светского общества Восточной и Западной столиц, и здешние жители обычно удовлетворяют свои культурные запросы, читая журналы о новостях театральной жизни, набитые сплетнями о нравах обитателей столичных веселых кварталов. Они изучают дешевые гравюры, изображающие знаменитых актеров и куртизанок, и жалуются, что моды доходят до них уже устаревшими.

Провинциальные любительницы театра сжимали в руках шкатулки с письменными принадлежностями: каждая надеялась, что изысканный оннагата напишет стихотворение на веере или на экземпляре театрального путеводителя, называвшегося «Три чашки сакэ в дождливую ночь». Они подробно обсуждали шепотом последние изменения в прическе актера, вычисляли ширину его парчового пояса, покрывавшего грудь. Они пытались понять, что передают на языке узлов огромные, уложенные в несколько слоев складки банта, которым этот пояс был завязан на животе в манере изысканных куртизанок.

— А что это за работа? — недоверчиво спросила Кошечка: она не хотела поощрять человека, желающего купить любовные ласки мальчика.

— Ну, конечно! — Актер раскрыл веер и со смешком прикрыл им лицо. — Я так увлекся вашей игрой, что забыл все правила хорошего тона. Мое имя Хасикава Хадусэ, но я предпочитаю, чтобы меня называли моим сценическим псевдонимом — Стрекоза.

Актер смахнул веером отсутствующую пыль с огромных стрекоз, вышитых на ткани его плаща.

— Наша труппа сейчас гастролирует по стране, и нам нужны сильные ребята — помогать с декорациями и костюмами. Как тебя зовут, если мой вопрос не слишком груб?

— Хатибэй, — невнятно пробормотала Кошечка, — из провинции Кадзуса.

— Итак, таинственный господин Хатибэй в очень уродливой маленькой маске! — Стрекоза попытался приподнять веером нижний угол лоскута бумаги, закрывавшего лицо и грудь Кошечки. Она откинулась назад и повернула голову ровно настолько, чтобы ускользнуть от веера.

— Ах ты, деревенский скромник! Стесняешься? — лукаво усмехнулся Стрекоза. — Я велю директору нашего театра ожидать тебя. Мы остановились в комнате для гостей возле келий монахов.

Актер сделал едва заметный жест, и носильщик сундуков подал ему чернила и кисть. Пользуясь своим сундучком как письменным столом, Стрекоза написал на своем веере стихотворение и подал его Кошечке. Хор поклонниц завистливо охнул.

Начало сезона

Отмечают по прилету

Красной стрекозы.

— Покажи это нашему постановщику, он примет тебя.

Стрекоза поправил шесть воротников своих многослойных одежд, открывая выбритый белый затылок, его ученик торопливо раскрыл солнечный зонт. Актер был высокого роста и, стоя на своих гэта, возвышался над толпой, словно каланча средних размеров. Его молодой помощник прилагал много усилий, удерживая зонт над головой учителя.

Ходить в сандалиях высотой в сяку было трудно даже опытному человеку, и поэтому Стрекоза небрежно опирался на плечо своего ученика. Двигаясь через плотную толпу, актер покачивал стройными бедрами — пользуясь техникой «текучего шага» куртизанки на прогулке. И так же, как куртизанка, мастер сцены никому не уступал дорогу.

Окружавшая актера толпа поклонниц расступалась, давая своему кумиру пройти, потом смыкалась и тянулась за ним. На солнце темные шелковые одежды Стрекозы переливались неброскими, но сочными красками. Длинный, гибкий и сверкающий, он действительно походил на стрекозу, затесавшуюся в отряд кузнечиков. Касанэ залюбовалась им, раскрыв рот от изумления и восторга.

— Ты что, собираешься зарабатывать на жизнь так же, как вон тот олух? — спросила ее Кошечка, кивком указав на фокусника.

— Что? — Касанэ переключила внимание на свою госпожу.

— Ты что, собираешься выпускать пчел из этой уродливой дыры под носом?

Касанэ закрыла рот и покраснела.

— Если хочешь найти себе мужа, надо учиться хорошим манерам.

Касанэ опустила голову.

— Ворона не станет белой, даже если ее мыть целый год, — печально вздохнула она.

— Возможно, ворону и нельзя отмыть, но мы можем покрасить тебя белой краской. А к тому времени, когда твой поклонник поймет, что ты не белая цапля, он уже будет любить тебя за твою душу.

— Он здесь, рядом, — сказала Касанэ, покраснев. — У прилавка того забавного господина, который продает чай.

Касанэ опасалась, что молодой человек уйдет до того, как она успеет передать ему письмо, и еще больше боялась, что он не уйдет. Она торопливо разложила на доске письменные принадлежности — кисть, бумагу, ковшик с водой и маленькую бамбуковую трубку с жидкими чернилами.

— Забери эти вещи и снова расставь по местам, — сказала Кошечка. — Держи их в руке так нежно, словно это яйца колибри. Опускай их легко и медленно, как опускается лист в безветренный день. Воспитание человека видно по тому, как он обращается с предметами.

Кошечка была не совсем бескорыстна, повышая статус своей спутницы на ярмарке невест. Если Касанэ подарит свои чувства достойному мужчине, Кошечка сможет продолжить путь одна, не опасаясь подвергнуть опасности неопытное, ни в чем неповинное существо, то есть, по сути дела, развязав себе руки.

Касанэ украдкой бросала взгляды на прилавок продавца чая, а Кошечка в это время записывала сложенные раньше стихи:

Луна убывает,

Тень облака скользнула,

Была — и нет ее.

Когда чернила высохли, Кошечка свернула бумагу простым, немного вышедшим из моды, но со вкусом выбранным способом. Это означало, что письмо посылает бережливая и здравомыслящая нетронутая девушка, верная старым традициям. Кошечка вложила письмо во второй лист и сложила бумаги несколько раз — так, что получилась узкая полоска. Эту полоску Кошечка обвязала плоским узлом и сухой кистью провела вдоль складок его чернильную линию.

— Зачем ты это делаешь, младший брат? — спросила Касанэ.

— Чтобы письмо не прочли посторонние. Если кто-нибудь развяжет узел, он не сумеет завязать его точно так, как было раньше, и чернильная линия будет разорвана.

— Ма (подумать только)! — ахнула Касанэ, приходя в отчаяние: она никогда не научится таким хитростям.

— Сорви мне плеть кудзу со стены, — попросила Кошечка.

Когда Касанэ исполнила ее желание, Кошечка подровняла концы лозы ножницами и обернула вокруг письма. Хорошо продуманные движения Кошечки были невыносимо медленными.

— В давние времена, — рассказывала Кошечка, возясь с письмом, — одна принцесса полюбила одного князя, и он ответил ей страстной любовью. Их страсть была велика, но они держали свое чувство в тайне, дабы черви не источили доброе имя дамы.

Кошечка пришлепнула ладонью концы лозы, чтобы та не размоталась.

— Когда принцесса умерла, страсть князя превратилась в лозу винограда кудзу и обвилась вокруг могилы принцессы. Так об их чувстве стало известно, и рассказ об этом передается из поколения в поколение.

Кошечка осмотрела дело своих рук. Первое стихотворение, обернутое виноградом, связанным с легендой о пылкой страсти, было слишком откровенным обещанием любви. «В дороге стыд отбрасывают прочь», — подумала Кошечка. И чем скорее Касанэ убежит со своим поклонником, тем лучше для всех.

— Что мы будем делать теперь? — спросила Касанэ.

Кошечка отрезала ножом небольшой кусок тонкой бамбуковой жерди и вложила в получившийся обрезок письмо, раздвинув стенки его тем же ножом.

— Как он сегодня одет?

— Та же одежда паломника и черные обмотки. И еще короткий плащ из чесучи, в белую и синюю полоску. И у него родинка во внешнем углу левого глаза.

Кошечка поискала взглядом в ярмарочной толпе подходящего посланца. Содержание письма и почтальон должны соответствовать друг другу. Она поманила к себе девочку лет семи, которая тащила на спине привязанного ремнем младенца. Эта невинная малышка будет хорошо контрастировать с лозой кудзу.

Увидев письмо, вложенное в бамбуковую палочку, девочка сразу поняла, чего от нее хотят: так обычно передавали записки.

— Пять медных монет за то, что ты отнесешь это молодому господину в одежде паломника, который сидит у чайного лотка. Но сделай это после того, как мы уйдем.

— Да, ваша честь.

— Идем, старшая сестра, — Кошечка подкинула на руке пакетик с деньгами, полученными от Стрекозы. — Как только я договорюсь с одним попрошайкой с речного берега о работе, мы пойдем к торговцу поношенной одеждой: в таком виде, как сейчас, ты не можешь привлечь поклонника.

Касанэ действительно выглядела оборванкой. За последние несколько дней судьба отнесла ее далеко от родного берега по морю бед, и одежда паломницы перенесла эти беды вместе с хозяйкой.

Сама Кошечка выглядела не лучше своей служанки, но это обстоятельство ее не волновало: чем более поношен и испачкан ее наряд, тем надежнее он ее скрывает и тем спокойнее у нее на душе.

По-прежнему пряча лицо под маской, беглянка прошла мимо барабанной башни и главного храма на задний двор монастыря к низкому зданию, где размещались гостевые комнаты и кельи монахов. На террасе ее остановил недоверчивый послушник: Кошечка выглядела ходячим питомником блох, и ее маска только усугубляла впечатление.

Кошечка хотела было просить послушника вызвать к ней кого-нибудь из труппы театра, но тут на ее глаза попалось нечто любопытное. Она кивком указала на груду дорожных сундуков, которые лежали возле боковой двери.

— Из какого города эта труппа? — Кошечка узнала эмблему, но крестьянский парень Хатибэй вряд ли мог быть столь образован.

— Это знаменитый театр Накамуро-дза из Эдо!

— Правда? А кто управляет театром?

— Знаменитый Накамура Ситисабуро, кто же еще. Лучший исполнитель «мягких ролей» в Восточной столице!

ГЛАВА 41

Заостри двойное зрение

То, что глава театра оказался старым знакомым Кошечки, заставило ее изменить свои намерения. С Ситисабуро она должна увидеться наедине. Чтобы добиться такого свидания, надо одеться получше. Низко надвинув бамбуковую шляпу и держа посох в руке, Кошечка повела Касанэ в лавку торговца поношенной одеждой, стоявшую как раз поблизости от ворот храма.

Беглянки сняли сандалии, раздвинули синие короткие занавески и шагнули с улицы на покрытый татами пол-помост лавки. Хозяин и приказчики весело приветствовали уважаемых покупательниц. Один из приказчиков принялся готовить путницам чай. Кошечка закурила трубку. Другой служащий раздул веером угли в фарфоровой жаровне, чтобы согреть прохладное помещение: фасад лавки был открыт.

— Я не достойна такой доброты, младший брат, — робко прошептала Касанэ.

— Достойна! — Кошечка показала рукой на ворох женских одежд: — Выбирай из этого что хочешь.

Потом Кошечка осмотрела мужские наряды. Все они были примерно одного размера, так что с этим проблемы не возникало. Но хозяину пришлось несколько раз посылать мальчиков на склад, прежде чем Кошечка сделала выбор.

Касанэ не привыкла, чтобы ее обслуживали другие люди. Слезы блестели в глазах дочери рыбака, когда она шепнула Кошечке:

— Я никогда ничего не покупала для себя.

Кошечка поняла чувства подружки. Огромное разнообразие поношенных крестьянских тряпок казалось Касанэ невероятной роскошью.

Чтобы сэкономить деньги, Кошечка поначалу хотела взять в лавке одежду только до следующего утра и вернуть ее после того, как она встретится с Ситисабуро, а Касанэ, хотя бы ненадолго, ослепит своего молодого человека. Но она изменила решение, когда увидела, каким нежным светом засияло лицо Касанэ при взгляде на жалкие товары торговца обносками. Кошечка попросила жену хозяина унести прокатные вещи и принести одежду получше, предназначенную для продажи. Материя этих костюмов слегка выцвела и воротники немного истерлись, но заплат, слава Амиде, на них не было.

За «капельки» Стрекозы Кошечка купила своей верной служанке и подружке темно-синие крестьянские штаны, серые обмотки, черные таби и подбитую ватой верхнюю куртку из темно-синей хлопчатобумажной ткани с рисунком в виде больших белых хризантем. Мысленно прикинув стоимость этих одежд и присовокупив к ней прокатную плату за свой наряд, Кошечка добавила к облачению Касанэ пояс в оранжевую и желтую клетку.

На оставшиеся медяки она приобрела две новые пары соломенных сандалий и два больших хлопчатобумажных платка для узлов. Хозяин лавки отошел в отделенный низкой перегородкой угол, где стоял его стол, чтобы взвесить монеты и занести в приходо-расходную книгу вырученную сумму. Пока он занимался этим, Кошечка и Касанэ переоделись за ширмой в задней части магазина.

Кошечка помогла Касанэ низко завязать пояс на бедрах и подобрать сзади подол куртки вверх, как это делают мальчики. Потом причесала Касанэ под «чайную метелку».

В таком виде Касанэ выглядела просто восхитительно, и она была теперь одета по последней моде женщин Эдо. Кошечка не сомневалась, что поклоннику ее спутницы этот наряд понравится. А поскольку в труппах кабуки женщинам было запрещено участвовать, а тем более появляться в гостевых комнатах монастыря, то в одежде мальчика Касанэ станет меньше бросаться в глаза.

Когда довольные покупательницы вышли из лавки, хозяин, его жена и все приказчики и мальчики со склада кричали им вслед: «Спасибо за долгую благосклонность к нам!» Вступая на территорию храма, Касанэ едва могла сдержать восторг. Она делала вид, что снимает с рукава волоконца ваты, чтобы иметь предлог дотронуться до ткани, которая в дневном свете стала словно бы мягче, а краски ее сделались ярче.

Кошечка снова повязала голову полоской черной бумаги и надела маску, закрывавшую рот и нос. Маска вряд ли будет бросаться в глаза среди театральных костюмов, а Кошечка в ней чувствовала себя в относительной безопасности. Кроме того, беглянка не хотела, чтобы Ситисабуро сразу узнал ее: глава театра мог указать ей на порог, даже не выслушав. В конце концов, актер с лихвой расплатился с ней за прошлое и теперь ничем ей не обязан.

Кошечка и Касанэ до заката просидели, свесив ноги, на краю террасы монастырского общежития. Когда тот же послушник пришел наконец за Кошечкой, она оставила Касанэ ожидать ее в сумерках и вошла в дом.

В коридорах здания царили прохлада, темнота и покой. Стены здесь были с аскетической строгостью отделаны вишневым деревом. Доносившееся издалека пение священников словно очищало воздух, не оставляя в нем ни одной нечистой мысли, точно так же, как послушники не оставляли ни одной пылинки на полах и стенах помещений. Каждое утро несколько служек, подобрав подолы, становились шеренгой нога к ноге, сгибались в поясницах и пробегали по коридору, прижимая к полу влажные тряпки. Так они полировали паркет до блеска.

Когда Кошечка вошла в полную людей комнату Ситисабуро, актер любовался отрубленной человеческой головой, стоявшей перед ним на круглой деревянной крышке коробки. Голова возвышалась над несколькими листами толстой бумаги, в складки которой была насыпана смесь рисовых отрубей и золы, впитывавшая кровь. Бритая верхняя часть бутафорской головы была окрашена в фиолетовый цвет, словно кожа ее потемнела от внутренних кровоизлияний. Выкатившиеся глаза смотрели неподвижно, словно остекленели в момент смерти.

— Как тебе это нравится? — Ситисабуро одной рукой ухватил голову за волосы, удерживая ее на подставке, а другой поднял крышку, показывая свое приобретение Кошечке.

— Она весьма похожа на вас, ваша честь.

— Действительно похожа! — Ситисабуро поворачивал крышку, изучая свою деревянную копию со всех сторон. Потом он поднял резной шедевр и взглянул на его нижнюю поверхность. Там виднелись искусно вырезанные и прорисованные разрубленная кожа, обвисшие концы перерезанных мышц и сухожилий, хрящи позвоночника и гортани.

С сияющей улыбкой актер повернулся к юноше в парадной одежде — черных хакама и плаще-xaopu, — который сидел перед ним на коленях, раздвинув ноги и положив руки на бедра.

— Ваш хозяин настоящий гений, голова выглядит так убедительно, что на нее станут слетаться мухи. Я уже слышу их жужжание. И мастер вырезал ее из адамова дерева, а не из хурмы.

— Для величайшего только наилучшее, почтеннейший господин, — низко поклонился молодой посыльный. — Хозяин нижайше просит извинить его за то, что заставил вас ждать. Я торопился изо всех сил.

Посыльный осунулся и выглядел измученным: два дня и ночь езды в тряском паланкине плохо подействовали на его пищеварение, а к руке, постоянно цеплявшейся за свисавший с крыши паланкина ремень, только-только стала возвращаться чувствительность.

— Твоего хозяина вряд ли можно в чем-то упрекнуть: я уехал из столицы внезапно — меня позвала дорога.

Ситисабуро лукавил. Он покинул Эдо из-за серьезных неприятностей, точнее, просто убежал. Люди князя Киры вернулись в театр. Они не решились применить болезненные способы убеждения: пытать такую знаменитость, как Ситисабуро, означало вызвать скандал, а как раз скандала князь Кира пытался избежать любыми способами. Но эти наглецы вскользь упомянули о любовной связи актера с одной госпожой из свиты супруги сёгуна. Ситисабуро признался шантажистам, что обнаружил пропажу костюма священника, но убедил их, что не встречался с беглянкой.

На одиннадцатый и двенадцатый месяцы года театры обычно все равно закрывались: в это время жители Эдо готовились к новогодним празднествам и не имели времени для легкомысленных развлечений. Театральные труппы, пользуясь этими днями затишья, репетировали новые постановки. Ситисабуро счел этот момент подходящим, чтобы удрать из столицы.

Актер вернул деревянную голову посыльному резчика, тот завернул ее в большой кусок шелка и бережно погрузил в надушенную цилиндрическую коробку, помеченную эмблемой изготовителя.

— Вы привезли эту вещь как раз вовремя: сегодня мы начинаем репетировать «Месть братьев Сога». Этой головой мы потрясем публику в последней сцене.

Ситисабуро поднял крышку коробки и еще раз полюбовался приобретением, затем посыльный перевязал упаковку красными шелковыми шнурами.

Актер удовлетворенно улыбнулся и кивнул своему помощнику.

— Этот господин проводит вас в комнату нашего постановщика, — сказал Ситисабуро посыльному, — и тот позаботится, чтобы такой шедевр хранился со всей необходимой бережностью.

Когда муляж унесли, Ситисабуро переключил внимание на Кошечку. Беглянка сидела перед ним на коленях, развернувшись под таким углом, который выражал должное почтение. Она низко поклонилась и положила на татами веер Стрекозы. Если бы Ситисабуро был один, беглянка могла бы открыться ему тут же, но глава театра Накамура-дза редко наслаждался одиночеством, помощники суетились вокруг него так же, как и на сцене.

Один из них после каждого движения актера поправлял его многослойную шелковую одежду, другой наливал чай, третий подносил трубку, четвертый держал наготове бумагу и кисть, чтобы записывать изречения великого человека, а пятый натирал чернила. Шестой просто находился поблизости, готовый исполнить любое его поручение.

А вокруг к тому же сновали слуги. Они вносили в комнату письма, пакеты, цветы и маленькие подарочные бочонки сакэ и тут же убегали за новыми.

— А, так вот ты какой — таинственный мальчик из Кадзусы! — Ситисабуро непритворно улыбнулся, подцепил веер Стрекозы концом своего веера и вернул изящный предмет Кошечке.

— Хосикава говорит, что у тебя есть некоторые способности. — Кошечка почувствовала облегчение и прилив нежности к актеру: наконец она видит перед собой знакомое приветливое лицо.

— Ваша честь, я всего лишь глупый рыбак, которого судьба унесла далеко от родного берега.

Кошечка знала, что Ситисабуро занимается любовью с партнерами обоих полов: ей было известно, что в Эдо он посещал женский веселый квартал и веселый квартал с мальчиками. Теперь она решила использовать это обстоятельство, чтобы остаться с актером наедине.

Маска не мешала ей увлечь Ситисабуро. Наоборот, она давала беглянке определенные преимущества: такому пресыщенному лакомке загадочность покажется приятной приправой. Кошечка с самым невинным видом раскрыла веер Стрекозы, но глаза ее подарили Ситисабуро обольстительный взгляд. Положение под углом, занятое из почтения, позволило ей слегка повернуть голову и взглянуть на актера искоса. Это была хорошо продуманная соблазнительная поза.

— Мне кажется, я тебя видел раньше. — Ситисабуро понял, что его соблазняют, и это ему нравилось. — Где мы могли встречаться?

— Простите меня за грубость, ваша честь, но думаю, что нигде. Мой господин, — последнее слово Кошечка слегка подчеркнула, ровно настолько, чтобы намекнуть на неофициальную близость, — отправился в Исэ и взял с собой меня и мою сестру. Но он отправился в путь к далекому берегу: кровоизлияние в мозг унесло господина из этого, подобного горящему дому, мира. Врач сказал, что оно произошло из-за неумеренности в наслаждениях. Теперь мы пытаемся дойти до святого алтаря одни.

Кошечка обернула пальцы концом головной повязки. Этот жест выражал горе, но мог означать и приглашение к любви.

У Кошечки это движение выглядело сладострастным.

— Твой хозяин оставил тебя без гроша, и ты теперь на мели, так?

— Да, ваша честь.

— И теперь, как я понял, ты хочешь стать театральной знаменитостью?

— Нет, ваша честь, — Кошечка опустила свои сияющие глаза и снова подняла их.

Этот взгляд всегда срабатывал, он подействовал и теперь. Одна из нарисованных бровей Ситисабуро поднялась, выдавая его восхищение. Актер сделал глубокий вдох, его пухлая грудь раздалась, словно наполняясь мужской силой.

— Я никогда бы не решился даже мечтать о том, чтобы осквернить своими грязными ногами подмостки, на которые ступает человек с таким божественным даром, как у вас. — Кошечка поклонилась так низко, что ее все еще обернутый черной бумагой лоб коснулся татами. — Я такой неуклюжий недоумок, что мой пояс постоянно развязывается.

Кошечка услышала громкий шорох втягиваемого ноздрями воздуха — помощники актера неодобрительно засопели. Ситисабуро улыбнулся: дерзость вступления ему понравилась. Кошечка продолжала сидеть, глядя в пол, пока писец и слуги не покинули комнату. Последний из них, выходя, убавил фитиль в напольной лампе и накинул на нее ночной ажурный колпачок из резного дерева.

Полумрак и тени, которые отбрасывали вокруг узоры абажура, сделали еще привлекательнее немного зловещую маску Кошечки и подчеркнули черты лица Ситисабуро, сделав его менее жирным и обрюзгшим, словно стирая с него следы, оставленные временем и неумеренными наслаждениями. Шуршание его шелковых одежд будило чувственные желания. Сама темнота, казалось, была пропитана любовными флюидами.

Вошел послушник со столиком-подносом, уставленным горшочками с крышками и всем необходимым для чаепития. Он заменил полупустую коробочку с табаком, раздул угли в жаровне и спросил:

— Прикажете приготовить постель?

— Да, будь добр, милый. — Ситисабуро снял крышки с горшков и посмотрел, что находится в каждом. Он обнаружил в них только овощи и отварное просо — обычную пищу буддийских священников, но если и был разочарован, то не показал этого.

— Прикажете передать массажисту, что вам понадобятся его услуги?

— Я очень устал после долгого дня пути и предпочел бы, чтобы меня не беспокоили. — Ситисабуро защемил палочками для еды серый мягкий ломтик маринованного баклажана и протянул его Кошечке.

— Попробуй, этой закуской славится здешний храм.

— Не желаете ли еще чего-нибудь? — спросил послушник и поклонился. Бритая кожа его черепа блестела и, контрастируя с темнотой, казалась совсем белой.

«Только одного: чтобы меня не беспокоили, — подумал Ситисабуро. — Одиночество дешево, но его не купишь ни за какие деньги».

— Вы все были очень добры. Пожалуйста, передайте мою благодарность уважаемому, — сказал он вслух.

Когда мальчик встал на колени в коридоре и задвинул за собой дверь, Ситисабуро долго сидел молча и глядел куда-то мимо плеча Кошечки, дожидаясь пока большой бронзовый колокол храма закончит свой вечерний напев.

— Где ты, твоя сестра и твой покойный хозяин останавливались на ночь, Хатибэй? — спросил наконец актер.

— В бедных гостиницах, ваша честь. Большинство из них — грязные места, где останавливается простонародье. Но я могу заверить вас, что у меня нет ни блох, ни вшей, ни чирьев.

— Даже последний нищий может приклонить голову на подушку в придорожной гостинице, если наберет достаточно денег, чтобы заплатить за ночлег, — тут Ситисабуро вздохнул. — Но мне запрещено останавливаться в общественных местах. Правительство, видишь ли, боится, что мой вид заразит всех мечтами о роскоши.

Ситисабуро сделал знак Кошечке приступить к еде, но она вежливо отказалась. Ее тронула забота Ситисабуро. Однако она подумала о Касанэ. Крестьянка сидит сейчас одна во дворе монастыря, голодная, замерзшая. Она боится привидений, людоедов и чертей, которые прячутся в темноте под террасой и вот-вот накинутся на нее с наступлением ночи. Лучше поторопиться.

— Значит, только поэтому вы остановились здесь, ваша честь? — спросила Кошечка, притворяясь, будто не знает закона сёгуна об актерах.

— Вот именно, — Ситисабуро выпил чашку супа из перебродившей бобовой пасты. — Монахи пускают нас, сирых, к себе. А мы в благодарность заманиваем дурачков в их ханжеские сети и, кроме того, жертвуем большие суммы, наполняя их сундуки. Но, увы, этот храм не из тех, что пахнут мясом и рыбой. Здесь священники не лезут из кожи вон, чтобы оказать любезность чревоугодникам и любителям плотских радостей. Здесь нет сговорчивых монахинь, которые избавляют мужчину от усталости после долгого путешествия по пыльной дороге. — Ситисабуро устало вздохнул. — Я, конечно, мог бы пойти в веселый квартал, но это неудобно: поклонники тут же узнают меня и начнут так шуметь, что нарушат общественный порядок.

— Возможно, один из молодых красивых послушников утолил бы ваши желания? — спросила лукаво Кошечка.

— Мальчики из храмов относятся к любовным ласкам как к религиозной обязанности. — Ситисабуро доел последний ломтик баклажана, вынул бумажный платок из лежавшего рядом кошелька и аккуратно вытер рот. Потом актер свернул грязную бумажку в крошечный шарик и спрятал ее в рукав: оставлять за собой мусор считалось неприличным. — Они начали меня утомлять.

— Простите меня за грубость, ваша честь, но, конечно, они сдерживаются только оттого, что преклоняются пред вашим величием.

— Ты так думаешь? — Ситисабуро умело притворялся спокойным, но Кошечка знала, что он приходит в восторг при мысли об объятиях в темноте с молодым таинственным любовником, скрытым под маской.

Кошечка представила себе то, что возникает сейчас в воображении актера, — крепкие, гладкие бедра мальчика, стройные и тугие ягодицы, упругие под нажимом пальцев. Плоские, мягкие ядра, которые трепещут в сжимающей их руке, словно желая выскользнуть из ладони. И маленький вздрагивающий «предмет», который так сладко поглаживать и ласкать языком. Молодая женщина почти жалела, что сейчас так сильно разочарует своего старого друга, хотя надеялась, что Ситисабуро придет в восторг от опасного приключения, которое получит взамен, и это утешит его.

Когда знаменитый актер помог Кошечке бежать из Эдо, он рассчитался с ней за прошлое. Теперь она окажется у него в долгу, и это не радовало молодую женщину: принять ласки мужчины означало ограничить свою свободу, но она понимала, что лучше расплатиться сейчас. Значит, сегодня ночью у нее будет еще одно дело.

Кошечка выпрямилась и, оставаясь на коленях, придвинулась к Ситисабуро так близко, что услышала его дыхание: оно стало тяжелым от влечения, в нем даже послышались свистящие нотки. Она чувствовала запах алоэ, которым актер надушил рукава, и маринованной редьки, которой он очистил нёбо.

Когда Ситисабуро положил тяжелую руку Кошечке на плечо и игриво потянул ее за пояс, соблазнительница сорвала маску и улыбнулась.

— Заостри свое двойное зрение, старый друг, — тихо сказала она. — Случается так, что ловишь одну рыбу, а попадается другая.

Актерский дар Ситисабуро был действительно велик, он сумел остаться невозмутимым.

— Я не таков, как ясноглазый Мусаси из легенды, — сказал он, приняв полную достоинства позу довольного собой человека. — Я, как и ты, умею разыгрывать людей.

— Мне нужна работа, Сити-сан, — заявила Кошечка и кокетливо дотронулась веером до его груди.

— Работа! — пробормотал актер. — Не говорите нелепостей, милая госпожа: из шелковой парчи не получается половая тряпка.

Струи дождевой воды стекали с балок моста и с громким плеском ударялись о бамбуковое ограждение берега. Касанэ подняла фонарь, чтобы Кошечка могла разглядеть лица людей, сгрудившихся у костров, раздуваемых ветром. Кошечка не узнала никого.

— Вы не видели тут слепого старика и молодую женщину с двумя детьми? — спросила она.

— Они ушли сегодня после полудня, — ответила какая-то старуха, лицо которой пересекала резкая тень от соломенного колпака на голове.

— Вы не знаете, куда они отправились?

— Не больше, чем о том, где гуляет сегодня ветер, поднимавший пыль вчера на дороге! — отозвалась старая нищенка враждебным тоном, даже не взглянув на вчерашнюю соседку. Доброе чувство, объединившее прошлой ночью под этим мостом товарищей по несчастью, исчезло. Теперь Кошечка стала этим людям чужой, она не мокнет под дождем без приюта. У нее есть зонт от дождя, новый соломенный плащ, и, очевидно, ее ждет где-то сухая постель.

Беглянка убедила себя, что она не нарушит порядок будущих воплощений молодой матери, если подарит ей узелок еды и три серебряные монеты, завернутые в бумагу, которые лежали сейчас под ее харамаки — повязкой на животе. Деньги она отделила от той суммы, которую ей подарил Ситисабуро, и хотела пожертвовать несчастной женщине и ее семье.

Кошечка привыкла считать, что щедрость к обитателям дна жизни — это сделка: покупка в кредит чьих-либо обязательств, будущей поддержки, расположения или милости Небес. Но сейчас дочь князя Асано обнаружила, что радость делать подарки, не рассчитывая на ответную плату, отзывается в сердце гораздо сильнее, чем удовольствие от получения дара.

Когда Кошечка поняла, что молодая мать ушла, не дождавшись ее помощи, чувство горечи было таким сильным, что женщина едва смогла сдержать его. Глубокими вздохами она остановила плач, готовый вырваться из груди. Потом подняла выше соломенный плащ, закрывая от дождя шею, ниже надвинула на лицо шляпу, открыла зонт и вышла под ливень. Холодные струи дождя, которые ветер бросил ей в лицо, остудили горячие слезы на щеках.

ГЛАВА 42

Стая воробьев

Представление, которое труппа Ситисабуро давала в городке Камбара, шло под открытым небом. Роль стен театра играли бамбуковые щиты, покрытые большими соломенными циновками. Стоя за кулисами подмостков, установленных перед дверью храма, Ситисабуро смотрел на разгороженный двор.

Спектакли театров кабуки часто сопровождались буйством публики. Ситисабуро носил на свои икрах доказательство всплеска эмоций зала — маленькие фиолетово-синие синяки. Зрители из «давильни», разгорячившись, стали щипать знаменитого актера за ноги, когда он в роли злодея — князя Кудо — подошел слишком близко к краю сцены.

Несмотря на такие своеобразные свидетельства успеха, Ситисабуро чувствовал себя неуверенно перед этой публикой. Люди, сидевшие на временно покрытых навесами помостах по обеим сторонам сцены, выглядели вполне прилично. Конечно, тут удивляться нечему — это были дорогие места. Те же, кто купил билеты за десять мон — крестьяне, слуги и приказчики, — располагались в трех центральных отделениях загородки — «давильне», большом нижнем и заднем — «галерее для глухих». Они сидели на охапках травы или на взятых напрокат толстых и жестких соломенных подушках, похожих на обрезки татами. Эти зрители сегодня, кажется, были возбуждены сильней, чем всегда.

Большинство зрителей-крестьян прежде никогда не видели представлений кабуки: их хутора отстояли слишком далеко от Киото, Эдо и Осаки. К тому же правительство запрещало сельским жителям посещать театры. Власти считали, что театральные представления, отвлекая крестьян от похвальных занятий, вскружат им головы мечтами о красивой жизни. Крестьяне начнут маслить волосы и перевязывать их бумажными шнурами вместо соломенных жгутов. Они захотят иметь зонты, цирюльников, общественные бани и лавки ростовщиков. И все это непременно приведет к ослаблению страны. Но, как и большинство запретов, вывешиваемых на правительственных досках, этот запрет нарушался все чаще и чаще.

Новоявленные театралы подзывали продавцов, которые через плотную толпу катили свои тележки с завтраками в коробках, чаем и сакэ. Поглощая приправленный уксусом рис и сырую рыбу, зрители обменивались слухами, обсуждали спектакль и кричали слова поощрения находившемуся на сцене Стрекозе.

Ситисабуро заметил, что в зале сегодня чаще, чем обычно, мелькают чашечки с сакэ и сотю — крепким самогоном из батата. Крестьяне пили больше, чем всегда, и отчаянно веселились.

— Народу много, — пискнул постановщик, крутясь вокруг Ситисабуро: огромные, укрепленные каркасом рукава костюма князя Кудо мешали ему смотреть в зал. — Нам будет трудно уносить «трупы» после последней сцены.

— А сколько тараканов? — спросил Ситисабуро.

— Всего лишь около двадцати, и все — родственники настоятеля. Большинство зрителей заплатило за вход, — ответил постановщик. Он поклонился и поспешил прочь — отчитать молодого автора пьесы, который вообразил, что его замысел важнее идей ведущего актера. При мысли о том, до какой степени дошло моральное разложение общества, если в нем зарождаются такие нелепые, перевернутые понятия о театре, постановщик сокрушенно покачал головой.

Но у Ситисабуро имелись сейчас другие причины для волнения. «Мальчики Дандзюро из передних рядов сегодня будут стоять на ушах», — подумал он.

Когда молодые парни из простых напивались, они начинали подражать «грубому стилю» игры своего кумира Итикавы Дандзюро. Иногда эти упражнения переходили в драки, и полицейским приходилось растаскивать драчунов за волосы.

Десять дней назад Дандзюро заболел, поэтому Ситисабуро был вынужден взять некоторые из его ролей и копировать чужой стиль.

Знаменитый актер «мягкого стиля» предполагал, что его соперник выздоровел, но продолжает делать вид, что болен, чтобы, оставаясь в Эдо, продолжать тайную любовную связь с молодым стражником.

Ситисабуро знал, что человек, жалующийся на свою судьбу, просто невежа, но ему все-таки совсем не нравилось играть злодея. «Мягкий стиль» романтических героев импонировал ему гораздо больше. На белую пудру актер нанес несколько круто спускавшихся со лба синих, черных и красных линий — грим «грубых персонажей». Эти линии должны были заострить толстый вздернутый нос Ситисабуро, провалить толстые щеки и утяжелить подбородок, преобразив его добродушное лицо в уродливую и страшную маску злодея. Злой взгляд князя Кудо не надо было имитировать, он получался сам собой, отражая настроение корифея сцены.

Хотя пятеро мужчин поддерживали подол его многослойной одежды и огромные, как два щита, рукава, костюм все же отягощал Ситисабуро. Актер сделал знак, и один из помощников подставил ему под зад высокий табурет, чтобы Ситисабуро мог сидеть, но из зала казался стоящим. Актеры часто пользовались этим приемом, когда хотели отдохнуть во время продолжительных сцен.

Будь все в порядке, Ситисабуро сейчас дремал бы в маленькой комнате для одевания, которую отгородили для него занавесками, но сегодня он не мог позволить себе расслабиться: он должен был посмотреть, как пройдет дебют княжны Асано. Она выступала в танцевальной интермедии между актами «Мести братьев Сога», и приближался ее выход.

Несмотря на утреннюю прохладу, пот выступил у актера на лбу — вдоль краев медной основы огромного парика, на которой была укреплена прическа в форме рогов. Ситисабуро сделал еще один едва заметный жест, и рука с полотенцем протянулась к нему и аккуратно промокнула капли над бровями.

Руководитель театра Накамуро-дза имел серьезные причины потеть от волнения: предложив княжне Асано остаться в театре, он пошел на огромный риск. Самое меньшее — ему могут вынести порицание за то, что он позволил женщине работать в своей группе. А если откроется, что опальный гений сцены приютил беглянку, театр закроют навсегда, а его самого сошлют в такие места, где некому будет оценить его талант. Но риск всегда опьянял Ситисабуро. Он не мог просто-напросто дать княжне Асано нужные ей деньги и сказать, чтобы она убиралась ко всем чертям, чего она, кстати, скорее всего, и ожидала. Под грозной маской знаменитого актера скрывалось лицо усталого человека, выражение которого, в свою очередь, маскировало нежную душу. Он не мог позволить Кошечке сражаться со всеми опасностями, подстерегающими ее на Токайдо, в одиночку, если не считать помощи глупой молоденькой крестьянки, к которой княжна, непонятно почему, так сильно привязалась. Кроме того, в труппе Ситисабуро не хватало людей, и глава театра был рад любому надежному человеку.

Актер не боялся, что Кошечка сделает ошибку и подведет его — тут не было причин для беспокойства. Стрекоза прав: Хатибэй отлично умеет перевоплощаться и оказался на редкость понятливым учеником. Перед представлением «деревенский мальчишка» репетировал всего несколько часов, но какой уверенной и изящной походкой идет она сейчас к «двери для трусов» — к выходу на сцене, предназначенному для музыкантов и рабочих сцены.

Кошечка пополнила собой отряд курого — «черных людей» — помощников тех, кто на сцене обслуживает актеров и заботится о том, чтобы весь реквизит находился на своих местах. Конечно, зрители не оценят ее труда — она для них так же невидима, как тень. Начинающую артистку от макушки до кончиков таби закутали в черный костюм. Ее лицо закрыли черным покрывалом. Черный цвет означает небытие, значит, Кошечка перестала существовать для зрителей театра.

Когда новая помощница Ситисабуро, пригнувшись, шагнула через низкую дверцу на заднюю половину сцены, ее сердце сильно заколотилось. Она обогнула трех сидевших кучкой певцов, прошла позади флейтиста, музыканта, игравшего на сямисэне, и трех барабанщиков, которые не замечали ничего вокруг, поглощенные своей игрой.

Дальше начиналась сцена. Она была небольшой, но Кошечке ее пространство показалось огромным, пустым и очень высоким. Хотя на другом конце сцены танцевал Стрекоза, Кошечке, начинающей артистке, представлялось, что все глаза публики устремлены на нее. С бьющимся сердцем она присела на корточки в указанном ей месте и стала ждать своей очереди вступить в танец.

Стрекоза изображал застенчивую фрейлину, которой приказали отрепетировать танец льва. Оставшись наедине с маской, лежащей на подставке, девушка начинает танцевать. Сначала она движется неуверенно, но магическая сила маски постепенно начинает действовать на нее, и фрейлина все чаще и чаще смотрит в сторону львиной головы. Наконец она подходит к подставке, опускается на колени и берет маску в руки. Несколько раз девушка щелкает челюстями маски для пробы, потом, держа маску перед собой, начинает двигаться в такт звукам флейты, сямисэна и голосам певцов.

Понемногу львиная голова начинает управлять молодой женщиной. Движения Стрекозы, сначала робкие, становятся все более уверенными и мощными. Фрейлина в отчаянии пытается сбросить с себя тяжелую маску, но не может, и маска начинает вести ее по сцене.

Талант Стрекозы околдовал Кошечку точно так же, как маска льва очаровала фрейлину. Дебютантка так увлеклась гибкими, сильными движениями артиста, что чуть не пропустила момент, когда должна вступить в действие сама. Встрепенувшись, Кошечка взяла в руку лежавший рядом с ней гибкий длинный прут с висевшей на конце его бабочкой из ярко-красного шелка, сделала глубокий вдох и медленно встала. Ведя бабочку перед собой, черная фигура начала свой простой танец — контрапункт к сложному танцу Стрекозы.

Хансиро находился в зрительном зале и был так же околдован Кошечкой, как она Стрекозой. Он стоял, скрестив руки на груди, в задней части «галереи для глухих», возле «крысиных ворот», то есть главного входа в театр, под башенкой с барабаном. Свой длинный меч ронин вынул из циновки и вернул на обычное место за поясом, а зонт и железный веер держал наготове.

Ронин из Тосы уже выделил из публики семерых сидевших в разных углах зрителей, которые, судя по всему, являлись слугами Киры. Должно быть, они подкупили осведомителя в храме, а тот узнал, что Кошечка находится здесь, и предупредил их. В любом храме находились люди, готовые за известную мзду утащить даже храмовый колокол. Хансиро знал это по собственному опыту: один такой проныра разнюхал и для него, какую роль Кошечка будет играть сегодня на сцене.

У одного из слуг Киры рука болталась на перевязи. Это был, скорее всего, кто-то из незадачливых самураев, восставших со дна оврага за ночлежкой для паломников в Мисиме. Хансиро решил, что пострадавшего привели сюда для того, чтобы он опознал Кошечку, когда ее схватят.

Несмотря на приближение опасности, Хансиро не сводил глаз с гибкой и быстрой маленькой фигурки в черном. Глядя на танцующую с прутом Кошечку, он подумал, что роль бабочки, дразнящей льва, ей очень подходит: эту роль она хорошо играла и на жизненной сцене.

Барабаны зарокотали громче, звуки сямисэна стали тревожными. Маска в руках Стрекозы то взлетала, то падала — лев гнался за бабочкой, качавшейся на конце гибкого длинного прута. Аккорды делались все мощнее, застучали деревянные бруски, барабаны терзали слух. Напряжение становилось невыносимым. В этот момент оглушительно ударили трещотки, означавшие перерыв в действии. Стрекоза повернулся к зрителям спиной, отбросив ненужную маску, а Кошечка снова села на корточки и стала незаметной.

Двое других курого подошли к Стрекозе. Каждый потянул за один из шнуров, скреплявших плечевые швы его женского платья. Бледно-лиловый шелковый наряд с рисунком в виде облаков и прыгающих мартышек превратился в кусок ткани и скользнул на пол. Один из помощников актера развязал широкий пояс, который также упал к его ногам.

Под одеждой фрейлины скрывался наряд цвета крови дракона, разрисованный огромными золотыми языками пламени и серебряными зигзагами молний. Еще один помощник снял со Стрекозы парик, а двое других заменили его буйной белой гривой, концы которой легли на подмостки. Один из курого поднес Стрекозе зеркало, и актер, не уходя со сцены, за несколько мгновений изменил свой грим.

Когда Стрекоза вновь повернулся лицом к публике, перед ней возникла не маска, нет, перед ней возник ее разъяренный дух — лев. Толпа вышла из себя от восторга.

— Ты играешь так же хорошо, как твой отец! — закричали зрители. — Этого мы и ожидали!

Кошечка едва слышала эти вопли. Она и Стрекоза двигались, словно связанные туго натянутой невидимой нитью. Снова и снова танцовщица уводила бабочку из-под носа у льва. Она дразнила хищника вновь и вновь. Взбешенный лев стал трясти своей длинной гривой так, что белые пряди заметались вокруг его головы, хлеща воздух.

— Солнце мое! Свет моей жизни!.. — Зрители сходили с ума.

Когда Стрекоза загнал наконец Кошечку за кулисы, зал разразился овациями. Зрители из передних рядов швыряли под ноги знаменитости цветы, выкрикивая имя кумира. Знатные посетители с помостов-лож читали стихи в честь великого таланта.

Незаметные среди беснующейся публики слуги Киры один за другим стали подбираться к сцене. Их приседающие движения напомнили Хансиро строку из старинного стихотворения: «Стайка воробьев шумно ссорится».

Держась на расстоянии, воин из Тосы двинулся за ними. Эти семеро явно хотели напасть на Кошечку за сценой. Они просчитались: Кошечка пробыла там недолго — ей предстояло ассистировать актерам в последнем акте знаменитой эпической пьесы о братьях Сога. Касанэ, тоже переодетая мальчиком, чтобы не вызывать пересудов, подала своей госпоже полотенце. Та подняла черное покрывало и с наслаждением вытерла потное лицо. Сердце Кошечки трепыхалось, как лягушка, — от усталости и волнения.

— Ты видела своего паломника? — спросила она Касанэ.

— Да! — Глаза деревенской девушки блестели от счастья. — Он сидит возле сцены. Он снова прислал мне стихи. — Касанэ прижала руку к тому месту на талии, где за поясом лежало письмо молодого человека.

— Мы прочитаем их после спектакля.

Кошечка вернулась на сцену через ту же низкую «дверь для трусов» и опять присела на корточки возле кулис. Шум в зале уже затихал.

Во время танца толпа зрителей казалась Кошечке одним шумным пятном. Теперь, выполнив самую сложную часть своих обязанностей, беглянка могла спокойно разглядеть публику. И первым, кто бросился ей в глаза, был Хансиро.

— Бурей-моно (наглый болван)! — пробормотала Кошечка. Обнаружив в зале Хансиро, она не удивилась, увидев стоящих по обеим сторонам сцены его дружков — слуг князя Киры. Ей не трудно было распознать своих врагов: самураи подобрали полы курток и завязали рукава, готовясь к нападению. Кроме того, многие мелкие детали одежды и манера носить головные уборы выдавали в них жителей Эдо.

Кошечка узнала человека со сломанной рукой и преисполнилась уверенности, что еще несколько слуг Киры стерегут ее на задворках театра, отрезая путь к отступлению. В толпе врагов, ожидавших своего часа, сидел также и поклонник Касанэ. Он был так увлечен пьесой, что ничего не замечал.

— Дайкон (редька)! — заревела толпа, когда на сцену вышел Ситисабуро: за два первых акта зрители передних рядов успели сильно возненавидеть злого князя Кудо. Ситисабуро громко читал свой текст, но его голос заглушали радостные крики, которыми зрители встретили благородных и изящных братьев Сога. Эти крики перешли в новую волну выкриков: «Редька!», «Редиска!» — когда князь Кудо властным жестом приказал своим стражникам схватить братьев.

— Это плохое представление! — закричал огромный, но явно неповоротливый крестьянин, вскочив со своего места в третьем ряду. — Эти два храбрых молодых брата не могут сражаться против стольких врагов. Я, Букэй, я силен! — В доказательство своих слов он закатал рукава куртки, чтобы люди увидели бугры мышц на его руках. — Я помогу им!

— Да, помоги им! — закричали крестьяне. Их яростный гнев передался остальным зрителям нижних рядов, многих из которых выпитое сакэ и без того толкало на какую-нибудь буйную выходку.

— Помоги им! — подхватили они крик. Кричали даже в «галерее для глухих», где публика вообще плохо понимала, что происходит. Кто-то метнул в Ситисабуро тяжелую соломенную подушку, актер успел пригнуться, и она с шумом шлепнулась на деревянный настил сцены. Курого пытались отбить подушки, полетевшие вслед за первой, но музыканты уже бежали прочь через «дверь для трусов». Ситисабуро, подхватив руками подолы своих одежд, уполз за кулисы, спасаясь от целой тучи летевших в него циновок, деревянных коробочек из-под пищи, мягких плодов хурмы и палочек для еды.

Женщины завопили. Крестьяне ворвались на подмостки. Молодой паломник, опасаясь за Касанэ, стал пробиваться к сцене, разбрасывая толпу ударами посоха, в передних рядах началась драка.

Спасаясь от гнева зрителей, один из музыкантов столкнул с подставки, стоявшей за кулисами, круглую коробку с мертвой головой. Голова выпала из коробки и покатилась по сцене. Букэй первым добрался до нее и, торжествуя, поднял за волосы. Зрители из «галереи для глухих» одобрительно засвистели, повскакали с мест и стали двигаться к сцене. Кошечка, оказавшись в центре свалки, поняла, что слуги Киры могут добраться до кулис раньше, чем она. К тому же сейчас ими руководит грозный боец — ронин из Тосы.

Последний из певцов все еще прыгал вокруг «двери для трусов», пытаясь пробиться сквозь груду застрявших в ней тел. Кошечка схватила его поперек пояса и развернула лицом к сцене. Певец столкнулся с первым из слуг Киры, уже влезавшим на сцену. Мужчины перевалились через край подмостков и упали в толпу крестьян.

Пролезая в освободившуюся дверь, Кошечка подобрала с пола заостренную палочку для еды. Как только гнавшийся за ней второй самурай князя Киры сунул голову в дверной проем, беглянка резким ударом вонзила острый конец палочки ему снизу под подбородок. Дочь князя Асано вложила в этот удар всю свою силу. Ее немудреное оружие, пройдя за костями нижней челюсти, вонзилось в нёбо несчастного, пригвоздив к нему язык. Раненый упал на колени, визжа от боли и пытаясь толстыми пальцами выдернуть изо рта инородный предмет. Кошечка уже не видела, как Хансиро, орудуя веером и зонтом, расправляется с ее врагами, пружинистыми прыжками перемещаясь по сцене. «Стайка воробьев шумно ссорится — ищут, где заснуть», — напевал он себе под нос, опрокидывая очередного противника на пол.

Довести дело до конца ему помешало неожиданное появление Мумэсая, который бросился на Хансиро со своим шестом, служившим ему для переноски фонарей. Ронин из Тосы не удивился, увидев художника, но удивился тому, что тот, несмотря на свою молодость, бросил ему вызов. Они все еще сражались — Хансиро зонтом, художник палкой, — когда через «крысиные ворота» в зал вошли полицейские и зрители стали разбегаться, протискиваясь в щели между кольями забора, поднимая циновки боковых стен.

— Что там происходит, младший брат? — спросила Касанэ, ожидавшая Кошечку за сценой. Глаза деревенской девушки округлились от страха.

— Драчуны! — нервно выкрикнул Стрекоза, с пронзительным визгом подбегая к ним. — Спасите меня от этих необразованных животных! — завопил он, хватаясь за Кошечку. Та почувствовала, что ей в рукав упало что-то тяжелое — сверток денег. — Идите за моим сыном, — прошептал актер и снова ударился в истерический вопль. С этим воплем Стрекоза обрушил тяжелый табурет на голову одного из слуг Киры, который добрался сюда по темному лабиринту закулисных переходов, заваленных реквизитом, декорациями и пыльными ширмами.

Сын Стрекозы ударом ноги открыл дверь в чулан под лестницей и выволок из него хранившуюся там кучу постельных принадлежностей. Мальчик уже успел снять грим, но был по-прежнему в красной девической одежде, гэта и парике. Кошечка и Касанэ вползли в чуланчик. Голова сына Стрекозы уже исчезла под полом. Мальчик, откинув крышку люка, спускался по лестнице, которая уводила куда-то вниз. Касанэ полезла за ним. Кошечка спустилась последней и захлопнула за собой крышку. Трое беглецов оказались в темноте. В узком проходе, по которому они двинулись, ощущался тяжелый запах веками накопившейся пыли. Должно быть, этот подземный ход был построен в давние времена, когда отряды священников-воинов нападали на соперничающие храмы и сами оборонялись от нападений врагов. Кошечка услышала крысиный писк и шорох маленьких когтей, царапающих штукатурку. Кто-то слегка коснулся ее руки. Кошечка вздрогнула, но тут же поняла, что это мальчик-проводник.

— Поменяйтесь со мной одеждой, — прошептал он. Сверху все еще доносились крики, и своды подвала гудели от топота множества ног. Медленно и неловко — мешали мрак и теснота — Кошечка сняла капюшон, покрывало, куртку, штаны и таби. Отыскав на ощупь проводника, она передала костюм курого, получила взамен женский наряд, гэта и парик.

— Продолжайте идти по этому ходу, — прошептал мальчик, торопливо одеваясь. Пока он завязывал пояс, Касанэ застегнула ему таби. — Ход приведет вас к часовне Дзидзо-сама в кедровом лесу. Там есть маленькая дверца в стене.

— А что будет со всеми вами? — спросила Кошечка.

— Сити-сан уговорит власти и выручит нас. Он уже проделывал это не раз.

Мальчик не стал говорить, что, когда Кошечка и Касанэ скроются, властям не в чем будет обвинить актеров и официальное расследование беспорядков пройдет гораздо легче.

Сын Стрекозы повернулся к лестнице.

— Отец просил передать, чтобы вы были осторожны на перевале Сатта, — прошептал он через плечо. — Там опасно. Но вид с этих гор самый прекрасный на свете.

Черный силуэт вспыхнул на фоне светлого квадрата, когда мальчик открыл люк. Потом он захлопнул его, и беглянки вновь очутились в полной темноте.

ГЛАВА 43

Плюнувший в небо

Уходя в сторону от полей Камабары, Токайдо круто поднималась к возвышавшейся над морем отвесной, поросшей соснами скале. Дальше дорога вела к перевалу Сатта. Кошечка и Касанэ одолели первый этап этого нелегкого подъема.

Кошечка продолжала оглядываться через плечо, опасаясь погони. Но сзади никого не было видно, кроме двух почтовых слуг и их мохнатой кобылы, легким шагом взбиравшейся в гору.

— Подбери подол рубахи и шагай-ка побыстрей… — во все горло распевала эта парочка, когда нагоняла путниц. Один мужчина вел лошадь, другой ехал на ней верхом. Оба они были босы, одеты в синие хлопчатобумажные куртки на ватной подкладке и подпоясаны. Свои белые с синим головные повязки почтовые служащие завязали кокетливыми бантами. Две большие конические шляпы похлопывали лошадку по бокам: одна ударяла по левой задней ноге кобылы, другая по правой.

— Сорок медных монет за обе шляпы, — крикнула Кошечка.

— Тридцать за каждую, и они ваши. — Оба поклонились низко, но эти поклоны означали насмешку.

— Пятьдесят за пару!

— Продано.

Когда пеший погонщик подошел к лошади, чтобы отвязать выгодно проданный товар, та заложила уши и оскалилась, потом с достоинством развернулась и взрыла землю задними копытами. Мужчина не обратил ни малейшего внимания на выходки кобылы.

Пока шел обмен, он оценивающим взглядом окинул Касанэ, ее алое платье и парик.

— Сколько ты просишь за свою подружку?

— Больше, чем ты можешь заплатить, — ответила Кошечка.

Двое с лошадью двинулись дальше и снова завели свою песню:

Подбери подол рубахи и шагай-ка веселей.

Эй, приятель, ты не видел, куда делся Хатибэй?

Мы ночуем в Мицуке, а Хатибэй остался где?

Его нам больше не найти — съели лошади в пути.

Услышав имя Хатибэй, Кошечка побледнела и крепко сжала в руке посох. Только когда круп лошади исчез за поворотом дороги, беглянка успокоилась и вспомнила, что имя Хатибэй широко распространено среди простого народа.

Теперь Кошечка была одета в костюм мальчика, купленный ею для Касанэ, а Касанэ — в парик и шелковое платье сына Стрекозы. Длинный подол она подоткнула, чтобы он не путался в ногах при ходьбе, но вот гэта сильно мешали ей состязаться в скорости с госпожой.

Хотя дорога была трудна, Касанэ пребывала в прекрасном настроении и весело читала вслух вывески на придорожных ларьках. Восторг, который вызвало у нее театральное представление, еще не прошел, и Касанэ мечтала о новой встрече с труппой Ситисабуро в Окицу. Во время схватки в театре она находилась за сценой и потому не поняла, что происшествие было вызвано не только дурацкой выходкой крестьянских парней. Касанэ не подозревала, что она и Кошечка подвергались большей опасности, чем всегда.

Кроме того, девушка наслаждалась своим красным шелковым нарядом. Прикосновение к коже мягкой, облегающей тело ткани и нежные переливы ее цвета под солнцем будили в Касанэ какие-то неясные, но приятные чувства. Деревенская девушка еще не знала, что Кошечка собирается при первой возможности снова переодеть ее в хлопок: крестьянка в шелке привлечет внимание чиновников и хозяев гостиниц.

О том, что ее поклонник остался в Камбаре, Касанэ не очень беспокоилась: игра в «кошки-мышки», кажется, только раздувала огонь его страсти, и девушка была уверена, что этот парень снова отыщет ее. Касанэ даже предпочитала погоню соседству, потому что это обстоятельство позволяло ей пока не решать, как быть со своей добродетелью.

Дочь рыбака ощупала под платьем завернутое в промасленную бумагу последнее письма поклонника. Паломник адресовал его «Плывущей водоросли» и подписался «Странник». То, чего касались ее руки, касалось его голого тела! Лицо Касанэ запылало.

— Что случилось дальше с братьями Сога? — спросила она, отгоняя нескромные мысли.

Ей очень понравился в спектакле младший из братьев-мстителей, Горо. Драматическая поза актера, игравшего эту роль, и то, как он сжимал в зубах план охотничьего лагеря князя Кудо, привели девушку в романтический восторг.

— Они отомстили князю Кудо за смерть отца, — ответила Кошечка, думая о другом. Ее невнимание к спутнице можно было понять: беглянка снова взглянула назад, ожидая, что грязный оборванец, наемник из Тосы, вот-вот нагонит ее. — Дзуро-сан был убит в бою со слугами князя.

— А Горо-сан?

— Его схватили и приговорили к отсечению головы тупым мечом.

— Это несправедливо! Злой князь Кудо убил их отца. Дзуро и Горо объявили о своем праве на месть вовремя. — Касанэ была возмущена до глубины души. — Пьеса глупая! Крестьяне были правы, что возмутились против нее!

— Пьеса лишь зеркало, отражающее жизнь. Человек не может изменить свою судьбу. Дзуро и Горо убили князя Кудо. Они отомстили за отца и умерли довольные тем, что исполнили долг.

Кошечка подумала о князе Кире. Он сидит в безопасности в своей усадьбе, а она рискует жизнью, и все ее усилия могут оказаться напрасными. Дочь князя Асано без колебаний согласилась бы дать отпилить свою голову тупым мечом за право обезглавить Киру. Она представила себе, как длинное изогнутое блестящее лезвие нагинаты входит в его шею — так же легко, как отточенный нож входит в кусок бобового сыра. Кошечка сделала непроизвольное движение рукой и явственно ощутила сопротивление перерубаемого хребта.

Если ей придется казнить Киру, она не станет даже пытаться оставить полоску кожи нетронутой. Она увидит, как его голова с выпученными от страха глазами, подпрыгивая, катится по земле.

— Впереди что-то случилось, — Касанэ показала кивком на группу прохожих, столпившихся посреди дороги. Путники тихо переговаривались между собой. Речь шла о светло-сером речном камне, размером чуть больше кулака, который лежал в пыли Токайдо. Камень был обвязан черной тонкой бечевкой. Этот камень означал: «Не ходи дальше». К бечевке были прикреплены два маленьких пера, скрещенных под прямым углом и связанных ниткой. Информация наводила на размышления. Многие семьи использовали в своих эмблемах скрещенные перья, и семья Бансу-Ако была одной из них.

Некоторые прохожие поворачивали назад, другие объединялись, чтобы иметь возможность защититься, если предупреждение — не глупая шутка. Впрочем, все слышали о разбойниках с перевала Сатта. Путники связывали за спинами рукава, туже затягивали набедренные повязки и начинали рискованный путь вверх. Кошечка свернула с дороги к загородке отхожего места: ей нужно было время, чтобы обдумать случившееся. Беглянка ослабила узел набедренной повязки и присела на корточки над зловонной дырой. В доске загородки был процарапан простой рисунок: зонтик и два имени, начертанные на его ручке, — одно женское, другое мужское. Это был старый символ — общий зонт у мужчины и женщины означал, что они любовники.

Кошечка вздохнула. Ей попадались мужчины иного рода. Она не могла даже представить себе, что когда-нибудь сможет кого-нибудь полюбить.

Внезапно молодую женщину охватило отчаяние. Коварные враги подстерегают ее повсюду. Как долго она сможет ускользать от них? Кто узнал, что она пройдет здесь, и оставил для нее предупредительный знак? Если придется задерживаться на каждом шагу, как она сможет добраться до Оёси? И сколько раз она сможет вступить в бой, прежде чем ее схватят власти?

— Что означает этот камень? — прошептала Касанэ, подходя к низкой стенке.

— Он означает, что мы не пойдем через перевал.

— Куда же мы пойдем? — Теперь Касанэ настолько осмелела, что решилась спросить об этом госпожу.

— В Окицу.

— Но…

— Мы пойдем по нижней дороге, через скалы «Не знающие родни».

У Кошечки не хватило терпения дождаться полного отлива. Волны прибоя еще разбивались о берег, когда она и Касанэ стали спускаться по заросшей, давно не хоженой тропе к подножию скалы, вокруг которой шла дорога в обход запретного перевала. Касанэ размотала кусок хлопчатобумажной ткани, который служил ей нижней юбкой, обернула им парик и гэта, потом связала концы импровизированного фуросики, вскинула получившийся узел на плечо и подобрала повыше подол платья. Теперь она готова была следовать за своей госпожой куда угодно, и любая беда в эту минуту, казалось, не страшила ее.

— В путеводителе сказано, что неудобный участок пути тянется всего лишь на двадцать тё, — сказала Кошечка. Но она видела, что преодолеть каменный барьер будет нелегко.

Эта усеянная валунами полоса берега была верно названа. Похоже, убегая из логова тигра, беглянки попали в пещеру дракона. Кошечка попыталась представить себе нескончаемую цепочку путников, пробиравшихся здесь полвека назад, когда дорога через скалы «Не знающие родни» была единственной, и не смогла этого сделать.

Некоторые из валунов были в три, а то и в четыре раза выше Кошечки. Волны, ударяясь о них, разбивались фонтанами мелких соленых брызг, обжигавших глаза путниц. Не успев сделать и двадцати шагов, беглянки уже промокли до нитки и дрожали от холода. Плоские блестящие плети коричневых водорослей обвивались вокруг их лодыжек. Темные, скользкие от влаги камешки, устилавшие узкую полосу берега, перекатывались под ногами.

Кошечка и Касанэ тащились по оставшимся от прилива лужам, цепляясь за ветки поваленных морем деревьев и какой-то хлам, выброшенный на берег и застрявший среди валунов. Набегавшие изредка волны толкали беглянок на скалы, а потом пытались унести их в море. В такие моменты облепившие скалы ракушки моллюсков — «морских уточек», царапали кожу.

Примерно на половине пути, огибая широкий выступ крутой скалы, Кошечка вдруг остановилась между двумя большими валунами, обхватила их руками, чтобы не потерять равновесия, и замерла, глядя в небо.

— Что там, госпожа? — спросила Касанэ.

— Фудзи-сан.

Кошечка протянула руку своей спутнице, чтобы помочь удержаться на этом неровном участке тропы, потом чуть сдвинулась в сторону, чтобы Касанэ смогла увидеть то, что видела она. Беглянки стояли, держась за руки, в туче холодных брызг и не могли отвести глаз от горы Фудзи.

— Она просто чудо! — сказала наконец Касанэ.

— Да, — ответила Кошечка, сожалея, что не может полюбоваться видом на священную гору с перевала Сатта. Если отсюда открывается такая захватывающая дух картина, то там — в горах — она, наверно, превосходит пределы возможного.

Конус Фудзи обрамляли блестящие зубцы скал. Фоном для него служило небо, такой чистой голубизны, что казалось, будто оно вздрагивает, излучая волны света.

Нежный, молочного цвета снег окутывал склоны Фудзи сверкающим белым плащом. Над вершиной священной горы, словно шапка, висело облако.

— Ты не видишь там фигуру дракона? — спросила Кошечка.

— Какого дракона, госпожа?

— Дракон в облаках над Фудзи предвещает успех.

Касанэ внимательно всмотрелась в облако:

— Кажется, я вижу одного. Вон там. Вот его нос, а это похоже на хвост.

— Я тоже вижу его.

Около двадцати волн с ревом разбились о скалы, прежде чем Кошечка освободилась от колдовских чар горы и снова двинулась в путь. Но через какую-то минуту ей пришлось остановиться и обернуться на крик Касанэ. Посмотрев назад, Кошечка увидела, что ее спутница отчаянно дергается из стороны в сторону, пытаясь освободить ногу, застрявшую в щели между валунами.

— Сестра! — Кошечка сползла со скалы, чтобы помочь Касанэ освободиться, прежде чем следующая волна зальет ее.

— Нога болит, — тихо призналась девушка.

— Обопрись на мое плечо! — говоря это, Кошечка обвила рукой талию Касанэ и приподняла свою спутницу, принимая на себя тяжесть ее тела, наклонилась вперед, и ступня крестьянки выскользнула из каменного капкана.

— Я такая неловкая! — всхлипнула Касанэ. Дочь рыбака плакала не от боли, а от чувства вины: она задерживает свою госпожу на пути к любимому, который ждет ее в Сацуме, окруженный ордой бешеных южан.

— Я такая глупая!

— Это моя вина, милая Касанэ. — Кошечка прижала верную спутницу к себе, как ребенка, которого надо утешить, и тоже заплакала от угрызений совести. — Я так торопилась продолжить путь, что не дождалась полного отлива. Прости меня.

Беглянки, поддерживая друг друга, стали пробираться к большому завалу, состоящему из переплетенных между собой нагромождений деревьев. Касанэ морщилась от боли в лодыжке каждый раз, когда наступала на поврежденную ногу, но не жаловалась. Кошечка помогла подружке перелезть через скользкий сосновый ствол и вздрогнула. Белое, голое, как червь, тело сверкало в путанице темных ветвей и коряг. Руки и ноги мертвеца были переломаны и сплелись в жестком объятии с вывернутыми корнями сосны. Беглянки долго смотрели на свою страшную находку.

— Он пролежал здесь недолго, — сказала Кошечка.

— Наверное, этого человека поймали каппа и высосали его внутренности через задний проход, — предположила Касанэ.

— Скорее, это были грабители. — Кошечка запрокинула голову, пытаясь разглядеть тропу на вершине возвышающегося над ними гигантского утеса. Орлан, взлетев со своего гнезда, набрал высоту и поплыл, покачиваясь, над заливом. — Они отняли у него деньги и одежду, а самого сбросили со скалы. Даже бедность не спасает от разбойников.

— Значит, камень, перегораживавший тропу, предупреждал об этом?

— Скорее всего, да.

Кошечка знала, что камень, предупреждал ее о более серьезной опасности, но не хотела расстраивать Касанэ. «Слепой не боится змеи» — гласит пословица.

Когда волна подняла голову мертвеца, Кошечка заметила на его щеке красное пятно, по форме похожее на тыкву-горлянку.

— Ты знаешь, кто это?

— Кто?

— Муж той отверженной нищенки из-под моста.

— Верно. — Касанэ оперлась на ствол, обдумывая случившееся. — Его семья, должно быть, не знает, что он ушел по Трем путям.

— Не знает.

— Наверно, только мы одни знаем об этом.

— Да.

— Значит, он — неупокоенный дух! — Касанэ вздрогнула — наполовину от страха, наполовину от холода и боли.

— Мы сожжем благовония и помолимся в первом храме, который увидим по дороге.

Из многих обликов смерти, с которыми приходилось сталкиваться Кошечке, этот был, пожалуй, самым печальным. Человек лежал переломанный и всеми забытый, как выброшенный зонт на куче мусора.

И тут мы тебя увидали:

На скалах, избитых волнами,

Лежал ты, как на постели.

От волн шевелилась галька

Под твоей головой.

В таком неудобном месте

Ты лег на вечный покой.

— Какие печальные стихи, госпожа, — сказала Касанэ. — Вы сами их написали?

— Нет, их сложил много лет назад какой-то человек, который нашел мертвое тело на таком же берегу, как этот. А конец стихотворения еще печальнее:

Если б я знал, где твой дом,

Я нашел бы твоих родных;

Твоя жена пошла бы тебя искать.

Как долго она, должно быть, ждет тебя,

Как беспокоится и мечтает увидеть

Та дорогая, которую ты называешь женой.

Касанэ знала, что отверженный плюнул в небеса и должен понести заслуженное наказание. Но у нее было доброе сердце. Она тихо всхлипнула и вытерла глаза рукавом, но это не очень помогло, так как рукав промок от брызг и волн.

Опираясь на поддерживавшую ее Кошечку, Касанэ медленно потащилась к дальнему концу скалы, то и дело оглядываясь назад, ей казалось, что неупокоенный дух гонится за ней, плывя в воздухе над самым берегом, будто ужасный обломок какого-то кораблекрушения, происшедшего в потустороннем мире.

— Мы, дети, однажды тоже нашли утопленника, — заявила вдруг она.

— Это был кто-то, кого вы знали?

— Невозможно было понять: крабы объели его лицо.

Душу Касанэ объяли печаль и страх, которые она часто испытывала в детстве. Она вспомнила, как вглядывалась по ночам в морскую даль, пытаясь разглядеть среди множества дрожащих над черной водой рыбацких фонарей тот, который висел на корме лодки ее отца. Она очень боялась, что однажды утром шаткая и дырявая посудина ее родителей не вернется с моря, а потом отца и мать найдут на берегу мертвых, облепленных шевелящимися крабами, а сломанные доски их лодки подберет кто-нибудь из соседей и использует для ремонта своей хижины.

Касанэ дрожала под шелковой одеждой, прилипшей к телу, как вторая кожа. Она зажмурилась, спасая глаза от очередного фонтана колючих брызг, и попыталась забыть о боли в лодыжке и справиться с тоской по родителям, родной деревне и гулкому вечернему звону колокола.

ГЛАВА 44

Быстрый и занятой ум

Сосновый берег в Окицу был действительно прекрасен. Путеводитель не обманул беглянок. Кошечка и Касанэ стояли на песке в стайке собравшихся вокруг любопытных детей и ожидали конца церемонии, которая должна была упокоить душу бродяги, чье тело валялось в обломках скал. Старый монах замер у самой воды и смотрел поверх залива Суруга на лесистые горы полуострова Иду.

Спокойные воды залива блестели в лучах заходящего солнца. Вечерний свет золотил паруса рыбачьих лодок. Последняя из них ныряла и кренилась под ветром. Над ней возвышались медно-красные сверкающие склоны горы Фудзи.

Старик мычал молитву тихо, словно для себя одного. Когда он закончил, Кошечка вошла в ледяную воду прибоя, держа в руках маленькую лодочку, которую Касанэ сделала из соломы и нагрузила бумажным цветком, пучком благовонных горящих палочек и горящей свечой. Она подождала, пока волна отхлынет, потом опустила лодочку на воду и осторожно подтолкнула ее.

Старый монах тем временем бормотал отрывки из священных текстов и ударял в похожий на опрокинутую чашку колокольчик, а лодочка покачивалась на мелкой зыби.

Когда наконец одна из волн перевернула соломенное суденышко, монах поклонился, повернулся и стал подниматься по берегу, продолжая читать молитвы. Его ноги вязли в песке, песок набивался в соломенные сандалии и мешал идти, как и крутившиеся вокруг старика дети. Эти малыши навели Кошечку на мысль.

Она подошла к монаху:

— Спасибо вам, святой человек. — Кошечка незаметно опустила сверток с деньгами в чашу для подаяний.

— Жизнь есть жизнь, смерть есть смерть. — Это был не совсем тот ответ, которого ожидала Кошечка, но за недолгое время общения со старцем она успела привыкнуть к его иносказаниям.

— Монах, я хотела бы купить ваши амулеты.

Старик развязал шнур мешочка, висевшего у него на шее, и длинными заостренными ногтями большого и указательного пальцев выудил сложенную полоску бумаги.

— Тот, кто проходит в ворота без столбов и перекладин, свободно парит между небом и землей.

— Простите меня за грубость, сэнсэй, но мне нужны все ваши амулеты.

Старик снял мешочек с шеи, но немного помедлил, прежде чем отдать его Кошечке. Его взгляд оставался неподвижным, как у мертвеца, и тем не менее Кошечка чувствовала: старый монах знает все ее мысли, словно читает в ее душе.

— Тот, кто не решается действовать — смотрит на мир из окна. Жизнь пройдет мимо него, а он так ничего и не узнает о ней. — Священник поклонился и протянул мешочек покупательнице. «Форма — пустота, а пустота — форма», — снова запел он слова священного текста и отвернулся от Кошечки, словно та перестала существовать.

Поглаживая пальцами мягкую, сильно потертую ткань мешочка, беглянка долго следила, как священник пробирается среди искривленных ветром сосен, пока он не исчез в голубой мгле.

Корни и стволы деревьев окутывал дым из груд тлеющих водорослей, их поджигали, чтобы получить соль. В прибрежный песок были воткнуты шесты со связками сушившихся осьминогов. Рядом с ними на высоких бамбуковых распорках висели коричневые сети.

Дети вернулись к своим занятиям — одни к играм, другие к делам. Они выбирали улов из сетей или вычерпывали воду из лодок. Отцы их сидели под соснами, курили и качали младенцев. Так они делали каждый вечер.

По берегу прошла вереница женщин. На их головах покачивались низкие и широкие деревянные кадки. Пояса рыбачек были дерзко завязаны на животах. Деревенская молва утверждала, что эти торговки камбалой и моллюсками за плату дозволяют мужчинам раздвинуть створки и тех раковин, за которыми не нужно нырять.

Это было очень красивое зрелище, но настроение Кошечки не позволяло ей насладиться им. Теперь у беглянки имелись деньги, но она не могла обменять их на душевный покой и отдых под кровом: слуги Киры наверняка шныряют по гостиницам, как тараканы.

— Мы не можем заночевать в поселке, старшая сестра, — сказала Кошечка. — Враги по-прежнему ищут меня.

— Тогда мы будем спать на берегу, как пара чаек, — радостно улыбнулась Касанэ.

«Слепой не боится змеи», — снова подумала Кошечка.

— О море надо спрашивать рыбака! — ответила Касанэ ее мыслям. Она была в восторге оттого, что может услужить своей госпоже и защитнице.

Часом раньше в деревне Юи Кошечка купила подружке грубый костыль. Опираясь на него, Касанэ уверенно двинулась вперед. Она повела Кошечку мимо крошечных камышовых рыбачьих лачуг и вывела ее на пустынный болотистый участок берега, прижимавшийся к устью реки.

С помощью Кошечки крестьянка срезала несколько молодых сосен и установила их между двумя деревьями, наметив контуры наклонной крыши навеса. Крепкими стеблями речного камыша дочь рыбака привязала к ним ветки валежника — так, чтобы получилась решетка. Потом, держа костыль под мышкой, Касанэ зашла в болотистый рукав реки и принялась за работу, выбрасывая на берег охапки камыша. Она показала Кошечке, как связывать стебли в пучки, а сама стала укладывать их на решетку, превращая навес в примитивную, но надежную крышу.

Кошечка всегда свысока поглядывала на крестьян, считая их неспособными творчески мыслить, но теперь она начинала думать, что Касанэ, если ей дать достаточно времени, сможет сделать из бамбука, соломы и речной травы все что угодно.

Потом Кошечка — уже в сумерках — спустилась по берегу к деревне, чтобы купить немного еды, Касанэ тем временем расстелила спальные циновки, нарезала травы для подушек и развела костер, подкармливая огонь сосновыми иглами.

Потом беглянки полакомились знаменитыми пельменями с бобовыми цветками — гордостью Окицу, и смаковали леща, поджаренного на доске, вынесенной волнами на берег. Кошечка смотрела на огни, горевшие по другую сторону залива. Этот свет дрожал в окнах рыбацкой деревни Эдзири, прятавшейся в уютной ложбине между темных склонов предгорий.

До Эдзири было рукой подать, и Кошечка сегодняшнюю ночь рассчитывала провести там. Даже купив поношенную одежду, циновки и другие необходимые вещи, беглянки имели достаточно средств, чтобы нанять лошадь и покинуть Окицу. Но в первый раз за все время совместного путешествия Касанэ заупрямилась, и совсем не из-за поврежденной лодыжки.

— Мы тогда не успеем совершить обряд упокоения духа до темноты, госпожа, — заявила она.

— Обряды совершаются и в темноте.

— А нельзя ли найти священника здесь, в Окицу, сейчас? Пожалуйста, госпожа, прошу вас.

Голос Касанэ дрожал: она боялась, что обездоленный дух мертвеца со скал станет преследовать путниц и настигнет их в темноте прежде, чем они умилостивят его. Кошечка, подумав, согласилась на остановку.

Теперь Кошечка сосредоточилась на том, чтобы, как говорится в пословице, «связать лопнувшую завязку своей сумы с терпением». До сих пор вечной спешкой она не только навлекала на свою голову дополнительные опасности, но и обижала верную спутницу. Мусаси говорил, что торопливость не входит в Путь, и настоящий мастер никогда не выглядит озабоченным. Торопливость и озабоченность нежелательны для ума.

— Лещ очень вкусный, — похвалила она Касанэ. Та застенчиво опустила голову:

— Кажется, он чересчур суховат. Я по глупости передержала его на огне.

— Нет, Касанэ, лучшего и желать нельзя. — Кошечка подхватила палочками с доски последний поджаристый кусочек рыбы и аппетитно захрустела им. — Что еще надо человеку в сезон лещей? — Она улыбнулась Касанэ и лизнула свою ладонь, на которой еще оставались кристаллики морской соли. Потом Кошечка промыла рот слабым чаем.

До восхода луны оставалось еще много часов, но звезды уже усыпали ночной купол неба, и их свет мягко обтекал причудливые очертания сосновых ветвей. Звезды мерцали в пушистых иглах, как светляки. Кошечка закрыла глаза и вдохнула резкий запах смолы.

— Ваша трубка, госпожа.

Кошечка поклонилась в знак благодарности и попросила:

— Покажи свою ногу, старшая сестра!

— Мне уже легче, — ответила Касанэ, смущенная таким вниманием, но протянула ногу к костру, чтобы Кошечка могла видеть ее распухшую лодыжку. Она вздрогнула, когда Кошечка коснулась больного места пальцами. — А завтра будет еще лучше, и намного.

— Завтра подует завтрашний ветер! — Кошечка вынула из красивой упаковки ракушку с лекарством. — Посмотрим, заслуживает ли этот «Бальзам, придуманный во сне» того, что о нем говорят.

Кошечка вытряхнула немного густой черной мази на один из своих бумажных платков, разложив его на плоском участке скалы. Потом вынула из костра пару раскалившихся в огне медных палочек и размазала снадобье по бумаге. Запах вспенившегося бальзама был таким едким, что Кошечка сморщила нос, но не отступила и осторожно наложила бумагу на опухоль. Кошечка чувствовала себя такой виноватой, словно свернула подружке ногу собственными руками.

— Молодые женщины, продававшие бальзам, были очень красивы, — сказала Касанэ и наклонилась вперед, наблюдая, как Кошечка туго обертывает полотенце вокруг больной лодыжки.

— Дорогая Касанэ, ты знаешь о мире не больше, чем лягушка в колодце! — засмеялась Кошечка. — Это были не женщины.

— Не женщины?

— Конечно, нет. Это были мальчики.

— Правда?

— Ну, да. — Кошечка засунула конец полотенца под повязку и осторожно опустила ногу Касанэ на мягкий песок.

Потом она зажгла трубку, в которой лежала щепотка знаменитого табака «Царь-дракон», купленного в Окицу, и выпустила клуб дыма, глядя, как блики звездного света играют на поверхности залива. Касанэ тем временем что-то писала веткой на песке.

— Один очень глупый человек попытался сложить стихотворение, — призналась она.

— Пожалуйста, прочти его.

— Оно не закончено. — Касанэ уже пожалела, что открылась своей госпоже. — Оно неумелое и грубое.

Кошечка наклонилась к маленькому костру и прочла:

— Твой взгляд и наряд из шелка…

Касанэ густо покраснела и быстро затерла написанное.

— Хорошее начало, — похвалила Кошечка. — Когда придумаешь завершающую строку, сможешь собственноручно порадовать своего паломника.

— Простите меня за грубость, госпожа, но он уже знает ваш почерк и станет искать его.

— Это верно. — Кошечка вспомнила, что поклонник Касанэ в последнем письме сообщил, что собирается искать записки от нее на досках объявлений всех храмов. — Мы придумаем окончание к твоему стихотворению, и я запишу его для тебя…

— Он, наверное, очень красивый, — тихо сказала Касанэ.

— Кто? — спросила Кошечка и только тут поняла, что крестьянка имеет в виду ее выдуманного возлюбленного. — Да, некоторые говорят, что у него красивое лицо.

Воцарилось неловкое молчание. Кошечка знала, что Касанэ невыносимо хочется узнать подробности ее любовной истории, но из вежливости и стеснения девушка не решается ее расспрашивать.

— Мы встретились весной, когда я со своими служанками отправилась на прогулку за город, чтобы услышать первую песню кукушки, — заговорила Кошечка, цитируя отрывок из «Записок у изголовья» госпожи Сёнагон[26]. — Мы ломали плети камнеломки, которая вся была усыпана белыми цветами, и обвивали ими решетки наших паланкинов. Наконец цветов стало столько, что они окутали наши носилки, как покрывала. Нам это так понравилось, что мы приказали носильщикам доставить нас в загородный дом двоюродного брата моей матери. Мы появились у ворот и смехом и криками стали вызывать брата из дома. Мой любимый случайно гостил у него. Увидев молодого гостя, я сразу почувствовала, что никогда не смогу быть счастлива ни с кем, кроме него.

— Как это чудесно! — мечтательно вздохнула Касанэ. — А мой бывший будущий муж родился в год Крысы.

— Это хорошо, — сказала Кошечка. — Значит, он бережлив и будет процветать.

— Но я не знаю, в какой год Крысы.

— А! — сочувственно вздохнула Кошечка: в этом случае жениху Касанэ могло исполниться и двадцать, и тридцать два года, и сорок четыре, и пятьдесят шесть. Спутницы умолкли, погрузившись в свои воспоминания.

Касанэ вспомнила, как сидела в хижине, потупив глаза, а отец, мать и сваха обсуждали ее как товар и торговались из-за подарков, которые семье невесты полагалось поднести семье жениха.

А Кошечка вспомнила своего первого мужчину. В нем не было ничего романтического — простой клиент, который дорого заплатил старой Кувшинной Роже за право оказаться первым. Ожидая его, Кошечка почти жалела, что поступила в Ёсивару. Но она напомнила себе, что ей все равно пришлось бы когда-нибудь заниматься любовью с незнакомым мужчиной даже в первую брачную ночь после свадьбы.

Ночной ветер донес до молодых женщин удары барабана, аккорды сямисэна и звуки поющих голосов: кто-то веселился в одной из многих гостиниц Окицу. Этот городок считался хорошим местом для отдыха, и вечеринки здесь продолжались до первых лучей солнца.

Кошечка узнала песню из старинной пьесы, ее действие происходило в этих краях.

— В давно прошедшие времена, — заговорила она, — некий рыбак нашел на одной из этих сосен платье из перьев.

— И чье же оно было?

— Платье принадлежало прекрасной принцессе. Она вышла к рыбаку и стала умолять его вернуть одежду. Без платья она не могла вернуться к себе домой — на Луну.

Кошечка отложила трубку, накинула на плечи дорожный плащ и вышла на берег.

— Она пообещала рыбаку, что за одежду покажет ему танец, который знают только бессмертные.

На фоне залива, в котором отражались звезды, Кошечка начала танцевать под далекую музыку. Она наклонялась из стороны в сторону, рисуя в воздухе сложный узор двумя складными веерами.

— С неба зазвучала музыка, и принцесса стала танцевать, пока налетевший ветер не раздул ее одежду. Ветер поднял принцессу, она взлетела в воздух, поднялась выше горы Акитака, потом выше горы Фудзи и исчезла. С тех пор ее никто не видел. — Кошечка встала на колени, вытянула руки за спиной и, быстро взмахивая веерами, поклонилась, почти коснувшись лбом земли. Это означало конец представления.

Касанэ захлопала в ладоши:

— Вы танцуете как принцесса, госпожа!

Кошечка вернулась на свое место у огня и плотнее закуталась в плащ: скоро наступит двенадцатый месяц, самый холодный в году.

Ветер переменил направление, музыка и смех постепенно затихли. Вместо них стали слышны непрекращающийся глухой рокот прибоя и тихое шуршание сосновых ветвей над головами девушек. Кошечка мысленно пообещала себе, что завтра они будут в пути еще до рассвета.

Она уже привела в действие часть своего плана — разбросала несколько купленных у монаха амулетов по берегу, чтобы их нашли дети. Амулеты были самые простые — полоски бумаги с молитвой богу-лису. Эти полоски бедняки прикрепляли над дверьми своих хижин для защиты от грабителей.

Пока Касанэ готовила ужин, Кошечка разорвала на полоски свои бумажные носовые платки и написала на них еще пятьдесят или шестьдесят таких же молитв. Она надеялась, что Будда поймет ее отчаяние и простит это кощунство.

Завтра она станет раскидывать эти бумажки по дороге и незаметно засовывать их в тюки проходящих мимо лошадей. И пустит слух, который будет их сопровождать. Вероятность, что ее хитрость сработает, невелика, но, если Кошечка не сможет сбить ронина из Тосы со следа, она по крайней мере усложнит ему задачу.

Кошечка обнаружила, что ей трудно избавиться от мыслей о Хансиро не только потому, что этот человек словно приклеился к ней, как горсть вареного риса к подошве. Ощущение его близости тревожило молодую женщину, не давало покоя. Кто-то где-то играл на бамбуковой флейте, — возможно, этот напев так взбудоражил ее.

Лежа на узкой циновке, уткнувшись головой в локоть согнутой руки, Кошечка слушала печальную жалобу флейты, вплетающуюся в непрерывный рокот волн. Хансиро вновь и вновь возникал в ее воображении. Худое смуглое лицо, заросшее короткой жесткой бородой.

«Пес из Тосы!» — подумала Кошечка.

Она вспомнила, как Хансиро выглядел на поэтическом вечере у настоятеля храма Дайси. Тени лежали под широкими скулами, скапливались в глубоких глазницах. Глаза блестели как два куска белого льда на черном вулканическом стекле. Лицо человека сурового и непреклонного, как горы. И, как горы, Хансиро вдруг показался ей недоступным, загадочным и грозным. Кошечка засыпала.

ГЛАВА 45

Переход через брод

— Ах, вы, две грязные доски из канавы!

Носильщики, не оглядываясь, бежали через быстрый поток.

— Две подставки от нужника! — Кошечка гневно честила голые спины в язвах от прижиганий и задницы, едва прикрытые поношенными набедренными повязками.

Она побежала было за наглецами, но Касанэ удержала ее за рукав. Кошечка рванулась и высвободилась из рук спутницы.

— Пусть лучше меня рубят мечами, чем дурачат! — Кошечка воинственно подтянула штаны, словно все-таки собиралась броситься на обидчиков. «В каждом краю грабители, в каждом доме крысы», — пробормотала она про себя.

— Такой умелый воин, как ты, Хатибэй, не должен давить вшей копьем, — тактично, но на удивление твердо заявила Касанэ. Она боялась, что самурайская вспыльчивость госпожи привлечет к ней внимание.

Носильщики запросили за переправу семьдесят яков с пассажира — на тридцать мон выше обычной цены. Они сказали, что река сейчас глубока и коварна. Река действительно была глубока. Касанэ очень испугалась, когда тот, кто нес ее на спине, зашатался, сбиваемый с ног бурным течением. Холодная мутная вода дошла ей до пояса.

Солнце, окутанное серыми облаками, только вставало. В этот ранний час носильщики не нашли клиентов, желающих переправиться в обратном направлении, и побрели вверх по течению. Огибая узкую излучину реки, Кошечка заподозрила обман и пошла следом за ними. Когда она подошла к берегу, носильщики уже пересекали реку в мелком месте, где вода едва ли доходила им до колен. Недавний сдвиг русла переместил песчаную отмель в сторону от дороги. Кошечку одурачили.

— Тараканы! — выкрикнула беглянка, отвязывая сандалии от пояса. Потом поправила ворот куртки, накрыв его левой половиной правую, туже затянула пояс и пробормотала: «Бака!»

— Мы возвращаемся домой, ваша честь! — вдруг окликнул ее кто-то сверху. — Можем дешево довезти вас до Марико.

Это были те почтовые слуги, которые продали путникам шляпы у начала подъема на перевал Сатта. Теперь они сидели на скамье перед накрытым столиком, заваленным рисовыми лепешками, съедобными ракушками, ломтиками сушеной скумбрии и хрустящими лентами тонких, как бумага, водорослей. Чайный столик и скамья стояли под навесом на вершине холма, с которого открывался вид на оба брода — настоящий и сохраняемый для вымогательства. Кобыла погонщиков была привязана к одному из передних угловых столбов открытой лавки.

Кошечка знала, что слуги Киры опрашивают всех погонщиков сдаваемых внаем лошадей и носильщиков каго: эти люди постоянно двигаются по дороге то в одну, то в другую сторону и поэтому лучше других подходят на роли соглядатаев и осведомителей. Эти двое улыбались во весь рот, что еще больше усилило недоверие Кошечки. Оёси всегда говорил: когда человек смеется, трудно понять, что он представляет собой.

— Вы очень добры, — вежливо поклонилась Кошечка, — но мы предпочитаем своих лошадей с гнедыми гривами на коленях.

— Значит, поедете на своих двоих? Что ж, господа, идите пешком, если это вам больше подходит.

Эти двое так походили друг на друга, что скорее всего, были братьями. Лица обоих украшали густые усы и длинные клиновидные бородки. Нечесаная короткая бахрома пыльных волос окружала бритые макушки братьев. Остальные волосы они собрали в маленькие пучки, как полагается трудовым людям. Воротники их заплатанных и поношенных синих курток лоснились от грязи, а обшлага рукавов были потерты. В косых разрезах воротников курчавились черные волосы.

— Ходить пешком полезно для кровообращения, — подхватил второй носильщик и стал с почти молитвенной сосредоточенностью чистить левое ухо палочкой-копоушкой в форме ковша с длинной ручкой. Лицо его скривилось от напряжения.

Кошечка взглянула на Касанэ. Та хорошо управлялась с костылем, и опухоль на ее лодыжке немного спала. Тем не менее Кошечка приходила в ужас от мысли, что Касанэ пойдет пешком в таком состоянии.

— Ты ведь понимаешь, почему мы не можем взять лошадь? — тихо спросила она.

— Да. Не беспокойтесь обо мне, госпожа, — ответила Касанэ.

— Старшина Гадюка шлет вам привет! — крикнул вслед Кошечке и Касанэ один из почтовых служащих, когда беглянки зашагали обратно к большой дороге.

— Носильщик каго?

— Он самый.

Кошечка крепко сжала в руке посох и огляделась вокруг, проверяя, нет ли какой-либо угрозы, потом снова поднялась по крутой тропинке к чайному столику. Подойдя поближе, она увидела, что братья, начертив на песке решетку и сделав фишки из речных камешков, играют в «Шесть Мусаси». Один передвигал «родителей» длинным бамбуковым стеблем, а другой, скинув сандалию, пальцами босой ноги переставлял «детей».

— Я Босю, — с поклоном представился плотно сбитый мужчина, который сидел на скамье, скрестив ноги и спрятав ступни под бедра. Кошечка понимала, что Босю, конечно, не его собственное имя, а название родовой провинции, ставшее прозвищем. — Этот лохматый незаконный сын кривоногого барсука — мой брат, Волосатый Хрен, — продолжал Босю.

Кошечка не рассердилась на грубую шутку: у простых людей это считалось остроумием.

— Откуда вы знаете Гадюку? — спросила она.

— Он же старшина носильщиков, — удивленно ответил Босю.

— Старшину Гадюку знают все, — добавил Волосатый.

— Он поручил нам позаботиться о вас, — снова заговорил старший. — Гадюка ходит в лохмотьях, но сердце у него из парчи.

Кошечка показала концом посоха на заросли высокого бамбука, где ожидала ее Касанэ, и отошла от чайного столика. Братья Босю, смешав фишки, поднялись с мест и отвязали лошадку. Кобыла двинулась за своими хозяевами, и ее копыта гулко застучали по камням тропинки.

Кошечка огляделась, чтобы убедиться, что поблизости никого нет.

— Что Гадюка вам говорил обо мне?

— Мы знаем только то, что говорят другие, почтенный господин, — заговорил Босю. — Слух о дурном деле пролетает тысячу ри, пока хорошая новость выходит за ворота. Старшина Гадюка дал знать тем, кому он доверяет, что вы сын бедного, но достойного воина, прикованного к постели долгой болезнью, и хотите вернуть в дом ценную пару мечей, которые украл у вашего отца злой управляющий. Этот вор бежал в Западную столицу, и его наемники гонятся за вами, чтобы помешать вернуть то, что принадлежит вам по праву.

Касанэ внимательно выслушала эту последнюю версию похождений своей госпожи. Лицо Кошечки осталось бесстрастным, но способности Гадюки к сочинительству произвели на нее впечатление. Знают или нет братья Босю правду о ней, было пока что не ясно.

— Как вам понравился вид с перевала Сатта? — Босю отвязал от седла соломенные конские сандалии и стал обувать лошадку. Это оказалось нелегкой задачей. Кобыла взбрыкивала, беспокойно вертелась на месте, скалила желтые зубы, изгибала шею и хватала хозяина зубами, пока тот завязывал соломенные ремни на ее ногах.

— Значит, это вы бросили на дорогу заградительный камень? — спросила Кошечка. «И привязали к нему скрещенные перья — герб моего отца», — добавила она мысленно.

— Мы заметили, что акулы из Эдо идут вверх по течению, — Босю и Волосатый ухитрялись отвечать на вопросы уклончиво и при этом вели себя как заговорщики, имеющие с Кошечкой общую тайну.

— Сколько вы возьмете за то, чтобы доставить нас в Марико? — спросила Кошечка.

— Поскольку вы наши первые клиенты и нам все равно нужно в ту сторону, мы сделаем для вас скидку на счастье и возьмем только двести медных монет с человека.

— Двести! — Глаза Кошечки сузились, она грозно шевельнула посохом, на который опиралась. — Вы сказали, что уважаемый Гадюка велел вам заботиться обо мне.

— Он не говорил, что мы должны умирать с голоду, заботясь о вас. — Волосатый подвел кобылу к камням, которыми когда-то обложили склоны холма, чтобы оползни не засыпали дорогу. Весело звеня медными колокольчиками, лошадь повернулась к Кошечке и зло взглянула на нее из-под длиной растрепанной челки, белой, как кокон шелкопряда. Кошечка почувствовала, что кто-то дернул ее за рукав.

— Пожалуйста, Хатибэй, поезжай один. Я пойду пешком, — сказала Касанэ.

Кошечка передала свой узел Волосатому и влезла на камень.

— Мы должны использовать эту возможность. Знаешь пословицу: «Стирай одежду, пока водяной черт далеко»? — возразила она и подала Касанэ руку.

Седло оказалось шаткое: две дубовые луки — и между ними две большие, набитые соломой корзины; с каждого бока лошади уместится только один седок. Днища коробов, чтобы связывающие их веревки не резали тело, были покрыты тонкими дешевыми одеялами. Чепрак лошади украшала нанесенная большими черными иероглифами надпись: «Желаем удачи». Судя по виду седла, надпись была очень уместна.

Криками, щелчками и ударами бамбуковой палки Босю сумел удержать кобылу на месте достаточно долго, чтобы Кошечка смогла забраться в ближайшую к ней корзину. Потом он повернул лошадь другим боком, и Касанэ села во второй короб. После этого старший из братьев крепче затянул соломенную веревку, служившую подпругой, и уравновесил корзины, подцепив несколько камней к той, в которой сидела Кошечка. Все сооружение выглядело так, словно готовилось развалиться или соскользнуть под брюхо лошади.

Волосатый привязал узлы Кошечки и Касанэ к крупу кобылы, но свой посох княжна Асано уложила на край короба, чтобы иметь его под рукой. Она уперлась подошвами обутых в сандалии ног в углы корзины и осторожно поворочалась на одеяле, напрасно пытаясь устроить свои лопатки поудобнее.

Босю дернул кобылу за прикрепленную к морде веревку, и та рванулась вперед так резво, что ветер засвистел у беглянок в ушах. Братья, перебрасываясь беззлобными шутками, побежали рядом с лошадкой.

Корзина Кошечки качалась под ритмичное позвякивание медных колокольчиков лошади. Дочь князя Асано снова вспомнила о коварных носильщиках с реки. Мусаси в своей книге «Огонь» говорил о переходе через брод.

«Переход через брод часто случается в жизни, — писал он. — Перейти брод — значит поднять парус, когда твои друзья остаются в безопасной гавани. Это значит определить возможности врага и нанести удар в его слабое место. Если тебе удастся отыскать брод в наилучшем месте, ты можешь отдохнуть».

— Босю, — спросила Кошечка, — ты не знаешь какого-нибудь оружейника на пути отсюда до Марию?

ГЛАВА 46

Стирать ли одежду?

Когда Хансиро шагнул с порога полицейского участка в бледное сумрачное утро, к нему подбежал помощник Ситисабуро. Актеры уже упаковали свои вещи и готовились отправиться в путь. Ситисабуро нервничал, и это было вполне объяснимо: Хансиро знал, что актер укрывал нарушительницу закона, что являлось преступлением, за которое Ситисабуро мог понести суровое наказание. Кроме того, даже если Хансиро и останется лояльным к делам труппы, судья в любую минуту может изменить свое мнение о беспорядках и бросить актеров в тюрьму до тех пор, пока начальство из Эдо не пришлет ему указаний. Это ожидание могло затянуться, а условия жизни в тюрьме явно не подходили для тонких творческих натур.

Пока встревоженные актеры толпились во дворе, глава театра угощал Хансиро наскоро приготовленным чаем и холодным рисом.

— Я очень сожалею о неудобствах, которые вы перенесли, сказал он, наливая чай.

Хансиро наклонился вперед: у стен здесь имелись уши.

— Никому больше не придется страдать от неудобств, — в его спокойном голосе слышался холодок угрозы, — но лишь в том случае, если вы скажете, каким образом известная вам особа сумела бежать и куда направляется теперь.

Легкий слой дневной косметики не мог скрыть бледности Ситисабуро.

— Через старый подземный ход. — Рука актера задрожала, и несколько капель чая выплеснулись на пол. Ситисабуро торопливо вытер их украшенным тиснением бумажным платком. — О пути этой особы я знаю лишь то, что она направляется в Западную столицу.

— Не волнуйтесь, — Хансиро стало жаль актера. В конце концов, Ситисабуро, сильно рискуя собой, помог женщине, похитившей сердце ронина из Тосы. — Я желаю служить делу этой особы.

Ситисабуро так недоверчиво посмотрел на собеседника, что тот громко засмеялся:

— Вы думаете, это все равно что поручить коту стеречь сушеную скумбрию, так ведь?

— Я всего лишь жалкий попрошайка с речного берега, почтенный господин. Мое мнение ничего не значит.

— Но ваша помощь может кое-что значить.

— У нас и так неприятности, — в голосе Ситисабуро звучала мольба оставить его в покое. Он более чем сполна расплатился с княжной Асано за прошлое и вовсе не хотел заработать пожизненную ссылку, мешаясь в дела женщины, с которой даже не занимался любовью. — Мы должны покинуть город до часа Дракона, иначе нас накажут.

— Если вы не можете замолвить за меня слово перед нашей общей знакомой, позвольте, по крайней мере, мне сопровождать вас. Увидев меня рядом с вами, она быстрее поверит в честность моих намерений.

Ситисабуро с несчастным видом поклонился в знак согласия.

— Я могу рассчитывать на вашу скромность, не правда ли? — добавил Хансиро.

— От сказанных слов губы замерзают — становятся холодными, как осенний ветер, — полушепотом ответил актер, цитируя строки Басё.

К тому времени, как труппа дошла до Окицу, Хансиро уже начал жалеть о своем решении идти с актерами Накамура-дза: их процессия растянулась по Токайдо на девять тё. Труппа передвигалась пешком. Попрошайки с речного берега не имели права нанимать лошадей или каго.

Ситисабуро, глава самого популярного театра в Эдо, брел в середине длинной вереницы актеров, учеников и слуг. За ним плелись музыканты, плотники, изготовители париков, портные, костюмеры, декораторы, рабочие сцены и около сотни носильщиков с имуществом театра. Знаменитый актер не сводил глаз с мальчика, который нес лакированную коробку с его деревянной головой: во время драки в Камбаре Ситисабуро пришлось спасать этот шедевр с некоторым риском для себя.

Стрекоза шел рядом с Хансиро, возглавляя колонну, и, как и остальные актеры, скрывал лицо под большой камышовой шляпой, которую лицедеи по требованию властей должны были надевать, встречаясь с простыми людьми. Его шелковая дорожная одежда цвета темной гвоздики была прикрыта бумажным желто-коричневым плащом. Гэта актера, изготовленные из адамова дерева, были на сей раз обычной высоты, что сильно облегчало жизнь его слуге, который держал бумажный зонт над головой хозяина. Сын актера — миниатюрная копия отца — шагал рядом с ним.

Стрекоза сгорал от любопытства: ему невыносимо хотелось узнать, кто на самом деле тот красивый мальчик, которому он помог бежать. Большую часть проведенного в пути времени актер потратил на попытки вытянуть хоть какие-нибудь сведения о нем из своего молчаливого спутника. Но Хансиро уклонялся от ответа, отделываясь невнятными междометиями. Сам он выяснил, что среди членов труппы ходило множество слухов об этом деле. Ближе всего к истине оказалось предположение, что молодой незнакомец — слуга князя Асано и пытается доставить письмо советнику Оёси Кураносукэ.

Шагая по дороге, Стрекоза то и дело подносил к носу кусочек сандалового дерева, чтобы заглушить неприятные запахи, которые носились вокруг и смешивались между собой. Он брезгливо обошел кучу конского навоза, еще не подобранную каким-нибудь расторопным крестьянским мальчиком.

— Путешествие — невеселое занятие и нелегкое испытание, — вздохнул Стрекоза, указывая томным движением руки на проходившую мимо толпу, которую по какой-то странной причине окружало больше детей, чем обычно. — Свечи должны сгорать, чтобы нести свет людям, — добавил он меланхолически.

— Если бы я знал, что вы так неуютно проведете эту ночь, я пригласил бы вас переночевать со мной.

Ронин из Тосы с удивлением обнаружил, что актер ему нравится. Ему нравилось беседовать со Стрекозой. У этого исполнителя женских ролей была чувствительная душа образованной куртизанки, но при этом он не имел склонности обольщать мужчин ради выгоды.

Хансиро подозревал, что жалобы Стрекозы служили лишь прикрытием настоящих причин его грусти: актер тосковал по любящей жене и трем маленьким дочерям, ожидавшим его в Осаке.

— Ох, что вы! Это было бы ужасно! — Стрекоза приподнял подбородок и сочувственно взглянул на Хансиро из-под шляпы. — Мне жаль, что вам пришлось провести ночь в полиции со всеми этими буянами.

— Это оказалось очень поучительно, — ответил Хансиро.

Полицейские быстро и умело связали всех крестьян-драчунов одной веревкой и затолкнули их в маленькую камеру при городской управе. Когда стемнело, драчуны протрезвели и уже раскаивались в содеянном. Хансиро отвели в другую комнату вместе с задержанными самураями, и благодаря этому обстоятельству он сумел подслушать, о чем говорили между собой слуги Киры. Впрочем, почти все услышанное только подтверждало его догадки.

Власти не считали нужным торопиться. Поэтому судья всю вторую половину дня выслушивал жалобы доведенных до отчаяния крестьян из соседней деревни на бабку их старосты, которая снова попалась на воровстве. Поскольку все в деревне знали о ее болезненной склонности к кражам, единственное, что она могла таскать у односельчан, были ведра, служившие ночными горшками. Старая воровка собрала их огромное количество, прежде чем вонь выдала ее. Расследование этого забавного преступления шло долго, свидетели припоминали события и обиды многолетней давности. Судья терпеливо выслушал всех желающих высказаться. Возможно, он просто тянул время, чтобы не браться за более трудную задачу: что делать с толпой нарушителей порядка, заполонившей полицейский участок, и с собравшимися во дворе управы семьями буянивших накануне крестьян? В театральной драке участвовало столько людей, что судья настоял на том, чтобы отправить посланца в Эдо за советом.

Молодой воин с запада, назвавшийся Мумэсаем, молча просидел в углу комнаты всю ночь, пока задержанных одного за другим вызывали для дачи объяснений. На рассвете, когда Хансиро вышел из участка, художник еще сидел на том же месте, как приклеенный. Казалось, он обдумывал последствия своего безрассудства.

Старая поговорка, что «охотник, который гонится за добычей, не видит го», была верна: Хансиро и сам так увлекся схваткой с Мумэсаем, что полицейские смогли намотать концы его рукавов на свои тупые жезлы-вилки и растянуть его за руки. Это было унизительно. Всю ночь в уме Хансиро звучали строки старинного стихотворения:

Кто с красавицей в битве сравнится?

Хоть стоит она в поле одна,

Взглянет — город ей покорится,

Взглянет вновь — покорится страна.

Княжна Асано явно покорила его: мысль о встрече с ней по-прежнему лишала его спокойствия. Он даже стал с сомнением поглядывать на свой дорожный костюм, — впервые с тех пор, как покинул Тосу.

— Стирать ли одежду? — произнес Хансиро строку из старинного стихотворения.

— Долго прожив с вшами, он их полюбил, — подхватил Стрекоза и улыбнулся уголком губ. Актер понял, зачем его спутник так упорно разыскивает беглеца из Эдо: сдержанный и молчаливый ронин влюблен в этого мальчика.

Проходя мимо аптечных ларьков, теснящихся возле ворот храма Сэйкэн, Стрекоза внимательно осмотрел яркие наряды и широкие пояса молодых продавцов, торговавших чудесным бальзамом, который являлся самым знаменитым товаром Окицу. А сами накрашенные мальчики были второй гордостью города. Но на Стрекозу они не произвели впечатления, и он, вновь приподняв поля шляпы, понимающе переглянулся с Хансиро. Окицу насчитывал более двухсот домов и считался достаточно большим городом Японии. Торговые ряды возле храма всегда были полны народа. Но сегодня здесь, кажется, было оживленнее, чем всегда: множество детей разных возрастов со смехом и криками носились по рынку. Голоса взрослых солидных людей звучали явно громче, чем следовало. Воздух наэлектризовала приближающаяся гроза, но казалось, что он вибрирует еще и от возбуждения этой толпы, словно от нее исходили волны, которые можно было пощупать рукой.

Стрекоза и Хансиро подошли к старым сливам, росшим возле монастырской стены. Огромные ветви древних деревьев были такими огромными, что гнулись к земле под собственной тяжестью. Держась за одну из таких ветвей, среди суетливой толпы стоял плачущий ребенок. Это был очень маленький мальчик с почти полностью обритой головой, если не считать пучка волос на макушке, одетый в нагрудник, набедренную повязку и стеганую куртку. На боку у малыша висела сумочка из камки с амулетом, защищающим от всех бед, которые могут обрушиться на человека в детстве.

Хансиро присел на корточки рядом с плачущим мальчиком:

— Что случилось?

— Мой брат ушел к алтарю богини Солнца без меня!

— Ты еще слишком мал для такого далекого пути, — Хансиро вытер мальчику глаза и нос одним из своих бумажных платков.

— Но я тоже нашел молитву! — Мальчик открыл свою сумочку и вынул оттуда обрывок бумаги.

— Где ты это взял?

— Они упали с неба сегодня ночью. Мы находим их всюду. Все говорят, что это знамение Небес. Другие дети идут в храм. Я хочу пойти с ними.

Ронин осмотрел расплывающиеся строки. Молитва была написана торопливо. Хансиро показалось, что он узнает почерк княжны Асано. «Дурак! — мысленно обругал он себя. — Она чудится тебе повсюду».

— Невыносимый ребенок! — Мать мальчика выбежала из толпы, подхватила сына на руки и усадила себе на спину. Пока мальчик устраивался поудобнее, женщина терпеливо поддерживала его скрещенными за спиной руками. Потом, даже не взглянув на незнакомцев, быстрыми шагами пошла от храма. Мальчик, как заправский наездник, подскакивал у нее на спине.

Хансиро встал и огляделся вокруг. Приказчики соседней лавки, где торговали нитками, писали имена и адреса маленьких паломникам на деревянных табличках. Какой-то торговец дарил малышам соломенные сандалии. У ворот храма женщина раздавала детям апельсины из большой корзины.

«Возможно, здесь начинается что-то похожее на таинственное массовое паломничество в Исэ, которое состоялось примерно шестьдесят лет назад», — подумал Хансиро. Войдя во двор храма вместе со Стрекозой, он остановился у доски объявлений, увешанной сотнями деревянных табличек с письмами, сообщениями, молитвами и просьбами.

— Ищете весточку от кого-то, кто вам знаком? — поинтересовался Стрекоза.

Хансиро уклончиво пробормотал что-то невнятное, но оставался у доски, пока и Стрекоза с сыном, и слуги Стрекозы, и Ситисабуро, и, наконец, все актеры и рабочие театра Накамара не собрались у общежития монастыря.

Одно лишь письмо привлекло внимание Хансиро. Оно было написано твердым почерком княжны Асано и адресовалось «Путнику от Плывущей водоросли».

Хансиро, разумеется, понял, откуда взялось это имя, — из стихотворения, написанного девятьсот лет назад одним из шести гениальных поэтов — госпожой Оно-но Комати[27]. «Я так одинока. Мое тело как водоросль, плывущая по волнам». «Плывущая водоросль» стала символом человека, оторванного от привычной жизни и живущего среди опасностей.

Людской поток по-прежнему обтекал воина. Сердце Хансиро, его душа и все его тело ныли от страстного желания развернуть послание.

Но письмо предназначалось не ему. Ронин из Тосы был так же уверен в этом, как в том, что оно написано той, к кому устремлены все его помыслы. Даже если бы он мог узнать из этой записки, где находится княжна, честь не позволила бы ему поступить столь бестактно.

«От глупости нет лекарства, — мысленно сказал он себе. — Ты надеялся сорвать цветок, но он растет слишком высоко для таких, как ты».

ГЛАВА 47

Если ешь яд

— Твоя дешевая шлюха похожа на ступку в кимоно! — заявил Босю брату, продолжая спор, который шел между ними с самого выезда из Фусу. Порывистый ветер взметал вокруг них дорожную пыль.

— А у твоей морда истерта посередке, словно через ее рожу перебросили веревку и поднимали на ней тяжести, — ответил Волосатый и укрылся полой куртки, чтобы зажечь трубку. Затянувшись крепким табачным дымом, он отошел от брата и встал по другую сторону кобыльей морды.

— Помнишь того носильщика сандалий? Как он надрался и полез к девкам из «Трех ворот», а они уговорили его вставить свой «предмет» в задницу морского ежа?

— Ну да, как же, еж уколол беднягу так, что его «палка» распухла и стала похожа на бумажный фонарь! Два дня он ходил переваливаясь, как утка в гостях у погорельцев! — Волосатый прошел несколько шагов враскачку, изображая незадачливого пьянчужку.

— Единственный раз его тощая «штучка» стала толще вертела для пельменей!

Хотя полдень только миновал, братья Босю уже несколько раз останавливались и смывали дорожную пыль с языков дешевым вином. После каждой такой передышки охота шутить у них все увеличивалась. К тому времени, как стал виден первый из ларьков Марико, где торговали знаменитой бататовой кашей, братья смеялись так, что у них тряслись животы. Как выразилась Касанэ, «у них вода кипела в пупках».

Помимо кипячения пресловутой воды, братья также «протирали дыру в суме с терпением», выводя из себя Кошечку. К счастью для путниц, когда они проезжали через городок Фусу, двойные ворота его веселого квартала были закрыты, не то братья обязательно нашли бы предлог завернуть туда. Теперь все полтора ри от Фусу до Марико они угощали друг друга рассказами о своих прежних похождениях.

Кошечка заволновалась: Гадюка доверял этой паре, но, как говорится в пословице, «у кувшинов с вином имеются рты».

— Мы наняли двух торговцев маслом, — пробормотала она.

Касанэ поняла госпожу и сочувственно взглянула на нее. В Сосновую деревню тоже иногда заходили торговцы, которые шли от дома к дому и предлагали хозяйкам масло. Из-за привычки задерживаться у каждой двери, чтобы поболтать с хозяйкой, они заслужили славу очень медлительных людей.

Дорога до Марико заняла больше времени, чем рассчитывала Кошечка, но время, ушедшее на остановки, не пропало зря. Она и Касанэ с радостью разминали затекшие ноги каждый раз, когда хозяева лошади останавливались промочить вином глотки, в которые постоянно набиралась пыль. И потом, только благодаря этим Босю у беглянок теперь имелись новые подорожные, купленные за полтораста монет каждая у расторопного писца.

Кошечку теперь звали Дзимбей, а Касанэ — Судзи. Местом проживания для себя они избрали Курури, главный город провинции Кадзуса, родины Касанэ. В таком городе жители могли говорить на разных диалектах, и, даже столкнувшись с чиновниками, способными различать говоры крестьян, беглянки имели шансы пройти заставу. Это было рискованно, однако пользоваться прежними подорожными означало попасть в беду.

Но больше подорожных Кошечку радовал новый посох, тоже приобретенный в Фусу. Вид у него был достаточно безобидный: он выглядел как обычная деревянная палка паломника с остроконечным железным навершием, плотно насаженным на древко. Шесть железных колец, по три с каждой стороны, свисали с двух украшенных филигранью петель.

Посох из Фусу напоминал тот, с которым Кошечка вышла из Эдо. Но колпачок скрывал прямое лезвие, заточенное с обеих сторон и такое острое, что им можно было бы брить голову монахине. Полоски меди с чеканным узором не только украшали древко, но и делали его прочнее в местах, наиболее уязвимых для ударов врага.

Касанэ была слишком занята своими мыслями, чтобы замечать, как медленно ползет их кобыла. Верная спутница Кошечки, пропустив ноги сквозь переднюю стенку короба, опиралась локтями на его край. Она то оглядывалась, надеясь увидеть своего паломника, то смотрела перед собой невидящим взглядом, мечтая о будущем. Кошечка могла угадать все ее мысли.

Касанэ уже не один час тихо напевала старинные песни. Голос у нее оказался сильный и приятный, и все песни говорили о любви. Та, которую она пела сейчас — тоже:

Изменить не может время,

Как движение потока,

Путь любви и терпкий привкус

Первой горечи любви.

Босю отстал от брата и шагал теперь рядом с корзиной Кошечки.

— Еще за пятьсот монет мы проведем вас по тропе Уцу-но Яма.

— Это слишком дорого.

— Так ведь и дорога опасная: в прошлом месяце там произошло убийство.

— Два таких грозных храбреца, как вы, конечно, не боятся таких мест.

— Разумеется, нет. Но эта дорога так заросла деревьями, что там даже и днем темно. Человека могут ущипнуть за нос, и он не разглядит, кто это сделал. И, кроме того, наша лошаденка изнашивает там на камнях целую кучу сандалий.

— Похоже, мы никуда не повезем вас ни за какую цену. — Волосатый ткнул трубкой в толпу погонщиков и носильщиков каго, скопившихся во дворе дорожной управы Марико.

Один из младших служащих управы махнул братьям рукой, делая им знак отойти на обочину дороги. В руке он держал свернутый свиток, вероятно, наряд властей на какие-то работы.

— Простите, что помешал вам! — крикнул он.

Кошечка мгновенно опустилась на дно своей корзины, нагнула голову, чтобы шляпа скрыла ее лицо, и сделала вид, что дремлет. Руку она будто случайно положила на посох.

— Как поживает ваша благочестивая матушка, Босю-сан? — вежливо спросил чиновник.

— Все еще ждет счастья, ваша честь, — ответил Босю, щурясь, чтобы поднятая ветром пыль не попала ему в глаза.

— Счастье и несчастье переплетаются между собой, как нити в веревке, — философски утешил его чиновник и задумчиво вздохнул, втянув воздух сквозь зубы. Покончив с вежливостями, он встряхнул свитком: — Советник князя Хино направляется в Эдо и остановится здесь завтра вечером. А сегодня вечером сюда прибудет князь Вакидзака проездом из столицы в Ариму. — Чиновник выглядел обеспокоенным, на что у него имелись неоспоримые основания, ведь именно на этой станции должны были пересечься пути двух князей. — У обоих в свите людей — как зубьев в гребне. Так вот, Босю, князю Вакидзаке понадобится твой скакун.

Кошечка словно окаменела: князь Хино был союзником ее отца, а Вакидзака, князь Тацуно, родился в той же провинции, что и князь Асано. Это его воины сопровождали посланцев правительства, когда те явились завладеть замком и землями совершившего сэппуку князя.

— Князь Вакидзака! — проворчал Волосатый за спиной Кошечки. — Этот князь старается платить долговыми расписками и своими стихами. Он заложил ростовщикам все, что имеет, даже то, чем делает детей!

— Мы все к услугам высокороднейшего князя! — насмешливо поклонился Босю.

— Сегодня днем зайдите, чтобы получить указания, — сказал чиновник и пошел прочь. Ветер раздувал штанины его хакама, слишком широких для тонких ног.

Босю повернулся к Кошечке:

— Простите меня за грубость, ваша честь, но могу я предположить, что вы дождетесь завтрашнего дня и поедете вслед за процессией князя Вакидзаки? Тогда вы будете в полной безопасности на дороге Уцу-но Яма.

— Спасибо за совет, но мы с сестрой продолжим путь одни, — ответила Кошечка.

— Это опасно, — сказал Босю.

— Это все равно что ставить чашку на край колодца, — подхватил Волосатый.

Братья Босю были правы: тропа Уцу-но Яма оказалась крутой, пустынной, каменистой и темной. Из-за надвигающейся грозы она выглядела еще мрачнее.

Гром прокатился над горами. Ветер завывал в кронах огромных кедров и раскачивал их стволы так, что те начинали трещать. Густой подлесок зловеще шуршал, волнуемый порывами вихря.

Все каго и наемные лошади остались в дорожной управе Марико. Большинство пешеходов уже укрылись от дождя, так что дорога казалась совсем безжизненной. Но Кошечка знала, что враги идут по ее следам: она уже взглянула за край тропы и увидела их силуэты, — пятеро слуг Киры взбирались по крутому горному склону.

Длинным шнуром она связала за спиной рукава, чтобы они не мешали в бою, а шнур затянула воинским узлом «стрекоза». Потом Кошечка скатала свое полотенце в жгут и обвязала им голову, чтобы пряди волос, когда их будет развевать ветер, не падали на глаза.

Когда Кошечка закончила подготовку к бою, она действительно стала похожа на молодого князя Ёсицуне, вставшего на Путь воина в стране благосклонных к нему горных духов.

Кошечка укрылась за двумя огромными каменными глыбами, стоявшими по сторонам дороги. Здесь тропа становилась такой узкой, что по ней мог пройти только один человек. Правая глыба была выступом отвесной скалы, уходившей к вершине перевала. За левым камнем клубилась пропасть глубиной в три тё, дном котором служило узкое ущелье. Там, внизу, пенилась и прыгала река, и от нее поднимался сизый туман.

— Старшая сестра, иди вперед, — сказала Кошечка своей спутнице. — Ты можешь догнать паломников, которые недавно прошли мимо нас. Жди меня около гостиницы «Глициния» в Окабе.

— Мы можем спрятаться и дождаться, пока враги пройдут, младший брат. — Касанэ тоже увидела самураев.

— Они знают, что я здесь. Рано или поздно эти люди найдут меня. — Кошечка решила, что так или иначе ей придется вступить в бой, а это место лучшее из всех возможных. — Даже если они попытаются убить меня, я не умру, пока не придет мой час.

— Тогда я остаюсь с вами. — Касанэ все еще опиралась на костыль, но опухоль на ее лодыжке исчезла. Она уже могла двигаться без труда, хотя и немного хромала. — Я тоже не умру до своего часа.

Кошечка вздохнула: до чего упрямы эти крестьяне!

— Тогда спрячься так, чтобы тебя не было видно.

Кошечка услышала голоса врагов раньше, чем они показались из-за выступа скалы. Увидев беглянку, слуги Киры остановились, чтобы посоветоваться и связать рукава, как это недавно проделала Кошечка. Их пятеро, но им придется нападать по одному. И в этом узком проходе очень мало места для разворота руки с мечом.

— Сдайся, и мы не причиним тебе вреда! — объявил главный из слуг Киры, с важным видом выступая вперед. Это был уродливый коротышка, ненамного выше Кошечки, но с длинными руками.

— Чтобы поймать тигренка, надо войти в логово тигра! — поддразнила врагов Кошечка и встала в боевую позицию: копье прижато к боку, его острие направлено под углом вверх.

Большая молния — клубок извилистых нитей — внезапно на миг осветила место боя. Последовавший за ней гром отозвался дрожью в груди Кошечки. Отважной девушке показалось, что кожа на ее ребрах туго натянулась, и в груди отдались отголоски небесного гула, как в барабане после удара. Она вспомнила совет Оёси: «Двигайся спокойно, как цветок лотоса в центре бушующего пожара».

Слуги Киры вынули мечи и стали приближаться к Кошечке с осторожностью, которая польстила ей. Дочь князя Асано встретила их холодным отстраненным взглядом. Она лишь жалела, что у нее нет шлема, в котором можно было бы перед схваткой сжечь благовония и пропитать их дымом волосы. Так делал воин, желавший, чтобы его голова даже в руках врага имела достойный вид.

— Я Асано-но Кинумэ! — Кошечке пришлось кричать, чтобы ветер не заглушил слов ее вызова. — Дочь Асано Такуми-но Ками Наганори, князя и властителя замка Ако, третьего по значению в роду Бансу-Ако!

Кошечка сделала глубокий вдох. Она чувствовала себя частью обволакивающей ее грозы.

— Я немного значу, но мне безразлично, буду я жить или умру сегодня на этом месте. Если вы желаете испытать силу моего оружия, подходите!

Главный из ее врагов отказался унизить себя ответом на вызов женщины и сделал шаг вперед, беспечно держа поднятый клинок острием вверх у плеча, словно Кошечка была безоружна. Вступив в узкий проход, длиннорукий поднял меч, собираясь отбить удар наглой девки и обезоружить ее, но просчитался.

Кошечка применила прием, которому научил ее Оёси и который хорошо помог ей в схватке у парома возле Кавасаки: ее копье описало ровную дугу — так быстро, что вместо острия мелькнуло размытое пятно, — и глубоко вонзилось в предплечье врага. Кошечка сделала стремительный выпад, проталкивая лезвие дальше — в грудь нападавшего, и отбросила его обратно к скале. Она услышала приглушенный звук металла, задевшего за камень: копье прошло насквозь.

Враг медленно опустился на землю и замер в сидячем положении у подножия скалы. Древко копья накренилось под тяжестью его тела. Кошечка уперлась ногой в грудь самурая и выдернула оружие из раны. Она поняла, что этот противник мертв, и переключила внимание на следующего.

Держа копье горизонтально над головой, дочь князя Асано опустилась на левое колено, а правую согнутую ногу выставила перед собой. Повернув древко, она отбила рубящий удар, сделала широкий замах и острием копья распорола следующему врагу живот. Когда противник упал, она прикончила его, пробив ухо.

Труп остался лежать в проходе между скалами, что еще больше усложнило положение нападающих. Двое уцелевших слуг Киры принялись отвлекать внимание Кошечки обманными выпадами и угрозами, а третий стал взбираться на левый скальный выступ, цепляясь за выемки и отверстия, проделанные в камне ветром, чтобы напасть на беглянку сверху или сзади.

Но там его подстерегала Касанэ. В узком каменном коридоре девушка не могла размахнуться костылем, поэтому она подобрала булыжник размером с кулак и завязала его в один из концов полотенца. Когда враг оказался прямо под ней, дочь рыбака тремя круговыми движениями раскрутила в воздухе свою булаву и изо всей силы опустила ее на бритую макушку противника. Тот качнулся, но не упал, потому что застрял между скалами. Касанэ продолжала наносить удары, пока обломки костей не вонзились в мозг.

Потом, шатаясь и дрожа, она легла животом на валун, за которым пряталась, и посмотрела через край камня на двух оставшихся в живых самураев. Когда они стали оглядывать скалы в поисках пропавшего товарища, Касанэ мгновенно отпрянула и осталась незамеченной.

— Сиро, где ты? — крикнул один из врагов.

— В аду! — крикнула Касанэ с таким жутким дьявольским хохотом, что даже Кошечка вздрогнула и почувствовала, как волосы встают дыбом у нее на затылке.

Враги повернулись к Кошечке спиной и со всех ног побежали прочь, спасаясь от нечистой силы. Они так торопились скрыться, что даже не вложили мечи в ножны.

Касанэ спустилась по тропе и подбежала к огромной куче камней, которую многие поколения путников нагромоздили возле маленькой статуи Дзидзо. Выбрав несколько увесистых голышей, она подтащила их к краю обрыва. Кошечка поняла замысел подруги и помогла ей. Женщины взяли по камню, такому тяжелому, что каждой пришлось пустить в дело обе руки. Беглянки вскинули камни над головами, мрачно усмехнулись друг другу и стали ждать.

Когда уцелевшие слуги князя Киры показались на том неровном участке дороги, где Кошечка впервые заметила их, беглянки швырнули вниз свои метательные снаряды, целясь во врагов, и наклонились за новыми. Большинство камней пролетели мимо, но Касанэ, которая еще совсем недавно бросала палки в ворон, прогоняя их с поля, целилась лучше своей госпожи. Ее второй камень ударил одного из слуг Киры в плечо у основания шеи. Враг упал, покатился по крутому склону, перелетел через край тропы и свалился в пропасть. Его товарищ кинулся в заросли и исчез.

Касанэ помогла Кошечке сбросить тела двоих убитых врагов вниз, в долину реки. Кошечка знала, что не может взять с собой оружие самураев, и поначалу хотела вонзить их мечи в землю посреди дороги, как вызов князю Кире. Однако потом решила, что надо быть умней и оставлять за собой как можно меньше следов. Мечи полетели в пропасть за своими хозяевами.

— Где третий, старшая сестра? — Кошечка сложила руки и спрятала ладони в рукавах, чтобы Касанэ не видела, как они дрожат.

Помогая друг другу, беглянки вытащили третьего мертвеца из расщелины и избавились от него таким же способом, как и от остальных. Покончив с «приборкой», они ощутили на лицах жгучие уколы первых капель холодного дождя. В следующий миг небесные хляби разверзлись. Ливень превратил пятна крови в розовые лужи, а потом и совсем смыл их со скал и земли.

Кошечка и Касанэ укрылись под придорожной скалой, которая нависала над дорогой, и теперь переводили дыхание. Кошечка надела железный колпачок на острие своего копья. Струи дождевой воды, сбегавшие по крутой тропе, уже превратились в ручьи и промывали себе русла. Какое-то время они уносили щебенку, потом покатились крупные камни.

— Ты хорошо сражалась, старшая сестра! — Кошечка вскинула посох, салютуя своей верной помощнице. — Я горжусь тобой!

— Ваша светлость изволили научить свою недостойную служанку все делать старательно и доводить до конца: «Если ешь яд, вылижи и тарелку».

И Касанэ поклонилась очень низко, как полагалось крестьянке, обращающейся к дочери князя. Она слышала, как Кошечка выкрикнула свое подлинное имя.

— Для меня, ничтожной, большая честь, что ваша светлость так благосклонны ко мне.

Госпожа и служанка поднимались по размытой тропе. Кошечка поддерживала Касанэ под руку и печально улыбалась. Крестьянка снова рискнула жизнью ради нее. Дочь рыбака оказалась не только мужественной и верной, но и находчивой. Она заслужила право знать все о своей госпоже.

ГЛАВА 48

Порой струйка, порой бурное море

Река Ои бушевала сразу за Симадой, двадцать третьей почтовой станцией на пути от Эдо до Киото. Ои всегда считалась коварной, а в сезон дождей становилась смертельно опасной. Это была самая капризная из всех многочисленных рек, пересекавших Токайдо.

В это время года неприятностей от Ои не ждали, но сейчас зима выдалась на редкость теплой, талая вода, стекающая с гор, вздула широкую пойму реки, подточила крутые берега и углубила дно там, где раньше оно было мелким. Дожди размывали горные склоны, и деревья, сползавшие с них к воде, теперь покачивались на волнах, а камни, щебень и грязь, уносимые течением, откладывались в устье реки.

Кошечка стояла, глядя на мутные воды Ои, а Касанэ читала официальный указ, прикрепленный к дорожному столбу.

— Тут сказано, что мы не должны переправляться, — медленно шевелила губами крестьянская девушка. — Дорожная управа сообщит путникам, когда дорога станет безопасной, и тогда все смогут переправиться «по очереди, согласно своему общественному положению».

— Даже если вода спадет сегодня, княжеские процессии займут все лодки и всех речных носильщиков. Короче, мы можем прокуковать здесь много дней.

Кошечка и Касанэ взглянули назад — на соломенные крыши Симады. Дождь превратил улицы городка в трясину. Везде, где только могли остановиться путники, у дверей хижин и элегантных домов, лежали кучи грязных сандалий, а с карнизов свисали мокрые соломенные дождевые плащи. Их было так много, что они висели в несколько слоев и не могли просохнуть.

Гостиницы городка оккупировали слуги, носильщики и свита направлявшегося в Эдо советника князя Хино. Половина его людей успела переправиться сюда, и теперь они застряли в Симаде, ожидая прибытия вельможи. Поезд князя Вакидзаки еще задерживался, но его ожидали с часу на час, и путники низших разрядов принуждены были ночевать уже под навесами ворот в часовнях и под мостами.

Кошечка знала, что ей надо держаться впереди князя Вакидзаки, который направлялся в ту же сторону, что и она. Вакидзака имел право брать с собой в путь до тысячи человек. Даже если он ведет сейчас лишь малую часть этой свиты, его люди будут создавать большие задержки на каждой переправе.

— Что мы станем делать? — спросила Касанэ у своей госпожи, которая уже шла, с трудом вытаскивая ноги из чавкающей грязи, к тропинке, вьющейся вдоль реки.

— Искать лодку.

Лодка скрипела и вздрагивала. Этот скрип был похож на стон. На мгновение, показавшееся Кошечке и Касанэ бесконечным, их суденышко замерло без движения над бурлящим водоворотом, словно повиснув на шестах лодочников. Потом корма его взлетела вверх, а длинный плоский нос опустился в круговую волну, развернувшую лодку вправо.

Кошечка и Касанэ, ударяясь о плохо закрепленные бочки и тюки, соскользнули по широкому дну лодки к ее носу. Кошечка едва успела схватить Касанэ за ноги, иначе та перелетела бы через низкий борт и упала в грязно-желтые, как глина, волны, которые плясали вокруг и нависали над беглянками.

Бледная как полотно Кошечка лежала среди обернутых соломой мешков с рисом. Она была готова к смерти, но не могла покорно сносить морскую болезнь. Приподнявшись, страдалица положила подбородок на край подветренного борта, и ее вырвало в воду. Облегченно вздохнув, Кошечка снова откинулась на мешки.

Прежде ей доводилось видеть плотников, точильщиков, бондарей, садовников и каменщиков, выполнявших работу, которая казалась непосильной для хрупких человеческих мышц, жил и костей. Она встречала крестьян, перетаскивающих на себе груз, весивший столько же, сколько они сами, на далекие расстояния. Но никогда не думала, что профессия речного лодочника столь тяжела.

Всю вторую половину часа Обезьяны эти люди боролись с рекой, а до противоположного берега даже теперь оставалось целых пять тё. Расставив ноги, они стояли на корме, борясь с качкой, и шестами толкали вперед старую плоскодонку, но эти шесты сегодня гнулись, как стебли бамбука во время тайфуна. Мышцы и вены на лбах лодочников набухли так, что Кошечке казалось, будто они вот-вот лопнут.

Касанэ схватила госпожу за руку:

— Смотрите!

Кошечка повернулась и увидела выше по течению баржу, захваченную водоворотом. Она двигалась уже неуправляемая, и неслась прямо на них в наступающей темноте. Казалось, баржа на своем пути поглощает все окружающее и оставляет за собой черную пустоту.

Кошечка прижала Касанэ к себе и погладила ее по мокрой голове, как ребенка.

— Никто из нас не вечен, — попыталась она утешить свою спутницу.

Но эти слова не особенно ободрили Касанэ. Дочь рыбака хотела дожить до той минуты, когда услышит голос своего поклонника. И она боялась, что речные черти утащат ее под воду и высосут ее внутренности.

— Слава Будде Амиде! — молилась она нараспев, уткнувшись лицом в куртку Кошечки. От этого приглушенного тканью монотонного пения у Кошечки щемило в груди.

Обнимая Касанэ, Кошечка смотрела, как баржа надвигается на их суденышко. Вот уже скользкие черные доски борта нависли над головами беглянок и заслонили от Кошечки все окружающее. Она увидела ужас на побледневших лицах пассажиров баржи, которые цеплялись за все, что попадалось под руку. Эти люди что-то кричали, но что — нельзя было разобрать в стихии.

Кошечка не дрогнула, когда баржа зацепила нос плоскодонки, толкнув его с такой силой, что шпангоуты лодки затряслись, как кости мертвеца, вставшего из могилы. Потом раздался скрип мокрого дерева: борт баржи проехался вдоль борта маленькой лодки.

Огромное рулевое весло, вырезанное из ствола кипариса, болталось из стороны в сторону в гигантской уключине и при каждом взмахе било в корму плоскодонки. Кошечка уже решила, что их суденышко вот-вот разлетится на куски. Но тут баржа отлипла от них. Через мгновение она со скрежетом и треском наскочила на подводный камень. Пассажиры баржи взлетели вверх, подброшенные толчком, и упали в воду, которая тут же сомкнулась над их головами. Баржа разломилась пополам, как игрушечный кораблик.

Должно быть, она отвлекла на себя всех злых духов реки, потому что дальше переправа прошла без приключений. Кошечка так хорошо подготовилась к смерти, что удивилась, когда лодка вошла в илистую лагуну западного берега Ои. Двое лодочников помогли Кошечке и Касанэ вскарабкаться по прогибавшейся сходне на скользкий берег. После взлетов и падений земля показалась Кошечке слишком прочной опорой, и она какое-то время шла враскорячку.

Пока лодочники привязывали свое суденышко, Кошечка и Касанэ стояли среди сложенных в пирамиды, похожих на ковши плетеных сидений, на которых речные носильщики переправляли людей через брод. Вокруг них валялись садки для рыбы, сетки для водорослей, выброшенные деревянные коробки из-под завтраков и обертки, рваные дождевые плащи и ломаные сандалии — мусор, оставленный торговлей и дорогой.

— Мы сгораем от стыда за неудобства, которые вам причинило путешествие на нашей жалкой лоханке, — извинился с поклоном владелец и капитан плоскодонки. На берегу этот человек оказался гораздо ниже ростом, чем представлялось беглянкам, когда он стоял у рулевого весла.

— Это мы создали вам неудобства, уговорив вас отплыть в такую погоду, и виноваты перед вами, — ответила Кошечка, положив в рукав капитана бумажный сверток со всеми оставшимися у нее деньгами. — Прошу вас, окажите нам честь, приняв этот скромный знак нашего уважения.

Хозяин лодки аккуратно опустил руку в рукав и взвесил сверток на ладони:

— Мне очень тяжело спорить с вами, но здесь слишком много денег. — Он согнулся в поклоне так низко, что Кошечка теперь видела только его спину, черный пучок волос и длинные мокрые пряди, выбившиеся из этого пучка и прилипшие к шее. — Мы берем только сто шестьдесят медных монет с человека.

— Но река так опасна…

— Пожалуйста, оставьте это…

Произнося последние слова и кланяясь, капитан отсчитал сумму, равную тремстам двадцати медным монетам, а остальное снова завернул в бумагу. Все это он проделал, не вынимая руку из рукава.

— Мы не можем обманывать вас, запрашивая больше, — лодочник вернул сверток Кошечке.

— Голова честного человека — место, где восседают божества. Владыка Безграничного света благословит вас, — с низким поклоном поблагодарили его Кошечка и Касанэ.

Пожелав путницам безопасного путешествия, лодочники зашагали в сторону рыбацкого поселка и исчезли в полумраке угасающего дня. Главная улица городка проступала из мглы цепочкой светящихся точек, которая, извиваясь, вползала на склон горы и пропадала в узкой, заросшей деревьями расселине.

Теперь, когда опасность миновала, Кошечка встала на берегу Ои и долго смотрела на бешено несущуюся воду. Мусаси говорил, что душа, как вода, принимает форму сосуда, в котором находится. Он говорил, что и в бою, и в повседневной жизни дух воина должен оставаться спокойным, но целеустремленным.

Кошечка стояла недвижно до тех пор, пока ноги не перестали дрожать, а сердце не успокоилось. Когда они с Касанэ добрались до Канаи, ночной сторож уже делал первый обход улиц. Он стучал деревянными колотушками и ритмичной песней предупреждал хозяев о том, как опасно оставлять огонь в очаге без присмотра.

— Как твоя нога? — спросила Кошечка.

— Гораздо лучше: лекарство из Окицу действительно такое хорошее, как о нем говорят.

— До Мицуке около семи ри, и по дороге уже не встретится рек, через которые нужно переправляться с носильщиками. Сможешь ты дойти туда этой ночью?

— Людоеды с перекрестков могут причинить нам зло, госпожа, — пугливо пробормотала Касанэ.

— Я отгоню их! — Кошечка трижды ударила оземь посохом паломника, заставив зазвенеть железные кольца. — А если они не испугаются, я нанижу их на пику, как пельмени на вертел! — Она взмахнула посохом и состроила смешную гримасу.

— Тогда идем! — храбро улыбнулась Касанэ.

Деревенской девушке совсем не хотелось пускаться в ночное странствие: она боялась злых духов, которые подстерегают путников в темноте, особенно на перекрестках дорог. Но в Мицуке она надеялась получить письмо от своего паломника.

Касанэ понимала, что ее поклонник, скорее всего, отстал от нее на много ри, но, постепенно знакомясь с жизнью Токайдо, уяснила: каждый здесь может заплатить гонцу, чтобы тот пронес его послание вперед и повесил у ворот оговоренного храма. Начиная с Окицу девушка внимательно разглядывала каждого почтового гонца, который пробегал мимо с деревянным ящиком на спине. Возможно, в одном из этих ящиков лежит стихотворение, написанное простым и твердым почерком ее любимого?

ГЛАВА 49

Идущий за лунным лучом

Вереница поющих и танцующих детей прошла мимо Хансиро и его нового спутника — паломника, который следовал за Касанэ. Это были ученики из школы каллиграфии, находившейся на улице Бондарей в Марико. Они все были одеты в одинаковые белые одежды, головы их покрывали шляпы, на каждой из которых их учитель написал вдохновляющее стихотворение. Чтобы не потерять друг друга, дети держались за соломенную веревку, из-за чего на переполненной людьми дороге часто возникали заторы.

Теперь, когда дождь прекратился, размокшую дорогу Токайдо снова заполонили маленькие паломники. Известие о чудесных находках в Окицу докатилось по крайней мере до этих мест, а может, прокатилось и дальше. Спутник Хансиро улыбался этим шумным детям так, словно они были невинными маленькими Буддами с пухлыми щечками. По правде говоря, он восхищался всем, что видел вокруг.

— Говорят, из-за этого призыва Будды к детям и прибытия князя Хино Симада похожа на лавку с нитками после землетрясения, — сказал паломник. Хансиро что-то буркнул в ответ.

Молодой паломник взял себе для дороги имя Путник. Лицо у него было худое, рот широкий, челюсть квадратная, а глаза узкие и черные. Нос с высокой переносицей имел отнюдь не крестьянский изгиб, хотя паломник выглядел очень простецки. На ногах он носил коричневые обмотки, а на руках коричневые же перчатки, доходившие до первых суставов мозолистых пальцев. Облаченный в одежду паломника и штаны из дешевой хлопчатобумажной ткани, голову и часть лица он прикрывал широкополой шляпой с небольшим ободком. На спине поскрипывал плетеный сундучок. Свой свиток паломника Путник свернул в трубку и аккуратно упрятал внутрь соломенной спальной циновки, чтобы защитить от дождя.

Этот деревенский парень оказался неисправимым оптимистом. Насколько Хансиро успел изучить его характер, Путник являлся образцовым представителем своего сословия. Он неустанно восхвалял упорную работу и другие, более благородные добродетели. Он был дружелюбным, серьезным, честным, веселым и искренним. Он был почти красив. Но Хансиро хотелось проткнуть его брюхо мечом и оставить корчиться в грязи.

В душе воина из Тосы сильные чувства были редкими и нежеланными гостями, а ревности он до сих пор не испытывал никогда. Хансиро решил вернуться к прежней невозмутимости и не обращать внимания на вульгарные прихоти княжны Асано, но все равно злился на самого себя. Вместо того чтобы спокойно продолжить путь, он проторчал полдня у доски объявлений в Окицу, пока получатель письма Кошечки не забрал его. Обнаружив, что княжна Асано завела любовную переписку с крестьянином, Хансиро едва не онемел от ярости. «Сердце — дикий жеребенок, никогда не ослабляй его поводья», — с горечью подумал он.

Путник оказался таким простым парнем, что Хансиро заподозрил его в хитрости: молодой крестьянин выглядел слишком по-деревенски, чтобы это могло сойти за правду. Возможно, он просто «устраивал кошачье представление» и притворился не тем, кем являлся на самом деле.

Хансиро предпочел бы поверить в хитрость. Он искал подтверждений тому, что Путник не влюбленный поклонник княжны, а участник заговора мстителей за князя Асано, и любовная переписка служит только прикрытием для передачи важных сведений.

Но Путник вел себя совсем не как заговорщик, а как человек, одуревший от любви. Про таких говорят: он похож на голубя, проглотившего трубку, из которой дети стреляют горохом.

На протяжении последних пяти ри пути Хансиро внимательно вслушивался в речь Путника, надеясь, что тот выдаст себя, но в говоре этого недотепы не звучало ни одной фальшивой ноты. Либо этот человек был выдающимся актером, либо действительно являлся тем, кем казался, — крестьянином из Кадзусы, который выращивает рис. И этот крестьянин получал любовные письма от самой прекрасной, грозной и опытной женщины, которую Хансиро когда-либо знал, — от женщины, называвшей себя «Плывущая водоросль».

— Я еще не успел потолковать с ней с глазу на глаз, но когда вновь увидел ее в Камбаре, она переоделась мальчиком. — Хуже всего было то, что Путник упорно возвращался к разговору о предмете своих чувств. — Она выглядит просто очаровательно. И очень образованная для человека своего сословия. Она пишет прекрасные стихи.

— Мм-гм, — Хансиро пришел в ужас от того, что стоит любому проходимцу чуть поощрить этого болвана, и он тут же прочтет ему любовные излияния княжны Асано.

Воин из Тосы вытянул из молодого крестьянина все нужные ему сведения и теперь собирался лишить себя его невыносимо приятного общества, а болтливый Путник уже успел сообщить Хансиро, что отправил свой ответ на последнее письмо «Плывущей водоросли» с почтовым гонцом в Мицуке, но, несмотря на это, крепко надеется нагнать там свою ненаглядную и наконец поговорить с ней. Этим и объяснялась его мальчишеская веселость.

— Кланяйтесь! Кланяйтесь! — кричал скороход в ливрее, который бежал по дороге, расталкивая толпу.

Хансиро услышал крики глашатаев князя Вакидзаки и увидел над раздвигавшейся толпой ритмично покачивавшиеся султаны из перьев. Начало процессии уже почти достигло того места, где стоял Хансиро, средняя ее часть тянулась по всему склону горы до самой вершины, а конец обвивался вокруг горного гребня и пропадал из виду. Пешеходы либо поспешно прятались в чайных домах, чтобы переждать, пока пройдет княжеский поезд, либо опускались на колени у обочины и кланялись так, что их головы касались земли.

Хансиро вздохнул. Неудивительно, что семья Токугава сумела сто лет продержаться у власти: ежегодные церемониальные поездки в Эдо опустошали сундуки провинциальных князей. А этот Вакидзака, когда отправлялся в путь, судя по всему, сам настоял на том, чтобы тащить за собой для всеобщего обозрения всех слуг, которых ему дозволено иметь, от главного советника до последнего носильщика сандалий и полировщика доспехов.

Хансиро не очень беспокоился о том, что такие траты разоряют напыщенных Вакидзак и увеличивают влияние ростовщиков. Его тревожило больше, что дорога Токайдо будет на много дней забита народом. Если он не станет держаться впереди Вакидзаки, то нигде не найдет ни постели, ни носильщика для переправы через реку, ни приличной еды. К счастью, обогнать весь этот люд труда не составляло: средняя скорость княжеских поездов составляла четыре-пять ри в день.

На Путника княжеская процессия произвела совсем другое впечатление: крестьянский парень почувствовал едва ли не религиозное почтение и страх перед рядами вьющихся под легким ветром знамен, украшенных гербом Вакидзаки. Он изумленно смотрел на передовой отряд охранников князя, одетых в одинаковые куртки-хакама и форменные безрукавки с большими плечами. За ними прошли воины с пиками и лучники, проехали конники на покрытых нарядными чепраками лошадях, потом потекли служащие, конюхи, домашние слуги в ливреях, носильщики сандалий и иные слуги всех родов и мастей.

Из-за гребня горы только-только показались покрытые лаком и завешенные колыхавшимися в воздухе кисейными занавесками паланкины дам. Рядом с ними шли, изящно вращая зонтиками, горничные и фрейлины благородных особ в ярких плащах и покрывалах. Княжеский обоз все еще находился за горой.

Процессия вступала в Марико молча, что лишь подчеркивало ее великолепие и торжественность. Глашатаи поворачивали в руках свои украшенные перьями длинные жезлы и встряхивали ими в ритм марша. Пехотинцы, шагавшие сзади них, одновременно вскидывали левые ноги чуть выше уровня поясницы, вытягивали правые руки, потом проделывали то же в зеркальном порядке. Казалось, что они не идут, а плывут по воздуху. Шляпы, зонты, знамена и пики с султанами из перьев покачивались в такт движениям марширующих.

Правительство, которое требовало ежегодных выездов от князей, не разрешало передвигаться по стране крестьянам: указы властей запрещали им «посещать достопримечательные места и совершать восхождения на горы». Как большинство указов, этот нарушался везде и всюду, но за свою девятнадцатилетнюю жизнь Путник никогда не видел такого прекрасного зрелища. Он распростерся в грязи, но неосторожно задрал подбородок, чтобы иметь возможность любоваться проходящими мимо воинами. Хансиро, стоявший над ним расставив ноги и держа руки на бедрах, посмотрел на своего спутника с некоторой долей сожаления. Если этот дурак не станет вести себя осторожнее, какой-нибудь воин с доходом в пятьдесят коку, сам еще не отмывший ноги от грязи с рисовых полей, заметит нескромный взгляд, обидится и снесет наглецу голову с плеч, как кочан капусты.

Впрочем, Хансиро не считал себя обязанным заботиться о Путнике. Он отступил на несколько шагов назад, повернулся и присоединился к людям, укрывавшимся в боковых улочках.

К ночи он добрался до городка Фудзизда и обнаружил, что здесь тоже все переполнено народом: к общей суматохе добавились маленькие паломники, которые шныряли повсюду. На одной из дверей Хансиро прочел записку: «Мы ушли в Исэ благодарить богиню Солнца».

Слух о священных бумажках с молитвами в Окицу, ставших знамением, шел впереди Хансиро. Путники устраивались на ночлег во дворах и под навесами колодцев. Торговцы-благотворители бесплатно предлагали паломникам еду, чай, полотенца и сандалии. Городской сторож во время ночных обходов сзывал потерявшихся детей.

Эта толпа фанатичных паломников являлась прекрасным прикрытием для того, кто хотел выдать себя за одного из них. Если Кошечка положила начало этому потоку, теперь она могла скрыться в нем как прозрачная рыбка-снеток.

«Снеток похож на каплю воды, которая движется сама по себе, он и вода одного цвета», — говорилось в древнем стихотворении.

Хансиро знал в Фудзизде место, где его всегда приютят и ласково примут, как бы много путников ни скапливалось в городе, — гостиницу «Ирис». Хозяйка «Ириса», нежная, с тихим голосом женщина, сама обслужит его. Она примется обливать его из ковша горячей водой, когда он уютно устроится в ванне. Хансиро перескажет ей все новости столицы, и женщина, наверстывая упущенное, начнет тихо смеяться, прикрывая рот рукавом. А когда ночник почти догорит, она скользнет к Хансиро под одеяла.

На следующий день, когда Хансиро будет уходить, она покажет всем свою любовь к нему: выйдет за ворота босая по холодной росе на глазах у людей и станет махать ему рукой, пока он не скроется в утреннем тумане.

Хансиро всегда чувствовал себя недостойным той глубокой любви, которую эта женщина дарила ему, не требуя ни благодарности, ни награды. Он был уверен, что никогда ничем не поощрял хозяйку гостиницы, только относился к ней с нежной сердечностью и тактом — он дарил их всем нравившимся ему женщинам. Ее неизменная молчаливая преданность всегда оставалась для него загадкой, но эта верность была такой же уютной, теплой и все окутывающей, как сатиновые одеяла гостиницы «Ирис».

Но сейчас не время думать о сытной еде и одеялах «Ириса». Хансиро только на миг задержался перед воротами этой гостиницы, чтобы бросить взгляд в маленький сад. Он знал, что река Ои разлилась и Симада забита народом, но решил не останавливаться в пути, а применить одну хитрость, рискованную, но выручавшую его раньше. Ронин из Тосы имел при себе фонарь с надписью «Официальное поручение». С такими фонарями ходили люди, сопровождавшие правительственных гонцов. Этот обман позволит ему переправиться через реку раньше процессий Хино и Вакидзаки.

Луна взошла поздно — в середине ночи, но ее появления стоило подождать. Хотя ночная мгла обгладывала ее последнюю четверть, лучи спутницы влюбленных оказались такими яркими, что камни на дороге отбрасывали тени. Этот серебристый свет мягко обволакивал дома, деревья и дорожные указатели и призрачно блестел на макушках статуй Дзидзо, стоявших в каменных нишах вдоль дороги.

Шагая по ночной Токайдо, Хансиро с наслаждением произносил по слогам изящные строки старинного стихотворения:

За лунным лучом

Идя, миновал путник

Ту гостиницу,

Где хотел заночевать,

И начал завтрашний путь.

— Ваше превосходительство!

Его окликала «ночная торговка». Она стояла в тени деревянного моста, изгибавшегося над рекой, умело выбрав место так, чтобы серебряные лучи не освещали ее морщин.

— За жалкие тридцать мон я сыграю на вашей флейте так, как на ней еще никогда не играли, — прошептала она.

— Благодарю вас за доброту, тетушка, но у меня плохой слух, и я не смогу оценить вашей музыки, — добродушно ответил Хансиро. Лунный свет и одиночество восстановили его душевное равновесие.

ГЛАВА 50

Колокольчик на шесте

К перевалу под названием «Средняя гора маленькой ноги» прилепилась кучка крошечных ларьков, где продавались сладкие рисовые лепешки. Время было позднее, и все лавки, кроме одной, закрылись. Беглянки радостно поспешили на свет ее фонаря.

Покупая лепешки, завернутые в оболочки бамбука, Кошечка поглядывала на детей хозяйки, весело щебетавших вокруг маленького очага в задней части единственной комнаты этого строения. Одежда ребятишек частью висела на вешалках, частью валялась на полу. Контраст этого маленького открытого ночи уютного уголка с огромным диким пространством вокруг был так разителен, что у беглянки защемило сердце.

Когда Кошечка и Касанэ вышли из лавки, хозяйка потушила фонарь перед своим заведением и закрыла широкий фасад лавки тяжелыми деревянными щитами. В темноте девушки сразу почувствовали себя одинокими и покинутыми. Но когда луч их собственного фонаря, то прыгая с камня на камень, то двигаясь плавно, заскользил по кремнистой тропе, они повеселели. Временами свет падал на гигантские криптомерии, росшие вдоль обочин дороги. Освещенные ветки отбрасывали густые тени, которые улетали во мрак, делая его еще плотнее и таинственнее.

Касанэ тревожно вглядывалась в темноту за массивными стволами. Она знала поразительно много разновидностей духов. Чтобы скоротать долгий путь, деревенская девушка принялась рассказывать Кошечке истории о тех из них, которые водились в реках, ручьях и колодцах, и о тех, которые бродили вокруг мостов, ворот и даже отхожих мест. Но в горах, если верить Касанэ, обитало гораздо больше чертей, людоедов и привидений, чем во всех остальных неприглядных местах, вместе взятых. А сейчас спутница Кошечки опасалась тэнгу — длинноносых бесов, живущих в кронах криптомерий.

— Научи меня какой-нибудь песне. — Кошечка поежилась, стараясь не думать еще и об этой нечисти.

Дочь рыбака ненадолго задумалась:

— Вот одна, которую поют в моей деревне. — Она собралась с духом и запела своим высоким приятным голосом:

За иного выйдешь замуж,

И тоска тебя томит.

За иного и не выйдешь,

А любовь огнем палит.

— В дороге стыд отбрасывают, — улыбнулась Кошечка. — Ты, я вижу, больше думаешь о своем Путнике, а не о том, с кем помолвлена.

Касанэ мгновенно покраснела.

— Берегись мужчин, которые хотят брака, не записанного в храмовую книгу, старшая сестра!

— Я уже встречалась с некоторыми из них, — ответила Касанэ, и при мысли об этом у нее перехватило дыхание.

Она вспомнила сводника, который продавал ее в гостиницах, мужчин, тыкавших в нее пальцами и щипавших ее, словно она была рыбой, которую выбирают на ужин, морского разбойника, который пальцем проверял ее девственность, и почувствовала, что ее лицо горит от стыда. После этого беглянки какое-то время шли молча, потом Кошечка тихо запела:

От любви недолгой,

Как от табака,

Очень скоро остается только пепел.

Жалобные звуки ее напева долго замирали в темноте.

— Это очень красивая песня, госпожа. Вы научились ей там, — Касанэ застенчиво замолчала, подбирая нужное слово, — в том месте?

— Да.

Когда Кошечка рассказала Касанэ о смерти своего отца и разорении матери, она упомянула и о своем решении продаться в веселый квартал, и о попытке Киры убить ее там. Кошечку позабавило, что Касанэ, которая всего день назад ничего не знала о Ёсиваре, теперь умирала от любопытства, как любая добропорядочная жительница Эдо, и проявляла живой, хотя и тщательно скрываемый интерес к жизни Текучего мира.

— Скажите, а молодые люди там приятные? — спросила словно бы вскользь Касанэ.

— Думаю, некоторые — да, — ответила Кошечка, перебирая в памяти многих мужчин, которых она развлекала, и очень немногих, для которых соглашалась развязать свой пояс. Она не могла припомнить ни одного лица — их словно никогда не существовало в ее жизни.

— Похоть в Текучем мире приветствуют, но любовь там запретна, — безразлично сказала Кошечка, и в ее сознании вспыхнуло другое значение слов «текучий мир» — переменчивая и полная опасностей жизнь. — Если бы я могла добыть для своей матери деньги в аду, я предпочла бы отправиться туда, — добавила она.

— Долг перед родителями выше гор, глубже моря, — Касанэ не пришлось самой придумывать ответ: эту пословицу все японские дети, и знатные, и простые, заучивали раньше, чем начинали связно говорить.

Касанэ умолкла. Кошечка поняла, что, вспомнив эти слова, девушка вновь ощутила себя несчастной из-за того, что не оправдала ожиданий своих родных.

— Если судьба позволит, ты снова увидишь своих родителей, — утешила она свою спутницу.

— Оторвавшийся цветок никогда не возвращается на ветку, — печально прошептала Касанэ.

Деревья расступились, образуя поляну. Беглянки присели отдохнуть на большой камень, тускло освещенный лишь звездами. Ягодицы многих поколений паломников, отдыхавших здесь, протерли в камне неглубокую выемку. Касанэ погасила фонарь, чтобы сэкономить масло, и глаза молодых женщин скоро привыкли к мраку. Бодро шагая по дороге, беглянки не замечали дыхания зимы, но теперь ночной холодок стал покусывать их за плечи. Они накинули полы своих дорожных плащей одна на другую, накрылись ими и обнялись, чтобы согреться. Кошечка развернули одну из лепешек, разломила ее и протянула половину Касанэ. В обращенной к дороге стороне камня была вырублена ниша. Там стояла полуразрушенная от времени каменная статуя святого Дзидзо, защитника путников, беременных женщин и детей. В таком пустынном месте соседство с Дзидзо-сама ободряло. Какая-то скорбящая мать, лишившаяся ребенка, надела на скульптуру новый нагрудник и красивую тряпичную шапочку, какую носят младенцы. Почитатели святого положили мелкие камешки на плечи статуи и сложили целую гору камней у ее ног.

Считалось, что в загробном мире на берегу Саньдзу — реки Трех путей — стоит дьяволица, уродливая старая ведьма, и осыпает руганью грешников, идущих через эту реку в ад. Если душа умершего ребенка слишком близко подходит к этой бесовке, та крадет у малыша одежду и заставляет его без конца складывать в кучи камни на берегах загробной реки. Чтобы помочь святому Дзидзо избавлять детские души от этого непосильною труда, путники приносят камни к его ногам.

В небольшом удалении от Кошечки и Касанэ над поляной возвышался прочно вросший в землю круглый камень. Он блестел в свете звезд, словно облитый серебром, растопленным на медленном огне.

— В путеводителе сказано, что этот валун называется «Камень, плачущий по ночам», — заговорила Кошечка, понизив голос: громкие звуки могли бы разрушить очарование этой фантастической картины, освещенной огнями мироздания.

— Он в самом деле плачет?

— Так говорят. — Кошечка разделила с Касанэ вторую рисовую лепешку. — Когда-то давно беременная женщина отправилась из Ниссаки в Канаю к своему мужу. Ночью на этом самом месте на нее напали разбойники и убили ее. — Кошечка заговорила еще тише: — Кровь убитой пролилась на этот камень, и с тех пор он плачет. Говорят, что в нем живет душа этой женщины.

— А убийц поймали?

— Милосердная богиня Каннон-сама проходила мимо убитой в облике комусо. Она вырезала ребенка из мертвого тела и воспитала его. Через много лет сын отомстил за смерть своей матери.

— Так и вы, госпожа, отомстите за своего отца и утешите его душу на том свете.

Кошечка не могла отвести глаз от камня с привидением. Такого одинокого в этом пустынном месте и так много говорившего сердцу. Лепешки казались ей особенно вкусными оттого, что она делила их с милой крестьянской девушкой, которая — Кошечка только сейчас осознала это — стала для нее сестрой и подругой.

— Морская водоросль, — вдруг неожиданно для себя произнесла дочь князя Асано. — Отец называл мою мать Морской водорослью.

Касанэ не нашла, что ответить. Она была поражена тем, что госпожа поделилась с ней таким личным воспоминанием.

— Это имя он взял из своего любимого стихотворения.

Кошечка прочла отрывок, ее голос дрожал от печали:

Лежит она рядом со мной,

Как водоросль гибкая,

И глубже любовь моя к ней,

Чем сам океан.

Наступившее молчание было прервано ритмичным хрустом щебня — кто-то бежал по дороге, приближаясь к поляне. Может, гонец, а может и нет.

Кошечка надела на голову повязку, завязала ее под нижней губой и надвинула на самые брови, чтобы спрятать лицо. Затем беглянка отвинтила железный колпачок, прикрывавший острие ее копья, но не сняла его с лезвия.

— Мы можем спрятаться в кустах, госпожа, — прошептала Касанэ. — Они не увидят нас и пройдут мимо.

— Они тогда подстерегут нас где-нибудь впереди и не в таком удобном для нас месте.

Кошечка встала лицом к северо-востоку, спиной к «Плачущему камню» и вскинула посох, готовясь к бою.

— У вас есть более высокая цель, ваша светлость. — Теперь, когда Кошечка открыла крестьянке правду, Касанэ стала чувствовать себя смелее. — Не бросайтесь жизнью, пока не исполнили своего долга, госпожа.

— Икко-икки[28] Сайгэ однажды сказал: «Зачем жалеть, что покидаешь мир, который не стоит нашего сожаления?» — Кошечка печально улыбнулась своей спутнице. — Он говорил, что мы спасаем себя только тогда, когда отказываемся от себя.

Касанэ вздохнула, потом выбрала камень среди тех, которые устилали дорогу, замотала его в полотенце и взмахнула своим оружием. Подыскав еще один камень, пригодный для броска, крестьянка насупилась и стала ждать, когда кто-нибудь из врагов окажется в пределах ее досягаемости.

Тяжелые ритмичные удары ног о дорогу усилились. Из-за поворота показалась одинокая фигура бегущего человека. Лицо его было скрыто низко надвинутой на лоб головной повязкой, поэтому Кошечка не смогла узнать в нем молодого ронина, которому она сломала нос у парома. Художник сменил прежнюю одежду на неприметный наряд торговца низкого ранга. Меч Мумэсая был спрятан в скатанной спальной циновке, которую он нес на спине.

Завидев Кошечку, стоящую посреди дороги с занесенным для удара посохом, Мумэсай стал разыгрывать тут же придуманный спектакль. Он взвизгнул от изумления и упал на колени, с силой дергая за бумажный шнур, на котором висел тряпичный кошелек. Разорвав шнур, Безымянный бросил зазвеневший мешочек на дорогу и распластался на земле. Мешочек, скользнув по камням, замер у ног Кошечки.

— Во имя милосердного Будды, добрейший господин, сжальтесь надо мной! — Мумэсай научился скрывать свой западный выговор, но еще не вполне усвоил произношение жителей Эдо. Впрочем, это было не слишком заметно: художник уткнулся лицом в щебень, заглушавший его дрожащий от волнения голос. — Тысяча извинений за то, что мой кошелек такой тощий. Пусть эти несколько жалких монет помогут вам в трудное время.

— Что ты делаешь ночью на дороге? — сурово спросила Кошечка. — Честные люди в это время лежат в постели.

— Я всего лишь несчастный приказчик из лавки, которому очень мало платят, ваша честь, — заговорил Мумэсай, изображая труса, который полагает, что его не тронут, пока он говорит. — Я услышал о знамении, призвавшем паломников в Исэ, и отложил счеты и счетоводную книгу. Мой хозяин был щедр на благословения, но уклонился от денежной помощи. Я рассчитал, что на спокойное продвижение к святому алтарю мне не хватит денег, и поэтому решил сократить путь до возможностей моего кошелька.

— То есть бежишь днем и ночью?

— Нет, только пока светит луна и звезды, ваша честь. Путешествуя по ночам и бегом, я проведу меньше дней в пути, а значит, буду меньше есть и реже платить за ночлег.

— Значит, было знамение, призвавшее паломников в Исэ?

— Ну да, ваша честь. К востоку отсюда паломников на дороге столько, что они теснятся как сельди в бочке. Если вы подождете, то скоро встретите более богатых… — Мумэсай поискал вежливый термин, подходящий к ситуации, — богатых клиентов, чем жалкий бедняк, которого вы видите перед собой.

— Ах ты, простак! Я не разбойник! — рявкнула Кошечка.

— Конечно, я понял с самого начала, что вы не разбойник, добрый господин.

— Ты прав. — Кошечка лукаво усмехнулась, глядя на согнутую в низком поклоне спину. — Я не грабитель. Я переодетый людоед и очень люблю человеческое мясо.

Она немного помолчала, чтобы посмотреть, как подействуют ее слова.

— Человек не вечен, ваша честь. — Мумэсай затрясся, как в лихорадке.

— Ты так долго бежал. Ты, наверно, весь зачерствел в дороге? — Кошечка ткнула мнимого приказчика посохом в бок. Мумэсай сжался и втянул голову в плечи. — Так и есть. Даже если варить тебя целый год, все равно обломаешь зубы, — говоря это, Кошечка сделала Касанэ знак спрятаться в кустах. — Ты умеешь считать, приказчик?

— Конечно, умею, ваша честь: это моя работа. Счет — единственное, что я умею делать по-настоящему.

— Тогда сосчитай медленно и громко до восьмидесяти восьми, — Кошечке стала надоедать пустая болтовня, — потом подними кошелек и уходи. Если ты вздумаешь взглянуть вверх, пока станешь считать, я разорву тебя на части, как сушеную скумбрию, а из твоих потрохов сварю суп.

Мумэсай принялся считать, но все время перебивал счет мольбами о пощаде, перечислением всех родных, которых он содержит, и описанием того, как сильно будет горевать хозяин, если его лучший приказчик не вернется. Кошечка положила ему в кошелек, как паломнику, маленькую серебряную монету, а сверху пристроила свою последнюю рисовую лепешку в обертке из оболочки бамбука. Потом присоединилась к укрывающейся в кустах Касанэ.

Подавляя смех, девушки следили за тем, как Мумэсай довел счет до пятидесяти, чуть-чуть приподнял голову и взглянул вверх. Потом осторожно встал на ноги и долго смотрел в один конец дороги, затем повернулся и посмотрел в другой ее конец. После этого глупый приказчик схватил кошелек и стремглав кинулся в ту сторону, откуда прибежал.

— Ну и болтун! — вздохнула сквозь смех Касанэ. — Прямо колокольчик на шесте!

Госпожа и служанка добавили по камню к куче, лежавшей у босых коротких и толстых ног Дзидзо. Обе сложили ладони и помолились улыбающемуся святому, прося его о защите на темной горной дороге. Потом, тихо смеясь, Кошечка и Касанэ продолжили свой путь.

ГЛАВА 51

Прыщи и чирьи

Когда Кошечка и Касанэ добрались до Мицуке, все дома еще были плотно закрыты ставнями-щитами от ночной темноты и ветра одиннадцатого месяца. Беглянки брели по пустынной главной улице едва волоча усталые ноги. Ветер раздувал подолы их дорожных плащей. Наконец девушки сели на штабель заготовленных кем-то столбов и стали смотреть на светлеющее небо и на туман поднимающийся от быстрой реки Тэнрю.

Кошечка хотела тут же переправиться на тот берег, но единственного работающего в этот час паромщика уже нанял погонщик лошадей, который вел за собой целый обоз навьюченных кляч. Кошечка видела, что паром может взять от силы двух животных в один рейс, и поняла, что переправа обоза займет много времени. Кроме того, Касанэ уже клевала носом и на последнем ри пути опять стала сильно хромать.

Кошечка обхватила спутницу рукой за талию, помогла ей подняться и повела девушку по выкрашенному в красный цвет мосту к тропинке, петлявшей между зарослями кустарника. Указатель стоявший возле моста, сообщал, что ведет она к гостинице.

Когда Кошечка и Касанэ добрались до конца тропки, слуга уже открывал в домике ставни. В утреннем свете маленькая гостиница казалась уединенной и тихой. Беглянки были безмерно благодарны хозяйке за крошечную тесную комнатку, которую та им выделила.

Покой оказался недолгим. Первыми нарушили тишину петухи, потом торговка дровами визгливым голосом затянула монотонную песню. Где-то заработала крупорушка для риса, и от ее низких глухих ударов, похожих на биение сердца великана, задрожали пол и стены. Только тонкие раздвижные ширмы отделяли приют Кошечки и Касанэ от шумной суеты, обычной в гостиницах по утрам.

Большинство постояльцев уже готовилось уходить. Гости шумно обсуждали со слугами, как надо паковать вещи. Носильщики грузов и носильщики каго громко смеялись во дворе, лошади громогласно ржали. Из кухни, где возникла ссора, доносились визгливые голоса, от которых тазы и ковши дребезжали так, словно у них начался слабый, но не прекращающийся нервный тик. Чей-то ребенок плакал, кто-то бил в ручной барабан и во все горло распевал утренние молитвы.

Хозяйка гостиницы, высокорослая и крупная женщина, мощные бедра которой облегал большой синий фартук, с обмотанными синей головной повязкой волосами и связанными за спиной широкими рукавами своего кимоно, бдительно следила за горничными, которые перетряхивали и взбивали постели, и не стеснялась в выражениях, если замечала непорядок. И во все эти шумы вплеталось равномерное шуршание метелок из бумажных полос, которыми сгоняли пыль со стенок-ширм.

Кошечка не привыкла к шуму, неизбежному в маленьком доме с большим хозяйством. В комнатах, где спали она и ее мать, всегда стояла тишина. Обычно дочь князя Асано просыпалась по утрам под тихий шелест одежды слуг и шорох их носков-таби, под пение птиц в ветвях сливы, которая росла возле террасы, и под плеск воды, струившейся в пруду с карпами.

— Не сжимай кисть так, словно это ступка для риса. — Кошечка перекатилась на другой бок и легла спиной к Касанэ. Она накрыла голову тонким одеялом, из которого лезли клочья серой ваты, и попыталась не обращать внимания на шум. — Держи ее легко между большим, средним и указательным пальцами, — добавила Кошечка. — Следи, чтобы запястье двигалось свободно. Перемещай кисть движением локтя.

Касанэ усердно покрывала маленькими черными значками слогового письма хирагана лист дешевой бумаги. Когда она доходила до левого края, то начинала новую строку — справа налево, сверху вниз.

На доске объявлений здешнего храма она нашла письмо от Путника и теперь сочиняла ответ. Касанэ была так же измучена усталостью, как ее госпожа, ее последняя пара сандалий так же, как и сандалии Кошечки, изорвалась в клочья, она прошла последний ри пути, хромая от боли в лодыжке, но любовь оказалась чудесным лекарством, и ей совершенно не хотелось спать. Поэтому она радостно согласилась посторожить госпожу, пока та будет отсыпаться.

Больше всего на свете Кошечка хотела уснуть. За сутки, прошедшие с прошлого утра, она переправилась через бушующую реку Ои и прошла одиннадцать с половиной ри.

Не только место, но и время сна было непривычным. Разве может человек уснуть, когда весь мир над его головой занимается своими делами? Наконец усталость взяла свое, и молодая странница погрузилась в сон.

Проспала она немало часов.

Разбудил Кошечку мужской голос, прозвучавший так близко, словно его обладатель стоял возле ее постели.

— В наше время труд и мастерство ничего не значат. Только деньги делают деньги, — мужчина в соседней комнате говорил с сильным осакским акцентом.

Две служанки захихикали. Послышалось одобрительное мычание других мужчин. Хозяйка, умерив свой бас, пробормотала что-то оказывая уважение словам богатого образованного гостя.

Кошечка высунула руку из-под одеяла и нащупала посох, который перед сном положила рядом со своим продавленным тюфяком. Каеанэ посапывала на соседней постели. Бумага, на которой она упражнялась в письме, по-прежнему лежала на столике. Теперь этот лист стал черным: девушка чертила новые символы поверх старых, так что ее последние записи можно было различить только по блеску еще не просохших чернил.

— Одним взмахом своей печати я могу открыть сундуки с золотом, — заявил тот же торговец.

Кошечка успокоилась, снова положила голову на подушку — жесткий цилиндрический валик — и закрыла глаза. В доме «Благоуханный лотос» она много раз слышала подобные речи. Пока такие гости находились в доме выбора, женщины слушали их, выжимая слезы восторга из глаз, но как только хвастун уходил, бились об заклад, гадая, как скоро ветер, который он поднимает своим веером в веселом квартале, развеет его состояние, и шутливо прикидывали, по вкусу ли этому богачу придется просяная каша, сваренная на костре из поломанных палочек для еды и обрезков ногтей.

Кошечка бросила взгляд на круглое окно в крыше, пытаясь угадать, который сейчас час. Угол теней, отбрасываемых предметами, сказал ей, что она проспала, должно быть, большую часть дня. Теперь в доме стало тише. Дыхание Касанэ было ровным. Ее лицо во сне казалось очень юным и спокойным. Кошечка лежала неподвижно, позволяя волне слабости медленно покачивать ее усталое тело.

— У меня, знаете ли, есть свои запасы риса и возможность их пополнять, — торговец в соседней комнате понизил голос, словно доверяя собеседникам тайну, но все равно его было слышно, наверное, даже на набережной Тэнрю. — Я возвращаюсь домой из Эдо после раздачи той части жалованья, которая выдается в десятом месяце. У меня есть доверенности на получение риса от трех князей и семидесяти двух самураев. — Он постучал мундштуком медной трубки по закрытой шкатулке с документами.

«Посредники при сборе риса похожи на крыс — те и другие размножаются во время урожая», — подумала Кошечка.

Она знала, чем занимается этот торговец. Жалованье чиновникам выплачивалось рисом три раза в год. В начале правления семьи Токугава они получали его сами, но по мере того, как тянулись мирные времена и чиновников становилось все больше, низшие правительственные должности стали занимать самураи низшего разряда и ронины. Эти служащие не могли прожить на свое нищенское жалованье в двадцать или меньше коку риса в год и потому брали у торговцев заем под весь свой годовой рис и давали своим заимодавцам доверенности на право получать жалованье от их имени. Помимо всего, чиновники из самурайского сословия этим избавляли себя от недостойного стояния в очередях.

Кошечка вспомнила воинов в потрепанной одежде, ожидавших жалованья в чайных домах возле правительственных складов. Они задумчиво ковыряли в зубах зубочистками из слоновой кости, как будто только что наелись, а на самом деле у них не хватало денег даже на порцию бобовой пасты или чашку маринованных овощей.

Жалованье выплачивалось чиновникам в порядке их должностей, внутри каждой группы равных по рангу, сроки выплаты определялись по жребию. Эта система была такой сложной, что доверители часто ожидали по нескольку дней, пока посредник не приносил им денежный эквивалент полученного риса. После того как посредник вычитал из этой суммы комиссионные, плату за свой труд и сумму доверителя с огромными процентами, его клиент обычно снова оказывался без денег.

— На что нужны самураи со своими боевыми искусствами? — заговорил торговец. По глухому стуку лакированных чашек, мисок и подносов Кошечка поняла, что там, за стеной, подали еду. — Мечи годятся лишь шинковать редьку, нагината иногда понадобится чтобы отпугнуть вора, который лезет в дом, а стрелять из лука они могут только по кошкам, которые воруют у них рыбу, — разглагольствовал он с набитым ртом.

Потом торговец с шумом втянул в себя суп, пока гости из вежливости смеялись его шуткам.

— У князей в сто раз больше денег, чем во всей стране. Князья ничего не делают, и все равно их слуги расхаживают по улицам с таким видом, словно им принадлежат даже мушиные личинки в лошадином навозе.

Когда-то, по правде говоря, всего несколько дней назад — Кошечка рывком раздвинула бы стенку и излила бы на гостя весь свои гнев, как следует выбранив его. Но теперь она лишь улыбнулась: торговец сам себе наказание. Все деньги страны не сделают его менее вульгарным.

Кошечка вспомнила слова отца: «Другие сословия имеют дело с видимым, мы же, воины, с тем, что невидимо. Единственное предназначение человека воинского сословия — поддерживать правильные отношения между людьми. Если бы нас не было, люди забыли бы, как следует поступать, не знали бы, что такое стыд и наступило бы царство несправедливости».

— А ронины хуже всех, — подхватила хозяйка таким голосом, как будто перед этим довольно долго снимала пробу со своего сакэ.

— Верно, ронины — чума для страны, — согласился кто-то.

— Взять, к примеру, этого труса Оёси, что служил у Асано, — заговорил посредник при получении риса, обсасывая зубы и рыгая. — Он стал таким пугливым, что ходит с фонарем даже днем.

Все собравшиеся в соседней комнате захохотали. Кошечка окаменела: вся страна смеется над ее учителем из-за того, что он не объявил о своем намерении мстить.

— В прошлом месяце я возвращался в час Тигра из дома «Кленовый лист», — продолжал посредник.

— Где это? — спросила хозяйка.

— В Симбаре, киотском раю. — Торговец, наверно, бросил на служанок лукавый взгляд, потому что они вновь захихикали. Так вот, по пути от моих пташек, при свете фонаря, который нес слуга, я увидел Оёси. Он лежал посередине дороги.

— Он что, упал и расшибся или его ударили? — полюбопытствовала хозяйка.

— Нет, он был пьян. Он валялся в собственной блевотине и отвратительно орал какую-то песню.

— Какой срам!

— Я сказал ему: «Бесхребетный ты человек!» Он даже не смел ответить, только бормотал что-то бессмысленное. Мне стало так противно, что я пнул его, но он не пошевелился. Тогда я плюнул на него. Я решил, что не стоит утруждать себя и обходить этого пьянчугу, наступил ему на руку и пошел дальше. Пусть я всего лишь жалкий безродный горожанин, но даже у меня больше смелости, чем у советника Асано.

Заскрипела ширма. Зашелестела отодвигаемая дверь.

— Не нужно ли кому-нибудь табака или зубного порошка? Кроме того, у меня есть лучшие бумажные платки из лавки моего хозяина на Верхней улице, — произнес молодой голос.

Участники застолья загомонили, обсуждая товары, но Кошечка уже не слышала их. По щеке стекла слеза, горячая от горя, которое жгло ее душу.

Касанэ дотянулась до Кошечки со своего тюфяка, взяла ее за руку, приподнялась на локте, наклонилась к ней через разделявшую постели полоску ткани и прошептала:

— Не обращайте внимания, госпожа. Невежи как чирьи и прыщи — появляются где угодно. — Теплая рука Касанэ была мозолистой и сильной. — Оёси-сама поможет вам.

ГЛАВА 52

Каменная лодка

Возле ворот главного храма Мицукэ его настоятель поставил длинный прилавок, с которого раздавалась еда полчищам малолетних паломников. Три повара раскаляли докрасна на жаровне строительные мастерки и прижигали ими полуотваренную рыбу, разложенную на досках. Еще два человека граблями перемешивали овощи в большой бочке. Голодные паломники толпились вокруг них или ели, откинувшись на пятки.

Какой-то человек сидел, раздвинув ноги, на табурете под широким навесом храмовых ворот. Рядом с собой он воткнул в землю бамбуковый шест с вертикальным полотнищем ткани, на котором был изображен забавный пухлый улыбающийся толстячок божество богатства Дайкоку.

— Моя специальность — рост ваших личных финансов, сообщал человек плотной толпе людей, теснившихся в воротах и занятых своими делами.

На первый взгляд, финансовый советчик казался достаточно процветающим дельцом, но Хансиро отметил, что собранные в пучок волосы этого человека пахнут косметическим маслом дешевого сорта, а воротник одежды, покрытой узором из желтых клеток, и концы штанин черных хакама едва заметно потерты. Герб на черной камлотовой куртке не принадлежал ни одному роду, и Хансиро предположил, что на ее подкладке белой шелковой ниткой вышит номер сдающей ее напрокат лавки. Даже инро — шкатулка для лекарств, висевшая у советчика на поясе, была, по-видимому, взята в той же лавке по сходной цене — десять мон в неделю.

Пытаясь привлечь внимание Хансиро, советчик провел длинным ногтем среднего пальца по своим счетам, и костяшки застрекотали как цикады ночью на осеннем лугу.

— Так поют сверчки богатства. Вы тоже можете услышать их, почтенный господин. Мои процентные ставки не выходят за границы разумного. Если у вас трудности с деньгами, мы могли бы обсудить их вместе, и я помог бы вам справиться с ними.

Хансиро не обратил на него внимания: он задумчиво смотрел на письмо, приколотое к воротам храма среди молитв, записок и просьб. Потом втянул руку под куртку, высунул ее наружу из горловины и поскреб пальцами щетину на подбородке: он принял решение, но от этого решения у него стало неспокойно на душе.

— Самураишка без господина и в бумажных обносках, — презрительно пробормотал советчик.

Хансиро повернулся к остряку, озарил его хищной усмешкой из-под широкополой шляпы и негромко, не повышая голоса, произнес:

— Генерал, проигравший войну, не должен рассуждать о тактике.

Потом воин из Тосы аккуратно открепил от ворот письмо, положил его за пояс между накладывавшимися одна на другую полами своей куртки и зашагал, раздвигая толпу, к маленькому чайному дому в квартале развлечений, который возник тут для обслуживания нерелигиозных потребностей паломников. Старая поговорка «Черти живут перед воротами храмов» вполне оправдывалась.

Ему незачем было торопиться: крестьянин, которому адресовано письмо, отстал от Хансиро по меньшей мере на полдня, а вероятнее всего, даже на двое или трое суток. Два парня разбойного вида двинулись следом за Хансиро, держась на расстоянии. Если он и заметил опасность, то ничем не выдал этого.

Религиозный пыл детей передался взрослым. Родители запирали дома и отправлялись в путь следом за своими малышами. Хозяева лавок и мастерских откладывали счетоводные книги и инструменты и уходили следом за своими приказчиками и учениками. Этот чайный дом, как и все харчевни в Мицуке, целиком заполняли паломники.

Стойки для соломенных сандалий, гэта и мечей были заполнены до отказа. Кроме того, целые штабеля обуви лежали на земляном полу прихожей. В чайном доме не хватило деревянных номерков, и теперь гостям выдавали обрезки бамбуковых стеблей с наскоро нацарапанными на них цифрами.

Горячие влажные облака пара поднимались от больших чайников, кипевших на глиняных плитах. Запах вязкой рисовой каши спорил с ароматом жареных угрей. Лица подававших еду служанок, одетых в одинаковые голубые фартуки и темно-синие одежды цвета неба в зимнюю ночь, блестели от пота, хотя весь фасад дома был открыт зимнему ветру. Изящные головки молодых женщин облегали широкие желтые головные повязки, завязанные по очаровательной новой моде над левым ухом, как у мужчин. Подавальщицы громко выкрикивали названия блюд, сообщая желания своих клиентов расторопным поварам. Деревянные гэта весело стучали по земляному полу чайного дома.

Добавив к обычной плате серебряную монету, Хансиро получил крошечную комнату во флигеле, полускрытом кустами пышного сада. По ночам комнаты этого строения служили мужчинам местом встреч с куртизанками из соседнего дома «Форель», днем же здесь предоставляли возможность побыть в одиночестве гостям, готовым заплатить за такое удовольствие.

Хансиро оставил свой длинный меч при себе. И никто не осмелился попросить его сдать оружие. Хозяйка чайного дома была рада поскорей провести Хансиро во флигель, чтобы избавить себя и гостей от соседства опасного человека. Хансиро оглядел комнату. Несколько бумажных створок прорваны. На высокой полке-божнице лежит пыль. Свиток с рисунком в нише выцвел. Но комната выходила окнами на угол сада, и угли в очаге распространяли приятное тепло. Хансиро вынул из-за пояса длинный меч и сел, скрестив ноги, на татами возле очага. Меч воин уложил на шелковый лоскут справа от себя острым краем наружу. Рядом с грозным оружием он положил письмо Кошечки.

Служанка, встав на колени, раздвинула бумажную стенку, выходившую в сад, потом, пятясь, выскользнула из комнаты, внесла поднос-столик и, снова опустившись на колени, поставила его на пол. «Есть угрей в день Быка полезно для здоровья», — сказала она, раздувая веером огонь и добавила несколько новых кусков древесного угля в очаг. Потом женщина налила чая в чашку Хансиро, поклонилась и ушла, закрыв за собой дверь.

Хансиро, поглядывая на письмо, принялся за еду в обществе этого немого и загадочного сотрапезника. Он съел тройную порцию дымящегося риса, поданную в большом накрытом крышкой блюде, и три порции угря на вертеле, поджаренного со сладким соевым соусом до блестящей темно-коричневой корки.

Когда Хансиро вылил в блюдо из-под риса последнюю чашку чая, в ней заплескалась почти прозрачная вода — заварка была использована умело. Хансиро взболтал в этой воде несколько оставшихся зерен риса и выпил ее, потом вытер рот одним из своих бумажных носовых платков, аккуратно сложил грязную бумагу и спрятал ее в рукав. Только после этого Хансиро потянулся к письму и подержал его, не распечатывая, в своих больших ладонях. Надпись «Путнику» была сделана почерком спокойного человека. Несмотря на все испытания, через которые прошла княжна Асано, ни одна даже самая мелкая деталь штрихов, из которых состояли символы, не говорила о ее тревоге или волнении.

Хансиро закрыл глаза и сосредоточил все свои чувства в кончиках пальцев. Он представил себе, что эта бумага сохранила тепло рук княжны Асано. Он мысленно слился с ней в тот момент, когда она писала. На какое-то мгновение он словно проник во внутренний мир этой женщины и посмотрел в себя ее взглядом. Чувствуя жар на лице, Хансиро прочел то, что написала Кошечка:

Ах, быть бы луной,

Что светит тихой ночью

На постели милого!

И дальше: «Молитвы Инари. Плывущая водоросль».

Он понял скрытый смысл слов «молитвы Инари», божеству риса, но стихи, насколько Хансиро мог оценить, были только неуклюжей попыткой самовыражения и ничем более. Неужели она в самом деле подстраивается под стиль деревенщины? Или горе свело княжну Асано с ума? Или он полностью ошибся в ней?

Хансиро аккуратно сложил письмо по прежнему изгибу и завязал плоским узлом. Любая женщина сразу заметила бы, что к письму кто-то прикасался, но Хансиро не сомневался, что Путник не заметит этого.

Когда он услышал перешептывания в соседней комнате, то даже обрадовался, что эти голоса отвлекли его от невеселых мыслей. Хансиро, правда, ожидал, что воры дождутся, пока он спросит постель и уснет, но похоже, у этих грабителей не хватило ни терпения, ни хитрости.

Сделав вид, что он рассматривает письмо, воин из Тосы прислушался. Он различил по меньшей мере пять голосов. Те двое, не сводившие глаз с его меча возле храма, были, судя по всему, мати якко — представители городского отребья. И он был почти уверен, что они вознамерились завладеть его оружием. У каждого из этой пары имелся меч, но один, а не два, как положено самураям. Хансиро полагал также, что и их сообщники вооружены.

Как правило, цена мечей определялась не их качеством или богатством отделки, а длиной. Но клинки мастера Канэсады оценивались по-другому. За парные мечи воры могли получить столько денег, что либо обеспечили бы своим семьям достаток до конца жизни, либо поражали бы всех бездельников своим богатством в домах терпимости и за карточным столом в течение очень короткого отрезка времени.

Дожидаясь, пока перешептывания утихнут, Хансиро думал о своем наставнике. Воин из Тосы вспомнил, каким он видел сэнсэя в последний раз — в сиянии яркого солнечного света, который пробивался через бумажные стены крошечного домика в саду. В тот самый день наставник и преподнес ему в дар мечи, которые сейчас у него хотели отнять воры.

Учитель и ученик знали, что видят друг друга в последний раз, но ни тот, ни другой не говорили о разлуке. И хотя сэнсэй собирался выдать Хансиро свидетельство, позволяющее преподавать, он не стал обсуждать решение своего любимого ученика покинуть школу и Тосу.

— Меч школы «Новая тень» — это меч, несущий жизнь, — сказал учитель своим обычным глухим голосом и с любовью взглянул на два клинка, лежавшие на низкой подставке из черного дерева. Солнечный свет, пробивавшийся через бумажные стены, озарял их лезвия мягким ровным блеском. — Его предназначение не нападение, а защита, — продолжал сэнсэй. — Цели воина школы «Новая тень»: не рубить врага, не брать добычу, не побеждать и не проигрывать.

Наставник всегда казался Хансиро очень старым человеком, наделенным той мудростью, которая дается долгой жизнью. Ронин вдруг с изумлением осознал, что двадцать три года назад, когда он впервые переступил порог школы, сэнсэю было ровно столько лет, сколько сейчас ему самому.

Двое в соседней комнате повысили голоса, словно вступая в спор. Хансиро понял, что этот шум — всего лишь прикрытие для тех, кто сейчас подкрадывается к нему. Давление воздуха в комнате изменилось — воры приподняли бумажную стенку у него за спиной и тихо раздвинули ее. Хансиро приходилось сталкиваться с такими людьми. Он знал, что они отважны и жестоки в бою, но техника у них хромает.

Не вставая с места, Хансиро начертил в воздухе руками «девять символов» — девять магических знаков, применяемых ниндзя — «воинами-чародеями». Он знал, что это произведет впечатление. Потом воин поднял с пола три тонкие палочки, служившие вертелами для жарки угрей, и подбросил их в воздух. Затем быстрее, чем мог бы заметить глаз, выхватил из-за пояса короткий меч и несколько раз взмахнул им. На татами упало уже шесть палочек — каждый маленький вертел был разрублен вдоль на две части. Хансиро поднял эти шесть обрезков, подбросил их снова и снова рассек каждый обрезок надвое во время падения.

После этого он с серьезным видом вернул меч в ножны и сидел, не шевелясь, положив руки на бедра, слегка раздвинув в стороны локти и глядя прямо перед собой, пока восхищенные грабители тихо и быстро отступали.

Ягю Мунэёси[29], основатель школы «Новая тень», написал множество стихов о жизни воина, сражающегося мечом. Думая о Кошечке, Хансиро вспомнил самое подходящее к ней из этих стихотворений:

Хотя я побеждаю, сражаясь на мечах,

Я каменная лодка на жизненных волнах.

Покинув гостиницу, Хансиро вернулся в храм и приколол письмо Кошечки на прежнее место. Потом он пошел в дорожную управу. Там воину из Тосы пришлось обещать, уговаривать, льстить и выложить немало денег, но он сумел-таки получить на время лошадь без сопровождающего, который вел бы ее шагом. На этом коне Хансиро быстрым легким галопом поскакал к Футагаве, где находился знаменитый храм бога Инари.

ГЛАВА 53

Облака смятения

Беглянки покинули Мицуке в конце дня и подошли к Майсакэ только во второй половине часа Собаки. Несмотря на поздний час, на Токайдо светилось немало фонарей: путники пользовались тем, что дорога здесь была ровной, и торопились добраться до паромной переправы через коварный поток, название которого означало «Вот-вот разобьюсь».

Выбравшись на более или менее безлюдный участок тропы, Кошечка показала Касанэ «текучий шаг». Эту походку изобрели куртизанки, но ее переняли модницы обеих столиц. Кошечка продолжала учить свою служанку и подругу различным способам понравиться мужчине: она надеялась, что поклонник Касанэ так увлечется девушкой, что уведет ее с собой и избавит возлюбленную от опасного соседства госпожи-беглянки и опальной мстительницы.

— Туловище должно двигаться вот так, — Кошечка слегка поворачивалась в талии. — И шагай, словно разбрасываешь песок пальцами ног.

Касанэ, прикрывая лицо рукавом, чтобы скрыть смех, прошлась мелкими шажками. Кошечка положила ей руки на плечи и слегка встряхнула подругу.

— Не зажимайся. Держись так, словно собираешься взглянуть через плечо на своего любимого, — учила она. — Твой облик должен выражать печаль расставания и тайный призыв. — Кошечка отступила в сторону, чтобы оценить достижения своей ученицы. — Когда на ногах гэта, это выглядит лучше.

Их урок был прерван гулким ударом ручного барабана, в который била женщина, стоявшая у красных ториев, указывающих дорогу к маленькому синтоистскому храму.

— Остановитесь здесь! Остановитесь! Птица, знающая все о любви, предскажет вам будущее! Узнайте, что вас ждет! — Гадалка постучала по деревянному ящику с отверстием на крышке. — Все мои предсказания относятся только к любви.

Проходя мимо гадалки, Касанэ замедлила шаг и с тоской взглянула через плечо. Кошечка поняла этот взгляд: прорицатели будущего стояли рядами на ступенях каждого храма и толпились на перекрестках улиц. Время от времени она и сама чувствовала искушение заплатить за то, чтобы они заглянули в книгу судьбы.

Кошечка подала гадалке монету в десять мон. Та взяла деньги, втянула руку в широкий рукав, положила туда монету, потом стала трясти ящичек, пока из отверстия не показался конец тонкой бамбуковой палочки.

Касанэ вынула ее и прочла:

— Шестьдесят четыре.

Кошечка вздохнула: это было несчастливое число, и она боялась, что Касанэ ждет огорчение. Гадалка порылась в корзине, где хранились бумажки с предсказаниями, и нашла там сложенный в длину листок с нужным номером. Касанэ развернула бумагу, но увидела только едва заметные линии какого-то рисунка.

— Эти чернила не видны, пока их не подержат над огнем, — объяснила гадалка, подавая свой фонарь.

— Посмотрите! — Касанэ отодвинулась в сторону, чтобы Кошечка могла увидеть бледные тонкие очертания значков, которые возникали на бумаге рядом с корявым оттиском — грубым изображением птицы.

— Тот, кто вытянул эту записку, должен жить по божественному закону и почитать благословенную Каннон. Что же касается любви, желанный ему человек уже помолвлен. — Касанэ взглянула на Кошечку с тревогой и отчаянием в глазах.

Кошечка уже открыла рот, чтобы сказать крестьянке, что эта женщина обманщица и ее дурацкие предсказания ничего не стоят, но потом решила, что лучше поступить умнее, и протянула гадалке еще одну монету в десять мон.

— Попробуй еще раз, старшая сестра, — улыбнулась она Касанэ, которая смотрела на ящик с бамбуковыми номерками так, словно боялась, что палочка с цифрой ужалит ее, как змея.

Кошечка заметила, что в этот раз гадалка наклонила ящичек иначе, и из отверстия показалась палочка, лежавшая с другой стороны. Теперь она была уверена, что в ящике имеются два отделения — для хороших и плохих предсказаний, и гадалка всегда сначала выкидывает плохие номера, чтобы заставить клиентов снова попытать счастье в надежде на хороший исход. Мало кто уйдет, не сделав новой попытки.

— Девяносто девять. — Касанэ взглянула на Кошечку, ища поддержки. Та улыбнулась: это был счастливый номер.

— Тот, кто вытянул эту записку, — прочла Кошечка, — должен почитать божеств процветания. Если он что-то потерял, это будет найдено. Если он болен, обязательно выздоровеет. Если влюблен то добьется взаимности.

Касанэ сияла от счастья, когда Кошечка сделала ей знак возвращаться на дорогу. Барабан гадалки вновь грозно зарокотал.

— Эй-сасса, эй-сасса, — это приговаривал нараспев в такт шагам письмоносец, обгоняя беглянок. Как обычно, Касанэ жадно смотрела ему вслед: возможно, именно этот человек несет в Футагаву письмо ее любимого.

— Эй-корья, сасса, сасса… — И гонец скрылся в темноте.

— Ты думала о том, что станешь делать, если у ворот храма увидишь самого Путника вместо его стихов?

— Нет, госпожа. — Касанэ покраснела от смущения. — Ничтожные дела такой нескладехи, как я, не заслуживают вашего внимания, пока вы не найдете Оёси-сама. Пока великое зло, причиненное вашему отцу, не будет отомщено.

— Ты любишь его?

Касанэ покраснела еще гуще и опустила голову, прикрывая лицо рукавом.

— Не знаю, — прошептала она.

— А вдруг окажется, что у него ужасный характер?

— С моей стороны очень дерзко не соглашаться с вами, госпожа, но он не может быть плохим: его стихи такие сердечные.

— Я не хочу показаться жесткой, старшая сестра, но стихи мужчинам часто подсказывает не сердце, а другая часть тела, которая находится далеко от него.

— Вы хотите сказать — «мужская флейта»?

— Ну да, эта часть их тела похожа на флейту, но они не любят играть на ней сами и обычно подбивают других.

Тут Кошечка услышала чистый напев волшебной мелодии и именно флейты. У музыканта был всего один слушатель — старик с колокольчиком паломника, крошечным сундучком и маленькой сумкой на шее. Эти двое стояли возле придорожного алтаря под искривленными соснами на маленьком пригорке. За деревьями в сгущающейся мгле угадывались рисовые поля.

— Почему он играет в темноте? — спросила Касанэ.

— Ночь и день для него одно и то же: он слепой, — прошептала Кошечка.

Флейтист закончил играть и положил свой инструмент в мешочек.

— Незачем вам мчаться в Майсаку, — вдруг сказал он.

Кошечка едва не подскочила на месте, когда слепой музыкант заговорил.

— Почему? — спросила она.

— Люди сбегаются туда со всех сторон и так спешат, словно у них горят волосы.

Музыкант был молод, с бритой головой. От вечерней прохлады его защищали поношенные хакама, халат и рваный черный хлопчатобумажный плащ на ватной подкладке. Он усмехнулся:

— Посольство рыжих варваров добралось до Майсаки. Простой народ как с ума сошел — все хотят взглянуть на них. А других лихорадка гонит в Исэ.

Флейтист вынул из своего мешка веер и палочку, такую же, как для еды.

— Подождите немного и послушайте сказ о Ёсицунэ и Бэнкэе у заставы.

— Мы, конечно, родились в счастливый час, если можем насладиться таким великим дарованием, как ваше, — поблагодарил старик.

Хлопковую одежду старого паломника густо покрывала пыль. Маленьким пучком его седых волос играл ветер. Пока музыкант пел, отмечая развитие сюжета треском палочки, скользящей по ребрам веера, старик стоял неподвижно — лицо его выражало восторг. Кошечка вежливо дожидалась конца баллады, а Касанэ слушала как зачарованная.

Когда сказитель закончил исполнение, Кошечка поклонилась и положила в его чашу несколько завернутых в бумагу медных монет. Старик сделал то же самое.

— Я благодарен судьбе за то, что она дала нам возможность услышать вас, почтенный господин, — сказал он и поспешил вслед за беглянками.

— Вы не из тех благочестивых людей, которые направляются к святому алтарю богини Солнца?

— Да, — ответила Кошечка.

— Ах, как хорошо! Мы тоже. — И он радостно улыбнулся девушкам.

Касанэ огляделась вокруг, пытаясь обнаружить спутника старика, но никого не увидела. Кошечка решила, что почтенный паломник немного не в себе.

— Тридцать восемь лет мы с женой, взявшись за руки, выходили полюбоваться вишнями, которые растут на плотине возле нашего скромного дома, — старик произносил это с полнейшим спокойствием, совершенно не стесняясь недостойного потворства своим чувствам в разговоре с чужими людьми. Этот человек явно следовал древней пословице, отбрасывая в пути стыд.

— Мы садились под цветущими вишнями, смотрели на закат и мечтали о том, как побываем у святого алтаря в Исэ. Жена моя собирала и продавала обжигальщику извести пустые ракушки сброшенные мидиями. Вырученные деньги она откладывала для похода в Исэ в коробочку из-под чая. А я во время посадки риса чистил канавы других крестьян и получал по медной монете за каждые шесть сяку. Эти деньги я клал в ту же коробочку. Шло время, наши дети выросли, а потом моя дорогая жена заболела, и нам пришлось отложить паломничество. Так что мы смогли отправиться в путь лишь теперь.

Его глаза радостно заблестели в свете луны.

— Но это такое чудесное путешествие для нас обоих! Мы садимся в тени под соснами, открываем свою маленькую фляжку, пьем сакэ и глядим на паломников, которые идут мимо, поют и звенят колокольчиками. Это такое наслаждение.

— Простите меня за грубость, сударь! — бестактно перебила старца Касанэ прежде, чем Кошечка успела ее остановить. — Ваши жена ждет вас в Майсаке?

— Моя жена здесь, дорогое дитя. — Старик взял в руку закрытую пробкой бамбуковую трубку, висевшую на его шее рядом с мешочком, в каких обычно носят таблички с именами умерших. — Когда мы вместе увидим алтарь Сияющей в небе великой богини мы пойдем на гору Коя. Там я попрошу монахов похоронить ее пепел, — он постучал пальцем по бамбуковой трубке, — и поминать ее имя среди других имен в молитвах, которые они возносят с алтарей. Будды проведут ее душу в Светлую страну Амиды.

— Я и моя сестра считаем честью для себя ваше общество и общество вашей жены, — сказала Кошечка.

Слепой музыкант был прав, Майсака стояла на голове. Все места, где усталые путники могли бы остановиться, трещали под наплывом народа. Вещи гостей городка заполняли дворы, валялись на улицах, сползая в сточные канавы. А их владельцев словно магнитом стянуло в одну точку города. Этой точкой была гостиница, где остановилось посольство голландских купцов.

Люди, живущие поблизости от Токайдо, были достаточно хорошо воспитаны, чтобы приходить в возбуждение из-за чего-нибудь необычного: в конце концов, на дороге ежедневно что-нибудь происходит. Многие счастливцы даже помнили, как по Токайдо лет десять назад провели двух слонов со всей пышностью и привилегиями, подобающими самым могущественным князьям.

Рыжеволосые иностранцы проезжали по Токайдо дважды в год: в Эдо — на прием у сёгуна — и обратно — и не считались чем-то из ряда вон выходящим. Однако сейчас Майсаку запрудили паломники простого звания из соседних маленьких деревень и селений покрупнее, отдаленных от главной магистрали страны. Майсака кипела. Положение усугубила нехватка сакэ, которая не могла вызвать у толпы прилива доброжелательности.

Голландцам предписывалось передвигаться по Токайдо в паланкинах, из которых они должны были выходить прямо в широкие прихожие первоклассных гостиниц. Специальный закон запрещал иностранцам показываться на улицах придорожных селений. Но все это не мешало простым людям пытаться увидеть их.

Несмотря на старания полиции обуздать любопытных, люди осаждали гостиницу со всех сторон, гроздьями висели на ветках деревьев и карабкались на крыши соседних домов.

— Мы так и закончим свои несчастные жизни, ни разу не увидев иноземного черта! — кричала какая-то женщина. — С вашей стороны просто бессердечно беречь это удивительное зрелище только для себя!

Громкий треск и крики заставили ее умолкнуть. Одна из крыш рухнула под тяжестью взобравшихся на нее людей. Хозяева окружающих лавок выбежали на улицу и стали бранью сгонять любопытных со своих домов.

Кошечка, Касанэ и старый паломник поторопились скорее пробиться сквозь эту суматошную толпу.

— Неподалеку отсюда на старой дороге, которая ведет вокруг залива, стоит дом моего родственника, — сказал старик. — Это скромное жилище, но вы можете переночевать там сегодня вместе со мной. Для этой милой девицы обходной путь в любом случае более предпочтителен, ведь переправа через поток «Вот-вот разобьюсь» сулит юным особам несчастье в браке.

Кошечка была только рада избежать переезда на пароме. Она боялась, что люди Киры подстерегают ее там. Дочь князя Асано не понимала, что чем дальше она удаляется от Эдо, тем меньше ей угрожает опасность. Во-первых, князю Кире становилось все труднее связываться со своими вассалами, во-вторых, описание Кошечки становилось все более расплывчатым, и с течением времени воины Киры, которые выжили после схваток с ней, искажали события до такой степени, что правда и ложь менялись местами.

Те, кто участвовал в драке во время спектакля в Камбаре, заявили, что княжну Асано сопровождает отряд грозных воинов. Самурай спасшийся от смерти на перевале Сатта, написал в своем докладе о воине с копьем, огромном, сильном и свирепом, как Бэнкэй, и дьяволице в виде зеленого светящегося шара.

В результате князь Кира перестал доверять всем сообщениям. Кроме того, у отставного церемониймейстера появились гораздо более серьезные причины для тревоги, чем угроза со стороны одинокой беглянки. По столице прошел слух о заговоре мстителей за Асано. Князь перестал выезжать за пределы усадьбы и отозвал большинство слуг, которых послал на поиски беглой куртизанки. Церемониймейстер скрыл ото всех, что многие из его воинов вернулись домой в круглых гробах, мерно покачивающихся на шестах носильщиков. Эти потери окончательно убедили Киру, что княжна Асано действует не одна и слуги ее отца в конце концов все же взялись за оружие.

В середине часа Свиньи Кошечка, Касанэ и паломник подошли к хижинам, стоявшим двумя рядами на высоком уступе между склоном холма и протекавшей под ним рекой. Единственная улица этой деревушки была такой узкой, что карнизы домишек почти соприкасались над ней. Из щелей между облепленными грязью стенами и крышами не пробивалось ни одного луча света. Часть лачуг подпирали вкопанные в землю столбы, которые превращали узкую улицу в тропку. Путникам приходилось протискиваться между подпорками и стенами, едва не сдирая штукатурку.

Родственник старика жил в самом опрятном из этих строений. Старый паломник постучал посохом в ставни и окликнул хозяев. Потом все трое стояли в темноте под карнизом среди больших рыболовецких плетенок и ждали. В доме послышались сонные голоса, и тут же в ногах путников кто-то завозился, и раздалось едва уловимое шуршание и поскрипывание.

— Ма! — Касанэ подскочила на месте, взвизгнула и ухватилась за руку Кошечки. — Меня кто-то трогает!

— Это ручные бакланы, — объяснил старик. — Мой родственник ловит с ними рыбу.

Ставень против грозы отъехал с громким визгливым скрипом. Когда свет фонаря упал на корзины, закрытые откидными деревянными крышками, сидевшие внутри птицы просунули клювы в щели плетеных стенок и стали протяжно и пискляво кричать, выпрашивая рыбу.

В рыбацкой хижине имелась всего одна комната, где ютились пожилой родственник старика со своей женой, их сын, сноха и три внука. Они освободили на полу место для нежданных гостей. Касанэ постелила циновки, и они с Кошечкой легли, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Вдруг Кошечка почувствовала, что ее соседка дрожит.

— Ты замерзла, старшая сестра? — спросила она шепотом.

— Нет, — проговорила Касанэ в нос, явно сдерживая слезы, и немного помедлила, прежде чем признаться в своем очень личном ощущении: — Этот дом напомнил мне тот, где я жила.

Кошечка прижала подругу к себе и постаралась утешить. После того как Касанэ выплакалась и уснула, Кошечка лежала без сна, глядя вверх — на пучки длинной белой редьки, которые свисали как изгрызенные крысами сталактиты с черных и блестящих от сажи стропил. Она еще не спала, когда расспросы и разговоры давно не видевшихся родственников затихли и комнату наполнил шум тяжелого дыхания спящих людей.

Она услышала недалеко от себя тихий дрожащий звук.

— Дедушка, вы не заболели? — прошептала она.

Старик ответил долгим сдавленным вздохом.

— Однажды я наступил на гребешок моей покойной жены, — тихо заговорил он, — и у меня защемило сердце: он был таким холодным под моей голой пяткой. По ночам она расчесывала им волосы.

— Вы ведь знаете, дедушка, и лучше, чем я, что… — и Кошечка прочла старинное стихотворение:

…Все временно в этом мире,

Ничто не остается навеки.

Старайся быть мужественным и смелым.

Не изнашивай сердце печалью.

Но старик долго лежал без сна и плакал, уткнувшись лицом в локоть согнутой руки, чтобы заглушить свои всхлипывания. Кошечка тоже не спала, и слезы беззвучно катились по ее щекам.

Печаль была такой тяжелой, что от нее на сердце Кошечки, казалось, действительно образовались ссадины. Она плакала о себе, о своих родителях, о Касанэ, тоже изгнанной судьбой из родного дома. Хотя Кошечка знала, что верные слуги ее отца сами уготовили себе нынешнюю жизнь в предыдущих воплощениях, она плакала и о них, выброшенных в мир без пищи и защитника. И об Оёси Кураносукэ, когда-то гордом воине, который теперь валяется в грязи, она тоже плакала. И о его покинутых жене и детях.

Кошечка попыталась вообразить, что сказал бы о ее слезах Мусаси. Наверное, посчитал бы их «облаками смятения»? «Когда в твоей душе нет ни малейшего волнения, когда облака смятения рассеиваются, она уподобляется небесной пустоте. В этом состоянии пустоты душа добродетельна и не знает зла», — писал знаменитый наставник воинов.

«И слез тоже не знает», — добавила про себя Кошечка.

На мгновение беглянка окаменела: она услышала стук конских копыт, отдававшийся эхом от стен домов: кто-то промчался по единственной улочке маленькой деревни. Этот топот вспугнул бакланов. Издавая крики, похожие то на кудахтанье кур, то на какое-то бормотание, птицы беспокойно заворочались в своих корзинках. Когда удары копыт затихли, Кошечка наконец уснула и погрузилась в печальные сны, а Хансиро продолжил свой путь сквозь ночь к Футагаве.

ГЛАВА 54

День как тысяча дней осенних

Новая одежда Хансиро висела на лакированной вешалке в комнате, соседней с отделением для мытья в общественной бане Футагавы. Эта вешалка состояла из двух створок, скрепленных петлями и расположенных под углом одна к другой, — ширма, похожая на сложенный пополам и поставленный вертикально лист бумаги. Одежда была наброшена на нее сверху и образовывала навес над низким и широким медным сосудом с благовониями. Над ажурной крышкой курильницы поднимались облака ароматного дыма. Они пропитывали запахом сандала шелковую нижнюю рубаху, черно-белое клетчатое шелковое кимоно на ватной подкладке, церемониальные черные штаны-хакама и куртку-хаори.

Весь этот наряд Хансиро купил после того, как решил дать клятву верности княжне Асано и ее делу. Впервые за пятнадцать лет его гардероб пополнился одеждой такого качества. Чтобы купить ее, Хансиро заложил украшенную эмалью шкатулку для лекарств, доставшуюся ему от прадеда, и впервые в жизни занял денег у ростовщика. Пока дождь удерживал его в лавке, воин из Тосы попросил вышить на хаори золотом герб его семьи — изящный побег глицинии, свернутый в кольцо, и заказ уже был выполнен.

Новая набедренная повязка, черный шелковый подпоясной шнур и жесткий красный пояс лежали аккуратно сложенные на подносе с высокими стенками, предназначенном для одежды. Мечи Хансиро располагались в почетной нише под картиной-свитком, изображавшей водопад Амида. Сам Хансиро блаженствовал в комнате для мытья, рядом с ванной из кипарисового дерева, но стенку оставил раздвинутой, чтобы не терять мечи из вида.

Кожа Хансиро ниже шеи была ярко-красной. Линия, отделявшая распаренный торс воина от его головы, казалась такой четкой, словно ее отметили ниткой. До этого уровня поднималась обжигающая вода. Тело Хансиро все еще горело, растертое мочалками из люфы.

Священники говорят, что мытье в бане символизирует снятие с себя зла и очищает душу. Хансиро нашел у алтаря Инари адресованное Кошечке письмо. Вожделение, тоска и ревность смешались в душе странника в одно щемящее чувство, и оно так никуда и не делось, даже когда с его тела была смыта дорожная пыль.

Сейчас воин — совершенно нагой — сидел на широком покрывале, поджав одну ногу под себя и вытянув другую. Одна из банщиц только что закончила полировать ногти на руках Хансиро, и теперь блестящий от масла тройной шиньон красавицы покачивался над его ступней. Локти маникюрши двигались в привычном ритме.

Одной рукой она с сильным нажимом протирала пальцы ронина тряпицей, смоченной в отваре лесного щавеля, а второй придерживала и чувственно массировала ступню.

За спиной Хансиро стояла на коленях вторая женщина. Она выпростала руки из широких рукавов купальной одежды, которая теперь изящными складками обвивалась вокруг ее талии. Эта банщица уже немного укоротила височные пряди Хансиро и, втирая в длинные черные волосы воина пахучее камелиевое масло, укладывала пряди в пучок.

Собрав пучок в руку, она сжала его в кулаке так сильно, что у Хансиро натянулась кожа на висках. Потянувшись за плоским хлопковым шнуром, женщина наклонилась вперед, и ее голые груди медленно скользнули по шее и плечам Хансиро. Откидываясь на пятки, она задела шнуром мочку его правого уха.

Заигрывание подействовало на Хансиро. Он попытался унять непокорное воображение, но ему на миг показалось, что его плеч коснулись груди Кошечки, а мочки уха — ее острый и влажный язычок.

Вернулась третья женщина, уходившая за табаком, чтобы пополнить коробку, стоявшую на деревянном подносе. Четвертая внесла чай.

— Ма! — весело воскликнула подавальщица чая, с восхищением разглядывая укрупнившуюся часть тела Хансиро и раздувая веером огонь в переносной глиняной жаровне. — Нас, как видно, почтил своим вниманием воин из школы преимущества в один сяку!

Ее подружки залились смехом. Мусаси учил, что длина меча не имеет решающего значения в бою. Эти банщицы, кажется, собрались оспорить его мнение.

— Пять сяку лезвия проигрывают одному суну языка. — Хансиро лукаво улыбнулся. — Я сражен вашим остроумием.

— Тогда разоружайтесь, — засмеялась маникюрша. — А куда спрятать меч, я вам покажу: я знаю подходящий футляр.

Парикмахерша меж тем закончила свою работу и теперь держала перед ронином два зеркала, чтобы клиент полюбовался результатами ее труда. Хансиро проворчал что-то одобрительное.

Воин из Тосы никогда всерьез не задумывался о своей внешности, но сейчас хотел выглядеть прилично. Неопрятность постыдна, когда собираешься предложить свой меч обожаемому тобой существу. Плотские мысли постыдны также, но от них трудно избавиться.

Парикмахерша принялась массировать шею и плечи Хансиро. Маникюрша, обрабатывающая ступню воина, кокетливо оглянулась. Толстый слой белой пудры делал ее лицо похожим на маску.

— Он владеет двумя из трех священных сокровищ — драгоценностями и мечом, — заговорила женщина нараспев.

— В Текучем мире путь воина не приносит победы, — закончил Хансиро.

— Наш гость еще и блестящий знаток стихов! — восхитилась маникюрша, делая последний взмах и откладывая в сторону кусочек пемзы. Ногти Хансиро были теперь аккуратно подстрижены и ярко сверкали.

Освободившись, женщина добавила воды в выемку чернильного камня, потом сбросила одежду с плеч и подставила Хансиро свою пухлую спину. Вязкая белая пудра ровным полумесяцем охватывала изгиб ее шеи. Лопатки женщины были усеяны следами лечебных прижиганий.

— Почему бы вам не записать это стихотворение на моей спине тем инструментом, который всегда при вас? — Банщица сложила свои красные губки кокетливым бантиком. — Этот предмет может соперничать с метлой Иккю.

Женщины засмеялись, прикрывая лицо рукавами и игриво похлопывая веерами свою остроумную подругу; художник Иккю прославился тем, что писал огромные символы, используя метлу вместо кисти.

Хансиро с самым серьезным видом записал стихотворение на спине маникюрши, но, к всеобщему разочарованию, сделал это обычной бамбуковой кисточкой. Когда он закончил, банщицы стали обмахивать надпись веерами, чтобы высушить чернила, восхищаясь силой и изяществом письма. Они шутливо заспорили о том, на почерк какого из шести великих каллиграфов больше всего походит почерк их гостя.

Хансиро знал, что веселье банщиц было профессиональным. Эта игра стара как мир. Кокетливые шутки и двусмысленные намеки доставляли удовольствие посетителям бани и входили в число оригинальных услуг.

И все же воина из Тосы забавляло то, что эти женщины совсем не боятся его. Так мартышки дразнят тигра, когда тот сыт и не опасен. К тому же он чувствовал, что за ни к чему не обязывающей болтовней порой вспыхивает непритворный огонь вожделения.

Отмытый и приведенный в порядок руками кокетливых банщиц, Хансиро выглядел теперь записным красавцем. Жесткая неряшливая бородка воина валялась на полу в хлопьях мыльной пены, уступим место твердым очертаниям подбородка и резким обводам косых скул. Холодный взгляд глубоко посаженных глаз горел темным пламенем скрытой страсти.

Простые женщины из «банного ада» оценили изящество манер Хансиро. В веселых кварталах подобное качество называлось суи — светскостью, но Хансиро обладал им в большей степени, чем другие мужчины. Суи ронина из Тосы не было привито ему воспитанием. Оно являлось естественной грацией дикого и своевольного зверя.

Кроме того, женщин привлекало к этому злому гостю нечто менее бросавшееся в глаза: они даже не могли толком объяснить, что, но ощущали, как от сильного мускулистого тела мужчины исходили волны задумчивого сочувствия. Хансиро обращался с «красотками из мыльной» мягче, чем следовало ожидать. Он жалел их, как птиц в клетке, которые поют против своей воли.

Воин вежливо поклонился красавицам, ниже, чем был обязан, но не настолько низко, чтобы его поклон мог показаться презрительным.

— Мое сердце полно грусти, и мой незначительный телесный меч печалится вместе со мной, однако долг вынуждает меня покинуть ваше прекрасное общество.

— Тогда мы вас оденем! — Женщины, словно стайка вспугнутых трясогузок, порхнули к дверям комнаты, где лежала одежда.

— Простите меня! — Хансиро понимал, что обижает приветливых банщиц. — Чтобы подготовить к важному делу свою душу так же, как и тело, я должен остаться один. Если вы отнесете мою одежду в комнату наверху, я буду бесконечно вам благодарен.

День только начинался, и других посетителей в бане не ожидалось. Банщицам предстояло провести в четырех стенах долгие часы. Женщины надеялись скоротать их в обществе мускулистого и тактичного воина, но, почувствовав в словах гостя скрытый приказ, покорились — поклонились, собрали чайные принадлежности и ушли, тихо топоча босыми ногами по гладким доскам пола.

Хансиро накинул хлопчатобумажный халат и низко повязал пояс на бедрах. Потом поклонился своим мечам и взял их в руки. Поднявшись по узкой лестнице в комнату, куда банщицы перенесли его одежду, ронин аккуратно разместил оружие в почетной нише и задвинул за собой дверь.

Затем воин из Тосы облачился в парадный наряд с таким тщанием, словно готовился к бою. Прежде чем храмовый колокол возвестит наступление часа Крысы, он предложит свою верность, свою жизнь и свой меч княжне Асано. «Один день длится как тысяча дней, если проводить его в ожидании», — подумал Хансиро.

Легкомысленная переброска шутками с банщицами не отвлекла ронина от главного: за долгие годы он научился мысленно отстраняться от окружающего. Такое состояние его наставник сравнивал с выдолбленной тыквой, пляшущей на поверхности воды. Если до этого пузыря дотронуться, он ускользнет в сторону, — по своей природе полая тыква воспринимает многое, но ни на чем не задерживается слишком долго.

Хансиро раздвинул наружную стенку комнаты и вынес оружие на балкон. Там он опустился на колени и откинулся на скрещенные ступни, как полагалось по этикету. Занимаясь чисткой мечей, воин собирался вести наблюдение за воротами храма, расположенными на другой стороне людной улицы. Красивый мальчик, сопровождаемый сестрой, не должен ускользнуть из поля его зрения. Хансиро взял короткий меч за лезвие, обернутое шелковым лоскутом, положил клинок перед собой и поклонился ему. Движения воина из Тосы были нарочито замедлены. Ронин хотел успокоить чувства, смущавшие его душу, как рябь поверхность пруда. Хансиро тревожился за княжну Асано. Тревога томила его и тяготила, как груз, подвешенный к сердцу. Сознание воина больше не было свободным — оно было приковано к беглянке и озабочено размерами угрожавшей ей опасности.

Хансиро снял с клинка шелк и взял меч в левую руку, повернув острой стороной вверх. Потом вынул из своего набора для чистки оружия лист специальной бумаги, обернул им лезвие под богато украшенной бронзовой пластиной, защищавшей рукоять, и одним долгим движением протянул бумагу вдоль светящегося слабым блеском металла — от рукояти до острия, — очищая клинок.

Хансиро повторил это движение дважды. Затем, опорожнив маленький красный мешочек, он втер порошок известняка в извилистые линии закалки по всей их длине. На лезвии меча проступил едва заметный узор, похожий на цветы хризантемы. Потом Хансиро стал протирать клинок шелковой тряпицей, очищая благородную сталь от возможных следов пальцев. Наконец он нанес на лезвие тонкий слой ароматного гвоздичного масла.

Работая, воин пытался освободить свой ум от сомнений, угрожавших парализовать работу мысли.

Одалживая в Мицуке лошадь, Хансиро долго поил ее погонщика вином в лавке, расположенной возле дорожной управы. Разбитной малый сообщил ронину из Тосы немало интересного. Хансиро узнал, например, что четверо из пяти столичных самураев, околачивавшихся в городке неизвестно ради чего, исчезли, а пятый сколотил небольшой отряд из местных подонков, оплатив их будущие услуги звонкой монетой. Почтовый служащий не знал зачем самурай нанял этих людей, но Хансиро догадался, в чем тут дело. Осторожный опрос чиновников других почтовых станции подтвердил его предположения.

Князь Кира отзывал своих слуг обратно в Эдо. Видимо, там назревали серьезные события.

«Не презирай врага, даже если считаешь его слабым. Не бойся врага, даже если считаешь его сильнейшим». Хансиро в который раз спросил себя, не отнесся ли он свысока к боевым качествам слуг Киры. Он самонадеянно предположил, что воины князя, даже пользуясь поддержкой наемников, все-таки не посмеют тронуть княжну Асано на людной дороге при свете дня.

Но что, если он ошибся?

Хансиро вздрогнул и ощутил, как страх холодными пальцами охватывает его сердце. Он должен был дождаться княжну Асано у заставы Араи. Он мог передать ей через кого-нибудь письмо с предложением своих услуг. Если бы беглянка отвергла помощь, Хансиро все равно последовал бы за княжной, чтобы обнажить за нее меч в минуту опасности.

Но нет, ронин решил вновь испытать судьбу, снедаемый ревностью, терзаемый муками уязвленного самолюбия! Вступив в любовную переписку с крестьянином, княжна уронила себя в глазах воина. Пусть в одиночку пройдет заставу, пусть еще раз ускользнет от преследователей, и тогда станет ясно, достойна ли эта особа если не уважения, то хотя бы верности, решил Хансиро.

Однако теперь ронин понимал, что этой отсрочкой он экзаменовал прежде всего себя. Откладывая встречу, воин из Тосы пытался доказать себе, что глупая страсть вовсе не управляет им, как погонщик кобылой. Он пытался напрочь отречься от назойливых строк, вертевшихся у него в голове: «Как можно так тосковать о такой, как она? Сегодня я весь день безнадежно искал ее взглядом».

— Идиот! — выругал себя ронин из Тосы. Сверкающий клинок мягко скользнул в ножны. Длинный меч Хансиро так и остался лежать на шелковой подстилке. Хансиро не мог позволить себе продолжать полировку оружия в таком состоянии духа.

Он положил ладони на бедра, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Сознание воина погрузилось в глубины его существа и затихло. После долгого ожидания ронин услышал далекий плеск, усиливающийся с каждым мгновением. Наконец словно горный поток пронесся по извилинам его мозга, оставляя после себя желанную пустоту и гул, похожий на дальний шум водопада.

ГЛАВА 55

Крик навстречу огню

Старый паломник решил пару дней погостить у родственника. Касанэ и Кошечка распрощались с ним. Обход залива был скучным и трудным. Потом беглянкам пришлось протолкаться весь час Змеи прихватив изрядный кусок часа Лошади, у заставы Араи.

Ожидание прошло в тревоге: застава находилась на границе провинции Микава, а этой провинцией управляли приверженцы князя Киры. Но когда Кошечка и Касанэ наконец добрались до контрольных ворот, они с облегчением обнаружили, что чиновники устали и не очень старательно проверяют бумаги простых людей.

К тому времени, как беглянки вступили в Футагаву, солнце почти село. Служанки из чайных домов громко окликали путниц и хватали за рукава, пытаясь прельстить их ужином из сырой рыбы и добрым глотком вонючего сакэ. Однако госпожа и служанка, не поддаваясь на уговоры, приобрели у какого-то мальчика горсть жареных каштанов и с аппетитом перекусили на ходу, шагая в толпе людей, направлявшихся к воротам храма.

Двор храма был забит паломниками. Рокот барабанов и громкое завывание труб, сделанных из морских раковин, заглушали гомон толпы. Священники школы Сингон готовились к удивительному обряду.

— Где здесь Инари-сама? — Касанэ пришлось прокричать эту фразу дважды, прежде чем Кошечка разобрала смысл вопроса.

— Не знаю. — Кошечка попыталась сориентироваться в людской толчее. Храм считался буддийским, но в путеводителе значилось, что на его территории расположен и небольшой алтарь, посвященный Инари, синтоистскому божеству риса, покровителю оружейников и рыбаков.

Кошечка проверила, цел ли ее кошелек, прикрепленный к висевшему на шее шнуру и спрятанный в глубине куртки: в этой толпе мелькало много подозрительных рож.

Она протянула Касанэ короткую соломенную веревку, и та взялась за свободный конец. Беглянки двинулись дальше, не столько противясь толчее, сколько позволяя ей увлечь себя.

Людской поток, закручиваясь по спирали, вынес путниц к центру двора, где пылала, разбрасывая искры, огромная груда почти прогоревших дров. Церемония шла уже много часов, но по мере приближения кульминационного момента все новые толпы паломников вливались в ворота храма, увеличивая давку. Пока Касанэ и Кошечка, работая локтями, проталкивались вперед, монотонный молитвенный напев зазвучал громче.

Он заполнил собой двор, отдаваясь в груди и голове Кошечки. Судя по силе звука, не меньше сотни монахов читали сутры, обращенные к Фудо, огненному божеству неколебимой силы. Огибая площадку, отделенную от толпы соломенными веревками, Кошечка время от времени различала за плечами собравшихся оранжевые и желтые одежды готовящихся к действу монахов.

Даже здесь, на большом расстоянии от костра, Кошечка изнывала от жара. Но монахи, замершие в непосредственной близости от языков пламени, казалось, не чувствовали никаких неудобств. И они, и зрители не сводили глаз со священного огня.

И все же толпа отшатнулась, когда костер рассыпался в жаркую груду пылающих углей. Искры огненными фонтанами взлетали в темнеющее небо и, вращаясь в потоках воздуха, падали на землю сверкающим дождем. Граблями с длинными ручками священники быстро разровняли площадку, соорудив пламенеющее пятно около двадцати сяку в диаметре.

— Алтарь Инари-сама там, — Кошечка показала рукой на часовню, удаленную от строений, группировавшихся вокруг главного храма.

Теперь, когда высокий костер стал багровым переливающимся ковром, в быстро сгущающейся мгле над ним отчетливо проступили красные тории, возле которых забелела соломенная крыша синтоистского алтаря. Прямо под ней Кошечка различила крошечные изваяния худых лис, сидящих на гранитных постаментах.

Кошечка и Касанэ двинулись к цели, пробираясь сквозь толпу. Вздохнув свободней, Кошечка обернулась и бросила взгляд на плотный сгусток гомонящей людской массы. Здесь, на периферии празднества, сновали лишь разрозненные кучки людей.

Вблизи алтаря Кошечке пришлось рассматривать каменных лис, задрав голову. Спины изваяний поросли темно-зеленым мхом, а ноги покрывали серебристые пятна лишайника. Кончики острых мордочек были отбиты, и это придавало хищницам вид курносых подгулявших повес. Их раскосые удлиненные глаза, выполненные из зеленого кварца, словно бросали на Кошечку озорные взгляды.

Кошечка повернулась к доске для объявлений и поискала на ней что-нибудь на имя Плывущей Водоросли. Она обнаружила два письма. Одно — от Путника, сложенное в привычной манере, второе — от незнакомца, завязанное изящным узлом.

— Два письма, младший брат?

— Кажется, да.

Кошечка смотрела на аккуратно сложенные листки так, словно опасалась, что они вот-вот превратятся в когти злого длинноносого горного духа, которые вцепятся в нее.

Письма висели рядом. И оба адресовались Плывущей Водоросли, но это имя было написано разными почерками. Кошечка без труда узнала четкие детские иероглифы поклонника Касанэ. Другой почерк тоже сказал ей о многом — она помнила его с того далекого вечера, когда монахи, торговцы, сэнсэй Мусуси и ее враг из Тосы сочиняли стихи.

Передавая письмо паломника Касанэ, Кошечка вгляделась в темные фигуры людей, сновавших вокруг алтаря. Они вдруг стали казаться ей зловещими. Дрожащими руками беглянка развернула письмо врага. На тонком листке рисовой бумаги была изящно начертана первая часть связанного стиха, сочиненного более двухсот лет назад мастером Сэхаку. Княжна Асано дважды прочла эти строки в тусклом свете фонаря, стоявшего подле одной из каменных лис.

Теперь не время

Думать, будто на свете

Вы одиноки.

Враг издевался над ней.

Он подписался: «Тот, кто желает служить вам».

Кошечка быстро сложила письмо. Пряча его в складку куртки, она увидела подходившего к ней Хансиро.

— Моя госпожа, — церемонно заговорил ронин.

Буря страха и ярости, вспыхнувшая в душе Кошечки, не позволила ей расслышать слов приближающегося врага.

Мусаси в своей книге «Огонь» писал, что голос — знак жизни. Он советовал кричать навстречу огню, навстречу ветру, навстречу волнам. Он советовал воину кричать перед тем, как поднять меч, и после того, как враг повержен.

Кошечка закричала и ринулась на Хансиро. Ронин успел среагировать на удар, но лезвие срезало одну из прядей его волос. Кошечка, брошенная вперед силой инерции, пронеслась мимо противника.

— Хороший удар, моя госпожа!

Хансиро сумел разглядеть, что Кошечка передала письмо деревенского увальня своей спутнице, молодой крестьянке. Возможно, княжна Асано только помогала чужому любовному делу. Лицо ронина из Тосы не дрогнуло, но искры радости вспыхнули в его глазах. Кошечке показалось, что враг торжествует победу.

— Бесстыжий негодяй! Убей меня, а потом смейся! — закричала она.

Хансиро поднял меч и встал в боевую позицию. Кошечка решила, что воин собирается нанести роковой удар, но в действительности Хансиро увидел, что к алтарю Инари приближаются нанятые слугой Киры местные головорезы. Ронин знал, что их наниматель прячется в Барабанной башне и корректирует действия наемников сигналами фонаря, но враги появились на арене борьбы раньше, чем он ожидал. Случайные паломники, оказавшиеся поблизости, благоразумно ретировались.

— Младший брат, берегись! — закричала Касанэ.

Кошечка шагнула вбок и укрылась за каменной лисой, где уже пряталась ее спутница. У княжны Асано не было времени на оценку ситуации. С одной стороны ее подстерегал охотник за головами из Тосы, с другой подходили бандиты с ножами и палками, скорее всего, люди Киры. А еще беглянка заметила в тени часовни молодого ронина, которого как будто бы видела раньше. Он тоже спешил к ней с воздетым мечом.

— Снимай сандалии! — прошептала Кошечка Касанэ.

Та не стала спрашивать зачем. Прячась за статуей, девушка явственно слышала крики врагов и звон стали. Барабаны, цимбалы, раковины, колокольчики и голоса монахов не заглушили этих звуков. Рыбачка сбросила сандалии и торопливо засунула их в рукава. Кошечка уже бежала к огненному ковру — она приняла решение.

— Святые люди еще не вобрали в себя жар! — крикнула Касанэ, когда поняла, что хочет сделать ее госпожа.

Касанэ была права: монахи все еще стояли плотной колонной возле главного входа в храм. Их фигуры словно колыхались и дрожали в волнах раскаленного воздуха и дыма. Только после того, как все они пройдут по углям, ослабив их жар, за ними последуют верующие.

— Некогда ждать!

Кошечка подняла соломенный канат и полезла под него, таща за собой крестьянку. Голоса монахов на мгновение дрогнули, они в ужасе взглянули на Кошечку. По толпе прокатился стон.

Кошечка услышала крик Хансиро:

— Держитесь дальше от Барабанной башни!

Потом она шагнула на угли.

ГЛАВА 56

Разглядеть тигра

— Иди медленно! — Кошечка не обращала внимания на тысячи следящих за ней глаз. — Ставь пятку твердо, плавно переноси тяжесть вперед и отталкивайся подъемом ноги.

Сама Кошечка прилагала все усилия, чтобы дышать спокойно. Она видела, как ходят по горящим углям, но никогда не проделывала это сама. Мать однажды сказала ей, что безгрешные и спокойные люди могут идти по огню, ничего не опасаясь. Но что происходит с теми, кто торопится и напуган?

Кошечка погрузила босую пятку в глубокий слой жгучих мерцающих углей…

Рука об руку они прошли по огненному ковру, чувствуя под ногами только приятное тепло.

Настоятель, казалось, хотел выбранить непрошеных огнепроходцев, но промолчал, опасаясь гнева Фудо. Он лишь сердито глядел на беглянок, когда те, бормоча извинения, пробирались сквозь ряды ярко одетых священнослужителей. Потом девушки нырнули в толпу и исчезли.

Кошечка затащила Касанэ за высокий каменный фонарь и внимательно оглядела двухэтажные крытые ворота храма. В Барабанной башне двигалась чья-то тень: кто-то обосновался там, наблюдая оттуда за празднеством. Кошечка готова была дать голову на отсечение, что у ворот храма на улице ее подстерегают враги. Нет, нечего и пытаться выйти этим путем.

Касанэ молча показала госпоже одну из своих сандалий с разорванным шнуром — девушка повредила его, когда торопливо разувалась. А разорванная завязка считалась очень дурной приметой.

— Будда защитит нас. — Кошечка сунула спутнице другую сандалию из пары, привязанной у нее к поясу.

Беглянки быстро обулись и стали пробираться вдоль высокой стены, то прячась среди людей, то укрываясь за огромными криптомериями. В горле Кошечки пересохло, и она остановилась у каменной цистерны с водой. Здесь госпожа и служанка ополоснули рты и напились из бронзового фонтанчика в форме дельфина.

Глотая холодную воду, Кошечка внимательно наблюдала за всем, что происходило вокруг.

Она вдруг представила себе, как охотник за головами шагает по раскаленным углям, и не очень удивилась бы, если б Хансиро сейчас с наглой ухмылкой кинулся на нее.

Верующие толпились в центре двора, образуя очередь возле огненного пятна. Это облегчало беглянкам движение здесь, на периферии. Свет раскаленных углей тоже помогал Кошечке: он усиливал мглу, клубившуюся под крепостными стенами.

Кошечка отыскала едва приметную тропинку, уводившую в густой мрак небольшой рощи криптомерий. Беглянки пробежали мимо Вращающейся библиотеки, зала Останков и зала Основателя храма. За этим строением располагалась храмовая кухня. Кошечка и Касанэ перебрались через груды мусора, который, как обычно, скапливается в таких местах. Из трех дорожек, отходивших от трапезной, Кошечка выбрала ту, на которой не было никакого намека на указатель. Она взяла Касанэ за руку и, осторожно ощупывая ногами каменные плиты, двинулась на далекий огонек. Добравшись до конца дорожки, беглянки остановились и стали внимательно рассматривать живую изгородь из колючего терновника, вставшую перед ними.

Кусты были вдвое выше девушек, их колючки толщиной в человеческий палец топырились в разные стороны. В изгороди имелись деревянные ворота, справа и слева от которых торчало по фонарю перед окрашенными в красный цвет статуями грозных царей-стражей.

У ворот сидели монахи в черных одеждах. Их бритые головы блестели в неярком свете. Они стучали четками и пели сутру «Жемчужина на лотосе». Похоже, это были ночные сторожа, охранявшие то, что находилось за кустами терновника. Над изгородью Кошечка разглядела черепичную крышу какого-то строения.

Она глубоко вздохнула, оценивая обстановку. Перебраться через двухэтажную крытую стену, окружавшую храмовый двор, будет очень трудно, если вообще возможно. Территория храма огромна, и поиски другой дороги в темноте могут занять всю ночь. Кроме того, сейчас новолуние, и на свет небесный рассчитывать нельзя.

Если Кошечка вернется в главный двор, толпа отчасти защитит ее, но беглянка не сомневалась, что ронин из Тосы все равно найдет способ добиться своей цели. Этот воин обладает каким-то сверхъестественным чутьем. Он предугадал ее появление в храме. Он имел дерзость послать ей письмо, он играет с княжной Асано, как сытая кошка с мышью. Совет держаться подальше от Барабанной башни Кошечка восприняла как очередную хитрость врага.

Если она спрячется на задворках храма, злодей непременно отыщет ее и без свидетелей сделает с ней все, что ему заблагорассудится. Он может изнасиловать ее. Может убить Касанэ. От хищного зверя в лесу не приходится ждать пощады.

Что таится за этой изгородью — неизвестно, но мирян туда, кажется, не допускают. Пробившись за колючую ограду, беглянки на какое-то время укроются от преследователей.

И Кошечка решилась. С помощью кремня она зажгла дорожный фонарь, как можно ниже опустив его фитиль, потом схватила Касанэ за руку и потащила ее за собой по выложенной каменными плитами тропинке к храмовой кухне. Касанэ тихо вскрикнула: госпожа вспугнула нескольких дремавших у здания цыплят, и те, убегая, захлопали крыльями. Кошечка тем временем кинулась к бесформенной груде сломанного хозяйственного инвентаря. Через пару минут она обнаружила то, что ей было нужно.

— Берись за другой конец этой бочки, — прошептала беглянка.

— У нее нет дна! — сообщила Касанэ, заглянув внутрь деревянного цилиндра. Клепки бочки по-прежнему скреплялись перекрестными стяжками из бамбука, но дна не было.

— Я знаю. — Кошечка задула фонарь. Беглянкам пришлось подождать, пока их глаза привыкнут к темноте.

Потом они оттащили громоздкую бочку к терновой изгороди. Кошечка уколола большой палец правой ноги и прикусила губу, чтобы не заплакать. Палец жгло как огнем, но девушка чувствовала: сейчас нельзя давать волю слезам. Рыдание могло перейти в истерику.

Беглянки поволокли бочку вокруг кустов, продираясь на ощупь сквозь густой подлесок. Каждый раз, когда под ногами потрескивали сучья, Кошечка задерживала дыхание, ожидая грозного окрика сторожей. Но на такие шумы, по-видимому, никто не обращал внимания.

Наконец Кошечка решила, что они ушли от тропы достаточно далеко. Темнота здесь была почти непроглядной.

— Опусти бочку, — шепнула она Касанэ.

— Что мы будем делать теперь, госпожа?

— Помоги мне протолкнуть эту штуку сквозь изгородь, — Кошечка уложила бочку на бок — торцом к кустам. — Наклони голову, чтобы тебя не кололи иглы. И держи глаза закрытыми.

Беглянки катали деревянный цилиндр из стороны в сторону, пока не обнаружили пустое пространство между сучьями. Потом женщины, сдавленно пыхтя, принялись проталкивать бочку в этот проем. Наконец они пробили в живой стене брешь, получив нечто вроде туннеля, позволяющего проникнуть за ограду. Кошечка сняла со спины узел и вдвинула его в отверстие, работая посохом. Потом легла на живот и поползла за своими вещами.

— Здесь безопасно! — Пустой объем исказил голос Кошечки. Касанэ вздрогнула от испуга, но пересилила страх. Поспешно просунув в отверстие свой фуросики, верная служанка последовала за госпожой.

Оглядевшись, беглянки сообразили, что находятся возле задней стены часовни. Каменные фонари скудно освещали квадраты гранитных плит перед строением, но сюда их свет не проникал От влажной земли поднимался туман. Часовня казалась заброшенной. Она выглядела так, словно в ней живет нечистая сила.

— Не надо нам было забираться сюда, — прошептала Касанэ.

Стоя под низкими широкими карнизами черепичной крыши, Кошечка ощупью обшаривала стену часовни.

— Мы попадем в беду! — прошептала Касанэ.

Кошечка едва подавила вспышку нервного смеха. Какой еще беды может бояться эта дуреха?

— Не стой без дела, как корова на выпасе! Помоги мне найти какую-нибудь дыру.

— Это называется «убегая от пожара, прыгнуть в омут», — пробормотала Касанэ, но послушно полезла во мрак, натыкаясь на бочки с водой, штабеля черепиц и груды каких-то палок. — Здесь, госпожа, — тихо сказала она.

Касанэ нашла окно, завешенное ставнем, нижний конец которого находился примерно на высоте груди девушки. Сквозь отверстия в кедровых досках сочился свет, делавший плоскость ставня похожей на ночное небо, усыпанное звездами. Касанэ и Кошечка оттянули ставень от стены. Касанэ придержала его, а Кошечка подперла одной из валявшихся рядом жердей. Потом, размотав свой подпоясной шнур, беглянка захлестнула петлей связанные концы узла с пожитками, прикрепила к нему циновку и медленно опустила получившийся тюк в окно. Когда груз лег на пол часовни, она ослабила петлю, вытянула шнур наружу и тем же способом переправила в часовню вещи Касанэ. За вещами последовал боевой посох Кошечки.

Кошечка взобралась на пожарную бочку, просунула голову под ставень и, перебросив ногу через нижний край оконной коробки, проникла внутрь помещения. Затем она помогла влезть в окно Касанэ.

Беглянки оказались в полутемном объеме. Прямо перед ними возвышалась тыльная сторона алтаря, установленного на деревянном помосте. Алтарь был окружен многочисленными занавесками и ширмами, сквозь которые еле-еле пробивался мертвенный тускло-серый свет. Этот свет позволял рассмотреть сваленные здесь в беспорядке предметы культа — пыльные скульптуры, переносные алтари, дорожные сундуки, свитки с молитвами и другие вещи, постепенно превратившиеся в хлам. Из соседнего помещения доносилось монотонное пение.

Беглянки опустились на колени, и каждая, лизнув свой указательный палец, слегка прижала его к рисовой бумаге одной из ширм. Девушки повторяли эту операцию до тех пор, пока в тонкой стенке не образовались маленькие отверстия, сквозь которые можно было заглянуть в главный зал часовни. Там было светло, как днем. Сотни фонарей, подвешенных к стропилам, заливали светом просторное помещение. Дым благовонных палочек, курившихся в больших широких медных сосудах, струился к потолку. Небольшая группа монахов расположилась на полу храма в молитвенных позах. Закрыв глаза, эти люди перебирали четки и распевали сутры.

Беглянки отпрянули от ширмы и переглянулись.

— Мы можем провести ночь здесь, — прошептала Кошечка.

Она обошла угол алтаря, чтобы выяснить, какому из воплощений Будды здесь поклоняются. Касанэ последовала за госпожой. Вместо неодушевленной статуи безмятежного Будды подруги с удивлением обнаружили на помосте мумию старика, облаченного в яркие одежды священника высокого ранга. Коричневая кожа мумии так высохла, что губы ее растянулись в жуткой беззубой усмешке.

Вдруг веко мумии дрогнуло!

Кошечка успела зажать рукой рот Касанэ прежде, чем та закричала.

— Не бойся, это всего лишь почтенный монах-древоед, — шепнула она.

— Он живой? — прошептала Касанэ, когда вновь получила возможность говорить.

— Должно быть, живой, но его пост скоро закончится.

Кошечка и Касанэ поспешили убраться от живого мертвеца как можно дальше. Они сели под окном у задней стены часовни, тесно прижавшись друг к другу.

— Древоеды питаются только орехами, ягодами и древесной корой. Так они постятся тысячу дней и даже дольше, — зашептала Кошечка. — Их мышцы и внутренности постепенно ссыхаются, и наконец от них остаются лишь кожа да кости. Если на этом монахе действительно лежит благословение Будды, в последний день своего поста он умрет и его тело не подвергнется тлению.

— Зачем монахи делают это?

— Они верят в то, что на самом деле не умрут, что их души останутся в телах и они станут бодхисатвами.

Кошечка и Касанэ расстелили свои циновки в наименее захламленном углу за алтарем и легли рядом, чтобы иметь возможность разговаривать шепотом. Обеих беглянок утешало и успокаивало соседство подруги.

— Из-за моих глупых писем ваши враги нашли нас, — вздохнула Касанэ. — Рот человека — парадные ворота его несчастий.

— Не скорби душой о том, что прошло, — ласково ответила Кошечка, хотя уже не раз мысленно выбранила себя за беспечность.

— Кто написал другое письмо? — прошептала крестьянка.

— Мерзкий негодяй, нанятый врагом моего отца. Он гонится за мной от самой Западной столицы.

— Тот ронин, которого вы хотели ударить копьем?

— Да.

— Он выглядел как человек, который хочет вам помочь.

— Чтобы разглядеть тигра, достаточно увидеть одну полосу его шкуры. Он не собирался мне помогать.

— Но он предупредил вас о засаде в Барабанной башне.

— Это уловка, «игла, спрятанная в мотке шелковых нитей»[30].

Какое-то время беглянки лежали молча, вдыхая запахи покрытых плесенью старых ковров, соломенных циновок и свитков. Сердце Кошечки томилось. Почему Хансиро до сих пор даже не попытался схватить ее? Или он действительно играет с ней, как кот с мышью?

— Даже его стихи пропитаны ложью, — гневно произнесла она наконец.

— Да, госпожа? — Касанэ старалась не выдавать своих чувств.

— «Теперь не время думать, будто на свете вы одиноки», — прочла Кошечка.

— Возможно, он хочет сказать, что желает помочь вам.

— Он смеется надо мной. Он говорит, что я не смогу убежать от него. Но я скорее уйду по Трем путям загробного мира, чем позволю этому негодяю схватить меня!

Кошечка была так взбешена, что Касанэ не решилась продолжить разговор и быстро провалилась в сон, как это случается с измученными дальней дорогой людьми. Кошечка села, подтянув колени к груди, какое-то время яростно сверлила глазами мрак, но вскоре и ее сморила усталость.

Она проснулась от холода и плотнее прижалась к подруге. Все тело беглянки ныло. Кошечка открыла глаза — сквозь отверстия в закрывавшем окно ставне сочились лучи солнца. Теперь, при дневном свете, беглянка разглядела, что эти отверстия образуют изящный волнистый узор.

— Хорошо ли вы спали, моя госпожа? — услышала она вежливый голос.

Кошечка мгновенно села, подобрав под себя ноги. Она протянула руку к посоху — его не оказалось на месте. Хансиро сидел перед ней в официальной позе — на коленях, откинувшись на пятки и положив ладони на бедра. Кошечка впервые взглянула в тигриные глаза ронина из Тосы.

И задохнулась от ярости. Этот наглец посмел застать ее спящей. Он разглядывал Кошечку, как простую служанку, как грязную нищенку из-под моста. Княжна Асано выхватила из рукава нож и бросилась на врага. К пыльным стропилам свода часовни взлетел пронзительный крик Касанэ. Хансиро не ожидал удара, но все же успел повернуться. Лезвие Кошечки пронзило пустоту.

Дочь князя Асано поняла, что дальше сражаться бессмысленно: она не может ранить врага. И ускользнуть от него тоже не может. Кошечка повернула нож лезвием к себе и резко ударила ладонью по рукоятке. Но ничего не произошло. Грозный клинок даже не шелохнулся. Запястье руки, сжимающей нож, облегал прочный браслет — нежные, но твердые, как железо, пальцы Хансиро.

— Убейте меня, если хотите, госпожа. Я не буду мешать вам. Но сначала окажите мне честь — выслушайте меня.

— Неотесанный негодяй!

— Вы имеете полное право так думать. Но прошу вас, примите в дар ничтожное доказательство моей искренности. — И Хансиро протянул беглянке парчовый мешочек.

Кошечка вытряхнула его содержимое на циновку так, словно ожидала увидеть клубок ядовитых змей. Но из мешочка вывалились всего лишь пучки перевязанных шнурами волос. Княжна разделила их кончиком ножа и уложила в ряд — пучков оказалось восемь.

— Это волосы ваших врагов, ваша светлость, — сказал Хансиро. — Я присвоил своему мечу новое имя — Цирюльник.

Подшучивал этот человек над собой или нет, Кошечка не могли понять: лицо воина оставалось совершенно серьезным.

— Приношу извинения за то, что не смог вразумить наглеца из Барабанной башни.

— Те, с кого срезаны эти волосы, мертвы?

— Хуже — опозорены: судья задержал их за драку в общественном месте. Больше они вас не побеспокоят. — И Хансиро сделал долгий мысленный вдох, чтобы прийти в себя.

Даже сейчас — с заспанными глазами, растрепанная — княжна Асано казалась ему самой прекрасной женщиной на свете. Черные ровные дуги бровей. Волевой подбородок и самурайский узкий с высокой переносицей, нос. Руки белы и крепки, словно коконы шелка. Линия роста волос идеальной формы, каждый волос тугой и блестит, как побег бамбука, а кожа под ними гладка и светла. Воин из Тосы почувствовал жар в кончиках пальцев.

— Ваша светлость, у меня есть для вас нечто полезное. Хансиро раскрыл веер и почтительно подал Кошечке письмо. На восковой печати мерцал герб князя Хино, союзника ее отца.

ГЛАВА 57

Меч, несущий смерть

Ронин из Тосы сидел за письменным столиком в святилище Хатимана, синтоистского бога войны. Надрезав кинжалом кончик безымянного пальца правой руки, воин сцеживал кровь из ранки в маленькую чашечку, пока на ее дне не образовалась красная лужица. Потом он окунул в эту импровизированную чернильницу кисточку и стал выводить на плотном листе белой бумаги клятву верности.

Кошечка недоверчиво наблюдала за действиями неожиданного союзника. Она сидела на стопке подушек такой высоты, что ее голова возвышалась над головой Хансиро. Эта позиция означала, что воин из Тосы — «тот, кто ниже глаз», готов подчиняться княжне. По знаку настоятеля храма один из послушников внес в помещение небольшую жаровню и раздул веером угли. Когда кровь высохла, ронин сжег бумагу над другой чашкой. Второй послушник налил в нее горячей воды. Хансиро несколько раз взболтнул посудину с пеплом и торжественно осушил ее.

На этом обряд окончился. Священнослужители тихо встали, поклонились и выскользнули из храма. Касанэ тоже направилась к выходу, но Кошечка жестом остановила ее. Верная служанка опустилась на колени и застыла в смиренной позе, не поднимая глаз. Ее госпожа желает, чтобы она присутствовала при разговоре с наемником, который охотился за головой госпожи ради награды.

— Впечатляющее представление! — в голосе Кошечки звучала ирония безразличия. — Вы так же жадно глотали клятвенный пепел, когда присягали Кире?

— Нет, моя госпожа.

— Тогда почему вы гнались за мной?

— Хозяйка «Благоуханного лотоса» хотела вас разыскать.

Хансиро понимал, что такое признание вряд ли возвысит его в глазах княжны Асано.

— Мой меч никогда бы не причинил вам вреда.

— На защитной пластине вашего меча изображены вороны. Вы, должно быть, обучались в школе «Новая тень»?

— Да. — Наблюдательность Кошечки произвела впечатление на Хансиро.

— Разве школа «Новая тень» не учит, что любое оружие отмечено несчастьем и его применение — грех против Небесного Пути?

— Небесный Путь — путь сбережения жизни.

— Но вы предлагаете мне свои услуги и выражаете желание уничтожить моих врагов?

— Когда злые дела одного человека заставляют страдать тысячи людей, меч, несущий смерть, несет вместе с ней и жизнь. — Хансиро видел, что княжна Асано не верит ему. — Возможно, время убедит вас в моей искренности.

— У меня другие планы. — Кошечка запахнула полы своей потрепанной куртки. Под внимательным взглядом Хансиро молодая женщина вдруг остро почувствовала, как плохо выглядит ее дешевый дорожный наряд.

— Надеюсь, теперь мне не надо просить вас никому не упоминать обо мне? — Кошечка вежливо поклонилась. — А сейчас мы с моей спутницей должны отправиться в путь: дорога у нас дальняя, а солнце стоит уже высоко.

— Ваша светлость…

— У меня нет права на этот титул, — раздраженно ответила Кошечка. «И ты понимал бы это, если бы не был невеждой из провинции», — мысленно укорила она.

Потом Кошечка сделала знак Касанэ. Служанка встала, поднимая с пола оба узла с поклажей.

— Но как же мне называть вас? — Разговор заканчивался совсем не так, как предполагал воин из Тосы.

— Никак: вам вообще незачем обращаться ко мне! — Кошечка, не глядя на Хансиро, взяла у Касанэ свой фуросики, и та помогла уложить его поудобней. — От ступеней этого храма наши дороги расходятся.

Хансиро ничем не выказал своего изумления, хотя все последние дни пребывал в уверенности, что Кошечка не отвергнет защитника с острым мечом и сильной рукой.

— Княжна Асано… — Металл звякнул в голосе воина. Едва заметно, но с такой силой, что Кошечка невольно задержалась в дверях. Несмотря на запрет, этот невежда продолжает именовать ее титулом, который утрачен со смертью отца. — Я знаю, что вы очень торопитесь, но прошу вас уделить мне еще несколько минут.

Кошечка вернулась к помосту и села на подушки. Бесстрастный взгляд молодой женщины не выражал ничего.

Воин из Тосы смотрел на беглянку со сдержанным восхищением. От хрупкой фигурки княжны веяло подлинным величием. Какое мужество! Какая сила духа! Какая твердость и непреклонность в суждениях! Служить такой госпоже — высокая честь. И Хансиро будет служить ей, что бы ни произошло дальше.

— Подорожная, которую я получил от советника князя Хино, выписана на меня, моего ученика и слугу, — сказал Хансиро.

— Да, я знаю. Но вы можете забрать ее назад. — Кошечка вынула документ из складки куртки и протянула его ронину. — Благодарю вас за старания, но эта бумага мне не поможет.

Кошечка знала, что ведет себя грубо, но она была слишком оскорблена. Этот охотник за головами гнался за ней, как за дичью, до смерти напугал Касанэ, а теперь воображает, что стоит ему шевельнуть пальцем — и все окружающие кинутся ему на шею.

— По крайней мере, позвольте преподнести вам небольшой подарок в знак извинения за причиненное беспокойство. — Хансиро толкнул в ее сторону новый плетеный дорожный сундук, поклонился и вышел, прежде чем Кошечка могла что-либо возразить.

Подарок. Кошечка подтянула короб к себе и долго смотрела на его изящно сплетенную крышку. Подарки обычно обходятся дорого тем, кто их принимает. Какую цену запросит ронин из Тосы за свое подношение?

Когда Кошечка открыла сундук, Касанэ, придвинувшись ближе, ахнула:

— Какая красота!

Дорожный короб был доверху набит аккуратно сложенными одеждами. Кошечка развернула верхнюю. Подбитый ватой наряд из шелка цвета бледных хризантем мог ответить любому взыскательному вкусу. На подоле причудливо изгибались раскидистые сосны, склонившиеся к бурным водам синей реки. Каждая деталь вышивки выглядела как живая и блестела, словно покрытая утренней росой, а река, поднимаясь по спирали, уходила под правым рукавом платья на спину и разливалась по всей ширине ткани. Крупный карп, цвета кедровой коры, прыгал там через пороги и парил над острыми обломками скал. Одежду с таким рисунком обычно носили актеры, изображавшие младшего брата Сога, борющегося с врагами, чтобы отомстить за смерть отца.

Еще в сундуке лежали широкие хакама из полотняной ткани и форменная куртка-хаори цвета кедра, а также все необходимые принадлежности дорожного костюма молодого воина. На самом дне укладки покоилась ливрея слуги скромной коричневой расцветки с горизонтальными темно-рыжими полосами.

— Я подарю эти вещи настоятелю храма. — Кошечка деловито сложила одежду и захлопнула крышку короба. — Он сможет продать их, а выручку пустить на благие дела.

Касанэ промолчала, но Кошечка поняла, что ее верная спутница сильно огорчена таким поворотом событий.

— В этих нарядах мы будем слишком заметны, — пояснила она, усмехнувшись. — Самое меньшее — они привлекут воров.

Касанэ вздохнула и прочла госпоже стих своего поклонника:

Один по ночам

Во сне к тебе вхожу я.

В этом нет греха.

— Дерзко и романтично! Он у тебя мечтатель и проказник, Касанэ! — засмеялась Кошечка.

— А вот мой ответ, — застенчиво и гордо сказала крестьянка. Это стихотворение она сочинила сама и в своем письме признавалась, что первые стихи писал за нее другой человек.

Я твои слова

Прочла при лунном свете,

При сиянии снега,

При огоньках светляков,

А если бы всех их не было —

При свете своего сердца.

— Ему это обязательно понравится. — Кошечка с трудом подавляла нетерпение. В небе неслись плотные серые тучи и рокотал дальний гром. Кошечка раздраженно подтянула пояс и вздрогнула: под курткой шевельнулось письмо Хансиро. «Теперь не время думать, будто на свете вы одиноки». Да, вид хмурого неба, обложенного низкими тучами, на кого хочешь нагонит тоску.

Касанэ прикрепила письмо для Путника к большой деревянной доске возле алтаря Инари.

— Простите меня, недостойного, моя госпожа.

Кошечка резко обернулась — перед ней, почтительно прижав руки к груди, стоял Мумэсай.

— Ты — рисовальщик на фонарях. — Кошечка подняла посох. Она узнала молодого ронина и, вспомнив, что он участвовал в нападении на нее, готовилась снова сломать ему нос.

Художник выглядел гораздо моложе, чем запомнилось Кошечке, лет на пятнадцать-шестнадцать, не больше. Синяки под глазами подростка полиловели и почти сошли на нет, однако переносица была навсегда изуродована страшным ударом.

— Простите, моя госпожа, за то, что я, недостойный, подвел вас.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве Хансиро-сан ничего не сказал вам?

— Нет.

— Я пытался охранять вас, но не сумел. Во вчерашней ночной схватке Хансиро-сан срезал волосы у всех ваших врагов — шу, шу, шу! Но он не позволил убить их.

— Кто приказал тебе следовать за мной?

— Никто. — Юноша выглядел совершенно подавленным. — Я служил в свите князя в Ако, когда туда дошло известие о позорном предательстве, и наши сердца содрогнулись от горя. Я дал клятву вместе с другими слугами защищать замок моего господина до смерти или отомстить его врагу. Но советник Оёси предал нас. Он покорно отдал ключи от замка посланцам сёгуна, а потом стал распутничать в непотребных домах, наверно, на деньги, которые украл из казны поместья.

— И никто так и не собрался отомстить за позор Асано?

— Я ничего не знаю, простите, моя госпожа. Я пришел в Эдо, чтобы убить князя Киру, потому что воин не может жить под одним небом с убийцей своего господина. Но я потерпел неудачу: дом Киры — настоящая крепость. Его сын князь Уэсудзи разместил там дополнительный отряд лучников. Я решил уйти в страну духов вслед за своим господином, но услышал о вашем побеге и отправился в путь, чтобы найти вас и по мере малых сил защитить от врагов.

Мумэсай также надеялся, что княжна Асано возглавляет отряд мстителей за смерть своего отца, но уже в пути понял, что его предположения неверны.

— Что ты делал после нашей встречи в Кавасаки?

— Я участвовал в камбарских беспорядках и включился в бой за ночлежкой паломников в Мисиме.

— Ты был там?

— Вы едва не сломали мне нос во второй раз. — Несмотря на свой несчастный вид, Мумэсай застенчиво улыбнулся. — Простите меня, невежественного мальчишку, за дерзость, моя госпожа, но вы деретесь просто великолепно. Идти по вашему следу тоже почти невозможно. Вы ускользаете, словно вода из дырявых сетей.

Мумэсай не упомянул о том, что столкнулся с Кошечкой на горном перевале возле Нисаки и притворился заикающимся от страха приказчиком.

— А что ты думаешь о ронине из Тосы? — Кошечка презирала себя за этот вопрос, но не могла удержаться: ей хотелось знать о Хансиро все, что возможно.

— Он может выпить очень много, моя госпожа. — Воин-подросток поморщился при воспоминании о том, как пытался сравниться с Хансиро в битве с кувшинчиками сакэ. — Я долго считал, что он — наемник Киры, но в конце концов оказалось, что он держит вашу сторону. Это огромная удача для вас, он в совершенстве владеет мечом.

— Спасибо тебе за помощь. — Кошечка вскинула свой узел. Мумэсай попытался помешать ей и взвалить ношу на себя, но Кошечка мягко отстранила непрошеного носильщика. — Мы с Касанэ продолжим путь одни.

— Я могу нести ваши вещи, защищать вас от опасных буянов и договариваться обо всем необходимом в гостиницах. Я буду торговаться с продавцами и паромщиками и кипятить вам по вечерам воду для чая.

— Мы справимся сами. — Кошечка совсем не была в этом уверена. — Мы предпочитаем путешествовать в прежнем составе.

Она, возможно, и приняла бы помощь бывшего слуги князя Ако, но спокойные, изящные движения Хансиро и его темные глаза с золотыми искрами делали мысль о постоянном соседстве юнца вместо отвергнутого мужчины просто невыносимой.

Кошечка нашла своим чувствам логическое оправдание: она знает о мальчике только то, что он смел и настойчив, и потому не может доверять ему больше, чем опасному молчаливому ронину из Тосы. Но как отказать художнику, не задев его самолюбия?

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении, — сказала Кошечка. — Оно потребует большой осторожности, находчивости и мужества.

— Я сделаю все, что в моих силах, госпожа.

Лицо подростка вспыхнуло от затаенной радости.

— Отнеси моей матери письмо.

— Вы предлагаете мне вернуться в Эдо?!

— Да. Мне тяжело думать о том, что мать тревожится за меня. Но доставка письма — опасная задача. Мои враги обязательно попытаются перехватить тебя. Ты ведь понимаешь, в чем дело?

Кошечка говорила чистую правду, но она пыталась солгать мимикой. Беглянка хотела убедить юношу, что письмо — последнее звено в заговоре мстителей за князя Асано.

— Ваше желание — закон для меня, моя госпожа, — поклонился Мумэсай. Но уловки Кошечки не обманули молодого ронина.

ГЛАВА 58

Объятья вонючих костей

— Полюбуйтесь на него! — полушепотом сказала Кошечка своей спутнице. — Торчит там, как слива в огороде!

Беглянки замешались в толпу других путников, укрывавшихся под широкими карнизами домов, выходивших фасадами на главную улицу городка Акасака. Дождевая вода проливалась с небес серебристой пеленой. Спутницы могли бы переждать этот ледяной ливень в чайном доме, под крышей которого стояли, но заведение было переполнено людьми. Прихожую его заполняли высокие гэта и дождевые плащи — соломенные и бумажные. Масса паломников, которых Кошечка сманила с насиженных мест, по-прежнему забивала подходы к Исэ. Знаменитый веселый квартал Акасаки процветал.

Посреди реки грязи, именуемой гордо — Токайдо, сидел Хансиро на плетеном сундуке, который он совсем недавно преподнес своенравной Кошечке. Воин из Тосы пытался перекупить сундук у настоятеля храма, узнав, как распорядилась княжна Асано его даром, но упрямый старик ничего не хотел слышать. Как большинство порядочных людей, помнивших о трагической судьбе князя Асано, настоятель сочувствовал дочери погибшего, а значит, благоволил и к тому человеку, который, как ему казалось, твердо решил ей помочь. Короче, старик отдал Хансиро сундук со всем его содержимым и не согласился взять за него ни одной медной монеты.

Несмотря на проливной дождь, Хансиро не открывал зонта. Его ноги прочно стояли в потоке коричневой воды, доходившей ему до лодыжек. Воин из Тосы смотрел перед собой бесстрастным взглядом, а дождь барабанил по его широкополой бамбуковой шляпе и забрызгивал грязью обмотки на ногах. Шляпа и дождевой плащ из промасленной бумаги не спасали Хансиро ни от дождя, ни от холода.

— Похоже, он совсем продрог, — вполголоса сказала Касанэ.

— А по-моему, он доволен собой, как змея, проглотившая комара, — так же тихо отозвалась Кошечка.

Гулкий грохот дождя по крыше не заглушал болтовни паломников. Мокнущий под дождем ронин вызывал любопытство у всех. Большинство обсуждавших его поведение зевак считало, что он сошел с ума. Во всяком случае, Хансиро привлекал к себе внимание, а это было для Кошечки нежелательно.

— Он обязательно простудится, — пробормотала Касанэ, ежась под порывами ветра, который со свистом огибал угол здания и обвивал дождевой плащ вокруг ее ног.

— Его никто не просит сидеть там. И никто не просил тащиться за нами четыре ри, — не уступала Кошечка.

— Не могли бы вы позволить ему идти с нами?

Кошечка устало вздохнула:

— Скажи ему: я требую, чтобы он укрылся от дождя, потому что его упрямство подвергает нас опасности. Скажи еще, что я рассмотрю его предложения.

Касанэ плотнее закуталась в плащ, опустила шляпу, вышла под дождь и зашлепала по лужам. Выслушав девушку, Хансиро повернулся в сторону Кошечки, поклонился ей, потом встал, продел в петли на крышке сундука шест и вскинул свою ношу на плечо.

Вместо того чтобы направиться туда, где жалась от холода Кошечка, воин, расталкивая толпу, прошел в чайный дом. Кошечка задумчиво нахмурила брови: что еще придумал этот ненормальный?

Через несколько мгновений из дверей заведения выскочила служанка и, непрерывно кланяясь, пригласила:

— Пожалуйста, господа, пойдемте со мной!

В набитой вещами прихожей эта женщина сумела найти уголок, чтобы вымыть грязные ноги Кошечке и Касанэ. Потом она провела путниц в боковой коридор, который огибал внутренний садик здания, отодвинула дверную створку, с поклоном ввела их в маленькую комнатку и ушла. Кошечка услышала, как служанка отдает кому-то быстрые распоряжения.

Вскоре вокруг усталых беглянок завертелась целая вереница горничных. Сначала в комнату внесли жаровню, полную углей. Потом возле Кошечки установили поднос с длинной ручкой, на котором лежали трубки, табак и огниво. Затем появились нагретые полотенца, мягкие хлопчатобумажные халаты и куртки на ватной подкладке. Кто-то из женщин налил путницам чай в узкие зимние чашки, которые так согревали озябшие руки.

Тепло, исходившее от плотной комнатной одежды, постепенно окутывало Кошечку. Дрожь, которая сотрясала ее, понемногу ослабевала, и по телу распространялась приятная истома.

Табак и горячий чай вместо врагов, которые бросаются на тебя с оружием, — контраст был настолько приятным, что у беглянки не осталось сил сопротивляться этому наслаждению.

И Кошечка уступила — она позволила другим людям заботиться о себе. Она знала, что расслабляться опасно, но разрешила себе это удовольствие, поскольку чувствовала, насколько коротким оно окажется. По правде говоря, ощущение покоя было таким восхитительным, что сделало ее более терпимой даже к грубому ронину из Тосы.

Но табаком и глотком чая дело не кончилось, и перед Кошечкой словно из-под земли выросла деревянная решетчатая стойка. В ее отделениях весело поблескивали покрытые черным лаком горшочки, украшенные одинаковым узором в виде золотых колес, плывущих по золотой реке, — набор посуды для загородных прогулок. В горшочках находились изысканные блюда — приготовленные на открытом огне моллюски «морское ухо», куски сырого морского леща с гарниром, жареные орехи гинкго и суп из красной бобовой пасты со свежесобранными грибами. Вкус путниц также должны были усладить роскошные плоды хурмы, грецкие орехи из Китая и леденцы в форме планирующих гусей.

— Ма! — ахнула Касанэ. Широко раскрыв глаза от изумления, крестьянская девушка следила за тем, как служанка выставляет на столик больше вариантов еды, чем она могла бы увидеть в родной деревушке за всю свою жизнь.

Хансиро, посторонившись в дверях, выпустил служанку из комнаты и закрыл за ней дверь. Ронин переоделся в свой церемониальный наряд, и при виде этого нового Хансиро у Кошечки перехватило дыхание. Воин был, во-первых, красив, этого она не могла отрицать, а во-вторых, его напряженный взгляд просто гипнотизировал Кошечку. Этот взгляд и обманчивое изящество движений сильного мускулистого тела бойца заставили беглянку насторожиться.

За тонкими стенами комнаты могли затаиться враги, поэтому, чтобы заговорить с Хансиро, Кошечке пришлось наклониться к нему. Пряная смесь запахов сандалового дерева, камелиевого масла и садовой гвоздики кружила голову. Кошечка на секунду перестала дышать, чтобы справиться с ощущением слабости, парализующей ее тело и мозг.

— Вы думаете, что можете обольстить меня, Тоса? Ошибаетесь. Дубинки меня не одолели, не одолеют и палочки для еды.

— Это вы одолели меня, моя госпожа.

— Если так, изложите мне ваши планы.

— Ваша спутница может одеться моим слугой, а вы сыграете роль моего ученика-оруженосца.

— Значит, я должна буду прислуживать вам? — Тон Кошечки ясно давал понять, как мало ей нравится эта мысль.

— Кто сам не был слугой, тот не может управлять слугами, — с ироническим поклоном произнес Хансиро. — Подчиняясь, мы учимся командовать.

Кошечка почувствовала, что ее робко дергают за рукав.

— В чем дело, Касанэ?

— Госпожа, помните песню про монаха Бэнкэя и Ёсицунэ-сама у заставы?

Касанэ вспыхнула от волнения. Она видела перед собой человека с сильной рукой и острым мечом. И этот человек совсем не пытался убить ее госпожу, а наоборот, предлагал помощь. Нельзя позволить госпоже лишиться такого защитника. Госпожа должна обрести своего Будду в аду. Беспокойство за судьбу Кошечки сделало крестьянку решительной. Она встала в позу слепого сказителя из-под Майсаки и повторила почти без запинки отрывок из его баллады, тот самый, где Бэнкэй бьет своего князя, доказывая стражникам, что Ёсицунэ всего лишь простой носильщик.

— Хорошо сказано! — Кошечка зажгла трубку и вдохнула горячий дым. Глоток никотина успокоил ее, и сердце перестало стучать словно молот. — Но Бэнкэй до этого случая уже не раз доказывал свою верность князю.

Хансиро внутренне усмехнулся и сделал беспроигрышный ход.

— В роли моего ученика, госпожа, вы сможете открыто носить два меча, — эти слова ронин произнес очень тихо, и не только потому, что дождь унялся.

— Или нагинату? — прошептала Кошечка.

— Да.

Кошечка взяла в руку мешочек с деньгами, которые Хансиро накануне передал ей в дар от управляющего князя Хино.

— Я заплачу за еду. — Она хотела быть как можно меньше обязанной ронину из Тосы.

— Как пожелаете, моя госпожа.

— Преподаватель боя на мечах и его ученик обычно бывают любовниками. — Теперь, когда Кошечка решила, что Хансиро все же достоин некоторого доверия, она захотела «не пренебрегать даже мельчайшими деталями».

Хансиро вынул из рукава книгу — трактат о влечении мужчин к мальчикам «Вечернее ожидание для пары рукавов». Он развернул промасленную бумагу, защищавшую хорошо изданный томик от дождя, и положил его в складку куртки так, чтобы заголовок бросался в глаза каждому встречному. Сей основательный труд приобретался для маскировки, но отчасти и для того, чтобы успокоить Кошечку.

— Женщина обсыпает пудрой свою роскошную кожу, красит губы, чернит брови…

— …Но плотские ласки мужчины и женщины всего лишь объятья вонючих костей, — закончила Кошечка старинное китайское стихотворение.

— Мы должны притвориться любовниками, — сказал Хансиро. — Но это будет только игрой, а вы уже доказали, что можете прекрасно сыграть любую роль, моя госпожа.

ГЛАВА 59

Улучшение отношений между полами

Гостиница «Хурма» была так же переполнена, как и остальные заведения городка Окадзаки. Постоянно скрипели в деревянных пазах двери, которые то открывались, то закрывались снова. Служанки и горничные порхали по коридорам, разнося еду, сакэ и постели. Слепые мойщики волос и массажисты шли нарасхват. Из всех углов гостиницы доносилась песня о святилище в Исэ — этой песней паломники начинали свои вечеринки.

Комната, соседняя с той, где остановились Хансиро и Кошечка, была освещена ярко, как днем. Там отдыхали четыре торговца тканями, и танцовщица-гейша плясала для них под удары ручного барабана.

Эти торговцы взяли себе путевое прозвище «Четыре небесных правителя» и похвалялись умением красиво кутить и развлекаться с женщинами. Подтверждая свои слова делом, они наняли на сегодняшний вечер целую компанию тех женщин, которые специализировались на обучении путников искусству любви.

Поскольку до Кошечки доносилось каждое слово весельчаков, она уже узнала о трех «правителях» гораздо больше, чем ей хотелось бы. Четвертый «царь» говорил так мало и неразборчиво, что о его личности не удавалось составить определенного мнения.

Кошечка и Хансиро уже приняли ванну и облачились в темно-синие хлопчатобумажные одежды, подхваченные креповыми поясами. При свете единственной мерцавшей лампы Хансиро обучал Кошечку игре в го. Изучая позицию на доске, он, казалось, не замечал шумного веселья соседей.

Когда гейша закончила свой бесстыдный танец, музыкант заиграл на сямисэне песню «Мелкая река».

Кошечке часто приходилось слышать эту песню в «Благоуханном лотосе», и она, забывшись, принялась тихо напевать знакомые куплеты. Заметив свою оплошность, молодая женщина мгновенно умолкла, опустила глаза и уставилась на доску. Она пришла в ужас оттого, что ее смущение может быть замечено и неправильно истолковано.

В песне говорилось о переходе через реку, которая начинается у берега мелкой водой, а потом становится все глубже и глубже. Кошечка знала, что танцующие под эту мелодию женщины согласно с ее куплетами постепенно поднимают подолы своих одежд, все больше оголяясь перед зрителями. По хихиканью и восторженным стонам «царей» она поняла, что вода поднялась совсем высоко.

Кошечка бросила быстрый взгляд на дверь.

— С ней ничего не случится, — успокоил Хансиро, не отводя глаз от камней. Обычно ронин не произносил ни слова во время игры, но сейчас он наставлял, а не состязался с противником, к тому же ему хотелось помочь Кошечке преодолеть скованность.

— Она простая деревенская девушка, — Кошечка беспокоилась за Касанэ: не стоило отпускать ее в город одну, тем более ночью. Княжну Асано смущали дурные предчувствия.

— Она выглядит как человек, способный постоять за себя. Я рискнул бы сказать, что она научилась очень многому у своей хозяйки.

Кошечка не решилась ответить. В обществе Хансиро молодая женщина робела как маленькая и чувствовала себя так скованно, что собственное молчание казалось ей глупым. Однако слова воина польстили Кошечке. Этот ронин, судя по всему, не принадлежит к разряду людей, которые разбрасывают комплименты взмахами веера. То, что он сказал о Касанэ, было достаточно верным: дочь рыбака в своей новой жесткой ливрее выглядела теперь отважной до дерзости. Кошечка связала волосы Касанэ в мальчишескую «метелку» на макушке и завязала ее головную повязку — по задорной мужской моде — широким узлом над левым ухом. Дорожный сундук с нарядными одеждами, подаренными Хансиро, Касанэ без труда пронесла четыре ри от Акасаки до Окадзаки: она была физически сильной девушкой, и к тому же Хансиро переложил наиболее тяжелые вещи в свой фуросики. Шагая между своей госпожой и ее защитником, Касанэ напевала от радости, конечно, тихо, себе под нос.

Теперь она ушла в пригородный храм — надеясь найти там новое письмо от своего поклонника. Касанэ взяла с собой посох-копье своей госпожи, но Кошечка все равно тревожилась за нее: она опасалась, что девушка, оказавшись в сложной ситуации, лишь поранит себя.

Тут Кошечка услышала за дверью вежливое покашливание и шуршание шагов.

— Войдите, — пригласила она раньше, чем вспомнила, что не должна делать этого. Дверь открылась, и посетитель вошел в комнату. Это оказался «житель облаков» — аристократ, худой и сутулый человек, напоминавший журавля, одетый старомодно, сообразно с правилами императорского двора. Его тощие руки далеко высовывались из слишком коротких широких рукавов многослойной одежды и походили на когтистые лапы хищной птицы. Аристократ выкрасил свои зубы в черный цвет, а лицо напудрил и нарумянил.

— Добрый вечер, господа! Простите за вторжение, — поздоровался он, изобразив улыбку заговорщика на чересчур тонких губах. — Мое имя Накадзо, камергер пятого разряда… в отставке.

Маленькие слезящиеся глазки без остановки обшаривали углы комнаты, словно этот человек ожидал увидеть там затаившегося врага или по меньшей мере крысу. Его поведение встревожило Кошечку.

— Ваш приход вовсе не является вторжением, — с поклоном ответил Хансиро. — Мой спутник только учится играть в го.

— Мне сказали, что в этой достойной гостинице остановились два гостя, делающие ей честь, — два великолепных образчика мужской красоты, бесстрашные, как боги войны. — Старый аристократ отвернулся, откашлялся и сплюнул мокроту в тисненый бумажный платок, вынутый из специального кошелька. — Но рассказам подчас далеко до правды. — Он сложил платок, придав ему форму цветка ириса, и опустил в рукав. — У вашего молодого спутника лицо, как ясная луна в осеннем небе. — Камергер важно кивнул Кошечке, та поклонилась в ответ.

— Чем мы можем вам помочь? — поторопил Хансиро старика, слишком медленно подводившего разговор к делу. Годовой доход императора, не говоря уже о его приближенных, не мог сравниться с доходом князей даже самого низкого разряда. Поэтому свободное время являлось едва ли не единственным богатством его придворных, зато этого времени у них было много.

— Это я хотел бы помочь вам, добрейший господин. — Тут камергер понизил голос и наклонился вперед, хотя «четыре правителя» за стеной шумели так, что никто не смог бы его подслушать. — Один писатель сказал: заниматься любовью с мальчиком — все равно что совокупляться с волком под осыпающимися лепестками вишни…

— …А ласкать проститутку — все равно что двигаться ощупью в темноте без фонаря под молодой луной, — закончил цитату Хансиро, удивляясь тому, что старый аристократ знает стихи Сайкаку, горожанина простого происхождения.

— Совокупление с волком требует большой силы. — Камергер извлек из недр своих многочисленных одежд маленький, закрытый пробкой кувшинчик и показал его Хансиро. — У меня есть эликсир, который помогает сделать каждую ночь любви долгой, как сама осень. Нужно лишь капнуть в воду его каплю, принимая ванну.

— Из чего же состоит это чудесное средство? — спросил Хансиро, предлагая старому аристократу трубку. Тот схватил ее с почти неприличной торопливостью. Кошечка поднесла уголек к трубке гостя и продолжала следить за тлеющим в ней огоньком на протяжении всей беседы.

— Вы помните слона, которого прислал «собачьему сёгуну» в подарок великий император Китая?

— Конечно. Это огромный зверь с ушами, похожими на крылья. Десять лет назад все только о нем и говорили. — Хансиро хорошо помнил проводку слона.

Из-за этого зверя все города на Токайдо были взбудоражены. Местные чиновники нанимали крестьян для очистки пути, чтобы диковинное животное не повредило ноги. Всех работников, которых смогли найти, согнали на постройку земляных мостов через реки. Сёгун запретил подпускать к дороге лошадей: считалось, что они своим ржанием способны напугать эту громадину. Горожанам приказали соблюдать тишину во время его сна.

Да, в памяти Хансиро нашлось место для слона, который и по сей день коротал свой век при дворцовой усадьбе Токугавы Цунаёси в Эдо.

— Это самое необыкновенное из животных, — продолжал камергер, глубоко затягиваясь.

Кошечке показалось, что сейчас, когда облако табачного дыма постепенно наполняет дряхлеющие легкие аристократа, старый придворный ощущает полноту жизни настолько, насколько вообще способен к этому. Счастливее он вряд ли когда-либо был или будет. Она понимала камергера и до некоторой степени сочувствовала ему: на дороге Токайдо Кошечка узнала, что самое мелкое удовольствие становится величайшим наслаждением, если ты долго его лишен.

— Мочу этого животного собирают и хранят, — произнес камергер таким тоном, словно сообщал Хансиро государственную тайну.

Взглянув на ронина, Кошечка уловила едва заметный оттенок веселья в бесстрастном выражении его лица. Это поразило молодую женщину так же, как если бы каменная статуя Дзидзо вздрогнула при ней от укуса осы. Хансиро, должно быть, как и Кошечка, представил себе несчастного слугу, вынужденного бежать с бочонком под брюхом слона каждый раз, когда огромный зверь вздумает опустошить мочевой пузырь.

— Известный предмет слона огромен, как мачта рыбачьей лодки, — продолжал камергер. — Поэтому неудивительно, что моча этого животного не имеет себе равных в этом непрочном мире как средство для укрепления мужской силы.

— Можем ли мы предположить, что вы имеете при себе немного этой чудесной жидкости?

— Как вы понимаете, спрос на нее очень велик. Ее стремятся заполучить знатнейшие люди страны. Но поскольку вы являетесь такой редкостной по красоте и благородству манер парой, я готов расстаться ради вас со своим последним флаконом этого эликсира.

— Ваша щедрость намного превосходит наши малые достоинства.

Камергер взмахнул рукавом, выражая вежливое несогласие с Хансиро. В следующий момент гость подскочил на месте: в соседней комнате кто-то упал, и от сильного удара стенки комнаты задрожали в пазах. Должно быть, принесли ванну, потому что к взрывам смеха и громкой музыке примешался плеск разбрызгиваемой воды.

— Четыре горожанина, которые веселятся за соседней дверью, будут в высшей степени разочарованы, если упустят случай воспользоваться вашим великодушным предложением, — сказал Хансиро. — Божество богатства улыбнулось им, и они смогут гораздо лучше отблагодарить вас, чем два скромных странника-бедняка, которых вы видите перед собой.

— Благодарю вас за совет. — Камергер понял, что получил отказ, но тем не менее просидел за низким столиком для игры в го весь час Собаки, рассуждая о классической поэзии с таким пылом, словно только для того и явился.

Кошечка не сердилась на старика: она предпочитала терпеть его общество, чем оставаться наедине с Хансиро, и с удовольствием сбежала бы в город вместе с Касанэ, но опасалась вызвать пересуды тех, кто считал ее учеником-любовником грозного самурая.

Когда старый аристократ наконец откланялся, Кошечка не удержалась и лукаво взглянула на Хансиро, прикрыв лицо рукавом. Она была поражена: лицо воина осветила ответная улыбка. На одно мгновение полумрак полной теней комнаты словно озарился незримым огнем. Глупость старика-придворного сблизила мужчину и женщину.

— Жадность — бездонная сума, — пробормотал Хансиро, делая очередной ход, еще один шаг на пути к неизбежному поражению Кошечки, хотя в го наилучшим исходом всегда считалась ничья. Он поставил камень на новое место с отражавшим удовольствие игрока стуком, который был усилен пустым объемом доски, игравшей роль резонатора.

— Тэндзо бито, — прошептала Кошечка. Эти слова означали «житель облаков», но могли означать и «житель чердака» — так из приличия иносказательно называли крысу.

Входная ширма, скрипнув, отъехала в сторону, и в комнату с поклоном вошла Касанэ.

— Я беспокоилась за тебя. — Голос Кошечки прозвучал резко от скрытого волнения.

— Мне очень жаль, молодой хозяин. — Касанэ бросила взгляд на дальнюю стену, за которой вечеринка «четырех правителей» дошла до кульминации, судя по воплям и плеску воды. — Я забежала за бумагой на ночной рынок.

Кошечка хотела выбранить служанку и объяснить нескладехе, что в «Хурме» можно получить все необходимое для письма, но сдержала себя, сообразив, что Касанэ, должно быть, понадобилась бумага высшего сорта. Ну вот, в следующий раз она захочет иметь пузырек свежей талой воды для разведения чернил. Касанэ становится слишком разборчивой для девушки своего ранга. Кошечка все еще сердилась, но в то же время понимала, что Касанэ не виновата ни в чем. От любовной болезни лекарства нет.

— Ты получила письмо от Путника?

— Да, — тихо проговорила Касанэ. — Он торопится. Он скоро нагонит нас.

— Тогда понятно, почему у тебя светится кончик носа. — Кошечка кивком указала на письменный столик: — Можешь взять мой набор для письма, если хочешь.

— Спасибо.

Касанэ отнесла столик и лампу за четырехстворчатую ширму, отгораживавшую один из углов комнаты. На расписной бумажной створке возник силуэт крестьянки, держащей в руке кисть. Как и Хансиро, Касанэ словно не замечала гомона весельчаков-соседей, сочинение стихов поглощало все ее внимание.

— Поэзия может сдвинуть с места небо и землю, — сказал Хансиро, бросив взгляд на ширму. Он цитировал строки из предисловия к «Кикинсю» — сборнику многих тысяч стихотворений, которые каждый образованный человек в Японии знал наизусть. Хансиро умолк, предоставляя Кошечке возможность продолжить фразу.

— Она улучшает отношения между полами и смягчает сердца жестоких людей.

В комнату без стука вошли горничные, лиц которых не было видно за высокими стопками постельных принадлежностей. Они расстелили за ширмой циновку для Касанэ, а потом, бросая на Кошечку взгляды, уложили один на другой три тюфяка.

Кошечка с ужасом поняла, что служанки приготовили ей и Хансиро одну постель на двоих. Когда женщины ушли, прикрыв за собой дверь, из коридора послышалось постепенно затихавшее перешептывание и приглушенный смех. Кошечка знала, о чем говорят служанки, и почувствовала, что лицо ее горит от стыда.

— Я буду спать с Касанэ, — заявила она.

— Как пожелаете, моя госпожа, — ответил Хансиро, не сводя глаз с доски для го. — Но люди заметят это.

Уединиться в такой гостинице было невозможно: в любой момент к гостям могла зайти горничная или служанка, чтобы убавить свет в лампах, подать чай или пополнить запас табака. В комнату мог заглянуть массажист, предлагающий свои услуги, или монах, собирающий пожертвования для своего храма.

— Сири сумо! (Борьба на задах!) — громко закричала одна из женщин в соседней комнате, и остальные подхватили ее крик.

Хансиро вдруг состроил такую забавную гримасу, что Кошечка против своей воли громко рассмеялась.

Участники вечеринки, как видно, дошли до той степени опьянения, когда их могло развлечь только нечто оригинальное. Пары борцов составились из «четырех правителей». После короткой жеребьевки первая пара взошла на деревянный помост. Соперники встали спина к спине на большие квадратные подушки. Торговцы согнулись в поясницах и ухватились руками за свои лодыжки. Женщины задрали весельчакам на головы подолы их синих гостиничных одежд. После сигнала каждый борец должен был попытаться столкнуть противника с его подушки самой внушительной частью своего тела.

Определить победителя оказалось нелегко: торговцы веселились уже долго и столько выпили, что едва стояли на ногах. Еще до сигнала они заступали за границу маленького неровного поля сражения и падали на пол.

Женщины помогали им встать. Торговцы опять занимали боевую позицию, женщины вновь задирали подолы их курток, ободрительно похлопывая борцов по голым ягодицам. Они поддерживали мужчин, когда те шатались, и подталкивали противника друг к другу.

И в тот момент, когда Хансиро убирал камни с доски, произошло неизбежное: один из «правителей», падая, проломил головой хрупкую стенку и влетел в комнату трех путников. Кошечка и Хансиро вовремя увернулись, и торговец не задел их, но черные и белые шашки разлетелись по всей комнате. Захмелевшие участники вечеринки столпились вокруг пролома и очумело смотрели на соседей.

— Похоже, здесь празднуют Новый год: рассыпают по комнате бобы, чтобы отогнать злых духов! — крикнула одна из женщин.

Вся компания шумно захохотала. Две женщины, продолжая смеяться, полезли через дыру в стене к соседям, чтобы выручить торговца тканями, который запутался в своей синей одежде со знаком гостиницы «Хурма».

Хансиро поднял руку, и женщины замерли. Ронин из Тосы поклонился, взял упавшего торговца за руку и вежливо, но твердо поставил его на ноги.

— Сейчас уже поздно, — заговорил он, и его ровный голос заставил умолкнуть развеселившихся от выпивки незваных гостей. — Завтра рано утром мы должны отправиться в путь. — Через ту же дыру воин переправил торговца восвояси. — Мы очень благодарны вам за внимание к нашим скромным персонам.

Пристыженные гости удалились к себе. Двое слуг внесли новую стенку, за несколько мгновений установили ее в пазы и долго извинялись перед Кошечкой и Хансиро, прежде чем уйти и оставить мнимых любовников решать, как им быть.

Торговцы и их однодневные жены еще какое-то время шептались и хихикали. Потом свет у соседей погас, и ночной мрак огласило неясное шуршание и бормотание, сопровождавшее любовные ласки.

Касанэ собрала камни го и тихо вернулась за свою ширму. Кошечка туже затянула пояс спальной одежды и легла на дальний край постели, лицом к стене, придвинувшись к ней как можно ближе. Хансиро сидел возле ночника и что-то читал в его тусклом свете. Кошечка поняла, что ее спутник ждет, пока она уснет, чтобы лечь под общее одеяло. Молодая женщина была уверена, что может доверять ему, что воин не попытается одурачить ее, как выразилась бы Касанэ. И все-таки сердце беглянки сильно билось.

Кошечка закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Она делала долгий равномерный вдох, пока ей не начинало казаться, что воздух заполняет ее всю до кончиков пальцев, потом выдыхала его, пока не начинала чувствовать себя совершенно пустой. Но сон не приходил. Кошечка слышала, как Хансиро, перевернув страницу, наконец закрыл книгу и отложил ее. Потом до молодой женщины донесся скрип чернильного камня и звон ударов бамбуковой кисти о фарфоровую баночку с водой. Хансиро, видимо, что-то писал.

Наконец в середине часа Крысы одеяло зашевелилось, и Кошечка спиной на мгновение почувствовала холод комнатного воздуха. Матрас скрипнул: Хансиро укладывался рядом. Кошечка продолжала дышать ровно, имитируя глубокий сон, но на самом деле она напряженно вслушивалась в тишину, ожидая, что произойдет дальше. Судя по дыханию, Хансиро заснул с возмутительной быстротой.

«Бесчувственное животное!» — подумала Кошечка.

Они пролежали без сна спина к спине до первого крика петухов.

ГЛАВА 60

Та, что живет вне моего мира

Вдоль всей береговой линии города Мия теснились рыбачьи одномачтовые суденышки, прогулочные лодки и торговые плоскодонки. Мия считалась самым большим городом между Эдо и Киото, а сегодня, захлестнутая наплывами паломников, она казалась особенно многолюдной.

Кошечка была довольна тем обстоятельством, что она, Касанэ и ронин вышли из Окадзаки с первым ударом утренних колокольчиков. Теперь им, возможно, удастся попасть на паром, чуть позже эта задача окажется невыполнимой.

Залив Исэ в этом месте имел в ширину шесть с половиной ри. Если паром не отправится вовремя, то темнота наступит гораздо раньше, чем путники попадут в Кувано. В Ёкаити — следующей после Кувано почтовой станции — от Токайдо отходит дорога на Исэ, к Великому алтарю, так что путь к Западному морю после Ёкаити станет свободнее.

Кошечка и Хансиро сидели на скамье перед небольшим чайным ларьком возле залива. Казалось, Хансиро лениво наблюдает за людским водоворотом, кружившимся вокруг него, но Кошечка знала, что ее спутник вновь погружен в свои мысли. Этот ленивый взгляд она уже научилась распознавать. Хансиро умел выглядеть отрешенным от всего окружающего, но при этом подмечал все. Это свойство ронина из Тосы производило на Кошечку известное впечатление, однако оно также и раздражало ее. Кошечка не привыкла, чтобы на нее не обращали внимания.

Сейчас, поглядывая на воина искоса, Кошечка с трудом представляла себе улыбку на этом словно высеченном из камня лице. Если бы молодая женщина не видела, как Хансиро улыбается, она никогда не поверила бы, что он способен на теплые чувства. Ронин казался суровым и невозмутимым, как Будда.

Кошечка переключила свое внимание на Касанэ, которая пробиралась по широкому берегу между каго, вьючными лошадьми и кучами груза. Служанка поневоле двигалась медленно, то появляясь, то исчезая в гомонящей толпе, состоящей из путников, носильщиков, гостиничных зазывал, торговцев, продавцов и нищих. В дорожных документах Касанэ стояло имя Хатибэй, и крестьянка была одета в ливрею слуги, однако Кошечка боялась, что ее спутница не сумеет достоверно изобразить мальчика. Эта дуреха, конечно, примется мямлить, и паромщики запросят с нее слишком большую плату. А потом с ней случится что-нибудь совсем ужасное, и Кошечка всю жизнь будет винить себя.

— Она обязательно сделает что-нибудь не так, — прошептала Кошечка, наклонившись к Хансиро, и случайно задела ронина плечом. Любому прохожему они в этот момент показались бы влюбленными, которые шепотом поверяют друг другу нежные тайны.

— Договариваться с носильщиками и перевозчиками — обязанность слуги, — ответил Хансиро.

— Вы требуете от нее слишком много, — тихо сказала Кошечка.

— А вы доверяете ей слишком мало, — отозвался Хансиро, допивая чай. Потом он встал, поклонился и направился к плотной живой изгороди, расположенной невдалеке от чайного дома.

Он уже вытряхивал последние капли из своего поскучневшего в последнее время «предмета», когда три молодых самурая с важным видом направились в его сторону. Пояса их удивляли своей шириной — такие носили обычно модники и моты. В подбитые ватой отвороты стеганых одежд опытные портные вшили свинцовые грузы, чтобы полы заказчиков размеренно покачивались при ходьбе. Мечи непомерной длины колотили щеголей по ногам. Молодчики явно выпили: их лица были красными, речи — громкими, а шаги — неровными. Даже не взглянув на подходящих к отхожему месту людей, Хансиро подсознательно протянул руку к своему заткнутому за пояс длинному мечу, проверяя, под каким углом тот расположен. Однако воин из Тосы ничуть не удивился, когда один из троицы все же сумел задеть его меч своими ножнами.

Князь и его потомственные военные слуги — самураи — считались членами одного рода, в котором господин являлся главой. С гибелью главы этот «род» распадался. Поэтому ронин, не имевший за своей спиной клана, который мог отомстить за его смерть, был наиболее удобной мишенью для нападок дерзких молодых самураев, стремившихся заработать себе славу умелых бойцов на мечах. К Хансиро уже не раз приставали такие задиры.

— Удар по ножнам! — вскричал задевший Хансиро забияка. Он и его друзья встали полукругом вокруг намеченного противника.

Хансиро спокойно поправил одежду, потом повернулся к молодым наглецам и едва заметно кивнул им:

— Прошу извинить меня за любое оскорбление, которое я против своей воли нанес вам.

Легким движением руки он успокоил Кошечку, которая мгновенно стащила ножны с лезвия своей новой нагинаты и теперь, прищурив глаза, внимательно следила за противниками Хансиро.

— Оскорбление слишком велико! — заявил молодчик так громко, что привлек внимание прохожих. Не прошло и минуты, как четырех воинов окружило плотное кольцо зевак. — Извинения не помогут. Налицо тяжкое нарушение кодекса самурая.

— Я не вижу нарушений и не желаю сражаться с вами.

— Трус! — И без того красное лицо молодого задиры побагровело от ярости. — Это деревенское животное боится блеска стали! — объявил он зрителям, потом снова повернулся к Хансиро. — Мое имя Тамагава Сэйдзуро из школы Итто. Защищайся, как можешь!

Товарищи Тамагавы тоже выкрикнули свои имена. Все трое выпростали правые руки из рукавов своих многослойных одежд, оголив по-юношески гладкие, не тронутые ни шрамами, ни временем торсы. Послеполуденное солнце засверкало на их клинках.

Хансиро вздохнул. Лучше покончить со всем этим до того, как княжна Асано выйдет из терпения и решит опробовать свою нагинату. Дополнительные сложности сейчас ни к чему. Воин, не прикасаясь к своим мечам, слегка развел в стороны локти.

С пустыми руками Хансиро двинулся к Тамагаве. Молодой самурай стал медленно отступать, с изумлением глядя на странного противника, надвигавшегося на него размеренным шагом. Он уже задавал себе вопрос, не придется ли ему драться с сумасшедшим. Потом задира все же собрался с духом.

Выкатив глаза, он опять выкрикнул свое имя и нанес удар. Ронин отклонился от клинка и ребром ладони ударил по запястью противника. Еще одно движение, слишком быстрое, чтобы даже знаток боя мог его оценить — и Хансиро уже небрежно сжимает меч оторопевшего щеголя в своей руке.

Противник, стоявший слева, бросился в атаку. Ронин из Тосы повернулся всем телом, уклоняясь от удара, потом словно прилип к наглецу, выбросив вперед левую руку. Молодой самурай пошатнулся и упал на спину, его меч взлетел в воздух. Когда оружие, звеня, покатилось по земле, Кошечка, выйдя вперед, наступила на его лезвие ногой.

Хансиро, выхватив из-за пояса боевой веер, придвинулся к третьему нападающему и слегка ударил его железной дубинкой по правой ключице, задев основание шеи. Этот удар на время парализовал руку юнца от плеча до кончиков пальцев. Хансиро подхватил его клинок и отобрал третий меч у взъерошенной Кошечки. Потом он исчез на секунду в отхожем месте и вернулся уже без трофеев.

Кошечка, хищно раздув ноздри и орудуя нагинатой, удерживала побежденных задир на расстоянии, а зрители осыпали насмешками растерявшихся приверженцев школы Итто. Хансиро подошел к присмиревшей троице и тихо шепнул что-то. Молодчики резво повернулись и, показав пятки, кинулись к винной лавке, расположенной на другой стороне улицы.

— Вы не избавили этих людей от стыда — не прикончили их! — заговорила Кошечка, надевая на лезвие своей нагинаты изогнутые деревянные ножны.

Хансиро вернулся в чайную лавку. Служанка снова наполнила его чашку и поклонилась ему ниже, чем раньше.

— Вспомните слова Лао-цзы: «Оружие несет несчастье. Применяй его лишь тогда, когда у тебя нет другого выбора — вот Небесный Путь». Кроме того, если бы я их убил, мне пришлось бы возиться с бумагами в городской управе.

— Я слышала о муто — борьбе без оружия с вооруженным противником, но никогда не видела, как это делается.

— Молодость и вино — плети для скачущей галопом лошади. — Хансиро заворачивал деньги в бумагу, готовясь расплатиться за чай. — Не посмотреть ли нам, как справился наш слуга Хатибэй с грозными паромщиками?

— Вот угри! Попробуйте наших угрей! Они сделают вас плодовитыми! — кричал хозяин плавучей лавки.

Его жена с застенчивой улыбкой подала Кошечке через борт парома длинный темно-зеленый обрезок бамбукового стебля и получила взамен завернутые в бумагу деньги. Кошечка сняла верхнюю половину обрезка, под которой на белом рисовом поле лежал коричневый кусок угря. От запаха сытной пищи у Кошечки забурлило в животе. Она выдернула из стенок посудины длинные пластинки, заботливо вырезанные торговцем в теле бамбука и аккуратно вставленные на свои места: это были палочки для еды.

— Сакэ итами! (Самое лучшее!) — Еще одна лодка пришвартовалась к правому борту парома. Ее владелец продавал рисовое вино и маринованные овощи на закуску.

Здесь, посреди залива Исэ, находчивые люди вели бойкую торговлю. Целый лес рук принимал у пассажиров парома деньги, доставал товар и передавал его покупателям. Обслужив всех желающих, продавцы отплывали в сторону и принимались ждать следующего пассажирского транспорта.

Вода залива была спокойна. Попутный ветер наполнял паруса парома, позволяя ему идти с хорошей скоростью, не сбиваясь с курса. Пассажиры, заваленные вещами, сидели на соломенных циновках, раскиданных по широкому днищу огромной лодки, плотно, как пельмени на вертеле, но за едой вели себя добродушно. Они давали полезные советы детям-паломникам, направлявшимся в Исэ, и делились с ними остатками своей трапезы.

Группа женщин, называемых для приличия «мойщицами волос», тоже направлялась в Исэ. «Любящее тело хрупко и ненадежно», — пели они. Их мелодичные безыскусные голоса странно подходили к обстановке, словно певицы могли успокоить неутомимо волнующееся море. Этот напев внезапно вызвал у Кошечки жгучий прилив печали.

Любящее тело

Хрупко и ненадежно,

Как плывущая лодка.

Огни на рыбачьих лодках

По ночам горят красным огнем,

Так же горит мое сердце.

Прилив на реке Удзи

Поднимает сети

На деревянных кольях

И гасит меня…

Когда женщины умолкли, врач из Этиго предложил пассажирам особый порошок собственного изготовления против морской болезни. Тощий гадатель принялся предсказывать судьбу за плату.

Капитан лодки ничем не походил на того морского разбойника с развевающимися на ветру волосами, которого Касанэ теперь видела в каждом владельце судна. Тем не менее она сильно разволновалась, когда соломенные крыши Мии скрылись из глаз. Тот, кого укусила змея, боится гнилой веревки.

Крестьянка побледнела как мел, когда капитан призвал пассажиров поднести дары богу моря и один из матросов стал обходить толпу с бамбуковым ковшом, чтобы собрать пожертвования: она была уверена, что сейчас их всех ограбят и выбросят за борт.

— У тебя чешется бровь? — Хансиро поддразнивал Касанэ и, кажется, делал это с удовольствием. — Если да, то твой возлюбленный скоро придет к тебе.

— Нет, ваша честь.

— Она должна чесаться. Твоя любовь бродит где-то неподалеку.

Ронин, как вежливый мужчина, старался рассеять страхи Касанэ, но достиг своей цели лишь частично. На берегу девушка была спокойна, ощущая молчаливое соседство опытного бойца. Но даже такой смелый и сильный воин не сможет умилостивить морского бога, если тот решит утянуть лодку на дно залива Исэ.

— Тот, кто любит тебя, упорный человек, — добавил Хансиро.

Отсутствие грамматического обозначения рода в японском языке позволяло ронину говорить прямо, и «длинным ушам» не удавалось понять, о мужчине или женщине идет роль. Касанэ совсем неплохо изображала мальчика: она видела, как Кошечка делает это, на протяжении многих ри пути.

— Вы знаете его? — спросила Касанэ.

— Я имел удовольствие пройти с ним несколько ри по Токайдо. Этот человек, кажется, без ума от тебя.

Касанэ оперлась на дорожный сундук и углубилась в свои мечты. Временами по ее лицу, словно рябь по зеркалу спокойной воды, пробегала улыбка.

Кошечка этой ночью совсем не спала и теперь совершенно выбилась из сил, но сидела идеально прямо. Хансиро позаботился о молодой женщине, отыскав ей место у самого борта парома. Здесь ничто не мешало Кошечке любоваться морским пейзажем, вдыхая свежий солоноватый воздух. Сам воин расположился рядом с молодой женщиной, из-за тесноты плотно прижавшись к ее боку. От сильного мужского тела исходило тепло. Грудь воина равномерно вздымалась и опадала.

Солнце исчезло за горами, которые, словно застывшие волны, темнели на фоне пылающего ровными красками неба. В пронизанном желтыми лучами пространстве едва угадывался тонкий серпик луны.

Пассажиры, плотно перекусив, уселись поудобнее, готовясь к долгому пути. Некоторые задремали, опустив головы на плечи соседей. Касанэ тоже спала, запрокинув лицо и чуть приоткрыв рот. Кошечка моргала и щипала себя за руку, чтобы не уснуть. Она ужасно боялась сделать во сне что-нибудь вульгарное — разинуть рот, или захрапеть, или пустить из уголка рта струйку слюны.

Кошечка знала, что им предстоит долгий путь. Моряки из команды парома развели костры в металлических ведрах, развесив эти опознавательные огни вдоль бортов. В черной воде залива зажглись светлые точки — холодные огоньки светящихся креветок, а ее поверхность засияла отблесками костров. Кошечка задремала, и покачивание парома унесло ее в прошлое — к тем вечерним лодочным прогулкам, которыми она наслаждалась в обществе своей матери в Ако.

— Это фонари бога-дракона, — услышала она приглушенный голос княгини и потерлась щекой о рукава ее тяжелого плаща из шелковой парчи.

— Души воинов, служивших роду Тайра. — Голос Хансиро в темноте казался далеким и гулким.

— Где? — Беглянка выпрямилась и несколько раз глубоко вдохнула холодный сырой воздух. В лодке стояла полная тишина нарушаемая только поскрипыванием руля. На фоне звездного неба выделялись темные силуэты спящих пассажиров.

— Там. — Хансиро наклонился и указал на огни, двигавшиеся вдали, среди белесых пластин тумана.

— Это всего лишь рыбачьи лодки.

— Вы уверены?

— Если я убежден, что действительность не является действительностью, как мне согласиться с тем, что сны — это действительно сны? — прочла Кошечка стихотворение монаха поэта Сайге. — Или что духи — это духи? Или что лодки — это лодки? — добавила она.

— Облака на закате — знамена морского бога, — вспомнил Хансиро строку из другого стихотворения монаха.

Кошечка уже спала. Она что-то пробормотала во сне — то ли вздохнула, то ли простонала. Возможно, она хотела показать, что узнала стихотворение. Голова молодой женщины откинулась и легла на плечо Хансиро. Рука ронина из Тосы дрожала, когда он укутывал Кошечку краем своего плаща. Воин осторожно прижался щекой к блестящим ароматным волосам. «Облака в час заката…» — эти строки вспыхнули в его мозгу, и Хансиро внезапно почувствовал, как ему близок тот безымянный поэт, который уже пятьсот лет назад терзался муками неразделенной любви.

Облака в час заката

Встали в ряд, как знамена,

И я думаю о том,

Что значит любить ту,

Что живет вне моего мира.

ГЛАВА 61

Умелый ястреб

Этого ронина Хансиро заметил, как только сошел с парома в Кувано. Мужчина походил на одного из тех странствующих воинов, что нанимаются в телохранители к богатым торговцам. Одет он был в короткую синюю куртку труженика, через дыры которой проглядывала ватная подкладка, и в поношенный плащ с рисунком из черных и зеленых полос. Голову вызывающего подозрения ронина облегала синяя хлопчатобумажная повязка, завязанная под подбородком. Надписи на повязке Хансиро не смог различить, но решил, что это реклама какой-нибудь гостиницы или лавки.

Телохранитель сидел на обернутом соломой бочонке сакэ, лениво подпирая спиной штабель из-под рыбы. Он перебросил одну ногу через колено другой, гэта свалились с его босых ступней и держались только на узлах, зажатых между давно не мытыми пальцами. Планки, игравшие роль каблуков гэта, совсем стерлись. Судя по всему, ронин любовался отражением звезд в воде залива, отрешенно ковыряясь в ухе длинной бамбуковой палочкой.

— Его надо остерегаться, — пробормотал Хансиро. «Этот провел тысячу лет в море и тысячу в горах», — подумал он.

— М-м… — Кошечка тоже заметила опасного воина. Чувствовалось, что этот человек стоит большего, чем говорил его внешний вид.

— Вы утверждаете, что Кира нанял для погони за мной одних подонков.

— Псы и соколы одинаково служат тому, кто их кормит, отозвался Хансиро и протянул руку Касанэ. Дочь рыбака вскинула на плечо шест с поклажей и, поддерживаемая сильной рукой, сошла на берег по откидному борту парома, который играл роль сходни. Оказавшись на суше, девушка застенчиво улыбнулась Хансиро в знак благодарности. Насколько скованно и официально Хансиро вел себя с Кошечкой, настолько свободно он держался с ее служанкой. Касанэ была просто очарована им.

— Возможно, этот человек — последняя лисья уловка Киры, — сказал Хансиро.

— Кто? — спросила дочь рыбака, встревоженно оглядываясь вокруг.

— Не смотри в ту сторону, — одернула крестьянку Кошечка, делая вид, что проверяет, хорошо ли уложены вещи. — Тоса считает, что ронин, сидящий на бочке сакэ, — опасен.

— Он сейчас нападет на нас? — спросила Касанэ.

— Нет. — Хансиро вскинул на плечо свой узел. — Он из тех чистоплюев, которым неохота возиться с официальными бумагами. Этот красавец подстережет нас где-нибудь на перекрестке в безлюдном месте.

— Как вы считаете, Тоса, сколько их здесь еще? — Кошечка словно из праздного любопытства осмотрела причал.

— Он один.

— Почему вы так думаете?

— Я на его месте не взял бы с собой никого: когда корабль ведут слишком много моряков, он налетает на скалу.

— В таком случае не отведать ли нам знаменитых ракушек Кувано? — Кошечка, дернув плечом, зашагала по усеянному мусором берегу к ярко освещенным лавкам, которые были обращены фасадами к заливу по другую сторону широкой приливной полосы. — Я проголодалась.

Набережную Кувано заполняли люди. Здесь ярко горели большие круглые фонари и развевались на ветру флаги. Ставни чайных лавок и ларьков с мелочами на память были широко распахнуты. Владельцы торговых заведений наперебой предлагали свои услуги пассажирам, сходившим с поздних паромов. Но большинство прибывших морем паломников предпочитало найти местечко для совершения действия, обратного процессу насыщения.

— Ученик всегда идет на три шага позади учителя, — напомнил Хансиро Кошечке, догнав ее. Дочь князя Асано бросила на спутника сердитый взгляд, но замедлила шаг и пропустила ронина из Тосы вперед.

— Ты не устал, Хатибэй? — спросила она у Касанэ.

— Нет, молодой хозяин. — Касанэ поняла смысл вопроса: Кошечка старалась прежде, чем остановиться на ночлег, пройти еще несколько ри. — Я выспался на пароме.

— Мы можем, освещая путь фонарями, добраться до Ёкаити. Здесь все равно все гостиницы забиты.

— Как пожелаете, — Хансиро понимал нетерпение Кошечки: до Киото оставалось всего двадцать шесть ри.

Хансиро осмотрел вывески лавок:

— Ждите меня в «Доме ракушек».

Кошечка едва не потеряла голову от охватившего ее ужаса при мысли, что воин из Тосы сейчас покинет ее. Она вдруг почувствовала себя беспомощным карпом на разделочной доске под ленивым взглядом оборванца, который все еще сидел на прежнем месте, ковыряя в зубах.

— Куда вы идете?

— Природа иногда предъявляет требования, которым вынужден подчиняться даже ученик школы «Новая тень», — произнес, поклонившись, Хансиро с едва заметной долей иронии.

Он завернул за угол и подошел к отхожему месту, где уже облегчала свои животы небольшая группа паломников — в основном женщины и несколько мужчин, которым было недостаточно короткой остановки в придорожных кустах. Хансиро шагнул под сень бамбукового навеса: отсюда он мог наблюдать за «Домом ракушек» и княжной Асано.

Когда он устроился поудобней, подозрительный ронин легким спокойным шагом пересек освещенную площадку перед уборной. Он присел рядом с Хансиро, посмотрел поверх забора на залив и удовлетворенно вздохнул.

— Загнанный в нужник, он восхваляет звезды, — прочел нараспев оборванец. Стихотворение было смешное и без лишних украшательств. Хансиро этого и ожидал.

— Кто так беспечно высыпал в море звезды? Вон они тонут в волнах. — Хансиро составил хайку, используя последнее слово стихов незнакомца как «рычаг».

— Далеко ли идете?

— В нашем ненадежном мире человек не знает, как далеко он пройдет, — с вежливым поклоном ответил Хансиро. — Утром розовые щеки, к ночи — беленькие кости, — с этими словами воин из Тосы расстался с ронином и пошел своей дорогой, пробираясь сквозь толпу путников, чьи гостиничные гэта весело стучали по каменным плиткам дорожек, ведущих к чайным домам.

В «Доме ракушек» посетители сгрудились вокруг жаровен, с вожделением наблюдая за процессом приготовления моллюсков погруженных в горячую золу. Квадратные помосты, облепленные гостями, возвышались над земляным полом помещения, как остров над черной водой.

Хансиро сбросил сандалии и подошел к тому помосту, где сидели Кошечка и Касанэ. Укладывая длинный меч на шелковый платок, Хансиро повернул оружие режущей кромкой к себе, показывая, что у него нет враждебных намерений. Потом он, скрестив ноги, устроился за низким столиком напротив своих спутниц, скинул палочкой для еды бамбуковую оболочку с поданного ему блюда, и выбрал жирного моллюска, от которого шел ароматный пар.

Кошечка и Касанэ в это время обсуждали свои дальнейшие действия. В Ёкаити дорога разветвлялась, и паломники там сворачивали на юг — к великому алтарю богини Солнца, куда собиралась когда-то и Касанэ.

— Я предпочла бы сопровождать вас в столицу, молодой хозяин, — говорила дочь рыбака.

— А как же твой Путник? Он идет в Исэ.

— Я оставлю ему записку в Ёкаити. — Касанэ умолчала еще об одной важной причине, побудившей ее принять такое решение: девушка считала, что если она действительно сколько-нибудь дорога Путнику, то он изменит ради нее свои планы.

Краем глаза Кошечка заметила, что подозрительный незнакомец вошел в помещение и расположился невдалеке от беглянок. Он весело и шумно подозвал служанку.

— Я человек простой: благовоний не жгу, но и ветров не пускаю, — закричал он, обращаясь ко всему обществу в целом.

Кошечка увидела, что губы Хансиро дрогнули. Это движение не походило на нервную дрожь — воин улыбнулся. Неужели бесстыжий бродяга из Тосы спелся в нужнике с этим головорезом?

— Что он вам сказал… там? — тихо спросила Кошечка. Впрочем, ей незачем было понижать голос: служанки весело суетились вокруг нового посетителя и смеялись его шуткам.

— Восхвалял звезды. — Хансиро радовала мысль о скорой схватке с достойным противником. Он ел с аппетитом.

— Этот человек выглядит таким безвредным, — с надеждой сказала Касанэ.

— Он далеко не безвреден, — пробормотала Кошечка.

— Кто пришел со сверлом и проделал в нас девять дыр? — громко воскликнул в это время наемник Киры. Он ущипнул пробегавшую мимо служанку, та взвизгнула, засмеялась и шлепнула нахала по руке. — Год за годом мы обливаемся потом в непосильных трудах, — продолжал оборванец, — тысячи бездельников, стукаясь головами и вопя, толкают друг друга, подбирая наши медяки.

— Прячет когти, — прошептала Кошечка.

— Умелый ястреб прячет когти, — эту поговорку Касанэ услышала от госпожи и повторила теперь, радуясь случаю продемонстрировать свою образованность.

— Вот именно, — отозвался Хансиро. Он подцепил палочками для еды комок вязкой рисовой каши и отправил его в рот.

Когда их маленький отряд мнимых паломников двинулся в путь, Хансиро расположился в арьергарде процессии, прикрывая своих спутниц с тыла, а Касанэ пошла впереди, освещая дорогу путевым фонарем. Конечно, на дочь рыбака могли кинуться из ночной мглы разбойники — такая опасность на Токайдо существовала всегда, но Хансиро знал, что сегодня вероятнее всего ожидать удара в спину.

— Простите меня за грубость, ваша честь, — Касанэ оглянулась, наверное, в сотый раз с момента выхода из Кувано, — но как вы сумели понять, что этот бродяга опасен? Он ведь вел себя так добродушно.

— Негодяи издалека видят друг друга.

— Простите, что противоречу вам, но ваша честь вовсе не негодяй.

— Поведение этого человека сказало мне о многом.

— Оёси-сан однажды рассказал мне короткую историю, которую слышал от своего наставника, — заговорила Кошечка, тоже оглядываясь через плечо. — Некий молодой воин, сирота, не имевший господина и очень бедный, пришел к известному преподавателю боевых искусств и стал проситься к нему в ученики. Наставник только взглянул на него и сказал: «Тебе незачем было приходить: мне нечему тебя учить». Этот юноша в своих скитаниях дошел до такой бездны отчаяния, что ему стало все равно, жить или умереть. А ведь именно такого состояния духа и добиваются люди, изучающие Путь воина. И мастер боя всегда может распознать подобного себе человека уже по одному тому, как тот держит себя.

Какое-то время все трое шли молча по темной Токайдо, сейчас пустынной и окутанной холодным призрачным туманом. Касанэ продолжала поглядывать через плечо. Кошечка погрузилась в раздумья о том, что ожидает ее в Киото. Хансиро, при всей внешней невозмутимости, тоже испытывал некоторую тревогу. Воин из Тосы задавался вопросом, не утратил ли он в последние дни то безразличие к жизни и смерти, в котором постоянно пребывал его дух? Не ослабляет ли его силы гордая красавица, гибкая, как ива, которая делает с некоторых пор жизнь воина то заманчивой, то невыносимой.

Путники дошли до перекрестка.

— Я дождусь его здесь. — Хансиро опустил на землю свой узел, скатал головную повязку в жгут и обмотал его вокруг головы, чтобы пот не заливал глаза во время поединка. Затем воин из Тосы связал рукава куртки за спиной и удобно уселся на каменном крыльце придорожной часовни святого Дзидзо.

— Вы должны отправиться в Ёкаити. Найдете там гостиницу «Соловей», это на Южной улице, напротив винокурни. Скажите хозяину, что вас прислал я. Ему можно доверять.

— Ступай вперед, Касанэ. Я останусь здесь, — приказала Кошечка.

— Вы должны уйти обе. — Хансиро достал коробочку с табаком и стал набивать трубку.

— Это мой бой, а не ваш. Я не уйду.

— Вы уйдете.

— Моя воля не циновка, чтобы ее скатывать.

Кошечка, скрестив руки на древке нагинаты, сердито взглянула на Хансиро и чуть не сгорела от стыда, сообразив, что сказала. Конец стихотворения был такой: «Мое сердце не камень, чтобы перебрасывать его из руки в руку». Кошечка открыла воину из Тосы гораздо больше, чем собиралась. Шея и щеки Кошечки запылали, она покраснела, как ребенок, пойманный на чем-то постыдном.

— Моя госпожа… — Хансиро низко поклонился и посмотрел Кошечке в лицо. — Я смогу хорошо сражаться, только зная, что вы находитесь в безопасности.

Кошечка долго глядела в глаза воина.

— Пожалуйста, моя госпожа, не пытайтесь обмануть меня, — тихо заговорил Хансиро. — Если вы спрячетесь поблизости, я почувствую ваше присутствие.

«Я всегда буду чувствовать твое присутствие. И если я умру сегодня, мой дух последует за тобой», — подумал он.

Кошечка вскинула свой сундучок на плечо, повернулась и медленно пошла прочь от часовни, словно повинуясь влиянию неких магнетических чар. Касанэ, пятясь, двинулась за госпожой и так и шла спиной вперед, пока ночной мрак не поглотил одинокую фигуру воина.

— Он убьет этого человека, правда?

— Не знаю. — Кошечка не обращала внимания на страх служанки. Она пыталась определить радиус магнетизма Хансиро и прикидывала, на какое расстояние ей нужно отойти, чтобы оказаться вне сферы его действия. Кроме того, молодая женщина пыталась понять, насколько равным окажется поединок, и боролась с собой, захлестываемая противоречивыми чувствами.

Кошечка прошла примерно пол-ри, прежде чем решилась сойти с дороги и взобраться на выступ скалы. Беглянки погасили фонарь и легли на холодный камень лицом вниз, осматривая дорогу.

— Он обязательно победит, — прошептала Касанэ, — он родился в год Тигра. А тех, кто родился в годы Тигра, охраняет святой Какдзо.

— Тс-с!

Кошечка лежала молча и неподвижно целую вечность. Она вовсе не хотела продолжать свой бег по Токайдо, имея за спиной сильного и коварного врага. Она понимала, что в этом случае ей не уйти далеко. Она не надеялась также и на то, что сможет застать наемника Киры врасплох, если он, победив Хансиро, пройдет под этой скалой: этот человек слишком хорошо тренирован, чтобы беспечно подставить голову под удар. Но, по крайней мере, она могла попытаться усложнить ему жизнь.

Кошечка попробовала измерять время, считая удары своего сердца. Ей казалось, что прошло много часов с тех пор, как беглянки расстались с Хансиро. Женщина на мгновение представила себе, как воин из Тосы лежит мертвый в пыли, а кровь его орошает камни Токайдо, и содрогнулась от ужаса.

— Если наемник Киры придет сюда, я уничтожу его, — прошептала она, задыхаясь от ярости.

— У вас есть какой-нибудь замысел, госпожа?

— Мусаси писал, что идущий путем боя должен использовать все возможности своего оружия. Умирать, не обнажив клинка, противоестественно.

— Я уйду с вами в Западный рай, — сказала Касанэ и положила свой нож так, чтобы он был под рукой.

— Ты не должна умирать, — ответила Кошечка. — Найди своего Путника и роди ему детей, которые будут заботиться о твоей душе, когда тебя не станет.

Лицо служанки, облитое ярким светом звезд, словно окаменело. Кошечка уже сталкивалась с ослиным упрямством верной подруги. Она поняла, что Касанэ не сойдет с этого места, если ее хозяйка погибнет, и тяжело вздохнула:

— Ты знаешь, по крайней мере, как это делается?

— Нет.

Кошечка взяла руку подруги и подержала ее на весу:

— Отмерь расстояние ладонью от этой косточки. Приставь острие ножа к той точке, на которой окажется конец безымянного пальца, — Кошечка слегка надавила на грудь Касанэ, — а потом бей ладонью по рукояти. Конечно, ты можешь перерезать себе горло, но это грубый способ самоубийства.

— А ноги связать? — В родной деревне Касанэ крестьянки долго судачили об одной молодой женщине, которая, кончая с собой, недостаточно умело нанесла удар. Ноги ее во время предсмертных судорог раздвинулись в стороны самым непристойным образом.

— Если будет время, свяжи.

Тут Кошечка услышала скрип щебня под чьими-то ногами. Она подняла нагинату, готовясь к бою, сползла с валуна и стала всматриваться в одинокую фигуру путника, пытаясь разгадать, кто идет. Холодная дрожь пробежала по ее телу. Кошечка различила темную головную повязку наемника Киры. Воин остановился под скалой и взглянул вверх. Лицо его оставалось невидимым в тени утеса.

Кошечка медленно поднялась на ноги, и Касанэ отступила назад, давая госпоже место для боя. Дочь рыбака сняла колпачок с наконечника посоха-копья. Она отбросила мысль о самоубийстве, решив последовать совету Мусаси и умереть с оружием в руках.

Кошечка подошла к краю утеса. Хансиро умер, и она скоро соединится с ним в стране духов. Молодая женщина почувствовала, как сердце ее заливает волна восторга.

— Я Асано-но Кинумэ из рода Бансу-Ако! Я намерена убить тебя! — выкрикнула Кошечка и вскинула нагинату.

ГЛАВА 62

Она лежит в замирающем ветре

— Моя госпожа, если я так глубоко оскорбил вас, я сам отниму у себя жизнь, чтобы вы не утруждали своих ручек.

Это Хансиро!

Кошечка возблагодарила ночной мрак, скрывший слезы радости, которые предательски поползли по ее щекам.

— Не смейтесь надо мной! — прошипела она и сердито взглянула на воина с высоты своего положения.

— От смеха еще никто не терпел урона, — возразил Хансиро.

— Я увидела чужую повязку на вашей голове и приняла вас за наемника Киры, — пояснила Кошечка, спускаясь по каменистому склону и незаметно вытирая глаза рукавом.

— Мне не хотелось пачкать свои платки, и я решил воспользоваться этой тряпицей, поскольку она уже никогда не понадобится моему противнику.

— Он ранил вас! — Подойдя ближе, Кошечка увидела на щеке Хансиро рану, оставленную вражеским клинком.

— Он сражался очень умело.

— Но вы оказались лучшим бойцом, Хансиро-сан, — сказала Касанэ, спустившаяся на дорогу вслед за своей госпожой.

— Видно, мне еще не судьба покинуть этот горящий дом, — Хансиро плавным широким жестом обвел освещенную звездами округу.

Путники двинулись дальше. Касанэ снова пошла впереди маленькой процессии с фонарем в руках и если и оглядывалась, то отнюдь не из страха перед коварным врагом. Рыбачка опасалась теперь, что дух убитого ронина захочет отомстить его убийце и погонится за ним. Кошечка чуть отставала от Хансиро, но не настолько, чтобы это могло показаться признаком самоуничижения.

Ноги Хансиро двигались как чужие. Воина мучила пульсирующая тупая боль в щеке. К тому же ронин стыдился радостного чувства облегчения, которое он ощутил, поразив врага: радуются чужой смерти только заносчивые мальчишки.

Исход поединка был неясен до того момента, когда Хансиро едва сумел уклониться от резкого направленного сверху вниз косого удара меча, который разрубил бы его голову как арбуз, если бы достиг цели. Реакция Хансиро спасла его. Клинок врага лишь рассек щеку ронина из Тосы от угла левого глаза до подбородка. Почти ослепнув от брызг собственной крови, Хансиро ответил на атаку врага обманным ударом «цветочное колесо» и вонзил свой клинок в грудь наемника. Противники не скрестили мечей и десяти раз, но Хансиро показалось, что поединок продолжался целую вечность.

— Где он? — спросила Кошечка.

— Я положил его возле часовни Дзидзо и оставил для прохожих записку, чтобы священники позаботились об этих останках. Он имел при себе самурайские деньги, я отдам их в храм Ёкаити.

Хансиро не удивился, когда нашел на теле поверженного противника кошелек с деньгами и письмом: как бы ни был беден воин, он всегда носил с собой «самурайские деньги» на собственные похороны.

Записка гласила: «Если я умру, не утруждайте себя, пытаясь найти мою семью — у меня ее нет. Я буду благодарен, если с моими останками поступят так, как обычно поступают с костями незначительных людей».

Хансиро нашел еще в складке куртки врага стихотворение, начертанное твердой мужской рукой, и цилиндрическую печать из слоновой кости с гербом князя Киры. Стихотворение наемник сложил, видимо, в «Доме ракушек» перед тем, как пойти по следам Кошечки, — теперь не оставалось сомнений, что он гнался именно за ней.

Хансиро намеревался отдать листок со стихами монахам, чтобы они нанесли это трехстишье на погребальную табличку бродяги — ведь его имя теперь так и останется неизвестным.

Пора уходить.

Князь вечной тьмы Эмма-О

Принял мой вызов.

— А мечи его вы не взяли? — спросила Кошечка.

Хансиро поворотом головы указал на спальную циновку, которую нес за плечами, давая понять, что оружие врага завернуто в нее.

— Подарю их монахам, которые возьмутся похоронить тело.

Хансиро умолк и какое-то время шел, погрузившись в свои думы, подбирая слова для вопроса, который давно не давал ему покоя.

— Моя госпожа, — сказал он наконец. — Если вы пожелаете и дальше извлекать пользу из действий вашего слуги, то должны рассказать ему как можно больше о советнике вашего покойного отца Оёси Кураносукэ.

Кошечка едва не ответила наглецу, что подробности жизни семьи Асано его не касаются. Но, поразмыслив, поняла, что Хансиро прав: для пользы дела она должна сообщить ронину из Тосы необходимые сведения, в том числе и личного характера.

— Пожалуйста, дайте мне время обдумать ответ, — попросила Кошечка, погрузившись в глубокое раздумье. Она не знала, как поступить. Оёси всю жизнь находился с ней рядом, спокойный и надежный, как скала, но о его личной жизни дочь князя Асано знала гораздо меньше, чем о жизни последнего чистильщика отхожих мест в доме ее матери. Сказать, что советник обучал молодую княжну обращению с нагинатой? Но эти занятия составляли лишь незначительную часть обязанностей Оёси.

Мудрость советника князя Асано была хорошо известна в свете, а о его второй роли Кошечка вовсе не собиралась говорить с посторонним и грубым человеком. Два десятка лет Оёси являлся посредником между князем Асано и его любимой «женой вне дома» — матерью Кошечки. По мере того как шли годы, а официальная жена князя оставалась бездетной, эта обязанность становилась все более трудной.

Кошечка не считала нужным посвящать Хансиро в то, что именно Оёси сопровождал вторую семью князя в поездках на храмовые праздники, когда отец маленькой Кинумэ вершил свои официальные дела. Именно Оёси, а не князь Асано стоял рядом с Кошечкой на церемонии занесения ее имени в храмовые списки. И чаще всего именно Оёси на ежегодных праздниках Небесной ткачихи брал маленькую княжну Асано на руки и бережно поддерживал девочку, когда она привязывала к ветвям вишни в своем саду яркие шелковые нити и лучшие образчики своей каллиграфии.

Одним из самых ярких детских воспоминаний Кошечки было именно это. Советник охватывал талию девочки сильными руками и вскидывал ребенка высоко в воздух. Маленькая княжна словно вдруг делалась невесомой, как воздушный змей. Эти руки, надежные, ласковые и надежные, держали ее, пока детские пальчики неумело завязывали узлы, прикрепляя к веткам шелковинки и развевавшиеся на ветру полоски бумаги.

Кошечка вдруг ощутила сосущую пустоту под ложечкой — она внезапно осознала, что чувствует себя покинутой и преданной. Она верила в Оёси как во второго отца и считала, что его руки всегда станут оберегать ее и направлять по жизненному пути. И что его путь всегда будет путем чести. А теперь, если слух верен, ее наставник кутит в Симабаре! И это в то время, когда кровь его господина взывает к мести. Следовательно, он просто смеется надо всем тем, что говорил маленькой Кинумэ, и надо всем, что дорого сердцу каждого благородного человека.

Кошечка перелистала воспоминания, заполнявшие мысленный дневник ее жизни, и выбрала из них два самых важных, как ей показалось, факта, характеризующих Оёси.

— Оёси Кураносукэ являлся руководителем школы стратегии Ямага. Он служил моему отцу около двадцати лет.

— Это он обучал вас искусству боя?

— Да.

Хансиро задумался. Эта информация была исчерпывающей и не нуждалась в дополнительных уточнениях. Поведение Кошечки в бою подтверждало выводы ронина из Тосы. Тот, кто научил молодую княжну владеть оружием, — выдающийся боец и наставник. «Один день с великим учителем лучше тысячи дней учебы в одиночестве», — подумал он.

— Советник Оёси не предавал вас, моя госпожа.

Кошечка окаменела: Хансиро словно читал ее мысли.

— Почему вы так думаете?

Хансиро остановился и внимательно посмотрел на Кошечку. По долгому молчанию княжны Асано он понял, что молодая женщина мысленно возвращалась в прошлое и ее путешествие было печальным.

— Разберем действия Оёси. — Хансиро, не отрываясь, глядел в глаза Кошечки и думал о том, как легко он поддается их гипнотической силе. — До того, как вашего дядю сослали в Хиросиму, советник делал все возможное, чтобы убедить правительство восстановить род Асано. Оёси не напал на Киру лишь потому, что боялся потерять возможность сохранить имя Асано среди князей. После ссылки брата вашего отца прошло шесть месяцев. За это время несколько князей предложили Оёси поступить к ним на службу, но он не принял ни одного предложения. Я не знаю, моя госпожа, что задумал ваш наставник, но могу уверить вас — он что-то замышляет.

— Значит, я могу надеяться? — прошептала Кошечка.

— Да, моя госпожа.

Путники пересекли спящий город Ёкаити и постучали в ставни гостиницы «Соловей». Когда сонная жена хозяина ввела усталых гостей в комнату, Касанэ тут же исчезла за поставленной для нее ширмой и почти сразу заснула на жестком тюфяке.

Но Кошечка долго сидела без сна — ее беспокоила необходимость опять лечь рядом с Хансиро. Даже под угрозой смертной казни она не могла бы сейчас этого сделать. Молодая женщина извинилась и покинула комнату под предлогом необходимости «сходить кое-куда».

Кошечки долго не было, и Хансиро встревожился. Он неслышно прошел в носках по безмолвным коридорам гостиницы, растолкал старика-слугу, дремавшего на своей циновке в прихожей, и сдал ему деревянный номерок. Получив свои мечи, ронин щедро одарил старика, надел сандалии и вышел на поиски княжны Асано.

Хансиро обнаружил беглянку за искривленными ветрами соснами на берегу залива. Кошечка сидела, откинувшись на пятках, возле самой воды, положив на колени нагинату. Свет звезд, серебривший верхушки мелких волн спокойного залива, проливался на ее волосы и плечи, окружая очертания высокого покатого лба сияющим ореолом. Хансиро любовался Кошечкой, как мог бы любоваться совершенным рисунком или статуей Каннон-сама — прекрасной богини милосердия.

«Как я трачу себя. Я, себя считающий сильным, теперь ослаб от любви», — вспомнил он старинное стихотворение.

Кошечка была явно погружена в свои мысли, но ощутила присутствие Хансиро и взглянула на то место в тени сосен, где он укрывался. В дороге она постепенно обретала «сверхзрение» — чувство, позволяющее воспринимать то, что недоступно зрению, слуху, осязанию и обонянию. У Кошечки это чувство обострилось еще и потому, что ее долгое время преследовали враги. А возможно, просто душа Хансиро окликнула ее душу.

Чтобы свободнее двигаться, Кошечка, не обращая внимания на холод, высвободила правую руку из одежд, оголив грудь. Левый рукав она подвязала длинным шнуром, концы которого скрестила под лопатками и скрепила узлом. Свою головную повязку молодая женщина сложила по диагонали и обвязала голову получившейся полосой ткани. Потом она встала, окутанная шуршанием широких, как юбка, светло-коричневых хакама.

Теперь Кошечка стояла, выпрямившись во весь рост, лицом к Хансиро. Выражение ее лица было надменным и отрешенным. Она подняла нагинату над головой, лезвием назад… Эта позиция означала приглашение партнеру выполнить вместе с ней ката — ритуальные воинские упражнения, в которых фехтовальщики наносят друг другу удары, уклоняются от вражеских выпадов и отражают учебные атаки.

Хансиро легким движением скинул плащ, выпростал руки из рукавов — верхняя половина многослойных одежд упала с плеч воина и обвилась вокруг его пояса. Сжимая рукоять длинного меча обеими руками, ронин установил клинок перед собой и вышел на песок пустынного побережья под холодный свет звезд.

Они начали с простейших упражнений и постепенно увеличивали скорость с каждым новым усложнением движений. Кошечка чувствовала, что Хансиро выкладывается не полностью, но оборонялась достаточно долго, оказывая уважение бойцу. Потом она стала приближаться к воину, вращая нагинату мощными смертоносными движениями кисти. Хансиро отбил атаку и уклонился, но клинок Кошечки едва не распорол ему обе голени. В завершающей части этого выпада Кошечка замешкалась, и меч Хансиро обрушился на нее с такой скоростью, что путь клинка обозначила мерцающая полоса. Грозное лезвие коснулось плеча княжны Асано и замерло у основания шеи. Кошечка не дрогнула под ударом, и властный прищур ее глаз не изменился.

В следующем упражнении Кошечка, используя нагинату как рычаг, вскинула меч Хансиро к звездам, вынудив воина убрать с рукояти правую руку, чтобы та не была отрублена. Потом, падая, девушка-воин развернулась, резко топнув ногой, лезвие нагинаты, описав молниевидную дугу, опустилось на ногу Хансиро и коснулось внутренней стороны его бедра.

Бойцы наступали, отступались, кружились. Тишину нарушало лишь дыхание Кошечки, свистящее от спазма в гортани. Движения одного партнера точно соответствовали движениям другого, и, хотя и мужчина, и женщина сдерживали удары, каждый взмах и поворот их оружия был почти осязаемо грозен. При малейшем сбое в работе подсознания один из бойцов был бы неминуемо убит или изувечен.

Упражняясь, ронин и княжна вырабатывали общий ритм и словно становились одним целым. Боевой танец связывал их прочнее любых клятв, даже написанных кровью. Миг делался вечностью, и на стекло этой вечности мужчина и женщина набрасывали рисунок жизни, смерти и воскресения. Они были неуязвимы. Казалось, само время замедлило свой ход: каждый из них теперь — даже в момент удара — различал линии закалки на клинке партнера.

Кошечка и Хансиро закончили тренировку, изнемогая от усталости. Хансиро вложил меч в ножны, Кошечка прислонила нагинату к ноге. Они стояли так близко друг к другу, что воин из Тосы чувствовал, как дыхание любимой шевелит волосы на его голой груди. Кошечка взглянула снизу вверх на изуродованное в бою за нее лицо воина. Шорох волн, лизавших песок побережья, сплетался с тяжелым дыханием усталого мужчины. Ничего не удерживало Кошечку на этом месте, кроме тигриных глаз ее защитника и морского тумана.

Хансиро слегка провел по щеке княжны кончиками пальцев, потом взял бледное лицо женщины в свои ладони, горячие от рукояти меча, наклонился и нежно коснулся губами ее виска. Кошечка вздрогнула. С речной отмели донесся печальный крик ржанки.

— Там есть мост, моя госпожа, — прошептал Хансиро.

Мужчина и женщина рука об руку подошли к опоре горбатого деревянного моста. Хансиро расстелил на песке свой плащ. Воздух был холодным, но Кошечка трепетала не от ночных сквозняков.

— Хозяйка моста, — произнес Хансиро, развязывая хакама возлюбленной, — стелит свет, как циновку… — Он развязал ее пояс. — И посреди жаждущей ночи… — Движениями ладоней Хансиро скинул полы ее куртки и отыскал под ними твердые груди, тугие и шелковистые, как бутоны вишни. Мужчина наклонился и коснулся соска кончиком языка. — Лежит в замирающем ветре.

Хансиро и Кошечка медленно опустились на колени.

ГЛАВА 63

Страстная любовь

Они лежали, сплетясь в объятиях, на его дорожном плаще, укрываясь ее плащом. Над их телами нависал деревянный свод моста — сплошное переплетение изящно вогнутых балок и распорок. Рядом тихо журчала река. На отмели жалобно кричали ржанки. Кошечка теснее прижалась к Хансиро. Ее дыхание было глубоким и медленным. Так вот оно какое — то самое счастье, о котором тоскуют даже самые изысканные куртизанки.

А Хансиро был оглушен радостью. Груз прожитых лет словно слетел с него в один миг. Грозный воин из Тосы стал весел и беззаботен, как мальчик на храмовой ярмарке.

— Я так жестоко обращалась с тобой, — прошептала Кошечка и потерлась щекой о жесткие завитки волос на груди мужчины. — Я заставляла тебя мокнуть под дождем…

— Служить господину, который добр к тебе, еще не значит стать слугой. — Хансиро поцеловал голое плечо Кошечки и прикрыл его плащом. — Повиноваться хозяину бесчувственному и бессердечному — вот истинная служба.

— Ты думал, что я бесчувственная и бессердечная?

— Я думал, что в тебе нет ни крови, ни слез. — Воин отбросил со лба княжны пряди растрепавшихся волос.

— Почему ты так упрямо шел за мной?

— Я знал, ты уступишь: ты вернула мне пропускное письмо князя Хино, а не разорвала его. — Хансиро улыбнулся и этим движением разбередил рану на щеке, но почти не ощутил боли. — Вернув мне эту бумагу, ты отдала в мои руки свою судьбу.

— Я тоже думала, что ты бесчувственный и жестокий. — Кошечка нежно провела кончиками пальцев по кромке пылающего шрама. — Я тебя боялась.

— Я тебя боялся еще сильнее, милая госпожа.

— Ты опять смеешься надо мной.

— Нет, не смеюсь. — Хансиро отбросил плащ и взял в руку лежавший на животе Кошечки конец ее красной шелковой набедренной повязки.

— Страшнее тигра полоса красного шелка, — прошептал он. Большая часть повязки исчезла под Кошечкой. Хансиро осторожно пощекотал кромкой ткани ее бедро и накинул шелк на черный треугольник курчавых волос, укрывавший от нескромных взоров тот пятачок женского тела, где его вожделение сливается с мужским. Потом он сильнее натянул ткань, чтобы она вошла в пышные складки под жесткой порослью и медленно потянул шелк вверх, пока на ткани не засверкала атласным блеском густая жидкость. Кошечка застонала, когда шелк надавил на «скрытое ядро» и приподнял его кончик, возбуждая любовное влечение. Вторая половина ткани, плотно прижимаясь к телу Кошечки, скользнула в ложбинку между ее ягодицами.

От долгой ласки Кошечка словно взлетела в небеса по спирали, витки которой смыкались все туже, подводя женщину к взрыву наслаждения. Высвободив ткань, Хансиро слегка провел шелком по животу и груди Кошечки, потом обвил повязкой шею и запястья княжны, стягивая получившийся жгут узлами, изобретенными в незапамятные времена пылкими любовниками. Он расположил этот жгут так, чтобы, вытягивая руки, Кошечка могла туже затягивать петлю на своей шее и этим усиливать сладкую муку. Кошечка извивалась в нежных узлах, а Хансиро уже не целовал, а жадно вбирал в себя ее груди, горло, подбородок, рот. Жар его языка и прохлада ночного воздуха, овевавшего влажное тело, довели Кошечку до состояния, близкого к безумию. Раскинувшись в бесстыдной позе под безразличными звездами, Кошечка выла, как дикий зверь и чувствовала себя совершенно свободной, хотя и была связана.

Она натянула свои шелковые путы так, что ее голова запрокинулась, а в глазах вспыхнули жгучие медно-красные искры и продолжала затягивать петлю, пока не начала задыхаться Хансиро оберегал Кошечку на этом пути: верно рассчитал, когда она достигнет вершины, и уже ожидал ее там. Он точно угадал момент между взлетом и падением, когда раздвинул рукой мягкие складки и всего один раз легко надавил пальцем на потаенное ядро. Кошечка вскрикнула и забилась в судорогах. Ржанка ответила ей своим криком.

Хансиро развязал женщину и укачал в своих объятиях. Вдали прокричал какой-то бессонный петух.

— Даже если бы я мог превратить эту ночь в тысячу ночей, много ласковых слов остались бы несказанными, когда петух возвестил бы нам о наступлении утра, — прошептал Хансиро, погрузив лицо в растрепанные ароматные волосы Кошечки.

Касанэ проснулась до петухов. Фитиль фонаря, скрученный из травы-ситника, давно сгорел, и в комнате, расположенной в глубине дома, было темно. Девушка спокойно надела свою ливрею и, крадучись, прошла мимо стопы тюфяков и одеял — постели Хансиро и госпожи. Эта постель казалась такой же несмятой, как вечером, когда горничная приготовила ее. Но ложе мнимых любовников было высоким, и в темноте Касанэ не смогла разглядеть, лежит кто-нибудь под одеялами или нет.

В прихожей гостиницы старый слуга сидел совершенно голый под тусклой лампой с привернутым фитилем и штопал свою рваную набедренную повязку.

— Ну вот, опять, — проворчал он, когда Касанэ сунула ему деревянный номерок. — Всю ночь ходят — то туда, то сюда. Не дают ни минуты покоя моим старым костям.

Касанэ не стала напоминать ворчливому привратнику, что он не спал, когда она подошла. Что-то бормоча, кряхтя и скрипя суставами, старик отыскал ее сандалии в куче другой обуви и подал девушке паломнический посох.

Касанэ шагнула с помоста прихожей на большой плоский камень крыльца и быстро обулась. Потом зажгла маленький путевой фонарь, на котором светилось название гостиницы, и прикрепила его к шесту. После этого девушка плотнее закуталась в плащ и, толкнув низкую боковую дверь, нырнула в темноту спящего города.

Карнизы домов почти смыкались над узкой улочкой. Холодный ветер, дувший с залива, несся под ними, как по трубе. Отзвук шагов Касанэ бился в тяжелые деревянные ставни запертых на ночь строений.

Касанэ миновала пустынную площадь с большими торговыми рядами, раскинутыми под открытым небом, из-за которых, собственно, город и получил свое название Ёкаити — «Рынок четвертого дня». Маленькие ларьки рынка были завешены плетеными бамбуковыми ширмами или соломенными циновками. В двухколесных телегах, стоявших возле лавок, спали, свернувшись клубком, крестьяне под грудами рваного тряпья. Тощий пес хмуро гавкнул на Касанэ. Сонные цыплята зашевелились на своих насестах.

Касанэ подошла к зданию дорожной управы, где посреди истоптанного двора горел костер, окруженный белой гирляндой голых ягодиц. Там грелись у огня погонщики лошадей, гонцы, носильщики грузов и каго. Касанэ слышала их брань и смех, когда остановилась у доски объявлений, чтобы прочесть сообщения властей. Она не нашла на этой доске ничего, относящегося к ее госпоже.

Касанэ свернула на дорогу, ведущую к местному храму, и зашагала вдоль сонных ларьков, где в дневное время торговали разными мелочами. Сытые голуби ворковали на деревянной крыше храмовых ворот, лениво перепархивая с места на место. Обычно воркующие голуби сулят удачу влюбленным, но девушку ожидало разочарование: она не нашла письма на имя Плывущей Водоросли среди приколотых к воротам храма записок, поминальных табличек, бумажек с сутрами и молитвами о здоровье или возвращении неверных любимых. Она вновь принялась просматривать таблички и свитки.

— Простите за грубость…

Голос, который произнес эти слова, звучал робко, но все же сильно напугал Касанэ. Рыбачка крепко сжала в руках посох и резко повернулась лицом к незнакомцу. Судя по выговору, он был уроженцем ее родной провинции Кадзуса.

Окликнул девушку влюбленный в нее Путник. Он стоял в тени под карнизом ларька, где днем продавалась лапша, на другой стороне дороги. Его лицо прикрывал квадратный соломенный колпак, надетый на голову, и повязка, надвинутая на глаза и завязанная под нижней губой. Молодой крестьянин надел на себя рваную куртку, накинул сверху сборчатый фартук и выглядел теперь как городской оборванец, живущий случайными заработками.

Путник не понимал, что происходит с застенчивой молоденькой девушкой, похитившей его сердце, но успел убедиться, что она участвует в каком-то опасном деле. Поэтому решил тоже скрываться под чужой одеждой до тех пор, пока не разберется, в чем дело.

— Мне велели передать это тому человеку, который служит ронину из Тосы и его ученику, — путник с низким поклоном подал Касанэ бумагу, зажатую в расщепленном конце тонкой бамбуковой палки. Палка была вырезана из стебля самого лучшего бледно-желтого сугиварского бамбука, а письмо скромно украшала зеленая ветка сосны.

— Где сейчас находится тот человек, который просил вас передать это?

— Недалеко отсюда. — Путник прижался к стене ларька, он был уверен, что Плывущая Водоросль слышит удары его сердца, которое стучало громко и гулко, как ручной барабан. «Правду говорят, лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать», — подумал он.

— Пославший ничего не просил передать на словах вместе с письмом? — Касанэ так переволновалась, ожидая встречи со своим поклонником, что теперь не знала, огорчаться ей, радоваться или сердиться на него за новую отсрочку свидания. «Копается, как сороконожка, которая завязывает сандалии», — подумала девушка.

— Написавший это письмо сказал, что я узнаю интересующего его человека по красивой фигуре и нежному выражению лица.

Щеки Касанэ вспыхнули от смущения.

— Должны ли вы отнести ему мой ответ?

— Я могу прийти сюда, когда зазвонит пятый колокол, и взять у вас ответ, если вы пожелаете.

— У моих хозяев могут появиться неотложные дела. Лучше вы сами зайдите ко мне в гостиницу «Соловей». Спросите Хатибэя из Кадзусы, — с поклоном ответила Касанэ.

— Как пожелаете.

Путник находился в полном смятении. Разрываясь между отчаянием и совершенно необычным для него состоянием тихого бешенства, молодой крестьянин наблюдал, как Плывущая Водоросль, укладывает его письмо в складку своей ливреи и исчезает в ночной мгле.

Деревенского парня несколько смущало то обстоятельство, что его любимая за время пути изменила пол. Путник теперь не мог бы сказать точно, то ли он влюбился в юношу, переодетого девушкой, то ли девушка, которую он любил, теперь одета по-мужски. Независимо от того, какое предположение окажется верным, Путник приходил в отчаяние от мысли, что рядом с предметом его страсти находится тот молчаливый ронин из Тосы, бок о бок с которым он прошел часть пути по Токайдо. Короче говоря, молодой влюбленный невыносимо мучился от ревности.

Путник совершал обычную для влюбленных ошибку: он полагал, что все окружающие считают Плывущую Водоросль такой же неотразимо прекрасной, какой она представляется ему. Муки юноши усугублялись еще и тем, что он считал, будто сам, нахваливая любимую, привлек к ней внимание ронина из Тосы.

Но даже если бы Касанэ так и оставалась застенчивой крестьянской девушкой, идущей в Исэ вместе с братом, Путник все равно вел бы себя крайне осторожно. Любой мужчина на его месте мог бы, беспечно забыв обо всем на свете, броситься в любовное приключение, но Путник хотел большего, чем короткий дорожный роман. Кем бы ни являлось в действительности это очаровательное загадочное существо, юноша решил, что уже не сможет жить без него, и, значит, должен познакомиться со своей возлюбленной, соблюдая все правила приличия.

Это решение было настолько же смелым, насколько безответственным: родители Путника уже нашли для него подходящую невесту, которую он и в глаза не видел. Теперь молодой крестьянин собирался отказаться выполнить сыновний долг и обмануть доверие родителей, за что его могли с позором изгнать из родовой деревни. Короче, ради своей любви он собирался стать отверженным — человеком, не сознающим своих обязанностей перед другими людьми.

Держась на почтительном расстоянии от Касанэ, Путник последовал за ней на рынок, где в пепельном свете раннего утра уже затевалась привычная суета. Торговки зеленью сбрызгивали пыльную землю водой из тыквенных бутылей или раскладывали на прилавках своих лотков овощи. Торговцы маслом выкатывали из помещений бочки и бочонки с ароматным товаром. Дети подметали улицу возле ларьков своих родителей или бежали сломя голову по каким-то делам. Тощие цыплята разгребали лапами уличный мусор, отыскивая рассыпанные зерна, и неохотно уступали дорогу девушке.

Касанэ сделала несколько покупок, с каждой из которых ее узел становился все тяжелее. Потом Путник увидел, как Плывущая Водоросль исчезает в дверях скромной гостиницы, и присел на корточки за штабелем пустых бочек возле винокурни. Молодой крестьянин пребывал теперь в полном замешательстве и совершенно не мог придумать, что ему делать дальше.

С тех пор как Хансиро возложил на Касанэ обязанности слуги, девушка стала держаться уверенно и деловито. Она взвалила на себя заботу обо всех деталях устройства дорожного быта путников и, торгуясь с носильщиками и владельцами гостиниц, уже кланялась не так низко, как раньше.

Скинув сандалии, Касанэ сразу прошла в маленькую конторку хозяина «Соловья», передала ему купленные на рынке продукты и сделала необходимые распоряжения насчет завтрака. Покончив с этим, она приняла внушительный вид и твердым шагом пошла по коридорам гостиницы, почти грубо отвечая на почтительные поклоны прислуги.

В скудном свете, просачивавшемся через бумажные стены, Касанэ увидела, что постель, сложенная из нескольких матрасов, уже не пустует. Ее госпожа безмятежно спала, уткнув голову в грудь грозного воина, а тот прижался щекой к волосам молодой женщины и обнял ее рукой, словно защищая от нападения неведомого врага.

Касанэ улыбнулась: какой благопристойный вид. А под одеялом «мост к небесам» господина Хансиро, наверно, так и покоится в «царских вратах» ее светлости, и его сердце в мощной груди, прижатой к маленьким грудкам госпожи, мерно и весело бьется. «Страстная любовь как кашель, — то и другое не скроешь», — подумала Касанэ.

Опускаясь на колени в ногах постели, девушка заметила, что рука Хансиро потянулась к дорожному посоху, но служанка ничуть не испугалась. Она знала, что господин Хансиро не ударит ее: грозный воин обладал удивительной способностью распознавать людей по походке.

Касанэ нащупала под одеялом локоть своей госпожи и осторожно шевельнула его:

— Молодой хозяин, пора вставать. Нас зовет дорога.

ГЛАВА 64

Оправдания волков

Двор дорожной управы Ёкаити был заставлен тюками и корзинами, приготовленными для погрузки. Терпеливые почтовые кобылы переступали с ноги на ногу и махали хвостами. Почтовые слуги, носильщики и погонщики торговались с владельцами грузов и заключали сделки. Тут же сновали дети, предлагавшие чай и закуски. Группка проезжих женщин окружила бродячего коробейника с заменителем «мужских предметов».

Деревянные ставни дорожной управы были раздвинуты и не заслоняли просторного помещения, в котором за письменными столами важно сидели чиновники. Стена за ними была увешана списками людей, вызываемых на дорожные работы, и заявками сановитых князей, оповещавших управу о своем приближении. Возле управы волновалась внушительная очередь, но все эти люди, даже богатый торговец рисом, посторонились и пропустили вперед Хансиро. Кошечка не удивилась этому: люди, родившиеся в год Тигра, умеют внушать окружающим уважение к себе. Тигр отгоняет воров, усмиряет огонь и духов. «И наглых торговцев тоже», — подумала Кошечка.

Сидя на сундуке во дворе управы, молодая женщина с удовольствием наблюдала, как надменно Хансиро говорил с каким-то чиновником. Она была так влюблена, что не замечала сейчас никого и ничего, кроме своего возлюбленного. Гомон волнующейся толпы едва долетал до ее слуха. На губах молодой женщины играла загадочная улыбка.

— Мне кажется, Путник свернет отсюда на Исэ, — нарушила Касанэ приятный покой своей госпожи.

Этим утром посланник Путника не пришел в гостиницу «Соловей» в назначенный час. Касанэ попросила ворчливою старика-привратника передать ее письмо тому, кто за ним явится. Девушка не подозревала, что в это время молодой крестьянин наблюдал за ней из переулка напротив гостиницы. Правда, юноша не рискнул подойти к Плывущей Водоросли в разгоравшемся свете дня. Теперь дочь рыбака боялась, что молодой паломник исчезнет и она больше никогда не увидит его.

— Ты ведь сообщила ему, что направляешься в столицу?

Кошечка, конечно, прочла письмо Касанэ и стихи ее тоже. Стихи для того и сочиняют, чтобы их читали, и потом, Касанэ не могла послать их, не попросив сперва госпожу исправить ошибки в размере и грубость стиля. Танка оказалась восхитительна: написанная без претензий, она дышала большим чувством.

Всю ночь в постели

Поворачивалась я.

Спутавшиеся

Расплетаю волосы,

Тревожась, встречусь ли с тобой.

— А все-таки шла бы ты в Исэ с ним, — сказала внезапно Кошечка. — Путешествуя вдвоем, вы стали бы ближе друг другу. И каждую ночь ваши сердца шептались бы между собой.

— Я не могу покинуть вас, молодой хозяин! — Касанэ ужаснулась при мысли о таком коварном поступке. Ей не приходило в голову, что Кошечке, возможно, просто хочется побыть с Хансиро наедине, без посторонних глаз.

— Он заманит меня и бросит. Говорят, что в Исэ много женщин, и все они красивы и приятны в общении, — Касанэ говорила тихо, чтобы никто не услышал, как она беседует с госпожой, словно с подругой.

— Помимо всех твоих прочих достоинств, старшая сестра, у тебя есть вещица, которую ни одна женщина в Исэ не сможет подарить твоему паломнику.

— Какая же, младший брат?

— Твоя девственность.

Касанэ засмеялась, прикрыв лицо рукавом, потом вынула из рукава маленький сверток — лист бамбука, сложенный в четырехгранник с подвернутыми концами.

— Хансиро-сан дал мне денег и велел, чтобы я потратила их на себя. — Касанэ смущалась от того, что потакает своим желаниям, но явно гордилась своей покупкой. — И утром я купила на рынке вот это.

— Что же?

— Пепел ящерицы, — Касанэ еще больше понизила голос. Сёгун Токугава Цунаёси запретил убивать даже комаров. Было ясно без лишних слов, какое наказание полагалось за приобретение останков ящериц. — Святая женщина велела мне посыпать этим пеплом волосы того, кого я люблю, и тогда этот человек ответит мне взаимностью.

— Вожделения не удержишь, — со смехом процитировала Кошечка одну из поговорок дочери рыбака. — С ним надо что-то делать.

Кошечка хотела добавить еще кое-что к этой присказке, но ей помешали: из боковой двери управы выбежали два стражника, волоча под руки старого придворного, поставщика любовных средств из слоновьей мочи. Все люди, собравшиеся во дворе, оставив свои дела, стали с интересом следить за развитием событий. Старый «житель облаков» отчаянно упирался: он извивался и визжал, когда охранники заталкивали его в ожидавший у ворот правительственный паланкин. Перед тем как за привратником захлопнулась дверца, он успел смертельно оскорбить одного из охранников, ударив его по голове своей изношенной деревянной сандалией.

— Мы не дураки! — Страж потер бритую часть своей головы, на которой уже нарастала шишка. Потом приоткрыл скрипучую дверцу ровно настолько, чтобы засунуть внутрь болтающийся край дорожного плаща старика, и, чтобы расплатиться за обиду, ударил палкой по крыше паланкина. — Ваши штучки здесь не пройдут!

Четыре носильщика, скаля зубы, держали наготове длинную веревку: они уже бывали в таких ситуациях. По знаку стражника они обвязали этой веревкой паланкин, чтобы придворный не мог выскочить из него.

— Когда я сообщу об этом оскорблении, мой господин, великий император, Сын Неба, прикажет отрубить вам головы! — кричал старик. — Вороны с речного берега прилетят клевать ваши потроха!

С кряхтеньем и криками носильщики взвалили паланкин на плечи и, настраиваясь на ритм маршевой ходьбы, стали привычно выкрикивать бессмысленные звукосочетания.

Одна из стоявших рядом с Кошечкой женщин что-то шепнула своему ребенку и толкнула его в спину. Мальчик подбежал к паланкину, упал на колени и прополз под ним. Таким образом он сумел оказать уважение человеку, знакомому с Его Величеством императором, и, следовательно, его земной путь обязательно будет продлен. Обеспечив себе долголетие, мальчик запустил в паланкин комком грязи.

За тонкими планками оконной решетки Кошечка видела лицо старого придворного. Она заметила, что вены на его висках набухли и стали фиолетовыми, как кожура баклажана. Длинный нос аристократа торчал в ячейке окна, словно слива. Отставной камергер по-прежнему выкрикивал угрозы и брызгал слюной.

Хансиро подошел к своим спутницам. История с придворным, казалось, развеселила его.

— Надо бы провинциальным властям действовать осторожнее, не то они наживут себе неприятности хуже тех, от которых хотят избавиться.

— Какое преступление он совершил? — спросила Касанэ.

— Здешний судья поставлен в известность, что на всех станциях Токайдо этот человек ложно заявляет, что выпал из паланкина, предоставленного правительством, и требует компенсацию за это, — Хансиро не смог удержаться от смеха. — Но если старика в правительственном паланкине хватит кондрашка, дорожным чиновникам придется заполнять бумаги до пенсии.

Хансиро веером поманил к себе погонщиков, которые выводили трех лошадей из соседней конюшни. Потом он помог своим спутницам пробраться к большому плоскому камню, с которого путники садились в седла. Хансиро с удовольствием отметил, что Кошечка прекрасно держится на своей маленькой лохматой лошади. Чтобы уверенно чувствовать себя в таком седле, требовались недюжинные мастерство и сноровка, ибо это сооружение вздымалось над спиной лошади больше чем на сяку. Касанэ разместилась на вьючной кобыле в сиденье-коробе, который с другого боку уравновешивался багажом трех путников и несколькими камнями. Впереди этой лошади шел почтовый слуга, ведя покладистое животное за веревку.

Устроившись поуютнее, Касанэ развернула белый бумажный сверток. Это был пакет, который она обнаружила на своей постели, вернувшись утром в гостиницу. Из свертка выскользнула книга. Она называлась «Иллюстрированное руководство по эротике» и содержала гораздо больше полезных сведений, чем тот примитивный альбом, который дочь рыбака обменяла на дрова в мисимской ночлежке. В хорошо изданном томике, кроме подробных рисунков, помещался и текст, напечатанный хираганой. Руководство делилось на четыре части: «Небо и земля», «Животные», «Люди» и «Инструменты». Касанэ перелистала книгу и в части «Люди» нашла главу «Чувственные женщины».

«Вы чувственная женщина, если обладаете хотя бы одним из следующих качеств, — читала Касанэ, беззвучно шевеля губами и водя пальцем по строчкам. — У вас нежный голос. Вы тихо покашливаете, разговаривая с мужчиной. Это признак готовности к рискованным приключениям». Касанэ, прикрыв лицо рукавом, попробовала тихо покашлять.

— Продолжаешь учиться при свете светляков и снега, Хатибэй? весело спросил Хансиро, взглянув на девушку через плечо.

— Да, хозяин, — Касанэ густо покраснела и прикрыла книгу рукавом.

«У вас очень узкие глаза, но вы широко раскрываете их, когда смотрите на мужчину, — это очень соблазнительно», — продолжила она чтение, когда Хансиро отъехал.

Хансиро, толкнув ногами коня, приблизился к Кошечке. Ронин и княжна некоторое время ехали бок о бок, касаясь друг друга коленями. Тихо, чтобы не услышал погонщик, Хансиро сказал:

— Я отдал объявление одному из чиновников. Он, скорее всего, вывесил его на доске.

— Ты уверен, что эта бумажка заставит собак сойти с нашего следа?

— Должна заставить: там сказано, что некий отставной чиновник больше не добивается ареста некоего служащего, который его обокрал. Вместо подписи я приложил печать князя Киры, а потом поставил его печать еще на нескольких листах и заплатил одному из служащих за их пересылку. Он разошлет их по Токайдо со следующим правительственным гонцом. Мы будем встречать эти листки на всех досках объявлений между Ёкаити и Западной столицей. К тому времени, когда Кира поймет, в чем дело, мы уже доберемся до Киото.

— Я предпочла бы совсем не останавливаться на пути к цели.

Хансиро взглянул на небо: над вершинами гор клубились серые тучи. Холодный ветер качнул ветки сосен, и они зашептались о дожде.

— Возможно, нам все же придется задержаться у заставы Сэки, — заговорил воин из Тосы. — И к тому же нам предстоит взойти на перевал Судзука, а это опасный подъем. Кроме того, крестьяне поговаривают, что там живут злые духи, которые разбивают кости грешников. Но я думаю, эти бесы больше интересуются кошельками прохожих, чем их грехами.

— Ах, если бы нас ожидал только этот перевал…

Кошечке незачем было продолжать: Хансиро понял причину ее тревоги. Если советник Оёси откажет княжне в помощи, весь этот тяжелый и опасный путь будет пройден напрасно.

— Все честные люди Эдо сочувствуют судьбе вашего отца, — произнес он, помолчав. — Все ожидают с надеждой, что воины князя Асано свершат справедливый акт мести. Прошел слух, что даже супруга князя Киры посоветовала мужу покончить с собой. Она не желает видеть, как тот позорно падет от руки врагов.

— Он не должен убить себя! — Кошечка пришла в ужас от этой мысли.

— Вам незачем беспокоиться, моя госпожа, — улыбнулся Хансиро. — В доме Киры его жена — единственное существо, у которого достанет мужества лишить себя жизни собственной рукой. А сын Киры, как вы сами уже знаете, даже не перевез отца в свой укрепленный особняк, не говоря уже о северных поместьях этого господина. Думаю, князь Уэсудзи совсем не желает слишком сильно увязнуть в этом деле. Сёгун явно выразил свое недовольство, заставив Киру выехать из дома, окруженного крепостной стеной. Учитывая все сказанное, я смею предположить, что, если Оёси решит напасть, он не встретит большого сопротивления.

— Но ведь ни один человек не объявил властям, что собирается мстить за моего отца, — ответила Кошечка и умолкла на несколько мгновений. Затем она процитировала слова Иэясу, первого сёгуна из рода Токугава: — «Самураи, пренебрегающие обязанностью сообщить властям о своем намерении мстить, подобны волкам, которые оправдываются после того, как напали на стадо».

— Но вспомните конец этой цитаты, моя госпожа.

— «Будут они наказаны или прощены, зависит от обстоятельств дела», — пробормотала Кошечка и удивленно вскинула глаза.

— Вот так. Месть возможна и без уведомления, — тихо и ласково сказал Хансиро.

ГЛАВА 65

Один день на этом свете

Кошечка, Хансиро и Касанз останавливались в пути лишь для того, чтобы забежать в придорожные отхожие места, сменить погонщиков на станциях Исиякуси и Камэяма и купить немного еды, которой они утоляли голод, не слезая с лошадей. Касанэ, витавшая вровень с облаками в сиденье-корзине, жадно впитывала теорию плотской любви, листая страницы чудесной книги.

Кошечка и Хансиро ехали молча: им были не нужны слова. Такое взаимопонимание влюбленных называлось ёин — резонанс. В их телах и душах еще дрожали отголоски ночных ласк, как вибрация, которую оставляет в воздухе удар колокола. Каждый быстрый взгляд или вздох, каждая промелькнувшая на лице спутника улыбка вызывали в душе партнера ответный трепет.

Вскоре после полудня, когда путники миновали правительственную заставу Сэки, зарядил мелкий холодный дождь. Погонщик закутался в соломенный дождевой плащ и надел шляпу. Касанэ тоже накрылась плащом из промасленной бумаги и продолжала читать. Она дошла уже до раздела «Инструменты», и только тайфун мог бы, пожалуй, унять любознательность дочери рыбака. Кошечка и Хансиро ехали рядом, прижимаясь друг к другу бедрами, защищенные от дождя большим красным зонтом воина.

Дорога стала подниматься по крутой спирали, извиваясь среди зеленых гор. На станции Саканосито трое путников вынуждены были отослать лошадей обратно и продолжить путь пешком: участок Токайдо за Саканосито засыпала лавина, и все идущие по великой дороге должны были огибать этот обширный завал. На обходном пути находился мост, связанный из бамбуковых планок и подвешенный над очень глубокой пропастью. Это сооружение выглядело таким шатким и ненадежным, что лошади просто шарахались от него.

Пока Хансиро расплачивался за лошадей, Касанэ продолжала изучать «Руководство по эротике» под широким карнизом дорожной управы Саканосито. Она углубилась в описания влагалищ и пыталась угадать, окажется ли эта часть тела у нее влажной и удобной для «мужского предмета» и будет ли ее поверхность «зернистой, как икра сельди».

Когда Хансиро вернулся, девушка неохотно завернула ценную книгу в пропитанную соком хурмы бумагу, уложила пакет в мешочек, который повесила себе на шею на длинном шнуре, и спрятала внутрь куртки. Потом девушка вскинула на плечо шест с дорожным сундуком и зашагала за своими господами.

К началу второй половины дня путники уже карабкались по крутым склонам диких живописных гор Кинки. Далеко под ними в узких ущельях бушевали реки с грязной, белесой, как штукатурка, водой. От этих потоков порой поднимался густой туман, струи которого клубились между деревьями и кустами подлеска. Серебряные столбы водопадов ныряли в эти облака и вновь появлялись в них гораздо ниже. Хансиро отобрал у Касанэ сундук, несмотря на отчаянное сопротивление девушки.

К тому времени, как три путника подошли к перевалу Судзука, день еще только клонился к вечеру, но плотные серые тучи едва пропускали неверный свет, и дождь лил как из ведра. Нависавшие над тропой кедры усиливали сгущавшийся полумрак, и дорога из просто крутой сделалась опасной. По склону горы текли потоки мутной воды и катились комья липкой серой грязи.

В одном из узких мест Касанэ подошла слишком близко к краю пропасти, и мокрая земля заскользила у нее под ногами. Девушка громко вскрикнула и полетела в бездну.

— Касанэ! — Кошечка легла на живот и перевесилась через край осклизлой воронки, образовавшейся там, где только что стояла ее подруга. — Касанэ! — кричала она, не замечая, что струи воды, несущейся с бешеной скоростью, заливают ее лицо.

Касанэ неудержимо скользила вниз, отчаянно цепляясь руками за голый мокрый камень. Ее лицо все уменьшалось, и Кошечка видела застывший на нем ужас. Вдруг ноги Касанэ уперлись в небольшой выступ скалы. Этот толчок остановил ее движение к гибели. Девушка ухватилась правой рукой за корни чахлого куста и чудом спаслась от падения в пропасть, на пенные гребни бурлившей внизу реки. Бледное крошечное лицо дочери рыбака было почти неразличимо в клубах тумана.

Хансиро всегда носил с собой конопляную веревку: в его профессии умение крепко завязать узлы часто имело большое значение. Воин бросил мокрый конец Касанэ, но тот не достиг цели, веревка оказалась намного короче, чем надо. Хансиро привязал к ней свой и Кошечкин пояса, потом добавил к ним набедренные повязки. Но и этого оказалось мало: конец веревки повис над самыми кончиками пальцев вскинутой руки Касанэ. Девушка попыталась вскарабкаться выше и снова чуть не свалилась в пропасть.

Кошечка и Хансиро огляделись вокруг, пытаясь обнаружить поблизости какого-нибудь путника. Но дорога была пуста, и дождь не ослабевал.

Хансиро размышлял, принимая решение: Кошечка сильна и сумеет спустить его вниз на веревке, но она не сможет вытащить из пропасти двоих.

— Я спущусь к ней, — заявила Кошечка и попыталась отобрать веревку у Хансиро, но тот крепко сжал кулак. Взгляд молодой женщины сделался упрямым. Дождь стучал по ее лицу.

— Если она погибнет, пока мы спорим, я брошусь вслед за ней! — Кошечке пришлось кричать, чтобы Хансиро расслышал ее сквозь свист внезапно налетевшего ветра.

Хансиро не сомневался, что его возлюбленная выполнит свою угрозу. В жестких тигриных глазах воина промелькнули искры отчаяния.

— Рукав касается рукава, — проговорила Кошечка. Ей незачем было договаривать до конца эту пословицу: «потому что так предназначено в прошлых жизнях». Если судьба предназначила ей и Хансиро быть вместе, ничто не сможет их разлучить.

Хансиро обвязал веревку вокруг груди княжны и пропустил мокрый жгут под мышками, потом дернул за конец, проверяя, хорошо ли затянут узел.

— Обмотай шнур вокруг руки и держи вот так, — показал он и снова дернул за конец веревки, проверяя, крепко ли Кошечка ее держит, потом воин помог ей смотать тянувшийся по земле конец.

— Я буду держать тебя за ноги.

Даже если судьба предначертала возлюбленным оставаться вместе, Хансиро не собирался устраивать ей проверку, спуская Кошечку в пропасть. Он предпочел страховать любимую сам. Поэтому ронин лег на живот и намертво вцепился в лодыжки Кошечки, а та стала медленно сползать, опираясь на локти, чтобы не расцарапать лицо. Мелкие камни били отважную женщину по плечам и, отскакивая от нее, улетали в пропасть. Потоки воды заливали Кошечке глаза, мешая ясно видеть. Порой ей казалось, что она уже падает в бездну, хотя пальцы Хансиро впились ей в ноги так, что ступни новоявленной скалолазки онемели от боли. Кошечка мысленно сосредоточилась на Касанэ, стараясь подавить приступ начинающегося головокружения. И она, уж конечно, никак не могла видеть молодого прохожего, который, опустившись на колени рядом с Хансиро, стал ему помогать. Хотя соломенный колпак скрывал лицо неожиданного помощника, воин из Тосы узнал его — это был Путник. Но Хансиро был слишком поглощен происходящим и ничем не показал крестьянину, что вспомнил его.

— Кидай конец строго вниз! — скомандовал он Кошечке.

— Я его поймала! — крикнула Касанэ. Рыбачка обмотала веревкой запястье одной руки и ухватилась за скользкий конец другой.

Кошечка обеими руками вцепилась в тугую струну, и Хансиро с Путником стали вытаскивать женщин из пропасти. Дочь рыбака везде, где только находила возможность, отталкивалась от скалы ногами, стараясь помочь госпоже, но Кошечке все равно казалось, что ее руки вот-вот вывернутся из плеч. Грубая пенька веревки обдирала ей в кровь ладони.

Как только Кошечка оказалась в безопасности, мужчины ухватились за веревку и резво потащили вверх Касанэ. Кошечка в это время вытирала рукавом грязь, залепившую ей глаза. Когда плечи Касанэ показались над краем провала, ее молодой поклонник, пятясь, удалился от места происшествия, потом повернулся и убежал, не дождавшись слов благодарности. Юноша был слишком смущен тем, что не явился этим утром на свидание к своей любимой, и потому не решился встретиться с ней лицом к лицу теперь.

Кошечка и Хансиро, подхватив Касанэ под руки, выволокли на дорогу. Хансиро не знал, как складываются отношения Касанэ с Путником, и потому решил не упоминать о нем. Задыхаясь и смеясь как безумные, все трое повалились на грязную землю и немного отдохнули под дождем, приходя в себя. Потом, борясь с дрожью в ногах, они прошагали пол-ри до кучки раскисших под дождем хижин деревушки Цутияма и зашли погреться в ее единственный чайный дом — лачугу под соломенной крышей. Чашка слабого, но горячего грибного чая тряслась в посиневших от холода руках Касанэ, когда она пила его, глядя на льющиеся с карниза потоки дождевой воды.

Кошечка то и дело шевелила пальцами ног: они все еще ныли от холода, хотя служанка гостиницы вымыла их очень горячей водой, чуть ли не кипятком. Хозяин чайного дома, кланяясь, сказал, что у него имеется очень уютная комната, где трое усталых путников могут с комфортом переночевать, но Кошечка знала, что комнатка непременно окажется крошечной и слишком тесной даже для населяющих ее тараканов.

— Пожалуйста, не останавливайтесь из-за меня, молодой хозяин! — Касанэ уже давно стала считать дело Кошечки своим. — Я могу идти всю ночь.

— Только не пробуй больше летать, Хатибэй, иначе нам за тобой не угнаться! — улыбнулся Хансиро из-за облачка пара, поднимавшегося над его чашкой.

— Не буду, хозяин, — застенчиво улыбнулась Касанэ, низко опустив голову. Она не могла не согласиться со старой поговоркой: один день на этом свете действительно приятнее, чем тысяча на том.

Ночной рынок в Минакути был шумным и полным беззаботного веселья, как сельская ярмарка. Между ларьками расхаживали компании городских парней, которые заигрывали с молодыми крестьянками-торговками и спорили о том, как вернее всего понравиться куртизанкам.

Одна из этих компаний едва не задела Кошечку, которая остановилась взглянуть на заменители «мужских предметов». Ими торговал тот же бродячий коробейник, которого она заметила во дворе дорожной управы в Ёкаити. Теперь он превратил свой большой деревянный короб в лоток, накрыв его черным шелковым лоскутом, и разложил на нем свои товары из дерева и лакированного папье-маше.

— Ищете что-нибудь для своей жены, губернатор? — развязно спросил торговец, бесстыдно оглядывая Кошечку. — У меня имеется большой набор инструментов, которыми она сможет утешать себя в постели, когда вы отлучитесь по государственным делам.

— Судьба еще не наказала меня женой, — ответила Кошечка. Она остановилась у непотребного лотка только для того, чтобы проверить, пройдет ли впереди подозрительный тип, который, как ей показалось, следил за ней. Нет, мужчина сделал вид, что рассматривает связки соломенных конских сандалий, свисавшие с шеста соседнего торговца как мохнатые плоды диковинного дерева.

Незнакомец вел себя по меньшей мере странно. К тому же голову его облегала повязка, закрывающая большую часть лица, и он поднимал глаза только для того, чтобы бросить очередной взгляд на Кошечку.

Хансиро куда-то запропастился. Кошечка предположила, что он выбирает ей подарок, и подумала, не стоит ли отыскать своего защитника и попросить у него помощи: пусть любимый избавит ее от забот — он такой сильный и смелый. Но она тут же решила, что в этом случае может постоять за себя сама.

Судя по всему, этот увалень был один, и выслеживал он Кошечку очень неумело. Должно быть, его наняли слуги князя Киры на короткий срок и по какой-то причине не сообщили о заверенных гербом сановного негодяя объявлениях, которыми Хансиро отменил приказ о поимке Кошечки. Руки преследователя оставались пустыми. Значит, единственное возможное оружие врага — нож, спрятанный в рукаве или складке куртки.

Краем глаза Кошечка следила за тем, как враг осторожно приближался к ней. Когда он попытался взять ее за рукав, молодая женщина схватила самый большой из «инструментов» с лотка бродячего коробейника. Она уже подержала в руках этот заменитель мужского члена, когда делала вид, что торгуется, и знала, что эта вещь выточена из прочного и твердого черного дерева.

Кошечка сделала поворот и своей экзотической дубинкой стукнула преследователя по черепу над самым ухом. Глаза незадачливого наемника раскрылись, потом закатились под лоб, и он повалился на землю, раскидывая руки. Кошечка опустилась на колени и сдвинула повязку, закрывавшую его лицо. Она онемела от изумления.

— Путник!

ГЛАВА 66

Луна на память

Гостиница, где трое скитальцев остановились на ночь, была переполнена приезжими, поэтому Хансиро и Кошечка не могли долго засиживаться в ванной. Но все равно жаркий пар и горячая вода смыли с их тел вместе с грязью всю усталость трудного дня. Они были так счастливы и так свободно чувствовали себя, словно стали любовниками сто лет назад. Влюбленные присели на корточки над деревянной решеткой, лежавшей на полу помещения, и растерли друг друга мешочками с рисовыми отрубями. Потом они со смехом окатили друг друга водой из деревянных лоханей, беззаботные как дети. Освежившись, они сняли деревянную крышку с высокой круглой бочки из кедрового дерева, перелезли через бортик окунувшись в облако пара, и погрузились в обжигающую воду В тесной бочке едва хватало места для двоих. Вода доходила Кошечке до подбородка.

Молодая женщина сидела, согнув колени, упираясь пальцами ног в противоположную стенку. Ее спина и бедра прижимались к груди и животу Хансиро. Кошечка обвила руками мускулистые бедра своего воина, чьи согнутые ноги оплетали ее бока. Ладони княжны Асано покоились на коленях Хансиро, а голова опустилась ему на плечо.

Он уложил локти скрещенных рук на груди возлюбленной и откинул голову назад, опираясь затылком о край ванной. Влюбленные глубоко вздохнули, а потом стали дышать в одном ритме медленно и ровно. Они закрыли глаза и сидели совсем неподвижно, наслаждаясь полнейшим и совершенным покоем.

Наконец громкий кашель топтавшихся под дверью служанок напомнил им, что другие посетители ждут своей очереди. Хансиро помог Кошечке вылезти из бочки. Влюбленные осушили друг друга маленькими полотенцами и облачились в гостиничные хлопчатобумажные халаты на ватной подкладке с рисунком из синих и белых полос. Когда они вернулись в свою комнату, там все уже было приготовлено для ночлега. В очаге весело тлели угли, а маленькая жаровня добавляла еще тепла. На полу помещения стоял квадратный поднос с курительными принадлежностями. Стопа тюфяков была заботливо взбита, и над ней возвышались две деревянных подставки-подушки. Возле постели темнели, сияя лаком, два низеньких столика. На одном стояли чайные чашки, окружавшие блюда со сладкими пирожками. На другом лежали письменные принадлежности. В переполненной гостинице любовникам лучше не говорить, а писать.

— Я вернусь так быстро, как только смогу, — пообещала Кошечка, поднимаясь с колен, но Хансиро привлек ее к себе, и их сердца забились в общем ритме.

— Я буду ждать, — шепнул он.

Кошечка неохотно высвободилась из объятий воина, отодвинула дверь и вышла в коридор. За дверью она повернулась и вновь опустилась на колени лицом к Хансиро, который сидел у очага, освещенный отблесками углей. Молодая женщина сложила руки перед собой — одна ладонь на полу, другая поверх нее — и поклонилась, потом закрыла дверь, встала и прошла в соседнюю комнату.

Там ее ожидала Касанэ, сидевшая на пятках перед низкой полочкой, заставленной косметикой. Верхняя половина тела девушки была обнажена, и сброшенная с плеч хлопчатобумажная одежда свободно свисала с пояса. Взятое напрокат шелковое платье висело на двухстворчатой стойке в углу и пропитывалось благовониями, которые выбрала для подруги сама Кошечка. Княжна Асано вдохнула ароматную смесь и осталась довольна: это было именно то, что подходило к данному случаю.

Некоторое время Кошечка пристально наблюдала за работой мойщицы волос. Поскольку волосы Касанэ доходили ей до плеч, мастерица начала с того, что дополнила их длинными накладками из черных шиньонов и пучками густой медвежьей шерсти. Потом она достала мешочек с белой рисовой пудрой и обсыпала ею плечи, шею и грудь Касанэ вплоть до сосков. В кожу лица девушки мастерица втерла густое камелиевое масло — основу для косметики. Потом взяла порошковые свинцовые белила, смочила их водой и кисточкой нанесла вязкий раствор на лицо Касанэ, превратив его в гладкую маску.

После того как мойщица волос выполнила основные операции, Кошечка отослала ее и доделала остальное сама. Она подчеркнула линию роста волос на лбу Касанэ черной краской, а глаза обвела сначала красным, потом коричневым ободком. Прихорашивая подругу, молодая женщина давала ей последние наставления:

— Запомни, старшая сестра, — не трещи суставами, не задевай лампу, когда встаешь, и самое главное — не чеши голову вертелом от пельменей.

— Не буду!

Руки Касанэ дрожали так сильно, что она спрятала ладони в рукава. Девушка прилежно изучила все сорок восемь любовных позиций, приведенных в заветной книге, и жаждала применить свои знания на практике, но при мысли, что ей вот-вот придется действительно проделать это, дочь рыбака умирала со страха.

— Двигайся медленно: это делает женщину изящной, — продолжала учить ее Кошечка. Княжна Асано выбрала новую кисточку из лежавшего на полке косметического набора и окунула ее в раковину с губной помадой. Сосредоточенно сдвинув брови, она нарисовала над верхней губой Касанэ маленькую изогнутую, как лук воина, дугу.

— Развяжи пояс — этим ты подаешь знак своему молодому человеку, что готова принять его. Но не притворяйся, как иные глупые шлюхи, что пояс развязался случайно. Не забудь иногда вскрикивать во время ласки — это придаст твоему возлюбленному уверенности.

Потом Кошечка с легким поклоном подала Касанэ коробочку из жесткого шелка, где лежала пачка бумажных платков:

— Для «влажных меток любви».

Про платки Касанэ знала. В ее учебнике сообщалось, что успех полового сношения определяется количеством использованных после него бумажных платков.

Кошечка обошла вокруг Касанэ, поправляя складки шелкового платья, взятого напрокат ради такого случая, и отогнула задний край воротника, открывая соблазнительный изгиб затылка подружки. Потом Кошечка усадила Касанэ под точно выверенным углом к двери и ласковыми, но сильными движениями развернула плечи дочери рыбака. Ночник Кошечка расположила на полу так, чтобы свет и тени самым выгодным образом оттеняли неподвижную фигуру девушки.

Результатом княжна Асано осталась довольна: Касанэ выглядела наилучшим образом. Она опустилась на колени перед своей верной служанкой:

— Я довольно строго побеседовала с твоим молодым человеком, — Кошечка не стала пояснять, что Путник во время этого разговора валялся в пыли среди мусора на рыночной площади и стонал от боли. Он считал Кошечку братом Касанэ и поэтому решился сначала поговорить с ней. Молодой крестьянин хотел попросить у Кошечки разрешения сопровождать трех путников в дороге, прежде чем обратиться к Хансиро. — Я хотела убедиться, что этот юноша будет добрым к тебе, — продолжала Кошечка. — Он начал паломничество вместе с другом, но, как только они добрались до первого городка с почтовой станцией, тот завернул в веселый квартал и не захотел уходить оттуда. Твой молодой человек, кажется, говорит искренне и имеет честные намерения: он клянется, что хочет жениться на тебе.

Касанэ густо покраснела, но так боялась растрепать волосы или сдвинуть складки платья, что не решилась даже прикрыть лицо рукавом. Она боролась с сильным желанием запахнуть воротник, чтобы спрятать под ним бесстыдно оголенные затылок и шею.

— Ваши первые объятия, возможно, окажутся неумелыми и даже болезненными, но со временем вы научитесь дарить друг другу радость. — Княжна Асано пригладила и без того гладкие волосы Касанэ. Ее голос звучал сдавленно: Кошечка старалась удержать слезы радости — Касанэ совсем скоро обретет свое счастье, как совсем недавно обрела его и она. — Ты была мне истинным и отважным товарищем, старшая сестра. Теперь, если захочет судьба, ты получишь величайший из даров этого мира — друга сердца и спутника на жизненном пути.

— Спасибо вам, госпожа, вы были очень добры ко мне, ничтожной, простой девушке.

Как белое пятно на рисунке позволяет представить на его поле горы, туман, море и бесконечное множество других пейзажей, так за молчанием Касанэ угадывалось огромное множество невысказанных слов. Ее губы, поверх которых Кошечка нарисовала красный и круглый, как бутон пиона, искусственный рот, задрожали.

В коридоре Кошечка обернулась, еще раз взглянула на Касанэ и ободряюще улыбнулась подруге, перед тем как встать на колени и задвинуть дверь. Потом она отыскала одного из смышленых слуг, дала ему денег и попросила привести Путника в гостиницу через заднюю дверь, после того как в доме наденут на ночные лампы колпачки из тонких дощечек. Она была уверена, что Касанэ просидит неподвижно до его прихода и не решится даже моргнуть.

Когда Кошечка вошла к себе, Хансиро что-то читал при свете ночника. Увидев ее, он отложил книгу и остался сидеть на месте, скрестив ноги и полуприкрыв веки, а Кошечка опустилась на колени возле любимого и стала массировать ему плечи и спину. Она уже спустилась по сильным рукам к твердым ладоням возлюбленного и нежно теребила его пальцы, когда в комнате Касанэ раздался скрип половиц. Потом зазвучал мужской голос, но Путник говорил так тихо, что слов его нельзя было разобрать.

Кошечка перешла к письменному столу и села так, чтобы спальная одежда окружила ее изящными складками. Она взяла кисть, окунула ее в выемку камня и написала: «У него, должно быть, ужасно болит голова», — Кошечка чувствовала себя неловко после недавней глупой истории.

Она передала бумагу Хансиро, и тот ответил: «Ты причинила ему боль, но ты же и возродила его к жизни».

Хансиро отсыпал этому симпатичному парню щепотку чудодейственного порошка из своей аптечки, но был уверен, что лекарство Кошечки обладает большей целительной силой.

Кошечка и Хансиро услышали звон фарфорового кувшина с сакэ, о который стукнула чашка, потом прозвучал тихий раскатистый смех. Кошечка набросала на новом листке еще несколько строк и подала бумагу Хансиро на конце веера.

Пара шумных воробьев,

Луна поднимается.

Впервые Кошечка увидела, как ее любимый улыбается без тени той странной печали, которая обычно затуманивала его взгляд. Золотистые точки в глазах воина заискрились и стали ярче — так полоски желтого шелка отливают золотом в солнечных лучах.

Хансиро связал с двустишием свое стихотворение, в котором признался любимой, как на него подействовала ее любовь.

Поднимаясь над горами,

Влетел в туман жаворонок.

Он растерян, как я.

Кошечка смотрела, как Хансиро пишет, и ей казалось, что ее любовь не умещается в сердце. Вот-вот оно разорвется, и ее чувство хлынет наружу, как шелковые нити, что, вырвавшись из лопнувшего мешочка ткачихи, вьются на сильном ветру.

Влюбленные не решались искушать судьбу мечтами о будущем, но жадно расспрашивали друг друга о прошлом, пытаясь за несколько часов пересечь океан времени. Ночь давно уже вступила в свои права, но они все писали, а в комнате Касанэ постепенно поднималась любовная буря. Кошечка и Хансиро заполняли гибкие листы плотной нежно-лиловой бумаги изящными символами, поверяя друг другу свои самые сокровенные тайны.

«Твои глаза как два лотоса, прикосновение к тебе сладостно, твои волосы переливаются, как влажное вороново крыло», — писал Хансиро.

В его фразах таилась энергия чувственности. Кошечке казалось, что гибкая кисть Хансиро, замирающая на каждом штрихе, выводит слова любви не на бумаге, а на ее коже. Влюбленные не обращали внимания на приглушенный смех за стеной, но он усиливал колдовское очарование этой ночи.

— Как хорошо ты это делаешь! — воскликнула вдруг Касанэ. Ритмичное шуршание спальных одежд стало чаще и громче, и наконец по гостинице разнесся пронзительный женский крик. Что-то бухнуло в стену — Касанэ, должно быть, отбросила подушку. Обычные для подобных гостиниц ночные звуки — музыка, смех и разговоры гостей — на несколько мгновений затихли, потом возобновились опять.

Кошечка и Хансиро знали, что их любовь станет короткой и они должны жить настоящим: будущее всегда ненадежно, а их — беспросветно темно, ибо они встают на путь мести, от которой Кошечка не может отречься. Они могли бы переписываться всю ночь, но оба понимали, что должны попытаться заснуть: им предстоят тяжелые дни.

Княжна и воин одновременно сожгли исписанные листы на жаровне, потом развязали друг другу пояса. Когда Кошечка сбросила одежду, Хансиро покрыл поцелуями каждую царапину, каждый ушиб, каждый след соприкосновения гибкого тела молодой женщины с камнями. Потом прижал любимую к себе и провел пальцами вдоль позвоночника сверху вниз, снимая с него усталость и напряжение.

Княжна Асано и ронин знали, что у них не будет обычных радостей, сопровождающих счастливую любовь. Скорее всего, они никогда не смогут вместе любоваться цветами вишен в Асукаяме, или гулять вдоль морского берега в Синагаве, или слушать первого весеннего жаворонка в горах.

Мысль о том, что, возможно, они обнимают друг друга в последний раз, придала их страсти нежную остроту. Медленно и плавно, наслаждаясь каждым движением, они отправились вместе по устланной шелком дороге. Влюбленные ненасытно ласкали друг друга и отвечали на ласки, пока фонарь, который они несли, не превратился в сияющую луну. Потом они лежали, сплетясь ногами, до утреннего звона колоколов.

— Путешествие кончается. Мы дарим друг другу луну на память, — прошептал Хансиро.

— Сегодня, — произнесла Кошечка и с печальной улыбкой взглянула на воина.

Сегодня, если позволит судьба, они войдут в Западную столицу. Там они, может быть, отыщут Оёси Кураносукэ. Путь преодоления преград закончится, начнется путь мести.

ГЛАВА 67

Сеть неба груба

Уже возле городка Кусацу путники явственно ощутили близость Киото: водостоки на краях крыш сделались менее глубокими, а сами крыши стали более пологими. Носильщики грузов и каго зазывали клиентов вежливее и были лучше одеты. Местные жители говорили на менее грубых западных диалектах, и путешественники, направляющиеся на запад, заметно веселели, предвкушая близкий отдых.

Касанэ сдала в лавку свой изысканный наряд и опять оделась, как слуга самурая. Однако девушка совсем не печалилась: ее возлюбленный шагал рядом с ней и разделял ее ношу.

Мужскую одежду носили сейчас самые изысканные модницы обеих столиц, и поэтому Путнику наряд Касанэ казался очень современным, дерзким и неотразимо привлекательным. Девушка подобрала сзади подол своего нового жесткого халата цвета кедра, открывая волнующие округлости. Узкий пояс ее был низко опущен на бедра, а пышная метелка волос задорно торчала над головой.

Сам Путник щеголял в той одежде, которую купил, когда решил изменить внешность. Письма Касанэ он зашил в подкладку куртки, чтобы они согревали ему сразу и душу, и тело.

Рассказывая любимому выдуманную историю своей жизни, Касанэ говорила громко, чтобы Кошечка могла ее слышать. Но как только рядом оказывался какой-нибудь прохожий, девушка умолкала, словно пойманная на чем-то постыдном. Ее рассказ развлек Кошечку и Хансиро и совершенно очаровал Путника, скрасив маленькому обществу дорогу от Минакути до Кусацу.

Касанэ вовсе не собиралась говорить молодому крестьянину что-либо о своей госпоже и цели ее путешествия. Любовь — приятнейшая из человеческих слабостей, но верность своему господину или госпоже выше бренных страстей. Кроме того, открыв возлюбленному, как она оказалась спутницей княжны Асано, дочь рыбака вынуждена была бы рассказать, что, будучи похищена морскими разбойниками, она едва не сделалась дешевой шлюхой, а потом участвовала в подделке документов, кражах и убийствах. И тогда в конце концов неминуемо выяснилось бы, что Касанэ помолвлена, и не с кем-нибудь, а с человеком, живущим в той же деревне, что и ее разлюбезный Путник.

Кошечка слушала Касанэ с веселым удивлением. Творческие способности служанки произвели на нее впечатление: Касанэ в своем вымысле углубилась в дремучее прошлое и усложнила рассказ множеством побочных дополнений.

Дочь рыбака оживила в памяти историю самых выдающихся семейств своей деревни и примешала к ней кое-что из сюжетов пьес театра Ситисабуро.

Путник воспринимал бредни как откровения. Блаженная улыбка, которая время от времени приподнимала углы его рта, не имела ничего общего с тем, что ему приходилось выслушивать. Он был неглупым парнем, но его ясный, как спокойная вода, ум сильно взбаламутило ночное любовное приключение. Любимая могла вешать ему на уши любую лапшу — сейчас он мог поверить во что угодно.

Наконец Касанэ добралась до своего ближайшего прошлого.

— Ты знаешь и сам: чтобы один полководец добился успеха, десять тысяч человек должны лечь костьми. Так случилось и с нашей семьей: давние войны и интриги разорили ее. — Девушка вздохнула так печально, что Кошечка почувствовала невольное уважение к рассказчице. Она умеет сражаться, менять обличие, сочинять стихи и любить. Какие еще таланты откроются в Касанэ? — Наш отец был бедным, но честным земледельцем-ронином, которому приходилось еще и рыбачить, потому что он не мог прокормить семью на то немногое, что приносила каменистая земля. — Касанэ вспомнила своих настоящих родителей, запутавшихся в сетях бедности. Ведь и они от зари до зари работают на своем усеянном камнями поле, а потом ночи напролет ловят рыбу. Слеза, скатившаяся по щеке девушки, была искренней. — Друг детства отца, тоже самурай, сын нашего судьи, внезапно увлекся нашей матерью.

По знаку Хансиро Касанэ остановилась, чтобы купить несколько рисовых лепешек, которыми славилось селение Кусацу. Она раздала их успевшим изрядно проголодаться странникам и продолжила свой рассказ:

— Однажды вечером, когда отца не было дома, его приятель слишком много выпил и попытался соблазнить нашу мать, когда она шла домой от колодца. Мать возмущалась и боролась, но негодяй потерял голову от вина и похоти и надругался над ней.

— Вот скотина! — Поскольку Путник пока знал Касанэ только под вымышленным именем «Хатибэй», он и сам не стал называть ей свое настоящее имя и продолжал шагать молча. Он утаил от Плывущей Водоросли и тот факт, что невеста, которую присватали для него родители, родом из той же деревни, что и его возлюбленная. Это совпадение смущало молодого крестьянина, и Путник не знал, как заговорить с Касанэ о нем.

— Мать скрыла от нас свой позор, но отец, когда вернулся домой, нашел рваную и грязную одежду, в которой она ходила за водой. Мать, плача, рассказала обо всем. Отец пошел объясняться с другом, они поссорились. Друг, которого отец любил как брата, убил отца и сбежал из наших мест. Наша мать стала монахиней, но перед тем, как она обрила голову и удалилась от мира, мы с младшим братом дали ей торжественную клятву найти злодея и отомстить.

— Это правда? — Путник был озадачен: сваха ничего не говорила об изнасиловании и убийстве в родной деревне его невесты. Но, возможно, скаредная старуха просто боялась, что это обстоятельство помешает ей заключить сделку и получить свою плату.

— Я должна предупредить тебя, — Касанэ понизила голос, — отец злодея — человек влиятельный. Он нанял убийц, чтобы остановить нас, поэтому мы путешествуем переодетые. Наше положение ненадежно, как свет свечи на ветру. Хансиро-сан пожалел нас и согласился помочь. Но он опытный воин, а ты нет. Никто ни в чем не обвинит тебя, если ты решишь продолжить свое благочестивое путешествие к алтарю богини Солнца.

— Судьба человека подобна течению воды: и то и другое изменчиво и непостоянно. Пусть даже с неба польет огненный дождь или посыплются копья, я остаюсь с вами.

Касанэ поклонилась, умело сочетая в этом движении благодарность, выражение удовольствия и обещание скорой награды. На дороге Токайдо она приобрела больше познаний, чем полагала Кошечка. Изящество Плывущей Водоросли просто обворожило Путника. Тайна, которую он хранил, не давала ему покоя, как кусок гнилой рыбы, который ворочается в желудке. Шагая в составе маленького отряда, он раздумывал, как признаться любимой в том, что он обручен с другой.

После Кусацу дорога Токайдо снова поднялась в горы. Хотя полуденное солнце ярко сияло в безоблачном небе, путников обступил полумрак — такой густой была пропитанная резким ароматом хвои тень под густыми кронами неподвижных криптомерий и сосен.

Касанэ замедлила шаг, чтобы приотстать от Кошечки и Хансиро. Главное было сказано, а теперь можно и поболтать с милым дружком о чем-нибудь более приятном, чего не должны слышать чужие уши. Тихие голоса слуг лишь оттеняли печальное молчание хозяев.

Оёси стремился научить Кошечку жить, сосредоточивая всю силу воли на настоящем. Поэтому она пыталась не думать о прошлом, даже о прошедшей ночи, которую провела с Хансиро, не тревожиться о будущем и не загадывать, что ее ждет в Киото.

Звенящую тишину тенистой аллеи прорезал полный боли крик Касанэ. Кошечка вздрогнула, обернулась и увидела в глазах служанки-подруги разверстую бездну отчаяния. Путник, судя по его виду, тоже был убит горем.

— Что случилось, старшая сестра?

— Гадалка сказала правду, — простонала Касанэ. — Он обручен с другой.

Хансиро решил, что настало время остановиться, выпить чаю и подать к нему на закуску немного увещевательных слов. Он подвел своих спутников к открытому чайному ларьку. Касанэ и Путник робко присели на край слишком высокой для них скамейки, а Хансиро встал перед ними, подперев руками бока.

— Вспомните поговорку — рукав касается рукава только потому, что так предназначено заранее, — сказал он. — Вы соединились вчера, потому что так велела судьба.

Хансиро потер рукой подбородок, сам он плохо верил в то, о чем говорил. Потом ронин повернулся к Путнику:

— Как твое имя, и с кем ты обручен?

— Меня зовут Синтаро. — Тут молодой крестьянин смутился, он не мог вспомнить имя своей будущей жены. — От меня ожидают, что перед весенней посадкой риса я женюсь на дочери Сабуро из Сосновой деревни.

Касанэ так побледнела, что Кошечка испугалась, как бы та не свалилась со скамьи, и положила руку девушке на плечо, чтобы привести ее в чувство.

— Я и есть эта дочь Сабуро. Меня зовут Касанэ. Я помолвлена с Синтаро из Тенистого пруда.

Молодой крестьянин открыл рот от изумления и густо покраснел.

— Какой же я все-таки дурак! — Он соскочил со скамейки, уперся в землю кулаками и поклонился, ударившись о них лбом. — Мое бессердечное равнодушие к вашему великому несчастью непростительно. Ты и твой брат, Касанэ, должно быть, давно считаете меня бездушным негодяем.

— Тебе незачем волноваться, ты же не знал, что с нами случилось, — ответила Кошечка за Касанэ. Та сидела молча, и в ее взгляде радость боролась с тревогой.

Тут служанка принесла им чай, который все четверо пили молча. Хансиро и Кошечка пытались предугадать, насколько новый оборот ситуации усложнит их задачу. Касанэ перебирала в мозгу сложный набор собственных выдумок, соображая, как повлияют они теперь на ее отношения с возлюбленным, представшим пред ней в новом свете. Синтаро же был просто ошеломлен тем, что его угораздило влюбиться в женщину, на которой он обязан жениться.

Кошечка быстро допила чай и встала. Несмотря на все наставления отца, матери, няни и советника Оёси, нетерпение оставалось ее главным недостатком.

— Не пора ли нам в путь? — Она вскинула на плечо нагинату и ожидала стоя, пока Касанэ отсчитывала деньги. Потом Кошечка быстрым шагом вошла в городок Оцу, где находилась последняя почтовая станция перед Киото.

Городок Оцу оказался шумным и многолюдным местечком. Его лавки и гостиницы придвинулись так близко к берегу озера Бива, что мачты рыбачьих суденышек, прогулочных лодок и паромных плоскодонок, вытащенных на берег, словно росли из соломенных крыш. С занавесок, циновок и с флагов-вывесок лавок путникам всюду улыбались забавные черти в одежде бодзу[31].

Черт, ставший священником, нес зонт на спине, деревянный посох в правой руке и подписной лист для пожертвований храму — в левой. На груди у него качался колокольчик в форме перевернутой чашки. Рисунок выглядел грубым, но очень смешным, и Оцу славился этими картинками.

Касанэ и Синтаро остановились купить еды на ужин, а Хансиро и Кошечка поднялись по длинной каменной лестнице, которая вела к храму Мидера. За долгие века существования этих ступеней земля под ними осела, и теперь все плиты покосились. Подошвы бесчисленных поколений вытерли в камне широкие углубления. Темно-зеленый мох покрывал ступени там, где ему не мешали расти люди. Корни придорожных деревьев вросли в трещины и углы древнего сооружения. Эти корни, искривляясь и скручиваясь, так глубоко проникали в свои щели, что казалось, они составляют одно целое с камнем.

На высоком холме над озером Бива Кошечка и Хансиро оставили свои кисточки для письма в глиняной вазе, уже заполненной подобными подношениями. Влюбленные всей округи и соединившие в дороге сердца люди не хотели, чтобы кисти, которые перенесли на бумагу их сокровенные тайны, выводили еще что-то после строк любви. Пусть лучше священники сожгут их из уважения к выполненной ими службе.

Ветер раздувал куртки и хакама Кошечки и Хансиро.

Они долго смотрели с выступа скалы на спокойную воду озера, синевшего далеко внизу. Лодки, качавшиеся на мелких волнах, казались игрушечными корабликами в лохани для стирки белья.

— Трудно представить там бурю, — сказала Кошечка.

Она вспомнила легенду о женщине, страстно влюбившейся в монаха. Тот пообещал влюбленной, что уступит ее желаниям, если она семь ночей подряд будет переплывать озеро Бива в бочке, гребя одним веслом.

Хансиро понял, о чем думает его любимая. Героиня старого предания почти добилась своего, но на седьмую ночь внезапно началась сильная буря, которая утопила бочку вместе с отважной красавицей. Местные жители уверяли, что в каждую годовщину ее смерти озеро Бива бушует. Кошечка опасалась, что тоже может погибнуть, не достигнув цели.

— Сеть неба груба, и ее ячеи широки, но рано или поздно в нее попадает все. Кира будет наказан, — сказал воин из Тосы.

— Боюсь, что я пытаюсь поймать луну в воде, — отозвалась Кошечка.

ГЛАВА 68

Злые звезды

Кошечка, Касанэ, Хансиро и Синтаро миновали высокий перевал, вздымавшийся в небо за Оцу. Спускаясь по склону горы, они стали различать над густыми сомкнутыми кронами деревьев силуэты черепичных крыш загородных особняков и храмов. Вскоре их взглядам стал время от времени открываться город, расположенный в котловине среди окружавших ее гор. Но только когда четверо путников вступили на длинную дугу моста Сандзё, они ощутили все великолепие девятисотлетней столицы империи, города мира и покоя — Киото.

На мосту теснились прохожие. Паланкин знатной дамы сопровождала процессия роскошно одетых женщин свиты. Дамы держали в руках желтые бумажные зонты одного цвета с раздуваемыми ветром кисейными занавесками носилок госпожи. Прошла группа поющих монахинь в белых шарфах, прикрывавших бритые головы. Под звон колокольчиков, украшавших яркую сбрую коня, проскакал галопом всадник-самурай. Торговцы и носильщики грузов и каго низко кланялись, когда он проезжал мимо них.

Утки и гуси во множестве плавали по реке Камо, лавируя между грузовыми баржами и прогулочными лодками. Ниже по течению в струях реки покачивались длинные полосы алого шелка. Красильщики промывали в чистой воде свой товар. Между берегом реки и горной Хиэй с ее широко известным скоплением храмов не было ни клочка свободной земли, повсюду виднелись только плоские черепичные крыши.

По другую сторону моста дорога Токайдо сливалась с улицей Сандзё — Третьей улицей — широким бульваром, состоявшим из трех частей, которые пересекали весь прямоугольник Киото с востока на запад. К северу от Третьей улицы располагалась огромная, обнесенная высокими стенами территория императорского дворца.

— До чего здесь тесно! Дома жмутся друг к другу, как лягушачьи икринки! — ахала Касанэ.

— Хансиро-сан, вы не знаете дорогу в Симабару? — Судя по тому, что Кошечка слышала об Оёси, его будет легче всего найти в веселом квартале.

— Возможно, мне удастся ее отыскать, — ответил Хансиро с невинным видом, и Кошечка искоса бросила на него лукавый взгляд.

Касанэ и Синтаро пошли искать место для ночлега, а Хансиро и Кошечка зашли в лавку торговца поношенной одеждой в Конопляном переулке у самых восточных ворот Симабары и взяли там напрокат халаты из простого темно-синего узелкового шелка, присовокупив к ним жесткие завязки для воротников — такие носили жители дальних провинций. Подолы халатов были уже, а рукава короче, чем полагалось по моде. Кошечка и Хансиро добавили к этому наряду обмотки из плотной хлопчатобумажной ткани и плащи — из полосатой, которая называлась «трехподкладочной», потому что была такой прочной, что одежда, пошитая из нее, за свой срок службы могла сменить три подкладки.

Влюбленные немного поспорили о том, какие бумажные платки купить, и наконец выбрали недорогие, но приличные. Они хотели выглядеть небогатыми провинциалами, только что приехавшими из Тосы, но не слишком бедными и неотесанными, короче, не такими пентюхами, перед которыми закрываются двери лучших домов веселого квартала.

Войти в публичные дома Симабары было достаточно сложно. Как и в Ёсиваре, посетителям здесь по обычаю сначала полагалось зайти во вводные чайные дома. Там они меняли дорожные костюмы на городские наряды и ожидали провожатых, которые разводили их по домам выбора. Эта процедура занимала много времени, к тому же она ограничивала поле поиска Оёси, потому что каждый из сотен вводных домов поддерживал связь только с одним или двумя веселыми заведениями.

Хансиро понимал, что идти в тот чайный дом, услугами которого он обычно пользовался, нельзя, тамошний хозяин непременно узнает его. Поэтому Хансиро и Кошечка решили «сыграть немых».

В первой попавшейся чайной лавке они переоделись в прокатную одежду, взяли там же широкополые шляпы из осоки и фонарь, на которых черным цветом было крупно выведено название выдавшей их гостиницы, и побрели по кварталу без провожатого, как невежды из провинции, не знающие нравов больших городов.

К тому времени, как скитальцы смешались с толпой посетителей Симабары, наступили сумерки. Слуги неторопливо зажигали фонари, рядами свисавшие с карнизов первых и вторых этажей строений, теснящихся вдоль дороги к домам свиданий. Куртизанки низшего сорта сидели за решетчатыми фасадами мелких домов терпимости, курили маленькие медные трубки и заигрывали с проходившими мимо мужчинами. Женщины прихорашивались или наигрывали на сямисэнах задорные плясовые мотивы.

Кошечка не могла отвести глаз от вечернего парада красок. Прогуливающихся куртизанок высокого класса здесь, как и в Эдо, сопровождали вереницы их горничных, служанок и носильщиц фонарей. Княжна Асано и раньше слышала, что житель Западной столицы, даже умирая от голода, последние гроши истратит на одежду, но только теперь поверила этому: на симабарских таю и их девчонках было наверчено больше сатина, шелка и парчи, чем могла бы предоставить себе жительница востока страны. Нарядные красавицы мелкими шажками пересекали шумные улицы. Их высокие лакированные гэта весело стучали по мостовой.

«Роскошные перья запертых в клетку птиц», — подумала Кошечка. Дни, проведенные в Ёсиваре, казались молодой женщине дурным сном. Это происходило не с ней, а с кем-то другим и в другом измерении. А ведь когда-то судьба куртизанки казалась Кошечке лучшим из всего, на что она могла рассчитывать в жизни. Теперь она была так рада своему избавлению от рабства, что даже не обращала внимания на косые насмешливые взгляды женщин и фырканье маленьких горничных по поводу ее деревенского наряда.

Чем ниже классом был дом терпимости, куда заходили путники, тем заносчивее вела себя Кошечка. Это забавляло Хансиро. В доме «Волна» княжна Асано задрала нос очень высоко, зато они наконец добились успеха: дежурная «тетушка», улыбчивая женщина без нескольких передних зубов, призналась, что знакома с бывшим главным советником семейства Бако-Асано. Хансиро, впрочем, считал, что все обитатели Симабары знали, какие дома посещает Оёси, но умалчивали об этом из осторожности. Даже если люди и верили рассказу Хансиро, что некий знатный господин, князь из Тосы, прислал его нанять советника на работу, никто не хотел ввязываться в это дело: репутация Оёси Кураносукэ даже в веселом квартале считалась подмоченной.

Вечер едва начинался, но в одной из задних комнат «Волны» уже шла шумная вечеринка. Поскольку почетный гость был стар, куртизанки и местные записные весельчаки, совершенно забыв о вежливости и чувстве меры, устроили ему шутовскую похоронную церемонию. Их монотонное пение прерывалось смехом, гулкими ударами ручных барабанов и звоном бутылей с сакэ. Закончив обряд, они решили дать попавшему в их лапы старику каймэ — посмертное имя. Предлагаемые клички были насмешливыми и двусмысленными.

— Почетная лапша! — крикнул кто-то.

— Потасканное трепье!

— Барсучьи причиндалы!

— Мы будем звать тебя «Князь Асан» — князь-лежебока, — сказала одна из женщин. Дословно это значило «плохо встающий». Все засмеялись и закричали: «Правильно! Правильно!»

Услышав слово «Асано», Кошечка едва не потянулась к кинжалу, спрятанному в складках куртки. Хансиро бросил на нее предупреждающий взгляд, но молодая женщина уже поняла, что говорят не о ней, и снова переключила свое внимание на Барсука — местного танцора, которого Хансиро в этот момент расспрашивал об Оёси.

— В веселых кварталах Киото, Фусими и Осаки Оёси Кураносукэ известен под прозвищем «Морской бродяга Текучего мира».

Барсук был одет в темно-коричневые хакама и заправленный в них халат из зеленого крепа того оттенка, который назывался «цвет яйца цапли».

Свое прозвище этот танцор-гейша получил за привычку выстукивать мелодии пальцами на животе: так, по преданию, поступали духи-барсуки. Его узкие глаза казались щелками в жирном море волнующихся вокруг них складок. Попыхивая трубочкой, Барсук бесцеремонно разглядывал своих собеседников, прикидывая размер денежной благодарности, которую получит от них.

— Он оказывал предпочтение этому дому, но недолго. Говорил, что восхищается моим умом и проницательностью, хотя они недостаточны, если не сказать хуже. Но он не навещал нас уже давно. Соглядатаи Киры дожидаются его у наших ворот так долго, что мыши свили гнезда у них в волосах.

— Возможно, нам стоит заглянуть к нему домой? — обратилась Кошечка к Хансиро.

— Там вы его тоже не найдете, — сказал Барсук и налил гостям сакэ, наполнив чашечки так, как полагалось по правилам хорошего тона, — чуть выше лаковой отметки, означавшей середину сосуда.

— В доме Оёси поселились лисы со своими выводками, и совы залетают туда стирать свое тряпье. Те, кому сын Киры приказал наблюдать за его воротами, превратились в мумии, не умерщвляя свою плоть семью способами.

Барсук придвинулся к собеседникам, и Кошечку охватил запах дешевых благовоний, отгонявших от человека злых духов.

— Я слышал, что после того, как Оёси перестал бывать здесь, он стал проводить ночи в «Суми-я» на улице Агэямати.

Из дальней комнаты донеслись крики: «Сними это! Сними это!» и взрывы смеха. Они мешали разговору, и Барсук умолк, ожидая, пока шум утихнет. В этот момент в комнату с поклоном вошел мальчик лет четырнадцати.

— Мое имя Сигамори Самбэй, — паренек не тратил время на вежливость. — Я чищу отхожие места в доме «Ворота с драконом» рядом с «Волной» и услышал, что вы ищете Оёси Кураносукэ, ронина из Ако.

Кошечка отступила немного в сторону, чтобы плечо Хансиро загородило ее лицо: она знала Самбэя еще маленьким ребенком и боялась, что он тоже узнает ее. Кроме того, она внутренне огорчилась, что один из слуг ее отца был вынужден унизиться до такой работы.

— Ты знаешь советника? — спросил Хансиро.

— Я служил в доме князя Асано в Ако, — сказал Самбэй. — Я находился в поместье князя в тот час, когда Оёси-сан решал вместе с нами, что делать после смерти господина.

— Ты не можешь сказать нам, где Оёси сейчас?

— В аду, если в этом непорочном мире есть правда, — ответил Сигамори с горечью племянника, которого обманул любимый дядюшка. — Простите меня за прямоту и грубость, ваша честь, но вашему господину не стоит брать Оёси на службу. Оёси — низкий трус и предатель. Он опозорил имя своего князя и забыл о долге. Он продал честь за ласки пошлых актеров и шлюх с речного берега. Он бросил жену и детей, растратил доверенные ему деньги семьи Асано на разврат, в котором погряз по уши.

Кошечке вдруг стало очень холодно. Ледяная пустота заполнила ямку под ложечкой и распространилась по телу до ребер и позвоночника. Беглянке показалось, что зимний ветер завывает у нее в ушах. Она испугалась этой волны отчаяния, накатившей на нее, и вспомнила финал одного из стихотворений сумасшедшего поэта с Холодной горы:

Злые звезды моей управляют судьбой.

Если б мог я, как дерево у реки,

Оживать с каждой новой весной!

ГЛАВА 69

Душевное равновесие

— Я давно не видела его, — сказала Ёсино, владелица дома выбора «Суми-я». Ее тихий голос был бесстрастен, но Кошечка сумела уловить в нем печаль: после года жизни в Ёсиваре она всегда могла распознать печаль в голосе женщины.

— Но вы можете спросить о нем в гостинице «Амагава-я» — «Небесная река» — в Сакаи, — продолжала Ёсино. — Ее хозяин Гихэй — бывший слуга семьи князя Асано.

В доме «Суми-я» не устраивали шумных вечеров. «Зал адамова дерева» — приемную заведения — тихий и просторный, площадью в десять татами на пятнадцать, украшали только свиток с классическим стихотворением и искусно составленный букет из зимних трав. А вместо мебели зал был обставлен тенями.

Тени в этой комнате как будто имели вес и плотность. Они впитывали запах цветов адамова дерева, который издавала благовонная смесь, курившаяся на высоко подвешенной маленькой полке. Эти тени нависали над Кошечкой и Хансиро, они задевали их, спускаясь с потолка, и медленно колебались и пульсировали у самой границы белого круга, очерченного светом напольной лампы. Казалось, мрак поглощает голос Ёсино и окутывает ее лицо, похожее на маску загробного духа.

— Боюсь, его сердце не выдержало, и он умер, — произнесла Ёсино с высочайшим самообладанием. Ее поведение было таким же сдержанным, как спокойный тон темно-серой одежды, как неяркая ржаво-коричневая окраска наружных стен дома и полированного дерева внутренних коридоров «Суми-я». Волосы Ёсино, аккуратно уложенные, тускло поблескивали. Ее простая, соответствующая возрасту сорокалетней женщины прическа выглядела безупречной. Как и ее тихий дом выбора, Ёсино с годами похорошела и поднялась в цене. — Люди — хрупкие существа, — продолжила она так тихо, словно говорила сама с собой. — Возможно, Кураносукэ не вынес горя, и оно в конце концов убило его.

— Значит, вы не считаете, что он забыл о своем долге? — мягко спросил Хансиро. Прямые вопросы считались грубыми, но воин из Тосы чувствовал, что Ёсино хочет говорить о том, кто, очевидно, был ее любовником.

Хозяйка «Суми-я» немного помолчала. Хансиро и Кошечка терпеливо ждали. Наконец женщина сказала:

— Не считаю.

— Но вы не знаете, где он может находиться сейчас?

— Не знаю.

— А Гихэй в Сакаи может это знать?

— Да. Ночной паром, что ходит от моста Кэ в Фусими, уже ушел, но в полночь отплывает баржа на Осаку, которая идет потом в Сакаи. Там берут пассажиров. Если вы поплывете на ней, то будете в Сакаи завтра около полудня.

Когда управляющий дома выбора «Суми-я» вошел в комнату, чтобы проводить гостей, в храме Конрю звенели вечерние колокола. Влюбленные ушли, оставив Ёсино одну в темноте посреди огромной пустой комнаты. На ее белой напудренной щеке блестел след, оставленный единственной сорвавшейся с глаз слезой.

Из кухни гостиницы «Амагава-я» доносились стук ножей, крики поваров и звон посуды: там готовились роскошные угощения в честь почетной гостьи. Кошечка, Хансиро, Касанэ и Синтаро вошли в этот дом в мятой и грязной одежде, пропахшие перебродившей бобовой пастой, возле которой они ютились на речной барже.

После того как Кошечка и Хансиро приняли ванну и переоделись в гостиничную одежду, их провели во внутреннюю приемную дома. Там для Кошечки была приготовлена стопа из трех плоских квадратных подушек, чтобы она сидела на высоте, соответствующей ее положению.

— Моя госпожа, вы так меня напугали и встревожили! — произнес Гихэй, кланяясь и не скрывая слез. В поклоне он коснулся лбом татами, хотя при большом животе хозяина гостиницы это было затруднительным делом. — В этой одежде вы так похожи на своего отца, что я решил, будто его дух пришел обвинять меня, — Гихэй утер слезы подкладкой рукава и громко высморкался.

Гихэй оказался человеком небольшого роста. Лицо у него было красное и круглое, как спелый персик. Он облачился в церемониальные черные хакама и безрукавку-катагину. Голову толстяка покрывала плоская тряпичная шапочка, указывающая на то, что он здесь хозяин.

— Я пришла вместо отца, Гихэй. — Кошечка вонзила в загривок собеседника властный взгляд. Она снова была дочерью князя. И Хансиро, как подчиненный, сидел на почтительном расстоянии от ее «трона» в тени. — Я не буду обертывать свой язык шелком, — сурово заговорила княжна Асано. — Скажу прямо: я разочарована тем, что ни один воин из Ако не попытался заставить князя Киру расплатиться за его злодеяние.

— Ваша светлость… — Гихэй показал пухлой рукой на свою больную правую ногу, которую он вытянул перед собой, когда садился. Эта нога была короче другой. — Судите сами: я для пояса слишком короток, а для завязки к рукаву, пожалуй что, длинноват. Я мало на что гожусь и меньше всего на дела, которые требуют больших усилий от тела.

— Тогда расскажи мне все, что знаешь, и «не мути чай» — не смей лгать! Если ты соврешь, я убью тебя на месте!

— Вы окажете мне честь, если освободите меня от печального бремени жизни, — ответил Гихэй и снова поклонился, словно подставляя свою толстую, в складках жира шею под клинок госпожи. — Без моего доброго и щедрого господина жизнь для меня ничего не стоит.

«Но ты все-таки живешь и преуспеваешь», — с горечью подумала Кошечка.

— Первый гонец прибыл к нам в час Свиньи через четыре с половиной дня после горестной смерти нашего господина, — начал Гихэй свой рассказ о том, что произошло в замке Ако. — Но только от второго гонца мы узнали, что Кира остался жив после законного нападения на него нашего князя. Когда советник созвал нас всех, чтобы решить, как быть дальше, наш громкий плач едва не заглушил его голос.

Гихэй горестно покачал головой и продолжал рассказ:

— Одни из нас хотели тут же совершить самоубийство, другие решили запереться в замке и биться до последнего с теми, кто придет прогнать нас. Мы знали, что против нас будут брошены огромные силы — войска всех соседних князей. Я остался с теми воинами, кто решил сражаться.

Первые месяцы после вынужденного самоубийства князя Асано были невероятно трудны и полны печали. Рассказ о них занял у Гихэя почти весь день. Оёси и большинство самураев князя решили послать человека в Эдо с просьбой передать имя семьи Асано и поместье их господина его младшему брату Дайгаку. Дожидаясь ответа, те, кто служил в Ако, привели в идеальный порядок замок — вычистили двор, углубили крепостной ров и замостили дороги. Они составили опись имущества князя и разобрали счетоводные книги. Оёси срочно вернул долговые расписки всем должникам поместья за шестьдесят процентов значившихся в них сумм, чтобы слуги князя Асано получили хотя бы немного денег, прежде чем придет приказ о передаче имущества и поместья их господина в казну.

— А потом советник сдал замок представителям Цунаёси, — тихо сказал Гихэй.

Кошечка помнила совсем другого Гихэя. Прежде он был плотный весельчак, который всегда громко смеялся и непрестанно острил по поводу своей сухой ноги. Теперь, слушая рассказ, княжна заметила, что события последних лет сильно изменили его внешность. Гихэй похудел. Его тело словно усохло, подстраиваясь под больную ногу, и лишь живот и лицо сохраняли видимость прежней полноты.

— Я помню последнюю ночь в замке так, словно это происходило вчера, — голос Гихэя дрогнул, и он умолк, собираясь с силами. — Мы охраняли стены господского дома, чтобы пожар или какое-либо иное бедствие не повредило их. Говорят, человек не должен жаловаться на свою судьбу, моя госпожа, но мы, слуги князя Ако, жалели о каждом невозвратном мгновении этой ночи. Когда небо на востоке стало светлеть, мы поднялись на самые высокие башни и жадно разглядывали наш любимый край. Мы знали, что видим его в последний раз.

Голос Гихэя оборвался. Какое-то время тишину комнаты нарушали только его всхлипывания. Наконец хозяин гостиницы заговорил снова:

— Потом мы услышали звук трубы и увидели цепочку огней, которая, извиваясь, спускалась с перевала Такатори и пересекала реку Тигуса. Это были факелы солдат, подходивших убедиться, что мы уходим без сопротивления. Целый год, пока Цунаёси-сама принимал решение о будущем вашего дяди, мы не понимали, где находимся — на этом свете или на том. Поскольку наш господин умер, мы становились ронинами, но имя его семьи не было официально вычеркнуто из списка князей, значит, мы оставались слугами семьи Ако. Лишь пять месяцев назад нам стало известно, что советнику Оёси отказано в просьбе, а ваш дядя сослан в Хиросиму под охрану своего двоюродного брата. И мы остались в этом непрочном мире без господина и средств к существованию.

— Почему же никто не мстил Кире после этого?

— Некоторые из нас попытались добраться до него, но Кира и его сын князь Уэсудзи, разумеется, ждали этого. Наших товарищей задержали на заставах, и они не сумели добраться до Эдо. Сдав замок, Оёси пытался удалиться в деревню, но вокруг него кишело столько соглядатаев Киры, что он спотыкался о них, когда шел к колодцу. Продавец бобового творога, чистильщик канав, бумажных дел мастер, продавец книг — все следовали за ним. Даже человек, предложивший очистить дом Оёси от крыс, сам оказался черноголовой крысой. Оёси развелся с женой и отослал ее к родителям, чтобы она не пострадала после осуществления его замыслов. Он продал все, что имел, и заложил дом, дабы обеспечить своих детей. Потом советник стал сбивать ищеек со следа. Это правда — он действительно окунулся с головой в жизнь Текучего мира, но огонь, горящий в душе воина, нельзя ни залить, ни потушить. Хитрость оказалась такой удачной, что к концу лета почти все соглядатаи Киры оставили Оёси в покое.

— Значит, он играл роль распутника, обманывая врагов?

На мгновение к Гихэю вернулся его прежний веселый нрав, и он лукаво улыбнулся Кошечке:

— Тот, кто готовится умереть, больше любит жизнь, чем тот, кто считает, что у него впереди столько же дней, сколько листьев на клене.

— Где же сэнсэй теперь?

— Увы, моя госпожа, я этого не знаю, — с извиняющимся видом сказал Гихэй и незаметно вытер мокрый нос, на кончике которого скопились слезы. — Может, князь Хино сообщит вам более подробные сведения. Я найму для вас лошадей, и вы сможете отправиться туда завтра.

По выражению глаз и рта Кошечки Хансиро угадал, что княжна разгневана: до поместья князя Хино, расположенного возле города Нары, можно добраться только через день пути — целый долгий день!

— Моя госпожа, — заговорил воин из Тосы, обтирая о рукав черенок раскуренной трубки. Подавая трубку Кошечке, он сумел коснуться кончиками пальцев ее ладони. — Терпение горько, но плоды его сладки, — тихо произнес Хансиро. — Мусаси писал, что воин должен никогда не терять душевного равновесия и оставаться спокойным в любых обстоятельствах.

ГЛАВА 70

Дух может пролететь тысячу ри

Пол в дальнем конце внутреннего приемного зала замка князя Хино был на сяку выше, чем в остальной части помещения. Одетый в церемониальные жесткие черные хакама и куртку-хаори, из-под которой выглядывали халат в черную и белую клетку и красная сатиновая нижняя рубаха, князь неподвижно восседал на этом возвышении и словно являлся частью росписи, которая украшала раздвижную стенку сзади него. Но завидев гостей, он, невысокий, худощавый, такой же нарядный и ухоженный, как и его сад, который виднелся за открытой дверью в другом конце приемной, учтиво поклонился Кошечке и Хансиро, сдерживая из вежливости дыхание, чтобы оно было менее шумным.

«Значит, слухи верны: у Асано действительно есть дочь», — подумал князь. Сходство молодой женщины с отцом бросалось в глаза. Оно было таким сильным, что немного смущало Хино — он словно беседовал с духом своего друга. Судьба привела сюда княжну. Какие же невероятные и неожиданные события может повлечь за собой этот приход?

— Как я понял, Хансиро из Тосы убедил вас принять его услуги.

— Да, князь.

— И теперь вы хотите получить сведения о советнике.

— Да, хотим.

— Вы преодолели величайшие препятствия, чтобы попасть сюда, поэтому я раскрою перед вами свое сердце и буду говорить искренне. — Хино помолчал, обдумывая, с чего начать сложный рассказ. — Прежде всего, вы должны знать, что Оёси-сан всегда желал отомстить за смерть своего господина.

— Но он покорно сдал замок! Он не объявил о намерении мстить! — Возмущение оскорбленной Кошечки было столь велико, что она не сумела скрыть свой гнев.

Хино поднял руку, призывая гостью к спокойствию, и снисходительно улыбнулся: княжна Асано унаследовала не только внешность отца, но и его вспыльчивый нрав.

— Если бы Оёси послал властям извещение о своем намерении мстить, сын Киры увез бы отца в свое поместье Ёнэдзава, где советник не смог бы добраться до него. Кроме того, объявлять о мести обязаны ближайшие родственники князя Асано, а мы с вами знаем, что младшему брату вашего отца не хватает… — Хино выразился очень мягко, — решительности.

— Но как можно было сидеть сложа руки?

— Оёси в те тревожные дни действовал блестяще. Он подал прошение о восстановлении рода Асано во главе с младшим братом покойного князя. Ожидая ответа, он пристыдил воинов вашего отца так, что даже те, кто меньше всего желал сражаться, поклялись защитить замок.

Хино задумчиво втянул воздух через сжатые зубы:

— Но советник знал, что в наши дни мирной и легкой жизни у многих воинов просто не хватит мужества умереть за правое дело. Он понимал: когда настанет время сражаться с армией, которую власти обязательно пошлют против мятежников, большинство его воинов предпочтет сбежать.

— Гихэй сказал: только шестьдесят человек согласились защищать поместье.

Хино грустно кивнул. Поведение слуг князя Ако показало всем знатным вельможам, чего им следует ожидать от своих слуг в трудный час.

— Тогда Оёси предложил тем, кто объединился для защиты замка, вступить в союз тайных мстителей Кире. И раздал им заранее заготовленные листы с текстом клятвы.

— Значит, те, кто ушел из замка, оказались подлыми трусами?

— Вы правы, княжна: Оёси предложил защищать замок лишь для того, чтобы отделить трусливых и неверных от преданных и отважных. Советник предугадывал события с самого начала. Он «прошел пол-ри по дороге, пока остальные только выбирали сандалии». Вот почему некоторые из нас пытались убедить его перейти к нам на службу, как только стало ясно… — Хино замолчал, сообразив, что бестактно заговорил об уничтожении княжеского рода Асано из Ако.

— Но все же верный и честный человек не мог бы отступить без боя, после того как дал клятву удерживать замок до конца? — Кошечка умело сменила предмет разговора, не меняя его темы.

— Оёси сделал так, чтобы брат князя Асано узнал о намерении воинов из Ако сражаться в осаде. Как он и предполагал, Асано Дайгаку прислал ему письмо с приказом сдать поместье властям.

— Гихэй сказал, что поведение господина Оёси в последние месяцы было хитростью.

— Гихэй!.. — Хино не смог удержаться и фыркнул. — Он не рассказал вам, как помогал мстителям деньгами?

— Нет.

— Как вы знаете, соглядатаи Киры кружились возле каждого из верных слуг вашего отца целыми роями, как мухи над свежей бобовой пастой. Чтобы отвести от себя подозрения, верные ронины продали все свое имущество, даже доспехи и оружие. Но Гихэй тайно скупил через подставных лиц большую часть этого вооружения и спрятал его для будущей битвы.

— Нам хотелось бы выяснить, где мы можем найти советника, — Кошечка была так взволнована, что ей не сиделось на месте.

— Он уехал в Эдо больше месяца назад. Я выписал ему документы на чужое имя и снарядил сопровождающих лиц, чтобы советник вашего отца мог выдать себя за одного из моих самураев. Оёси купил форменные одежды для мстителей. Мои слуги несли эту форму с оружием и доспехами в двух больших сундуках, помеченных моим гербом. Оёси Кураносукэ прибыл в столицу в ту самую ночь, когда вы бежали на запад. Он остановился в гостинице у моста Нихон. — Поклон князя Хино выражал искреннее сожаление. — Ваши поиски были напрасными.

Кошечка молчала, ошеломленная тем, что услышала.

— Очень жаль, что мы потеряли столько времени, — вступил в разговор Хансиро. Ронин из Тосы был так рассержен, что не уследил за собой, и упрек сорвался с его губ.

— Судя по вашим словам, Хансиро, мой советник, встретившийся с вами, выполнил мой приказ ничего никому не сообщать о местонахождении Оёси. — Хино пристально взглянул на воина из Тосы и понял, что перед ним сидит опасный человек. — Мой советник спас княжну Асано от участия в заговоре, который означает верную смерть для всех, имеющих к нему отношение, — добавил он, помолчав.

Кошечка знала, что сердиться на Хино — значит проявлять черную неблагодарность, но все равно задыхалась от ярости. Касанэ сказала бы, что ее госпожа сейчас «роет землю задними ногами». Кошечке следовало поблагодарить князя за помощь воинам из Ако, но она не могла простить ни Хино, ни его советнику то, что они заставили ее стремиться к тени. А теперь этот Хино сидит перед ней такой холеный, самодовольный и снисходительный. Как он смеет говорить, что спас ее!

Кошечке хотелось вскочить с места и бегом броситься по длинным коридорам к выходу из замка, а потом, приказав конюхам Хино оседлать самую быструю лошадь, полететь галопом в Эдо. Но вместо этого княжна Асано спросила спокойно, тихо и почти вежливо:

— Когда Оёси собирается отомстить?

— Он уже сделал это.

— Что?! — Дрожа от гнева, Кошечка вскочила на ноги.

Хансиро тоже поднялся с места и встал за левым плечом своей госпожи, положив руку на рукоять короткого меча. Ситуация накалилась. Княжна Асано вполне может попасть в серьезную беду из-за своего горячего нрава. И это немудрено — упрямство и вспыльчивость погубили ее отца.

Из-за ближней стены донесся сухой свистящий шорох стали, скользящей по лаку: в соседней комнате телохранители Хино вынимали мечи из ножен. Князь слегка повел державшей трубку рукой, и Хансиро почувствовал, что охранники успокоились.

— Нападение на дом Киры было назначено на вчерашний день. Верные слуги князя Асано вышли в поход воинами, а вернутся из него буддами.

Кошечка бессильно опустилась на пол, закрыла лицо руками и плакала до тех пор, пока жгучие слезы не промочили ее рукава. Хансиро нежно подал возлюбленной пачку бумажных платков и продолжал стоять рядом с ней готовый к бою.

Наконец Кошечка справилась с рыданиями, от которых содрогалось все ее тело. Она несколько раз глубоко вздохнула и лишь после этого смогла заговорить:

— Я всегда любовалась моим отцом, когда он стоял на стрельбище с длинным луком в руках. Его доспехи сверкали, как зеркало в ярких лучах солнца. Я верила в отца, как моряк верит в своего капитана. Я желала, чтобы его дни продолжались, пока существуют небо и земля…

Она снова умолкла, справляясь со спазмами, от которых прерывался голос, потом продолжила:

— И сердце мое сейчас полно невыразимой муки от сознания, что я обманула надежды отца. Я не стала свидетельницей уничтожения его врага.

— Моя госпожа… — Хино сошел с помоста и опустился на колени перед Кошечкой. — Вы можете оставаться здесь сколько захотите. Слуги мои позаботятся, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды. А вас, Тоса, я буду рад принять к себе на службу.

— Благодарю вас за щедрость и доброту, — сказала Кошечка, — но как только здесь станет известно, что Кураносукэ выполнил свой долг, я уйду к своему отцу в загробный мир.

Она взглянула на Хансиро:

— Вы окажете мне честь?

Воин из Тосы кивнул в знак согласия. Он понял, о чем просит его любимая, — помочь ей умереть, отрубить ей голову длинным мечом, когда она вонзит нож себе в грудь.

— Я также благодарю вас за предложение, князь Хино, — сказал Хансиро, — но я уйду по Трем путям вместе с моей госпожой.

Он помог Кошечке встать на ноги и, поклонившись, вышел вместе с ней из зала. Князь Хино последовал за ними.

Кошечка шла, словно в бреду. Она не замечала искусно составленного ландшафта из прудов, камней, широкой полосой простирающегося за окнами открытого коридора. Она не слышала похожего на щебет скрипа полированных половиц из вишневого дерева, когда ее ноги неосторожно ступали на умело расположенные под полом металлические гвозди и скобы. Такой пол назывался «соловьиным», и эти мелодичные звуки предупреждали князя Хино о появлении в доме чужих людей.

Княжна и ронин пересекли большие залы замка, предназначенные для приема самых важных гостей, потом миновали богато украшенные комнаты ожидания и вышли к рабочим комнатам служащих князя Хино. В дверях конторки гонцов стоял управляющий князя, а сзади него, откинувшись на пятки, сидел какой-то покрытый пылью человек, явно измученный тяжелой дорогой. Руки его были в кровь истерты ремнем, за который ему приходилось держаться в тряских носилках.

— Князь, к вам только что прибыл гонец. Он привез письмо из Эдо, — с низким поклоном доложил управляющий.

Хино принял письмо, потом провел Кошечку и Хансиро в маленький внутренний кабинет, где они были укрыты от любопытных глаз. Казалось, прошла целая вечность, пока князь срезал восковую печать длинным ногтем большого пальца, разворачивал плотный наружный лист, вынимал из него долгожданное сообщение.

— Похоже, нападение отложено, — сказал, скользнув глазами по тексту, князь. — Советник, конечно, не сообщает подробностей. Он лишь пишет, что чайную церемонию «Забвение года» отменили.

Князь передал письмо управляющему, а тот с поклоном понес его Кошечке.

— Оёси пишет, что церемония перенесена на четырнадцатое, — сказала Кошечка, взглянув на Хансиро. — Четырнадцатое!

— Этим днем завершится еще один месяц со дня смерти князя Асано, — Хино поклонился Кошечке, словно извиняясь за печальное напоминание.

— Едва ли возможно, чтобы Оёси и его шестьдесят воинов из Ако пробыли в Эдо все это время, а власти не заметили их, — сказал Хансиро.

— Вы правы! — улыбнулся Хино. — Действительно, слух о том, что мстители находятся в столице, распространяется широко, но Цунаёси ничего не предпринимает, чтобы остановить их.

— Наверно, даже он понял, что их дело правое, — сказала Кошечка.

— Я не удивился бы этому. — Хино набил трубку табаком. Обычно это делал слуга, но сейчас князь отослал всех из кабинета. — Князь Уэсудзи выделил своему отцу охрану из своих лучших лучников, но не предоставил родителю убежище в далеких горных владениях. Похоже, сын Киры хочет лишь поддержать свою воинскую честь, но не желает сам вмешиваться в это неприглядное со всех точек зрения дело. Он, должно быть, тоже считает справедливым желание воинов из Ако отомстить. — Хино улыбнулся Кошечке. — Вы помните Кандзаки Ёгоро?

— Конечно, помню.

— Этот человек, переодевшись богатым торговцем рисом из Киото, получил доступ в дом князя Киры и начертил подробный план его усадьбы, особо отметив на нем расположение постов и казарм. Однако ему не удалось выяснить распорядок дня Киры. Загвоздка в том, что князь проводит часть времени в особняке своего сына — возле дворца сёгуна. Незачем нападать на нору, когда лисы там нет, не так ли?

— Вы говорите мудро, князь. — Кошечка хотела лишь одного, чтобы князь скорее перешел к делу. Терпение действительно горькое бремя.

— Еще один воин из Ако, Отако Гэнго, изобразив из себя сынка богатого торговца тканями, поступил в ученики к одному мастеру чайных церемоний, вхожему в дом Киры. Он узнал, что князь Кира назначил церемонию «Забвение года» на утро шестого числа двенадцатого месяца, а значит, накануне этого дня его можно взять в собственной берлоге. Так и решил поступить Оёси.

— Но церемония отложена! Я еще могу попасть в Эдо вовремя! — Кошечка приподнялась с места, но Хино велел ей сесть.

— Вы только добавите воды в реку. Советник исполнит свой долг. Мстители из Ако считают, что лучше умереть так, чтобы их имена оказались у всех на устах, чем жить бесславно. И потом, сомнительно, чтобы вы успели попасть в столицу вовремя. А если бы и попали, вы лишь поставили бы под угрозу тщательно разработанный план.

Кошечка сдержала гнев: Хино не понимает, как велика ее решимость. Он видит перед собой женщину, а женщины считаются от природы слабыми и нерешительными. Его вины в этом нет. Разве можно винить человека в отсутствии проницательности?

Кошечка понимала также, что если Хино захочет силой удержать ее за окруженными глубоким рвом стенами своего замка, ни она, ни Хансиро не смогут противиться его воле. Княжна Асано согнулась в изящном поклоне, как ива под ветром. Это означало, что и она не сломается под ветром судьбы.

— Конечно, вы правы, князь, — не повышая голоса, произнесла Кошечка. — Времени мало, и моя рука слаба. Но дух непобедим. И он может пролететь тысячу ри в один день.

Хино поклонился, признавая свое поражение. Угроза, не высказанная явно, была вполне понятна: если Хино станет удерживать княжну Асано у себя против ее воли, она покончит с собой. Хино не верил, что оскорбленная душа женщины станет привидением и примется бродить по коридорам его замка, пугая горничных и тревожить сон домочадцев, но скандал с самоубийством запомнился бы людям надолго.

— Судя по уже совершенным вами героическим делам, княжна, ваша выносливость достойна восхищения. Но даже вам не под силу трястись в седле несколько дней и ночей. Я закажу для вас несколько каго, которые, сменяясь, доставят вас в Эдо.

«И кроме того, — подумал Хино, — я всегда могу устроить так, чтобы носильщики добрались до столицы только после четырнадцатого числа».

В этот момент вошел паж князя и подал Кошечке письмо. В нем говорилось:

«Многоуважаемая госпожа!

Среди прислуги распространился слух, о котором Вам следует знать ради безопасности Вашей высокой особы и успеха Вашего достойнейшего, благословленного Буддой и одобренного всеми божествами дела.

Ваша нижайшая, но верная служанка

Касанэ из Сосновой деревни».

Хино велел кликнуть Касанэ, которая тут же вползла в кабинет на коленях. Трижды коснувшись пола, девушка замерла в почтительной позе, содрогаясь от мысли, что ее новость рассердит князя Хино.

— Говори, девушка. Никто не причинит тебе зла, — сказал князь.

— Одна из ваших судомоек… — Касанэ помолчала, подбирая вежливые слова, которые, возможно, уменьшат гнев Хино на слуг, сплетничающих за его спиной. — Она дарит свою любовь ученику конюха, а его двоюродный брат, гонец, женат на сестре третьего помощника заведующего оружейным складом в поместье князя Киры в Микаве.

Хино нахмурился, показывая, что ему не пристало прощать такое поведение. Он был действительно недоволен. Посторонний человек, к тому же служанка, узнает так много о его собственных слугах всего за один день. Но в глубине души князь усмехнулся. Гонец! Нечего удивляться, что слухи распространяются так быстро.

— И что же рассказала тебе эта судомойка?

— Она слышала, что главный советник Киры в Микаве узнал о прибытии ее светлости в Киото и о том, что она направилась к вам. Служащий оружейного склада передает, что из арсенала Киры взято много оружия, а это не совсем обычно. Он слышал также, что советник Киры собирается просить союзников князя Уэсудзи устроить засады на дороге и захватить ее светлость, если она попытается попасть в Эдо. Когда моя госпожа покинет ваш замок, ее жизнь подвергнется грозной опасности.

Хино обдумал новости, принесенные Касанэ. У Киры было мало друзей и почти никакого влияния, но его третий сын, могущественный князь Уэсудзи, может обеспечить отцу мощную поддержку. Хино предположил, что за всеми планами остановить дочь Асано стоит советник князя Уэсудзи, известный своей хитростью.

Хино не мог взять в толк, почему они все так беспокоятся всего лишь из-за одной женщины. Он ничего не знал о трупах, которыми княжна Асано густо устелила свой путь. Зато он знал точно: если дочь Асано доберется до Эдо, она несомненно укрепит позиции мстителей и возбудит к ним новую волну сочувствия среди горожан. Однако если внебрачная дочь его покойного друга исчезнет по дороге в столицу, никто не станет о ней вспоминать. Многие и так считают, что княжна Асано давно мертва.

Сообщение Касанэ не было неожиданностью для Хино, но оно усложнило его задачу: один из приверженцев Уэсудзи жил по соседству с ним.

— Мы могли бы отвлечь врагов хитростью, — предложил Хино.

Кошечка почувствовала, что кто-то робко тянет конец ее волочившегося по полу длинного рукава. Касанэ наклонилась к своей госпоже и прошептала ей на ухо несколько слов.

— Моя служанка говорит, что готова покончить с собой, чтобы вы могли объявить о моей смерти. Это станет для нее честью, а я смогу выбраться отсюда переодетая, — передала Кошечка князю слова дочери рыбака. Спокойное лицо княжны Асано ничем не выдавало ее чувств.

— К сожалению, мы вынуждены отклонить твое великодушное предложение. — Хино милостиво кивнул Касанэ. — Враги княжны Асано поверят, что она умерла, лишь тогда, когда увидят ее голову. Но твоя мысль о том, чтобы разыграть для врагов ее смерть, мне нравится. Может, изобразить болезнь?

— У нас нет времени для болезни, — напомнила Кошечка. Лицо княжны Асано было бесстрастным, но она сходила с ума от нетерпения. Каждый удар сердца говорил ей, что у нее остается все меньше времени, чтобы добраться до Эдо.

— Если торопишься, иди в обход, — сказал князь Хино. — У меня есть замысел. Это театрально и необычно, но должно сработать.

Судя по выражению его лица, князь был доволен собой.

— Вы ведь не боитесь высоты, княжна Асано?

ГЛАВА 71

Как облако

Кошечка лежала в темном углу комнаты, куда не попадал колеблющийся бледный свет ночника, и думала о плане хитроумного князя. До налета Оёси на усадьбу князя Киры оставалось всего шесть дней. Кошечка потеряла еще один день, пока Хино отдавал распоряжения начальнику своей охраны и нескольким самым надежным его подчиненным.

Замысел нелеп, но в случае удачи оправдает задержку. Пока союзники князя Уэсудзи будут через гонцов выяснять, кто из них послал своих людей в замок Хино, Кошечка и Хансиро уже доберутся до Эдо. Кира станет дымом, пеплом и горьким воспоминанием, а душа князя Асано обретет покой в Западном раю.

Из сторожки у ворот послышался стук деревянных колотушек ночного сторожа — пробил час Крысы. Пора приступать к делу.

Кошечка почувствовала, что кто-то крадется к ней по коридорам замка. Началось! Ее сердце забилось чаще, хотя она знала, что это не враги, а люди князя Хино. Чтобы успокоиться, молодая женщина стала повторять в уме путь, по которому она должна убегать от мнимых убийц.

Она очень хотела бы, чтобы Хансиро сейчас был рядом с ней, а не в соседней комнате. Но под крышей князя Хино княжна и ронин делали вид, что между ними нет ничего, кроме деловых отношений знатной дамы и ее телохранителя. Более того, Хансиро должен был всячески подчеркивать свое циничное безразличие к аристократке, купившей его услуги. Так он вызовет меньше подозрений, когда покинет замок после известия о смерти своей хозяйки.

Кроме того, чтобы хитрая выдумка Хино удалась, Хансиро притворился, что его усыпили снотворным. Охранникам, сторожившим двери Кошечки, действительно подлили в чай снотворный настой, и без их покашливания за стеной Кошечка чувствовала себя совсем беззащитной. Чтобы отогнать это чувство, она просунула руку под край тюфяка и дотронулась до гладкой поверхности короткого дубового посоха. Его раздобыл для нее Хансиро.

Дверь из коридора в комнаты Кошечки скрипнула — начальник охраны нарочно открыл ее с шумом, давая условный сигнал. К тому времени, как он и два охранника, переодетые «воинами-чародеями», тесня друг друга, показались в двери, которая вела из Кошечкиной гардеробной в ее спальню, княжна Асано успела схватить свой посох и выбежать через заднюю раздвижную стенку.

Босая, в просторных спальных одеждах из голубого шелка, подолы которых она заткнула за пояс, Кошечка почти летела по лабиринту узких тайных переходов, связывающих дом князя Хино с огромной центральной башней замка и окружавшими замок укреплениями. Хино позаботился о том, чтобы свечи в коридорах были вставлены не во все настенные подсвечники и находились далеко одна от другой. Теперь они еле-еле освещали Кошечке ее извилистый путь. Пробегая мимо свечей, молодая женщина задувала их, оставляя шумных ниндзя князя Хино в темноте.

Молодой охранник, одетый так же, как Кошечка, должен был ждать ее у подножия каскада лестниц, которые связывали этажи башни, пронизывая квадратные отверстия в перекрытиях. Последняя лестница выходила на крышу верхнего, пятого этажа оборонного сооружения. Этот воин должен был повести за собой мнимых врагов княжны по остроконечным черепичным крышам укреплений и стен замка. Кошечка тихо окликнула охранника, но его не оказалось на месте. Что ж, ей придется выполнить и эту часть плана самой.

Кошечка услышала за спиной бормотание, потом раздались шелестящие стуки — не то тихие удары, не то шаркающие шаги, потом до слуха ее донесся приглушенный торопливый топот ног, обмотанных тканью. «Идиоты!» — пробормотала она. Даже для поддельных ниндзя эта тройка шумела слишком сильно.

С тяжелым посохом в руке молодая женщина стала подниматься по крутым ступеням. Ей приходилось нагибаться, пробираясь под полотнищами паутины, свисавшими с массивных диагональных балок, поддерживающих потолки, и пачкать платье о толстые, покрытые белой штукатуркой опорные столбы башни. Плечом она подняла тяжелую деревянную крышку люка в конце последней лестницы и, резко выпрямившись, откинула ее. Летучие мыши заметались над ее головой, и шуршание их крыльев показалось Кошечке шорохом одежд монахов-молчальников. Она представила себе, как преследователи неумолимо поднимаются вслед за ней, и двинулась к проему в стене.

Задыхаясь от усталости, молодая женщина вскарабкалась на узкий гребень крыши. Здесь свистел холодный ветер, который тут же раздул подол ее одежды. Внизу угадывалось несколько ярусов покрытых синей черепицей крыш с загнутыми вверх углами — кровли башен и зубчатых стен укреплений замка. Эти крыши были расположены так, чтобы любой предмет, брошенный под любым углом из любого окна здания и любой бойницы, беспрепятственно долетал до земли. Дорогу Кошечке освещали только звезды. Цепляясь за резные украшения карнизов, молодая женщина пробежала по ребристому гребню и спрыгнула на крышу, расположенную под ним.

Ударившись о какой-то горб пятками, княжна Асано не удержалась на ногах, она поскользнулась на крутом скате крыши и покатилась вниз, цепляясь одной рукой за грязь и мох, заполнявшие щели между волнистыми рядами шероховатых чешуек кровли. Кошечка едва спаслась от гибели, ухватившись за хвост бронзового дельфина, украшавшего угол карниза. Снова взобравшись наверх, Кошечка присела на коньке крыши, чтобы отдышаться. Вверху, слева от себя, она увидела на гребне одной из соседних построек силуэт преследователя и мгновенно соскользнула под широкий карниз, находящийся рядом со стеной. Кошечка была уверена, что этот человек слышит биение ее сердца, так громко оно колотилось.

— Бака! — пробормотала княжна себе под нос. Она просто дура, что дает разыграться воображению. Ей нечего бояться. Из-за какого-то недоразумения охранник, который должен был заменить ее, не появился на месте, но бежали за ней все равно люди Хино.

Кошечка подумала, что, раз уж она оказалась здесь, следует сделать представление правдоподобнее. Молодая женщина встала, чтобы ее бледно-голубая развевающаяся на ветру одежда была видна с земли, и громко закричала. Вскоре со двора, который темнел далеко внизу, до нее донеслись взволнованные голоса: князь Хино сзывал своих солдат и домашних для участия в главной сцене спектакля. Кошечка вновь закричала и осталась довольна, заметив, как усилилась во дворце суматоха.

Она отступила, скрывшись из поля зрения тех, кто наблюдал за ней снизу, и повернулась к первому ниндзя. Голову его облегала широкая повязка, завязанная подо ртом, и эта тряпка создавала впечатление, что лица у него вовсе нет. Этот человек должен был принести сюда куклу в такой же, как у Кошечки, бледно-голубой одежде — манекен, который требовалось сбросить с крыши в безлюдный угол сада. Управляющий князя Хино и несколько его верных слуг ждали там, внизу, чтобы в темноте и суматохе унести куклу до того, как кто-нибудь успеет понять, что это не гостья князя.

Но вместо того, чтобы подать Кошечке куклу, преследователь бросился на нее. Княжна инстинктивно повернулась к нему боком и изо всех сил ударила дурака, охваченного азартом погони, посохом по плечам. Ниндзя не ожидал ответного выпада. Он упал и заскользил по крыше, царапая ногтями пласты черепицы в напрасной попытке удержаться за них. Уже перевесившись через край крыши, воин Хино сумел замедлить скольжение и стал, подтягиваясь на руках, подниматься обратно.

Кошечка низко пригнулась, чтобы не удариться о нависавший над ее головой карниз, и, выбирая дорогу на ощупь, стала пробираться по многоярусной путанице крыш, освещенных мертвенным звездным светом.

Когда Кошечка влезала на очередной скат, вторая гибкая тень спрыгнула с крыши у нее за спиной и попыталась схватить женщину за ногу. Княжна Асано поняла, что ее хотят убить. Произошла какая-то ужасная ошибка.

— Помогите! — крикнула Кошечка, словно была смертельно напугана. Она стояла на обдуваемой ветром поверхности в самой верхней точке притулившейся к мощной стене пристройки. Крик помог: по стойке врага Кошечка заметила, что тот расслабился.

Решив, что перед ним слабая и напуганная жертва, ниндзя спокойно пошел к Кошечке. Она позволила врагу схватить себя и подтащить к краю крыши. Потом, упав на одно колено, княжна, вместо того чтобы отчаянно сопротивляться, одной рукой ухватилась за железный прут оконной решетки, а другой опрокинула противника на спину, использовав инерцию его собственного движения. Пока враг хватал руками воздух, напрасно ища, за что уцепиться, Кошечка ударила его посохом по голове и столкнула вниз. Потом молодая женщина встала у стены центральной башни и прижалась к ней спиной. Вокруг были только черная пустота и ветер, который завывал, огибая угол стены. Кошечка слышала удары металла по дереву. Это, должно быть, стучали солдаты Хино. Ниндзя, скорее всего, заперли дверь, ведущую на крышу, и эти люди не могли прийти к ней на помощь.

Княжна Асано видела, как ее враги то скользят гибкими черными тенями по гребням крыш, то исчезают в тени карнизов. Она попыталась сосчитать преследователей, но не смогла: ниндзя появлялись без малейшего шума и так же легко исчезали. Казалось, что это движутся не люди, а сгустки большой тени, которые то отделяются от основного пятна мрака, то снова сливаются с ним.

Но вскоре Кошечке стало ясно, что враги больше не ищут ее. Тени пробирались к крыше, которую отделял от молодой женщины черный колодец пустоты — прямоугольник, образованный бастионами, башенками, валами и стенами оборонительных сооружений. Там, по другую сторону провала, на фоне звездного неба возник четкий силуэт воина — Хансиро с учебным деревянным мечом в руке легко бежал по изогнутому дугой гребню, плотно охватывая ступнями обутых в таби ног его покатые скосы.

Перешагивая с этой крыши на верхнюю, Хансиро покачнулся. У Кошечки перехватило дыхание, но воин тут же восстановил равновесие. А ниндзя, цепляясь за кромки черепицы руками, уже подбирались к нему. Сталь зазвенела о дерево. Один враг, перелетев через край крыши, свалился во двор, двое других покатились вниз по скользким скатам, разбились о кровлю одного из нижних ярусов и остались лежать неподвижно.

— Над тобой! — закричала Кошечка.

Хансиро мгновенно повернулся и пригнулся, спасаясь от гибкого, как змея, врага, который летел на него сверху. Ронин, отклонившись в сторону, выпрямился и, используя инерцию полета ниндзя, перебросил его плечом через гребень.

Кошечка стала пробираться к своему защитнику, разрывая одежду, царапая пальцы и обдирая колени и локти о шершавую кровлю крыш. Вдруг перед ней возник еще один враг. Кошечка потеряла преимущество внезапности, но все же вскинула посох. Правда, здесь, под широким карнизом, ей не хватало пространства для боевого замаха.

Но прежде, чем она успела ударить, деревянный меч из прочной мушмулы опустился на плечо ее противника у основания шеи, и тот стал падать. Хансиро подхватил врага и осторожно опустил на кровлю, не дав телу соскользнуть вниз. Лицо воина из Тосы было забрызгано кровью.

— Помоги мне раздеть его, потом разденься сама.

— Как ты оказался здесь? — спросила Кошечка, стаскивая с тела преследователя хлопчатобумажные штаны. Ниндзя был одет в неприметную одежду крестьянина.

— План Хино показался мне рискованным. Я оставил в постели сложенное одеяло, пробрался на чердак центральной башни и стал ждать. Увидев, что эти люди запирают люк, я понял: тут что-то не в порядке. Но ты заставила нас всех хорошо погоняться за собой.

Хансиро улыбнулся своим мыслям: какое счастье для Кошечки, что она женщина, — все противники недооценивают ее, и в каждой схватке она заранее имеет преимущество.

— Хино хочет убить меня, — сказала Кошечка, дрожа от ледяного ветра, обдувающего ее голое тело.

— Возможно. — Хансиро быстро накинул порванное голубое платье Кошечки на лежавшего без сознания ниндзя, потом перевернул его и подпоясал длинным поясом.

— Кричи, и погромче, — велел он молодой женщине.

Княжна Асано, уже в чужой одежде, выполнила приказ. Ее преследователь очень умело замаскировался под крестьянина: эта одежда даже пахла мокрой землей с рисового поля и пылью рисовой соломы.

Кошечка и Хансиро подтащили оглушенного врага к тому углу, откуда должна была упасть кукла, уложили его на скат крыши достаточно далеко от края, чтобы их самих не было видно снизу, и толкнули. Кошечка снова закричала. Голубая одежда скользящего к смерти ниндзя хлопала на ветру, как порванный парус. Княжна и ронин услышали леденящие крики женщин из свиты Хино еще до того, как заменивший куклу человек, красиво крутясь в воздухе, полетел вниз.

Хансиро обнял любимую. Холодный ветер свистел вокруг них, и звезды сияли совсем рядом. Кошечке казалось, что она может дотянуться до неба рукой и набрать целую горсть шариков. Любовники стояли среди синих карнизов крыш с загнутыми краями, словно посреди окаменевшего штормового моря, и сердца их стучали в одном ритме.

— Тебя увидел я в пути, — прошептал Хансиро Кошечке. Длинные пряди волос, которыми играл ветер, касались его лица. Воину из Тосы не надо было дочитывать до конца строки, написанные за тысячу лет до него: его любимая знала их наизусть.

Ты мне чужой, как облако, была,

Когда тебя увидел я в пути,

И сердце переполнили слова.

Я их не смог тогда произнести,

И все ж теперь по милости богов

Меж нами есть доверье и любовь.

— Теперь, мое прекрасное привидение, спрячься там, где тебе велел Хино.

— А если он попытается меня убить?

— Я буду рядом. Я всегда буду рядом с тобой — и на этом свете, и на том.

ГЛАВА 72

Чихают ли от дыма вороны?

Кошечка сидела, закрыв глаза, в своем большом, похожем на бочку круглом гробу из ароматного кипарисового дерева. Гроб стоял на полупомосте в дальнем конце Большого зала князя Хино. С шеи княжны Асано свисал парчовый мешочек с родословной буддийской веры — хронологическим списком тех, кто создал ее и принес в Японию. Вокруг Кошечки клубились облака благовонного дыма. В воздухе плыл звон колоколов и витало монотонное пение молящихся священников.

Молодая женщина сидела так уже много часов, погрузившись в транс с помощью медитации. Она пребывала в нужном ей полубессознательном состоянии: на лице застыло то же выражение отчужденности от окружавшего мира, что и у мертвецов, а дыхание было таким слабым, почти незаметным.

Касанэ обрила своей госпоже голову, как это делали с телами покойников: у горящих волос неприятный запах, поэтому их удаляли с трупов, предназначенных для сожжения. Провинциальная супруга князя Хино умело натерла подглазья Кошечки древесным углем и нарисовала губной помадой большое красное пятно на ее щеке. Под саваном и слоем белой пудры в тусклом огне свечей эти пятна должны были выглядеть как ушибы на лице человека, упавшего с большой высоты. Потом дочь рыбака помогла Кошечке облачиться в белые погребальные одежды.

Саван скрывал ноги и руки Кошечки, чтобы ничей любопытный взгляд не мог установить, что они не переломаны, как у всех найденных во дворе замка трупов. В час Тигра, рано утром, пока еще было темно, работники князя Хино погрузили тела убийц-неудачников в тачки и в сопровождении слуги, освещавшего путь фонарем, отвезли к реке, на место казней, где выставлялись останки преступников. В груде этих тел валялся и труп вражеского лазутчика, которого поймали с поличным люди Хино. Этот человек успел перерезать себе горло раньше, чем им удалось выбить из него подробности заговора.

Не стали хоронить с почестями и начальника охраны — на рассвете в саду расстелили для него циновки, и вскоре после восхода солнца он совершил сэппуку. Официально это самоубийство было извинением за то, что он позволил врагам атаковать замок и дал погибнуть гостье своего князя. Неофициально же он смертью смыл с себя клеймо позора, ибо позволил вражескому лазутчику проникнуть в лучший отряд князя Хино и этим унизить своего господина.

Этот лазутчик подал сигнал ниндзя, те связали охранника, который ждал Кошечку в боковом коридоре, чтобы занять ее место, и заткнули ему рот кляпом. Потом они дали Кошечке пройти, дождались в засаде начальника охраны и двух его подчиненных, оглушили их, связали и продолжили погоню. Князь Хино еще не выяснил, кто подослал убийц, но долго рассыпался в извинениях перед Кошечкой.

Дикий горный край, расположенный к северу от этих мест, издревле славился своими ниндзя — «воинами-чародеями». Их боевое мастерство было скорее легендой, чем истиной, но сами ниндзя повсюду восхваляли свою независимость, молву о которой искусно раздували. Князь Хино, покачав головой, подумал, что плохи дела у страны, в которой даже легендарным воинам-чародеям не находится дела лучше, чем гоняться впятером за одной женщиной.

Его обычно добродушное лицо сделалось мрачным, сердитым и покраснело от ярости: князь был вне себя — враги беспрепятственно проникли в его крепость. Он, насупившись, сидел во главе своих самураев, родственников и домашних слуг. Все надели скромные, без гербов, шелковые траурные одежды.

Людей собралось так много, что на пятидесяти шести татами Большого зала не осталось свободного места. Участники похоронного собрания явились не только затем, чтобы оплакать княжну Асано, но и для того, чтобы засвидетельствовать ее смерть.

В задней части зала Касанэ билась в истерике, обливая слезами свои рукава. Главной обязанностью Синтаро было подавать предмету своей страсти бумажные платки, и дочь рыбака расходовала их с удивительной быстротой. Когда князь Хино низко склонился перед гробом и положил в него шесть медных монет — плату за переправу покойницы через реку Трех путей, Касанэ запрокинула голову и взвыла, как раненое животное.

Четверо слуг внесли на помост шестистворчатую ширму и тихо установили ее перед гробом. Главный княжеский плотник и его ученик зашли за ширму с тяжелой круглой киркой в руках. Послышались тяжелые удары, заглушившие пение священнослужителей, плотники деревянными молотками туго вогнали крышку в предназначенные для нее пазы. Покончив с этим, они обвязали гроб соломенными веревками.

— А-ах! — стонала Касанэ. — Что человек получает от жизни? Одно горе и разочарование!

Она стала царапать себе лицо и рвать на себе волосы, и так преуспела в этом, что бедняга Синтаро всерьез задумался о ее здравомыслии.

Служанка взвыла так громко, что гости повернули к ней свои склоненные головы. Синтаро, густо покраснев, помог Касанэ встать и вывел ее из комнаты. Собравшиеся в Большом зале люди еще долго слышали ее постепенно затихающие вопли.

Верная служанка причитала так громко для того, чтобы заглушить своими стонами скрип открываемой за ширмой крышки люка. В этот люк опустили гроб с Кошечкой, а на его место поставили другой, точно такой же. В потайной комнате под полом Хансиро с тревогой наблюдал за слугами, которые продевали под веревку шест, готовясь унести гостью князя. Внутрь гроба не попадал воздух, и воин из Тосы боялся, что его возлюбленная задохнется, прежде чем он сможет подковырнуть плотно пригнанную к боковинам крышку.

Сильно пригнувшись, чтобы не стукаться головами о низкий деревянный потолок, служивший полом находившемуся над ними первому этажу здания, слуги потащили гроб по узким переходам. Когда они отошли от Большого зала достаточно далеко, Хансиро с помощью топора разобрал гроб и помог Кошечке выбраться из него.

Ноги молодой женщины так затекли, что она повалилась Хансиро на грудь. Воин подхватил княжну Асано на руки и быстро понес ее по задним коридорам в потайную комнату, скрытую в лабиринте внутренних помещений личных покоев князя Хино. Там Хансиро ласково попытался уложить Кошечку на стопу тюфяков, покрытых толстыми шелковыми одеялами.

— Нет! — Кошечка зашаталась и едва не упала. Чтобы сохранить равновесие, она ухватилась за толстую, подбитую ватой темно-красную куртку Хансиро, форменную одежду пехотинцев князя Хино. — У нас нет времени на отдых.

Княжна Асано вскинула глаза и улыбнулась воину так спокойно, словно, побывав на собственных похоронах, близко узнала смерть и подружилась с ней.

— Пожалуйста, помоги мне походить: так ноги быстрее начнут меня слушаться.

Кошечка положила Хансиро руку на плечи. Княжна и ронин стали прогуливаться по маленькому помещению.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла Касанэ, а следом за ней — Синтаро, которого его невеста с разрешения господ посвятила в их тайну.

— Как вы себя чувствуете, госпожа? — спросила дочь рыбака. Во время похоронного плача она изрядно растрепала аккуратно уложенные петли своей симады, и теперь ее лицо окружала спутанная лохматая бахрома.

— Хорошо, — ответила Кошечка и сделала девушке знак подойти ближе. — Тебе не трудно было купить рыбу?

— Нет, госпожа. — На лице Касанэ мелькнула улыбка, совершенно не сочетавшаяся с ее растрепанной прической, заплаканными глазами и красным носом. — Второй гроб забит ею.

Идея заполнить объем второго гроба мелкой рыбешкой, название которой означает «вместо ребенка», принадлежала Касанэ. Эта рыба, сгорая в пламени костра, издает запах, похожий на запах паленого мяса.

Касанэ сняла с лакированной вешалки одежду Кошечки и вслед за своей госпожой прошла за ширму. Кошечка прижала к животу край повязки-харамаки, а Касанэ плотно обернула ткань вокруг груди и живота госпожи. Тугая повязка должна была предохранить внутренности Кошечки от невыносимых толчков, которые знакомы каждому страннику, путешествующему в каго. Потом Касанэ помогла Кошечке надеть белый дорожный наряд буддийской монахини.

— Я договорилась с князем Хино о подарке к твоей свадьбе, — тихо сказала Кошечка, одеваясь.

Касанэ протестующе вскрикнула, но Кошечка закрыла ей рот ладонью, приказывая замолчать.

— Я попросила князя подарить тебе к свадьбе сундук с необходимыми вещами и перечислила ему, что в нем должно находиться. Ты получишь набор для письма, простую лакированную посуду и кухонную утварь. И еще в кедровом коробе будут лежать два платья из лучшего шелка, стеганое постельное белье с китайским рисунком в виде цветов, сетка от комаров, обшитая зеленой тканью, и много других мелких вещей. Кроме того, князь обещал дать за тобой богатое приданое и найти работу в Эдо тебе и Синтаро, если вы захотите.

Кошечка знала, что ее служанке и подруге будет нужна работа. Постановления правительства не позволяли крестьянам, побывавшим в одной из столиц, возвращаться в родные деревни. Власти боялись, что эти люди заразят своих земляков болезнью городской расточительности.

— Но, госпожа…

— Старшая сестра, я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя и отплатить за помощь и дружбу, — ласково ответила Кошечка. Касанэ уже завязывала ее пояс.

— Но нельзя ли… Не могли бы…

Касанэ поняла, что наступает момент расставания, и ее глаза наполнились слезами.

— Пожалуйста, госпожа, возьмите меня с собой, — еле слышно попросила она.

— Паланкины князя Хино ждут, у нас мало времени. — У Кошечки закружилась голова. — Я прошу тебя оплакивать нашу бочку с рыбой, пока воздушные змеи и вороны не начнут чихать.

Кошечка печально улыбнулась своей верной помощнице, и Касанэ попыталась улыбнуться в ответ. Она знала стихи, которые вспомнила госпожа. Это было одно из многих стихотворений, которым Кошечка научила ее, когда хотела, чтобы длинная дорога Токайдо двигалась быстрее под их усталыми ногами.

Над Торибэно

Дым костров погребальных

Вечно курится.

Как должны там чихать

Вороны и воздушные змеи!

— Как долго мы с Синтаро должны оставаться здесь? — спросила Касанэ. — И должны ли мы жечь ладан и читать сутры за упокой этой почтенной рыбы?

— Если ты покинешь замок до того, как твоя хозяйка будет похоронена, то вызовешь подозрения. Так что ты окажешь мне большую услугу, если оплачешь этих рыб так, словно это твои ближайшие родичи. — Кошечка нежно погладила Касанэ по растрепанным волосам. — Но тебе придется задержаться только до завтра. Завтра вечером рыбу отнесут в гробу на место для сожжения трупов и превратят в дым.

— Чтобы чихали вороны!

— Вот именно.

— А после похорон можем мы отправиться в Эдо вслед за вами?

— Да, можете. Даже если завтра вечером мои враги узнают, что их обманули, они уже не успеют остановить нас. Но свадебный подарок, приданое и место в доме князя Хино будут ждать тебя. Ты сможешь получить их, когда захочешь. А я, если останусь жива, оставлю для тебя письмо в доме князя Хино в Эдо.

— Мы прошли вместе такой долгий путь, — заплакала Касанэ. Она не хотела вложить упрек ни в свои слова, ни в эти слезы, но Кошечка тоже расплакалась. Она обняла Касанэ, словно утешала ее, как ребенка, но на деле сама нуждалась в утешении.

— С вами может случиться несчастье, когда меня не будет рядом! — рыдала Касанэ, уткнувшись лицом в одежду госпожи. Голос девушки дрожал от слез: мысль, что Кошечка может умереть вдали от нее, жгла ее огнем.

— Милая, храбрая Касанэ, — прошептала Кошечка. — Любой след, который мы оставляем в этом мире, исчезает так же быстро, как след ржанки на песке.

Кошечка взяла лицо Касанэ в свои ладони, приподняла голову подруги и заглянула ей в глаза:

— Если судьба пожелает, мы снова увидимся с тобой.

— Как скажете, госпожа. — Касанэ вытерла слезы рукавом.

— Одна из них у князя Хино, а вторую я отдаю тебе, — Кошечка подала Касанэ маленький парчовый мешочек. Внутри него покоилась лакированная деревянная табличка с посмертным именем княжны Асано.

Касанэ поклонилась и положила мешочек в рукав.

— Ты получила деньги, которые я тебе дала?

— Да.

— Тогда можешь идти.

Кошечка поправила монашеское покрывало на своей бритой голове, потом сложила ладони. Касанэ надела на них крупные четки.

— У вас вид настоящей святой. — Касанэ попыталась улыбнуться, чтобы ободрить госпожу. Девушка понимала, что ее недавняя вспышка горя недостойна слуги воина.

— Моя госпожа! — тихо позвал Хансиро.

— Иду, иду.

В сопровождении шагавших сзади Хансиро, Касанэ, Синтаро и нескольких охранников Кошечка вышла в темный сад через потайную дверь в задней стене замка. Там к маленькой процессии присоединились носильщики, отобранные самим князем Хино. В крытом переходе их встретил важный толстяк с величавой осанкой — доверенное лицо князя. Этот человек должен был проводить отъезжающих до границы владений своего господина. Вместе с ним путников ожидали два самурая, которым полагалось расчищать Кошечке и Хансиро дорогу в качестве глашатаев. Они стояли возле носилок, приподнятых на подпорках для удобства садившихся.

Это были не те шаткие грубые каго, которыми пользовались на Токайдо путники простого звания, а роскошные паланкины для знати. К концам их опорных шестов прикреплялись веревками поперечные перекладины, за которые паланкин увлекали вперед две пары носильщиков. К шесту паланкина княжны была привязана скользящими узлами нагината, лезвие которой скрывалось в деревянных ножнах.

Черные лакированные стенки носилок сияли мягким блеском в лучах фонаря, и Кошечка смогла разглядеть на их дверцах повторяющийся рисунок, нанесенный золотым песком, — герб князя Хино, увитый лозой глицинии. Запертые сейчас окна закрывали желтые занавески. Дверцы паланкинов были открыты, и с верхних углов дверных проемов свисали красные кисти.

— Княжна… — Хино в сопровождении управляющего торопливо подошел к Кошечке.

— Я слушаю вас, князь, — низко поклонилась молодая женщина.

— Я не могу надолго уйти от вашего гроба. Иначе кто-нибудь заподозрит обман. — Хино с поклоном подал молодой женщине парчовый мешочек. — Это амулет из Исэ. Он защитит вас.

— Ваша доброта, князь, превосходит всякую меру.

— Я хотел бы послать с вами больше людей и вещей, чтобы облегчить ваше путешествие. — Хино сгорал со стыда от сознания, как бедно он снарядил в путь дочь погибшего друга.

— Большая свита только задержала бы нас, — глядя на князя снизу вверх, Кошечка улыбнулась ему и, забравшись в передний паланкин, устроилась на толстых темно-зеленых подушках.

Хансиро осторожно залез в другие носилки. Он терпеть не мог езды в каго, какого бы размера те ни были. В тесном плетеном кузове негде развернуться руке с мечом, и воин из Тосы чувствовал себя там, как сверчок в клетке.

— Я отправил вперед гонца. Он позаботится, чтобы сменные носильщики ждали вас в оговоренных местах, — сказал Хино. Ему пришлось повысить голос, потому что первые четверки носильщиков уже положили шесты на плечи и нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Управляющий приказал им делать вид, что они торопятся.

— Спасибо вам, князь, за все, что вы для меня сделали.

— Я-ен-са! — выдохнули носильщики и двинулись вперед, не сгибая ног, как это полагалось при их работе. Такая походка делала езду менее удобной для седоков, но позволяла носильщикам в короткие сроки пробегать большие расстояния.

Глядя на то, как они удаляются, дружно мыча себе под нос в такт шагам, чтобы не сбиться с ритма, и блестя в лунном свете задниками соломенных сандалий, Хино облегченно вздохнул. История с ниндзя, которые этой ночью дождем сыпались в его сад, выставляла князя в смешном свете и должна была вызвать много пересудов, поэтому он был рад, что княжна Асано покидает его замок. Еще больше радости ему принесет известие о том, что она пересекла границу его владений.

Князь Хино знал, что обманные похороны бочки с рыбой обойдутся ему дороже настоящего погребального обряда. Чтобы главный священник помалкивал, князю придется сделать огромные пожертвования храму. А время для такой разорительной щедрости было не очень-то подходящее: скоро наступит новогодний праздник, и, как обычно, все, кому князь задолжал, тучей налетят на его дом.

Хино стало неловко от того, что он тревожится из-за денег: воину не полагалось унижать себя беспокойством о монетах, которые переходят из рук в руки, не различая высших и низших. Кроме того, княжна Асано — дочь его старого друга, и еще глубже залезть в долги было наименьшим, что Хино мог сделать для нее.

Князь даже испытывал некоторые угрызения совести из-за того, что дочь князя Асано и ее грубый рыцарь не успеют попасть в Эдо вовремя. Так уж он устроил.

ГЛАВА 73

Мирно уснуть

Ночная тьма медленно заполняла паланкин Кошечки, и ей начинало казаться, что это черная жидкость, которая сочилась из трещин, окружающих горы, затекает в носилки и застывает внутри. Кошечке также казалось, что стенки плетеного кузова сдвигаются и все плотнее спрессовывают мрак. Она прижала локти к телу, вообразив на мгновение, что сейчас эти стенки раздавят ее. Плотная вязкая темнота словно выдавила воздух из мерно покачивающего объема, и Кошечка начала задыхаться. Она жадно хватала ртом воздух, делая отчаянные попытки наполнить горящие легкие.

Ей всегда бывало плохо в каго и паланкинах, но никогда не приходилось так худо, как сейчас. От холода, голода, усталости и уколов боли, пронзавшей голову, у молодой женщины начались галлюцинации. Долгая ночь показалась ей самой смертью, паланкин превратился в гроб, а носильщики, с их похожим на шипение свистящим дыханием и кряхтением, напоминавшим хрюканье свиней, обратились в чертей, которые несут ее в Ёми — страну Мертвых. Белая монашеская одежда показалась Кошечке саваном.

Мушиные личинки! Они копаются под ее тугой повязкой! Кошечка укусила себя за палец, чтобы не закричать. Давать волю страху было бессмысленно: молодая женщина знала, что личинки ей почудились. В темноте ее переутомленный мозг вообразил, что она — богиня Изанами, которая спускается в подземный мир. Мушиные личинки пришли из этой легенды.

Перед ее глазами закачалась прозрачная фигура Изанаги, мужа и брата этой богини, висящая в пространстве, словно хрупкое насекомое в темном янтаре.

— Не смотри на меня: я поела из адской печи! — ясно расслышала Кошечка голос Изанами. Богиня говорила с братом, который последовал за ней в страну мертвых.

Но Изанаги все-таки взглянул на возлюбленную сестру. И увидел, что множество мушиных личинок копошится в ее теле. Вот почему Кошечка чувствовала их под повязкой. Молодая женщина ощутила горечь во рту. Она боролась с желанием пощупать живот руками. «Я поела из адской печи». Пот выступил у Кошечки на лбу и тут же остыл в холодном горном воздухе.

Узкая дорога становилась все более крутой и неровной по мере того, как ввинчивалась в изрезанные ущельями горы к северу от Кары. Густые кроны придорожных криптомерий не пропускали свет звезд, а луна уже зашла. Только мерцающий свет фонарей освещал каменистую тропу и отражался от свода ветвей над головами путников. Тени слуг, несших фонари, качались у них за плечами, как черные призраки. Несмотря на темноту, носильщики двигались с удивительной скоростью.

Возможно, они спешили так потому, что, когда замок князя Хино почти скрылся из глаз и лишь самая высокая башня его еще виднелась в лунном свете, Хансиро приказал скороходам остановиться, прошел вдоль паланкинов и поговорил с каждой парой носильщиков отдельно.

Он не сказал этим людям о своих подозрениях. Он просто предложил им денежную награду, если они доберутся до Цутиямы раньше срока, а потом пригрозил, что тот, кто попытается замедлить продвижение княжны Асано, начнет свое следующее воплощение в качестве пищи для рыб в ближайшем глубоком ущелье. Носильщики знали, что по пути им встретится много таких расщелин: дорога витками поднималась вверх, в уединенную плодородную долину реки Кацугава, название которой означало «порожистая». Возможно, для Кошечки было даже лучше, что ночь не позволяла ей обозревать окрестности за окнами паланкина: скалы, поднимавшиеся над дорогой, были такими отвесными, что казалось, будто они валятся на путников под собственной тяжестью. Люди, их поклажа, их мелкие помыслы, их рассуждения о жизни и смерти казались ничтожными рядом с этими громадами.

Горячее желание носильщиков угодить Хансиро приносило результат — паланкины вовсю раскачивались и тряслись. Носилки Кошечки были достаточно просторны, чтобы она могла лечь, правда, садиться потом пришлось бы с большой осторожностью. Но молодая женщина боялась уснуть. Всю ночь Кошечка крепко держалась за тряпичную петлю, привязанную к каркасу потолка, но это плохо помогало. Ее плечи и колени покрылись ушибами. Мышцы живота болели от усталости. Кошечка постоянно напрягала их, чтобы сидеть прямо. Подобранные под туловище ноги ничего не чувствовали, словно две упавшие каменные колонны.

И ко всему еще добавился бред, непрошеные и неприятные видения — Изанами, Изанаги, мушиные личинки…

Когда под окном Кошечки послышались чьи-то тяжелые шаги, она поначалу решила, что это снова галлюцинация. Но потом она дала возникшему из ничего топоту более разумное объяснение. Князь Хино лгал. Он все-таки решил ее уничтожить. Когда заговор с погоней по крышам провалился, князь решил расправиться с ней в этой дикой глуши, где живет одна нечистая сила, и теперь его убийцы гнались за ней.

Кошечка положила свободную руку на рукоять кинжала, готовясь вынуть его из ножен, и сосредоточилась на том, чтобы открыть глаза, которые, казалось, совсем недавно закрыла, стараясь прогнать дурные видения. Когда молодая женщина смогла наконец разлепить веки, то увидела, что уже наступило утро. Солнце еще не поднялось над горами, но темнота отступила, вытекла прочь из паланкина, и его объем заполнил сочный цвет зелени шелковой обивки. В бледном утреннем свете шелк переливался и колыхался, как водоросли над водой. Княжна Асано едва не закричала от облегчения. Если она должна умереть, ей будет легче расстаться с жизнью при свете дня.

— Вам письмо, ваша светлость! — В щель между занавесками просунулась бамбуковая палка. Рядом с паланкином бежал вчерашний доверенный слуга князя Хино. Он тащил на себе слишком много жира, и это его тяжелые шаги встревожили княжну.

Молодая женщина взяла письмо, вложенное в лист бумаги, и палка исчезла. Толстяк остановился, чтобы отдышаться. Как только он перестал двигаться, холодный ветер остудил пот на его теле. Тяжеловесный слуга моментально продрог и, стараясь согреться, вновь затрусил возле носилок.

Вскоре маленькая процессия должна была добраться до деревни, стоявшей на границе владений ближайшего соседа и союзника князя Хино. От нее слуга мог повернуть обратно. Толстяк с тоской подумал о своем крошечном домике у стены замка своего господина и о своей постели — стопе толстых одеял. Он решил, что перед тем, как лечь спать, попросит жену подать ему рис и чай и смазать бальзамом натруженные, покрывшиеся водяными мозолями ступни.

Кошечка прижала полученный пакет к бедру и попыталась сорвать печать, но письмо скользило из стороны в сторону, качаясь вместе с паланкином, и она никак не могла просунуть под восковую нашлепку ноготь. Вынимать вторую руку из потолочной петли было бесполезно: ее пальцы так долго пробыли в одном положении, что теперь, конечно, затекли и не гнутся, словно когти.

Кисть Кошечки нервно дрожала, когда женщина разворачивала плотную, но гибкую бумажную обертку письма. Потом княжна Асано раздвинула занавески, впуская в паланкин утренний свет, и увидела, что в пакет вложено стихотворение.

Должно быть, Хансиро написал эти строки перед отъездом из дома князя Хино, и передал их только теперь потому, что дожидался последней четверти часа Тигра, когда станет достаточно светло. Борясь с толчками, молодая женщина разобрала текст, хотя от напряжения у нее заболели глаза.

Это было стихотворение, написанное за тысячу лет до нее по случаю того, что принц Кару ночевал в этой провинции. Там говорилось:

Не могут ли путники

На перевале Судзуки

Мирно уснуть,

Вспоминая прошлое?

Но Хансиро внес одно изменение в текст. Вместо «на перевале Судзуки» он написал «на равнине Аки». Кошечка снова закрыла глаза, чтобы ослабить вспышки резавшей их боли, и попыталась последовать совету любимого.

Если бы Хино хотел их убить, он мог бы попросту приказать носильщикам сбросить путников в пропасть, думала она. Мало кто вообще знает, что дочь князя Асано живет на свете, а большинство знающих считает, что она давно умерла, так что Хино мог бы покончить с ней совершенно безнаказанно.

И все-таки Хино слишком легко уступил просьбе Кошечки отправить ее в Эдо. Тут кроется какой-то обман.

Если Хино хочет помешать ей принять участие в заговоре Оёси, он попытается задержать ее в пути. И устроит засаду как можно раньше, ибо чем дальше Кошечка уйдет от мест, где он имеет власть, тем труднее ему будет это сделать.

Один из способов задержать Кошечку — не подготовить сменных носильщиков в Цутияме. Но князь просто опозорится перед соседями, если его паланкины прибудут на станцию, а там не окажется тех, кто понесет их дальше. Князь Хино уже попал в смешное положение, разыграв нападение ниндзя на свой дом, и Кошечка сомневалась, что он рискнет еще раз «потерять лицо».

Другой возможный хитрый прием — устроить задержку на заставе Сэки. Но тогда князь опять же опозорит себя и к тому же впутает в свои дела власти. Нет, Хино для таких трюков слишком хитер.

Скорее всего, он пошлет людей разыграть нападение грабителей и распугать носильщиков. В это время года дорога Токайдо переполнена проезжающими: многие князья в сопровождении больших свит едут в Эдо, чтобы провести новогодние праздники со своими семьями. Кошечка понимала, что на землях соседа Хино вреда ей не причинят: князь постарается не дать пищу для издевательских баек зубастым сплетникам, и так уже рассуждающим о том, что он не хозяин в своем поместье, и не подвергнет подобному риску своих друзей. А вот перевал Судзуки, по слухам, очень дурное местечко. И никто не упрекнет Хино, если таинственная монахиня и ее спутник попадут там в засаду.

— Кланяйтесь! Кланяйтесь! — закричали глашатаи впереди носилок. Носильщики замедлили сумасшедший бег, и паланкин стал ритмично трястись с такой силой, что у Кошечки заныли зубы.

Край солнца наконец поднялся над горами, и под его лучами желтая шелковая кисея занавесок приобрела ту бледно-золотистую окраску, какая бывает у слабого ячменного чая в свете огня. Кошечка выглянула в окно и огляделась.

За ночь деревья и скалы припорошил снег. Со всех сторон дороги в небо вонзались белые, как зубы обезьяны, остроконечные вершины горной цепи Касуга. Деревня на границе безопасных для Кошечки владений была бедной. Над крышами шатких хижин, разбросанных по крутому склону горы, поднимались тощие струйки дыма. Казалось, эти лачуги вот-вот соскользнут с крутизны, скатятся по узкой ложбине и свалятся в реку, журчащую далеко внизу. А если они и удержатся на своих местах, снег скоро засыплет их до самых карнизов. Над крышами хижин возвышались покрытые соломой поленницы.

Здесь дорога делала поворот, и Кошечка увидела сложный танцевальный шаг доверенного лица князя — рука выбрасывается вперед, противоположная нога назад, туловище принимает горизонтальное положение, словно человек плывет по разреженному горному воздуху. Толстяк вбежал в глухую деревушку с такой, торжественностью, словно вступал в ворота императорского дворца, распугав при этом кур и заставив опуститься на колени нескольких местных жителей — тех, кто оказался на улице и не успел спрятаться.

Толстяк повернул свой должностной жезл и высоко подбросил его. Когда этот символ власти, крутясь, взмывал в воздух, густая бахрома из конских волос на набалдашнике взвивалась, словно охваченная вихрем. В следующее мгновение слуга князя Хино подхватил свой жезл, бахрома вздыбилась и задрожала. Доверенный слуга князя гордо зашагал дальше — дать распоряжения деревенскому старосте, который простерся перед ним на снегу лицом вниз. Толстяк велел, чтобы знатной путешественнице и ее сопровождающему были наскоро поданы холодная ячменная каша и просяной чай.

Носильщики опустили паланкины в рощице, окружавшей маленький алтарь Инари-сама, божества риса. Мокрые от пота мужчины сели на пятки, дрожа на холодном ветру, и обхватили себя руками, пытаясь хоть немного согреться. Тугие, как канаты, мышцы их икр дрожали, а лица исказились от напряжения: ночной бег дался носильщикам нелегко.

А до городской управы Цутиямы, где их ждут сменщики, целых два ри пути.

— Вы можете выйти, моя госпожа? — с поклоном спросил Хансиро, открывая дверцу паланкина.

— Если бы мои ноги изрезали на палочки для еды, я бы этого не заметила, — ответила Кошечка.

Она прикрыла лицо рукавом и сумела улыбнуться Хансиро, но только глазами. И вовсе не от застенчивости: Кошечка пыталась справиться с приступом тошноты, но уже чувствовала отвратительный вкус рвоты в горле.

Потом княжна Асано обняла Хансиро за шею и на тяжелых и негнущихся, словно поленья, ногах доковыляла с его помощью до кустов. Холодный ветер немного оживил ее, но этого оказалось мало. Пока усталая путница, тужась, извергала из себя едкую слюну и желчь, Хансиро с нежной заботой держал руку у нее на спине. Когда рвота прекратилась, он подал Кошечке свою пачку бумажных платков.

— Ты можешь ехать дальше? — тихо спросил он.

— Да. — Она прислонилась к кедру и жадно, словно воду из горного родника, глотала холодный воздух.

Жена старосты подошла к ним с чашкой просяного чая, которым Кошечка прополоскала себе рот. Потом Хансиро оставил свою спутницу, чтобы она могла заняться теми утренними нуждами, которые не требуют посторонних глаз, и подошел к краю ущелья. Там он ослабил пояс и помочился в пропасть.

Сидя на корточках, Кошечка увидела на земле ледяные пластинки, покрытые сложным, но странно знакомым узором. Наледь облепила листья бамбука белым коконом, на котором отпечатался их рельеф до последней, тонкой, как нить, прожилки. Потом эти оттиски отвалились от своих оригиналов и усыпали землю — идеальные копии листьев, прозрачные и хрупкие. Кошечка заплакала — ей стало жаль этой совершенной и такой непрочной красоты.

ГЛАВА 74

Удар по траве

Правую руку Хансиро держал на рукояти своего меча. Левую он высунул из ворота куртки и поскреб пальцами щетину на подбородке, потом провел ладонью по уродливой корке, покрывшей подживающую рану на щеке. После бессонной ночи его веки покраснели, а глаза налились кровью, так что вид у него был страшен, а взгляд — грозен.

Этим взглядом воин из Тосы пронизывал сидевших перед ним полукругом на пятках новых носильщиков, словно сокол, который следит с высоты за выводком жирных мышей. Над головами носильщиков возвышались, опираясь на жезлы, глашатаи, которые должны были сопровождать паланкины, — один впереди, другой сзади, а за их фигурами виднелась поднимавшаяся к перевалу Судзука дорога Токайдо, заполненная путниками, как всегда рано утром. Весело звенели колокольчики вьючных лошадей.

— Если хоть один из вас сбежит, я сделаю ваших жен вдовами, а детей сиротами, — голос Хансиро был чуть громче шепота, но действовал лучше любого крика.

Воин из Тосы подождал несколько мгновений, давая носильщикам время вдуматься в его слова. Эти люди ожидали паланкины князя Хино во дворе дорожной управы Цутиямы. Человек, которого князь послал вперед, выбрал их из числа местных носильщиков. Они не являлись слугами князя Хино, и новые глашатаи не были переодетыми самураями. Теперь, если придется защищаться, Хансиро и Кошечка могут рассчитывать только на себя.

— Но если в полдень мы попадем в Камэяму, вы получите награду.

Краем глаза Хансиро увидел, что Кошечка вернулась из придорожного отхожего места. Шарф монахини, скрывавший бритую голову, не давал разглядеть ее лицо, когда она садилась в задний паланкин, притулившийся у обочины. Хансиро негромко прикрикнул на носильщиков, те вскочили на ноги, подбежали к носилкам и заняли свои места у опорных шестов.

— Хо-йой-йой! — носильщики палками взвалили шесты на мозолистые плечи. Паланкины, качаясь, двинулись вперед, но один из них остался пустым: Хансиро предпочел бежать за спиной переднего глашатая.

К тому времени, как воин из Тосы преодолел первый из двух ри почти отвесного участка дороги от Цутиямы до Саканосито, сердце бешено колотилось у него в груди, а икры сводила болезненная судорога, но Хансиро не обращал на это внимания — он ужасно устал от тесноты носилок.

Туман, который дотягивался до равнины лишь отдельными завитками, словно нащупывая себе путь, по мере подъема становился гуще. У висячего моста, перекинутого через самое глубокое из ущелий на обходном пути, он превратился в плотную пелену. Путники, ожидавшие очереди, чтобы переправиться на ту сторону, с поклонами расступились перед знатными путешественниками.

Когда Кошечка выглянула из окна паланкина, ей почудилось, что весь мир сжался до этого клочка земли, окруженного туманом, а эти люди рядом — последние, кто уцелел из человеческого рода.

У входа на мост носильщики остановились, и Кошечка смогла выйти. Она отвязала от стенки паланкина широкополую шляпу и надела ее поверх покрывала. Потом молодая женщина сняла с опорного шеста нагинату, отошла назад и встала за спиной заднего глашатая. Хансиро лишь скользнул по ней взглядом, но этого было достаточно. Кошечка поняла: он рассчитывает на ее помощь, когда понадобится удерживать носильщиков от бегства.

Хансиро ступил на длинные, связанные веревками бамбуковые планки — настил моста. Впереди него шли пятеро крестьян, таща на деревянных каркасах тяжелые тюки с рисом и вязанки дров. За крестьянами двигались два носильщика с легким каго, за ними брел их спешившийся седок. Со стороны Саканосито подходила большая группа паломников, среди них несколько женщин. Планки настила все время стучали друг о друга, а плетеные бамбуковые канаты, на которых висел мост, скрипели под тяжестью людей и чуть раскачивались от ветра.

Мост висел как перевернутая арка над застланной клубящимся туманом пропастью. С обеих сторон над ним возвышались стены скал. Ущелье выглядело так, словно его до краев наполняла жидкая дымящаяся рисовая каша. Хансиро спокойно дошел до середины моста и только тогда сумел разглядеть пятерых подозрительного вида ронинов в поношенной одежде, ожидавших чего-то на противоположной стороне ущелья. Воин из Тосы улыбнулся: до чего же легко угадать действия князя Хино!..

Но против него выступало только пять человек с мечами. Это задело гордость Хансиро: дешево же князь оценил его боевое мастерство и уж совсем не принял в расчет княжну Асано. Хино явно решил, что она прихватила с собой нагинату лишь как женскую безделушку: зеркало или черепаховый гребень. Возможно, он счел, что князь Асано не нашел нужным обучить свою побочную дочь самозащите.

— Стоять! — крикнул главный из пятерки, подходя к планкам моста.

Перевал Судзука пользовался дурной славой, и прохожие, двигающиеся по мосту в сторону Камеямы, не стали терять времени даром — они повернулись и бросились назад, расталкивая тех, кто шел им навстречу.

— Наши враги только наемники предателя Хино! Остальные могут идти спокойно! — крикнул предводитель ронинов.

Никто, конечно, не поверил ему. Женщины закричали. Впереди Хансиро образовалась пробка. Носильщики каго, поддавшись общей панике, тоже попытались повернуть назад, но их опорный шест застрял в плетеных веревочных перилах моста.

То, что Хансиро, монахиня в белом и их люди не отступали, как будто привело главного ронина в бешенство. Он вынул из ножен короткий меч и стал медленно перерезать им один из двух главных канатов, на которых висел мост. Это выглядело жутко, но делалось явно напоказ.

Страх путников превратился в истерику. Каждый стал прорываться через толпу, хватаясь за одежду соседей. Владельцы каго перерезали веревки, привязывавшие шест к верху корзины, и столкнули его в пропасть через отверстие в веревочном плетении моста. Длинная палка мгновенно исчезла в тумане. Один из двоих носильщиков взвалил легкий бамбуковый кузов себе на спину. Делая это, мужчина едва не полетел вслед за шестом — так сильно пихали его протискивающиеся мимо люди.

Хансиро подал своим носильщикам и глашатаям знак отодвинуться в сторону и пропустить бегущих. А ронин, хищно оскалившись, продолжал пилить канат мечом.

— Он только запугивает нас, — сказал Хансиро носильщикам, но понял, что они не поверили ему, и добавил: — А если бы он и грозил всерьез, помните: вы всегда можете ухватиться за мост, когда он начнет падать, а вот от моего «Цирюльника» вам не уйти, — он слегка потянул меч из ножен, показав узкую полоску стали, а потом сильным толчком вернул его на место. Железная пластина, защищавшая рукоять, угрожающе стукнула о лакированный край ножен, и туман словно усилил этот зловещий звук.

Наконец мимо маленького отряда протиснулись все, кроме несчастного носильщика с каго на спине, которого уже покинули напарник и седок. Бедняга, разинув рот и выпучив глаза, следил за тем, как Хансиро медленно подходит к нему. Носильщик понял, что со своей громоздкой ношей не сможет обойти паланкин, и взглянул назад. Ронин по-прежнему перепиливал канат.

— Слава Амиде Будде, — прошептал носильщик священную фразу. Он повторял ее раз за разом, не останавливаясь даже затем, чтобы набрать воздух в грудь. Позаботившись таким образом о своей бессмертной душе, носильщик стал придумывать, как спасти каго, дававшее ему средства для земного существования.

Кошечка посчитала ниже своего достоинства выпустить из рук нагинату, чтобы схватиться за веревки качающегося моста. Она расставила ступни примерно на ширину плеч, прочно уперлась ими в волнистую поверхность бамбукового настила и согнула колени, чтобы ее ноги пружинили в ответ на колебания моста. Молодая женщина стояла как моряк на качающейся палубе во время шторма, и ветер развевал ее белое одеяние и шарф.

По привычке Кошечка оглянулась назад, чтобы ободрить Касанэ. И тут же вспомнила стихотворение, которое гонец передал ей через окно паланкина в Цутияме. Оно было написано четким, похожим на детский, почерком дочери рыбака.

Туман, встающий

Над высокими горами

Утром вокруг Вас, —

Это грустные вздохи

Той, кто осталась дома.

Древние верили, что мысли тех, кто остался дома, сопровождают дорогих им людей в пути. И сейчас Кошечка почувствовала, что Касанэ рядом. «Привет твоей душе, старшая сестра», — подумала она.

Кошечка была рада, что Касанэ сейчас в безопасности. Ее молодой человек женится на ней, и Касанэ народит ему детей, шумных, как летние мухи. Пройдет время, и она станет вспоминать свою бывшую госпожу только в предписанные обычаем дни траура.

Кошечка увидела, что владелец каго в отчаянии свесил свою корзину через край моста. Прижимаясь грудью к канатам перил, он боком прошел мимо паланкинов и радостно пронес свою ношу над головами смертельно напуганных коллег. Ронин на другой стороне пропасти наконец перерезал канат, и половина моста по всей длине накренилась так резко, что стоявшим на нем людям едва не сделалось плохо. Носильщики и Кошечка скользнули по настилу и оказались прижатыми к веревочным перилам на нижней ее стороне. Кошечка поднялась на ноги первой.

Когда носильщики повернулись к страшному ронину спиной, готовясь к бегству, княжна Асано уже стояла перед ними на одном колене, выставив другую ногу перед собой, и угрожала отступающим занесенной над головой нагинатой. Концы монашеского покрывала развевались на ветру. Губы Кошечки растянулись в улыбке, напоминавшей оскал сумасшедшей. Оёси был прав, когда сказал ей, что искусство боя на мечах приводит человека туда, где жизнь борется со смертью.

Кошечка считала возможным, что Хино все же решил ее убить, но не боялась смерти. Мысль, что сейчас она полетит в крутящуюся пустоту, зиявшую у нее под ногами, наполняла ее восторгом. Она и ее любимый умрут вместе и будут вечно жить в раю!

В тот момент, когда Кошечка мечтала о рае, ее носильщики не сомневались, что попали на службу к двум весьма злобным чертям. Вытаращив глаза и что-то испуганно бормоча, они попытались тащить паланкины вперед по накренившемуся мосту. Кошечка решила, что эти люди зашли слишком далеко, чтобы отступать, и теперь встанут на сторону Хансиро. Но каким бы умелым воином ни был ее любимый, в бою против пятерых противников ему потребуется ее помощь. И молодая женщина стала подниматься по наклонному качающемуся полотнищу. Носильщики взглянули вниз, на пропасть у себя за спиной, и поспешили вслед за ней.

Ронин так же медленно перерезал второй канат, когда Хансиро встал перед ним. Устрашающий вид наемника не обманул воина из Тосы. Судя по одежде, предводитель пятерки переживал трудные времена, но его короткий меч выглядел неплохо и был прекрасно наточен. Этот человек мог бы перерубить канат одним взмахом клинка, а не устраивать представление.

Хансиро вспомнил одну из бесконечного множества крестьянских присказок Касанэ: «Ударишь по траве, напугаешь змею». Это означало, что в иной ситуации нужно выкинуть что-то необычное и этим сбить с толку противника. «Вот именно так и пора поступить», — подумал он.

Хансиро сложил руки на груди, запрокинул голову и засмеялся. Он хохотал весело и от души. Уже десять лет он не смеялся так громко.

— Кончай дурить!

Предводитель пятерки зло смотрел на него. Хансиро читал мысли этого человека в его раскосых, с красными прожилками, глазах так же легко, как если бы они были написаны на свитке, который медленно разворачивался перед ним. Ронин не имел приказа убить Хансиро, а если бы даже и имел, не нашел бы в себе сил напасть на смеющегося человека.

Смех Хансиро был таким заразительным, что Кошечка тоже начала смеяться. Не в силах остановиться, она уперлась в настил моста древком нагинаты, вцепилась в свое оружие, чтобы не упасть, и хохотала, пока у нее не заболели бока и не потекли по щекам слезы.

ГЛАВА 75

Путнику помочь не хотят

Кошечка, сжавшись в комок, лежала на подушках паланкина. Гулкие удары ног носильщиков по дереву прервали ее тревожный сон и разогнали кошмары, кружившиеся в спящем сознании.

Ее руки и ноги болели. Кошечка попыталась выпрямить их, но уперлась в стенки паланкина. Молодая женщина еще не совсем проснулась и не могла сразу выбросить из головы воображаемые голоса, которые пронзительно выкрикивали что-то, кажется, предупреждая ее об опасности. Чтобы прийти в себя, Кошечка вспоминала о поэте-священнике Мусуи — Опьяненном мечтами. Его добрые глаза и улыбка успокоили ее. Кошечка попыталась угадать, где Мусуи сейчас. Должно быть, по-прежнему в пути и пьет в какой-нибудь лачуге просяной чай из треснувшей чашки вместе с крестьянкой, которой помог нести груз.

Кошечка вспомнила, как Мусуи поднимал посох, переходя мосты, «чтобы не разбудить Кобо Дайси», и как прочел стихи этого святого поэта:

Путнику в беде

Они помочь не хотят.

Одна ночь — как десять.

Хотя дочь князя Асано и сама была в беде, а возможно, именно поэтому, барабанная дробь шагов по деревянному настилу моста в ночной тишине стала наводить на Кошечку тоску после ее недолгого знакомства с Мусуи. Этот стук вызвал у нее тоску и теперь, на рассвете возле Тоцуки.

Она даже хотела приказать носильщикам прекратить грохотать и двигаться тише. Там, внизу, под мостом, могут спать люди — молодая отверженная мать, ее дети и их дед, которые жмутся друг к другу, пытаясь спастись от холода долгой ночи. Путники в беде, которым никто не поможет. Которым и Кошечка сейчас не в силах помочь.

За пять последних дней и ночей у Кошечки было время, чтобы вспомнить эту отверженную семью и многое другое. Ее мир сжался до размеров паланкина. Она могла с закрытыми глазами представить себе каждый стежок, каждое пятно и каждую морщинку на шелковой обивке его стен и запомнила каждый штрих рисунка к «Сказанию о Гэндзи», украшавшего ее «позолоченную клетку».

Молодая женщина попыталась читать, но чувствовала себя слишком плохо для чтения, и потому, взяв клочок бумаги, сложила его несколько раз для жесткости и вертикально вставила между двумя тонкими камышовыми пластинками закрывавшего окно ставня. Это выглядело вульгарно и неряшливо, ее няня всегда возмущалась и ругала скверную девчонку за такую распущенность. Сейчас Кошечка вспоминала ее ворчание с нежностью.

Последние четыре дня она только тем и занималась, что смотрела сквозь узкую щель в ставне на тянувшиеся мимо коричневые рисовые поля. Незачем выглядывать в окно и сейчас: она опять увидит все ту же однообразную картину — соломенные крыши и обмазанные грязью лачуги, спины кланяющихся людей… Она опять почувствует себя одинокой и оторванной от остального мира, когда новые носильщики, не спрашивая ее позволения, займут место прежних. Почувствует себя шашкой, которую передвигает по доске чья-то рука, более сильная, чем ее.

Проезжая через деревни и городки, недавняя беглянка пыталась вспомнить, что происходило с ней в каждом из них, но это оказалось трудным занятием. В тех приключениях словно участвовал вместо нее кто-то другой. Даже сама дорога из окна паланкина выглядела совсем иначе. Как только Кошечка отделилась плетеной стенкой от людей, идущих по Токайдо и живущих поблизости от нее, романтика великой дороги и то ни с чем не сравнимое волнение, которое испытывает шагающий по ней путник, словно перестали существовать.

Самыми худшим испытанием оказались ночи. В темноте Кошечка дрожала от холода, страдая от неотвязных воспоминаний. В полусне она что-то неразборчиво бормотала няне и всхлипывала от тоски по отцу и матери. Иногда она подолгу мысленно беседовала с Касанэ. А иногда видела во сне, что входит в лодку с Хансиро и плывет с ним под парусом навстречу восходящему солнцу к далеким зеленым берегам Тосы.

К концу путешествия она беззвучно кричала носильщикам, чтобы те прекратили мучить ее своим пыточным бегом, от которого у нее трясутся все кости. Единственным облегчением была вторая ночь. Большую часть ее Кошечка провела на пароме, который вез их от Кувано до городка Мия. Монотонный разговор лодочников, хлопанье парусов, гудение ветра в снастях и потрескивание огня в большом железном ведре, висевшем на корме, убаюкали ее. Кошечка уснула на дне лодки под взятым напрокат протертым одеялом в обнимку с Хансиро. Теперь она пыталась вспомнить прикосновения его рук и теплоту его тела.

Княжна Асано знала, что там, на лодке, эти сильные руки, возможно, обнимали ее в последний раз. Сегодня ночью, если пожелает судьба, она окажется в Эдо. Она найдет Оёси и отомстит за отца. А потом она умрет.

Паланкин резко остановился, и Кошечка услышала знакомый шум — во дворе дорожной управы кипела обычная утренняя суматоха. Она услышала крики своих носильщиков. На этом долгом изнурительном пути носильщики постепенно превратились для нее из людей в механизмы, вроде колес, поднимающих воду, или ручных мельниц, которыми лущат рис, — круглых каменных жерновов с изогнутыми деревянными ручками.

Паланкин качнулся вперед, потом назад: носильщики поставили его на землю. Пока они докладывали о своем прибытии дорожным чиновникам, Кошечка сидела неподвижно, наслаждаясь недолгим покоем и предвкушая возможность расправить затекшие ноги. Хансиро открыл дверцу.

— Моя госпожа! — позвал он с поклоном. Кошечка заметила на его лице лукавую улыбку.

Она прикрыла лицо монашеским покрывалом: мужчины, шумной толпой заполнявшие дворы дорожных управ, были достаточно нахальны и никогда не упускали случая взглянуть на тех, кто приезжал в паланкинах, особенно на женщин. Помогая Кошечке вылезти, Хансиро встал так, чтобы загородить ее от посторонних глаз. Она вышла в мир, преображенный толстым снежным покрывалом.

Хансиро повел княжну Асано к группе сосен, росших за дорогой. Глубокий снег скрипел под их сандалиями. За соснами узкая река, пересекавшая равнину, извивалась, как черная змея на белом покрывале. Хансиро развернул Кошечку лицом к юго-западу.

— Ма! — сорвалось у Кошечки с губ любимое словечко Касанэ. Неудивительно, что Хансиро улыбался, собираясь показать ей такое.

Вдали виднелись изящные плавные изгибы Фудзи. Снег на священной горе казался лиловым на фоне золотисто-розового неба. Облачко этого снега, сдутое с вершины ветром, двигалось на восток. Вокруг Фудзи теснились силуэты более низких гор. Туман, скрывающий их подножия, был подкрашен лучами утреннего солнца, и эти горы словно плыли по цветному океану.

— Фудзи так прекрасна, что на ее лицо никогда не устаешь смотреть, — тихо проговорила Кошечка.

Княжна и воин долго смотрели на священную гору, любуясь едва заметными переливами красок на ее склонах. Наконец Хансиро неохотно нарушил молчание:

— Моя госпожа, впереди нас едет князь Тодо.

Кошечка поморщилась. Князь, конечно, тащит с собой свиту из сотен людей, и его поезд двигается очень медленно. А попытка обогнать его будет не просто грубостью, а скорее всего, самоубийством: слуги любого князя имеют право зарубить на месте любого человека званием ниже княжеского, если тот оскорбит их.

— Живей, Холодный Рис! — послышалось во дворе управы. Этот крик вывел Кошечку из мрачного раздумья. Она повернулась и увидела Гадюку, который разминался перед ее паланкином. Молодая женщина надежно прикрыла лицо и шагнула вбок, укрываясь за спиной Хансиро.

— Ты его знаешь?

— Он и его жена однажды приютили меня в своем доме.

«Это было в другой жизни», — подумала Кошечка.

— Тогда лучше, если он не увидит тебя?

— Да, пожалуй. — Кошечка не удержалась и улыбнулась, прикрывая лицо шарфом. Да, учитывая настырность Гадюки и то, как упрямо он навязывался ей в помощники, так будет лучше всего.

Старшина носильщиков тайком оглядел свою таинственную пассажирку, пытаясь выяснить, кто она такая, но Кошечка, садясь в паланкин, придержала руками покрывало, и Гадюка не увидел ее лица. Он и Холодный Рис, одновременно крякнув, подняли на плечи переднюю часть большого опорного шеста, а двое других носильщиков подхватили шест сзади.

Когда Хансиро, как обычно, договаривался с очередной сменой носильщиков о плате, он также заранее давал им чаевые, чтобы их песни не были оскорбительными. Поэтому на протяжении следующего ри пути Гадюка перебрасывался со встречными носильщиками лишь такими шутками и пел лишь такие из своих бесстыдных песенок, которые могли позабавить пассажирку в покрывале. Но Кошечку его шутки не веселили: она то тревожно искала взглядом глашатаев князя Тодо, то посматривала на поднимающееся солнце. От боязни опоздать к назначенному сроку у нее сосало под ложечкой.

Вдруг гонец, которого Гадюка приветствовал добродушным ругательством, обернулся через плечо и крикнул:

— Я слышал, они сделали из Сакуты лавочную вывеску!

Гадюка ничего не ответил, но Кошечка почувствовала едва заметный сбой в его беге.

Сакута? Кошечка напрягла память и, наконец, поняла, где слышала это имя. Так звали старосту деревни, в которой жил Гадюка. Этот мягкий по натуре человек не мог причинить никому зла. Даже на вечеринке в кухне Гадюки Сакута, хлебнув лишнего, говорил очень негромко. Кошечка вспомнила, как староста беспокоился о судьбе своих земляков. Гонец явно имел в виду, что Сакуту казнили. Что этот человек мог сделать дурного, чтобы заслужить смерть?

Кошечка подняла ставень, высунула из окна веер и сделала им знак. Четыре носильщика отошли на обочину и опустили паланкин возле открытого чайного ларька. Потом выстроились в ряд, встали на колени и поклонились так, что снег припудрил их лбы.

— Я хочу поговорить наедине с двумя передними носильщиками, — сказала Кошечка, и двое остальных присоединились к глашатаю, носильщику сундуков и четырем своим товарищам, которые опустили в сугроб носилки Хансиро.

Эти шестеро столпились у соседнего придорожного ларька и заказали себе немного сакэ, чтобы согреться. Гадюка и Холодный Рис остались стоять в покорной позе возле паланкина. Хансиро встал неподалеку, готовясь к возможным неприятностям.

Тела носильщиков облегали куртки, подолы которых они засунули за пояс, ноги укрывали от холода мешковатые штаны и обмотки. Куртки и штаны когда-то были темно-синими, но на них раз за разом нашивали заплаты из любой попавшейся под руку ткани, и эти вещи приобрели теперь весьма причудливый вид. У Гадюки на голове красовалась широкая повязка, скрывавшая его яркую татуировку.

— Как ваше здоровье, старшина носильщиков? — спросила Кошечка, раздвинув тонкими бледными пальцами желтую кисею занавесок, и показала Гадюке свое лицо. Мужчина так изумился, что Кошечка едва не рассмеялась. — Вы еще помните меня?

— Да, князь, — Гадюка торопливо исправил ошибку: — то есть… княжна.

— Вы все еще считаете меня духом князя Ёсицуне?

— Простите, ваша светлость, что я имел глупость так думать. В большом теле ум движется медленно, оттого крупные люди недогадливы. А кто глуп в тридцать лет, остается дураком на всю жизнь.

— Что случилось с Сакутой?

— Судьба крестьянина — иметь лишь столько еды, чтобы не умереть с голоду. Но наш князь не оставил нам даже этой доли припасов. Сакута подал управляющему князя Кацугавы просьбу, чтобы нам снизили налог, но получил отказ. Тогда Сакута стал очень печальным и сказал, что для него не избавить нас от беды — все равно что не перевязать себе рану. Поэтому он пошел в Эдо, ко дворцу самого сёгуна. Он добрался туда и ждал у Тигровых ворот, пока не появился паланкин одного из сёгунских камергеров. Тогда Сакута пробежал мимо охранников и просунул свое прошение в окошко носилок.

Кошечка глубоко вздохнула: боль сдавила ей душу. Она знала, что произошло потом. Сакута, должно быть, тоже знал, на что идет.

— И его казнили?

— Да, распяли на кресте. Тело оставили висеть воронам на ужин.

— Мне так жаль.

— Это был его долг. И сёгун все-таки уменьшил нам налог на сорок пять коку, так что Сакута выполнил задуманное, — голос Гадюки дрогнул. — Но его семья — жена, дети и родители — стали отверженными.

— В следующих воплощениях они все обязательно родятся выше на Колесе жизни.

— Спасибо за доброту, ваша светлость. Но смерть отменяет все счеты, и нам не следовало беспокоить вас своими ничтожными трудностями. Вы должны попасть в Эдо сегодня ночью, верно?

— Да.

— Впереди нас князь Тодо, с ним пятьсот человек. Он плетется еле-еле, как изливающий мочу бык. Если придется держаться сзади него, мы не доберемся к закату до Синагавы.

Все было понятно без слов, на закате заставы закрываются.

— Ты не знаешь обходного пути?

— Есть один, правда, слишком длинный. Но если вы наймете лишнюю пару носильщиков в Канагаве, мы с Холодным Рисом можем снять дверцу паланкина и побежать с ней вперед.

— С дверцей?

— Чиновники обязаны пропустить опаздывающий паланкин, если его дверь оказалась у заставы к закату, — вступил в разговор Хансиро.

Воин из Тосы почувствовал, что княжна Асано и этот чужой ей безродный человек испытывали друг к другу чувство симпатии, и пытался понять, что могло их сблизить. Но понял воин только одно — у его госпожи до сих пор есть от него тайны.

— Если вы поможете нам попасть в Эдо сегодня вечером, я буду у вас в долгу, — сказала Кошечка.

— Это я в долгу у вас, княжна, — вежливо ответил Гадюка, пользуясь тем, что Холодный Рис вернулся на свое место у опорного шеста и принялся жадно поглощать рис и чай, которые принесли ему другие носильщики. Потом старшина понизил голос и добавил: — В этом месяце облако не покрыло луну.

Кошечка поняла смысл иносказания: Гадюка имел в виду, что в этот раз у его жены не было месячного кровотечения.

— Поздравляю!

Гадюка густо покраснел:

— Конечно, прошло еще слишком мало времени, чтобы знать наверняка. Но моя глупая непоследовательная жена счастлива.

ГЛАВА 76

Потревоженная вода быстро замерзает

Когда Кошечка и Хансиро добрались до правительственной заставы в Синагаве, Гадюка и Холодный Рис бежали на месте перед ее воротами. Гадюка держал на голове дверь паланкина. Оба носильщика кричали: «Вперед! Вперед!», словно несли весь паланкин целиком.

Солнце уже давно село, слуги зажгли фонари и уже почти закрыли большими ставнями-щитами фасад помещения заставы. Они оставили между ними лишь узкую щель для пассажиров задержавшегося паланкина. Внутри дома станционные письмоводители, окутанные светом фонаря, как коконом, и защищенные званием слуг правительства, заканчивали дневную работу. Сидя на татами, они сгибались над своими низкими столиками, и их кисти летали по бумаге. Вокруг чиновников лежали штабелями свернутые бумажные листы.

Кошечка ясно видела, что спокойствие на лицах чиновников напускное и лишь маскирует их раздражение и усталость, тем не менее эти люди пропустили маленькую процессию без особых придирок. Подорожные, которые заготовил для Кошечки и ее сопровождающих князь Хино, были в полном порядке. Самой Кошечке документ Хино выписал на имя ее матери — Судзуки. Кроме того, при въезде в Эдо знатных женщин не осматривали так старательно, как при выезде.

Хансиро понял, что стражники заставы, письмоводители и сами чиновники приняли Кошечку за провинциальную наложницу князя Хино. Это невольное и невысказанное оскорбление привело воина из Тосы в такую ярость, что он сам удивился. Но Хансиро сумел ответить на вежливые поклоны и тихие приветствия с такой же вежливостью.

Пройдя через заставу, Хансиро отпустил обоих глашатаев, носильщиков своего паланкина и носильщика сундуков. Он договорился с чиновниками, чтобы они вернули золоченые носилки князю Хино. Гадюка и Холодный Рис настояли на том, чтобы нести паланкин Кошечки только вдвоем, поэтому вторая пара ее носильщиков тоже получила расчет.

Теперь Хансиро бежал за паланкином княжны Асано и нес на плече сундук, исполняя обязанности слуги. Воин казался со стороны таким же неутомимым и сильным, как всегда, но чувствовал себя скверно после долгой трудной поездки. У него болели мышцы и ныли все суставы. Поэтому Хансиро решил, что движение и холодный воздух пойдут ему на пользу.

Кошечка приказала Гадюке и Холодному Рису завернуть в храм Сэнгакудзи. Что бы ни случилось потом, она не может проехать мимо могилы отца, не почтив его, особенно сегодня, когда исполняется очередной месяц со дня его смерти. Носильщики прошли через большие, богато украшенные храмовые ворота, повернули налево и опустили паланкин под деревьями среди могильных плит.

Хансиро помог Кошечке выйти в снег, доходивший ей до лодыжек. В лунном свете ее белая одежда казалась частью мягкого белого покрова, окутывающего окружающий мир. Хансиро его любимая казалась теперь сказочной Снежной девой, которая превращается в туман в объятиях мужчины.

Кошечка повернулась к Гадюке и Холодному Рису, которые стояли на коленях в снегу, согнувшись в глубоком поклоне. Она видела сейчас только их сгорбленные спины под заплатанными куртками и задорно торчащие концы синих головных повязок.

— Благодарю вас обоих за большие труды ради меня. А вы, старшина Гадюка, пожалуйста, передайте привет вашей достойной жене. — Княжна Асано вздрогнула от холода и плотнее закуталась в плащ. — Дальше мы пойдем пешком, поэтому вы можете оставить паланкин здесь. Хансиро-сан договорится со священниками, чтобы паланкин вернули Хино-сама.

— Ваша светлость, — поднял на нее взгляд Гадюка, — мы готовы нести вас до конца. А после этого мы еще сможем принести вам хотя бы небольшую, но пользу.

— Это было бы неразумно. И встаньте, пожалуйста, пока вы не отморозили себе ладони.

— По крайней мере, позвольте донести вас до моста Нихон, — упрямо настаивал Гадюка. — Так вы быстрее доберетесь до места.

— Паланкин князя Хино привлечет к нам внимание. — Кошечка привыкла к манере Гадюки дерзко спорить с теми, кто выше него, но Хансиро был потрясен тем, как терпеливо княжна говорит с наглым носильщиком. Воин из Тосы решил, что когда-нибудь попросит Кошечку разъяснить ему эту загадку, если, конечно, они переживут эту ночь.

— Возможно, вас устроит то, что я сейчас вам предложу, госпожа? — заговорил Гадюка своим любимым тоном — наполовину лукавым, наполовину насмешливым. — Если мы с Холодным Рисом будем ждать вас с простым и неприметным дешевым каго, не окажете ли вы нам честь, поехав в нем, когда закончите свои дела здесь?

Кошечка не удержалась от улыбки: Гадюка и Касанэ слеплены из одного и того же крутого теста.

— Мы еще точно не знаем, куда направимся отсюда, но, возможно, нам понадобятся ваши услуги, если вы найдете каго в такой короткий срок.

Кошечка действительно не представляла, где искать Оёси и самураев из Ако. Она хотела начать с гостиницы у моста Нихон, где советник и его сын обычно останавливались прежде. Там всегда жили «рыжие варвары» во время своих «набегов» на столицу. Если Оёси там не окажется, Кошечка отправится в квартал торговцев тканями и станет искать лавку Отаки Гэнго, воина из Ако, который брал уроки у мастера чайной церемонии. Потом попытается найти лавку Кандзаки Ёгоро, который под видом богатого киотского торговца рисом проник в дом Киры. Успеха добиться будет очень трудно: в Эдо тысячи рисовых лавок, и они разбросаны по всему городу. Кошечка пришла в отчаяние: она представила себе, в какое количество запертых дверей ей придется стучать. А если ей не повезет?

Когда Гадюка и Холодный Рис убежали в холодную ночь, Кошечка прислонилась к Хансиро, успокаивая себя прикосновением к его крепкому горячему телу. Воин обнял женщину за плечи и теснее прижал к себе, защищая от холода. Потом они вместе помолились у статуи Каннон-сама, богини милосердия с сияющей улыбкой.

Храмовый двор покрывал толстый слой снега, который непрерывно падал на Эдо три последние дня. Взошла полная луна. Снежные шапки на могильных плитах, статуях и фонарях весело засверкали. От строений, памятников и деревьев протянулись длинные черные тени.

Лунный диск в небе походил на круглый торец толстой кисти из барсучьих волос, которую окунули в сияние, как в краску. От усталости Кошечка ослабела и чувствовала головокружение. Поэтому она поддалась чарам луны: сияющий небесный круг, на который она смотрела, постепенно стал мерцать и пульсировать, то расширяясь, то сжимаясь до прежнего размера. Неудивительно, что крестьяне верят, будто луна, если глядеть на нее в одиночестве, может околдовать человека. Кошечка встряхнула головой, рассеивая чары.

— Все выглядит совсем не так, как в последний раз, когда я приходила сюда, — сказала она, мысленно возвращаясь в то утро, когда проснулась в часовне Каннон-сама. Это было так давно. Она вспомнила, как глупо рассуждала тогда, ничего не знала о мире. — Здесь такие покой и тишина, словно на свете нет печали.

— Потревоженная вода быстро замерзает под ясным небом, — начал Хансиро стихотворение госпожи Мурасаки.

— Игра теней и лунных бликов — как прилив и отлив, — закончила Кошечка.

Княжна и воин подошли к могиле князя Асано. Разворачивая еду и благовонные палочки, которые она купила для жертвоприношения, Кошечка увидела, что у надгробия ее отца все еще курятся благовония. Она зажгла свои палочки от углей, тлевших рядом в специальной жаровне. Хансиро достал шарф, в котором лежали волосы Кошечки, и положил его на могилу, как свой дар. Потом мужчина и женщина склонили головы и помолились.

Чья-то неяркая ночная тень упала на могилу. Хансиро качнулся назад и взялся за рукоять меча.

— Моя госпожа, — произнес человек, подошедший к надгробию с другой стороны. Лицо у него было круглое и доброе, глаза немного навыкате. За его спиной стояла группа седых мужчин, все в церемониальных черных одеждах. Казалось, они пришли с собрания мудрецов.

— Добрый вечер, сэнсэй, — низко поклонилась Кошечка. — Здоровы ли вы?

— Да, моя химэ. А как ваше здоровье? — ответил мужчина с круглым лицом, называя дочь князя Асано старинным титулом знатных девиц, который мог означать и «принцесса».

— Все хорошо.

Кошечка повернулась к Хансиро:

— Представляю вам советника моего отца, Оёси Кураносукэ.

Хансиро молча сидел рядом с Кошечкой в углу внутренней приемной того храмового строения, где жили монахи. Настоятель завершал очистительный обряд. Здесь собрались мудрые старцы, вожди, мозговой аппарат союза мстителей. Хансиро никогда не случалось находиться в обществе людей, столь исполненных воинского духа. Их отвага и благородство насыщали энергией воздух этого помещения.

Старшему воину уже сравнялось семьдесят семь лет. Возраст остальных мужчин колебался от пятидесяти до семидесяти. Если не считать сына Оёси Тикары, совсем еще подростка, сам советник в свои сорок пять являлся здесь самым молодым мстителем за князя Асано.

Несколько послушников внесли чай и табак. Потом настоятель со своей свитой удалился, чтобы собравшиеся могли обсудить план без посторонних. Когда он ушел, Оёси повернулся к дочери своего князя. Она по-прежнему оставалась в одежде монахини. Белый шарф подчеркивал изящный овал лица молодой женщины. Княжна Асано стала еще прекраснее с того дня, когда они виделись в последний раз.

В больших печальных глазах советника заблестели слезы. Оёси слышал, что княжна Асано убита наемниками Киры где-то на дороге Токайдо, и это известие добавляло тяжести к тому непомерному душевному грузу, который он нес последние два года.

— Химэ, мы так тревожились о вас, — советник снова именовал Кошечку старинным титулом, как в детские годы. — У всех нас словно камень с души свалился, когда мы увидели вас невредимой в тени такого мощного дерева, как Хансиро из Тосы.

Оёси бросил на Хансиро быстрый взгляд. Это была просьба и дальше оберегать госпожу Асано-но Кинумэ. Хансиро едва заметно склонил голову, принимая поручение.

Увидев вновь самых старых и верных приближенных отца, Кошечка почти забыла о трагедии, которая собрала их здесь. Ей на миг показалось, что здесь происходит встреча любящих друг друга людей после долгой разлуки.

И тут же она осознала, что все эти люди скоро умрут. Умрет Тикара, с которым она ловила светляков, лазала по скалам и бегала по морскому берегу в Ако. Умрет Оёси. Как одно человеческое сердце может вместить столько горя?

— Сколько людей в союзе?

— Сорок семь.

— Сорок семь, — тихо повторила Кошечка. Князь Хино сказал, что их шестьдесят. Сможет ли такой маленький отряд справиться с воинами, живущими в казармах во дворе усадьбы Киры, ведь их там чуть ли не целая армия?

— Несколько человек отступило, — заговорил Дзунай, начальник второго штаба при Оёси. Ему шел шестьдесят первый год. — Нынешние люди не так стойки, как их предки.

— Честь нельзя взвесить на весах торговца, поэтому люди решили, что она ничего не стоит, — добавил Ёсида Тюдзаэмон.

— Как же вы собираетесь выполнить задуманное с такими малыми силами?

— Лучше будет, госпожа, чтобы вы знали как можно меньше о наших планах, — сказал Оёси.

— Я имею право знать обо всем!

Оёси улыбнулся. Княжна Асано была дочерью своего отца не только по красоте, но и по духу. Советник слышал о неприятностях, с которыми люди Киры столкнулись на Токайдо. Но и ему никак не удавалось поверить, что Кошечка и ее спутник из Тосы вдвоем нанесли такой урон врагам.

Кроме того, Оёси увидел на лице своей воспитанницы знакомое выражение: «ласточкины» глаза ее сузились, ноздри вздрагивают, подбородок выставлен вперед. Такой она бывала в минуты упрямства с тех пор, как научилась произносить слово «нет». Советник вежливым поклоном признал свое поражение.

— Те из нас, кто молод, переодевшись торговцами, простыми работниками или священниками, обследовали окрестности усадьбы Киры на улице Мацудзака в округе Хондзё и нарисовали их план. Сегодня ночью, в час Быка, мы встретимся в рисовой лавке Ёгоро к северу от моста Рёгоку. Это неподалеку от дома Киры.

Оёси зажег трубку и сделал несколько затяжек. Он страшно устал, но совсем скоро все закончится.

— Я приведу половину отряда к передним воротам усадьбы. Тикара поведет остальных к заднему входу, с ним пойдут Дзунай и Тюдза. Пока люди Киры будут останавливать тигра, волк ворвется в овчарню.

Тикара вежливо кивнул. Кошечке он казался не намного старше, чем в тот день, когда она видела его в последний раз. Тогда он был голым девятилетним мальчиком и, смеясь, бегал в волнах прибоя в Ако.

— Наши молодые воины войдут во двор усадьбы и вступят в бой, — продолжал Оёси. — Несколько человек из них ворвутся в оружейный склад, перережут тетивы у луков и переломают древки копий. Хара, Масё и я уже стары, так что мы станем охранять ворота, чтобы не дать никому из врагов отступить или вызвать подкрепление.

— Подкрепление — это лучники князя Уэсудзи?

— Да. Он на время отдал часть из них в распоряжение отца. Остальные, как мы думаем, расквартированы в его усадьбе в Адзабу, на другом конце города. Если мы не сможем быстро найти Киру, они поспешат ему на помощь, как только услышат о нападении.

— Если же мы не найдем его, госпожа, то подожжем дом и совершим сэппуку, — сказал Дзунай.

— Сэнсэй, — заговорила Кошечка.

Оёси поднял несколько пальцев — этот жест означал просьбу сдерживаться, и Кошечка замолчала.

Советник понял, что его ученица собиралась просить разрешения пойти с ними. Тишина в комнате сделалась напряженной. Хансиро знал, в чем дело. Ему здесь не было места. Даже княжна Асано при всей своей решимости сражаться, боевом мастерстве и благородном происхождении не имела права участвовать в нападении на дом Киры.

Почти два года эти люди жили ради этой ночи. Они бросили семьи и покрыли позором свои головы. Они готовы умереть бесславной смертью преступников и, возможно, готовят такую же участь своим семьям. Они всем жертвуют, чтобы не уронить своей чести. Воины из Ако стали единым целым — один ум, один меч, одна цель. Они никого не могут принять в свое боевое содружество.

Оёси выставил вперед правую ногу, перенес на нее тяжесть тела и заскользил по полу к Кошечке, словно плывя над татами в своих просторных черных хакама. Оказавшись рядом с княжной Асано, он подобрал ноги под себя и откинулся на пятки.

— Найдем ли мы нашего врага сегодня ночью или нет, все, кто выйдет в этот поход, умрут, — мягко сказал Оёси.

— Я не боюсь умереть, сэнсэй.

— Я это знаю, моя госпожа. Но подлинное мужество в том, чтобы жить, когда время жить, и умирать, когда время умирать. Только в ваших жилах течет кровь вашего отца. Если вы умрете, не родив наследника, ваш отец действительно умрет. Пока вы живы, жива его душа. От вас зависит судьба будущих поколений рода Асано.

Оёси замолчал, давая Кошечке время обдумать его слова.

— В моей жизни никогда не будет такой великой минуты, как эта, сэнсэй, — Кошечка заговорила в высоком стиле из страха, что ее горе прорвется наружу. — Никто из нас не может жить вечно, но ваши имена и ваша верность навечно останутся в сердцах потомков. — Она низко поклонилась. — Благодарю вас от имени моей матери. Я буду молиться об успехе вашего дела.

— Мы благодарим Амиду, Владыку безграничного света, что он дал нам дожить до этой минуты и увидеть вас, моя госпожа, перед тем как мы уйдем по темной тропе исполнять свой долг, — сказал Оёси и тихо, словно говоря сам с собой, произнес слова Ли Бо[32]: — Небо и земля лишь придорожная гостиница для Времени-путника, идущего через годы, а наши хрупкие жизни — лишь сны Времени.

Оёси немного помолчал. Когда он заговорил опять, голос его впервые за весь вечер прозвучал устало:

— Пожалуйста, химэ, когда увидите свою мать, скажите ей, что я глубоко сожалею о горе, которое, должно быть, причинили ей мои поступки за последнее время. Скажите ей, что я никогда не переставал думать о ней.

— Я сделаю это, сэнсэй, — пообещала Кошечка. Она поняла, что ей пора уходить.

Хансиро шепотом обменялся несколькими словами с Оёси, потом вместе с Кошечкой покинул комнату. Они шли по темному коридору, и голоса воинов из Ако постепенно затихали.

«Тающие сны Времени», — подумала Кошечка.

Она и Хансиро подвязали сандалии на каменном крыльце террасы и вышли в ночь. Колокол храма ударил пять раз, отмечая час Собаки. У мстителей оставалось еще три долгих часа до нападения на дом Киры, назначенного на час Тигра.

— Что тебе сказал сэнсэй? — спросила Кошечка.

— Я предложил ему свои услуги для одного дела, — ответил Хансиро.

Кошечка собралась спросить, для какого, но тут увидела Гадюку и его напарника. Носильщики стояли возле потрепанного открытого плетеного каго. Вид у них был достаточно серьезный, но глаза сияли огнем торжества.

Вдруг Кошечка почувствовала, что у нее совершенно не осталось сил. Колокол уже молчал, но его звук продолжал отдаваться у нее в голове. Разговор с воинами князя Асано исчерпал всю энергию молодой женщины, ту энергию воли, которой хватило на долгий мучительный путь. Усаживая княжну в носилки, Хансиро встревожился, почувствовав, как холодны ее ладони. Молодая женщина откинулась на потертые подушки и закрыла глаза. Гадюка набросил поверх каго потрепанное одеяло, закрывая Кошечку от ветра.

— В гостиную «Круг», округ Хондзё, — приказал Хансиро. Кошечка услышала его голос словно издалека и тут же провалилась в сон.

Во сне ей представилось, что она снежинка. Кошечка все кружилась, кружилась высоко над землей, а потом постепенно растаяла в пустоте.

ГЛАВА 77

Сон, видение, пузырь на воде

В токономе висел свиток семи сяку длиной с всего одним начертанным черной тушью иероглифом размером с руку Хансиро. Основные штрихи его были мощными и завершались поперечными черточками-засечками вверху и внизу. На концах этих засечек на белой бумаге проступали дуги из пятен — брызги, говорившие о силе каллиграфа. Иероглиф означал «сон». Это единственное слово священник и известный боец на мечах Такуан написал перед смертью.

Хансиро лежал на боку, обнимая Кошечку за талию, и рассматривал свиток при тусклом свете ночного фонаря. Постепенно ему стало казаться, что иероглиф отделился от наклеенной на парчу мягкой рисовой бумаги и плывет в облаке дыма, который поднимается над стоящей рядом бронзовой курильницей. Для Хансиро этот знак являлся целым миром — каждый угол штриха, каждая неровность, оставленная кистью каллиграфа, имели скрытый смысл, только он не умел их прочесть.

Из какого-то далекого храма донесся полуночный звон колоколов. Пора было вставать. Хансиро полежал еще несколько мгновений, дыша в одном ритме с Кошечкой и наслаждаясь теплом гибкого тела, плотно прижавшегося к нему, потом убрал руку с ее талии и отодвинулся. Вставая с постели, Хансиро прикрыл одеялом голую спину Кошечки и аккуратно подоткнул его край, чтобы прохладный комнатный воздух не разбудил молодую женщину.

Лучший наряд Хансиро и одежда, которую Кошечка носила, играя роль его ученика, были наброшены на вешалки и пропитывались ароматным дымом из стоявших под ними курильниц. Оружие скитальцев — мечи, длинный лук, колчан со стрелами, шлем Хансиро и нагината Кошечки — лежало перед токономой.

За шлемом и луком Хансиро пришлось завернуть в свою крошечную комнатку, которую он снимал в арендном многоквартирном доме. Пока Хансиро бегал к себе, Гадюка и Холодный Рис ждали его на улице, охраняя свою пассажирку. Воин из Тосы порадовался тому, что Кошечка крепко спала и не видела, в каком бедном квартале он живет.

После этого носильщики и Хансиро пробежали, расталкивая плотную толпу прохожих по высокому горбатому мосту Рёгоку. Река Сумида под ними была забита прогулочными лодками, в которых веселые компании горожан пили, ели и любовались лунным светом на снегу. Гирлянды фонарей, украшавшие лодки, усеяли реку как звездное небо. Воздух наполняли аппетитные запахи, и отовсюду доносились удары ручных барабанов, звуки сямисэнов и смех.

Носильщики каго и Хансиро миновали людный, ярко освещенный квартал складов, винных лавок и прибрежных кабачков и вбежали в ворота квартала Хондзё. По его тихим уединенным улочкам они быстро добрались до гостиницы «Круг». Хансиро внес туда спящую Кошечку на руках через маленькую дверцу в парадных воротах.

Теперь для него настало время готовиться к предстоящей ночи.

Хансиро надел не тот новый наряд, который он купил, когда решил дать клятву служить княжне Асано, а старые хакама, курку и подбитый ватой плащ. Он написал Кошечке записку на случай, если она проснется, хотя и не сомневался, что усталая женщина проспит до его возвращения. Когда они прибыли в гостиницу, Кошечка спала так крепко, что Хансиро казалось, будто от ее тела отлетела душа и носится где-то рядом. Один раз Кошечка с трудом разлепила глаза, и то лишь для того, чтобы кое-как погрузиться в ванну.

Хансиро продел мечи за пояс, расположил каждый из них под безупречно верным углом и вышел из комнаты, бесшумно ступая обутыми в таби ногами.

За воротами его поджидал Гадюка с веселой компанией плотников, кровельщиков, штукатуров и каменщиков. Эти люди делали вид, что раньше времени начали праздновать Новый год.

Еще в храме «Весенний холм» Хансиро понял: Гадюка твердо решил помогать Кошечке независимо от того, хочет она этого или нет. Поэтому воина из Тосы ничуть не удивило, что старшина носильщиков каго, пока он спал, обеспечил делу княжны Асано поддержку отокодатэ округа Хондзё. Словом отокодатэ, означавшим «храбрецы», называли себя созданные горожанами отряды самообороны. Впрочем, Хансиро мысленно назвал «храбрецов» менее лестно: мати якко — «люди из городских низов». Союз с Гадюкой и его друзьями казался самураю из Тосы полезным, но не очень желательным.

Многие из знаменосцев сёгуна развлекались тем, что жестоко и грубо издевались над торговцами и ремесленниками. Для защиты от этих наглых знатных мучителей некоторые торговцы основали братства «храбрецов», куда входили ремесленники и цеховые старшины их округов. Иногда отокодатэ также боролись с самураями низших разрядов и ронинами, многие из которых теперь добывали себе пропитание вымогательством и грабежом.

Для людей из отокодатэ ронин вроде Хансиро являлся потенциальным врагом. А для самураев люди вроде Гадюки и его друзей были безродным уличным отребьем и не стоили даже презрения. Но отокодатэ умело владели многими видами оружия, которое часто изготавливали из обычных ремесленных инструментов. «Храбрецы» не спрашивали друг друга о прошлом, поскольку у многих оно было довольно темным.

«Храбрецы» уверяли, что дали клятву помогать угнетенным. Но Хансиро знал, что они имеют склонность к насилию ради насилия и охотно ведут себя бесчестно, когда это им выгодно. Он также знал, что именно глава «храбрецов» округа Хондзё Тюбэй является одним из самых влиятельных предводителей отокодатэ в Эдо.

Сейчас возле гостиницы толпилось от тридцати до сорока человек Тюбэя. Маленькие пучки волос они завязывали над одним из висков по последней моде, но выпавшие из них пряди и боковые локоны торчали во все стороны вокруг раскрасневшихся лиц. Воротники их курток были грязны, обшлага потерты, а сами куртки во многих местах заштопаны и заплатаны. Некоторые из ремесленников принесли с собой лестницы, многие стояли, опираясь на длинные деревянные линейки, как на посохи. Другие, засунув руки в складки курток, пытались согреть ладони. У большинства собравшихся с поясов свисали инструменты — молотки, строительные мастерки, резцы, зубила и плотницкие топоры.

«Желаем вам хороших снов!» — дружно прокричали ремесленники, кланяясь Гадюке и Хансиро, и принялись обсуждать вопрос, где лучше достать сакэ и девочек в столь поздний час. Снег влажно поскрипывал под соломенными сандалиями. Взрывы хохота будоражили тишину сонной улицы. Компания медленно двинулась в сторону моста Рёгоку.

Хансиро повернулся к Гадюке. Воин из Тосы знал, что ему нужно вести себя очень дипломатично, сдерживая пыл носильщика каго и его друзей. Эти люди были непредсказуемы, и оскорбить их означало навлечь неприятности на Кошечку и на Оёси с его отрядом.

— Законы запрещают сопровождать возмездие семейному врагу бунтом, — напомнил Хансиро.

— Все сделаем тихохонько, ваша честь, — прошептал Гадюка, раздвигая губы в своей одновременно хитрой и простодушной усмешке. С Хансиро он держался осторожнее, чем с княжной Асано, но ненамного.

— Добрый вечер, — сказал, вынырнув из боковой улицы, человек в одежде ремесленника: темно-синих штанах и подбитой ватой куртке с узкими рукавами.

Он держал в руках инструмент плотника — топор с длинной ручкой и стальным лезвием той же формы, что у мотыги. Ноги у подошедшего были короткие и кривые, но грудь выглядела широкой, как туго набитый тюк с рисом. Его большие руки напоминали лопаты, и черные перчатки без пальцев на них трещали по швам. Густые брови почти сходились над низкой переносицей. Пышные короткие усы высовывались из-под широкого носа как два густых пучка травы из-под валуна.

— Добрый вечер, — повторил он и поклонился. Хансиро кивнул в ответ. Это был Тюбэй, глава местных отокодатэ. Хансиро однажды уже встречался с ним, когда выручал из скользкой ситуации одного молодого повесу, который задолжал крупную сумму денег главе профессиональных игроков округа Хондзё.

— Итак, Тоса, сегодня вы здесь не для того, чтобы улаживать делишки желторотого модника.

— Нет. — Хансиро оценил цепкость памяти Тюбэя, припомнившего незначительную историю многолетней давности.

— Больно видеть, как в наши дни сыновья забывают заветы отцов, а внуки и вовсе не помнят своих дедов, — с улыбкой сказал старшина «храбрецов».

— Вы совершенно правы, — вежливо согласился Хансиро. — Кстати, это одна из причин, которая привела меня в Хондзё. Мы с Гадюкой только что обсуждали некоторые пункты постановлений о том, как следует совершать кровную месть.

— А, указы «собачьего сёгуна»!.. — ухмыльнулся Тюбэй. — «Возмездие семейному врагу не должно сопровождаться бунтом», — старшина отокодатэ говорил тихо, но его голос все равно казался неестественно громким. За какой-то из соседних стен залаяла собака.

— Нет ли поблизости места, где мы могли бы поговорить наедине? — спросил Хансиро.

— Есть, как не быть.

Тюбэй зажег фонарь и провел Гадюку и Хансиро задами узких улочек к большому, открытому с двух сторон навесу, под которым находилась его тесная, заставленная поделками мастерская. Хансиро сел на грубо отесанное кипарисовое бревно, из которого Тюбэй мастерил балку. Гадюка и Тюбэй уселись, скрестив ноги, на кучу ароматных стружек, снятых с этого бревна учениками Тюбэя. Вокруг собеседников теснились штабеля досок и опорных столбов, приготовленные для заказчика, на постройке дома которого сейчас работал Тюбэй.

— Это не уличная потасовка. В деле участвуют люди чести, твердо решившие исправить этот мир, рассчитавшись за гнусное злодейство, — медленно произнес Хансиро.

— Я не дурак, Тоса. — Тон Тюбэя оставался дружеским, плотник показывал, что не считает себя всерьез оскорбленным. Но он перестал улыбаться. — Я знаю, о ком идет речь.

— Кто еще знает?

Тюбэй усмехнулся:

— Гадюка сказал только мне, но все догадываются. Эдо два года ждал этой ночи.

— Если так, то, возможно, тот, на кого нападут, тоже о чем-то подозревает?

— Не больше, чем всегда. Уже два года Кира отовсюду ждет опасности, как кот, засунувший голову в мешок. Он редко высовывается из дома. — Тюбэй любовно погладил свои усы. — У моей жены есть родственник, торговец рисом. Он говорит, что Кира разоряется на еде для своих дополнительных охранников. Только недавно он отослал часть лучников Уэсудзи обратно в Адзабу, должно быть для того, чтобы его сын какое-то время содержал их сам.

— Если бы Кира поступил достойно и вспорол себе живот или хотя бы обрил себе голову и стал служителем Будды в искупление своего греха, народ мог бы стать к нему добрее.

— Смягчить сердце важней, чем обрить голову, — отозвался Тюбэй. — А сердце Киры жестоко, каким было всегда. Даже среди нас, жалких горожан Эдо, есть много таких, кто с радостью увидит, как он поплатится за свои дела.

— Это дело не для простых людей, — сказал Хансиро, сурово глядя на старшину отокодатэ, чтобы тот как следует усвоил его слова. — Участие простолюдинов ляжет пятном на честь тех воинов, о которых мы говорим. Это понятно?

— Да, Тоса. Понятно, — ответил Тюбэй.

Плотник встал, подошел к выходу из-под навеса и, стоя в прямоугольном пятне лунного света, взглянул вверх:

— Мой старый добрый друг Гадюка предложил мне прогуляться с вами по улицам и полюбоваться луной. — Тюбэй раскинул руки, словно обнимая сияющий диск, потом повернулся к Гадюке и Хансиро и спросил: — Идем?

Весь следующий час Тюбэй показывал Хансиро, какие ворота между улицами остаются открытыми, а какие запирают, где есть удобные места для наблюдателей и какие из переулков кончаются тупиками. Кроме того, он познакомил Хансиро со сторожами ворот и с группой пожарных, выполнявших ночной обход. На прощание пожарные подарили Хансиро два коричневых форменных плаща.

Хансиро вернулся к гостинице и вошел в нее через маленькую боковую дверь, которую за плату оставил для него открытой дежуривший ночью слуга. Стараясь ступать тихо, он миновал тускло освещенный коридор и добрался до своей комнаты.

Там он скинул поношенную одежду, обернул бедра лучшей — белой — сатиновой повязкой, потом надел новую нижнюю рубаху из шелка сорта хабутаэ, черно-белый шелковый халат и черные хакама. Священное дело, в котором ему предстояло участвовать этой ночью, требовало полной чистоты — чистоты сердца, ума, тела и одежды.

Переодевшись, Хансиро встал на колени у постели и нежно дотронулся до бедра Кошечки.

— Пора? — Кошечка, еще не вполне проснувшаяся, провела рукой по своей голове, на которой за эти шесть дней вырос черный пушок.

— Да.

Она встала, плотнее запахнула свой стеганый спальный халат, потом подошла к письменному столику и написала на листке бумаги то, что не решалась произнести вслух: «О чем ты говорил с сэнсэем?»

Пока Хансиро энергично водил по бумаге кистью, Кошечка опустилась на колени и завязала его обмотки.

«Я предложил ему свои услуги, и он принял их. Мы будем следить за домом Киры и предупредим Оёси, если кто-нибудь попытается добраться до Уэсудзи».

«Гадюка что-то замышляет». Почерк Кошечки выдавал ее тревогу, она боялась, что постороннее вмешательство может нарушить планы мстителей.

«Я знаю».

Хансиро отложил кисть и помог Кошечке завязать шнуры ее хакама. Потом он три раза обернул длинный пояс вокруг ее талии. Наклонившись, чтобы завязать пояс воинским узлом «стрекоза», Хансиро перегнулся через плечо Кошечки и шепнул ей на ухо:

— Он и старшина ремесленников Хондзё показали мне подходы к дому Киры, пока ты спала. Но они понимают, что не должны вмешиваться.

Одевшись, Кошечка накрыла свою бритую голову большим платком, уложила его складками вдоль щек и завязала под подбородком. Хансиро сжег благовонную палочку в своем покрытом черным лаком шлеме, имеющем форму мелкой чаши. Если сегодня дела пойдут плохо, если в квартале Хондзё начнется бой и враги отрубят его голову, она будет издавать приятный запах.

Потом воин и княжна Асано зажгли благовония перед алтарем, стоявшим в скромно украшенном шкафчике. Сложив ладони и склонив головы, они помолились Амиде Будде и божеству — покровителю воинов и вместе прочли «Алмазную сутру»:

Все сущее подобно сну, видению, пузырю на воде или тени.

Подобно оно росе и подобно молнии.

Таково все видимое.

После молитвы заговорщики сожгли свои записки. Хансиро засунул за пояс мечи, надел плащ пожарного, привязал к поясу шлем, а колчан укрепил на спине, так чтобы оперение стрел вздымалось у него над головой пышным веером, и взял в руки лук.

Когда он подавал Кошечке второй плащ, ее глаза вдруг наполнились слезами. Она погладила рукой жесткий холст:

— Мой отец… — Голос Кошечки задрожал и пресекся. — Мой отец очень заботился о своих укротителях огня.

Пожарная команда князя Асано насчитывала более пятидесяти человек, выбранных из числа самых сильных и статных воинов, служивших семье владельцев Ако. Эти молодцы были обучены лучше других и имели превосходное снаряжение. Кошечка вспомнила, с какой гордостью в душе она наблюдала за их тренировками. Молодые атлеты так внушительно выглядели в своих кожаных куртках, с кирками и баграми на плечах!..

Хансиро помог Кошечке надеть на голову капюшон, потом взял лицо любимой в свои большие ладони, прижался лбом к ее лбу и так постоял несколько мгновений. Потом Кошечка взяла нагинату, и заговорщики вышли в тишину заснеженной улицы.

ГЛАВА 78

Вершина искусства боя

Как и во всем Эдо, в округе Хондзё большинство узких боковых улочек перегораживали ворота. Сейчас почти все эти ворота были закрыты, и привратники спали в своих крошечных сторожках рядом с ними. Но ворота главной улицы округа — проезда, который пересекал Хондзё севернее моста Рёгоку, всегда оставались распахнутыми, чтобы пожарные команды и жители округа могли свободно передвигаться, если где-либо вспыхнет пламя. Хансиро и Кошечка шагали рука об руку прямо посередине этого проезда.

Снег, выпавший вечером, тонким слоем покрывал грязную, истоптанную за день мостовую. Он заглушал шлепки двух пар сандалий мнимых пожарных, хотя ни Кошечка, ни Хансиро не старались идти бесшумно.

Хотя нагината, пара мечей, лук в семь сяку и полный колчан стрел были довольно странным снаряжением для борьбы с огнем, Тюбэй пообещал Хансиро, что никто этой ночью не помешает княжне Асано, и потому таиться не имело смысла.

Мнимые пожарные вошли в торговую часть округа. Здесь улицы были проложены между рядами тесно примыкающих друг к другу закрытых лавок и многоквартирных домов. У стены одного из больших зданий громоздились пожарные ведра. Дом этот, как и все соседние строения, выходил фасадом прямо на проезжую часть, не имея ни двора, ни садика. К карнизу первого этажа здания была приставлена лестница, которая позволяла подняться на небольшую каланчу.

Кошечка первой взобралась на крышу дома. Она миновала карнизы первого и второго этажей и поднялась на маленькую крытую площадку, надстроенную над острым гребнем крыши. Домом этим владел Тюбэй. Возле помещавшейся во дворе открытой мастерской, где плотник беседовал с Хансиро и Гадюкой, был разбит маленький садик, красота которого казалась неземной в лунном свете, а в планировке чувствовался утонченный вкус. Кошечка удивилась: оказывается, чувство изящного присуще не только людям высших сословий.

Эдо был построен на низкой и почти плоской равнине. Поэтому Кошечка видела с каланчи только запутанный лабиринт похожих на волны заснеженных крыш, ни одна из которых не поднималась над землей выше, чем на два этажа. Если не считать далекой пятиэтажной пагоды, ввысь над этим застывшим морем устремлялись только сушильные стойки на крышах и длинные тонкие пожарные вышки.

Кошечка повернулась и задела нагинатой бронзовый колокол, висевший над центром площадки. В тишине гулкий удар металла о металл показался молодой женщине оглушительным. Она испугалась, что этот звон взбудоражит округу или по меньшей мере разбудит обитателей дома.

— Прости, — шепнула она Хансиро, когда его голова поднялась над краем площадки. Изо рта Кошечки вылетал пар, молодая женщина дрожала от холода.

— Не волнуйся, внизу вряд ли что-нибудь слышно, — успокоил Хансиро.

Полная луна казалась необыкновенно большой и висела так низко, что ее хотелось потрогать рукой. Она уже клонилась к югу, но по-прежнему заливала Эдо прозрачным серебряным светом. Снег отражал и усиливал это сияние. Со своей площадки княжна и воин видели на западе реку Сумиду и мост Рёгоку.

К северу и востоку от наблюдателей находились усадьбы князей, разбросанные среди высоких сосен, окруженные стенами, садами, служебными постройками, семейными алтарями и беспорядочно расставленными домишками. В центре Эдо возле замка сёгуна, к которому жались «верхние» дома князей, было тесно, поэтому многие высокородные строили свои «средние» дома на городской окраине.

В этих усадьбах жили княжеские семьи. Там же князья размещали и своих воинов — в казармах, устраиваемых обычно вдоль внутренней стороны стены, выходившей на улицу. Казарма князя Киры состояла всего из двух маленьких комнат. Его охранники ютились в невероятной тесноте.

— Которая усадьба Киры? — спросила Кошечка.

— Та, где ветки сосны перевешиваются через стену, — показал веером Хансиро.

Кошечка внимательно оглядела усадьбу, отыскала глазами ворота, крышу казармы и рассмотрела внутренний двор, предназначенный для паланкинов и карет. В дальнем конце двора, за стенкой, в саду находился и особняк князя.

Наблюдательница водила взглядом по ломаным линиям извилистого лабиринта крыш, запоминая расположение флигелей и пристроек, террас и крытых переходов, соединявших основную часть дома с задней, где находились комнаты княжеской семьи. Под какой-то из этих крыш спал сейчас Кира. И сон его вряд ли был спокоен.

— Наш отряд пройдет мимо нас: рисовая лавка Ёгоро находится неподалеку отсюда на другой стороне улицы, возле пивоварни, — сказал Хансиро.

Пивоварню легко было отличить от других мастерских и лавок: с фронтона ее второго этажа свисала приметная вывеска — большой коричневый шар из сушеных игл кипариса. Улица оставалась пустынной, если не считать крысы, деловито прошмыгнувшей вдоль белых оштукатуренных стен какого-то склада. Но Кошечка теперь не отрывала глаз от рисовой лавки. Она пыталась представить себе, что сейчас делают собравшиеся там люди, о чем говорят, что чувствуют.

Кошечка и Хансиро стояли неподвижно, положив руки на перила, и оглядывали с высоты освещенные луной и окутанные снегом стены Эдо, дома и деревья. Рукава влюбленных соприкасались.

Кошечка обошла площадку по кругу, пытаясь разглядеть внизу признаки присутствия Гадюки и его друзей. Она была уверена, что «храбрецы» прячутся где-нибудь на крышах за большими бочками с водой, под заборами или в боковых улочках, но не заметила ничего подозрительного.

— Они очень хорошо замаскировались, — шепнула княжна Асано. Может, некоторые рассказы о смелости и смекалке мати якко, которые она всегда считала приукрашенными, правдивы?

— Посмотри туда, — Хансиро показал железным веером на крышу, находившуюся от них в нескольких десятках сяку.

Тени позволили воину разглядеть на ее скате едва заметные следы ног, которые вели вверх к большой деревянной бочке с водой, установленной там на случай пожара. И те немногие следы мати якко, которые Кошечка потом смогла обнаружить, концентрировались у дома Киры.

— Тюбэй поклялся, что его люди не вмешаются в бой, — ответил Хансиро на ее невысказанный вопрос. Он считал, что старшина «храбрецов» сдержит свое слово, но не удивился тому, что мати якко следят за местом предстоящей схватки. Они не могли пропустить случай понаблюдать за сражением.

Кошечка и Хансиро взглянули вниз, на улицу, которая вела к мосту через канал, служивший южной границей Хондзё и отделявший этот округ от соседнего округа Фукагава. Если князь Уэсудзи пришлет подкрепление, его воины, вероятнее всего, подойдут с этой стороны.

— Если мы увидим, что враги подходят, то должны будем один раз ударить в колокол, — сказал Хансиро.

Из храма донесся звон. Семь ударов — час Тигра. И каждый звук замирал так медленно, словно старался как можно дольше провисеть в воздухе. Словно тоже хотел дождаться появления героев-мстителей.

Кошечка ухватилась за плечо Хансиро, пытаясь унять дрожь в руках. Волосы зашевелились у нее на затылке, сердце бешено застучало. Она воспринимала то, что нельзя ощутить пятью обычными чувствами: дочери князя Асано казалось, что она слышит через стены рисовой лавки Ёгоро дыхание сорока семи воинов из Ако и чувствует запах благовоний, которыми они окурили свои шлемы.

Едва затих последний удар колокола, Кошечка уловила еле слышный скрип открываемой двери. Ронины из Ако выходили из лавки на улицу и строились по двое. Кошечка напрягла зрение, пытаясь узнать кого-нибудь из мстителей в этих одинаковых фигурах. Когда ощетинившаяся оружием шеренга выступила из-под карниза, на снег легла длинная зубчатая тень, похожая на дракона.

Чтобы не стеснять движений, воины из Ако убрали под обмотки концы широких штанин своих хакама. На них были тяжелые холщовые плащи пожарников с капюшонами, скрывающими лица: мстители шли к дому Киры под видом самурайской пожарной команды. Их рукава были завязаны сзади, что позволяло рассмотреть боевые перчатки. На обшлага и подолы одинаковых черных курток самураи нашили большие белые треугольники из шелкового сукна. Они будут хорошо видны в темных коридорах особняка Киры и позволят отличать своих от врагов.

Некоторые воины надели шлемы, головы остальных облегали широкие повязки, за поясом каждого ронина торчали парные мечи. Кроме них, воины из Ако вооружились копьями, нагинатами, луками со стрелами и посохами. Все клинки были вычищены до блеска: ржавчина на оружии означает порчу в душе владельца.

Многие мстители укрепили за спинами тонкие древки. Прикрепленные к ним флажки развевались над их головами. На этих маленьких знаменах уходившие в последний бой воины начертали свои посмертные имена.

Воины Оёси несли еще осадные бамбуковые лестницы и тяжелые деревянные молотки на длинных ручках. К подобным ручкам были прикреплены обрезки больших трубок в форме усеченного конуса — боевые фонари, скрученные из окрашенной в черный цвет кипарисовой фанеры. Свечи внутри них вращались на шарнирах. Воин мог лучом такого фонаря осветить противника, а сам остаться невидимым.

Во главе отряда шагал Кандзаки Ёгоро, за ним один из бойцов отряда нес на шесте маленькую шкатулку. Кошечка поняла, что в шкатулке лежит свиток с клятвой мстителей.

За человеком со шкатулкой двигался Оёси. Он нес на веревочной петле боевой барабан, кожу которого украшала эмблема школы стратегии Ямага — символы инь и ян. Лицо советника было спокойно.

Глядя на него, Кошечка прошептала старинное стихотворение:

В стране Ямато

Дух слов нам помогает.

Будь счастлив! Прощай!

Оёси огляделся вокруг. Кошечка вздрогнула от неожиданности, хотя и знала, что у произнесенных слов есть душа и они могут исполнить желание говорящего. Возможно, душа ее слов долетела до Оёси.

Луна светила так ярко, что воинам из Ако не нужны были фонари. Отряд шел молча. Слышался только скрип свежего снега под сандалиями бойцов, приглушенный звон металла и тихий стук дерева. Отзвуки старины, эхо прошедших веков, когда страна закалялась в битвах.

Хансиро был воспитан как воин, но до сегодняшней ночи ни разу не видел марша отряда, уходящего в бой. До этого мгновения он полагал, что деньги и тяга к роскоши и наслаждениям погасили в его выродившихся современниках воинский дух. А еще воин из Тосы знал, что в Эдо никто никогда не видел ничего равного этому шествию и вряд ли когда-нибудь увидит.

Кошечка и Хансиро провожали взглядами шеренгу мстителей, пока она двигалась по пустынной улице. Потом отряд повернул за угол и скрылся с глаз.

Кошечка не сводила восторженного взгляда с домов, загораживающих от нее воинов ее отца, до тех пор, пока снова не увидела колонну мстителей уже в начале улицы Мацудзака. Дойдя до угла ограды усадьбы Киры, отряд разделился надвое, как струя воды, обтекающая валун: Тикара и его люди направились к задней стене, а другая половина отряда во главе с Оёси двинулась к парадным воротам. Те, кто нес лестницы, прислонили их к карнизам широкой крыши ворот. Остальные ждали, сидя на корточках в снегу. Несколько человек взобрались на лестницы, поднялись по скату крыши и заглянули во двор усадьбы. Все это происходило в такой тишине, что наблюдавшей за действиями боевого отряда Кошечке казалось, будто она видит сон.

Воины из группы Оёси перелезли через гребень крыши ворот и спрыгнули во двор. Кошечка не могла видеть, что происходило там, но, видимо, они быстро справились с караульными, которые, наверное, грелись возле жаровни в привратной сторожке, потому что вскоре тяжелые створки ворот медленно разошлись. Боевые фонари мстителей вспыхнули. Оёси поднял барабан, занес над ним палочку и словно окаменел. Когда Кошечка уже готова была подпрыгнуть от нетерпения, советник резко опустил руку. Через мгновение до Кошечки долетел гулкий удар. Потом послышался едва различимый стук деревянных молотков — это Тикара взламывал задние ворота. Воины Оёси втекли во двор. Сам советник и два самых старых его помощника, Хара Сохмон и Масё Кюдаю, остались у главных ворот, чтобы помешать подкреплению противника проникнуть в усадьбу, а тем, кто находится внутри, выбраться из нее.

Кошечка перегнулась через перила вышки, словно хотела полететь на помощь к воинам своего отца. Она слышала яростные крики, она видела, как телохранители Киры выбегают из своих крошечных комнатенок. Охранники выскакивали наружу босые и полуголые, их нечесаные волосы били по плечам, но большинство успело выхватить из ножен мечи. Зазвенела сталь, и этот звук заглушил крики.

Во дворе заметались огни фонарей. Их длинные лучи выхватывали из темноты причудливо изогнутые фигуры самураев, их ноги, руки, искаженные яростью лица. Эти обрывки картины боя на мгновение застывали в ярком свете, словно зарисовки художника, изображающего войну.

Часть ронинов из Ако не давала сражавшимся во дворе охранникам приблизиться к дому, а остальные мстители взбежали по ступеням на террасу особняка и выбили дверь прихожей. В доме завизжали женщины.

— Они уходят! — Кошечка указала на две черные тени, скользящие по саду. Охранники прислонили к стене ограды садовую лестницу, вскарабкались по ней, спрыгнули на улицу и со всех ног помчались в сторону Сумиды. — Надо предупредить Оёси! — сказала Кошечка и сделала шаг к лестнице. Но Хансиро удержал ее за руку.

— Вспомни слова человека, который мудрее нас с тобой. Не стреляй в бою из чужого лука, не езди на чужом коне, не обсуждай чужие ошибки… — Он умолк, предлагая Кошечке закончить цитату.

— Не вмешивайся в чужую работу, — с горечью договорила она и подумала: «Но это ведь моя работа».

Кошечка напрягла зрение и слух, пытаясь разобраться в том, что происходит в усадьбе Киры. С ее наблюдательной вышки схватка во дворе выглядела беспорядочной суетой, игрой света и тени, в сопровождении какофонии разнообразных звуков. Из дома доносились пронзительные женские крики, грохот падающей мебели и треск рвущейся бумаги: воины Оёси искали Киру. Бой перекинулся со двора в сад.

В соседних усадьбах зажегся свет, вскоре на их крышах появились люди, большинство из которых испуганно приглядывалось к мечущимся огням: не начался ли пожар? Слуги, посланные хозяевами разузнать, в чем дело, бежали на шум схватки.

Оёси раскрыл складной стул и теперь замер на нем перед воротами усадьбы Киры, а его седые соратники, Хара и Масё, ходили из стороны в сторону, охраняя вход. Когда возле старцев собралась небольшая группа людей, Хара и Масё сказали им несколько слов, и толпа быстро рассеялась. Слуги вернулись в дома своих господ.

Потом Масё тоже раскрыл стул и сел рядом с Оёси, а Хара продолжал ходить перед воротами, как заведенный. Кошечка и Хансиро ожидали, что соседи Киры придут ему на помощь, но ворота всех окрестных усадеб оставались запертыми: соседи бывшего церемониймейстера благоразумно решили держаться в стороне от этого дела.

Примерно в середине часа Тигра шум боя утих. Кошечка со своей вышки видела неподвижные тела воинов. Они валялись везде, во всех углах двора и сада, на ступенях особняка, на террасе и на пороге казармы. Она слышала треск ломающихся вещей и женский плач. Разыскивая врага своего князя, воины из Ако разбивали сундуки, разламывали потолки и кромсали мечами постельное белье. Усадьба Киры была небольшой, но и в такой скромной по размеру постройке имелось много мест, где мог спрятаться человек.

Луна почти закатилась, на востоке у края неба появилась полоска бледного света, а свистка, означающего, что Кира найден, все не было. Кошечке казалось, что она сойдет с ума от ожидания. Чтобы успокоить любимую, Хансиро слегка коснулся своим рукавом ее рукава и придвинул свою руку к ее руке. Их ладони и раньше лежали рядом, теперь ладонь Хансиро накрыла ладонь Кошечки.

Хара и Масё после долгого совещания с Оёси повернулись и скрылись за воротами. Советник остался один. Он сидел на своем складном стуле среди утоптанного снега и выглядел спокойным, как воплощение Будды, но казался очень одиноким. Словно все его друзья разом отвернулись от него. Словно он, главный зачинщик этой схватки, был почему-то отстранен от участия в ней. Неужели Кира ускользнул? Неужели все труды и старания Оёси были напрасны?

— Они подходят, — вдруг произнес Хансиро.

Кошечка повернулась, посмотрела туда, куда глядел воин. Она увидела похожую на гребень дракона тень, двигающуюся через мост со стороны округа Фукагава. В квартал Хондзё входил отряд лучников. Их было около тридцати, но стрелки князя Уэсудзи считались лучшими в стране, а ронины из Ако теперь, верно, еле держались на ногах от усталости.

Кошечка протянула руку к железному пруту, висевшему рядом с большим колоколом, но Хансиро остановил ее руку.

— Если мы ударим в колокол, воины Оёси схватятся с отрядом Уэсудзи. Глава школы «Новая тень» писал, что когда воины достигают вершины в искусстве боя на мечах, меч становится им не нужен.

— Что же ты предлагаешь?

— Применить силу убеждения. Я спущусь и поговорю с ними, а тебе лучше остаться здесь.

Кошечка обошлась без слов: достаточно было одного взгляда, чтобы Хансиро понял ее ответ. Воин из Тосы улыбнулся, он и не рассчитывал всерьез, что она останется в стороне.

— Если они убьют нас, мы, по крайней мере, их задержим, — сказал он.

Вдруг на крышах домов, расположенных вдоль пути лучников, бесшумно возникли черные тени.

— Ты же сказал: Тюбэй дал слово, что его люди не вмешаются в бой.

— Они там не для того, чтобы сражаться, — ответил Хансиро, уже спускаясь по лестнице. — Мы используем их как шашки на доске для го — окружим противника и закончим игру вничью.

Таща Кошечку за собой, Хансиро побежал по задворкам, мерзко вонявшим мусором и нечистотами. Они выскочили на главную улицу Хондзё и замерли в ожидании. Тень капюшонов скрывала их лица.

Лук Хансиро висел у него за спиной, тетива была спущена, а мечи воина оставались в ножнах. Кошечка держала нагинату, лезвие которой оставалось вертикальным и покоилось в чехле, конец древка упирался в сугроб.

Когда отряд лучников приблизился к мнимым пожарным, Хансиро заговорил:

— Друзья, мы не враги ни вам, ни вашему господину.

— Мы выполняем приказ, — ответил начальник отряда. Это был воин средних лет, явно очень умелый боец. Уроженец северной Ёнэдзавы, он не слишком жаловал столичных самураев. В Хансиро он сразу распознал равного себе, а такие бойцы встречались в Эдо не часто.

Хансиро подошел к самураю совсем близко, чтобы иметь возможность говорить тихо, и кивком указал вверх. На светло-сером фоне небес были четко видны силуэты почти сотни бойцов-отокодатэ, стоявших на гребнях крыш. Люди Тюбэя специально встали так, чтобы лучники увидели их оружие — деревянные молотки, плотницкие топоры и крестьянские косы. В боковых улочках заскрипели, закрываясь, ворота.

Начальник отряда понял, что его воины могут оказаться в ловушке: здесь, между двумя сплошными рядами фасадов, им некуда будет двинуться, если противник нападет на них. Ему придется выбирать, биться с мужиками или отступить. Ни то, ни другое его не радовало.

— Вам приказано прийти на помощь некоему князю. Но я уверен, что ваш господин совсем не желает, чтобы вы пачкали свое оружие в крови этого мужичья.

— Это правда, — согласился начальник отряда. Он действительно получил указание не поднимать шума на улицах.

— Этот невежественный сброд из Хондзё — вспыльчивые и непредсказуемые люди. И они имели наглость заинтересоваться этим делом. Мне кажется, если вы сделаете хотя бы один шаг вперед, они нападут.

Хансиро видел, что начальник отряда не боится шайки безродных ремесленников и не считает своего собеседника трусом. Кроме того, они оба помнили, что правительство запрещает посторонним вмешиваться в сведение семейных счетов. К тому же существует указ, который гласит, что «возмездие врагу не должно сопровождаться бунтом»… А эти мати якко большие мастера бунтовать.

— Я… — заговорил было начальник лучников, но тут же умолк, тяжело вздохнул и поклонился.

Кошечка и Хансиро поклонились в ответ ниже, чем он, чтобы придать достоинство его отходу. Пока они кланялись, начальник отряда резко повернулся на одной ноге и зашагал туда, откуда пришел. Его подчиненные повторили тот же маневр и последовали за командиром.

Кошечка тут же развернулась в противоположную сторону и побежала на север — к дому Киры. Когда до него оставалось совсем немного, она услышала пронзительные свистки — один, затем второй. Потом раздался радостный крик. Воины Оёси нашли Киру.

ГЛАВА 79

В борющихся почках живет весна

Когда Кошечка подбежала к воротам, перед ними уже волновалась целая толпа слуг и самураев из отрядов соседей Киры. Люди, толкая друг друга, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что происходит во дворе. Оёси со складным стулом исчез. Кошечка прислонила свою нагинату к стене и, не раздумывая, шагнула в синеющий за воротами полумрак.

Хансиро открыл было рот, чтобы окликнуть ее, но потом решил, что разумнее промолчать. Месяц назад княжна Асано отправилась в путь одна, и будет справедливо, если она в одиночестве его и завершит. Поэтому Хансиро не стал даже пытаться остановить княжну Асано и не пошел за ней следом.

В воротах Кошечка остановилась и огляделась. Тишина окутывала двор, который стал прибежищем недвижных тел. Бледный свет раннего утра позволил Кошечке с облегчением разглядеть, что на одежде убитых и раненых воинов нет белых треугольников опознавательных знаков мстителей из Ако. В противоположном конце двора находились служебные помещения и «передние» приемные дома Киры. Все внутренние перегородки этих помещений были выдавлены или повалены, и Кошечка видела длинные ряды комнат, уходящие в темноту, — там, внутри, все еще царила ночь.

В тени ворот лежал священник-воин, все еще сжимавший меч в мертвой руке. Он, должно быть, погиб одним из первых. Возможно, он читал утренние молитвы и поэтому не спал в час Тигра.

У Кошечки не было времени задумываться над тем, что могло связывать этого убитого с Кирой. Она сбросила плащ пожарного, стащила с мертвеца верхнюю одежду и, накинув ее на себя, сняла повязку со своей бритой головы — превратилась в молодого священника. Чтобы завершить перевоплощение, Кошечка вынула у мертвеца из-за пояса четки и продела в них свои ладони.

Перебирая четки и молясь об упокоении душ убитых в ночном бою, княжна Асано медленно прошла через двор и поднялась по ступеням, и так сосредоточилась на том, что происходило внутри дома, что, проходя мимо лежавшего на террасе убитого воина, наступила в лужу крови. И когда дочь князя Асано шла по разоренному жилищу врага, ее сандалии оставляли на татами алые следы.

Кошечка обходила груды сломанных потолочных панелей, разорванных расписных ширм, усыпанных истолченной в пыль штукатуркой. В конторке управляющего Киры на полу валялись счетоводные книги, их страницы бесстыдно желтели среди перевернутых письменных столиков. Свиток, висевший в токономе приемного зала, был сорван со стены, лакированный алтарный шкафчик лежал на боку, а его содержимое было растоптано.

Разоренный дом Киры казался Кошечке прекрасным, как райский сад. Следы разрушения, подтверждающие акт свершившегося возмездия, умиротворяли ее гневную душу и успокаивали княжну Асано точно так же, как когда-то ее успокаивало журчание текущей по камням воды в материнском саду.

Кошечка шла на плач женщин — в личные покои княжеской семьи, где, скорее всего, прятался Кира. Но в коридоре, который уводил в заднюю часть дома, не было ни одного человека. Куда же ушли воины ее отца?

В противоположном конце коридора следов разрушений стало еще больше. Кошечка шла по грудам располосованных одежд, распоротых тюфяков и спутавшихся тонких, как паутина, шелковых нитей, вывалившихся из подкладок. Под ногами ее хрустели тонкие изящные вещи, ставшие мусором, — фарфоровая и лакированная посуда, принадлежности для курения, оболочки фонарей и осколки безделушек. Все сундуки, в которых мог укрыться человек, были расколоты в щепки, а их содержимое раскидано по полу. Жаровни были перевернуты, но Кошечка заметила, что кто-то старательно потушил в них огонь: в комнатах стоял запах мокрого древесного угля, и рядом с жаровнями по полу растекались лужи серой от пепла воды. Воины Оёси позаботились, чтобы пожар не уничтожил дом Киры раньше, чем они найдут его хозяина.

Деревянные щиты, закрывавшие выход в сад в конце одного из коридоров, были выбиты из пазов и теперь лежали рядком, образуя покатые сходни с пола-помоста на землю внутреннего двора. Кошечка представила себе, как воины из Ако ударами ног проламывали эту стенку. Шагая по этому коридору, она услышала гул возбужденных голосов. Дойдя до пролома в стене, княжна Асано выглянула во двор, скользнула взглядом по семейному алтарю и стоявшим рядом с ним маленьким ториям и за ними увидела то, что искала.

Оёси и его воины толпились у задней стены двора. Они плотным полукольцом обступили маленький навес из тех, под которыми обычно хранят древесный уголь. Навес возвышался над грудами хлама, натащенного сюда садовниками. Там валялись обломки лестниц, шестов, остовы пыльных корзин, ошметки циновок и связки изодранных соломенных веревок. Человеку высокого статуса было бы позорно скрываться в таком месте.

С бьющимся сердцем Кошечка вглядывалась в толпу, пытаясь понять, что происходит. Вдруг все, кто стоял вокруг навеса, отхлынули от него, и в центр образовавшегося круга вышли несколько воинов. Кто-то поднял копье, и мужчины радостно закричали, поздравляя друг друга с победой. На длинное и узкое, как лист ивы, острие копья была насажена окровавленная голова. У Кошечки зазвенело в ушах от дикой, бешеной радости. Не могло быть ни малейшего сомнения — это голова князя Киры!

Княжна Асано отступила назад в темноту комнат и снова пошла по пути крови и разрушений. На этом пути она не встретила ни одного человека, но ее по-прежнему сопровождал плач женщин, доносившийся из какой-то дальней комнаты.

Хансиро был поражен: его любимая, войдя в ворота усадьбы врага укротителем огня, вышла из них в обличье священника. Ее прекрасное лицо было бесстрастно, но глаза сияли торжеством победы. Дочь князя Асано взяла свою нагинату и спокойно встала рядом со своим возлюбленным и защитником. Они стали ожидать появления сорока семи ронинов из Ако.

Наконец Оёси вывел на улицу свой усталый отряд. Толпа зашумела. Одежда воинов из Ако была порвана и испачкана кровью. Раненые бойцы опирались на плечи своих товарищей. Кое-кто из стариков пошатывался от изнеможения. Онодэра Дзунай — окровавленный лоскут перевязывал его седую голову — выступил вперед.

— Князь Кира Кодзукэ-но сукэ Ёсинака мертв. Мы успокоили душу нашего господина, Асано Такуми-но Ками. Мы не хотим вреда никому другому, — объявил Онодэра и вернулся к товарищам.

Воины из Ако построились по дворе. Впереди колонны встали двое воинов с копьями и боец, который нес на шесте ларец с завернутой в широкий рукав шелкового халата головой Киры. Несколько воинов заняли места за ронином с ларцом в качестве почетной стражи. После них в одиночестве встал Оёси, за ним его сын Тикара, поддерживавший семидесятисемилетнего старца. Зазвонил колокол соседнего храма, отмечая час Зайца. Оёси остановился перед Кошечкой и улыбнулся ей:

— Химэ, я никогда не знал, что вы так похожи на святую.

Кошечка дотронулась кончиками пальцев до черного ежика на своей голове, и шары ее четок стукнули друг о друга.

— Куда вы пойдете теперь, сэнсэй?

— Если нас никто не остановит — в храм «Весенний холм». Там мы сожжем благовония, положим этот дар на могилу нашего князя и расскажем ему о своих слабых стараниях выполнить небольшую часть нашего долга перед ним.

Оёси достал из куртки два сложенных листа бумаги. Он не предполагал, что сможет сам передать их княжне Асано.

— Я глубоко сожалею, что не могу задержаться в пути, чтобы повидаться с вашей матерью, — советник протянул Кошечке письма. — Одно из них для вас. Не могли бы вы передать вашей матери другое?

Кошечка приняла письма обеими руками и низко поклонилась. Прежде чем она успела выпрямиться, Оёси вернулся на свое место в строю, и сорок семь воинов зашагали по снегу навстречу мерцанию заходящей луны.

Кошечка стояла, согнувшись в поклоне, и глядела на удаляющиеся спины воинов, пока верные самураи князя Асано не скрылись из глаз.

Лишь после того, как последний из мстителей исчез за углом, а скрип снега под сандалиями отряда и перезвон оружия затихли вдали, Кошечка взглянула на письма. На одном княжна Асано увидела имя матери и почувствовала такую сильную тоску по ней, что у нее заныла грудь. Она поняла, что теперь может, ничего не опасаясь, увидеться с матерью и няней.

Крошечный домик, где они жили, теперь казался ей огромным, как дворец. По дороге туда она купит древесного угля, наполнит им все жаровни и согреет там каждый уголок. И еще пошлет записку Касанэ в «верхний» дом князя Хино.

Молодая женщина взглянула на второе письмо. Оно было адресовано «той, кто желает цветов». Кошечка почти забыла это свое прозвище, взятое из первой строки старинного стихотворения. Так учитель Оёси прозвал ее в детстве за то, что она каждую весну просила его отвезти ее посмотреть на цветы вишен в Мукодзиму, на берег Сумиды.

Дрожащими пальцами молодая женщина развернула лист и прочла предназначенное ей стихотворение, держа бумагу так, чтобы текст письма прочел Хансиро. Почерк Оёси был таким родным и знакомым! Княжна Асано словно встретилась с дорогим другом, которого она долго не видела, но с которым теперь может не расставаться до конца своей жизни.

«Помни: внутри борющихся почек на ветвях среди заснеженных гор живет весна», — писал Оёси.

— Моя госпожа, — прозвучал за спиной молодой женщины знакомый голос.

Кошечка повернулась и увидела Гадюку и Холодного Риса. Носильщики низко поклонились княжне:

— Мы к вашим услугам и готовы отвезти вас куда угодно.

— Куда ты хочешь поехать? — тихо и ласково спросил Хансиро.

— Домой, — ответила Кошечка.

Эпилог

Мстители провели этот день в Сэнгакудзи. Затем их допросил правительственный инспектор. Оёси, его сын Тикара и еще четырнадцать воинов из отряда были отданы под охрану князю Хосокаве, а остальные самураи из Ако — трем другим князьям. В домах этих князей мстители ожидали, пока правительство решит их судьбу. С ними обращались как с почетными гостями, а в это время весь Эдо спорил о них. Властям было подано множество просьб сохранить жизнь воинам князя Асано, так как они в своих действиях оставались верны духу Пути воина — кодексу самурайской чести. Через шесть недель правительство наконец вынесло приговор.

Большой Правительственный совет учел смягчающие обстоятельства и позволил верным ронинам из Ако умереть как самураям, а не как преступникам. Члены совета явно согласились с могущественным настоятелем храма Уэно, который заявил, что если ронины из Ако останутся в живых, они в будущем могут совершить что-нибудь, оскверняющее чистоту их деяния. Знатнейшие князья Японии собрались в саду князя Хосокавы, чтобы присутствовать при исполнении приговора.

Кошечка и Хансиро пришли туда раньше других. Скрытые бамбуковой ширмой, они наблюдали печальный обряд через вплетенную в нее решетку. Вишня рядом с ними была покрыта белыми цветами, но княжна и воин не чувствовали их аромата — его заглушал резкий металлический запах крови, пропитавший воздух в саду.

Кошечка была в скромном траурном кимоно, Хансиро в церемониальных хакама и безрукавке с гербом Мацудайры Аки-но Ками, главы того рода, младшей ветвью которого являлась княжеская семья Асано. По просьбе советника Оёси князь Аки-но Ками без огласки предоставил Кошечке, Хансиро, а также их верным слугам Касанэ и Синтаро должности в своем доме в Эдо. Но свадьбу свою Кошечка и Хансиро сыграли в доме князя Хосокавы, чтобы Оёси мог присутствовать на ней.

Через ширму Кошечка и Хансиро видели угол голой, без единой травинки, площадки, ограниченной с двух сторон полом-помостом террасы дома Хосокавы. Знатные князья сидели — кто вдоль края террасы, кто на уложенных на землю циновках. В центре площадки лежали в ряд три перевернутых татами. Там был расстелен кусок белой ткани, но он не скрывал пятен свежей крови.

Позади этого небольшого возвышения были воткнуты в землю шесты и между ними протянуты веревки. На веревках висел белый шелковый занавес, за который падали тела расставшихся с жизнью воинов. Он покачивался под порывами легкого ветерка. Пятнадцать человек уже исчезли за ним этим утром.

Воины из Ако шли на смерть в порядке своих должностей, и теперь должен был умереть последний из них — Оёси. Кошечка попрощалась со своим учителем накануне вечером, но жалела, что не может сейчас подойти к нему и сказать, что его сын умер достойно. Княжна Асано увидела, как к помосту идет тот, кто помогает. Он обнажил меч и встал возле занавеса.

Хансиро взглянул на Кошечку и прошептал:

— Победитель и побежденный…

Она мысленно закончила стихотворение: «Победитель и побежденный лишь капли росы, вспышки молнии, видения».

Собравшиеся в саду люди молчали, но когда Оёси вышел из дверей дома, они вздохнули все сразу, и этот вздох словно вырвался из одной огромной груди. Приблизившись к занавесу, советник шагнул на смертное возвышение, поклонился и встал на колени. Кошечка смотрела на него глазами, полными слез, и ей казалось, что фигура Оёси колеблется в воздухе.

«Прощай, сэнсэй», — подумала она и знала в этот миг, что древние правы: ее любовь и память будут сопровождать учителя в его долгом загробном пути.

Послесловие автора

О чудачествах Цунаёси, пятого сёгуна из рода Токугава, прозванного «собачьим», можно было бы написать целую книгу. Годы его правления получили название Гэнроку. Официально они продолжались с 1688 по 1703 годы, но расцвет, которого литература, театр и другие искусства Японии достигли в этот промежуток времени, длился и следующие двадцать лет двухсотпятидесятилетнего периода, известного как эпоха Токугава, или Эдо.

Сайкаку Ихара, сын торговца, написал в семнадцатом веке несколько развлекательных романов, в которых можно найти массу подробностей о жизни и любви незнатных людей того времени. Его работы «Пять женщин, любивших любовь», «Жизнь влюбленного мужчины», «Несколько последних советов», «Этот коварный мир» и «Любовь между товарищами-самураями» доступны в дешевых изданиях.

Работы «Текучий мир в японской художественной литературе» Ховарда Хибберта и «Ёсивара» Стефена и Этель Лонгстрит хорошо описывают жизнь «полусвета» Японии эпохи Токугава — мира «веселых кварталов» и театров кабуки. Книга Чарльза Дунна «Повседневная жизнь старой Японии» также богата подробностями об этом периоде.

Дзиппэнса Икку написал комический роман «На своих двоих», где двое плутоватых бродяг идут по Токайдо. Эту книгу перевел на английский язык Томас Сатчел. Знаменитая серия гравюр на дереве великого художника Хиросигэ Андо, изображающая пятьдесят три станции Токайдо, также известна в виде книги. Обе работы созданы почти через сто лет после времени действия этого романа, но, поскольку семья Токугава упорно сопротивлялась всяким переменам, передают дух описанного здесь времени.

Событиям, связанным со смертью князя Асано из Ако и местью за него, посвящено много нехудожественных исследований. Наиболее популярные из них — «Рассказы о старой Японии» А. Б. Митфорда и «История сорока семи ронинов» Джона Эллайна.

В одном из этих исследований говорится, что у князя Асано Такуми-но Ками была дочь и Оёси Кураносукэ пытался найти семью, которая удочерила бы ее. В другом же сказано, что князь Асано не обзавелся потомством. Я выбрала промежуточный вариант: предположила, что у него была дочь от младшей жены. В те времена такое случалось часто, и отцы часто официально удочеряли или усыновляли детей от таких союзов.

Верность ронинов из Ако заставила японцев спорить о том, что главнее — постановления правительства или правила чести, поскольку мораль считалась выше закона. Простой народ открыто поддерживал мстителей, ученые вели долгие споры по поводу их дела. В результате о том, что произошло после мести, было написано больше, чем о ней самой.

Оёси Кураносукэ и его воины прошли пять миль, пересекли центр Эдо, и никто не попытался остановить их. Они омыли голову Киры в колодце храма Сэнгакудзи, побывали на могиле князя Асано и потом сдались настоятелю. Приговор мстителям был вынесен в четвертый день второго лунного месяца, примерно на третьей неделе марта по григорианскому календарю. Сорок шесть из них, в том числе шестнадцатилетний сын Оёси, в тот же день совершили сэппуку в домах тех князей, у которых жили. Они похоронены в Сэнгакудзи рядом со своим господином.

Самый низший по званию из мстителей после нападения на дом Киры был отправлен в Хиросиму, чтобы сообщить о происшедшем брату князя Асано. Через два года этот посланец сдался властям и просил позволения совершить сэппуку, чтобы присоединиться к своим боевым товарищам. Сёгун ответил отказом, возможно, не желая вызвать у людей воспоминания обо всех этих тягостных событиях, и последний из сорока семи ронинов дожил до восьмидесяти трех лет.

Меньше чем через три недели после смерти сорока семи появилась первая пьеса об этих событиях. Действие перенесли в более раннюю эпоху, но намек был ясен. С тех пор появилось множество спектаклей, книг, литературных произведений и кинофильмов о благородных воинах из Ако. Одна из пьес, написанная в 1748 году знаменитым драматургом Тикамацу, до сих пор идет в театрах в каждую годовщину нападения на дом Киры. Киноэпопея из двух фильмов о сорока семи верных своему господину воинах передается в этот день по телевидению на всю страну.

В пригороде Токио, в тихом храме Сэнгакудзи, возле остановки метро, носящей такое же название, сохранились их могилы, на которых до сих пор бывают те, кто чтит память сорока семи воинов из Ако. Имена самураев князя Асано стали бессмертными для японцев, и каждый из мстителей считается национальным героем своей страны.

Примечания

1

Сямисэн — японский щипковый трехструнный музыкальный инструмент. Ближайший европейский аналог сямисэна — лютня. Относится к традиционным японским музыкальным инструментам (здесь и далее прим. ред.).

2

Вся культура стран Дальнего Востока от письменности до искусства чайной церемонии, фарфора и шелка основана на классической культуре Древнего Китая. Поэтому все китайское там считалось дорогим и изысканным.

3

Миямото Мусаси (1584–1645) — японский ронин, один из самых известных фехтовальщиков в истории Японии. За два года до смерти, удалившись в пещеру на горе Кимпо, написал «Книгу пяти колец» о тактике, стратегии и философии военного дела. Книга пользуется популярностью и в настоящее время, так как ее принципы применимы и в социальной жизни.

4

Сёгун — в японской истории так назывались люди, которые реально управляли (в отличие от императорского двора в Киото) Японией большую часть времени с 1192 года до периода Мэйдзи (1868 год).

5

Сёгунат Токугава, или сёгунат Эдо — феодальное военное правительство Японии, основанное в 1603 г. Токугавой Иэясу. Просуществовало более двух с половиной веков вплоть до 1868 г. Этот период в истории Японии известен под именем периода Эдо, по названию столицы Японии города Эдо (ныне Токио). Несмотря на то что реальной властью в Японии обладал сёгунат, император в Киото все равно являлся номинальным правителем Японии. Право управления страной было официальным образом делегировано императорским двором клану Токугава, а в конце периода Эдо в ходе реставрации Мэйдзи также официально возвращено императорскому двору.

6

Каннон-сама (кит. Гуаньинь) — персонаж дальневосточной мифологии, божество, выступающее преимущественно в женском обличье, спасающее людей от всевозможных бедствий; подательница детей, родовспомогательница, покровительница женской половины дома. Считалась воплощением бодхисатвы Авалокитешвары, а также помощником будды Амитабхи, но Гуаньинь почитается представителями практически всех конфессий Китая, Японии, Кореи. Часто изображается многорукой. Образ Гуаньинь проник и в страны, соседствующие с Китаем.

7

Дорога Токайдо («Восточный приморский тракт») считалась основной в сети из Пяти главных дорог (Токайдо) Японии периода Эдо. Соединяла столицу, город Эдо, с императорским городом Киото. Была более удобной для путешествий, чем остальные дороги через центральную часть острова, и пользовалась большой популярностью. Проходила вдоль тихоокеанского побережья через одноименную провинцию Токайдо.

8

За свой указ «О запрете лишения жизни живых существ», изданный в 1687 году, запрещавший под страхом смерти убивать бродячих собак, кошек и загнанных лошадей, Цунаёси получил прозвище «собачий сёгун». Суровые наказания, включавшие изгнание, долгое тюремное заключение и смертную казнь, были введены за убийства животных, в первую очередь — собак.

9

Эдокко (букв. «дитя Эдо») — японский термин, обозначающий человека, родившегося и выросшего в Эдо.

10

Айны (букв. «человек», «настоящий человек») — древнейшее население Японских островов. Достоверно не известно, откуда айны пришли на Японские острова, но в эпоху Дзёмон айны населяли все Японские острова — от Рюкю до Хоккайдо.

11

Цитата из трактата древнекитайского мудреца Лао-цзы «Дао Дэ цзин». Давно стала афоризмом в Китае и окружающих его странах.

12

Речь о древнекитайской идиоме «Красота, сокрушающая царство», — о женщине, способной сделать глупцом даже умного и сильного мужчину. В китайской поэзии и литературе широко используется образ четырех великих красавиц, которые сыграли большую роль в истории страны и даже гибели целых государств. Все они были спутницами императоров и стали символами женской красоты. Первая из них Си Ши. Она, как считается, жила в конце периода Весен и Осеней в столице древнего царства Юэ. Ей было приказано соблазнить владыку вражеского царства и стать его доверенным лицом. Очарованный женщиной государь царства У забросил двор и дела и только развлекался с красавицей. Друзья и верные придворные отвернулись от него, и вскоре армия царства Юэ перешла в наступление и покорила царство У, правитель которого покончил с собой.

13

Речь о варианте гадания по «Ицзину», китайской классической «Книге перемен». Парню выпала гексаграмма Цянь, Небо, состоящая из 6 «мужских» янских черт. В комментариях ко всем 6 чертам — образ дракона.

14

Бэндзайтэн (Бэнтэн-сама) — в синтоизме богиня и одна из семи богов счастья, знания, красоты и искусств.

15

В мифологии дальневосточных народов кошки и лисы могут превращаться в красивых женщин, чтобы соблазнять мужчин и высасывать из них жизненную энергию.

16

Явара — японский кастет для нанесения тычковых ударов. Усиление удара руки с зажатым в нее предметом привело к появлению простого, но очень эффективного оружия — короткой палочки. Её длина составляет от 12 до 15 см, а диаметр колеблется в пределах 1–3 см. Она может быть сделана из разных твердых пород дерева. Существуют легенды, что традиционные явары делались из особых пород древесины, в которой обитали природные духи-защитники, дающие силу и мужество человеку, использующему явару.

17

Тории (яп. букв. «птичий насест») — ритуальные врата, устанавливаемые перед святилищами японской религии синто. Традиционно представляют собой выкрашенные в красный цвет ворота без створок, из двух столбов, соединенных поверху двумя перекладинами.

18

Минамотоно Ёсицунэ (1159–1189) — японский полководец из клана Минамото, живший между концом периода Хэйан и началом периода Камакура. Вошел в историю как идеал самурая. Его последние годы, наполненные бедствиями и лишениями из-за политических интриг, совершавшихся за его спиной, равно как и трагический конец, превратили его в легенду, прошедшую сквозь века. Он совершил ритуальное самоубийство сэппуку, в то время пока Бэнкэй, держащий в руках нагинату, сдерживал врагов. Постановки с участием Ёсицунэ и его сподвижника Бэнкэя являются обязательной частью репертуара театра кабуки.

19

Кобо Дайси, или Кукай Кукай (яп. «море пустоты») (774–835) — крупный религиозный и общественный деятель Японии эпохи Хэйан. Основатель буддийской школы Сингон.

20

Дзидзо (санскр. Кшитигарбха) — один из четырех самых почитаемых бодисатв в японском буддизме. Обычно изображается в виде фигуры монаха с драгоценным камнем в одной руке и посохом — в другой. Культ Дзидзо получил широкое распространение начиная с эпохи Хэйан (794–1185). Это божество путешественников, паломников и всех тех, кто находится в «переходном» состоянии.

21

Хиэй — гора в Японии, расположенная северо-восточнее города Киото, на границе префектур Киото и Сига. Гора находится над озером Бива и городом Оцу. С конца VII века, после того как монах Сайтё в 788 году основал первый монастырь школы тэндай, является одним из религиозных центров страны. В Средние века монастыри школы тэндай Энряку-дзи и Мии-дэра соперничали и противостояли друг другу. Дело доходило до длительных вооруженных столкновений. В 1571 году Ода Нобунага взял штурмом гору и ликвидировал буддийские монастыри с обеих сторон, школа тэндай была запрещена на длительное время и получила официальное признание только в XIX веке.

22

В японском языке местоимения не имеют рода, поэтому Хансиро не пришлось говорить, что беглецом является женщина.

23

Храм Исэ — главное святилище синтоистов в Японии, посвящен божеству Аматэрасу о-миками.

24

В Японии существуют несколько систем письма. Иероглифика — самая древняя, заимствованная из Китая. Ею пользовались образованные люди и аристократы. Две слоговые системы — катакана и хирогана — проще и предназначались для малообразованных слоев общества.

25

Го (кит. вэйци) — логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием, возникшая в Древнем Китае, по разным оценкам, от 2 до 5 тысяч лет назад. В VII веке го попала в Японию, где, начиная с XV века, стала очень популярна.

26

Сэй-Сёнагон (ок. 966–1017?) — средневековая японская писательница и придворная дама при дворе императрицы Тэйси (Садако) периода Хэйан (794–1192). Известна как автор единственной книги «Записки у изголовья», давшей начало литературному жанру дзуйхицу (дословно — «вслед за кистью», «следуя кисти»; очерк, эссе, поток сознания) в японской литературе.

27

Оно-но Комати (ок. 825 — ок. 900) — японская поэтесса, один из шести крупнейших мастеров жанра вака в эпоху Хэйан, входит в «Тридцать шесть бессмертных» — классический канон японской средневековой поэзии.

28

Монахи-воины в средневековой Японии периода Сэнгоку, последовав ли буддийской секты Дзёдо-синсю, организаторы серии мощных восстаний направленных против существующего самурайского строя, продолжавшихся с 1488 по 1582 год. В состав входили крестьяне, монахи, синтоистские священники, мелкие самураи.

29

Ягю Мунэёси (1527–1606) — известный фехтовальщик, основатель школы Ягю Синкагэ-рю. В 1594 г. он был приглашен к Токугава Иэясу в Эдо, где вместе со своим сыном Мунэнори показывал искусство владения мечом, в том числе разоружив Токугава Иэясу. Иэясу в знак признания объявил род Ягю официальными инструкторами по фехтованию дома Токугава.

30

Известная поговорка из мира боевых искусств.

31

Бодзу — не слишком почтительное название буддийского монаха.

32

Ли Бо (701–762/763) — великий китайский поэт времён династии Тан. Известен как «бессмертный в поэзии».

Content

Лючия Сен-Клер Робсон
Дорога Токайдо
Роман о феодальной Японии

Предисловие автора

Пояснения

ГЛАВА 1 Не давай замереть мысли

ГЛАВА 2 Смятение

ГЛАВА 3 Целься в слабое место

ГЛАВА 4 Грабитель в доме

ГЛАВА 5 Сума нищего

ГЛАВА 6 Крепкая и без недостатков

ГЛАВА 7 Путь в тысячу ри

ГЛАВА 8 Белая пена

ГЛАВА 9 Через незнакомую местность

ГЛАВА 10 Последние моды

ГЛАВА 11 Вне дома

ГЛАВА 12 Боковая тропа

ГЛАВА 13 Заставь тень сдвинуться

ГЛАВА 14 Путь смерти

ГЛАВА 15 Рыбы на веревке

ГЛАВА 16 Промерзший до костей

ГЛАВА 17 Видящий суть

ГЛАВА 18 Путь пустоты

ГЛАВА 19 Ученик — это нить

ГЛАВА 20 Истинный воин

ГЛАВА 21 Накопленная карма

ГЛАВА 22 Напиться и плакать

ГЛАВА 23 Встреча с Буддой в аду

ГЛАВА 24 Фонарь в лунную ночь

ГЛАВА 25 Духи и девушки

ГЛАВА 26 Без дома в трех мирах

ГЛАВА 27 Этот огонь любви

ГЛАВА 28 Ад под доской

ГЛАВА 29 Дубинка среди бамбука

ГЛАВА 30 Связанный черт в темноте

ГЛАВА 31 Веревка из женских волос

ГЛАВА 32 Ком сомнения

ГЛАВА 33 Замени гору морем

ГЛАВА 34 Прыжок с храма киёомицу

ГЛАВА 35 Ни ворот, ни стен

ГЛАВА 36 Милости тысячерукой Каннон

ГЛАВА 37 Потерял я пятнистую кошку

ГЛАВА 38 И голова крысы, и шея быка

ГЛАВА 39 Нужда заставит

ГЛАВА 40 Торговая дарованиями

ГЛАВА 41 Заостри двойное зрение

ГЛАВА 42 Стая воробьев

ГЛАВА 43 Плюнувший в небо

ГЛАВА 44 Быстрый и занятой ум

ГЛАВА 45 Переход через брод

ГЛАВА 46 Стирать ли одежду?

ГЛАВА 47 Если ешь яд

ГЛАВА 48 Порой струйка, порой бурное море

ГЛАВА 49 Идущий за лунным лучом

ГЛАВА 50 Колокольчик на шесте

ГЛАВА 51 Прыщи и чирьи

ГЛАВА 52 Каменная лодка

ГЛАВА 53 Облака смятения

ГЛАВА 54 День как тысяча дней осенних

ГЛАВА 55 Крик навстречу огню

ГЛАВА 56 Разглядеть тигра

ГЛАВА 57 Меч, несущий смерть

ГЛАВА 58 Объятья вонючих костей

ГЛАВА 59 Улучшение отношений между полами

ГЛАВА 60 Та, что живет вне моего мира

ГЛАВА 61 Умелый ястреб

ГЛАВА 62 Она лежит в замирающем ветре

ГЛАВА 63 Страстная любовь

ГЛАВА 64 Оправдания волков

ГЛАВА 65 Один день на этом свете

ГЛАВА 66 Луна на память

ГЛАВА 67 Сеть неба груба

ГЛАВА 68 Злые звезды

ГЛАВА 69 Душевное равновесие

ГЛАВА 70 Дух может пролететь тысячу ри

ГЛАВА 71 Как облако

ГЛАВА 72 Чихают ли от дыма вороны?

ГЛАВА 73 Мирно уснуть

ГЛАВА 74 Удар по траве

ГЛАВА 75 Путнику помочь не хотят

ГЛАВА 76 Потревоженная вода быстро замерзает

ГЛАВА 77 Сон, видение, пузырь на воде

ГЛАВА 78 Вершина искусства боя

ГЛАВА 79 В борющихся почках живет весна

Эпилог

Послесловие автора

Примечания