Иван Любенко

В тени пирамид

Светлой памяти моего отца Любенко Ивана Ивановича посвящается…

Глава 1

Последнее приключение года[1]

26 октября 1891 года, Каир, резиденция генерального консула Российской империи в Египте.

Шагнув в кабинет начальника, помощник генерального консула и драгоман[2] губернский секретарь[3] Клим Ардашев осведомился:

– Вызывали, ваше превосходительство?

– Заходите-заходите, – по-свойски махнул рукой действительный статский советник Александр Иванович Скипетров и, не вставая из-за стола, указал на свободный стул.

Ардашев сел.

– Тут такое дело, – погладив седые усы, выговорил слегка располневший человек. Мешки под его усталыми глазами, складки морщин на лице и тронутые сединой широкие бакенбарды указывали на уже свершившийся переход через полста лет. Прокашлявшись, он продолжил: – Только что получил депешу из Санкт-Петербурга. Мне велено отправить в Хартум представителя, который должен встретиться с сегодняшним правителем Судана. Как известно, в 1883 году Махди Суданский, провозгласив себя миссией, разгромил египетскую армию, возглавляемую английским генералом Уильямом Хиком, а ещё через два года, после десятимесячной осады, предводитель магометан захватил Хартум, убив, а потом и обезглавив британского генерала Чарльза Гордона, руководившего обороной города. Но и участь предводителя религиозных фанатиков тоже была предрешена. Он умер от тифа через полгода после одержанной победы. Теперь страной и джихадом руководит его ученик Абдаллах ибн аль-Саиид Мухааммед (ат-Таиша) по прозвищу Халифа. Шесть лет рядом с Египтом существует независимое магометанское государство с важным портом Суакином. Два года назад командующий британскими войсками генерал Гренфелл нанёс здесь поражение войскам махдистов. Весьма вероятно, что рано или поздно Британия предпримет новую попытку вернуть Судан под протекторат Египта, правительство которого, как мы видим, фактически находится под полным контролем англичан. Однако Россия не может и дальше оставаться безучастным зрителем, и потому принято решение сделать первый шаг: послать в Хартум нашего представителя для знакомства с Абдаллахом. Речь не идёт об открытии дипломатического представительства, поскольку это вызовет возмущение англичан. Сейчас главное – встретиться с правителем суданских дервишей, рассказать о России и дать понять, что Петербург заинтересован в установлении дружеских взаимоотношений с Хартумом. На первое время этого достаточно. А дальше – будет видно. Как прикажет МИД, так мы и поступим… Это было предисловие, а теперь главное: вы и будете представлять Российскую империю в Хартуме, но только инкогнито. Англичане ничего не должны об этом знать.

– Почту за честь, ваше превосходительство! – поднявшись, отрапортовал молодой дипломат. Лишь вспыхнувший едва заметный румянец на его щеках и подёргивание тонкой нитки аккуратных английских усов выдали в нём волнение.

– Сидите-сидите, – вновь махнул рукой начальник, и помощник подчинился. – Я могу послать с вами только пять казаков из охраны нашей резиденции. – Он тяжело вздохнул. – Понимаю, что мало, но больше вам дать людей не могу. Пять дней на сборы. Средства я выделю. Подарки государя Александра III для Абдаллаха прибыли из Александрии пять дней назад. Отправитесь поездом в Суэц, там сядете на пароход Русского общества пароходства и торговли «Царь» до Суакина. На берегу наймёте караван до Хартума. Дорога дальняя – восемьсот вёрст по Нубийской пустыне, населённой дикими племенами, видящими в каждом европейце британца, а значит, врага. Одно слово – Сахара. Плыть по Нилу из Каира до самого Хартума было бы, конечно, проще и намного приятнее, чем плестись несколько недель под палящим солнцем. Однако в этом случае о вашей миссии сразу же узнают англичане. И тогда, скорее всего, английский МИД направит нам дипломатическую ноту о недопустимости налаживания отношений с государством, в котором процветает работорговля, прилюдное отрубание рук у воров и забивание женщин камнями. Они обязательно вспомнят гибель генерала Гордона от магометанских фанатиков. Нет никакого сомнения в том, что газетчики всей Европы постараются облить нас грязью. А это у них, как известно, любимое занятие. Роберт Солсбери – британский премьер – поддерживает русофильские настроения в Великобритании, и нам бы не хотелось с ним ссориться. Не помешает, если вы подробно опишете порт Суакин с указанием пристаней, молов и складов. Всё-таки главный порт на Красном море в этом краю.

Скипетров улыбнулся и, глядя с хитрым прищуром, осведомился:

– Справитесь, Клим Пантелеевич?

– Не извольте сомневаться, ваше превосходительство!

– Вот и славно, вот и славно, – кивнув, выговорил генеральный консул. – Что ж, тогда не смею задерживать. Приступайте к подготовке немедленно!..

Драгоман удалился. Действительный статский советник достал сигару и закурил. «Способный малый, – выпустив дым, подумал Скипетров. – Внимателен к мелочам. Педантичен. Аккуратен. И силой воли обладает недюжинной. Только взгляд холодный. Такой через труп врага перешагнёт и вниз не посмотрит. Хотя нет, посмотрит, но лишь для того, чтобы прикончить наверняка…»

Умудрённый жизнью дипломат курил дорогую манилу[4] и смотрел на маятник английских напольных часов, пускавший по стенам кабинета солнечного зайчика.

…Пустыня сливалась с синим небом и двигалась вместе с раскалённым воздухом, рождая миражи и фата-морганы. Караван из тридцати вьючных верблюдов и десяти мулов шёл восемнадцатый день. Солнечные лучи ложились на землю перпендикулярно и, казалось, прожигали её насквозь, но, несмотря на жару, люди и животные упрямо двигались между барханами.

Пожалуй, не было ни одного человека, которого бы не мучила жажда, но вода, хранившаяся в раи (курдюках из бычьей кожи), хотя и утоляла жажду, но была горька и противна на вкус.

Ардашев, как и пятеро сопровождавших его казаков, ехал на муле. Правда, казацкому седлу он предпочёл более удобное английское, со свободной посадкой, позволяющее не держать постоянно ноги согнутыми в коленях. Но внешне отличить Клима Пантелеевича от казаков было трудно, поскольку все были одеты одинаково. На каждом – пробковый тропический шлем, кхуффиэ (платок из белой ткани; бедуины, спасаясь от солнца, обматывают им голову и лицо, оставляя лишь глаза), белая гимнастическая рубаха, холщовые брюки, парусиновые ботинки. От ночного холода, когда температура опускалась до 10 ˚R[5], спасали верблюжья куртка и казачья бурка. Казачья форма и мундир Ардашева были уложены в тюках, притороченных к дромадерам[6]. Русский отряд был вооружён кавалерийскими карабинами системы Бердана, финскими ножами, шашками и шестизарядными револьверами Смита-Вессона.

Время от времени губернский секретарь уезжал вперёд по пути следования каравана вместе со старшим урядником лейб-гвардии казачьего Его Величества полка Василием Крыгиным, командированным в Египет ещё прошлой осенью. Иногда им везло, и удавалось подстрелить газель или антилопу, и тогда они обеспечивали себя мясом на несколько дней. Нубийцы, ведущие караван, довольствовались малым: варёными зёрнами дурры[7] и молитвами.

В тот вечер, когда караван остановился на отдых, Клим Пантелеевич опять отправился на охоту вместе с Крыгиным. Отойдя от бивуака вёрст на пять, старший урядник подстрелил молодую газель. Повезло и Ардашеву – сумел добыть двух зайцев. Через несколько часов охотники зашагали в сторону лагеря. Они брели по уже высохшему руслу реки, разрезавшему плато на две части. В сильную жару вода прячется под землю, и напиться ею невозможно, но растения каким-то непостижимым образом достают влагу корнями. Русло заканчивалось в полуверсте от места привала, и в этом месте драгоману под ногами попались плети горькой тыквы.

Дипломат нагнулся и принялся их осматривать.

– Что там, ваше благородие?

– Колоквинт. Персы называют это растение «арбузом Абу Джахля». При передозировке действует на непривычного к ним человека как смертельный яд. Кстати, этот плод упоминается в Четвёртой книге Царств. Он горький. Мякоть вызывает червуху[8], рвоту и кишечные колики, приводит к адской боли. А вот семечки очень полезны, хотя тоже горькие, зато не опасные. Ими можно питаться довольно долго. Они богаты жирами и белками. С голоду не умрёшь. Нубийцы, берберы, абиссинцы, бедуины и воинственные сомали их едят с удовольствием.

– С одной стороны, отрава сатанинская, а с другой – хлеб насущный?

– Ты прав. Но, как говорится, что туземцу хорошо, то русскому смерть. Но эти пять тыкв кто-то сорвал совсем недавно. Плети в месте отрыва ещё не обветрились.

– И кому они понадобились?

– И главное – для чего? Пойдём-ка поскорее к нашим.

Когда охотники приблизились к лагерю, то каравана уже не было. Туземцы сбежали вместе с верблюдами.

Неожиданно показалась стая пятнистых гиен, и старший урядник, подстрелив одну, спугнул остальных. Подойдя к песчаному выдуву между барханами, откуда только что разбежалось зверьё, они увидели четыре трупа русских с объеденными лицами. У каждого казака было перерезано горло.

– Господи! Да как же это? – шагнув назад, одними губами прошептал Крыгин.

– Судя по всему, их отравили и только потом, когда началась рвота, безжалостно расправились, – горестно заключил Клим Пантелеевич.

– Гиены пришли позже.

– Да.

– Но чем отравили? Неужели с помощью этих маленьких арбузов? – удивлённо поднял брови казак.

– Вероятно. Но могли использовать и высушенный из их мякоти порошок. Но если его не хватало, то добавили сок.

– Но как яд попал в их желудки? – недоумевал Василий.

– Вероятно, влили сок в бурдюк с водой. Она в нём и так горчит из-за внутренней обработки кхутраном – дёгтем, который также делается из того же колоквинта, и потому вода в бурдюках отвратительная, но не столь опасная, как его сок.

Похоронив соотечественников, Ардашев и Крыгин удалились на версту от пути караванов, чтобы не попасться злобным племенам, рыскавшим в окрестностях в поисках слабо вооружённых путешественников.

Наконец они сделали привал, развели огонь из веток сухой мимозы, изжарили добычу, поели и согрелись у костра. Ночью раскалённый воздух будто застыл. Не шелохнётся ни куст, ни травинка, разве что пробежит зверь или ящерица заденет хвостом жухлую траву. На отдых времени не оставалось, надо было двигаться вперёд, пока жара спала.

На небосклоне высветилась Большая Медведица. Звёзды, висевшие прямо над барханами, точно тысячи газовых рожков, освещали путь. Жареное мясо взяли с собой. Вода была только во флягах, и её следовало экономить. Компас, спички, одни карманные часы, складные лупы, финские ножи, два карабина и два револьвера, небольшой запас патронов – это всё, что осталось у путников.

За ночь удалось преодолеть немалое расстояние. От холода спасало только движение. Когда красный полукруг солнца завиднелся над горизонтом, Ардашеву встретился верблюжий скелет – верный признак того, что они шли по пути каравана. А позже из песка показалась часть засохшей мумии – чей-то труп. Надо сказать, что арабы, встретив иссохшее тело в пустыне, не пытаются его хоронить, а лишь молятся и проходят мимо. Вот и лежат ссохшиеся от жары и ветра покойники, слегка присыпанные песком, на всём торговом пути.

Иногда кажется, что рано или поздно эта дорога приведёт всех людей не к оазису, а в ад.

В полдень стало совсем жарко, да и усталость в ногах накопилась. Найдя приют под небольшими зарослями мимозы, путники натянули сверху две кхуффиэ, создав небольшую тень, и легли отдохнуть. Усталость погрузила их в сон моментально.

Клим Пантелеевич проснулся от крика. Открыв глаза, он увидел старшего урядника, державшего в левой руке толстую серовато-коричневую змею саженной длины. Огромная гадина, открыв чёрную пасть, злобно шипела, а на правом запястье у казака выделялось красное место укуса. Резким движением он вынул нож и, отрубив рептилии голову, бросил её остатки в сторону.

– Чёрная мамба, – проронил Ардашев.

– Эта тварь ползала у меня по груди, и во сне я её случайно задел рукой. Она и тяпнула меня со страху. Ничего, – усмехнулся он, – Господь в беде не оставит.

– Нам не надо было ложиться под мимозой. Скорее всего, она тут и жила. Василий, её яд очень опасен, особенно учитывая этот климат. При жаре кровь быстрее бежит по сосудам, разнося отраву. – Помощник генерального консула отстегнул фляжку и, протянув раненому, добавил: – Выпей всю воду.

– Нет, ваше благородие, – замотал головой Крыгин. – Воду я не возьму. Без неё вы погибнете. А так, может, хоть вы доберётесь до Хартума.

– Пей, Василий, я приказываю!

– Простите, ваше благородие, но этот приказ я не выполню. Хотите режьте меня, а хоть стреляйте. Думаете, меня в детстве гадюки не кусали? Ошибаетесь! У нас на Ставрополье их знаете сколько в плавнях на Егорлыке!

– Дорогой земляк, прошу тебя, выпей воды, тогда хоть какая-то надежда будет. А колодец мы найдём, не волнуйся.

– Нет, не заставите, – покачал головой казак и начал отсасывать из ранки яд, сплёвывая слюну.

Только чёрная мамба оказалась сильнее, и вскоре взгляд Василия затуманился, и он лёг на песок. Ардашев приставил к его рту сначала одну фляжку, потом другую. Крыгин, находясь в полузабытьи, послушно глотал воду. Когда фляжки опустели, он стал шептать: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Солнце палило нещадно. Песок обжигал и ладони, и запястья, но Ардашев продолжал копать руками могилу. Похоронив казака, он отправился дальше, сверяя свой путь по компасу.

Через сутки ему посчастливилось: он вышел к скалам с росшими на них суккулентами – растениями с набухшими от запасов воды листьями. Ему удалось утолить жажду. И вечером того же дня Ардашева обнаружил разъезд Абдаллаха. Он был готов принять бой против неизвестных всадников и продать жизнь подороже, рассуждая, что у каждого человека есть самое последнее оружие – его смерть. И тогда пусть песок поглотит его тело, но честь и отвага останутся незапятнанными.

От неминуемой гибели губернского секретаря спасло знание арабского языка. К нему обратились с вопросом, не является ли он русским из угнанного каравана. Оказывается, нубийцев, убивших казаков и уведших с собой верблюдов, остановили и обыскали люди правителя Судана. Потом допросили с пристрастием. Под пыткой задержанные признались в том, что четырёх иноверцев они отравили, а затем и убили, уведя русский караван, доставлявший в Хартум подарки из далёкой России. Но двое русских остались в пустыне. Преступникам тут же отрезали головы и, водрузив на пики, принесли в Хартум, а на поиски Ардашева и Крыгина Абдаллах велел послать несколько отрядов на быстрых дромадерах и арабских скакунах. Вскоре один из них и наткнулся на молодого российского дипломата. В итоге миссия Ардашева в Хартуме была выполнена.

Глава 2

Назначение

Одним месяцем ранее,

26 сентября 1891 г., Санкт-Петербург

Клим стоял перед каменной статуей фараона в Египетском зале Эрмитажа, пытаясь прочитать пояснительную табличку, написанную таким мелким шрифтом, что складная цейсовская лупа, окажись она в его кармане, была бы весьма кстати.

– Это Аменхотеп Третий. Работа относится ко второй половине XIV века до Рождества Христова, – раздался чей-то голос.

Ардашев повернулся. Перед ним стоял человек лет тридцати, с усами подковой, переходившими в аккуратную бородку, одетый в серый летний костюм, белую сорочку и галстук-бабочку. В левой руке он держал открытый альбом, а в правой – карандаш.

– Благодарю, – учтиво склонил голову Клим.

– Как видите, фараон восседает на троне в традиционном царском облачении…

– Головной убор немес[9] со змеёй и с ритуальным опоясыванием шендит[10].

– О! А вы, как вижу, неплохо разбираетесь в искусстве Древнего Египта! – провещал незнакомец. – Видимо, зря я помешал вашему созерцанию этой красоты.

– Нет-нет, я очень вам признателен, как раз именно этих сведений мне и не хватало, подзабыл слегка. Память – дама капризная.

– Вы очень любезны, сударь, – тряхнул головой человек, которого Ардашев уже мысленно окрестил художником. – Позвольте представиться: Фауст Иосифович Сарновский, археологический рисовальщик.

– Фауст? – невольно вопросил Клим.

– А что вас удивляет? Великий Гёте прославил имя, которое по-латыни означает всего лишь «счастливый» или «удачливый».

– Ардашев Клим Пантелеевич, только что окончил факультет восточных языков Императорского университета, – рекомендовался Клим и протянул руку.

– Весьма-весьма! – отвечая на рукопожатие, восхищённо выговорил художник и вопросил: – И какими же языками вы владеете?

– Турецкий, арабский, персидский, французский, английский и немецкий – эти я знаю в совершенстве, но есть ещё несколько других языков, на которых я читаю вполне сносно, но изъясняюсь как ребёнок.

– А что вас привело сюда? Ведь наверняка вы уже здесь были, если четыре года посещали Императорский университет?

– Вы правы. Был, и не раз. Но я получил назначение на службу в российское генеральное консульство в Каире и решил освежить знания перед поездкой, чтобы не прослыть невеждой, когда прибуду в эту страну. Человеческая память требует постоянной тренировки… А в университете я учился три года. Два месяца назад меня вызвали телеграммой в столицу и поставили перед дилеммой: либо я за семь недель самостоятельно прохожу программу четвёртого курса и, сдав экстерном государственные экзамены, уезжаю в Каир драгоманом, либо учусь ещё год и дожидаюсь свободного места в дипломатическом представительстве. А ждать, знаете ли, можно годами. Вот я и решил рискнуть. Терять мне было нечего. Но повезло, – Ардашев посветлел лицом и, указывая на всё то же изваяние, добавил: – Отличительной особенностью этого изображения Аменхотепа Третьего является виртуозная техника мастера, передавшая мимику каменного изваяния, – губы, искривлённые в лёгкой, слегка ироничной улыбке.

– Браво! Браво! – воскликнул Сарновский и вдруг погрустнел. – А вот у меня нет никакой определённости. Я торчу здесь уже третий день, делая эскизы всех этих скарабеев[11], ушебти[12] и саркофагов с одной лишь целью – убедить господина Батищева взять меня в качестве рисовальщика в археологическую экспедицию в долину Нила. Нас три кандидата, и кого он выберет – неизвестно. А посмотреть эту прекрасную и древнюю страну за казённый счёт – счастье, да вот кому оно улыбнётся – большой вопрос.

– А кто этот Батищев?

– Максимилиан Андреевич – наследник огромного состояния, позволяющего ему путешествовать в Страну фараонов столько раз, сколько заблагорассудится. Он собрал и продолжает пополнять богатейшую личную коллекцию египетских древностей. А почему бы и нет, если средства позволяют? К тому же это отличное вложение денег. Конечно, кое-что он иногда подкидывает Эрмитажу, но это сущие крохи. Как бы там ни было, но за это его и приняли на службу в храм искусств, истории и науки. Здесь он ведёт каталоги, заведует реставрацией и пишет научные статьи по древнеегипетской истории. Да и на поездки ему теперь тратиться не нужно. Его вояжи оплачивает государство, а ему лишь остаётся вести раскопки и скупать у гафиров[13] и разного рода пронырливых египетских дельцов ценные предметы. Максимилиан Андреевич прекрасно понимает язык пирамид и древних папирусов. Благодаря этому он весьма точно определяет ценность артефактов и потому не стесняется перепродавать втридорога то, что недостойно входить ни в его коллекцию, ни в собрание Эрмитажа.

– Никогда бы не подумал, что в России так много любителей старины.

– В том-то и дело, что богатых пруд пруди, а настоящих знатоков Египта – единицы. Каждый нувориш хочет иметь в своём кабинете какую-нибудь древнеегипетскую диковинку, чтобы похвастаться перед приятелями. Естественно, все обращаются к Максимилиану Андреевичу, и тот неплохо на этом наживается.

– Тут, наверное, целый тайный мир?

– Совершенно верно. Но не буду мешать вашему созерцанию. Продолжайте осмотр, а я примусь за рисунки.

– Желаю вам победить конкурентов и отправиться в Египет, – сказал на прощание Ардашев.

– И вам всего доброго!

Клим обошёл все залы и вскоре покинул Эрмитаж. Уже сидя в конке, он пытался понять, почему именно его, ещё не окончившего четвёртый курс, рекомендовали на вакантное место дипломатического драгомана в Каире. Вероятно, основную роль сыграли письменные благодарности, направленные в университет от полицейских, судебных следователей и прокуроров за раскрытие сложных преступлений. За эти три года ему удалось отыскать злодеев в Лондоне[14], Ставрополе[15], в Ростове и Нахичевани-на-Дону[16], а также в Ораниенбауме и Казани[17]. «Интересно, неужто и в Египте придётся вновь окунуться в поиски какого-нибудь супостата?» – мысленно спросил себя Ардашев и улыбнулся, вспоминая брошенную однажды им фразу, что охота на злоумышленника не только бодрит и щекочет нервы, но ещё и развивает логическое мышление. «Что ж, собеседование в МИДе я прошёл, назначение, командировочные и подъёмные получил. Мундиры пошиты, шпага куплена, и завтра я сяду на поезд и через два дня доберусь до станции Невинномысская, а уже оттуда на дилижансе – домой, в Ставрополь. До отъезда в Одессу у меня будет семь дней. Целая неделя в родном городе! Что может быть лучше?»

Глава 3

Кража

Николай Христофорович Папасов в свои сорок пять лет достиг в жизни всего, чего только желал. Начало его благополучию положил отец – Христофор Иванович, бежавший когда-то от притеснений турок в Таганрог, обвязанный матерчатым поясом, наполненным золотыми монетами. Но на берегу Азовского моря он задержался недолго и вскоре перебрался в Ставрополь, где и присягнул российскому престолу. Здесь же он начал скупать крупный рогатый скот и отправлять его в столицу. Первые приличные заработки позволили уроженцу острова Санторини купить в Гостином ряду лавку и торговать колониальными товарами. Не прошло и пяти лет, как предприимчивый грек построил дом на углу улиц Большой Черкасской и Хопёрской. Винокуренный завод и разные виды торговли привели к тому, что «его степенство» господин Папасов стал не только купцом первой гильдии, но и почётным гражданином города Ставрополя. Состоятельные греки, как и армяне, заботились об образовании собственных детей. Не был исключением и Христофор Иванович, пославший своих отпрысков в самые престижные заграничные университеты, по окончании которых все пятеро сыновей вернулись в Россию, где и продолжили заниматься коммерцией.

Николай Папасов – второй по возрасту из всех братьев – последние двадцать лет не только много путешествовал по миру, но и скупал полотна известных живописцев. Высокий, но с уже заметным животом, спрятанным под жилетку синего костюма-тройки, с внешностью то ли художника, то ли последнего французского императора Наполеона III: заострённое лицо, внушительный нос, длинные усы стрелами и бородка-эспаньолка. Справедливости ради стоить заметить, что и сам коммерсант увлекался живописью. Вершиной его мастерства стала «Мадонна с младенцем», висевшая в общей зале рядом с творениями К. Айвазовского, О. А. Гофмана, А. И. Шильдера и Ю. Ю. Клевера. Но особой гордостью владельца особняка на Воронцовской улице был эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» к одноимённой, но утерянной человечеством картине. На рисунке великого живописца был изображён святой страдалец древнеримского периода, привязанный к дереву и умирающий от попавших в него стрел на фоне пейзажа. Совсем небольшой размер работы (в европейской системе мер: 19 на 12,7 сантиметра), заключённый в паспарту, стекло и конвертированный с оборотной стороны картоном, датировался между 1482 и 1485 годами. И вот теперь этот набросок исчез, и на его месте красовалась подделка.

Папасов сидел в камере судебного следователя по важнейшим делам[18], нервно глотал сигарный дым и отвечал на вопросы жёлчного и худого, как портняжная линейка, чиновника, имевшего рост без двух вершков три аршина и потому возвышавшегося над собеседником почти на голову. Следователь Славин заполнял протокол так старательно, что вытягивал губы трубочкой. Рядом с ним на самом краю стола лежал пожелтевший лист с каким-то изображением. Тускло коптила лампа, источая запах керосина.

– Николай Христофорович, когда вы обнаружили подмену эскиза?

– Сегодня, часов в семь пополудни.

– Как это случилось?

– Я проходил мимо и почувствовал, что с рисунком что-то не так.

– То есть?

– Линии, выполненные пером и тушью, мне показались слишком чёткими, а бумага, имевшая раньше розово-жёлтый оттенок, отличалась излишней белизной. Я тотчас вскрыл задник картины и вынул эскиз. Стало ясно, что это подделка.

– Как вы это определили?

Купец нервно потёр переносицу и вымолвил:

– На обороте произведения Леонардо да Винчи описал схематические исследования свечей. Но он был левшой, и потому записи шли зеркально – справа налево. Здесь же было наоборот.

– А почему раньше вы не заметили покражу? – поправив очки, осведомился Славин.

– Вчера поздно вечером я вернулся из Казани. Как вы, наверное, знаете, два месяца назад в Ораниенбауме убили моего старшего брата – Ивана Христофоровича Папасова. И мне надлежало настроить работу его фабрик и заводов, перешедших к наследнице, его дочери. Кстати, убийцу отыскал студент Императорского университета Клим Ардашев. Как бы удивительно это ни звучало, но он здешний, ставропольский. Молодой человек случайно оказался в этом курортном городке и раскрутил весь клубок загадочных происшествий, включая и смерть банкира Александрова – тестя первой жены брата.

– Знаю я этого выскочку. Он имеет обыкновение совать свой нос туда, куда не просят, – процедил следователь.

– Помилуйте, Николай Васильевич, – удивлённо поднял брови купец, – а серию позапрошлогодних убийств в Ставрополе разве не он раскрыл?

– А вот что я вам скажу, сударь, – чиновник так затряс от негодования головой, что на его мундир посыпалась перхоть, – Россия, знаете ли, пока ещё не Северо-Американские Соединённые Штаты, и частный сыск у нас недозволен! Следствие – сугубо государственное дело, и всяким там Ардашевым не следует проявлять излишнее любопытство. Нравится ему расследовать преступления – так милости просим в полицию или в судебное следствие! Только сначала, мил человек, придётся покоптить небо в самом глухом уезде, а уж потом, лет этак через пятнадцать-двадцать, если повезёт, глядишь, и в Ставрополь переведут.

– Однако я лично читал в «Северном Кавказе» о том, что именно господин студент разоблачил убийцу врача, магнетизёра и репортёра.

– Ну что вы! – Славин нервно махнул пером, и капельки чернил упали на стол. – Нашли кому верить! Эти борзописцы и не такое выдумают… Однако давайте вернёмся к нашей теме… Где вы купили этот шедевр?

– На аукционе в Санкт-Петербурге. Он проводился в связи со смертью одного богатого коллекционера.

– В каком году?

– В 1871-м.

– Дату не припомните?

– Нет, но она указана в купчей.

– А у вас имеется доказательство, что прежний рисунок – это творение великого флорентийца?

– У меня есть заключение экспертов Эрмитажа о том, что рисунок принадлежит именно ему.

– Не могли бы вы принести эту бумагу? Я изготовлю копию и приобщу к делу.

– Всенепременно.

– Картина была застрахована?

– Да.

– Какова сумма страховки?

– Сто двадцать тысяч рублей, хотя, если бы её сейчас продавали с аукциона, она могла бы стоить гораздо дороже.

Следователь снял очки, подышал на стёкла, потом протёр их носовым платком и, глядя на Папасова, сказал:

– Меня удивляет, что вы, зная о столь большой ценности этой работы, трижды в месяц проводили в своём особняке дни открытых дверей. И любой обыватель мог посетить картинную залу бесплатно с полудня до трёх часов дня.

– Я люблю свой город и его жителей. И если в Ставрополе ещё нет приличной общественной картинной галереи, то пусть её роль пока выполняет моё скромное собрание живописи.

– Купчая этого произведения на какую сумму?

– На восемьдесят тысяч.

– Именно это и будет признано ущербом.

– Понимаю.

– Мне нужен список всех лиц, кто имел доступ к зале с картинами в ваше отсутствие.

– Я представлю вам его завтра.

– Что ж, тогда подпишите протокол и можете быть свободны.

Скрипнуло перо, и потерпевший поднялся. Уже дойдя до двери, он вдруг обернулся и сказал слегка дрогнувшим голосом:

– Николай Васильевич, найдите да Винчи. Я вас отблагодарю.

– Об этом пока говорить рано. Многое будет зависеть от полиции, но я приложу все усилия. Не сомневайтесь, Николай Христофорович.

– Спасибо, – кивнул фабрикант и вышел.

Когда стук каблуков по коридору стих, следователь откинулся на спинку стула, довольно пожевал губами и подумал: «А ведь не врёт купчишка. И в самом деле отблагодарит. И по всем вероятиям, недурственно-с».

Глава 4

Первая скрипка

I

Ставрополь встретил Ардашева мелким осенним дождём. Дилижанс проехал город с запада на восток и остановился у Тифлисских ворот. Извозчичья биржа была совсем рядом. Ступая по сухим листьям, уже устлавшим бульвар, выпускник университета нанял фаэтон и всего за гривенник добрался до Барятинской. Не успел он доехать до знакомого дома, как небо очистилось от туч и выглянуло солнце.

Первым гостя увидел Гром. Дворовый пёс потёрся носом о сюртук Клима, понюхал его чемодан и, усевшись, уставился на вояжёра любопытными глазами. Белое пятнышко на лбу питомца с годами стало серым, и теперь почти не выделялось на собачьей морде.

Пантелей Архипович Ардашев – слегка полноватый шестидесятипятилетний мужчина с бакенбардами, густыми седыми усами и заметной проплешиной – курил в беседке чубук и пил чай. Он был в осенней куртке, похожей на гусарский доломан, но с обычным воротником, носил простую рубаху, брюки и домашние туфли из мягкой кожи.

– Слава богу, вернулся! Как дела, сынок? Сдал экзамены?

– Да, через неделю отправлюсь в Египет. Получил подъёмные и командировочные. На пароходе поеду вторым классом.

– Нет, только первым! Я помогу. А мундир-то готов?

– И мундиры, и треуголка, и шпага – всё есть!

– Молодец! Поздравляю!

Скрипнула входная дверь, и вышла Ольга Ивановна Ардашева – женщина шестидесяти лет, в белом чепце и длинном сером платье простого покроя. Её открытое доброе лицо, сохранившее остатки былой красоты, светилось от счастья.

– Климушка! Приехал-таки! Ну что, взяли на службу?

– В Египет посылают нашего отпрыска, но только через семь дней, – ответил за сына отец и спросил: – Губернского секретаря дадут?

– Обещали. Я ведь сдал все экзамены на «весьма удовлетворительно»[19].

– Вот! Надобно это дело отметить, – вставая, выговорил родитель.

– Ох и неугомонный у тебя отец! – покачала головой Ольга Ивановна. – Ему бы только повод найти, чтобы в погреб за кизиловой настойкой спуститься.

– Почему же только за кизиловой? – улыбнулся старший Ардашев. – У меня и яблочная, и грушевая, и сливовая. Целый фруктовый набор! – Он повернулся к сыну: – Я разной и принесу. Хочу, чтобы ты всё попробовал.

– Глафире сказать, чтобы она стол дома накрывала? – спросила хозяйка.

– Нет, в беседке! – заключил Пантелей Архипович.

– А не холодно нам будет? Всё-таки дождь прошёл. Да и осень уже, – засомневалась матушка.

– Бабье лето на дворе. Да и на свежем воздухе аппетит острее, – возразил отец.

– Вы особенно не беспокойтесь. Я перехвачу немного и в театр. На станции я купил «Северный Кавказ». В нём пишут, что сегодня «Прекрасную Елену» в семь пополудни дают. Билеты, думаю, куплю. Ведь не премьера же…

– Что ты будешь делать! – огорчённо взмахнул руками Пантелей Архипович. – Ты поняла, мать, куда он торопится? На свою ненаглядную актриску посмотреть хочет. А неведомо нашему горе-любовнику, что пока он зубрил арабские словечки, госпожа Завадская успела сбежать под венец.

– Сусанна Юрьевна? – оторопело вопросил Клим.

– Она самая. Почитай, уже месяц прошёл, как сия оперная пташка стала благонравной женой. – Он посмотрел на Клима и добавил с издёвкой: – Нет, я не возражаю. Если хочешь, сходи к ней… Но только всё это без толку. Она же не столько за Василия Плотникова замуж вышла, сколько за его капиталы. Кстати, что же ты нам не похвастался, что раскрыл убийство Ивана Христофоровича Папасова в Ораниенбауме? Мы с матерью ни сном ни духом, а мне его брат – Николай Христофорович – второго дня, в перерыве заседания городской думы, поведал о твоём подвиге. Чего же ты скромничаешь, сынок?

– Да как-то не сподобилось рассказать, – пожал плечами недавний студент и погрустнел.

– А ты слышал, что у него картину Леонардо да Винчи похитили?

– Нет.

– Говорят, она стоит сумасшедших денег.

– И давно украли?

– Толком никто не знает. Её подменили копией, но она настолько топорно написана, что Николай Христофорович сразу же, как приехал из Казани, это понял… Так ты пойдёшь в театр?

– Сегодня, пожалуй, нет. Отдохну, – грустно ответил Клим.

– Правильно! А вот завтра развлекись. У нас поставили «Корневильские колокола». Милая оперетка. Она театральный сезон открыла. Там уже Завадской не будет. Не дотягивает она до главной партии. Новая звезда теперь сияет на ставропольской оперной сцене – Анастасия Бурляева. Красавица! Тридцатого августа мы с матерью ходили на премьеру этой комической оперы. Глафиру послать за билетом?

– Хорошо бы.

– Ладно, распоряжусь. Относи чемодан в дом и возвращайся. Сядем за стол.

Клим кивнул и исчез за дверью.

Издалека доносился колокольный звон, и чей-то остаток жизни отсчитывала кукушка. В ветвях высокой вишни, ещё не сбросившей листву, перелетая с ветки на ветку, щебетали птицы, а лежащий под деревом кот только делал вид, что дремлет, хотя на самом деле готовился к охоте на пернатых.

II

Ардашев любил свой город. В Ставрополе ему нравилось всё: мощённые булыжником широкие улицы-проспекты с зелёными аллеями, уютные мещанские и купеческие домики, утопающие в садах, и даже Нестеровская улица с её холодными, выстроенными точно по линейке зданиями присутственных мест. Но самым необычным и роскошным архитектурным сооружением был, несомненно, ставропольский храм Мельпомены, сооружённый ещё в 1845 году и ставший первым театром на Кавказе. Кованый ажурный балкон нависал над половиною тротуара и опирался на два чугунных столба. Двухэтажное каменное здание фасадом смотрело на здание окружного суда. Молодому человеку было неведомо, что через каких-нибудь шестнадцать лет процессы с участием известного адвоката будут собирать полные залы и достать билет на его выступления в суде присяжных будет невозможно. И даже актёры местного театра станут шутить, что пора бы обратиться к председателю суда с тем, чтобы он разрешил поставить бенефис Ардашева. Для этого предлагалось с утра до вечера слушать судебные дела только с участием вышепоименованного защитника. Сообразно театральному обычаю, весь сбор, за вычетом расходов, будет передан бенефицианту. Но всё это случится гораздо позже, когда переменчивая судьба подвергнет будущего дипломата таким испытаниям, которые не всякий смертный способен вынести.

Горничная смогла купить для Клима только билет на балкон. Других мест уже не осталось.

Недавний студент сдал сюртук в гардероб и прошёл внутрь театра по массивной дубовой лестнице с широкими перилами. Двустворчатая резная трёхаршинная дверь вела в галерею. Потолок с лепниной был расписан сусальным золотом. Ложи и кресла, обитые тёмно-красным плюшем, невольно приковывали взгляд. Молочные абажуры ламп располагались по всей длине стен, но их заправили керосином, а не маслом. От этого они коптили потолок.

Будущий драгоман занял место согласно небольшому серому бумажному прямоугольнику со штампом. Прямо перед его глазами возвышались сцена и уже знакомый синий занавес с тяжёлыми кистями. На нём виднелись театральные маски, очертания каких-то африканских пальм, средиземноморских кипарисов и павлинов. Пахло дорогим табаком, парфюмами, керосином и пылью.

Прозвенел первый звонок. Зал почти собрался. Публика – сплошь зажиточная и просвещённая. Чиновники в парадных мундирах, купцы, чёрные фраки и сюртуки интеллигенции, дамы в вечерних нарядах и старушки в шляпах со страусовыми перьями, вероятно, помнившие ещё 1837 год, когда по Большой Черкасской проехала карета государя императора Николая I.

Вся городская власть устроилась в партере с седьмого по одиннадцатый ряд. Уклон пола под первыми шестью рядами был сделан неверно, и потому зрителям этих мест приходилось постоянно задирать голову, отчего уставала шея. Горожане знали об этом промахе архитектора Ткаченко и на неудобные места билеты не брали. Другое дело – приезжие. Они сразу же попадались на удочку, стараясь оказаться как можно ближе к сцене. И, глядя на них, любому местному театралу становилось понятно, что на спектакле присутствуют гости Ставрополя. Всего имелось два яруса лож, а в третьем была устроена галерея.

Клим отлично видел оркестровую яму. Одно место среди музыкантов струнной группы оставалось незанятым. Если судить по тому, что альты, виолончели, контрабас и одна скрипка находились на месте, то оставалось предположить, что не хватает одного скрипача, поскольку второй уже начал канифолить смычок. Зато парный состав деревянных духовых (две флейты, два гобоя, два кларнета и два фагота) был в полном составе, как и медные (две валторны, две трубы, две литавры, тромбон и туба). Музыканты разыгрывались, но дирижёр и директор театра о чём-то взволновано переговаривались, находясь рядом с пустым местом скрипача.

Зрители откашливались и шелестели афишками, предвкушая увидеть комическую оперную феерию Робера Планкетта. Прошло пятнадцать минут, но второго звонка не давали. По зале пронёсся ропот. Клим видел, как дирижёр что-то объяснял второй скрипке, указывая на раскрытые ноты на пюпитре, и музыкант, соглашаясь, послушно кивал в ответ.

Наконец прозвучал второй звонок. Степенные капельдинеры начали тушить лампы, и послышался шёпот одобрения публики. Разнородный шум музыкальных инструментов стих. Прозвучал третий звонок, и зажглись огни рампы. Сбор был полный.

Заиграл оркестр. Увертюра знаменитой комической оперы полностью поглотила пространство, и минуты пленительной музыки наполнили души зрителей. Вскоре занавес колыхнулся и, точно живой, пополз вверх. Подул театральный ветер, и почудилось, что присутствующие оказались в Нормандии в конце царствования Людовика XIV перед средневековым замком, в котором поселилось привидение.

Неожиданно в зале появился городовой. Он прошёл в партер и, наклонившись, что-то шепнул полицмейстеру, который поднялся и вышел. За ним поспешил и его помощник. Потом опустело место камерного товарища прокурора[20], следом удалились прокурор первого участка и судебный следователь по важнейшим делам Славин.

Не успело закончиться первое действие оперы, как всё тот же городовой навестил ложу купца Папасова. И последний, сказав что-то жене, тотчас её покинул.

«По всем вероятиям, в городе стряслось что-то невообразимое», – мысленно рассудил Ардашев, спускаясь в буфет во время антракта. Но Ставрополь – город небольшой, и новости разбегаются быстрее, чем тараканы от света керосиновой лампы.

Заказав рюмку коньяку, Клим оказался свидетелем разговора небольшой компании, расположившейся рядом с ним.

– А слышали, господа, что украденная картина купца Папасова нашлась, – вещал высокий господин с козлиной бородкой, попивая кахетинское № 8.

– Так то не картина была вовсе, а всего лишь рисунок, – вторил ему другой зритель с уже пустой рюмкой коньяка «Харди»[21].

– Эскиз Леонардо да Винчи стоит дороже, чем десяток полотен Айвазовского или Сурикова, – блеснул знанием учитель словесности второй мужской гимназии.

– И кто же вор? – вопросил бухгалтер Ставропольского отделения государственного банка.

– А вот ни за что не догадаетесь, – усмехнулся любитель кахетинского, – первая скрипка оркестра нашего театра музыкант Несчастливцев Роман Харитонович.

– Не может быть! – покачал головой учитель словесности. – Он же в церковном хоре Казанского собора регента замещал… Да и потом, первая скрипка – это практически второй человек после дирижёра. Он проверяет строй оркестра и ведёт репетиции.

– То-то и оно, господа, то-то и оно, – вздохнул обладатель козлиной бородки и добавил: – Совесть его замучила, вот и наложил грешник на себя руки, оставив предсмертную записку.

– Господи, да откуда вам это известно? – с недоверием выговорил любитель «Харди».

– Только что узнал все подробности от гобоя… ну, то есть от соседа, что на гобое тут играет. А ему шепнул на ухо дирижёр, которому об этом событии поведал директор театра, а того сам полицмейстер известил.

– А я понять не мог, почему первая скрипка так неуверенно вела партию во втором акте, – вздохнул бухгалтер. – А тут вон оно что!

– Ничего удивительного, – выговорил учитель словесности. – Попробуй-ка сыграй с листа, да ещё без подготовки.

Раздался первый звонок.

– Что ж, господа, пора, – заметил главный рассказчик и направился в коридор.

Клим молча допил свой «Мартель» и вслед за разговорчивой компанией зашагал к лестнице, ведущей на балкон.

Глава 5

Самоубийство на Второй Станичной

I

Перед каменными воротами с тяжёлыми арками, украшенными навершиями в виде двух фигурных столбиков по краям и каменной тумбой посередине, стояли четыре казённых экипажа, окружённые толпой любопытного люда из соседних дворов.

Небольшая комнатка дома № 44 на Второй Станичной улице никогда ещё не видела такого количества чиновничьего люда в форменных мундирах, как сегодня. Товарищ прокурора первого участка[22] и помощник начальника полицейского управления уже имели «удовольствие» лицезреть место происшествия и теперь дымили папиросами у входа, иногда заглядывая в комнату и перебрасываясь словами с теми, кто там, к их вящему сожалению, находился.

Следователь расположился за скрипучим столом, застланным штопаной скатертью. Тут же стоял пустой чайный стакан и недопитая бутылка мадеры «Бауэр». В дверях, рядом с умывальником, курил участковый пристав, а у ворот дома дежурил городовой, разгоняя время от времени толпу любопытствующих обывателей, точно кур. Окна комнаты были распахнуты, но и это не спасало от убийственного рвотного запаха.

Виновником сего собрания был тот самый скрипач театрального оркестра, носивший удивительно подходящую для него фамилию Несчастливцев. Музыкант лежал на кровати, свернувшись калачиком, как и подобает мертвецу, испытывающему предсмертные муки боли в желудке. Он был в поношенном пиджаке, мятой сорочке, брюках, испачканных испражнениями, и кожаных чувяках. На полу валялась грязная подушка. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели в угол комнаты. На губах и под носом виднелись характерные, уже высохшие пенные разводы, встречающиеся при отравлении сильнодействующим веществом.

Над несчастным склонился судебный медик-эксперт Журавлёв – толстый господин в котелке, с усами и бритым подбородком. Время от времени, он делал карандашные пометки в блокноте, прикрывая иногда свой нос рукавом сюртука.

Хозяин дома, сдававший покойному скромное жильё, разволновался не на шутку. Он то вытягивал руки по швам, то кашлял в кулак, стоя перед судебным следователем Славиным, заполнявшим первую страницу протокола допроса свидетеля. Напротив, на стоявшем в углу буфете, лежал чёрный скрипичный кофр.

– Фамилия, имя, отчество? – спросил Николай Васильевич.

– Подшеваев Тимофей Афанасьевич.

– Год рождения?

– В сорок четвёртом годе на белый свет явился.

– Сословие?

– Мещанин я. Скобяную лавку держу на Нижнем базаре.

– Комнату скрипачу давно сдаёшь? – не отрывая взгляда от протокола, спросил следователь.

– Почитай уже четыре года как, ваше… ваше… я в чинах не силён, господин следователь, – извинительным голосом выговорил мужик с рыжей бородой и усами.

– Я – надворный советник[23], стало быть, обращаться ко мне следует «ваше высокоблагородие».

– Точно так, ваше высокоблагородие.

– Когда ты видел квартиранта последний раз?

– Утром второго дня.

– Разговаривал с ним?

– Нет. Кивнули друг другу, и всё.

– Он один был?

– Да.

– Гостей у него не было?

Подшеваев пожал плечами:

– Трудно сказать. У Романа Харитоновича свой ключ от двери имелся, и вход у него отдельный. Девок он любил, да. Приводил бывало. Да я разве против? Лишь бы жинка моя не видала. Скандальная она баба. Всё боялась, что я к нему шмыгну.

– Разве через стену не слышно, что у него делается? – поправив на переносице очки, спросил чиновник.

– Перегородки толстые, саманные. Знамо не дерево и не кирпич. Тары-бары никак не разберёшь. Прасковья даже кружку к стене прикладывала, когда он гимназистку привёл, да всё без толку. А вот ежели квартирант музыку наяривал, то мы завсегда слышали. Она громкая, скрипка эта, – указывая на закрытый футляр, выговорил хозяин дома.

– Скажи, Тимофей, когда ты последний раз его игру слышал?

– Так второго дня вечером. Видать, к опере готовился. Когда в театре будет спектакль – он никогда не музицирует, а если опера – беспременно.

– А сегодня днём скрипка звучала?

– Никак нет. Я ещё удивился. Думал, Роман Харитонович отправился куда-то, – хозяин дома вздохнул тяжело, – он и правда ушёл, только на тот свет. А ведь хороший человек был.

– Труп как обнаружил?

– Так господин из театра примчался и давай в калитку тарабанить, как в барабан. Вот мы и зашли с ним сюда вместе. А тут вонь стоит несусветная, прости Господи, и мертвяк таращится.

– Дверь была не заперта?

– Да, ключ на столе валялся.

Славин открыл футляр и спросил:

– Его скрипка?

– А чья ж?

– Ты мне вопросы не задавай! – прикрикнул следователь. – Его?

– Их-их, знамо их, господина музыканта-с!

Следователь захлопнул крышку футляра и сказал приставу:

– Опечатайте пока инструмент. Потом видно будет, что с ним делать.

Полицейский кивнул и принялся за дело.

– Видишь его предсмертную записку? – показывая взглядом на середину стола, спросил следователь.

– Ага.

– Прочесть можешь?

– Неграмотный я.

– А почерк его или нет?

– Что-что?

– Его рукой написано?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Он мне писем не слал.

– А этот рисунок тебе раньше видеть не доводилось? – Следователь указал на лист бумаги с изображением мучений святого Себастьяна, лежащий на столе.

Тимофей протянул руку, чтобы взять эскиз, но Славин остановил его:

– Трогать нельзя! Просто посмотри и ответь.

– Первый раз вижу.

– Уверен?

– Вот вам крест, ваше высокоблагородие!

– Понятно… Расписываться умеешь?

– Да, этому я с детства обучен.

– Тогда ставь здесь подпись.

Подшеваев взял у следователя перо, основательно макнул в треснутую чернильницу, стоящую на блюдце с отбитым краем, и старательно вывел галочку, перечеркнув её крестом. С довольным видом он вернул перо следователю.

– Это что за абракадабра? – недовольно проворчал надворный советник.

– Сие есть мой фамильный вензель.

– Вензель? – усмехнулся следователь. – Пока не уезжай из города. Если понадобишься, вызовем ещё раз продемонстрировать твои художества.

– А это мы завсегда с почтением.

– Ступай-ступай, письмоводитель со Второй Станичной, – сострил чиновник.

– Вопросец имеется, ваше высокоблагородие, позволите?

– Давай.

– Мне покойник денег задолжал. У меня и расписка его есть. Дозвольте имущество скрипача нам оставить? Родственников у музыканта всё равно нет. Померли они от холеры.

– Это ты с полицией решай. Мне скрипка не нужна. Оснований для приобщения её к делу не имеется.

– Премного вам благодарен, ваше высокоблагородие!

– Жену позови. Я её тоже допросить обязан.

– Сию минуту.

Беседа с хозяйкой дома не заняла много времени. Женщина повторила то же, что и поведал её муж.

Отпустив её, Славин повернулся к доктору и спросил:

– Вы закончили, Михаил Яковлевич? Что скажете?

– Всё очевидно с первого взгляда. Смерть наступила вчера вечером, между семью и десятью часами, в результате отравления. Вид яда можно будет установить в результате вскрытия. Труп надобно доставить в больницу.

– Получается, квартирант написал записку, напихал в себя всякой гадости и лёг умирать в страшных муках? Потом у него началась рвота, испражнения, потеря сознания… Как-то неестественно, господа, это выглядит, – со вздохом проговорил пристав.

– По-моему, всё сугубо ясно, – развёл руками следователь. – Скрипач Несчастливцев входил в число людей, кои имели свободный вход в особняк господина Папасова. Он есть в этом списке. Покойный давал уроки музыки младшему сыну Николая Христофоровича и, выждав момент, когда купец будет отсутствовать, – подменил рисунок Леонардо да Винчи. Вернувшись, Папасов обнаружил подмену и обратился в полицию. По факту кражи мною возбуждено уголовное дело и начато расследование. Новость появилась уже и в «Северном Кавказе» в разделе «Происшествия». Узнав об этом, Несчастливцев испугался, написал предсмертную записку с текстом: «Я вор. Простите», а потом совершил самоубийство, выпив какой-то яд, – Славин взял в руки лист бумаги с творением великого Леонардо и, повернув обратной стороной, заметил: – Я не сомневаюсь, что это подлинник, потому что, по словам Папасова, на обороте оригинала текст был написан зеркально – справа налево, а не наоборот, как на подделке. И здесь, как вы можете убедиться, всё выполнено подобным образом, поскольку, как известно, Леонардо да Винчи был левшой. Видите?

Присутствующие приблизились к столу и уставились на шедевр.

– Что ж, тогда остаётся вызвать господина Папасова и предъявить ему эскиз. Если он его признает, то дело о краже рисунка можно прекращать, – вымолвил товарищ прокурора.

Помощник полицмейстера щёлкнул крышкой карманных часов и сказал:

– Папасов вместе с женой был в театре. У него выкупленная ложа. Я видел его. Оперетта ещё идёт. Не стоит ждать до завтра. Надобно показать ему этот рисунок немедленно.

Следователь аккуратно положил набросок в папку и провещал:

– Вот прямо сейчас и пошлите в театр городового. А я буду ждать Николая Христофоровича в следственной камере. О результатах нашей беседы я сразу же вам сообщу нарочным.

– Господа, в любом случае остаётся невыясненным вопрос: кто подделал руку Леонардо? – заметил помощник полицмейстера.

– Естественно, – согласился Славин. – Если Папасов признает работу подлинником Леонардо да Винчи, то я выделю дело в отношении неустановленного лица – сообщника Несчастливцева – в отдельное производство, приобщив к нему подделку.

– Ну да, – хмыкнул товарищ прокурора, поправив значок на правой стороне тёмно-зелёного мундира. – Потом вы опросите пять-шесть свидетелей, знавших покойного, и прекратите расследование за невозможностью установления лица, привлекаемого в качестве обвиняемого.

– Это в худшем случае, – подытожил Славин.

– А вдруг и сам скрипач рисовал неплохо? – предположил эскулап.

– Вряд ли, – покачал головой пристав. – То, что он иногда замещал регента в Казанском соборе, – факт. Да и сам пел великолепно – это все знают. А вот о его художественных способностях мне слышать не доводилось.

– Как бы там ни было, но местных художников вам, Николай Васильевич, всё же опросить придётся. А там как Бог даст, – заключил товарищ прокурора.

– Безусловно.

Послышался стук тяжёлых колёс по мостовой. Следователь глянул в окно и произнёс:

– Санитары приехали за трупом. Пора и нам расходиться. Господа, не забудьте послать к Папасову городового. Я буду ждать его у себя.

– Уже отправил, – отчитался исправник.

Из комнаты на улицу потянулась вереница чиновников, и казённые коляски вскоре покинули Вторую Станичную. Осталась стоять лишь больничная бричка, укрытая рогожей. Старая, много повидавшая на своём веку лошадка терпеливо ждала, когда вынесут человека, из которого ушла жизнь.

II

Папасов сидел в уже знакомой ему следственной камере, и керосиновая лампа всё также тускло освещала небольшое помещение, занимаемое судебным следователем по важнейшим делам. Вставив в глаз монокль, купец тщательно разглядывал лежащий на столе эскиз. Потом он перевернул его и принялся изучать надписи на обороте. Затем он вновь заинтересовался изображением святого Себастьяна.

– Николай Христофорович, вы узнали рисунок? – нетерпеливо спросил Славин.

– Не знаю, – пожал плечами купец.

– То есть как? – недовольно наморщил лоб следователь.

– Вроде бы и бумага та, и текст на обороте зеркальный, тушь, перо… но в целом он какой-то другой.

– Что значит другой?

– Нет той воздушности образа, передающего муки святого.

– Помилуйте, но это не объяснение. Я, знаете ли, следователь и обязан руководствоваться не расплывчатыми понятиями типа «воздушности образа», а фактами и уликами. И потому был бы вам исключительно признателен, если бы вы потрудились изъясняться более точно.

– Я вас понимаю, – согласился Папасов. – Но и вы меня поймите: я не сыщик, а, если угодно, ценитель прекрасного. В отличие от вас, я придерживаюсь собственных ощущений. Иногда я покупаю холсты в антикварных лавочках. И мне вовсе нет дела до того, какого уровня известности достигли эти художники. Главное – какую струну моей души они задели. Признаюсь, в моей зале, наряду с работами знаменитых мастеров, висят и три мои картины. Только они безымянные. И для меня нет выше радости, чем, стоя за спинами посетителей галереи, слышать о них восторженные отзывы.

– Всё это прекрасно, но все эти рассуждения не подходят для протокола опознания эскиза, обнаруженного в съёмной квартире скрипача Несчастливцева.

– Я не знаю, как быть, – развёл руками фабрикант. Он вынул из туба сигару, спички и закурил.

Следователь задумался на миг и, глядя куда-то в сторону, сказал:

– Давайте рассуждать логически. В протоколе первого вашего допроса указано, на основании каких деталей вы пришли к выводу о том, что эскиз с изображением святого Себастьяна подделка, так?

– Именно.

– Прекрасно. Тогда я прошу вас осмотреть рисунок, обнаруженный в квартире покойного скрипача, и сказать мне под протокол, соответствуют ли упомянутые выше признаки на втором рисунке тем, что должны быть на подлиннике?

Папасов молчал. Он курил и молчал, разглядывая на стене блики от пламени керосиновой лампы, превратившиеся в очертание неведомого чудовища.

– Николай Христофорович, вы слышали вопрос? – с нервной дрожью в голосе проговорил следователь.

– Да, я определённо утверждаю, что бумага и все изображения святого Себастьяна, как и надписи на обороте, не имеют признаков подделки.

– Замечательно. Так и запишем.

Надворный советник старательно заполнил протокол, передал его купцу и протянул перо. Негоциант взял его, но не стал сразу подписывать, а принялся читать. Затем вдруг выговорил неуверенно:

– Позвольте, Николай Васильевич, но здесь написано то, что я не говорил…

– А что именно вас не устраивает? – недоверчиво поинтересовался чиновник.

– Мой ответ на ваши вопрос. Я не произносил, что «я совершенно уверен в том, что представленный мне рисунок является подлинным и принадлежит творению Леонардо да Винчи».

– Разве это не так? Разве наоборот?

– Нет, но…

– Послушайте, сударь, – повысив голос, проговорил следователь и снял очки, – вы просили отыскать эту работу да Винчи, и мы вам её возвращаем. Мною проделана титаническая работа. Произведение великого флорентийца снова будет украшать вашу картинную галерею. В моём кабинете, как видите, царит сумрак. Горящий фитиль не заменит солнечный свет. Завтра днём вы вставите рисунок в рамку и вновь обретёте душевное спокойствие, поскольку этот эскиз подлинный. Вследствие чего я и прекращу производство по данному делу.

– Да, возможно, вы правы, – вздохнул Папасов и подписал протокол. Он вынул портмоне и, оставив на столе следователя две сотенные бумажки, хрустящие, как снег на морозе, проронил: – Благодарю вас.

– Николай Христофорович, дорогой, – расплылся в слащавой улыбке следователь, – это совсем необязательно!

– Ничего-ничего, – вставая, проронил фабрикант. – Купите детям сласти. Ваш сын, если я не ошибаюсь, тоже во второй гимназии учится, как и мой?

– Да-да, только он уже в седьмом, а ваш в третьем, – поднявшись, уточнил Славин.

– Вот и хорошо. Сладкое все любят.

– Я вам рисуночек упакую, как положено, – убирая деньги в выдвижной ящик стола, засуетился чиновник.

– Буду вам очень признателен.

Славин проводил обладателя шедевра до самых входных дверей и долго тряс ему на прощание руку.

Глава 6

Визитёр

Осень наступает в Ставрополе незаметно. Если не смотреть на календарь, то погода первой недели сентября вполне может сойти за ту, что бывает в конце августа. Но ночами уже чувствуется холод, и волки в окрестных лесах всё чаще разбойничают на окраинах. Даже монашки Иоанно-Мариинского монастыря в такие дни боятся ходить через лес, и настоятельница сетует полицмейстеру на засилье хищников.

К концу месяца уже не найти в городе дома, в котором не были бы вставлены вторые рамы, вынимаемые обычно летом. Ветры свирепствуют так сильно, что горожане, вспомнив о грядущей зиме, уже начинают засыпать между рамами опилки, накрывать их корпией или полотенцами. А чтобы стёкла не запотевали, тут же раскладывают берёзовые угли и ставят рюмочки с кислотой. Потом применяют замазку и бумажную ленту, смоченную клейстером. Тут главное – не перестараться. Ведь при сильных морозах стекло может и треснуть. Тепло горожане берегут, оттого и форточки делают крохотные. В домах простых обывателей нет ни штор, ни занавесок, вместо них – горшки с геранями и бальзаминами на подоконниках. Едва наступают сумерки, жители тотчас затворяют ставни, закрутив надёжно ключом болт. Другое дело – присутственные места или купеческие особняки. Там, за стенами, течёт другая, неведомая большинству ставропольцев жизнь.

Глафира уже заканчивала утеплять последнее окно, когда перед ней остановилась коляска.

– К нам гость, Пантелей Архипович, – сообщила горничная хозяину дома, уже продувшему сыну две партии в шахматы. Судя по плачевному расположению чёрных, он был близок к проигрышу и третьей.

– Кого там черти носят? – недовольно поморщился родитель, не поднимая головы.

– Их степенство господин Папасов самолично пожаловал.

Родитель подскочил, одёрнул куртку и шагнул в переднюю, как раз в тот момент, когда застучал механический звонок и залаял Гром.

– Глафира, проведи гостя к нам.

Когда прислуга вышла, Пантелей Архипович сказал:

– Партия прервана, но я согласен на ничью.

– Помилуйте, батюшка, но вам же грозит мат через три хода, – указывая на доску, возмутился Клим.

– А помнишь, чему я учил тебя в детстве, когда ты до одурения спорил с друзьями?

– Le plus sage – cede?[24]

– Вот-вот.

Сын пожал плечами и проронил с кислой миной:

– Ладно, пусть будет ничья.

– То-то же! – погрозил пальцем отец.

Неожиданно дверь отворилась. В её проёме, как в картинной раме, возник господин Папасов. На нём были сюртук тёмного цвета и котелок. В одной руке он держал трость, а в другой – портфель.

– Добрый день, господа, – проронил купец.

– Рад… очень рад вас видеть, – улыбнулся Пантелей Архипович, – прошу в кабинет! Там никто нам мешать не будет.

– Да я, вообще-то не к вам… – замялся визитёр, – а к вашему сыну, если позволите.

Старший Ардашев удивлённо подрожал бровью и спросил с плохо скрываемой обидой:

– Так вам нужен Клим?

– Собственно, да…

– Что ж, тогда не буду мешать.

– Пантелей Архипович, я не возражаю против вашего присутствия. Скорее наоборот, ваш совет мне тоже лишним не будет.

– Что же это вы у порога стоите? – придя в нормальное расположение духа, воскликнул отставной полковник и, повернувшись к горничной, изрёк: – Глафира, прими у Николая Христофоровича одежду и принеси нам чего-нибудь выпить. – Он вновь обратился к Папасову: – Коньяк или наливка собственного приготовления?

– Пожалуй, от кофе не откажусь, но только если вы тоже будете, – скромно выговорил фабрикант.

– Кофе без коньяка – всё равно что свадьба без невесты. Будет и арабика, будет «Дюдоньон», – улыбнулся старший Ардашев и глянул на служанку.

Та понимающе кивнула и удалилась.

– Проходите, Николай Христофорович. В кресле у окна вам будет удобно.

– Благодарю, – проронил купец и, остановившись у журнального столика, изрёк: – Вижу, что помешал вашему сражению. А впрочем, партия всё равно бы закончилась через три хода. Чёрному королю уже не спастись. Я обычно в такой ситуации поднимаю руки вверх… Кстати, кто победитель?

– Мы согласились на ничью, – прокашлялся отец и быстро собрал шахматы. Он достал из буфета непочатую бутылку коньяка «Дюдоньон» и поставил три рюмки. Тут же оказалась и хрустальная пепельница.

– Странно, – удивился гость, – у белых было бесспорное преимущество.

– Что поделать, что поделать! – проронил отец и разлил напиток.

Визитёр вынул из портфеля два запечатанных конверта и, положив на столик, сказал:

– Клим Пантелеевич, несколько дней назад я вернулся из Казани. Елена Константиновна и Ксения чрезвычайно благодарны вам за отыскание убийцы Ивана Христофоровича и банкира Александрова. Они просили передать вам тысячу рублей. Во втором конверте – моя благодарность. В нём тоже тысяча рублей. Всё-таки вы рисковали жизнью.

– Помилуйте, Николай Христофорович, это лишнее.

– Но это ваш законный гонорар. К тому же деньги помогают чувствовать себя независимо. И чем их больше, тем меньше надобно прислушиваться к мнению посторонних. Так что не откажите в любезности принять от семьи Папасовых скромный знак уважения.

– Благодарю вас, – вымолвил Ардашев, убрав конверты в ящик буфета.

– Но, Клим Пантелеевич, это не единственная причина моего визита. Есть у меня к вам одно щепетильное дельце.

– Слушаю вас.

– Только наш разговор не должен выйти за стены этого дома до тех пор, пока моя проблема не прояснится.

– Не извольте сомневаться, – ответил выпускник университета, располагаясь напротив.

– Ардашевы всегда умели хранить тайны, – изрёк Пантелей Архипович и закурил чубук.

– С вашего позволения я тоже побалуюсь сигарой, – распечатывая манилу, выговорил купец.

– Конечно-конечно! Я люблю, когда в доме пахнет хорошим табаком. Сам вот пристрастился к турецкому.

Вошла Глафира с подносом. На столе появились три чашки ароматного кофе, сахарница и вазочка с конфектами фабрики Абрикосова.

– Предлагаю сначала отведать нашего скромного угощения и уж потом обсуждать все вопросы. Желаю всем здравствовать, – изрёк отставной полковник и опустошил рюмку.

– Прекрасная идея, – согласился гость и, едва пригубив спиртное, закурил кубинскую сигару.

Клим, попробовал коньяк, сделал несколько глотков кофе и тоже вынул из кожаного портсигара «Скобелевские».

Пантелей Архипович пыхнул чубуком и заметил:

– И всё-таки «Дюдоньон» – честный коньяк. В нём нет ни карамели, ни сахара.

– Верно подметили. Я очень его люблю, но «Харди», согласитесь, тоже не плох. Мне нравится его оттенки – от кофейного до цитрусового, – выпустив облачко сизого дыма, провещал купец. – Но это не главное. Меня беспокоит другой вопрос. – Гость достал из портфеля кожаную папку и раскрыл её. В ней лежал лист бумаги с изображением святого Себастьяна, пронзённого стрелами.

– О! Это тот самый рисунок, который недавно был похищен? – не удержался от вопроса бывший военный. – Читали, как же! Слава богу, нашёлся. Кто бы мог подумать! Первая скрипка в оркестре и помощник регента хора Казанского собора – вор.

– Вот об этом я и хотел бы поговорить.

– Не понимаю, что вас беспокоит. Работа великого мастера вернулась на прежнее место. Неприятности закончились, – улыбнулся молодой дипломат.

– Я сомневаюсь в её подлинности. Мне снова кажется, что это фальшивка.

– Позвольте тогда узнать, на чём основаны ваши подозрения?

Гость молча допил коньяк и, откинувшись на спинку кресла, изрёк:

– Я не могу этого объяснить. Вроде бы всё как надо, но мне кажется, что в эскизе чего-то не хватает… У меня есть большой альбом с репродукцией этой работы в натуральную величину. Там она с двух сторон. Редкое издание. Такие сборники живописи иногда продаются в книжных магазинах. Вооружившись лупой, я изучил каждый штрих пера великого мастера и не сумел найти ни одного отличия от этой работы. Но у меня вдруг возникло ощущение, что цвет старой бумаги не совсем тот. Но когда я вставил эскиз под стекло и повесил на стену, то вроде бы всё выглядело как и раньше. Только вот мой внутренний голос, моё второе «я», продолжает убеждать меня, что это подделка.

– Николай Христофорович, а что, если эти сомнения – следствие ваших переживаний, вызванных кражей работы да Винчи? – предположил знаток восточных языков.

– Я этого не исключаю, потому и попросил вас сохранить наш разговор в тайне. Не хочется выглядеть тихо помешанным в глазах окружающих… Возможно, мне придётся отвезти набросок к искусствоведам Эрмитажа и подтвердить ранее данное ими заключение. Но я боюсь, что в данном случае и они могут ошибиться… Я ведь много вояжирую по свету, покупаю весьма дорогие предметы искусства и давно сам стал экспертом.

– Скажите, а возможно ли сделать химическую экспертизу состава бумаги вашего рисунка? – спросил Клим.

– Я уже думал об этом. Только сложность заключается в двух моментах: во-первых, надобно отыскать лист того же периода, что и работа да Винчи, а во-вторых, нам придётся отрезать кусочек «тела» от моего эскиза. Этого потом не утаишь. Сведения о «ранении» «Святого Себастьяна» появятся во всех каталогах по искусству, и цена творения упадёт. А мне, как вы понимаете, этого не хочется.

– Простите, но если эксперты Эрмитажа подтвердят подлинность работы, то вы сможете продать её по самой высокой цене, разве нет? – вмешался в разговор Пантелей Архипович.

– Вы правы. Только я покупаю произведения известных художников и скульпторов не для торгов на аукционе, а для собственного удовлетворения. Мне льстит благодарность горожан за то, что моё собрание доступно каждому ставропольцу независимо от сословия. Я создаю собственный маленький Эрмитаж в нашем губернском городе. А сомнение в подлинности рисунка великого флорентийца гложет душу, подтачивает её, точно ржа, и выводит меня из нормального расположения духа. Я даже сон потерял… И я не обрету спокойствия, пока не уверую в истинность работы да Винчи.

– Ваши опасения понятны, но в чём может заключаться моя помощь? – осведомился молодой Ардашев.

– Вы отыскали убийцу моего брата и его прежнего тестя. Такое не каждому под силу. – Папасов помолчал, посмотрел собеседнику в глаза и продолжил: – Я вдвое старше вас и редко ошибаюсь в людях. Природа подарила вам способность анализировать события и приходить к выводам, помогающим открыть любой тайный замысел. Вы наделены редким даром, возвышающим вас над толпой. Из вас мог бы получиться успешный политик, но вам, как я понимаю, интереснее ловить негодяев, приносящим в общество зло. Вот поэтому я и обращаюсь к вам с просьбой провести небольшое расследование всех обстоятельств кражи моей художественной реликвии. Меня интересует всё. Что заставило музыканта, дававшего уроки игры на скрипке моему сыну, пойти на преступление? Как давно созрел у него этот умысел? Что подвигло его совершить самоубийство? Один лишь страх разоблачения привёл его к смерти? И главный вопрос: кто написал подделку? Я сомневаюсь, что покойный господин Несчастливцев так же хорошо владел пером и тушью, как и скрипичным смычком. Получается, у него был соумышленник? И наверняка это живописец. А что, если злодеев было несколько и один из них до сих пор находится в моём окружении? Когда я начинаю думать о том, что каждый день могу смотреть в глаза преступнику, меня пронимает дрожь. – Фабрикант открыл портмоне и выложил на стол пять сторублёвых купюр. – Это аванс, и он ваш, независимо от того, отыщите вы злодея или нет. Если вдруг вам удастся найти пособника Несчастливцева – я заплачу вам ещё столько же. А в случае появления новых доказательств подлинности наброска да Винчи, или, что я не исключаю, его подделки – с меня ещё тысяча. Договорились? Такие условия вас устраивают?

– Нет.

– Тогда назовите свою цену.

– Через пять дней я уеду в Одессу, а оттуда в Каир.

– Хотите на пирамиды посмотреть?

– Я принят на службу в генеральное консульство России.

– О! Поздравляю! Хорошая новость. Простите, а какую должность вы займёте?

– Переводчика.

– Наверное, многими языками владеете?

– Арабский, турецкий, персидский, английский, французский, немецкий… и ещё учу некоторые.

– У сына давняя мечта – посмотреть мир. И я рад, что он её добился, – гордо проговорил бывший военный.

– Это является ещё одним подтверждением моих слов о вашей неординарности, Клим Пантелеевич. Вы умеете идти к цели. А значит, обладаете сильным характером. Отличное сочетание с незаурядным умом.

– Благодарю вас, но платить мне пока не за что.

– В прошлом году я был в Египте и даже путешествовал по Нилу, – вновь перебил Ардашева купец, будто не слыша его. – Привёз несколько настоящих реликвий Среднего и Позднего царств[25]. Пришлось прибегнуть к помощи кошелька, но чего не сделаешь ради любимой Родины. Я выставил эти милые моему сердцу вещицы на обозрение публики в том же зале, где и висят живописные полотна мастеров. Не откажите в любезности посетить сие скромное собрание?

– Да, сынок, там есть чему подивиться! – вынув изо рта чубук, восторженно выговорил Пантелей Архипович.

– С большим удовольствием, но…

– Так поедемте прямо сейчас. Что нам мешает?

– Перед расставанием, господа, предлагаю отведать божественного нектара, – вымолвил хозяин дома. – Согласитесь, никто, кроме французов, не умеет делать столь ароматный коньяк.

– И даже греки? – игриво насупился негоциант.

– К сожалению, и наши православные братья в этом ремесле уступают коньякцам. Но зато они подарили миру античную культуру и Олимпийские игры.

– Демократию тоже они придумали. В Древней Греции каждый гражданин имел право вносить на обсуждения любые предложения и потом голосовать за них. Россия пока, к сожалению, весьма далека от этого.

– Ваша правда, Клим Пантелеевич, – вздохнул предприниматель, – слава Господу, мы хоть от крепостного права избавились. Правда, русские крестьяне даже равных избирательных прав не имеют, а вот умирать за самодержца – всегда пожалуйста!

Старший Ардашев шутливо погрозил гостю пальцем и сказал:

– Ох и крамольные вы речи ведёте, господин гласный Ставропольской думы. Вы забыли уточнить, что в те далёкие времена всё население греческих городов не насчитывало и десяти тысяч человек. А у нас, поди, уже к ста двадцати миллионам подбирается.

– Так ведь и живём мы в другой время, просвещённое: локомотивы, электричество, телеграф, телефон, самоходные коляски Карла Бенца, – усмехнулся потомок древних эллинов, убирая папку с рисунком в портфель.

– Всё-таки вы зря оставили деньги, – тяжело вздохнув, изрёк Ардашев.

– У меня такое правило: то, что оказалось на чужом столе, обратно в портмоне уже не возвращается. И уговор наш пусть останется в силе. Ксения и Елена поведали мне, что мой брат прикипел к вам всей душой и даже приглашал вас служить у него. Мне было очень приятно это слышать. Значит, он разглядел в вас порядочного человека. И я думаю, он не ошибся.

– Мне это лестно слышать, но не стоит мне платить…

– Клим Пантелеевич, вы ещё молодой человек. У вас вся жизнь впереди. А у меня и вашего отца уже закат на горизонте. И мы ценим каждую прожитую минуту. Поэтому время – стоит дорого. Вы же понимаете, что фактически я везу вас на осмотр места происшествия, откуда украли набросок великого мастера. И вы volens-nolens[26] приступаете к расследованию, то есть тратите личное время, которое могли бы провести с пользой для себя. А это стоит денег.

– Как скажете, Николай Христофорович, – сдался Клим.

– Вот и ладно, вот и договорились.

– Так мы выпьем за Грецию или нет? – удивлённо поднял бровь Пантелей Архипович.

– За Грецию – обязательно! – согласился негоциант.

Когда рюмки опустели, Папасов обратился к младшему Ардашеву:

– Клим Пантелеевич, я подожду вас на улице. Не торопитесь. У меня собственный выезд, так что извозчику платить за ожидание не придётся.

– Я почти готов. Мне надобно всего пару минут. Но разве нам нужна коляска? Тут совсем рядом.

– Если хотите пройти пешком – давайте прогуляемся. Фаэтон поедет следом.

– Наверное, это будет выглядеть странно.

– Вот и я о том. Лучше воспользуемся экипажем. Тем более на улице ветрено.

– Я провожу вас, – изрёк хозяин дома и поднялся.

Через пять минут коляска, запряжённая парой гнедых, уже стучала колёсами, двигаясь вверх по Барятинской. Ветер гнал за ней сухие листья, обрывки газет и ещё какой-то мусор, будто стараясь оградить дом Ардашевых от возможных неприятностей.

Глава 7

На месте происшествия

I

Особняк Папасовых, выстроенный в 1880 году теперь уже покойным Иваном Христофоровичем, задавал тон всей Воронцовской улице. Два бельведера с южной и северной сторон наделяли его чертами дорогого строения, чего нельзя было сказать об одноэтажных соседях – домовладении купчихи Пакашевской и чиновника Зайчевского.

Первый этаж папасовского здания был сдан в аренду под аптеку и часовой магазин. Сам же хозяин вместе с семьёй занимал второй этаж, попасть туда можно было по двум узорчатым чугунным лестницам. Одна из них как раз и привела Папасова и Ардашева в выставочную залу.

Обилие картин поразило Клима. Бронзовые таблички рядом с полотнами указывали на художника и название работы: Карт. И. Айвазовский. 1879 г. пейзаж (масло) «Судакский берег»; Симини. Рим. «Стадо, идущее на водопой»; Л. Лагорио «Горный вид в Италии; Г. Семирадский «Из римской жизни»; Ш. Перон «Улица в Каире» и «Вид на Каирскую мечеть»…

Под стеклом витрины покоились вестники мира Древнего Египта: амулеты, кольца, пояса, ожерелья, два медных зеркала с ручками из слоновой кости, браслеты. Эти предметы были выполнены мастерами высокого уровня. Одно из зеркал имело многоугольную ручку, на другом была изображена богиня Хатхор. Среди амулетов – фигурки в виде головы змеи, ястреба и разнообразных мифических созданий. Не обошлось и без ритуальных предметов, как, например, статуэтка, символизирующая женское начало и плодовитость. Прямо на полу стоял дубовый саркофаг со вставками из чёрного эбенового дерева.

– Господи, как вам удалось это вывезти? – изумлённо покачал головой Ардашев.

– В Египте всё покупается и продаётся. Деньги у моста Казр-ан-Нил[27] наделены поистине волшебными свойствами. При достаточном количестве наличных можно и весь нильский песок переправить на черноморское побережье. Главное – найти нужное количество барж, – усмехнулся Папасов.

Клим уставился в пустую картинную раму и спросил:

– Рисунок Леонардо находился здесь?

– Да.

– А где проходили занятия скрипача с вашим сыном?

– Здесь, – купец открыл дверь комнаты. – Как видите, это совсем рядом. Как я выяснил, музыкант подменил эскиз в тот момент, когда сына в комнате не было.

– А что за человек был этот Несчастливцев?

– Весьма интеллигентный. Одевался бедно, но выглядел опрятным. Однажды, рассматривая мои египетские экспонаты, признался, что мечтает побывать в этой древней стране, чтобы повторить опыт двух скрипачей – венгра Рэмени, лучшего исполнителя чардаша, и шведа Ван Булла, которые пятнадцать лет назад забрались на вершину пирамиды Хеопса и отыграли там целый концерт, исполнив свои любимые мелодии. Говорят, окрестные жители диву давались, глядя на двух странных европейцев.

– Вот как? Никогда об этом не слышал.

– Да, представьте себе. К тому же Ван Булл исполнял просьбу своего короля.

– Несчастливцев выпивал?

– Не знаю. Но спиртным от него никогда не пахло. Лет пять назад он приехал в Ставрополь из столицы, когда прежний скрипач умер от разрыва сердца прямо во время представления.

– Надо же, – покачал головой Ардашев, – какое злополучное место первой скрипки. Он одинок?

– Да.

– Я хотел бы поговорить с вашим сыном. Это возможно?

– Конечно, – кивнул Папасов и, посмотрев в окно, сказал: – Карасей ловит. Пойду кликну его.

Из окна Климу хорошо был виден пруд. Он имел круглую форму и располагался прямо посередине фруктового сада во дворе дома. Водоём питал ручей, бегущий из речки Желобовки, и по его берегам, выложенным местным известняком, стояли деревянные лавочки. Но одной из них, под старой яблоней, уже почти сбросившей листву, сидел мальчик лет десяти с удочкой. Поплавок из гусиного пера, выкрашенный в красный цвет, плясал на воде, но никак не ложился на поверхность и не уходил ко дну. Видимо, карась ещё не проглотил наживку, а лишь подбирался к ней. Клим в детстве сам когда-то рыбачил и гордо приносил на кукане домой не только прудовую мелочь, но и сазанов, карпов, щук и даже белого амура.

Вдруг поплавок выпрыгнул вверх и резко ушёл под воду. Рыбак вскочил, дёрнул удочку, но прудовая жительница, показав голову размером с мужскую ладонь, сорвалась. «Ох, поспешил, – мысленно посетовал Клим. – Такого сазана вытащить – и день не зря прожит! Фунтов на пять[28] потянул бы». Удильщика окликнули, и тот, смотав снасть, зашагал в дом.

По лестнице послышались шаги, и перед Ардашевым возник мальчик в серой куртке и кепке, с пытливым взором. За ним стоял отец.

– Здравствуйте, – тихо проронил он.

– Здравствуй. Меня зовут Клим, а тебя как?

– Сергей.

– Ты помнишь своё последнее занятие с музыкантом Несчастливцевым?

– Ага.

– Давай зайдём в комнату, и ты подробно расскажешь, как оно проходило, ладно?

– Хорошо.

– Ты где находился?

– Я ждал Романа Харитоновича здесь, сидел на стуле. Потом он пришёл. Я открыл футляр скрипки, и он стал меня ругать за то, что смычок лежал вниз конским волосом. Он сказал, что конский волос извлекает из инструмента звук и потому первая заповедь скрипача – беречь его, а не тереть им бархат, и что конский волос очень чувствителен к влаге, и от этого на улице скрипка звучит по-другому. Чтобы проверить это, он тут же поиграл на моей скрипке, потом предложил мне взять инструмент и подождать его в саду, у пруда, куда он сейчас придёт и опять сыграет, а я его послушаю. Я спустился вниз. Вскоре появился учитель и стал играть, а когда закончил, то спросил у меня, услышал ли я разницу в звучании инструмента. Я честно признался, что ничего не понял. Он покачал головой, и мы опять поднялись в дом.

– А что у него было в руках, когда он пришёл?

– Скрипичный футляр.

– Он доставал инструмент?

– Нет. В этот день он играл только на моей скрипке.

– С футляром он и ушёл?

– Ага.

– Спасибо. Можешь и дальше ловить рыбу. Ты только не торопись. Большую рыбу нужно к берегу медленно подводить, чтобы леска не порвалась, – улыбаясь, посоветовал Клим.

– Да, – вздохнул малец, – приличный поросёнок сорвался. Но ничего. Я всё равно его вытащу.

– Ну всё, сынок, иди. Нам надобно поговорить, – велел отец, и мальчик, покинув комнату, мигом понёсся вниз по лестнице продолжать удить рыбу.

– Как видите, Несчастливцев всё продумал заранее, – раздумчиво вымолвил Ардашев и спросил: – Вы не знаете адрес покойного?

– Секунду, – вымолвил Папасов и, вынув из внутреннего кармана записную книжку, прочитал: – Вторая Станичная, сорок четыре. Он снимал там комнату. Я всегда беру адреса тех, кто часто входит в мой дом.

– Предосторожность нелишняя.

– Но и она не спасла. А вы собираетесь туда ехать?

– Неплохо бы поговорить с домовладельцем.

– Я с удовольствием составлю вам компанию.

– Прекрасно. Тогда отправимся вместе.

II

Когда коляска уже бежала по булыжной мостовой Николаевского проспекта, Ардашев спросил Папасова:

– Скажите, Николай Христофорович, а на чём основано мнение, что Несчастливцев покончил жизнь самоубийством?

– Ну как же! Был один. Следов пребывания постороннего или знакомого человека у него в доме не обнаружено. Хозяева тоже никого не видели и не слышали. Осталась недопитая бутылка мадеры и стакан. Играл, говорят, некоторое время на скрипке вечером, а потом перестал. На следующий день из комнаты не выходил. Если бы не его отсутствие в оркестре, никто бы и не поехал к нему. Труп обнаружили только после того, как к нему примчался посланец из театра и хозяин отворил дверь.

– Да, я слышал нечто подобное.

Вскоре коляска остановилась около одноэтажного кирпичного дома по Второй Станичной улице. Ардашев постучал в калитку кольцом ручки.

Появилась какая-то баба лет сорока пяти, в душегрейке и пёстрой косынке.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Вы жильё, часом, не сдаёте? – поинтересовался Клим.

– Сейчас пока нет, – замялась хозяйка, – но вообще-то да, можем и поселить, ежели надо.

– Хотелось бы взглянуть на ваши хоромы.

– Заходите. А вы вдвоём будете снимать али один?

– Один.

– Надолго?

– Всё зависит от цены.

– Со столом или без?

– Без.

– Тогда десять рублей в месяц. Только, сударь, дамочек водить строго-настрого возбраняется. И водку с мужем моим пить тоже не дозволю.

– Ох, вы и строги, – улыбнулся Клим, окидывая взглядом помещение. – Это и есть ваша комната?

– Она самая.

Вдруг Ардашев увидел чёрный кофр на стуле.

– А кто у вас на скрипке играет?

– Тут такое дело, – опустив в пол глаза, молвила баба, – не хотела вам говорить… Да уж ладно, – она махнула рукой, – всё одно узнаете, али соседи разболтают… Квартирант у нас был, скрипач, на днях руки на себя наложил. Поговаривают, что у одного богатого грека рисунок стащил, а потом испужался и отравился. Зачем? Греки, что и армяне, – народец ушлый. Русскому человеку отнять у них копейку – всё равно что перед храмом перекреститься. А мне жаль квартиранта. Романом Харитоновичем его величали. Может, слыхали?

– Газеты что-то об этом писали, – уклончиво ответил Ардашев.

– Но вы не переживайте. Я вам, ежели соберётесь поселиться, даже матрас поменяю и новое бельё застелю. А покойником тут уже и не пахнет.

– А скрипку что ж, полицейские не забрали?

– Квартирант с нами за последний месяц не рассчитался. У нас расписка его есть по долгам. Вот пристав и дозволил нам оставить его пожитки. А их у него как у свиньи карманов: скрипка да несколько книжек. Приобресть не желаете? Дорого просить не стану. Деньги нам дюже потребны. Крышу бы подлатать, пока ливни не зарядили.

– Нельзя ли взглянуть на расписку?

– Вам она зачем?

– Да так, из любопытства.

– Она у мужа, а он сейчас в лавке.

– А почему кофр скрипки опечатан?

– Да тут целая история. Супружник мой вошёл вместе с человеком, что из театра приехал. Они как труп увидели, так и обомлели. На полу валялась подушка, испачканная его рвотой. Да и в штаны он тоже сходил… ой! – спохватилась она. – Дура я, дура, что такое будущему квартиранту рассказала. Но вы не переживайте. Мы комнату всю ночь мыли, проветривали и даже мяту сушёную на подоконниках разложили… Да, они тут же городового известили. Через полчаса околоточный приехал на двуколке. Он, когда в покойнике удостоверился, комнату замкнул и входить туда воспретил. Потом доктор явился и судебные начальники. Следователь при моём муже открыл кофру энту, осмотрел и тоже велел опечатать. Скрипка всё время там и была. Никто к ней не прикасался. Честное слово! Спасибо приставу, что нам её подарил.

– А ключ у квартиранта нашли?

– Он на столе лежал. Дверь-то была открыта. Муж сказал, что полицейские все карманы у мертвеца обшарили, но ничего там, кроме дырки да одного гривенника, не оказалось. Голь несусветная, хоть и барин.

Клим взял кофр и принялся его внимательно оглядывать со всех сторон.

– А что, сударь, рубликов десять за скрипку соблаговолите дать? – поинтересовалась хозяйка.

– Сначала надо на инструмент посмотреть.

– Само собой, глядите сколько угодно. Я не против.

Щёлкнул замок, и отворилась крышка футляра. Ардашев обернувшись к Папасову, сказал:

– А ведь перед самой смертью у музыканта был гость.

– Отчего вы так решили?

– Посмотрите на смычок, Николай Христофорович, он лежит конским волосом вниз. Несчастливцев так бы его никогда не оставил. У него выработанная годами привычка класть смычок конским волосом вверх. Значит, это сделал другой человек. Смею предположить, что скрипач был занят игрой, когда кто-то постучал к нему в окно. Он перестал музицировать, вышел и, увидев знакомого, впустил его внутрь. Потом его отравили, подсыпав яд в мадеру. Понятно только, что действие отравы было молниеносным и убийца убрал следы своего нахождения в комнате. Мне неясно другое: как преступник ухитрился постучать в окно, если ставни были закрыты?

– В тот вечер муж напился и не затворил их. А я выходить уже не стала. А вы что же, из полиции? Квартировать, видать, не будете? – с огорчением в голосе спросила хозяйка.

– Нет, не буду, но скрипку и другие вещи Несчастливцева куплю. Что у вас есть, кроме скрипки? Вы, кажется, о книгах говорили.

– Все его манатки валялись в коробке, что под кроватью стояла. Вон она – теперь у стены. Я когда у него полы мыла, то вытаскивала её. Раньше там пачка писем лежала, а теперь их нет. А на буфете он держал записную книжку, у неё листы через верх открывались… Запамятовала, как её величать.

– Блокнот?

– Во-во! Я его тоже не вижу…

Клим осмотрел буфет, а потом открыл нижние ящики. В одном из них лежало чистое глаженное мужское исподнее.

– Это чьё? – спросил Ардашев.

– Ой, простите, забыла убрать и выбросить. Это ещё от покойника осталось, – засуетилась домовладелица, вытаскивая бельё.

Ардашев подошёл к латунному рукомойнику и поднял бронзовый носик, но упало всего несколько капель.

– А вы руки хотели помыть? Так я сейчас воды наберу…

– Нет-нет, не беспокойтесь, – вытирая ладони белым, квадратами отглаженным платком, ответил Ардашев и тут же спросил: – Помойное ведро давно выносили?

– Так в тот же день, когда покойника обнаружили. Оно переполнено было, и вода на пол через край текла.

– Ясно. А посуду вы перемыли или квартирант?

– Он. Мы даже удивились. Обычно наставит тарелки и стаканы в раковину, тараканов кормит. Я однажды ему высказала, а он в ответ: мол, пусть отмокают, ничего страшного. А тут, видать, решил перед смертью без грехов на тот свет уйти.

– А на столе что было?

– Стакан и бутылка. Их благородие всё забрали.

Ардашев вынул из коробки несколько книг и прочёл:

– «Всадник без головы», роман из Техасской пустыни капитана Майна Рида в двух частях… О! Да тут и «Путеводитель Русского общества пароходства и торговли»[29] за этот год.

– Сударь, вы и книги, и ноты заберёте?

– Да, пожалуй, всё возьму.

– А сколько дадите денег?

– Десять рублей за скрипку и три за книги.

– Нет, так не пойдёт. Продам за пятнадцать.

– Ладно. – Клим полез в карман за бумажником. Но его опередил Папасов, сунувший ассигнации в руку хозяйке так быстро, что Ардашев растерялся.

– Нет уж, Клим Пантелеевич, позвольте это сделать мне. Инструмент подарю сыну, а книги – вам. У меня почти весь переведённый Майн Рид в библиотеке имеется. А скрипка… – Он посмотрел куда-то в сторону и произнёс с грустью в голосе: – Несчастливцев украл у меня не только рисунок Леонардо, но и спокойствие, позволяющее творить и наслаждаться живописью. Так, может, его скрипка поможет мне вновь обрести счастье?

– Вон оно чё… – смутилась мещанка, – вы никакие не полицейские, а те господа, которых мой квартирант обворовал, да? Вы уж простите меня, дуру старую, что разболталась ненароком.

– Ничего-ничего, – выговорил Папасов и, взяв скрипку, собрался уже уходить, но в этот момент Ардашев, указывая на стол, обратился к хозяйке:

– Эта та самая чернильница, которой пользовался покойный?

– Она и есть.

– А чем он писал?

Баба вынула из буфета простое перо с деревянной красной ручкой-стилом, таковые обычно находятся в почтовых отделениях, и сказала:

– Да вот оно. И господин следователь тоже им работал, когда нас допрашивал.

– А чего ж не своим?

– Откуда мне знать? Не схотел, значит.

– Сколько с меня за перо?

– Нисколько.

– Тогда уж и чернильницу возьму вместе с коробкой.

– И её забирайте, – махнула рукой домовладелица.

Ардашев поставил внутрь картонного вместилища купленные предметы и зашагал на выход. Уже на улице он спросил:

– Николай Христофорович, а не могли бы вы раздобыть протокол осмотра трупа Несчастливцева и предсмертную записку?

– Попробую. А зачем?

– Кроме смычка, лежавшего неправильно в кофре, могут появиться и другие свидетельства того, что музыкант ушёл в мир иной не по своей воле. А записка, как и заключение прозектора, очень важные элементы в цепи доказательств.

– А про смычок сказать ему?

– Для следователя моя фамилия как кошачий вой для сторожевого пса. Пока о скрипке говорить не стоит. Попросите у него лишь копию осмотра трупа Несчастливцева и предсмертное послание. Пообещайте вернуть через час-два. Мне бы только одним глазом взглянуть на эти две бумаги. Если позволите, все выводы я изложу вам завтра часов этак в десять.

– Буду ждать с нетерпением. Славин, думаю, мне не откажет. А вас довезти домой?

– Да, но сначала мы остановимся на Николаевском, у магазина фотопринадлежностей. Мне надобно купить некоторые химикаты.

– Никифор, трогай. Слышал, куда ехать?

– Да, барин.

Рессорный экипаж, запряжённый парой сильных молодых лошадок, вновь застучал металлическими колёсами по мостовым Ставрополя.

Уже через час Папасов привёз домой Климу копию заключения прозектора и предсмертную записку Несчастливцева. Славин удовлетворил просьбу потерпевшего без всяких проволочек, разрешив вернуть бумаги на следующий день. Ардашев заметно повеселел, оставив купца в недоумении, но напомнив ему, что всё объяснит завтра в десять утра. А ещё через три часа, закончив писать собственное химическое исследование, будущий драгоман решил полистать путеводитель, найденный в ящике покойного скрипача, но книга благодаря закладке сама открылась на расписании движения пароходов из Одессы до Александрии, из которого следовало, что с октября, когда штормы на Чёрном море случаются чаще, в Египет выполняется всего два прямых рейса в месяц. Дата одного из них, подчёркнутого карандашом, полностью совпадала с восьмым числом, указанным в билете Клима. Сама закладка представляла собой ломбардный билет на сдачу и выкуп «золотой клипсы для ассигнаций в виде скрипки, украшенной рубином». Будущий дипломат посмотрел на часы: до закрытия залоговой конторы оставалось ещё два с половиной часа. Не теряя времени, он надел пальто, котелок и вышел из дома. Дорога не заняла больше четверти часа, и о появлении посетителя возвестил дверной колокольчик ломбарда.

– Чего изволите? – справился благообразного вида приказчик с бритым подбородком и нафиксатуаренными усами.

Клим молча протянул билет и спросил:

– Могу ли я выкупить эту вещь?

– К сожалению, это невозможно.

– Отчего же?

– Поклажедатель – господин Несчастливцев – скончался, как было указано в газете «Северный Кавказ», и в полиции нам выдали удостоверительную надпись о его смерти. Согласно нашему уставу, по происшествии двух дней со дня смерти поклажедателя мы имеем право выставить принадлежащую ему вещь на продажу, что мы и сделали. Всего несколько часов назад её приобрели.

– Жаль, а я надеялся поучаствовать в торгах.

Приказчик покачал головой.

– А на какой срок покойный заложил клипсу?

– Эти сведения носят доверительный характер, но поскольку музыкант умер, то я сделаю вам одолжение и отвечу: на сорок два дня.

– Большой срок.

– Такова была его воля. Но позвольте узнать, сударь, откуда у вас билет на этот зажим для банкнот?

– Я купил книги покойного, и в одной из них лежала эта бумажка.

– Могу ли я ещё чем-нибудь вам помочь?

– А кто же стал счастливым обладателем этой штуковины?

– Простите, но я не имею права раскрывать эти сведения посторонним, за исключением полиции или суда, да и то сугубо по их письменному постановлению.

– И на том спасибо! – выговорил Клим и покинул ломбард. До самого дома у него в голове вертелся один и тот же вопрос: «Связан ли покупатель золотой скрипки-клипсы со смертью Несчастливцева?»

Глава 8

Улики

I

Едва стрелки часов в гостиной Ардашевых показали десять, как к воротам дома прикатила пароконная коляска богатого грека. Клим вышел навстречу гостю. В руках он держал всё ту же картонную коробку с пожитками покойного скрипача.

– Доброе утро, Николай Христофорович! Едем к Славину?

– Рад вас видеть, Клим Пантелеевич! Хотелось бы узнать о ваших открытиях.

– Вы не будете против, если я, дабы не повторяться, поведаю о них в присутствии судебного следователя?

– Что ж, потерплю. А зачем вы взяли с собой коробку с вещами Несчастливцева?

– Хочу показать их следователю. Оставил себе только «Путеводитель РОПиТа».

– Тогда прошу вас в экипаж.

Дорога до окружного суда заняла пять минут. Камеры трёх судебных следователей находились именно в этом здании.

Славин что-то писал, когда постучали в дверь.

– Да-да, прошу, – вымолвил он.

– Николай Васильевич, я не один, а с Климом Пантелеевичем. У него есть важные новости, – не давая опомнится следователю, скороговоркой выговорил купец и протянул две бумаги. – А документы я вам возвращаю, как и условились.

– Что ж, проходите, садитесь… Ардашев? – снимая очки, недовольно пробурчал чиновник. – Давненько о вас не слыхал. Чем удивите на этот раз?

– Здравствуйте, Николай Васильевич. Я с полной ответственностью заявляю, что скрипач театрального оркестра Роман Харитонович Несчастливцев не совершал суицид, а был отравлен неизвестным лицом, оказавшимся у него в комнате за день до премьеры оперы.

– О как! – усмехнулся Славин. – Слыхали, Николай Христофорович? Господин студент умнее прозектора, пристава, следователя и доктора, вместе взятых. Как вам начало? Ну-ну, продолжайте… И что там за коробку вы мне принесли?.. Да, и не забудьте пояснить, на чём основаны ваши утверждения. Голословным выводам – грош цена. И прошу говорить кратко и по существу. У меня очень мало времени. Я, знаете ли, не любитель фантазейных новелл.

Поставив коробку на пол, Клим принялся пояснять:

– Первое подозрение о том, что смерть скрипача – это смертоубийство, появилось у меня вчера, когда мы с Николаем Христофоровичем открыли скрипку покойного. Смычок в кофре лежал конским волосом вниз, касаясь бархатной обивки. Нам известно, что Несчастливцев очень ревностно относился к правильному хранению смычка и даже ругал сына Николая Христофоровича за подобную небрежность. Из расспросов хозяйки домовладения нам стало ясно, что после смерти музыканта никто не вынимал из футляра ни сам инструмент, ни смычок. Более того, кофр был опечатан полицией. Тогда возникает вопрос: кто неверно положил смычок? Скорее всего, тот, кто перед уходом убрал комнату, уничтожив и унеся с собой все следы своего визита. Получается, что Несчастливцев в тот поздний вечер спокойно музицировал, когда вдруг раздался стук в окно. Он выглянул и, отложив в сторону скрипку и смычок, направился открывать дверь. Позже инструмент убрали в чехол уже без него.

– Если вы утверждаете, что гость стучал в окно поздним вечером, то как он мог добраться до стекла при закрытых ставнях? Сейчас ведь рано темнеет, – с язвительной улыбкой спросил чиновник.

– Как сообщила хозяйка, муж был пьян и оставил ставни открытыми.

– Допустим. И это всё?

– Нет. Теперь перейдём к так называемой предсмертной записке. На ней имеется всего три слова: «Я вор. Простите». Я исследовал текст под сильной лупой и не нашёл следов зазубрин пера, оставленных чернилами. Об этом говорят края надписи. Они идеальные, а значит, перо новое, чего не скажешь о том, что находилось в комнате покойного. Последнее настолько изношено, что оставляет следы кривых выбоин, видимых даже невооружённым глазом. Можете сами в этом убедиться, – Ардашев вынул из картонной коробки ручку и положил на стол следователя. – А теперь перейдём к чернилам. Те, что стояли на столе в комнате покойного, – дешёвые анилиновые. Они значительно бледнее других, коими написан текст предсмертного послания. Достаточно сравнить с моим написанием тех же самых слов. – Ардашев передал следователю лист бумаги. – Разница, как видите, очевидна.

– Почему вы уверены, что это именно анилиновые чернила, а не кампешевые?

– Потому что анилиновые бледные и быстро выгорают на солнце. Из-за этого в некоторых европейских странах их использование для подписания документов запрещено. А кампешевые имеют пурпурно-фиолетовый цвет, потому что приготавливаются с прибавлением металлических солей.

– Всё это слова, а где доказательства?

Клим вынул из сюртука два свёрнутых листа и, передав их следователю, изрёк:

– Это химическое исследование чернил из комнаты покойного. Оно подтверждает, что в его чернильнице были налиты анилиновые чернила, а не кампешевые.

– Кто написал это заключение?

– Я.

– Вот так реприманд! И на чём же основано это заключение?

– Как я уже сказал, кампешевые чернила содержат металлические соли. Я, как вы видели, написал на бумаге всё те же три слова, но уже кампешевыми чернилами. Потом взял стеклянную палочку, окунул её кончик в трёхпроцентную щавелевую кислоту, которая разлагает в чернилах соли железа, оставляя красящее вещество в первоначальном виде, и прикоснулся к тексту. Дальше в ход пошёл десятипроцентный раствор соляной кислоты. Она тоже расщепляет соли, но главное – обесцвечивает краски. Теперь я приступил к восстановлению кампешевых чернил с помощью нашатырного спирта и железосинеродистого жёлтого калия. В результате химической реакции чернила были полностью воссозданы в своём исходном виде. Подобный опыт проводится только с кампешевыми чернилами. С анилиновыми, находящимися в чернильнице скрипача, такое не получилось, что доказывает их определённый сорт.

– Всё это прекрасно, но зачем вы мне это всё рассказываете и для чего мне ваши бумаги?

– Я не имел права проделывать опыт с подлинником записки и потому мне пришлось воспользоваться самодельной копией. Описание химических процессов понадобится вашему эксперту, когда он будет вынужден ответить на вопрос: использовались ли чернила, найденные в комнате Р. Х. Несчастливцева, для написания предсмертной записки со словами: «Я вор. Простите»? Чернильница в Бозе почившего скрипача находится в коробке, которую я принёс. Её содержимого хватит для любого химического опыта.

– А если надпись была выполнена нигрозиновыми или ванадиевыми чернилами, что тогда?

– Это также даст отрицательный ответ на поставленный вопрос. А значит, записка была изготовлена вне комнаты покойного музыканта. Кстати, названные вами сорта – большая редкость. Сейчас в России господствуют два вида чернил: кампешевые и более дешёвые – анилиновые.

– Откуда у вас такие знания?

– Ещё находясь в университете, я посещал свободные лекции по популярной химии и увлекался проведением простейших химических опытов.

– А что же сейчас вы не на учёбе?

– Я уже окончил университет.

– И куда теперь? В судебные следователи?

– Три года назад я перевёлся на факультет восточных языков и через несколько дней отбываю к месту службы.

– И где же оно это место находится?

– В Египте.

– А какая должность?

– Драгоман.

– Это что за басурманское слово?

– Переводчик.

– То есть толмач, по-нашему, да? – насмешливо скривил губы Славин.

– Как будет угодно. Но позвольте продолжить?

Судебный следователь бросил взгляд на часы, висевшие на стене, вздохнул и сказал:

– Валяйте, но желательно покороче. А то мы так и к обеду не управимся.

– Кроме смычка и чернил есть ещё и третье доказательство того, что в комнате Несчастливцева перед смертью был гость, – это сама записка. Как видно, лист в мелкую клетку вырван из записной книжки форматом в половину ладони. Оторван слева. Значит, он не мог принадлежать пропавшему блокноту Несчастливцева, о котором нам поведала хозяйка. Не относится он и к другим предметам, находящимся сейчас в коробке. Книги, нотные тетради скрипача целые. В них нет оторванных листов. Тогда возникает вопрос: из какой записной книжки вырван лист предсмертной записки? Ответ прост: из любой, но не из блокнота или тетради покойного. Так? – глядя на следователя, спросил Ардашев.

Следователь давно нервно покусывал кончик уса, стараясь не глядеть на Папасова. Наконец он поднял глаза и сказал:

– Умысел на самоубийство мог возникнуть у скрипача в любой день. А кусок бумажки оказался под рукой случайно, как и чернила с пером. Вот он и написал записку, ещё не решив, когда выпить яд. Статья в «Северном Кавказе» так напугала его, что преступник предпочёл позору смерть. К тому же обратите внимание, что записка выполнена обычным почерком, а не печатными буквами. Это и подтверждает, что музыкант писал собственноручно.

– У меня, к сожалению, нет образца почерка скрипача, поэтому я не берусь судить, кто писал. Буду вам очень признателен, если вы мне его покажите.

– А зачем? – нервно постукивая ногой под столом, спросил следователь.

– Чтобы убедиться, что именно Несчастливцев – автор послания.

– Вы меня неправильно поняли, молодой человек, – дёрнул щекой чиновник, – я не понимаю, зачем мне вам что-то показывать, если и так ясно, что было совершенно самоубийство?

– Ну хорошо. А как вы можете объяснить, что вся посуда в буфете была вымыта, рукомойник опорожнён, а помойное ведро переполнилось через край так, что вода потекла на пол. Если представить последние минуты жизни покойного, то получается, что он тщательно вымыл посуду, убрал её в буфет, достал из кармана заранее заготовленную предсмертную записку, бросил в стакан яд и принялся пить мадеру.

Следователь сердито покосился на Папасова и сказал:

– Теперь мне понятно, для чего вы взяли у меня протокол и записку. Что ж, Николай Христофорович, получается, что вы ставите под сомнение выводы судебного следователя и обращаетесь к постороннему лицу, не имеющего права вторгаться в производство уголовного дела, так?

– Ни в коем разе, Николай Васильевич. Я лишь хочу, чтобы восторжествовала истина. До сих пор я не получил от вас ответа на вопрос: кто написал подделку?

– Дело в отношении сообщника покойного скрипача, совершившего кражу рисунка Леонардо да Винчи, выделено в отдельное производство, и я дал все необходимые указания полиции по отысканию второго преступника.

– Помилуйте, ваше высокоблагородие, а как же надетое на нём «рваное между ног несвежее исподнее», указанное в том же протоколе осмотра трупа? И это при том, что чистая пара белья лежала в ящике буфета. Вы не находите странным, господин судебный следователь, что перед смертью самоубийца моет посуду и убирает её в буфет, а надеть чистое бельё забывает?

– Да мало ли что происходит в голове у человека, решившего покончить собой? Не стоит искать логику в поступках самоубийцы, – недовольно поморщился Славин.

Ардашев уже собирался ответить, но в этот момент раздался робкий стук в дверь. Следователь, обрадовавшись возможности прекратить неприятную беседу, возгласил:

– Да-да!

В камеру вошёл Журавлёв. В одной руке он держал котелок, а в другой кожаный портфель. Увидев Папасова с Ардашевым, врач-эксперт[30] замялся, не зная, начинать ли беседу или стоит повременить.

– Что у вас, Михаил Яковлевич?

– Принёс заключение по химической экспертизе содержимого желудка Несчастливцева.

– И каков результат?

– Обнаружены алкоголь и яд растительного происхождения – рицинус. У нас его называют клещевиной, из которой делают касторку. Сильнее цианистого калия в шесть раз. Противоядия не существует.

– Какая клещевина? Однолетняя? – удивился следователь. – Красивая такая, как пальма, с тёмно-красными листьями, похожими на кленовые? И семена в больших круглых коробочках, покрытых шипами? Она же вверх за лето вытягивается на сажень и более… Её у нас горожане в палисадниках сажают. И перед моим домом тоже такая растёт. Неужто она?

– Она и есть. Бобы, определённым образом повреждённые при изготовлении касторки, страсть как ядовиты. Если их в пудру перетереть, то для быстрой смерти хватит шарика с вишнёвую косточку.

– Так её же полно везде! Получается, любой может отраву сделать?

– Не совсем. Надо либо в химии разбираться, либо знакомого иметь на касторовой фабрике. Секретик один есть, слава Господу, не все его ведают, – хитро прищурившись, вымолвил медик и положил на стол несколько листов, исписанных мелким, но разборчивым почерком.

– Известно, что у человека, принявшего яд или залезшего в петлю, в последние секунды просыпается жажда жизни. Оттого у многих висельников пальцы оказываются зажаты верёвкой у самой шеи, а принявшие яд самоубийцы стараются промыть желудок водой или просят помощи. Это психология человека. Она бесспорна. Но в данном случае так называемый самоубийца даже не попытался выпить воды или выбежать из комнаты и позвать хозяев, что выглядит очень странно, – изрёк Ардашев.

– Видите ли, Михаил Яковлевич, господин бывший студент считает, что скрипача отравили. Он даже сделал некий химический эксперимент с чернилами, найденными в комнате покойного, чтобы доказать, что записка была написана другим составом чернил и, очевидно, другой рукой. – Следователь протянул врачу-эксперту бумаги Ардашева. – Не сочтите за труд, ознакомьтесь. Да вы садитесь. В ногах правды нет.

Журавлёв опустился на стул. Его глаза побежали по строчкам. Он прочёл один лист, потом другой. Затем поднял глаза и вымолвил растерянно:

– Очень убедительно. И формулы совершенно правильно указаны.

– Вы в этом уверены? – недовольно уточнил Славин.

– Абсолютно.

– Тогда я поручаю вам провести химическую экспертизу. Займитесь этим немедленно. Чернила из дома покойного возьмите у господина Ардашева, – он указал на коробку, – а постановление я вынесу сегодня же. Возможно, это позволит нам быстрее выйти на след соучастника кражи рисунка Леонардо да Винчи.

– Всё сделаю.

Врач достал из коробки чернильницу и удалился.

– Вы довольны, господа? – закуривая папиросу, спросил следователь.

– А как же смычок, перо и лист бумаги из чужого блокнота? – рассеянно спросил Клим. – Разве нет оснований для возбуждения уголовного дела об убийстве?

Следователь впился в Ардашева глазами и спросил:

– Ответьте мне, уважаемый господин драгоман, на один вопрос: мог ли скрипач, знающий, что умрёт через несколько минут, положить смычок в футляр скрипки не той стороной? А?

Клим молчал.

– Вы не слышали вопроса? Вам повторить?

– Мог, – тихо вымолвил он.

– А могли ли хозяева дома присвоить тот самый блокнот, из которого музыкант вырвал лист для предсмертной записки, и не сказать вам об этом?

– Могли.

– А новое перо могли прикарманить?

– Да.

– Вот то-то же! Теперь вам понятно, почему я не имею права возбуждать уголовное дело лишь на основании домыслов, пусть даже весьма логичных?

Клим задумался на секунду и вдруг сам задал вопрос:

– А как же чернила на записке и в чернильнице? От них вам никуда не деться, потому что протокол допроса домовладельцев, сдававших комнату покойному, вы составляли, макая то самое старое перо в чернильницу, которую только что отдали врачу Журавлёву. Теперь уже вам не удастся постановкой неверных вопросов свести на нет моё исследование в ходе химической экспертизы либо случайно эту чернильницу потерять. А после того как врач подтвердит, что чернила в записке и в треснутой чернильнице разные, вам волей-неволей придётся вынести постановление о второй экспертизе для определения пера, которым было написано последнее послание. Но и это ещё не всё! У хозяев дома сохранилось долговое обязательство Несчастливцева. Вам придётся изъять его и в почерковедческую экспертизу включить второй вопрос: написан ли текст долговой расписки и предсмертного послания одним человеком или разными? И вот тогда, если моё предположение будет подтверждено заключением эксперта, появится косвенное доказательство присутствия в комнате Несчастливцева, перед самой его кончиной, неизвестного лица. Кто был этот человек? Для какой цели он пришёл к музыканту поздно вечером? И связан ли его визит со смертью скрипача и обнаружением рисунка Леонардо да Винчи? Согласитесь, эти вопросы не удастся игнорировать и дело о краже придётся расследовать и дальше.

– Вы ошибаетесь, господин Ардашев. Я могу сейчас вынести постановление о проведении искусствоведческой экспертизы рисунка, найденного в доме номер сорок четыре по Второй Станичной улице. И если подтвердится подлинность эскиза, то нет надобности в других исследованиях. Наверное, я так и поступлю. – Следователь повернулся к Папасову и сказал: – Из-за разглагольствований этого молодого человека, Николай Христофорович, я вынужден изъять у вас рисунок Леонардо да Винчи и направить его нарочным в Эрмитаж на комиссионную экспертизу. Так что будьте добры вернуть мне творение великого мастера сегодня же.

Купец растерянно покрутил головой и вымолвил:

– Наверное, вы правы, но эксперты могут и ошибиться.

– Точный ответ могла бы дать только химическая экспертиза бумаги и туши, – заметил следователь.

– Насчёт туши я не могу согласиться, так как это приведёт к порче изображения. А вот что касается бумаги – подумаю.

– Тогда остаётся уповать лишь на искусствоведов.

– А как же смерть Несчастливцева? Неужели вам безразлично, кто расправился с музыкантом? – возмутился Клим.

– Пока что у меня нет подозрений на смертоубийство. Это лишь плод ваших фантазий. И вообще на каком оснований вы вмешиваетесь в расследование уголовного дела?

– Я высказал свою точку зрения…

– А разве я просил вас ею поделиться? – гневно сузив глаза, перебил Ардашева следователь.

– Нет.

– В таком случае соблаговолите покинуть следственную камеру, – стальным голосом изрёк чиновник.

– Извольте. Перо из дома сорок четыре по Второй Станичной – в коробке. Думаю, до вынесения постановлений о производстве обеих экспертиз вам придётся оформить изъятие чернильницы, пера и долговой расписки у недавних хозяев этих предметов.

– А это уже вас не касается!

– Честь имею! – бросил на ходу Клим и скрылся за дверью.

– Каков наглец? А? – покачал головой следователь. – И ведь никакого уважения к старшим!

– Молодёжь нынче не та, что раньше.

– Да уж, испортились, распустились. Рассуждают много. Каждый второй либерал, каждый третий – демократ. Не ровен час, доведут страну до смуты.

В камере возникло неловкое молчание. Славин открыл ящик стола, вынул из него конверт и, положив перед Папасовым, сказал:

– Заберите назад деньги, Николай Христофорович, ради всего святого.

– Ну что вы? Они уже не мои.

– Прошу вас, заберите. Я, признаться, впервые решился на гонорарий. Подумал, мол, присяжные поверенные берут, а почему мне нельзя? Но измучился я за эти дни… Всю жизнь честно служил, а тут мзду взял, согрешил… Да и мальчишка этот, Ардашев, сомнения во мне посеял насчёт смерти музыканта и подлинности рисунка… Дело о краже, как вы понимаете, придётся вернуть на доследование. Получается, вы отблагодарили меня раньше времени. Я не могу их принять. Заберите, уважьте меня.

– Хорошо, я так и сделаю, но если экспертиза докажет подлинность эскиза, то они снова окажутся у вас.

– А это уже как вам будет угодно. Но я обязательно доберусь до истины, не сомневайтесь.

– Заранее благодарен, – вставая, выговорил Папасов. – Не буду больше надоедать своим присутствием.

– Честь имею, – изрёк надворный советник, опустив глаза.

Хлопнула дверь, и почти одновременно начали бить колокола Казанского собора, призывая горожан к молитве.

Славин трижды перекрестился на портрет государя, как на икону, и, подойдя к картонной коробке, достал старое перо. Он погрузил его в чернильницу и принялся самолично проводить линии на листе. Потом вынул сильную лупу и стал сравнивать текст записки самоубийцы со свежими, ещё пахнущими чернилами буквами. «Этот самоуверенный мальчишка прав, – мысленно выговорил он, – тут любому видно, что другим пером три слова нацарапаны. Стало быть, надобно срочно изымать долговую расписку с образцами почерка Несчастливцева и сравнивать с предсмертным посланием. Да и рисунок да Винчи следует безотлагательно отправить в Эрмитаж искусствоведам. Даст Бог, признают подлинником. Сегодня же вынесу все постановления».

II

Ардашев курил у здания окружного суда, когда появился Папасов.

– Ох и обиделся на вас Славин, – покачал головой купец. – Задели вы его за живое.

– Зато теперь ему придётся проводить расследование как положено, а не как ему хочется.

– Да, он вернёт дело о краже на доследование.

– Хорошая новость.

– Огромное спасибо вам, Клим Пантелеевич!

– Благодарить меня не за что, Николай Христофорович. Пока я уверен лишь в том, что Несчастливцева отравили. Если химическая и почерковедческая экспертизы это докажут, то останется ответить на один вопрос: каков был мотив убийства?

– И как же мы это узнаем?

– Через некоторое время появится заключение экспертизы Эрмитажа. Если эскиз – подделка, значит, убийца надеялся, что со смертью скрипача перестанут искать подлинник, который, очевидно, у него.

– А что, если музыкант никак не замешан в краже? Вдруг это сделал кто-то другой? Например, новая горничная? Она встречается с кем-то… или кухарка с сожителем? Да хоть кучер! Почему нет? – Негоциант схватился за голову и простонал: – О боже, так можно с ума сойти! Невозможно же подозревать всех?

– Люди, имеющие свободный доступ в ваш дом, могут выступать в качестве подозреваемых лишь в двух случаях: во-первых, если они сами прекрасно, я бы сказал мастерски, владеют карандашом, пером или кистью; а во-вторых, если у них имеются родственники либо знакомые, окончившие какое-либо учебное заведение, связанное с рисованием. К ним могут относиться: профессиональный художник, учитель живописи, реставратор, архитектор. А в-третьих, злоумышленник должен уметь изготавливать яд из бобов клещевины.

– Да, но как я это узнаю?

Клим бросил окурок и сказал:

– Это обязанность полиции и судебного следователя. К сожалению, я не имею права вмешиваться в личную жизнь посторонних лиц.

– Да-да, конечно.

– Насчёт ваших подозрений ко всем, кто вас окружает, скажу одно: беспокоиться на этот счёт не стоит. Убийца Несчастливцева – не местный.

– Отчего вы так решили?

– Хозяйка, как вы помните, сообщила нам, что пропали письма, лежавшие в картонной коробке. Отсюда вывод: письма посылал убийца. Естественно, он не ставрополец. Достанься нам хоть один конверт, мы бы обязательно обратили внимание на адрес отправителя.

– Верно-верно! А зачем тогда преступник стащил блокнот скрипача?

– Во-первых, он наивно полагал, что в таком случае не останется образцов почерка музыканта и следователь не сможет определить, что предсмертная записка Несчастливцева выполнена неизвестным лицом, а во-вторых, это послание с написанным текстом уже лежало в кармане злоумышленника, когда он вошёл к жертве. Согласитесь, после отравления квартиранта было бы глупо оставлять лист бумаги, вырванный не из блокнота музыканта, а откуда-то ещё. Да и почерк «самоубийцы» явно бы отличался от того, что был в блокноте, несмотря на то что послание состоит всего из трёх слов… Но я завтра уезжаю в Одессу и больше не смогу вам помогать. Жаль, что так вышло…

– Нет, ну что вы! Ещё три дня не минуло, как я к вам обратился, а сколько вы успели! Вам даже удалось химический состав чернила определить, различие перьев, бумаги, возможно, и почерка… А другие мелочи, касающиеся вымытой посуды? Полиция и Славин прошли мимо них.

– Плохо, что они не представляют, как было совершено преступление.

– Неужто и это вам известно?

– Убийца, подсыпав яд в стакан Несчастливцева, дождался, когда последнему станет плохо, и придушил его подушкой. Поэтому, как следует из протокола вскрытия, отравление сопряжено с попаданием рвотных масс в дыхательные пути.

– Господи, да неужели всё так и было? Вы ясновидец?

– Если бы я им был, то следователю не пришлось бы отправлять набросок великого художника в Эрмитаж. Да и злодея я бы нашёл сразу. Это было под силу только мантевисту[31] Осипу Вельдману. Но его, как известно, убили[32].

– То есть вы допускаете, что эскиз настоящий?

– Пока, во всяком случае, у меня нет веских оснований утверждать иное.

– Что ж, тогда буду ждать заключение искусствоведческой экспертизы.

– Николай Христофорович, буду признателен вам, если сообщите мне её результат телеграммой. Достаточно всего одного слова: «подлинник» или «подделка».

– А на какой адрес?

– Египет, Каир. Генеральное консульство Российской империи, драгоману Ардашеву.

– Обязательно. Как узнаю, тотчас вас уведомлю.

– Вас довезти?

– Благодарю вас. Пожалуй, прогуляюсь пешком по родному городу. Бог знает, когда ещё сюда вернусь.

– Желаю вам достичь высот на поприще дипломатии!

– Спасибо! Честь имею кланяться!

– До свидания, Клим Пантелеевич!

Ардашев направился вверх к Воронцовской улице. Ветер стих, но ему на смену откуда-то издалека пришли чёрные, как вакса, тучи. Они опускались всё ниже и ниже, грозя придавить дома и деревья тяжестью набравшейся в них влаги. Горожане, поглядывая вверх, торопились быстрее закончить свои дела и добраться домой до ливня. Самые богатые разобрали экипажи ещё на биржах. Извозчики горько вздыхали, что не могут поднимать таксу выше той, что установила управа. За подобное нарушение можно было лишиться лицензии.

Клим шагал неторопливо, иногда останавливался, оглядываясь на пройденный путь, будто стараясь сохранить в сознании, как на пластинке фотографического негатива, угол Николаевского проспекта и Нестеровской улицы, Театральную и Александровскую… Крест колокольни Казанского собора, взметнувшийся почти на сорок восемь саженей[33], пропорол золотым остриём выкрашенный в дёготь небесный свод, точно копьё былинного богатыря вонзилось в неведомое чудовище, грозящее поглотить город. Простому человеку неведомо своё будущее, но у каждого есть предчувствие. Оно и подсказывало Ардашеву оставить в памяти места, воротиться в которые ему доведётся нескоро.

Глава 9

Одесса

От берегов благоуханных,

Где спят лавровые леса,

Уходит в даль зыбей туманных

Корабль, надувши паруса.

А. К. Толстой

8 октября 1891 г.

Из Ставрополя в Одессу Ардашев добирался через Ростов-на-Дону и Екатеринослав[34]. Дорога длиною 1558 вёрст заняла почти двое суток. Билет второго класса обошёлся молодому дипломату в двадцать рублей. Приходилось делать пересадки и дожидаться на станциях, пока придёт нужный поезд. Но теперь, в четыре часа пополудни, лёгкий норд-ост уже разбивал волны о стальной корпус застывшего у причала товаро-пассажирского парохода «Рюрик», построенного в Англии всего десять лет назад. Две мачты и длинный бушприт позволяли судну ходить под парусами в случае отказа паровой машины. Свистели лебёдки кранов, и слышался стук каблуков грузчиков, сбегавших по трапу за новой партией багажа. Матрос в форме РОПиТа размахивал руками, ругаясь с артельщиками, заносившими огромные ящики в трюм.

Клим, облачённый в чёрный котелок и пальто, стоял на пристани и беззаботно курил, поглядывая по сторонам. Левой рукой он поигрывал шарообразным набалдашником бамбуковой трости, выполненным из слоновой кости. Большой рыжий чемодан, перетянутый ремнями, точно вышколенный сенбернар, покоился у левой ноги вояжёра, вынуждая носильщиков то и дело справляться, «не надо ли барину пособить с ношей»… Молодой статный красавец с тонкой ниткой усов и бритым подбородком заставлял дамские шляпки то и дело поворачиваться в его сторону. Это относилось и к тем особам, кои шествовали под руку с верными спутниками жизни.

– А вы, как я вижу, всё никак не избавитесь от пагубной привычки травить лёгкие табачной нечистью, – послышался за спиной чей-то голос.

Ардашев повернулся и от удивления замер. Перед ним стоял Благонравов.

– Ферапонт? – тихо вымолвил он. – Вы ли это?

– Разве сильно за год изменился?

– Господи, друг мой, что же вы с собой сделали? Исхудали, морщины появились, лицо пожелтело, мешки под глазами, и взгляд потускнел. Седые волосы в бороде пробиваются. Уж не заболели, часом?

– Нет-нет, – мотнул головой иеродиакон[35] и выговорил горько, – я-то здоров, а вот общество занедужило. Как вы помните, я помогаю отцу Александру служить в храме Святых Петра и Павла, что при тюремном замке. С арестантами ежедневно беседую, к Господу стараюсь грешников приблизить, только не всегда у меня это получается. Один убийца, в исправление которого я уже поверил, задушил полотенцем стражника и сбежал, но полицейские его выследили и застрелили, когда он лакомился куриной ножкой в Обжорном ряду на Нижнем базаре… Стало быть, не вышло у меня его душу спасти. После этого я решил молиться за каждого ставропольского сидельца. Список себе составил поимённый. Всех включил. И даже женщин. От этого на сон остаётся только три часа…

Клим бросил окурок, вздохнул и сказал:

– Неужели вы не понимаете, что человечество не исправить? Мир вокруг нас меняется, а люди остаются теми же, что и тысячелетия назад. Как раньше, так и теперь ими правят сладострастие, зависть, злоба, алчность, похоть… Ну не мне же вам перечислять все семь смертных грехов? Такова человеческая натура, природа нас такими создала. Её не переделать. Возможно, люди научатся жить на других планетах, но и там будут убивать друг друга и грабить. Деньги, вероятно, обретут иную форму, но желание иметь их больше, чем у соседа останется. Пороки, как и добродетель, одинаково присущи человеческой сущности, ведь борьба Господа и дьявола никогда не закончится, потому что если бы Добро победило Зло, то на свете остались бы одни праведники. И наоборот. А мир состоит из противоположных начал, которые, будучи едиными по своей природе, находятся в борьбе и противоречат друг другу. Старик Гегель назвал это единством и борьбой противоположностей (как, например, зима и лето, день и ночь, тепло и холод, старость и молодость…). Это же закон диалектики!

Чёрная бородавка, примостившаяся, точно муха, на правой стороне кончика носа диакона, вдруг вздрогнула, и Ферапонт произнёс:

– Если следовать вашей логике, то и Христос напрасно взял на себя грехи наши и взошёл на Голгофу, так?

Ардашев улыбнулся, вспомнив, что всегда, когда его друг нервничал, эта маленькая бородавка начинала подёргиваться, махая крыльями, и превращаться в муху, а когда он был спокоен, то она совсем не бросалась в глаза. Вдруг раздался первый гудок парохода, и Клим спросил:

– Простите, отец Ферапонт, но что вы здесь делаете? И отчего у вас за спиной сак? Уж не собрались ли вы присоединиться к паломникам и посетить храм Гроба Господня?

– Нет, к сожалению. Святые места увидеть не удастся, пришлось взять билет на прямую линию в Александрию, а не на круговую. Этот пароход заходит только в четыре порта, чтобы запастись углём и водой, потому на нём ни в Афон, ни в Палестину не попадёшь, только в Египет. Меня отправили в Страну фараонов помогать тамошним православным священникам проводить таинства и совершать службы в храме Святого Николая в Каире.

– Что? – протянул Клим, и его рот от удивления стал круглым.

– Ага, – подтвердил тот, – по паломнической книжке еду в самом нижнем трюме, где нет иллюминаторов. Ну да мне всё равно. Лишь бы кипяток давали да хлебную корку. Я молиться буду, Ветхий и Новый Завет перечитывать, – простодушно выговорил Благонравов. – Мне отец Афанасий поспешествовал. Обратился к нашему владыке, а тот к санкт-петербургскому митрополиту, который ведает назначением на службу в заграничные храмы, чтобы меня куда-нибудь назначили, где место есть. Говорит, что иначе я долго не протяну в тюремном замке и скоро загнусь. Вот в Каир меня и послали. Я отнекивался, но вы же знаете настоятеля Успенского храма. Он когда от вашего батюшки является, то тотчас начинает новые идеи высказывать. Сразу видно – кизиловая настойка подействовала… А вы что ж, были в Ставрополе и ко мне не заглянули? А я всё ждал вас, – грустно вымолвил иеродиакон.

– Так вышло, – опустил глаза Клим, вспомнив, что в прошлом году, когда он навещал Ферапонта перед поездкой в Ростов-на-Дону, тот после принятия монашеского пострига всё больше безмолвствовал. И когда паутина молчания, разделявшая друзей, стала невыносимой, Ардашев простился. Но, покидая стены ставропольского узилища, он никак не мог забыть глаза Ферапонта. В них читалась та самая грусть, которая бывает во взоре безнадёжно больного человека, смотрящего вслед уходящему от него здоровому родственнику. – Да и занят был, – неуверенно вымолвил Клим, – пытался раскрыть убийство Несчастливцева.

– Скрипача? Того, который одно время замещал регента Казанского собора?

– Да, считается, что он мог совершить кражу эскиза Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна». Кстати, что это за легенда?

– Почему же «легенда»? – пробурчал Ферапонт. – Это и в самом деле было. Себастьян возглавлял преторианскую гвардию при императорах Диоклетиане и Максимиане, являясь, по сути, главным телохранителем. И в то же время он тайно исповедовал христианство. Об этом стало известно, когда его друзей, братьев Марка и Маркеллина, приговорили к казни за их веру. Родственники уже почти уговорили последних отречься от христианства, но тут явился Себастьян и убедил их не делать этого. После чего у Себастьяна открылись удивительные способности исцелять людей и затем обращать их в христианство. Всего за один вечер он вылечил несколько безнадёжно больных и обратил в христианство полторы тысячи человек. Позже всех их казнили. А самого Себастьяна император Диоклетиан приказал пронзить стрелами. Мученик был утыкан ими, точно ёж иглами, но не умер. Освободившись от них, он пришёл во дворец к императору, чтобы доказать силу христианской веры, но император приказал забить его камнями и палками, а затем бросить тело в городскую канализацию. Повеление Диоклетиана исполнили тотчас же. Но Себастьян пригрезился святой Луции. Он поведал ей, где находится его тело, и попросил похоронить его в катакомбах рядом с останками апостолов, что она и сделала. Святой Себастьян учит христиан до конца отстаивать свои убеждения и не отрекаться от веры ни при каких обстоятельствах, – Иеродиакон взглянул на Клима и спросил: – А вы уверены, что скрипача убили? Насколько мне известно, он отравился, оставив предсмертное послание.

– Слишком много странного с той запиской. Она выполнена совсем не теми чернилами, что были в чернильнице, перо тоже отличалось от того, что нашли в комнате, да и бумагу откуда-то принесли. Но самое главное – смычок в футляре лежал конским волосом вниз, чего ни один скрипач никогда не допустил бы. Кстати, Несчастливцев, судя по всему, собирался в Египет.

– С чего это вы так решили?

– Я нашёл у него «Путеводитель Русского общества пароходства и торговли». Закладка лежала как раз на том листе, где указано расписание пароходов из Одессы в Александрию. И сегодняшняя дата отплытия была подчёркнута карандашом. Но роль закладки исполнял ломбардный билет на сдачу и выкуп «золотой клипсы для ассигнаций в виде скрипки, украшенной рубином». Представляете?

– Честно говоря, не очень. Я знал музыканта немного. Даже представить сложно, чтобы у него была столь дорогая вещица. Ему бы следовало продать её да приодеться. Всё-таки в театре играл, а выглядел неважно.

– Но самое интересное заключается в том, что кто-то выкупил этот зажим для денег сразу, как только ломбард выставил его на продажу.

– А что же в этом удивительного? Приглянулась кому-нибудь золотая штуковина, вот её и приобрели.

– Не знаю, не знаю… – с сомнением выговорил Клим.

– А вы, я вижу, всерьёз заинтересовались этим делом. И не изменились ничуть. Азартны! Если начали что-либо расследовать, не успокоитесь, пока до правды не доберётесь. Вы уж простите меня великодушно, что я тогда назвал вас «слепым поводырём». Вы, напротив, проводник, ведущий к истине.

– Ни к чему, Ферапонт, эти высокопарные слова. Как видите, убийцу Несчастливцева я не нашёл.

Пароход выпустил пар вместе со вторым гудком.

– А вы что же, с тростью и чемоданом… Верно, куда собрались? – робко вопросил монах.

– В Каир. Получил назначение на дипломатическую службу.

– О! – покачал головой Ферапонт. – Надо же! Выходит, мечты сбываются?

– Да, – холодно отозвался Клим, – если учить арабский столько же, сколько вы молитесь, и тоже спать по три часа в сутки.

– Не кощунствуйте, сударь. Вы занимались этим ради своей карьеры, а я молюсь во искупление чужих грехов.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Друг мой, не откажите в любезности предоставить мне возможность общаться с вами. У нас ведь почти целая неделя в море. Вы не будете возражать, если я куплю вам койку в первом или втором классе? Всё будет зависеть от наличия свободных мест. А третий класс, насколько я знаю, наверх не пускают. У вас имеется лишь небольшое пространство на корме, чтобы подышать свежим воздухом. У первого и второго классов общая палуба, ресторан и кают-компания.

– Хотите общаться? Что ж, попросите капитана открыть дверь в третий класс. Тогда и приходите, и поговорим. А в подачках я не нуждаюсь. Вы унижаете меня подобным предложением.

– Ладно, – пожал плечами Клим. – Как хотите. Нам пора на борт, а то трап уберут.

– Так берите багаж и айда наверх!

Ардашев вынул из кармана серебряную монету и, протянув её проходящему мимо артельщику, велел:

– Любезный, возьми чемодан и сак отца Ферапонта. Отнеси наши вещи вот на эту посудину.

– Ещё чего! – зло бросил монах. – Я что немощный? Сам донесу.

Носильщик остановился в нерешительности. Клим махнул рукой и с одной тростью начал взбираться по трапу. Чемодан, оказавшись на плече артельщика, следовал за ним. Последним, с холщовой сумкой через плечо, шёл иеродиакон.

Послышался третий гудок, и трап подняли. Из трубы повалил чёрный дым, и «Рюрик», лавируя между другими пароходами, стал выбираться из бухты. С пристани ещё долетали прощальные крики провожающих, махавших шляпами и платками. Наконец публика поредела, а потом и вовсе исчезла. Пароход вышел за мол и начал набирать ход.

С палубы удаляющегося от берега судна Одесса не представляла особенной красоты, и Ардашев, вручив матросу чемодан, спустился в каюту первого класса.

Глава 10

Знакомства

Клим разобрал чемодан. Пальто, два костюма, сорочки и галстуки он повесил в шкаф, а туалетные принадлежности разместил в ванной комнате. Едва Ардашев успел привести себя в порядок после дальней дороги, как раздался звонок, приглашавший пассажиров первого класса в ресторан. Ужин для второго класса, как выяснилось, накрывали на час позже, в шесть пополудни.

Раскланявшись с присутствующими, молодой вояжёр занял место за круглым столом, предназначенным для всех гостей.

Обеденная зала была небольшой. У стены стояло пианино, а при входе – высокое зеркало. Слева – диван и два кресла. В центре – большой круглый стол с венскими стульями. Вверху – люстра с масляными лампами. Пол украшали два восточных ковра. Выяснилось, что «первоклассников» оказалось всего восемь человек из двенадцати. Четыре каюты пустовали. Второй класс состоял всего лишь из одной большой купеческой семьи и двух пассажиров-мещан, деливших одну каюту. Капитан – широкоплечий старик лет шестидесяти с уже седой бородой и усами – сел подле Ардашева. Каково же было удивление Клима, когда прямо напротив него расположился тот самый археологический рисовальщик из Эрмитажа. Увидев молодого дипломата, он улыбнулся и кивнул сдержанно. Рядом с ним находился незнакомец с профессорской внешностью. В левом глазу у него сидел монокль. Правильная борода в стиле Генриха IV и усы делали его старше своих лет, хотя на самом деле ему было не больше сорока пяти. Далее приборами орудовала ещё одна парочка господ, тихо обсуждавших блюда. Один из них – с усами, бакенбардами и острой бородкой – уже перешагнул сорокалетний рубеж, а другой – с нафиксатуаренными, закрученными вверх усами и без бороды, внешности актёра на роль первого любовника, – то и дело поглядывал на красотку лет двадцати пяти, сидящую через одно место от Ардашева. Стройная брюнетка с чёрными как уголь глазами и полными, точно завязанными бантиком губами и милой ямочкой на подбородке составляла компанию семидесятилетней старухе, пахнущей пачулями и высохшей, как египетская мумия, но не утратившей, судя по бегающим глазам-пуговицам, ни живости ума, ни энергии. Её правильный нос вытянулся и с годами принял крючкообразную форму. Словом, она могла бы играть на сцене Бабу-ягу без грима. Это ветхозаветное создание в чепчике «осчастливило» Ардашева не только оценивающим взглядом, но и соседством. Клим ей понравился. Об этом говорила лёгкая улыбка, проскользнувшая по её лицу, когда она на него посмотрела. Последним за стол сел молодой, но высокомерный армянин, уже обладавший всеми атрибутами важности: выдающийся вперёд живот, спрятанный в костюм-тройку, был украшен карманными часами на золотой цепочке крупного плетения, а второй подбородок упирался в новомодный стоячий воротник французской сорочки Cifonelli, резавший ему шею.

«Вот так компашка! – подумал Ардашев, кладя в рот кусочек холодной осетрины с хреном. – Археологического рисовальщика звали Фауст… Да!.. Фауст Иосифович Сарновский. А с ним, очевидно, учёный Батищев… Как же его он величал?.. По-моему, Максимилиан Андреевич или Антонович?.. Если даже я ошибся – ничего страшного. Он мне пока ещё не представлялся…Так, а эти двое кто такие? Судя по тому, что они уже пьют по второй рюмке водки, – господа не промах… Армянин чем-то напоминает Бабука[36], но глаза у него недобрые, холодные… Старушка, сидящая от меня справа, всё время что-то шипит, выговаривая своей молодой спутнице, а та – мечта! Хороша до безумия. Таким поэты стихи посвящают и ради подобных стреляются на дуэли. Странно, почему она не замужем. Судя по тому, что бабка ею понукает, наверное, это её внучка, ведь для дочери она слишком молода. По-моему, в неё уже влюбилась вся мужская часть стола, включая капитана, не говоря уже о молодом армянине… Надо же, столько общался с армянами в Нахичевани-на-Дону, а запомнил только две фразы: «барев дзез»[37] и «ай кез бан»[38]… хотя нет, знаю ещё «дук хасканумек русерен?»[39], «воч»[40], «вонц ес?»,[41] «цтэсутюн»[42] и «эш»[43]. В принципе, вполне достаточно для любого диалога, особенно если эти слова тасовать между собой, как карты в колоде», – мысленно усмехнулся Ардашев собственной шутке.

Дождавшись, когда с основными блюдами было покончено и гости уже перешли к десерту, капитан проговорил:

– Полагаю, дамы и господа, пора мне представиться: Добрянский Сергей Васильевич. Командую этой новой посудиной уже семь лет. «Рюрик» построен в Англии. Пароход надёжный, так что ему любая волна не страшна. Экипаж выучен всему. Даже паруса умеет ставить. Плыть нам примерно неделю. Всё будет зависеть от погоды. Расстояние от Одессы до Александрии – 929 миль, или 1612 вёрст. Скорость хода судна – 10,5 узла[44]. Впереди нас ожидают стоянки в четырёх портах: в Константинополе, Дарданеллах, Смирне и Пирее. В Константинополе вам надобно поменять деньги. Любой местный чичероне покажет вам, где безопаснее и выгоднее это сделать. Но теперь я бы хотел узнать, с кем имею честь ужинать, – переведя взгляд на Ардашева, выговорил старый мореход.

– Клим Пантелеевич Ардашев, переводчик российского генерального консульства в Каире.

Присутствующие учтиво кивнули.

– Княгиня Соколова-Мещерская Мария Павловна, – беззубым ртом прошамкала старуха и, глядя на сидящую рядом красавицу, добавила: – А это Дашенька Бестужева – моя внучатая племянница и наследница. Увлекается фотографическим искусством. Мы долго жили за границей, только недавно вернулись в Россию, но, как видите, не засиделись. Опять потянуло в дорогу. – Она повернулась к брюнетке: – Что же ты молчишь, золотце?

– Вы и так уже всё рассказали, бабушка, – потупив взор, ответила та.

– Скромница ты моя, – расцвела старуха. – Дарья Андреевна владеет тремя языками. Три года училась в Париже, Берлине и Праге. А так мы в столице обретаемся после смерти моего бывшего мужа. Призвал Господь нечестивца на Страшный суд. Раньше надо было, но и так хорошо… Кабель был несусветный. Позорной болезнью меня заразил после заграничной поездки. Шлялся где ни попадя. Лечиться пришлось в Париже. Чтобы скучно не было, Дашеньку с собой взяла. Своих детишек Бог не дал. Когда вернулась, подала в Духовную консисторию[45] иск о разводе, но Святейший Синод отказал. Знаю, что без помощи его дружков не обошлось. Резолюция гласила, что нет оснований, потому что брак может быть продолжен после излечения венерического недуга у супружника. Паршивец прощение у меня на коленях вымаливал. Но издох пёс агарянский и слава Богу… Меня весь императорский двор жалел, а императрица покойная утешительное письмо прислала. Я старая, мне не стыдно в чужом грехе признаваться. А вот имя князя Соколова-Мещерского до самой смерти в помойном ведре полоскать буду. Прокляла я его. Пусть аспид в гробу переворачивается…

– Бабушка, ну зачем вы так? – с укором прошептала Дарья Андреевна.

– Ладно уж, не буду, – махнула рукой вдова. – Но и ты не указывай мне. А то, не ровен час, передумаю насчёт духовного. Поняла?..

Капитан, дабы прекратить перепалку, выразительно посмотрел на сидящего перед ним господина купеческой наружности. И тот, поняв, что от него требуется, выпалил:

– Маркел Парамонович Блинохватов, директор театра Ростова-на-Дону, выстроенного собственным иждивением фабриканта Владимира Ивановича Асмолова… Вместе с Цезарионом Юрьевичем следуем в Египет, дабы приобрести реквизит для премьеры «Прекрасной Аиды» в нашем театре. Хотим, так сказать, на месте лицезреть атмосферу древности, дабы наше представление, намеченное на декабрь, вызвало не только восторг, но и всяческое изумление публики. Владимир Иванович выразил желание, чтобы опера произвела фурор не только в местных газетах, но и в российских. Потому и желаем заиметь настоящий саркофаг и даже, возможно, мумию. Наш меценат на искусство денег не жалеет. К тому же, говорят, и в каирском театре эту оперу и сейчас ставят. Сам Тауфик-паша, хедив[46] Египта, очень к ней неравнодушен. Вот мы и посмотрим, поучимся. Как известно, мировая премьера была именно в Каире в канун Рождества 1871 года, – изрёк Блинохватов и взглядом передал словесную эстафету своему помощнику.

– Поскольку меня уже почти представили, – вытянув губы трубочкой, недовольно проронил франт с закрученными вверх усами, – то мне остаётся лишь назвать свою фамилию, доставшуюся от польских князей, – Матецкий, служу декоратором.

– О! Скажите пожалуйста! – удивлённо воскликнула старуха. – Я состою в переписке с княгиней Матецкой, бывшей фрейлиной покойной императрицы Марии Александровны. Сударь, вы кем ей приходитесь? Неужто внук? Тогда у меня имеется ваша фотографическая карточка, когда вы были ещё гимназистом.

– Нет-нет, – опустив глаза, проронил щёголь. – Мы другие Матецкие, не те…

– Так других князей Матецких сроду не было… Я их всех по именам знаю: Станислав, – она начала загибать пальцы, – потом Казимир, за ним Мирослав… Вы чей сын-то будете?

– Что-то душно здесь, – поднимаясь из-за стола, произнёс Цезарион Юрьевич, – свежий воздух положительно не помешает. К тому же и курить хочется.

– Это уж как угодно, – произнёс капитан. – Стюард вам принесёт кофе, если желаете. С папироской да на свежем воздухе – что может быть лучше?

– О да, не откажусь, – бросил на ходу моншер.

– Лучше может быть только сигара, – улыбнулся «профессор», доставая из туба дорогую манилу. – Буду рад со всеми познакомиться: Батищев Максимилиан Андреевич, служу в Эрмитаже, автор многочисленных трудов по истории Древнего Египта. В очередной раз еду в Египет, чтобы в результате археологических раскопок отыскать что-нибудь интересное. Однако с каждым годом это делать всё труднее. Просвещённые европейцы и энергичные американские дельцы развратили местных чиновников взятками, сделав «бакшиш» (чаевые или взятка) любимым словом на улицах Каира. Они превратили страну в один большой чёрный рынок с бандами, созданными на основе целых родов и даже племён. Бедуины тоже не остались в стороне и грабят любого, кто им попадётся. Сегодня найти что-нибудь интересное и редкое не только трудно, но и опасно. Но чем не рискнёшь ради науки? Египет настолько давно заселён людьми, что никто не берётся утверждать точно, когда там появились первые государства. Один крестьянин всю жизнь вытирал ноги о каменную плиту, положенную перед входом в дом, которая оказалась испещрённой греческим текстом указа Птолемея X – царя Египта, правившего во II веке до Рождества Христова. Да что там говорить? Под любым домом если копнуть, то штык лопаты обязательно уткнётся в какую-нибудь гробницу с мумией, у которой под языком будет лежать монета. А в каждой лавке, и даже в той, где торгуют специями, вам предложат купить несколько золотых ушебти – небольших фигурок. Стоит вам согласиться, как продавец, сунув руку в мешочек с тмином, явит египетское золото, как факир, вытащивший за уши кролика из цилиндра. Судьба как-то свела меня с мамашей лет шестидесяти и её двадцатипятилетним сыном из Берлина. Эта европейская парочка сумела не только забраться за третий порог Нила в далёкой Нубии, но и найти там захоронение эфиопского царя Настасена, жившего в IV столетии до Рождества Христова. Желая разбогатеть, они преодолели сотни вёрст по пескам и притащили в Каир стелу с его могилы. Её размеры впечатляли: высота – 2,5[47] и ширина – 1,8 аршина[48]. Представляете, сколько весил такой кусок гранита? – Он выпустил ароматную струю дыма и, взглянув на соседа, передал ему черёд представляться.

– Мне, собственно, и говорить-то нечего, – пожал плечами господин лет тридцати, с усами подковой, переходившими в аккуратную бородку, облачённый в уже знакомый Ардашеву поношенный серый костюм. – Я археологический рисовальщик. Зовут меня Фауст Иосифович Сарновский. Сопровождаю Максимилиана Андреевича в Египет. Будем проводить раскопки.

– Вы всё-таки надеетесь отыскать золотой клад? – вновь вмешалась старуха.

– Это если повезёт – пояснил египтолог. – Сначала надобно фирман получить, то есть разрешение на проведение археологических работ. А это без бакшиша непросто.

– Сматря каму, – вмешался молодой армянин. – Ест луди, могут памоч, если хатите. – Он щёлкнул кнопкой порт-папироса из слоновой кости и, постучав папиросой о крышку, инкрустированную золотом, закурил. – Разрешите рекомендоватса: Аракел Багратович Хачикян. Еду в Каир по приглашению Нубар-паши.

– Простите, вы знакомы с самим Нубар-пашой? – усомнился капитан. – С тем, который Суэцкий канал строил? С недавним премьер-министром Египта?

– Я не очен знаю его, но мой отец друг брата его друга. В Каир многа армян. Но мала, кто университет закончил. Я в Лондон учился три года и ещё половину года. Тепер в государственный банк служит буду у господин Набарян, Нубар-паша его здес все зовут. Он директор банка стал.

– Простите, господин Хачикян, – спросил Батищев, – а где вас можно найти в Каире? По какому адресу?

– Централный банк Египта, спраситэ там, меня пазавут. Там англичан многа, но тепер и армяне будут. Два человека точно: Нубар-паша и Хачикян, – он рассмеялся в голос и сказал: – Лублу наука очен и памагу вам.

– Весьма любезно с вашей стороны, – склонив голову, выговорил учёный.

– Простите, а вы, случаем, не из Нахичевани-на-Дону будете? – полюбопытствовал Ардашев.

– Нет, из Тифлиса я. Отец там фабрика болшой ест. Раньше он кожи делал для русский армия: уздечка, хамут, седло… многа разный вещ… А тепер военный заказ нет. Он одежда, перчатка и батинка шьёт. У него самые большой магазины на Ближний Восток. Они везде: Александрия, Каир, Танта, Мансура, Константинополь, Салоники, Бейрут… Отец стал поставщик двора Его Высочества Хедива Египетского. Простите, мне лучше по-английски говарит, французки тоже знаю харашо и немецкий. Если угодна магу перейти.

– О! – воскликнул директор ростовского театра. – Господину дипломату доводилось бывать у наших соседей в Нахичевани-на-Дону? Может, и в Ростов заглядывали?

– Да, в прошлом году.

– Ох и кровавый год выдался! – покачал головой Блинохватов. – Волна убийств по городу прокатилась. Стольких людей один убивец порешил! Искал, говорят, «чёрный Арагац» – бриллиант, якобы привезённый социалистом Налбандяном из Индии. Чушь! Не было никого алмаза… Блеф. Зря только архимандрита Адама сдушегубил.

– То есть как это не было? – возмутился Ардашев. – Я самолично его отыскал и преступника сдал полиции.

– Вы? – привстал Маркел Парамонович. – Вы и есть тот самый друг Бабука Гайрабетова?

– Ну да.

– Из Ставрополя?

– Верно.

– Так бриллиант всё-таки был? Его нашли?

– Конечно.

– Тогда понятно. Выходит, это охранка слух такой распустила, чтобы армянское население не злить. Хитрецы!

– Этого нельзя исключать.

– Так ведь и армяне ничего толком не рассказывают. Стало быть, их жандармы запугали.

– Синие мундиры большие мастера страх на людей наводить.

– Я хорошо знаю отца Бабука. Нахичеванские армяне очень вам признательны за всё, что вы для них сделали. Бабук в вашу честь тост на свадьбе поднимал.

– Он что, женился?

– Да! В августе. Вся Нахичевань гуляла. Полицмейстер лично присутствовал, и все гласные думы. Мои актёры развлекали публику. Гайрабетовы щедро заплатили театру.

– Очень рад за него. А что, если я куплю в Каире какой-нибудь презент и попрошу вас передать ему? Это возможно?

– Почему нет? С большим удовольствием это сделаю.

– Пожалуй, подышу воздухом, – проронил Клим и раскланялся со всеми, кто оставался за столом.

Оказавшись на палубе, он закурил и невольно залюбовался природной картиной. Сумерки выкрасили свинцовые облака, нависшие над морем, в чернильный цвет. Но где-то на горизонте зияла багровая дыра, озарённая лучами уходящего солнца. Ардашев подумал, что это, наверное, и есть тот самый вход в потусторонний мир, где живут души ушедших от нас навсегда людей.

Глава 11

По Чёрному морю

Лети ж, корабль крылатый мой,

Лети в безбережном просторе,

А ты, под верною кормой,

Шуми, шуми и пенься, море…

А. К. Толстой

I

Утром следующего дня – ровно в десять – прозвонили к завтраку, и за столом собралась прежняя компания. Лёгкая качка почти не чувствовалась. Чай, кофе, разнообразные закуски и десерты скрашивали непринуждённую беседу вояжёров. Капитан, обращаясь к госпоже Соколовой-Мещерской, вымолвил сочувственно:

– А что же вы, ваше сиятельство, в такую пору в Египет собрались? Там ведь жарко сейчас. Лучшее время – январь или февраль.

– Мы с Дашенькой не сахарные, не растаем. Нам главное – мумиё купить, – поглощая пирожное, выговорила старуха. – Оно жизнь до ста лет продлевает. Доктор у меня был. Считал, что мумиё – выдумки шарлатанов. Говаривал, ежели я его микстуру принимать не буду, то Рождественский пост не переживу. А сам в Рождество так налимонился, что к утру его удар и схватил. А мы вот с Дашенькой мумиё достанем и все болячки изведём. Правда, моя дорогая?

Дама кивнула, не поднимая глаз от стола.

– Мумиё? – удивился Матецкий. – Насколько я осведомлён, Египет – не самоё лучшее место для его поиска. Это же окаменевший воск горных пчёл.

– Не скажите, господа, – закурив сигару, выговорил Батищев. – Сабеи – народ, обитавший в юго-западной части Аравийского полуострова, – караванами доставляли его в Египет ещё во времена фараонов. Именно этим составом они бальзамировали мумии ещё в третьем тысячелетии до Рождества Христова. Оттого они и хранятся тысячелетиями. А вот в XIII веке мумиё стали вычищать из черепов и костей мумий и продавать, потому что это самый настоящий проверенный «асфальт», то есть смола по-гречески. Другие же виды составов чаще всего представляют подделку под истинное лекарственное средство. Чего там только нет! Даже экскременты мышей, битум и древесная смола.

– Ну уж, батенька, вы фантазейно рассуждаете, – покачала головой княгиня. – Состав этого снадобья до сих пор неизвестен, но ведь находят его в пещерах, где обитают летучие мыши. И да – самый настоящий тот, что из мумий. Всё остальное проверить невозможно.

– Отчего же? – усомнился египтолог. – Способ есть. Для этого надобно взять печень барана, нанести разрез и тут же засыпать порошком мумиё. Арабы уверяют, что рана затянется моментально.

– Простите, вы о живом баране говорите или мёртвом? – не выдержал Ардашев.

– О мёртвом, естественно. Если снадобье склеивает ещё тёплую плоть, значит, оно настоящее. Некоторые особенно ревностные почитатели мумиё даже наносят раны на руке, которые потом обмазывают этой смолой, растворённой в розовом масле. Говорят, к утру даже шрама на теле не остаётся, заметно только лёгкое покраснение.

– Я слышал, что самые большие ценители этого «асфальта» – англичане и французы, – провещал капитан. – Они ведь всю Северную Африку заполонили. Бегут из Европы, спасаясь от чахотки. Сухой климат Египта уже сам по себе лечебный, а вкупе с мумиё – тройная польза. Скажу вам по секрету: самое дорогое лекарство получается от мумий чернокожих египтян, живших во времена фараонов. Говорят, чтобы получить небольшой комочек снадобья, надобно выскоблить три черепа у мумий. Зато спасает от плеврита. Захочешь жить, перестанешь обращать внимание на подобные мелочи. Да и потом, что такое мумия? Это даже не оболочка человека, а всего лишь его кости.

– Позволю с вами не согласиться – вмешался археологический рисовальщик. – В трудах присутствующего здесь Максимилиана Андреевича подробно описано, как древние египтяне относились к смерти. Они считали, что для загробной жизни необходимо тело покойного. Да, часть внутренностей действительно удалялась. Останки заворачивали в просмоленные мумиё и пропитанные гипсом ткани. Сердце и другие органы помещались в сосуды со специальными растворами. Через некоторое время его могли вернуть на место и зашить, а могли и заменить каким-нибудь амулетом. Стопы чаще всего отрезали и вкладывали в грудную клетку, чтобы покойник не осквернил пол загробного судилища. Голову сначала отделяли и уже после обработки в растворе мумиё пришивали.

– Благодарю вас, Фауст Иосифович, за почти дословное цитирование моей работы, но замечу, что в разные периоды истории Египта с мумиями обходились тоже по-разному. Всё зависело от того, насколько изменились верования. Последнее время в Египте стали попросту сжигать мумифицированные трупы обычных бедняков и продавать прах, утверждая, что в нём имеется нужное количество мумиё. Дошло до того, что даже останки рабов кремировали и продавали, а мумий научились изготавливать из высушенных ослиных шкур. Несмотря на то что продажа мумиё официально запрещена, им торгуют вовсю. Наказать могут продавца, но не покупателя.

– Откуда нам знать, из чего оно изготовлено? – раздражённо проговорила вдова. – Мы хотим купить обычный воск-минерал, а уж природа его возникновения нас не интересует.

– Думаю, я смагу харашо памоч, – вымолвил молчавший до поры армянин. – Если хатите, оставьте мне название ваш гостиница. Я узнаю у англичан из банка, где продаётся настоящий мумиё, и скажу вам. Иначе вас могут обманут. Вы просто пришлите письмо в главный банк Египта для господин Хачикян пустой канверт с названием отел, и я всё устрою.

– Благодарю вас, – ледяным голосом провещала бабка. – Для начала я справлюсь у господина Скипетрова – генерального консула России в Египте. И если Александр Иванович откажется помочь вдове покойного грешного камергера[49] двора Его Императорского Величества, то непременно обращусь к вам, сударь.

За столом возникло неловкое молчание, которое прервал капитан:

– В семь утра, пройдя за тридцать шесть часов триста миль, или пятьсот вёрст, мы станем на рейде в Константинополе. После получения турецких виз можно будет осмотреть город, но вернуться на борт надобно не позже семи вечера. Посадка и высадка с лодок. Прошу соблюдать осторожность. Ветер усиливается, может появиться небольшая волна. На берег мы сойдём не раньше полудня, так что завтрак будет, как обычно, в десять.

– Скажите, а как я могу попасть в трюм третьего класса? – спросил Клим.

– А зачем, позвольте узнать?

– Знакомый иеродиакон там. Хотелось бы переговорить с ним до того, как мы прибудем в Константинополь.

– Третьему классу не позволительно находиться на палубе первого и второго классов. Потому я дам вам ключ, и вы сами туда спуститесь. Но попрошу затем запереть дверь и мне его вернуть, хорошо?

– Безусловно.

– Что ж, господа, прозвучало два звонка, а это значит, что нам пора освободить стол для пассажиров второго класса. Прошу пройти либо на палубу, либо в музыкальный салон или библиотеку. Там имеются не только книги, но и свежие газеты с журналами, – предложил капитан.

II

Получив ключ, Ардашев решил осмотреть пароход, хотя данные судна он прочёл ещё в Ставрополе, когда перелистывал «Путеводитель РОПиТа». Длина «Рюрика» в метрической системе составляла 65,4 метра, ширина – 9,5, осадка – 4,9 метра. Мощность вертикальной паровой машины двойного расширения – 500 л. с. Грузоподъёмность – 491,4 тонны. Водоизмещение – 1800 тонн. Экипаж вместе со стюардами составлял 25 человек. Машинное отделение, состоящее из котлов, угольной шахты и цистерн с пресной водой[50], занимало немногим более четверти парохода.

Клим открыл дверь, ведущую в трюм третьего класса, и спустился вниз. Стук работающего двигателя был настолько громким, что поглощал все остальные звуки, раздающиеся в чреве «Рюрика». Пахло кислыми щами и варёной бараниной. Люди сидели кучками и ели из мисок деревянными ложками. Отца Ферапонта он увидел сразу, и тот, заметив Ардашева, спрыгнул со второго яруса нар.

– Что вас привело в нашу скромную обитель, Клим Пантелеевич? – с хитрым прищуром спросил иеродиакон, и чёрная бородавка, точно муха, на правой стороне его кончика носа вдруг вздрогнула, будто собираясь взлететь.

– Завтра утром мы прибудем в Константинополь, и я намеревался осмотреть город вместе с вами. У меня появится возможность попрактиковаться в турецком и тем самым облегчить вам общение с турками. Вы не против?

– Буду рад. Хотелось бы в первую очередь посетить святые места.

– С этого и начнём. Тогда встретимся на берегу, – выговорил Клим и, оглядевшись, спросил: – А что, может, подышим свежим воздухом?

– Площадка наша слишком мала. И там все толпятся, поговорить спокойно не дадут. Много лишних ушей.

– Тогда предлагаю подняться к нам на палубу. Пройдётесь, разомнёте ноги. Капитан дал мне ключ от двери в ваш трюм.

– Это против правил. Нас предупредили о запрете появляться перед особами первого и второго классов.

– Правила, Ферапонт, для того и созданы, чтобы их нарушать.

– Интересная у вас логика. Скажите честно, вы посты соблюдаете?

– Нет.

– В грехах каетесь?

– Нет.

– А духовный наставник у вас есть?

– Нет.

– А Господу молитесь?

– Иногда. Так мы идём или нет?

– Ладно. Поддамся соблазну. Ведите.

– Правильно, – улыбнулся молодой дипломат. – Единственный способ избавиться от искушения – уступить ему.

Оказавшись на палубе, иеродиакон невольно залюбовался морем. На горизонте оно приняло ртутный цвет. Отражая солнце, водная гладь искрила, точно кусочки хрусталя разбитой вдребезги вазы.

– Ферапонт, вы Софию часто вспоминаете?[51]

– Нет, не часто… я всё время о ней думаю.

– Знаете, в прошлом году я с ней встречался.

– Что? – Монах дёрнулся, точно получил удар по спине шамберьером[52]. – И где же?

– В Ростове-на-Дону. Она служила гувернанткой, давала частные уроки русского языка и арифметики, прекрасно выучила армянский. А до этого ей приходилось работать на табачной фабрике Асмолова.

– Но как вы нашли её?

– Мне попалось на глаза одно газетное объявление, и я понял, что именно она и дала его. Сразу же поехал по указанному адресу и не ошибся.

– Она спрашивала обо мне? – нервно сглотнув слюну, поинтересовался Ферапонт.

– Да, и я рассказал ей о вашем выборе.

– И что же она?

– Сожалела, что так всё вышло.

– И что потом?

– Я повёз её в кондитерскую.

– У вас с ней что-то было? – нервно играя желваками на скулах, спросил Ферапонт.

– Нет. Её убили.

– Кака-ак убили? – заикаясь проронил собеседник.

– Столкнули с перрона под поезд. Она оказалась свидетельницей комплота. Вот заговорщики с нею и расправились. Я отыскал убийцу и передал судебному следователю[53].

– Господи, ну почему ей досталась такая судьба?

– Да, не позавидуешь.

– Я буду молиться за душу убиенной.

Клим закурил. Несколько минут друзья молчали. Лик солнца властвовал над морской ширью. Ленивая струйка ветерка волновала волосы иеродиакона. Вдруг его взгляд остановился на гуляющих по палубе вояжёрах, и он произнёс:

– Вот так реприманд[54]!

– О чём вы?

– Видите вон того господина в сюртуке?

– Да, это пассажир второго класса. Мне ещё не доводилось с ним сталкиваться.

– Его зовут Псой Трифонович Бубело, мещанин. Держит москательную лавку[55] на Нижнем базаре. Выдаёт себя за очень набожную личность и даже поёт в хоре Казанского собора; друг скрипача Несчастливцева. Видел как-то их пьяными в стельку. Они едва ноги передвигали, спускаясь по Кафедральной лестнице. Сдаётся мне, что на этот раз я отыщу убийцу Несчастливцева раньше вас.

– Не понимаю, к чему это соперничество?

– Я докажу вам, что я тоже кое-чего стою.

– Так в этом я нисколько не сомневаюсь. Однако мне непонятно, отчего вы полагаете, что Бубело имеет отношение к смерти Несчастливцева?

– Вы же сами мне сказали, что скрипач интересовался Египтом и, вероятно, собирался отправиться в Александрию нашим рейсом, но вместо него, как видите, едет Псой Трифонович.

– Насчёт намерений покойного мне пока ничего не известно. Я лишь заметил, что дата рейса Одесса – Александрия была подчёркнута карандашом в его путеводителе. Только и всего. Какие у вас имеются основания для подозрения Бубело в совершении смертоубийства музыканта?

– Во-первых, Ставрополь – совсем небольшой город, и получается, что два друга, один из которых уже мёртв, планировали поездку в Александрию, так?

– Допустим. И что?

– Как что? Планировали оба, а отправился один, потому что первый вдруг умер. Разве это не странно?

– Гораздо интереснее было бы выяснить цель поездки Бубело в Египет.

– Придёт время, я и на этот вопрос отвечу.

– Вы с ним знакомы?

– Отчасти.

– Тогда вам и карты в руки. Заведите разговор с этим хористом, и, возможно, всё прояснится.

– Как же я смогу это сделать, если третьему классу вход на палубу для первого и второго классов запрещён?

– Ладно, тогда познакомьте меня с ним. Тем более что он уже заметил вас и смотрит в вашу сторону.

– Я же сказал, что хочу самолично раскрыть убийство Несчастливцева без вашей помощи, а ежели я вас с ним сведу, то вы и без меня справитесь. Неужели не понятно, что я должен доказать свою правоту?

– Хотелось бы мне знать, как вы сможете это сделать, – усмехнулся Клим.

– Это моя забота.

– Тогда постарайтесь присоединиться к нему во время осмотра Константинополя.

– Без вас? Мы же хотели вместе отправиться в город.

Ардашев пожал плечами:

– Что ж тут поделать, если вам не терпится снискать лавры ставропольского полицмейстера Залевского.

– Мне до него далеко. Пожалуй, мне надо собраться с мыслями. Пойду в трюм. Благодарю за возможность подышать свежим воздухом, – выговорил монах и зашагал к лестнице.

Ардашев направился следом, чтобы отворить дверь, ведущую в трюм, но она, к его удивлению, оказалась незапертой.

– Странно. Я же точно помню, что закрыл её, – растерянно выговорил молодой дипломат.

– Возможно, кто-то из матросов приходил за кастрюлей и по рассеянности оставил открытой, – предположил Ферапонт. – Не только же у вас одного есть ключ, правда?

– Думаю, да. Но будьте осторожны в разговорах с Бубело. Вдруг он и есть убийца?

– Нет надобности поучать меня, господин русский Пинкертон! – съязвил монах и застучал сапогами по металлическим порожкам лестницы.

Клим тяжело вздохнул и, заперев дверь, вернулся на палубу, где чуть было не столкнулся со старушкой в капоре, позировавшей внучатой племяннице, вооружённой фотографической камерой в виде деревянного ящика, обитого кожей с отверстием посередине.

– А… это вы? Вы нам всю малину… испортили, – проворчала княгиня.

– Прошу прощения, – смутился Ардашев. – Торопился.

– Ничего страшного, бабушка. Я только протянула плёнку на один кадр и подняла затвор, а на кнопку ещё не нажимала.

– И слава Богу!

– А у вас, я вижу, американская новинка – «Кодак», – заметил Клим.

– Подарила Дашеньке на день рождения, – гордо выговорила старуха.

– Одно неудобство, – улыбнулась красавица, придерживая шляпку, которую ветер норовил унести в море, – всего сто кадров. И как они заканчиваются, приходится отправлять аппарат в представительство «Кодак» по почте. Там напечатают фотографии и вернут фотоаппарат с уже заряженной плёнкой. Когда мы жили в Париже – это было проще. Там было отделение «Кодак». А в России его нет. Из Петербурга камеру можно послать только в Лондон, Париж или Берлин. Ждать приходится почти месяц. Остаётся надеяться, что и у нас скоро появится эта американская компания.

– Ну что ты плачешь, как княжна Ярославна? У тебя, милочка, целая сотня кадров. А мы ещё не сделали ни одного снимка, – она повернулась к Ардашеву и добавила: – Раз уж вы нам попались, сударь, то так просто мы вас не отпустим. Сделайте одолжение, запечатлейте нас на память. Насколько я поняла, это совсем несложно.

– С большим удовольствием!

– Вам надобно будет навести на нас объектив и нажать вот на эту кнопку, – пояснила госпожа Бестужева и передала фотоаппарат Климу.

Дамы расположились у самых лееров, спиной к морю. И Клим, выполнив в точности наставление черноокой красавицы, щёлкнул затвором.

– Спасибо вам! – расцвела улыбкой спутница.

– Всегда к вашим услугам.

– Так уж и всегда? – хитро прищурилась старая вдова.

– Именно.

– А вы турецким языком владеете, господин переводчик?

– Конечно.

– А не составите ли нам компанию завтра? Нам бы личный драгоман не помешал…

– Бабушка, право же, неловко, – смутилась Дарья Андреевна.

– Что же тут неловкого? – нахмурилась княгиня. – Обычное дело.

– Почту за честь, ваше сиятельство, – склонив голову в вежливом поклоне, сказал Ардашев.

– Вот и славно, сударь. Но так просто вам ретироваться не удастся. Окажите ещё одну любезность. Велите стюарду принести три бокала «Аи» и бутерброды с икрой. И пусть запишут расходы на счёт нашей десятой каюты. И два пледа прихватите. Мы подождём вас вон в тех креслах у столика. Третий бокал – ваш.

Клим улыбнулся и исчез, но отсутствовал недолго. Он нёс два пледа, а следом шествовал корабельный лакей с подносом, на котором стояли бутылка «Аи», тарелка с бутербродами и сыром. Разместив на столике закуски, стюард наполнил бокалы. Солнце играло в шампанском так озорно и весело, что хрусталь искрился и сиял бриллиантовыми бликами.

– Позвольте угостить вас этим прекрасным напитком.

– О! Вы решили растратиться? – пряча улыбку в уголках рта, выговорила княгиня.

– Сущие пустяки, – смутился Ардашев.

– Дашенька, держись от этого молодого человека подальше. Он чертовски опасен. Даже я, старая калоша, готова в него влюбиться, – хитро сощурив глаза, промолвила вдова. – Однако теперь я совершенно спокойна и уверена в нашей с вами безопасности. Нам не стоит бояться этих азиатов. Нас не украдут башибузуки и не продадут в гарем, если рядом будет господин… простите, запамятовала, как вас величать.

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Да-да. Теперь уж точно запомню. А вы откуда родом?

– Из Ставрополя.

– А! Слыхала, это уездный городишко на Волге?

– Нет, Ставрополь – столица губернии, врата Кавказа.

– Мы с Дарьюшкой никогда не были в ваших краях.

– Как говорится, милости просим!

– Приглашаете нас в гости?

– А почему нет? Улицы у нас широкие, зелени много, в каждом доме – фруктовый сад. А Николаевский проспект с бульваром? Почти на две версты протянулся… В окрестностях города пруды и озёра. Приезжайте, не пожалеете.

– Вы очень приятный молодой человек, – расцвела улыбкой княгиня. – Знаете, я попрошу консула позволить вам сопровождать нас во время поездки по Египту. Вы в каком чине служите?

– Получил право претендовать на губернского секретаря.

– Так вы его сразу и получите, без всякого испытательного срока, – сделав глоток вина, выговорила бабка. – Я всё устрою. Уж поверьте старой интриганке. Стоит мне заикнуться, и Скипетров не откажет. Действительного статского он получил благодаря моей протекции. Так что никуда Александр Иванович не денется.

– Не стоит тратить на это время, ваше сиятельство.

– А это уж не вашего разумения дело! И перестаньте величать меня «сиятельством». Зовите просто – Мария Павловна.

– Как скажете, уважаемая Мария Павловна, – улыбнулся Клим.

– А море-то, море-то какое безбрежное, – вздохнула полной грудью княгиня. – И волны, и чайки… Я умру, а вы проживёте долго-долго, но когда-то и вас не станет. И дети ваши уйдут в мир иной, и внуки… А Чёрное море останется всё таким же, каким оно было веками до нас и тысячелетиями после… Вы, дети, посидите, выпейте вина, а я пойду прилягу. Что-то устала я сегодня, – выговорила Соколова-Мещерская и, по-птичьи задрав голову, допила шампанское маленькими глотками.

– Бабушка, вас проводить? – привстав, спросила Дарья Андреевна.

– Я же сказала, сама доберусь. Отстань.

Княгиня удалилась.

Клим помолчал немного, а потом выговорил:

– Знаете, Дарья Андреевна, сегодня я счастлив.

– Да? И отчего же?

– Я любуюсь морем, пью прекрасное вино и нахожусь в обществе красавицы.

– Разве для счастья так мало надо?

– Счастье не бывает долгим, потому что на смену радостным дням всегда приходят грустные. Счастье – это короткие минуты, когда тебе действительно хорошо. Художник, закончивший картину, – счастлив. Писатель, получивший в руки свой только что вышедший роман, – счастлив. И даже странник, испивший холодной родниковой воды и нашедший придорожную тень, тоже счастлив. Счастье – это цепочка небольших радостных событий в жизни человека. У кого-то их больше, у кого-то меньше. А иные, пройдя весь свой путь, так и не заметили, что были счастливы, потому что ждали чего-то особенного: быстрой карьеры, найденного клада или богатой жены. Арабская пословица гласит: «Нить счастья длиннее, чем локоть торговца сукном», то есть оно не зависит от материального достатка. Вот и я, находясь в вашем обществе, чувствую себя свободным и счастливым.

– Я польщена вашими словами, но всё же как-то стремительно развивается наше знакомство. Вы не находите?

– Простите, если я показался вам слишком навязчивым.

– Я совсем не это имело в виду, – кутаясь в плед, проговорила дама. – Вам, наверное, непонятно, почему я до сих пор не замужем? Обычно после первого знакомства этот вопрос всегда висит в воздухе у собеседника.

– Я даже об этом и не думал.

– А знаете, я вам признаюсь: бабушка выбирает мне жениха, а не я. Она хочет быть уверенной, что мой супружник не превратится в гуляку и пропойцу, как это было в её семье. И лишь только после этого мне перейдёт её состояние в виде наследства. Она очень переживает за фамильное имение под Лугой и считает, что я после замужества просто обязана жить в этой дыре до конца своих лет. А я ненавижу это захолустье. Там нет ни светских салонов, ни выставок, ни интересных людей. Песчаная пыль, хвойные леса, две церкви и кожевенный завод. Он тоже принадлежит Марии Павловне. Правда, сейчас там много дач, но и что с того?

– Позвольте я наполню ваш бокал?

– Только совсем чуть-чуть… Я боюсь опьянеть и поддаться вашей лести.

– Я и не льщу, я говорю очевидные вещи.

– Второй вопрос, который у всех висит на устах: почему я живу со своей неродной бабкой?

– Признаться, я и не собирался об этом справляться.

– Но ведь наверняка такая мысль у вас проскользнула?

– Не без этого.

– Эпидемия холеры унесла моих родителей. Я родилась в Казани и сначала попала в детский приют, проведя там несколько лет. Для меня это было большой трагедией, но Мария Павловна, несмотря на нежелание мужа, забрала меня к себе.

– Но зачем она рассказывает незнакомым людям о своём заболевании, лечении за границей?

– Я тоже всегда стыжусь её откровений. Но это, если хотите, её горе, превратившееся в навязчивое состояние. Она ведь до сих пор любит своего покойного благоверного, но и в то же время не может забыть его бесконечных предательств… Отсюда эти признания перед совершенно посторонними людьми. Весь петербургский свет знал о его адюльтерах, и только бабушка долгое время была в неведении. Когда это вскрылось в первый раз, она простила измену. Но потом были новые любовницы и новые обещания. Он переспал даже с горничными. А вот когда он заразил бабушку – она, забрав меня, от него съехала.

– Что ж, тогда предлагаю выпить за ваше счастье.

– Странные мы, русские. Нам надобно обязательно за что-то пить. А почему нельзя просто наслаждаться вином без тостов? Европейцы другие. Они во всём отличаются. Даже если мы с вами возьмём живопись, то и она у них совсем иная, нежели наша. В России человеческий портрет церковь запрещала изображать вплоть до XVII века. Парсуны вряд ли можно назвать портретами. Вы представляете, насколько мы отстали от Европы в искусстве? Многие наши художники пробовали писать в стиле Клода Моне, но у нас нет той воздушности, того праздника, который присутствует у импрессионистов. Русская рука другой мазок выводит… Не получается, потому что мы родились совсем в другой стране. Серость, ненастье, разбитые дороги и зловредный городовой на перекрёстке. Это Россия. Гримаса вечной неудовлетворённости жизнью написана на лице каждого русского подданного. Так же и в живописи. Много ли у нас полотен, глядя на которые хотелось бы петь от счастья? Единицы. Зато сколько угодно горя! Мне иногда кажется, что наши знаменитые художники – Перов, Суриков, Айвазовский – соревнуются друг с другом, показывая нищету, казни, войну и господство стихии над человеком. Зачем? А Достоевский? Разве прочитав его «Преступление и наказание» или те же «Бесы», ваша душа наполнится радостью? Русским постоянно нужно с кем-то бороться. Если нет внешних врагов, значит, мы отыщем внутренних. У нашего народа вечная дорога на Голгофу. Народ-страстотерпец, народ-мученик. Страдания, лишения и надежда на счастье в раю. Но разве может счастье заключаться в смерти? Согласитесь, звучит глупо. Да, и это длится веками. Потому мы верим в предрассудки и приметы, боимся просыпать соль на стол или надеть сорочку наизнанку… А посидеть на дорожку? Кто это выдумал?

– С вами трудно не согласиться. Да, пока мы такие, но что, если лет через двести всё изменится и наши дети будут удачливыми и благополучными?

– Это возможно лишь при одном условии: они будут жить за границей. И от родины у них останется только русский язык.

– Я очень бы этого не хотел. Разве можно быть счастливым вне своей земли?

– Да, я прожила несколько лет в Европе, бывая в столице лишь наездами, и чувствовала себя великолепно. Париж, Рим, Венеция…

Клим посмотрел на собеседницу и вымолвил:

– У вас, Дарья Андреевна, совсем не женские рассуждения, да и недовольства, прозвучавшие только что, имеют некий либеральный оттенок… Смею предположить, что вы сторонница конституции.

– А что в этом плохого? Ведь даже Турция стала конституционной монархией пятнадцать лет назад.

– Надолго ли? Султан и халиф Османской империи Абдул-Хамид II уже через два года распустил парламент, и начиная с того времени в этом государстве господствует режим «зулюма» – жесточайшей деспотии. Большинство сторонников конституции вынуждены были бежать за границу, а те, кто не успел, уже давно лежат на дне Босфора со вспоротыми животами. Как пишут газеты, в Османской империи царит всевластие тайной полиции. Тех, кто хоть единожды высказал своё неудовольствие против тирана, находят повесившимися или отравленными. Тысячи жертв «зулюма» без суда отправляют на каменоломни. Люди пропадают каждый день, и дома пустеют. Родственники даже не решаются справляться о судьбе пропавших членов семьи. Особенно сильный террор коснулся чиновников, учителей и врачей. Сумасшедший султан не расстаётся с револьвером даже во дворце Йылдыз, обнесённом тремя рядами стен и напичканном телохранителями. Его хоромы стоят на холмах, господствующих над Босфором и Золотым Рогом. Никто, кроме солнцеликого правителя, не знает, какую спальню он выберет на ночь. Страх и безумие правят им. Деспот бесконечно упражняется в стрельбе из револьвера и, будучи маниакально подозрительным, палит на любой испугавший его звук. Говорят, он перестрелял немало лакеев и те, кого силой набирают к нему в прислуги, прощаются с родственниками, считая, что идут на верную смерть. А цензура? Наши российские ограничения в печати – детский лепет по сравнению с турецкими запретами. Десятки газет закрыты, множество книг признаны либеральными и давно изъяты из магазинов и лавок. Их авторы изгнаны из страны либо казнены. Угодить на каторгу можно даже за слово «весна», поскольку под ним подразумеваются перемены и некоторые оппозиционеры использовали его как символ протеста против узурпатора. Даже если вы нарисуете на бумаге цветущую ветку и выйдете с этим листком на улицу, вас тотчас же арестуют и подвергнут пыткам. Я вполне допускаю, что Абдул-Хамид может прибегнуть к армянским и греческим погромам, поскольку Мидхат-паша, бывший предводитель оппозиции, арестованный по сфабрикованному обвинению и погибший в тюремной камере в «результате несчастного случая» в 1883 году (на самом деле убитый по приказу султана), демонстративно поддерживал дружеские связи с христианскими общинами, считая, что все граждане Османской империи имеют равные права, независимо от вероисповедания.

– Мрачный прогноз вы нарисовали нашим соседям.

– Развязывание войны с внешним врагом или разжигание националистической вражды внутри страны – неплохой способ отвлечения народа от борьбы с «зулюмом». После победы России в 1878 году султан уже не решится на войну с нами, а вот начать резню греков и армян ему вполне по силам. Все сторонники Мидхат-паши либо убиты, либо заточены в узилища. Страной правит кучка чиновников-казнокрадов. Коррупция, доносительство, мания шпионства и всеобъемлющий страх – четыре столпа, на которых сегодня зиждется политическая архитектура Турции. Среди членов правительства Абдул-Хамида II нет ни одного человека с высшим образованием. Сколько они останутся у власти и куда заведут народ – одному Аллаху известно[56].

– Я вижу, вы неплохо разбираетесь в политике.

– Теперь это часть моей профессии.

– Каждый драгоман мечтает стать послом?..

– Или генеральным консулом… Но я совсем вас заболтал. Предлагаю наконец выпить, пусть даже без тоста.

– С удовольствием.

Раздался лёгкий звон бокалов.

От кормы доносился шум винта, оставлявшего за «Рюриком» белую водяную борозду. Где-то высоко в небе кричали чайки, спешившие в сторону суши. Ветер усилился. Тёмно-синяя полоса наступала от самого горизонта вместе с тучами так стремительно, что уже почти заслонила солнце. Тень накрыла пароход и людей, гулявших на палубе. Они с тревогой озирались по сторонам и спускались в каюты. Крен судна на волнах увеличился. В воздухе пахло грозой. Приближался шторм.

Глава 12

Константинополь

Качка длилась всю ночь, и косой дождь хлестал в иллюминатор каюты Ардашева. Лишь к утру буря утихла, но пароход вошёл в полосу молочного тумана. Об этом возвестили свистки других кораблей, оповещавших о своём движении. «Рюрик» отвечал им хриплым басом. Ход был настолько мал, что казалось, будто судно бросило якорь и просто качается на волнах. Клим поднялся на палубу, но ему не удалось разглядеть ни остров Федониси, ни Змеиный, указанные в путеводителе. Туман полностью поглотил Румелийский маяк и развалины древних Генуэзских башен на прибрежных скалах. Мокрая густая завеса властвовала над морем и небом, скрывая от взоров могильный мыс Мазар-Бурну со старым мусульманским кладбищем. Именно за ним Босфор разливался и достигал максимальной ширины[57].

«Рюрик» встал на карантин, ожидая прибытия шлюпки с врачом. Не прошло и получаса, как к борту пришвартовалась небольшая посудина, из которой по забортному трапу поднялся турецкий чиновник в феске и европейском сюртуке. Он переговорил о чём-то с капитаном и, поглаживая бороду, посетил трюм третьего класса. Оставив фирман, позволяющий встать на Константинопольский рейд, санитарный врач уплыл.

Пароход вновь нарастил ход настолько, насколько позволяла сырая мгла. Вахтенный офицер перевёл ручку телеграфа[58] в крайнее положение и застопорил ход. Бросили якорь. Пассажиры к этому времени уже позавтракали и высыпали на палубу. Тотчас «Рюрик» окружили каики[59] комиссионеров, желающих заработать на доставке вояжёров на берег.

Ардашев помог княгине и Дарье, державшей моментальный фотографический аппарат, попасть в паровой катер и вместе с ними вскоре ступил на турецкую землю.

Лес мачт парусных ботов, фелюг, каик, чектырме и шебек заслонял пристань. Таможенные формальности закончились быстро. Два турецких жандарма в фесках, мундирах с зелёными петлицами и высоких русских сапогах со шпорами ставили штампы в заграничных паспортах и тут же их возвращали. Неподалёку, в небольшом деревянном здании, располагалась меняльная касса.

– В Османской империи, как вы, наверное, слышали от господина Батищева, принято везде давать бакшиш, то есть чаевые, – пояснил Ардашев. – Но если русского мужика устроит пятиалтынный[60], то турку хватит и пятака. Потому желательно наменять турецкой меди. Она же пригодится нам и в Египте.

Клим отдал предпочтение французским и турецким деньгам. Серебряный франк стоил 37 копеек, а золотой наполеондор – 7 рублей 50 копеек. Одна золотая турецкая лира обходилась русскому переводчику 8 рублей 60 копеек, серебряный меджидие[61] шёл за 1 рубль 60 копеек, нус-меджидие – 80 копеек, черек – 40 копеек и серебряный константинопольский пиастр – 8 копеек. За русский серебряный гривенник давали четыре «парички» (2 ¼ копейки). Княгиня и госпожа Бестужева поступили также.

Многочисленные проводники предлагали свои услуги, и Клим нанял одного из них. Тотчас подкатила открытая коляска. Усадив в неё дам, Ардашев расположился напротив. Чичероне, прекрасно говоривший по-русски, умастился рядом с молодцеватым кучером в потёртой феске.

– Меня зовут Георгиос, – блеснув белоснежными, как слоновая кость, зубами, представился грек лет тридцати пяти, с бритым подбородком и усами подковой. – Сегодня неудачный для экскурсий день: церемония селамлика бывает по пятницам, посещение Старого Серая и султанской казны в Топкапы разрешено по вторникам, да и времени у вас не так уж и много, посему предлагаю осмотреть мечеть Айя-София, площадь Ипподрома, обелиск Феодосия, Змеиную колонну, колонну Константина, мечеть Султан-Ахмеда и Оттоманский музей древностей. Если угодно, можно забраться на Галатскую башню и полюбоваться незабываемой панорамой Царьграда, Босфора, Золотого Рога и Мраморного моря с Принцевыми островами.

– Молодой человек, вы в своём уме? – язвительно выговорила старуха. – Предлагаете мне карабкаться по крутым ступенькам на верхотуру какой-то башни?

– Простите, мадам, я об этом не подумал.

– А что такое селамлик? – осведомилась Дарья Андреевна.

– Торжество, посвящённое тому, что султан едет молиться в мечеть Гамидие. Пятница для мусульман как воскресенье для православных. Только по таким дням его и можно увидеть. Туда же привезут в каретах двух его жён, там будут присутствовать главы всех вероисповеданий и дипломатических представительств. Военные пройдут церемониальным маршем. По всей дороге выставят кавасов[62].

– А разве у султана не сто жён?

– Жены две. Остальные – гарем.

– Так мы едем или нет? – недовольно поинтересовалась вдова.

Георгиос тронул кучера, и коляска покатилась. Почти сразу на пути возникла мечеть.

– Это и есть Святая София? – вопросила госпожа Бестужева.

– Нет, это Ени-Валиде-Джами[63]. Она выросла на месте древней Византийской церкви Святых Петра и Павла. Сооружали её около семидесяти лет и закончили только в 1665 году. А Большой собор Святой Софии появился на 1118 лет раньше. И строили его всего пять лет. Представляете, какими умелыми зодчими были византийцы?

– Мы не будем её обозревать?

– К сожалению, наша программа этого не предусматривает. Иначе нам придётся поступиться другими достопримечательностями.

Коляска двигалась по улочкам старой турецкой части города. Они были настолько узки, что два встречных экипажа разъезжались с трудом. Вторые и третьи этажи деревянных домов незатейливой архитектуры нависали над проезжей частью, создавая не только тень, но и сумрак. Ворота между ними позволяли протиснуться в них лишь навьюченному ослу, а не телеге. Из-за заборов выглядывали зелёные головки кипарисов. Тут же тянулась конная железная дорога с вагонами, разделёнными парусиной на мужские и женские отделения. Кондуктор трубил в медный рожок, разгоняя зевак. Газовые фонари, бесполезные днём, точно стражники, стояли через каждые пятьдесят саженей. Огромное количество бездомных собак ютилось у стен зданий, на порогах и прямо на проезжей части. Климу казалось, что колёса коляски вот-вот задавят какого-нибудь несчастного пса, но дворняги успевали в последний момент подняться и отойти.

– Местные жители держат дома только кошек, – пояснил проводник, – но собак никто не трогает, потому что они поедают весь мусор, который выбрасывается на улицу. Собаки родятся, не имея хозяев, и потому любят всех людей, ведь они никогда не причиняли им боли. Интересно, что четвероногие всю жизнь живут в том районе, где родились. Если щенок по неопытности забредёт на территорию соседней своры, его тут же загрызут хозяева другого района. Таковы собачьи законы. В Константинополе к кошкам и собакам относятся с большим вниманием.

– Послушаешь вас, так подумаешь, что турки – самые большие любители животных. Селим II[64], завоевав всю Северную Африку, включая Египет, привёз в Константинополь тысячи обезьян, ставших баловнями местных жителей и расплодившихся за время его правления до десятков тысяч. А во время правления его «человеколюбивого» сына Мурада III[65] толпы религиозных фанатиков, выполняя призыв имама, произнесённый во время пятничной молитвы, врывались в чужие дома и силой забирали несчастных зверушек, чтобы повесить их на глазах хозяев. В Константинополе не было ни одного дерева, на котором бы не болтался труп казнённой обезьянки. Вся «вина» приматов заключалась в том, что, по мнению султана и его духовного наставника Абдулкарима Эфенди, владельцы павианов и макак, отвлекаясь от истинной веры, тратили слишком много времени на игры со своими забавными питомцами.

– Какой ужас! – съёжившись от страха, прошептала Дарья Андреевна.

– Константинополь – древний город, и в его истории случалось всякое, – философски заметил Георгиос.

В экипаже воцарилось молчание. Пёстрая толпа людей, облачённых в европейские цилиндры и костюмные пары, элегантные дамские шляпки последней парижской моды, чалмы и фески, серые балахоны без талии, напоминающие мешки с прорезями для женских глаз, и чаршафы[66], длинные халаты мулл и одеяния католических священников – всё смешалось и превратилось в один гигантский маскарад.

Лавки лепились друг к другу без всякого порядка. Над дверями красовались корявые надписи турецкой вязи и вывески на греческом и французском языках: кондитерские, аптеки, рыбные лавки, шашлычные, цирюльни с пиявками, где пускали кровь, портные и сапожники. Турки в синих куртках играли в тавла[67], пили кофе, готовили на углях баранину, зазывали покупателей, картинно бранились или курили наргиле[68]. Пахло пряностями, жареным мясом, кофе и конским навозом.

– Вавилон! – восторженно выговорила княгиня.

Четыре минарета Айя-Софии давно высились впереди, но вот теперь открылся и сам византийский храм – величественный и строгий, похожий на огромную черепаху. Едва экскурсанты оставили коляску и приблизились к каменному исполину, как чичероне провещал:

– Софийский храм громаден. Его площадь в метрическом исчислении – свыше семи с половиной тысяч квадратных метров, высота – более 55 метров, а диаметр купола – 31 метр. За время магометанского владычества к нему пристроили много разных помещений (усыпальницы и залы с фонтанами), отчего первозданный вид здания померк, но всё равно он производит грандиозное впечатление на каждого входящего. Несколько лет назад один американский архитектор сошёл с ума, увидев его великолепие изнутри. Давайте зайдём в него. Но сначала нужно заплатить несколько пиастров. Служителям мечети не платят жалованья, и они кормятся подаяниями туристов. Нужно будет надеть соломенные чувяки у входа. Без них нас в мечеть не пустят.

Оказавшись внутри, Ардашев опешил. Всё, что он ранее читал о храме, уступало тому, что перед ним открылось.

– Если присмотреться, то над алтарём можно увидеть изображение Спасителя, а по стенам пробиваются следы инкрустаций. Видите? – справился грек.

– Да! – восторженно воскликнула княгиня и спросила: – А где же алтарь?

– По мусульманским правилам мираб (алтарь) располагается справа и не соответствует архитектурным традициям православных храмов. На одной из колонн, рядом с алтарём, вы видите ковёр Магомета (один из четырёх, на которых молился пророк). А чуть дальше – кусок розового мрамора с углублением посередине. По мусульманским преданиям, именно в него клали новорожденного Иисуса.

– А что это за щиты с вышитыми на них письменами? – поинтересовалась госпожа Бестужева.

– Это изречения из Корана, – пояснил Клим.

– Вы совершенно правы, – подтвердил чичероне и добавил: – А вот там дальше – светящийся камень – плита из розового мрамора. Раньше, когда на неё падало заходящее солнце, она играла в его лучах так, что казалось, будто покрыта фосфором. Теперь в бывшем христианском храме находятся тюрбе – усыпальницы султанов и членов их семей. Они пристроены к основному зданию и обращены в сторону Мекки. В верхней части гробниц можно увидеть головной убор правителя, а в ногах – толстую восковую свечу.

Неприятный осадок оставили холодная пустынность внутреннего пространства, грязные хоры, битые стёкла в окнах и кучи голубиного помёта на выступах.

Вскоре вояжёры покинули византийский храм и, сделав на память несколько фотографических снимков, продолжили экскурсию.

Часа через три, когда осмотр достопримечательностей был почти закончен, подул кара-ял[69] и пошёл мелкий дождь. Клим, получив одобрение дам, попросил Георгиоса отвезти их в турецкий ресторан, чтобы попробовать местную кухню. Проводник с радостью воспринял это предложение, понимая, что и он не останется голодным.

Оказалось, что самая лучшая харчевня находилась неподалёку – всего в двадцати минутах езды – и располагалась на улице Диван-оглу. В небольшом помещении сидело несколько человек. Пахло табачным дымом, бараньим жиром и тлеющими углями, лежащими на жаровне, установленной в углу сумрачной залы, освещаемой керосиновыми лампами. За стойкой стоял уже немолодой, полный кабакджи[70] в феске и с седыми усами. Завидев гостей, он, точно русский половой в трактире, бросился им навстречу и, вымолвив «буюрун!»[71], предложил занять отдельный кабинет. Это было в высшей степени верное решение, поскольку мужчины, сидящие на низких диванах за круглыми мраморными столиками, перестав есть и пить, вперились взглядами в Дарью Андреевну, остановившуюся в нерешительности посередине заведения.

– Дашенька, надобно было тебе надеть вуаль. Смотри, как они на тебя пялятся, точно голодные волки на лань. Нас предупреждали, что в Каире без вуалетки европейки и шагу не ступают, но, выходит, азиаты везде одинаковы. Ох уж это ненасытное мужицкое племя! Супружник мой хоть и был православным, а вечно бегал за хорошенькими. Жуир и повеса – кобель, одним словом. Зато теперь черти жарят развратника в аду! – потрясла кулаком старуха.

– Бабушка, ну зачем вы так? – стыдливо пролепетала дама.

– А ты не перечь! Мне лучше знать, что говорить, а что нет. Мала ещё замечания мне делать.

Дождавшись, пока перепалка закончится и дамы усядутся на диванах, Клим сказал:

– Карта кушаний здесь на турецком, но я, владея этим языком в совершенстве, пока ещё не могу в полной мере назвать себя знатоком турецкой кухни и потому уступаю слово Георгиосу.

– Прежде позвольте представить хозяина ресторана – эфенди Реджепа Чулпана.

Толстый турок приложил руку ко лбу и поклонился.

– Выбор блюд большой и разнообразный, – продолжал чичероне, – но я осмелюсь предложить вам те яства, которые здесь лучше всего готовят. Есть морская кухня, а есть обычная, мясная. Кто какую предпочитает?

– А что есть из морской? – поинтересовалась госпожа Бестужева.

– В октябре у нас ловят паламута, ставриду и луфаря. Они очень свежие. Их жарят на мангале. Через пару недель пойдут тунец и чупра. Но пока в меню их, к сожалению, нет. У нас говорят: «Всё хорошо в своё время, а скумбрия в августе»… Есть ещё морские гребешки, запечённые в раковинах, устрицы…

– Пусть мне пожарят какую-нибудь вкусную рыбу. Я в названиях не разбираюсь.

– Тогда советую паламута с овощами.

– Отлично!

– Может, ещё и салат?

– Да, на ваше усмотрение.

Гид перевёл заказ кабакджи, и тот что-то пометил карандашом в блокноте.

– Не хочу рыбу, – проворчала старуха, – но, видимо, придётся заказать её, потому что их жареную баранину я не угрызу.

– Позвольте предложить вам долму или йогурлу-кебаб?

Бабка вздохнула, покачала головой и вымолвила:

– Георгиос, ты сам понял, что сморозил? Я турецкого не знаю.

– Ой, простите, мадам! Одун кафали![72] – стукнув себя ладонью по лбу, образумился грек. – Я всё объясню. Долма – это как русские голубцы, только бараний фарш заворачивают в молодые виноградные листья, но сейчас октябрь, и потому виноградные листья заменяют свежей огуречной травой, которая у нас родится и осенью. Поверьте, от этого долма только выигрывает. А йогурлу-кебаб – блюдо из кебаб, длинной бараньей котлетки, изжаренной на мангале и подаваемой в йогуртовом… по-русски в кисломолочном, соусе с овощами.

– Так и быть, вели нести эту кебабу.

– Может быть, вы хотите ещё какой-нибудь салат или имам баялды? – выговорил Георгиос и, спохватившись, пояснил: – Это очень вкусное блюдо из баклажанов.

– Ладно, давай и балду, – махнула рукой княгиня.

– «Имам баялды» дословно означает «имам упал в обморок», – перевёл Ардашев и, усмехнувшись, добавил: – Подозреваю, что это случилось от удовольствия.

Проводник сказал несколько слов хозяину, и последний, улыбнувшись в усы, что-то записал.

– А вы, сударь, чего изволите откушать?

– Я выбрал хюнкар-бегенди, – глядя в меню, прочитал Ардашев, – и чобан салатасы.

– О! Вижу у господина отменный вкус! – восторженно воскликнул грек и бросил взгляд на хозяина. Тот улыбнулся и, причмокнув губами, произнёс:

– Тамам, эфенди, тамам[73].

Вдова удивлённо повела бровями:

– А что вы такого велели принести, Клим Пантелеевич, что этот ресторанный янычар так обрадовался?

– Если переводить название блюда дословно, то оно означает «восхищение султана». Вот я и решил узнать, что именно привело правителя в восторг… А что касается салата, то он именуется «чабанским». Думаю, он прост, как и вся пастушья еда.

– «Восхищение султана» – это кусочки мяса в томатном соусе на подушке из печёных баклажанов, – пришёл на выручку чичероне. – А «чабанский салат» состоит из мелконарезанных помидоров, огурцов, длинного зелёного перца, лука и петрушки. Вы правы, в нём всё обычное, даже заправка: сок лимона, оливковое масло и соль.

– А что вы предложите на десерт? – нетерпеливо прервала Георгиоса старуха.

– Выбор очень большой: сладкий молочный пудинг из куриной грудки, суджук (готовится из уваренного виноградного сусла, муки, воды, сахара, грецких орехов и специй), разнообразная выпечка (её принесут в корзине), пирожное с кремом, политое сиропом и посыпанное сахарной пудрой, рахат-лукум, халва и сливочное мороженое. Из напитков: айран (кисломолочный напиток), оршад, ягурт (кислое молоко с сахаром, вареньем, гвоздикой и корицей), разнообразные фруктовые напитки, шербет, молоко, лимонад, кофе, чай и вода.

– Мороженое и оршад, – велела княгиня.

– Молочный пудинг из куриной грудки и лимонад, – определилась Дарья Андреевна.

– А я, пожалуй, ограничусь ягуртом и кофе, – проговорил Ардашев.

– Дон-дурма каймак, сумада, тавук гёксю, лимоната, айран, тюрк кахвеси, – диктовал Георгиос кабакджи, а затем обратился к гостям: – В Турции действуют мусульманские законы, согласно которым алкоголь продавать запрещено, но для вояжёров, в виде исключения, хозяин может предложить сухое белое и красное вино, коньяк и турецкую водку ракы. Чего желаете?

– Мать честная! – возмутилась вдова. – Обезьянок, значит, они вешали, потому что молиться, видите ли, им мартышки мешали, а тут водку предлагают? Фарисеи! Нет, мы с Дашенькой положительно отказываемся!

– Так это же только для гостей, мадам… контрабанда-с.

– Ой, только не надо мне сказки «Тысячи и одной ночи» рассказывать! Небось все эти усатые фески, что таращились на Дашеньку при входе, на тот момент уже не одну муху[74] урезали.

Проводник слегка улыбнулся, но промолчал.

– А я, пожалуй, попробую ракы.

– Зачем она вам, Клим Пантелеевич, она же как наша анисовая! – воскликнула старуха. – Тогда уж лучше коньяк… А впрочем, как хотите.

– Простите, сударь, а раньше вы ракы пробовали? – поинтересовался чичероне.

– Нет.

– Её не пьют как водку, а разбавляют водой один к двум или один к трём. Для начала лучше второй вариант. Ну и закусывать её надо бараньими мозгами. Их отваривают в подсоленной воде и подают с лимоном. Очень вкусно. Велите принести?

– Да, сделайте одолжение… Но и себе закажите что угодно. Пусть включат мне в счёт.

– Благодарю вас, сударь, – склонил голову в вежливом поклоне проводник и что-то сказал хозяину. Тот кивнул и с довольным лицом удалился.

– А вот скажите, любезный, – спросила княгиня Георгиоса, – почему в ресторане нет ни одной дамы?

– Турчанкам разрешается самостоятельно посещать только кладбище, баню и мечеть. Во все остальные места она может ходить только с гаремным евнухом или с мужем.

– И много ли жён в гареме у простых турок?

– Гарем – две-три жены – дорогое удовольствие. О большем количестве я и не говорю. Только богатый эфенди может его содержать. Но даже если у вас много денег, создать гарем из десяти женщин не просто. Во-первых, невольниц мало, а во-вторых, цены на них подскочили, как только султан ввёл закон о запрете работорговли. Теперь это делают тайно. Большим спросом пользуются похищенные русские барышни. Их до сих пор черкесы привозят на фелюгах из Трапезунда.

– Батюшки-светы! – взмахнула руками княгиня. – Что же это абреки никак не угомонятся?.. Война давно закончилась, а они опять разбоем промышляют?

Георгиос пожал плечами и, кивнув на пустой стол, сказал:

– Куверты[75] сейчас будут, а вот скатерти здесь не положены. Не волнуйтесь: мраморная столешница исключительно чистая.

– Ладно, мил человек, ступай, – велела княгиня. – Тебе тоже надо поесть.

Чичероне скрылся за дверью.

– Вы заметили, как он чисто говорит по-русски? Откуда родом этот грек? – озадачилась вдова.

– Мне он сказал, что до двадцати пяти лет жил в Таганроге и держал лавку, а потом, женившись, перебрался в Салоники, но там у него что-то не сложилось и вот теперь он здесь, – сообщил Клим.

– То-то и оно, уж больно он по-нашенски лопочет.

Вскоре принесли блюда, и началась неторопливая беседа. Клим отвечал на вопросы княгини, рассказывая о знойном ставропольском лете, пыльных дорогах и удалённости от моря.

– А вот была бы у вас река, как Волга или Дон, и всё бы наладилось, – мечтательно выговорила Дарья Андреевна, начав разделываться с рыбой. – Тогда и вокзал был бы не нужен, потому что пароходы бы ходили, да и жара переносилась бы легче. Вы уж простите меня великодушно, но любой российский город без железной дороги – дыра дырой. Пусть он даже и называется губернским.

– Зато Ставрополю не грозит наводнение. Он расположен на возвышенности. И перепад её настолько большой, что даже весна в разных частях города наступает по-разному. На Воробьёвке яблони ещё только-только собираются цвести, а на Ташле, находящейся в низине, соцветия уже раскрылись и радуют глаз. А насчёт вокзала – уверен, его скоро построят и железнодорожное полотно протянут. Этим летом мне пришлось из Петербурга в Казань добираться. Так вот железная дорога доходит только до Нижнего, а дальше пришлось плыть по Волге. А ведь Казань намного старше Ставрополя и население больше.

– Вот вернёмся домой и съездим на воды, в Кисловодск. Заграница нам уже надоела, и особенно европейцы с их подобострастной вежливостью, которая любого русского человека из себя выведет. Малахольные они какие-то, но, что у них не отнимешь, честные. Не все, конечно, но большинство, – разрезав кебаб, призналась старуха. – Буквально перед отъездом я вернулась в Петербург из имения, что под Лугой. Месяц там проторчала. Управляющий проворовался, моими векселями за карточный проигрыш с кредиторами рассчитывался. Скоро наглеца судить будут. Пойдёт на каторгу. Лишат негодника всех прав состояния. А ведь дворянин, отставной капитан… А вы, – вдова отложила вилку и воззрилась на Ардашева, – сказывали, что раскрыли какое-то страшное преступление в Ростове. Поделитесь секретом?

– Поверьте, уважаемая Мария Павловна, ничего интересного в том расследовании не было. Так, стечение обстоятельств и везение. – Клим пригубил из стакана ракы и, положив на вилку кусочек бараньего мозга, закусил.

– Зачем вы взялись за отыскание злодея? Ведь есть же полиция, судебные следователи…

– Они посчитали, что никакого убийства не было, а произошёл несчастный случай. Вот мне и пришлось доказывать обратное. К тому же покойный был другом моего отца. – Промокнув губы салфеткой, драгоман продолжил: – А вот в Ставрополе за неделю до моего отъезда отравили скрипача, хотя всё выглядело как заурядное самоубийство.

– Скрипача? То есть музыканта? – удивилась госпожа Бестужева.

– Да-да. Бедняга был первой скрипкой в театральном оркестре.

– Наверное, украли старинный инструмент?

– Скорее напротив. Оставили при нём похищенный ранее у известного ставропольского купца эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна». Но как раз перед этим сию работу тайно подменили копией.

– Вот это поворот! – покачала головой вдова.

– Но зачем же человека жизни лишать? – широко раскрыв от удивления большие глаза, возмутилась брюнетка.

– То ли чтобы избавиться от подлинного эскиза и прикончить вора, являющегося ещё и свидетелем участия художника в завладении рисунком, то ли второй вариант…

– И какой же? – заинтересовалась старуха.

– Чтобы убедить всех, что эта работа настоящая, хотя на самом деле это всего лишь вторая, мастерски выполненная копия. Ну и сообщника заодно убрать.

– И что же теперь будет?

– Судебный следователь отправил рисунок в Эрмитаж для проведения комиссионной экспертизы. Если выяснится, что это подлинник, то налицо первая озвученная мною гипотеза, а если определят обратное, то вторая. Кстати, я об этом узнаю.

– И как же?

– Купец Папасов обещал известить меня телеграммой в русское консульство в Каире.

– Ой, как интересно и даже немного страшно, – пробуя жаренного на углях паламута, призналась Дарья Андреевна.

После того как и с десертом было покончено, появился хозяин и робко протянул Климу счёт. Ардашев оставил одну золотую лиру, и кабакджи, чуть не подпрыгнув от радости, приложил руку ко лбу, рту, груди и проводил гостей до самого выхода. Вторая лира ушла Георгию и кучеру перед посадкой в шлюпку. Через десять минут утлое турецкое судёнышко пришвартовалось к пароходу, и два турка-амбала помогли княгине и Дарье Андреевне подняться на борт. Клим высыпал в руку каикджи две серебряные монеты и, поднявшись по забортному трапу, оказался на палубе. Ветер попытался сорвать с молодого человека котелок, но потерпел фиаско.

«Рюрик», огибая мыс Сарай-Бурну, вышел в Мраморное море и направился вдоль стамбульского берега. С правой стороны виднелись Семибашенный замок, Макрикей и Сан-Стефано, а слева – залив Изимида и Принцевы острова. Где-то вдали отливали серебром снежные вершины вифинского Олимпа. Впереди лежал скалистый остров Мармара. Солнце уже коснулось волн и озарило багровым светом пароход, державший курс на Дарданеллы.

Глава 13

На родине Гомера

Завтрак прошёл в оживлённых разговорах. Пассажиры делились впечатлениями от посещения Константинополя. Оказалось, что Дарданеллы прошли ночью, преодолев сто тридцать пять миль, и двухчасовую стоянку никто не заметил.

Цезарион Юрьевич Матецкий не умолкал, стараясь обратить на себя внимание Дарьи Андреевны. Но стоило последней прокомментировать его слова, как носитель фамилии польских князей сразу же начинал подобострастно поддакивать, всматриваясь в неотразимые глаза собеседницы. Ухаживания театрального декоратора были настолько откровенны и примитивны, что Клим, допив кофе, предпочёл выйти на палубу.

Зелёное море мерцало чешуёй волн. Где-то вдали показался убогий коричневый парус рыбацкой фелюги, а за ним ещё две утлые шебеки.

Ардашев хотел уже достать из портсигара папиросу, как вдруг услышал голос, доносившийся из-за палубных настроек:

– Что вы ко мне привязались? Что вам вообще от меня нужно?

– Я хочу, чтобы вы пояснили, почему в Египет отправились вы один, без вашего друга Несчастливцева? – раздался знакомый голос Ферапонта.

– Вы в своём уме? Как покойник может куда-то ехать?

– Что вам известно о краже рисунка Леонардо да Винчи у купца Папасова?

– То же самое, что и всем жителям Ставрополя, читавшим об этом в «Северном Кавказе».

– Я не понимаю, Псой Трифонович, зачем вы упорствуете, для чего отрицаете, что были осведомлены о готовящемся похищении рисунка да Винчи?

– Ага, кажется, я догадываюсь, что вам от меня нужно! Вы хотите, чтобы я признал себя соучастником кражи? Вы ненормальный? Я и ведать не ведал, что помощник регента хора и первая скрипка оркестра может на это пойти.

– Ладно, господин Бубело, а какова цель вашего визита в Египет?

– Пирамиды хочу посмотреть. А что, нельзя?

– Можно, конечно, но ведь раньше вы собирались в Египет вместе с Несчастливцевым, так?

– С чего вы взяли?

– С того, что у музыканта был путеводитель и закладка в нём лежала как раз на расписании рейсов прямой Александрийской линии, а дата нашего отплытия из Одессы была подчёркнута карандашом. Да и сам листочек не простой. Это ломбардный билет на сданный скрипачом зажим для денег, который после его смерти кто-то выкупил.

– Позвольте узнать, откуда вам это известно?

– Это вас не касается, – буркнул монах.

– Нет уж, нет уж, извольте ответить! Коли вы устраиваете мне допрос, то и я имею право поступать с вами также.

– Один мой друг, – иеродиакон замялся, – ну не так чтобы совсем уж друг, вернее сказать, приятель занимался расследованием смерти Несчастливцева по просьбе купца Папасова. Когда они осматривали комнату скрипача, то обнаружили там кой-какие вещички покойного, которыми не заинтересовалась полиция. Вот Ардашев их и купил у хозяев, в том числе и «Путеводитель РОПиТа».

– Ардашев? Гласный думы?

– Нет, это его сын. Он только что окончил Императорский университет и приехал ненадолго в Ставрополь.

– Что значит «ненадолго»?

– На несколько дней.

– И куда же он собирается потом?

– В Египет.

– Куда-куда?

– В Каир. Будет служить переводчиком в российском генеральном консульстве.

– Вы ещё скажите, что он плывёт вместе с нами, – усмехнулся Бубело.

– Совершенно верно. Клим Ардашев купил одноместную каюту первого класса на «Рюрике».

– Что?

– Да, не буду скрывать, я рассказывал ему о вас и о своих подозрениях. Так что вам лучше во всём сознаться. И душа облегчение получит, когда покаетесь. У преступников всегда так бывает. Я служил в церкви при тюремном замке и многого там наслушался от разных супостатов.

– И в чём же – чёрт вас подери! – я должен сознаться?

– В том, что именно вы уговорили Несчастливцева совершить кражу рисунка Леонардо да Винчи у господина Папасова, а когда скрипача стали подозревать в преступлении, вы испугались и, чтобы замести следы, отравили его клещевиной и подбросили ему рисунок, чтобы уголовное дело о краже закрыли.

– Ого! И записку предсмертную я написал, так что ли?

– А какая разница кто? Вы её с собой принесли, потому что ни бумага, ни чернила, ни перо не совпадают с теми, которые использовались при написании предсмертного послания.

– Это вам судебный следователь сказал?

– Нет, это мы с Ардашевым выяснили. Вы даже бутылку вина с собой прихватили, чтобы споить его и отравить. Видите, ваше преступление нам уже известно, и теперь вам будет легче сознаться. А Господь… Он любые грехи прощает. Главное, усердно молиться и…

– Неувязочка у вас, отец Ферапонт, – осклабившись, перебил собеседника Бубело, – покойный Роман Харитонович рисовать не умел, и с меня тоже художник никудышный. Так кто же тогда из нас подделку намалевал так, что Папасов не сразу её определил, а?

– Вот вы и попались! – довольно воскликнул монах. – Откуда вы знаете, что не сразу? Скрипач поведал?

– Нет, в газете написали, что он увидел копию после приезда из Казани. Нетрудно догадаться, что, оказавшись дома, он не раз в тот вечер проходил мимо эскиза, но фальшивки не заметил.

– Вы опять угодили в капкан, который сами себе и поставили, показав свою осведомлённость в расположении комнат особняка Папасова! А это уже доказательство!

– Какая несуразица! Я, как и другие горожане, однажды посетил выставку в доме Николая Христофоровича в день открытых дверей. Вы бы лучше обратили внимание на моего соседа по каюте, архитектора из столицы. Тёмная личность, всё отмалчивается, но раз он зодчий, значит, тушью и рейсфедером работать умеет. И ещё одного художника видел, который вечно торчит на палубе с альбомом и карандашом. Чем не убийцы и сподручники Романа Харитоновича?

– Вы в своих грехах сначала покайтесь!

Бубело щёлкнул крышкой карманных часов и выговорил:

– А пойдите-ка вы к бесу, отец Ферапонт. И побыстрее спускайтесь в свой крысиный трюм, пока я не пожаловался матросам, что третий класс пробрался на нашу палубу и клянчит подаяние. Кстати, глядя на вас, в это нетрудно поверить…

– Путь таких, как вы, вымощен людским горем, но в конце его – пропасть ада. Господь вас покарает, – проронил Ферапонт и застучал по палубе каблуками сапог.

«Что же ты наделал, Ферапонт! Птичка божья! Выболтал возможному злодею всё на свете. Знал бы я, что так будет, ничего бы тебе не рассказывал, – досадливо поморщился Клим собственным мыслям и закурил папиросу. – А этот господин не прост. Крепкий орешек. Но что следует из подслушанного диалога? Во-первых, Бубело что-то знает о смерти скрипача или о чём-то догадывается, во-вторых, ему известно, что Несчастливцев собирался в Александрию, но зачем? Отсюда вытекает третий вопрос: с какой целью Бубело отправился в Египет?»

Клим бросил папиросу за борт и направился в каюту. В полдень пароход прошёл Митилену. За обедом ничего необычного не произошло. За столом царила вежливая и ничем не примечательная беседа людей, успевших уже надоесть друг другу. А ровно в четыре часа ударил судовой колокол. Пассажиров пригласили в кают-компанию. Среди них Ардашев узнал и Бубело. Капитан сделал объявление:

– Дамы и господа, мы подходим к Смирне. Город стоит того, чтобы его осмотреть, но придётся ещё раз пройти турецкую таможню, так что не забывайте заграничные паспорта. Стоянка три часа, – объявил капитан. – Нам нужно запастись углём. Желающие могут добраться на сушу на каиках. Перевозчики, как всегда, просят серебро, но согласятся и на медь.

Ардашеву пришлось заглянуть в каюту и одеться. Он поднялся на палубу в котелке, лёгком пальто и с тростью. Взору открылись окрестности древнего города, известного бесчисленными сортами роз и восточными красавицами. Одноэтажные дома с черепичными крышами располагались уступами, спускаясь к воде. Над ними высились верхушки минаретов и башни старой, полуразрушенной Генуэзской крепости. Кипарисовые рощи, разбросанные по возвышенности, точно зелёные мазки художника, оживляли серую гору, нависшую над бухтой.

С шумом полетел в воду якорь с торчащими в стороны лапами. Заработал барабан брашпиля[76]. Вдогонку за ним понеслась в пучину и цепь. Но вскоре её бег замедлился – якорь упал на дно, и боцман повернул ручку стопора. Цепь замерла. «Рюрик» встал на рейд всего в ста саженях от набережной.

Мгновенно пароход окружили лодки. Клим заметил, что в одну из них собирается спуститься и Ферапонт. Туда же направился и Ардашев.

В утлом судёнышке набралось восемь человек. Все они были Климу незнакомы, потому что плыли третьим классом. Умостившись рядом с иеродиаконом, он поздоровался, а потом спросил:

– Как вам Константинополь?

Глядя на чаек, круживших над морем, монах задумался на миг, а потом сказал:

– Святых мест в городе около трёхсот пятидесяти. Все разве оглядишь? Церкви хоть и переделали в мечети, понастроив минаретов, но всё равно они остались православными. Во многих храмах сохранилась мозаика христианских святых. Видел Святую Софию, почтил память патриарха Афанасия II, павшего вместе с императором Константином во время защиты столицы от мусульман. Молился в храме Святого Иоанна Крестителя, посетил Мануилову обитель, общался с тамошними священниками. Большой город с великой историей. Жаль было мало времени. А вы, как я заметил, ухаживаете за дамой, сопровождающей свою пожилую родственницу?

– Я лишь исполнил их просьбу быть рядом во время осмотра Царьграда. Но поверьте, на судне и без меня достаточно кавалеров, готовых находиться подле неё ежеминутно. Мои шансы на роман с Дарьей Андреевной слишком малы. Да и по прибытии в Каир у меня появятся совсем другие заботы.

Лодка причалила к берегу, и Ардашев, невзирая на возмущение Ферапонта, расплатился с каикджи за двоих.

Таможня – невзрачное деревянное здание – смотрело окнами на набережную. В сопровождении каваса пассажиры проследовали к жандармам, стучавшим печатями в паспортах, точно молоточками дуэльных пистолетов, забивающих в дуло заряды.

Набережная, вымощенная широкими плитами, протянулась почти на четыре версты. Смирна, как и любой восточный город, пахла пряностями и розами, продолжавшими цвести, будто и не было никакой осени. На каждом шагу встречались фруктовые деревья. Некоторые уже сбросили плоды, а другие их ещё не успели потерять. Инжир, хурма, гранат и айва росли прямо на улицах, как в России встречаются на бульварах берёзы, клёны и тополя. Грозди винограда поздних сортов свисали с заборов, натягивая лозу, как тетиву лука. Апельсиновые деревья гнулись к земле, ожидая, когда их освободят от спелой тяжести. Казалось, что жители настолько пресыщены дарами природы, что им нет никакого дела до сбора урожая. Аромат кофе, кардамона и ванили струился из кофеен и булочных. На перекрёстках можно было напиться воды, припав губами к небольшим фонтанчикам, устроенным у бассейнов. Лавочники, сидевшие на низких табуретах, лениво зазывали вояжёров купить ковры, отведать баранины или выпить кофе с восточными сладостями. Тут не было докучливых нищих, бегущих за каждым туристом с протянутой рукой. Размеренная жизнь Смирны – древнего греческого полиса – отличалась от суетливого Константинополя, где каждый встречный турок жаждал получить от европейца «бакшиш» только за то, что приезжий ходит по городу, завоёванному османами четыре с лишним века назад.

– А куда мы идём? – спросил Ферапонт.

– Говорят, во всех восточных городах дороги ведут на базар.

– Мне базар не нужен. В Смирне семь греческих церквей. Я бы в них помолился за апостола Поликарпа, бывшего епископом Смирнской церкви, которого пытались сжечь заживо за веру, но пламя нависало над ним и не жгло. Увидев это чудо, палачи закололи его копьями. Но неожиданно для злодеев из груди мученика вылетел голубь и кровь, покинувшая тело блаженного, затушила пламя.

– Давайте вернёмся к нашему предполагаемому злодею – господину Бубело. Вам удалось с ним пообщаться?

– Так, совсем немного.

– И каков результат?

– Он отказался признаться в убийстве Несчастливцева.

– Да? – наигранно спросил Ардашев. – И это вас удивляет?

– Ещё бы! – Муха-бородавка вновь запрыгала на правом кончике носа иеродиакона, и он процитировал: – «Если мы признаёмся в своих грехах, Бог простит нам грехи и очистит нас от любой неправедности, потому что Он верен и праведен». Неужели вам это не понятно?

– Ещё как понятно! Но дело, видите ли, в том, что убийцы, как правило, не признаются в содеянном уже тысячи лет. И я не понимаю, почему вы решили, что Бубело, если он преступник, должен поступить иначе. На что вы рассчитывали, задав ему столь прямолинейный вопрос? Не сочтите за труд, перескажите мне ваш с ним разговор.

– А почему я должен вам что-то пересказывать? Не много ли вы о себе возомнили? Я уже говорил вам, что самолично отыщу убийцу Несчастливцева. И поверьте – я это сделаю. Бубело не уйдёт от наказания. И оставьте меня наконец-то в покое. Что вы всё время за мной ходите? – глядя в сторону, зло выговорил Ферапонт.

– Помнится, мы были друзьями…

– Да, когда-то были, но София Миловзорова всё равно выбрала вас, а не меня… Но даже если бы она не сбежала от мужа, а была бы свободной, её выбор был бы таким же, – затряс головой монах. – Такие, как вы, самоуверенные и надменные умники, всегда выходят победителями над теми, кто скромнее, добрее и, возможно, не так безупречно образован, потому что на медные деньги учен.

– Ну вот, – грустно проговорил Клим, – и объяснились. Не смею больше вам надоедать.

Ардашев зашагал по набережной, выбрасывая вперёд трость. Он добрался до старого базара Безестен и, почти не торгуясь, за пять золотых лир купил зачем-то дуэльный гарнитур 1830 года из красного дерева с парой капсюльных пистолетов австрийского мастера Карла Пико. А потом Клим пил кофе и с удивлением заметил, что местные турки опустошают чашки вместе с осадком, который называют фуси. Он прогулялся до знаменитого Караванного моста, состоящего всего из одной арки и выстроенного из камня золотистого цвета. В былые времена через эту переправу вереницей тянулись в Европу караваны верблюдов, лошадей и ослов с азиатскими товарами. Под сводом этого сооружения бежала не пересохшая до сих пор речушка Мелес, на берегах которой, как поведал один грек, любил гулять и слагать поэмы уроженец Смирны – великий Гомер. По названию этой реки он и получил прозвище Мелесского. Климу хотелось ещё посмотреть развалины древнего греческого театра и ристалища, где был замучен святой Поликарп, но пора было возвращаться в порт. До отправления парохода оставалось не более часа.

Вскоре «Рюрик» покинул Смирну, оставив в багровом от заката небе бесформенную угольную кляксу, тянущуюся дымной ниткой вверх.

Глава 14

Пропавший пассажир

I

Клима разбудил настойчивый стук, нахально проникший в его спящее сознание как раз в тот сладостный момент, когда Дарья Андреевна, гулявшая с ним по берегу тёплого Средиземного моря, наконец-то приблизила к нему свои страстные, будто перевязанные бантиком губы… Но тарабанили в дверь настырно и, видимо, давно. Так стучат полицейские, жандармы и обманутые мужья, заставшие врасплох жену с любовником в какой-нибудь дешёвой гостинице на городской окраине. Ардашев поднялся с постели, протёр глаза и, находясь в исподнем, слегка приоткрыл дверь.

Прямо перед носом выросли старший помощник капитана и матрос, прятавшийся за его спиной.

– Простите, сударь, – сказал пришелец. – Мы ищем пассажира второго класса. В течение ночи он так и не вернулся в свою каюту. Об этом утром сообщил его сосед. Позвольте узнать, вы один?

– Да, если угодно, можете пройти и убедиться в этом.

– Пропавший господин вчера вечером выпил лишнего и едва держался на ногах. Вот мы и подумали, что он мог напроситься к кому-нибудь в гости и там заснуть.

– У меня никого нет. А как фамилия этого человека?

– Бубело Псой Трифонович.

Клим замер от неожиданности, а потом изрёк:

– Он мой земляк. Подождите минуту. Я оденусь и помогу его отыскать.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, сударь. А мы пока справимся у остальных пассажиров.

Через минуту Ардашев был готов к поиску. Обращаясь к старпому, он спросил:

– А другие места парохода вы осмотрели?

– Пока нет.

– Так, может быть, вы продолжите ходить по каютам и служебным помещениям, а я гляну там, где находится третий класс? Правда, для этого нужен ключ. Капитан как-то уже давал мне его.

– Вы правы. Корабль большой, и в нём много всяких закоулков, – протягивая ключ, согласился помощник капитана. – Только верните потом.

– Обязательно, – пообещал Ардашев, направляясь к двери, отделяющей палубу от трюма.

Замок повернулся, и Клим увидел коридор, ведущий в другую сторону – туда, где раздавался шум работающих двигателей. Сделав всего три шага, он задел ногой какой-то металлический предмет. Ардашев поднял его и поднёс к глазам. В тусклом свете масляной лампы он различил ту самую золотую клипсу для ассигнаций в виде скрипки с рубином. Даже в сумраке камень играл гранями. «Откуда здесь эта штуковина? – пронеслось в голове у него. – А может, Бубело её и выронил?»

Он убрал находку в карман и вдруг обратил внимание на приоткрытую металлическую дверь, точно замурованную в стене. Драгоман толкнул её, и шум работающих паровых машин ворвался в коридор. За ней была пустота. Дверь являлась частью стены бункера, в который ссыпали уголь, и предназначалась для боковой прочистки шахты в случае образования затора. Вверху виднелась обратная сторона задраенного палубного люка. Через него твёрдое топливо и загружалось в пароход.

Взглянув вниз, Клим вдруг различил человека, лежавшего на чёрной угольной куче с неестественно подвёрнутой ногой и раскинутыми в стороны руками. Он находился всего в нескольких метрах. «Похоже, это и есть пропавший пассажир Бубело», – пронеслось в голове у молодого дипломата. Догадка подтвердилась сразу, как только Ардашев спустился к котлу-топке машинного отделения, а затем вскарабкался на угольную пирамиду, обнесённую снизу досками.

Ледяные глаза хозяина москательной лавки и хориста Казанского собора, уставившиеся в потолок, свидетельствовали о самом худшем предположении. Острый кусок антрацита пробил затылок несчастному так глубоко, что мозговая жидкость уже успела подёрнуться плёнкой и присохнуть. «Вне всякого сомнения, смерть наступила часов восемь – десять назад», – мысленно рассудил Клим, вытирая испачканные чёрной пылью руки о белый платок.

Расспрошенные им машинист и два кочегара пояснили, что поскольку человек упал сверху, то они, находясь внизу у топок, не могли заметить его лежавшим на самой вершине угольной ямы.

Ардашев немедленно сообщил капитану о случившемся. На место происшествия прибыл судовой врач, который также предположил, что смерть Бубело наступила вчера поздно вечером и явилась результатом падения сверху и повреждения затылочной части черепа каменным углём.

На труп накинули простынь. Два матроса, пронеся носилки через палубу, опустели тело в цинковый гроб, который хранился для подобных случаев в соседней с ледником кладовке.

Добрянский закурил папиросу и спросил у Клима:

– Откуда покойный, не знаете?

– Из Ставрополя губернского.

– Вы в этом уверены?

– В третьем классе путешествует мой знакомый иеродиакон Ферапонт Благонравов, он знал господина Бубело лично.

– Это вы к нему ходили, когда брали у меня ключ?

– Да.

– Он паломник?

– Нет. Его отправили в Каир в помощь епископу церкви Святого Николая.

– В Пирее мы передадим тело агенту РОПиТа. Согласно расписанию, он определит дату отправки и попутный пароход. Там же отобьют телеграмму родственникам, чтобы они были готовы принять покойного по прибытии судна в Одессу, поэтому мне нужен ставропольский адрес этого несчастного пассажира.

– Ферапонт говорил мне, что Бубело содержал москательную лавку на Нижнем рынке нашего города. Я не уверен, что он знает точный адрес усопшего. Надёжнее будет послать телеграмму в полицейское управление Ставрополя и попросить их уведомить родственников о прибытии гроба.

– Вы правы, так будет лучше, – бросив в море окурок, выговорил капитан. – Благодарю вас за помощь.

– Сергей Васильевич, я хотел бы вам кое-что объяснить.

– Я вас слушаю.

– Видите ли, мне кажется, покойный умер не своей смертью. Его убили. И преступник находится на пароходе.

– Что-что? – раскрыл от удивления рот Добрянский.

Ардашеву пришлось не только показать найденный на полу зажим для денег, но и поведать капитану всю историю, связанную с похищением эскиза Леонардо да Винчи, отравлением Несчастливцева, обнаружением у него путеводителя, исчезновением из ломбарда золотого зажима в виде скрипки и появлением Бубело – друга покойного скрипача. Не обошлось и без передачи случайно услышанного разговора между Ферапонтом и покойным.

Выслушав внимательно Клима, старый капитан спросил:

– А почему вы считаете, что его обязательно толкнули? Он же был пьян и мог сам свалиться, если дверь, обычно закрытую, кто-то приоткрыл, ведь так?

– Тогда бы он упал вместе с клипсой. А, судя по всему, он держал её в руках перед собой и что-то говорил. А когда его толкнули, он выронил её, чтобы ухватиться за края угольного бункера, но не успел. Возможно, и судно поднялось на волне в этот момент, и он неминуемо сорвался вниз.

– Не исключено. Вы считаете, что Бубело, подозревая убийцу скрипача, начал его шантажировать?

– Думаю, да. Иначе зачем ему было отправляться в Египет? На пароходе проще вытягивать деньги. Преступнику бежать некуда. Вокруг море. А если поведать капитану историю об убийстве музыканта, то злоумышленника непременно арестуют, чтобы потом передать российским властям. К тому же если вымогательство удастся, то, получив от убийцы кругленькую сумму, можно сойти в Константинополе, Дарданеллах, Смирне или Пирее. В то же время ничто не мешает насладиться красотами Александрии, Каира или долины Нила и только потом вернуться домой. А можно вообще колесить по свету, пока позволяют финансы. Таким образом, выражаясь шахматным языком, у шантажиста сколько угодно комбинаций, а вот у злодея, прикончившего скрипача, позиция аховая. Ему не остаётся ничего другого, как прикончить шантажиста.

– Единственным доказательством, связывающим события в Ставрополе и на корабле, является золотая клипса, найденная вами на полу, так?

– Не совсем. Есть ещё и «Путеводитель РОПиТа» Несчастливцева с помеченной датой отплытия нашего парохода. Он, кстати, лежит в моей каюте.

– Послушайте, Клим Пантелеевич, но если сие ювелирное изделие принадлежало покойному, то вы обязаны вернуть его мне, а я в свою очередь должен передать её родственникам убитого, верно?

– Мы точно не знаем, чьё оно. Дело в том, что от даты отравления скрипача до выкупа этой дорогой безделушки прошло несколько дней. А значит, и то и другое мог сделать преступник, остановившись в нашем городе на некоторое время.

– Так давайте по прибытии в Пирей отобьём телеграммы в ставропольский ломбард и полицейское управление. И пусть они ответят нашему агенту в Александрии, кто приобрёл клипсу, и тогда станет ясно, кто её потерял! Капитан корабля – такая же власть на судне, как и полиция на суше, и они не посмеют отказать. В этом случае мы узнаем фамилию убийцы не только музыканта, но и Бубело. А я тем временем задержу высадку пассажиров в Александрии до получения ответной телеграммы из Ставрополя. А после того как всё прояснится, мы вызовем русского консула, объясним ему, что да как произошло, потом арестуем душегуба, чья фамилия будет указана в депеше, и повезём его обратно в Одессу.

– Но если клипсу выкупил, например, декоратор Матецкий, или археологический рисовальщик Сарновский, или учёный Батищев, то как это докажет участие любого из них в двух смертоубийствах, одно из которых произошло в Ставрополе, а второе – падение в угольную яму – на пароходе? А последнее происшествие больше похоже на несчастный случай. Присяжные оправдают подсудимого в два счёта, после чего тот подаст иск на РОПиТ, потребовав компенсации как за незаконное содержание взаперти, так и за душевные страдания и, несомненно, выиграет дело. А потом Русское общество пароходства и торговли в регрессном порядке взыщет свой убыток и судебные издержки непосредственно с вас. Перспектива с арестом лица, упомянутого в ответе, как видите, далеко не радужная.

– И что же? Мы будем всего бояться, сидеть и ждать, пока убийца совершит новое преступление? – всплеснул руками капитан.

– Нет, конечно. Первая часть вашего предложения об отправке телеграммы в Ставрополь – отличная идея. Только не надо никого раньше времени арестовывать. Для этого нужны веские улики.

– Хотел бы я знать, откуда они возьмутся. Но ладно, я вас послушаю, отошлю две телеграммы, а там видно будет. – Он задумался и вдруг спросил: – А что, если этот Бубело и прикончил скрипача, а потом, зная, что начато расследование, испугался и решил сбежать из России, а вчера он изрядно набрался и, оступившись, свалился в угольную яму?

– Бубело не умеет рисовать, следовательно, он не мог быть сподручником кражи рисунка Леонардо да Винчи, а значит, и убийцей Несчастливцева.

– Как же всё запутано!

– Так всегда бывает на начальном этапе расследования.

– Вы рассуждаете как полицейский.

– Я окончил два курса факультета правоведения Императорского университета, и кой-какие юридические познания у меня остались.

– То-то я смотрю вы, как в пасьянсе, разложили ситуацию с исками и судом.

– А вы не могли бы дать мне список всех пассажиров судна? Если первый и второй классы на виду, то в отношении третьего я нахожусь в полном неведении.

– Хорошо, я попрошу, чтобы старпом переписал его и принёс вам копию. Но это будет уже после отплытия из Пирея.

– Прекрасно, но есть ещё одна просьба: мне надобно осмотреть чемодан покойного. А вдруг в нём эскиз Леонардо да Винчи?

– Резонно. Вам сейчас же его принесут. Я распоряжусь.

– Благодарю.

– Однако у меня на языке крутится один неприятный вопросец… Допустим, ваше предположение верно и Бубело был убит. Скажите, кто может оказаться следующей жертвой душегуба?

– Если рассуждать логически, то это могу быть я или отец Ферапонт, поскольку велика вероятность, что Бубело после разговора с иеродиаконом попытался припугнуть убийцу тем, что мы догадываемся о виновнике смерти Несчастливцева, и хорист при желании может обратить наши подозрения в реальное обвинение.

– Спасибо, утешили, Клим Пантелеевич. Мне только не хватает ещё двух трупов, особливо из командированных. Российский консул и каирский архиерей очень «обрадуются», узнав, что драгоман и иеродиакон отправились на суд Божий именно с борта «Рюрика», – с тяжёлым вздохом выговорил капитан, а потом вынул новую папиросу, закурил и заявил: – Тогда слушайте моё распоряжение: я переселяю вас и монаха Феофила…

– Ферапонта…

– Да… переселяю его и вас в пустующую двухместную каюту второго класса. Но вы не волнуйтесь. Питаться вы будете по первому классу. Считайте, что вашему монашествующему другу крупно повезло. Теперь ему не придётся с утра до вечера хлебать щи и давиться кашей на бараньем жиру. Ну и казарменных условий проживания у него тоже теперь не будет.

– Простите, Сергей Васильевич, но я купил одноместную каюту не для того, чтобы у меня над ухом раздавался чей-то храп. Я останусь на прежнем месте, а уж с отцом Ферапонтом решайте как хотите. Откровенно говоря, я не вижу смысла в переселениях. Кто знает, среди каких пассажиров едет убийца?

– С вами трудно спорить. Ладно, я всё оставлю по-прежнему, но не сочтите за труд, предупредите вашего приятеля об опасности. Пусть соблюдает осторожность. – Капитан протянул ключ от двери к трюму третьего класса.

– Хорошо. А до Пирея далеко?

– Между Смирной и Пиреем двести одиннадцать с половиной миль, сиречь сутки ходу. Половину пути мы уже преодолели и в два пополудни зайдём в порт… Что ж, мне пора в рубку.

– А мне в каюту. Буду ждать чемодан для осмотра.

Капитан понимающе кивнул.

Багаж покойного хориста матрос принёс через пять минут. Ардашеву в прямом смысле пришлось копаться в чужом белье. Чувство брезгливости не покидало его до тех пор, пока он не закрыл чемодан и тщательно не вымыл руки. Ничего подозрительного, связанного с рисунком Леонардо да Винчи, он не обнаружил.

Клим вынул из кармана клипсу-скрипку и принялся рассматривать дорогую безделушку, будто ожидая от неё правдивого рассказа о том, что же на самом деле произошло вечером второго дня на пароходе.

II

Ардашев застал Ферапонта лежащим на деревянных нарах, покрытых соломенным матрасом и постельным бельём. Подложив руки под голову, он смотрел в потолок.

– Здравствуйте, Ферапонт.

Монах подскочил и, уставившись на вошедшего друга узенькими глазками, спросил:

– А вы по какому поводу изволили пожаловать, Клим Пантелеевич?

– О! Климом Пантелеевичем меня уже кличете – большой прогресс! – недовольно поморщился Ардашев и спросил: – Вы осведомлены о происшествии на пароходе?

– Вы имеете в виду несчастный случай с Бубело?

– Да.

– Все только его и обсуждают. Напился, оступился и погиб ни за понюшку табаку.

– Вас это не настораживает?

– В каком смысле?

– В прямом.

– Помилуйте, а что здесь удивительного? Царь Небесный покарал убийцу Несчастливцева. Жаль, что я не успел доказать его вину. Но что поделаешь, так угодно Всевышнему. По всем вероятиям, грех смертоубийства не давал ему покоя, вот он и напился и, облокотившись на плохо закрытую дверцу, свалился вниз. Я был там и всё осмотрел.

– О! Не ожидал.

– Да. Я и с кочегарами поговорил и с машинистом. Но дело в другом. Я вот сейчас лежал и думал: а ведь душегуб – тоже человек, созданный изначально по образу и подобию Божьему, так?

– Верно.

– А значит, и он достоин христианского погребения, а разве в солёной воде похоронишь? Нет. Вот и печалюсь.

Клим сунул руку в карман сюртука и, разжав ладонь, продемонстрировал золотой зажим для купюр с большим рубином.

– Видите? Это та самая золотая клипса в виде скрипки, которую Несчастливцев сдал в ломбард, а после его смерти кто-то её выкупил.

– Откуда она у вас? – вздрогнул от удивления иеродиакон.

– Я наткнулся на эту безделицу в коридоре, у боковой двери угольного бункера, в которую, как я полагаю, и толкнули Бубело.

– Вы хотите сказать, что его убили?

– Пока это лишь моё предположение.

– Позволите?

– Да, конечно. – Ардашев передал предмет собеседнику.

Оглядев золотую вещицу восхищённым взглядом, Ферапонт вернул её Климу.

– Выходит, Бубело её и выкупил?

– Не знаю. По прибытии в Пирей капитан, которому я поведал все перипетии истории с пропажей эскиза да Винчи и убийством скрипача, пошлёт телеграмму в ставропольский ломбард и полицейское управление. А уже в Александрии мы получим ответ, кто именно её приобрёл.

– И что это даст?

– Если это всё-таки Бубело, то тогда наше расследование заходит в тупик и шансов найти преступника почти не остаётся, потому что покойный хорист Казанского собора был единственной ниточкой, которая могла привести нас к убийце скрипача. А вот если клипсу выкупил другой человек, находящийся в данный момент на «Рюрике», то у нас будут основания задать ему два вопроса: с какой целью он приезжал в Ставрополь? И где этот субъект находился в день смерти оркестранта? От его ответов будет зависеть многое. Если станет ясно, что допрашиваемый юлит и врёт, то капитан вправе его временно задержать. По прибытии в Одессу он передаст подозреваемого в полицию. А уж дальше ставропольские сыщики пусть сами выясняют, где он останавливался, с кем общался и был ли знаком с Несчастливцевым. Несомненно, появятся новые свидетели, прямые и косвенные улики, которые помогут судебному следователю закончить не только дело по убийству музыканта, но и разобраться с похищением эскиза великого флорентийца.

– И что же вы собираетесь делать дальше?

– Прежде всего, я должен признать, что нам с вами угрожает опасность.

– Это от кого же? – недоверчиво вскинул голову собеседник.

– От того самого злодея, убившего оркестранта.

– Но мы-то с вами причём?

– Перед прибытием парохода в Смирну я поднялся на палубу и до меня донёсся ваш разговор с теперь уже покойным хористом. Поскольку вы упоминали моё имя, то я счёл возможным дослушать вашу беседу до конца. Я не собираюсь вам её пересказывать, но, как вы помните, в весьма короткий промежуток времени вы умудрились выболтать Бубело всё, что я вам ранее поведал. И он, по всей видимости, уже предпринял попытку шантажа убийцы Несчастливцева. Для того чтобы показать серьёзность своих намерений, хорист мог упомянуть вас и меня как потенциальных разоблачителей преступника. Вполне естественно, что в сложившейся ситуации злоумышленник постарается избавиться от тех, кто может его вывести на чистую воду. И ещё, как вам удалось оказаться там, где третьему классу быть не положено?

– Матрос, приносивший еду, не смог отказать мне покинуть трюм и оставил дверь открытой. На моё счастье, я сразу повстречал хориста и решил убедить его признать вину в отравлении своего друга. Теперь совершенно ясно, что убийца Несчастливцева – другой человек, а не Бубело. Но всё равно я найду преступника раньше вас и заставлю грешника каяться. Никакой суд мне не понадобится. Он не отвертится и признает вину. У меня уже есть соображения на этот счёт, и я доведу расследование до конца, но вы… – Ферапонт уничтожающе оглядел Ардашева с ног до головы и проронил презрительно: – Как вы могли позволить себе подслушивать чужие разговоры? Неужто вам не совестно, Клим Пантелеевич? Где же ваше джентльменство, которым вы так любите щеголять, упоминая дюжину преступлений, раскрытых вами в Туманном Альбионе[77], а?

– Ферапонт, вы намеренно хотите меня обидеть? Но зачем? Софии уже нет в живых. По-вашему, мне не надо было её разоблачать? А что касается опасности для вашей жизни, то она, поверьте, существует. И я нахожусь здесь лишь с одной целью – предупредить вас об этой угрозе. Нам нечего с вами делить.

– Я с вами согласен. И спасибо за предупреждение. Но у меня будет к вам одна просьба: вы не могли бы мне дать список пассажиров первого и второго классов?

– Хотите погадать на кофейной гуще?

– А почему бы и нет?

– Хорошо. Я принесу его вам.

– Благодарю вас. И не держите на меня зла, – выговорил Ферапонт и протянул руку. Ардашев, пожав её, покинул трюм. Уже в своей каюте он переписал фамилии вояжёров на другой лист и снова вернулся к другу. Ферапонт настолько углубился в чтение списка, что не заметил, как Клим ушёл.

Судовой колокол звонким и долгим ударом позвал первый класс обедать. За столом только и говорили о покойнике. Кто-то вспоминал, что усопший вчера здорово набрался и, уверяя всех, что у него неаполитанский баритон, пытался петь, чем вызвал у окружающих улыбку. Другие, наоборот, пьяным его не видели и считали, что это был воспитанный и тихий человек, проводивший большую часть времени в каюте за чтением. Ардашев молча ел и внимательно слушал присутствующих, взвешивая каждое сказанное ими слово. Список подозреваемых и списком-то пока нельзя было назвать. На роль супостата претендовали пока только два кандидата. На первом месте, естественно, был археологический рисовальщик Фауст Иосифович Сарновский, торчащий всё время на юте с блокнотом и карандашом. Его ухаживания за Дарьей Андреевной начались с того, что он изобразил её портрет в виде лебёдушки, взмывшей над морем. Старуха была в восторге, а сама красавица, опустив смущённо глаза, поблагодарила воздыхателя и тотчас отнесла рисунок в каюту. К столу она больше не воротилась. Второе место на пьедестале подозреваемых по праву принадлежало декоратору театра Ростова-на-Дону Цезариону Юрьевичу Матецкому. Последний не носил с собой ни бумаги, ни холста, но, как следовало из его разговоров, успел проучиться три года в Императорской академии художеств, но потом покинул её, не имея возможности оплачивать обучение. Однако его работа «Смерть святого Иакова» так тронула ростовского папиросного воротилу, что он велел разыскать художника и пригласить в ростовский театр служить декоратором. Предложение было денежное, и Цезарион Юрьевич его принял, о чём нисколько не жалеет. И вот теперь благодаря тому же Владимиру Ивановичу Асмолову и грядущей премьере «Прекрасной Аиды» он через несколько дней увидит берег Александрии. Третьим претендентом на роль душегуба был сосед уже покойного Бубело по каюте, архитектор из Санкт-Петербурга. Наверняка у него хватит навыков, чтобы выполнить копию знаменитого эскиза. Все остальные кисть в руках не держали, понятия о палитре, композиции и перспективе не имели и потому подделать великого Леонардо да Винчи не могли. Только вот эти трое по своему внешнему виду как-то не дотягивали до планки, которой меряют хладнокровных убийц. Слишком уж интеллигенты и тщедушны. Хотя если верить Достоевскому, то именно такие субчики и есть самые настоящие раскольниковы. Кстати, покойный Бубело хоть внешне и не походил на душегуба, но вёл себя с Ферапонтом довольно нагло и самоуверенно… А третий класс? А экипаж и обслуга? Разве преступник не может быть среди них? А что, если вся эта преступная шайка состояла из трёх человек: Несчастливцев, Бубело и ещё кто-то? И этот последний уговорил хориста отравить скрипача, а потом и прикончил самого Бубело? И теперь он и есть единственный обладатель «Мученичества святого Себастьяна». Тогда выходит, что Папасову вернули ещё одну подделку и художник написал две фальшивки. Но так это на самом деле или нет, станет известно лишь после заключения экспертизы в Петербурге. «А почему я решил, что сообщник должен был быть обязательно художником? – мысленно задался вопросом Ардашев. – Да, самому директору театра Блинохватову, учёному Батищеву, банковскому служащему Хачикяну, наверное, не по силам создавать копии великого флорентийца, но каждый из них мог заказать подделку у какого-нибудь мастера пера и туши. Но в этом случае всегда есть риск, что художник, узнав о краже и подмене работы из газет, может явиться в полицию. Тогда получается, что теоретически в круг подозреваемых входят почти все присутствующие на пароходе… Чертовщина какая-то… Я в полном тупике».

– Простите, сударь, вам принести ещё кофе? Вы пьёте из пустой чашки, – услышал Ардашев и поднял глаза. Рядом с ним стоял официант. Остальные места за столом опустели.

– Нет-нет, благодарю, – убирая салфетку, проронил Клим и покинул ресторан. А через час вновь ударил судовой колокол: «Рюрик» входил в бухту Пирея, расположенную в глубине Саронического залива.

Глава 15

Пирей и Афины

Виднелся берег отдалённый,

И зелень лавров и олив,

И, белой пеной окаймлённый,

Лениво плещущий залив.

А. К. Толстой

Корабельный градусник остановился на двадцатом делении по Реомюру[78], и вся беспечная путешествующая публика высыпала на палубу в летних одеждах, прибережённых для Египта. Ардашев стоял в лёгком сюртуке и курил, глядя, как пароход входит в укромную бухту, защищённую не только самой природой, но и двумя волнорезами. Море приняло цвет разбавленной синьки и почти не отличалось от неба. Солнечные лучи пронизывали прозрачную поверхность волн так глубоко, что, казалось, доставали дна. Слева и справа из воды выросли скалы, а между ними прорисовывались белые домики, спускавшиеся уступами к бухте. На севере и востоке виднелись горы, поросшие сосновыми лесами, а песчаная южная часть плавно сходила к воде.

Порт Пирей, как и одноимённый город, находился от Афин совсем рядом – в четырёх верстах по прямой, в десяти по шоссе и в двенадцати по железной дороге. Население Пирея насчитывало всего семьдесят пять тысяч жителей – в два с половиной раза меньше, чем в столице. В Афины ходили экипажи, конки и паровой трамвай[79].

Капитан предупредил пассажиров, что стоянка продлится только четыре часа и вечером судно покинет порт.

Матросы вынесли на палубу цинковый гроб Бубело и чемодан. Пассажиры притихли и отчего-то стали перешёптываться как на похоронах, но за спиной Ардашева мужской голос проронил:

– Жизнь скоротечна и может оборваться в любую минуту.

Клим повернулся. Рядом с ним стоял тощий и высокий человек лет сорока пяти, с бритым подбородком и такими же аккуратными усиками, постриженными над верхней губой, как у Ардашева. Он был в канотье и сером костюме с галстуком. В руках незнакомец держал трость с круглой ручкой из слоновой кости.

– Простите, не имею чести быть знакомым, – выговорил молодой дипломат.

– Стадницкий… Юрий Савельевич, архитектор.

– Ардашев Клим Пантелеевич, переводчик.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Я жил с почившим в одной каюте. Спокойный был человек, но в тот вечер отчего-то набрался. Он то пел, то молчал, казалось, что какой-то груз лежал у него на душе. Так вот… – архитектор подозрительно сощурился, – он несколько раз произнёс вашу фамилию. Вы были с ним знакомы?

– Нет, но, как выяснилось, мы оба из Ставрополя.

– Псой Трифонович всё порывался мне что-то рассказать, но так и не решился. И вот тут произошёл этот несчастный случай. Кто бы мог подумать?

– Скажите, а в связи с чем он произносил мою фамилию?

– Он просто сказал тогда задумчиво: «Ардашев, Ардашев…» – и всё. Как я понял, он с кем-то собирался встретиться. А это были не вы?

– Нет.

– Вы верите в судьбу?

– Отчасти.

– Вот так бегаешь за чином, – философически заметил Стадницкий, – добиваешься мало-мальски приличного жалованья, покупаешь дом, обставляешь его мебелью. У тебя появляется семья, и ты строишь уйму планов. Но там наверху, – он указал пальцем в небо, – уже кто-то за тебя всё решил. И прилетели архангелы и забрали твою душу. И осталась лишь телесная оболочка в гробу да чемодан с бельём. Больше ничего нет! И душе твоей уже не нужны ни хоромы, ни скарб, ни красавица жена, которая скоро о тебе забудет и разделит ложе с другим… Иногда, правда, вздохнут дети, вспоминая, как ты катал их на шее.

– Картину вы нарисовали, прямо скажем, невесёлую. Случаем, живописью не увлекаетесь?

– Малюю чуть-чуть, если честно. Но так, для души, не для продажи. Люблю акварель.

– А мне Бог не дал умения работать кистью… А вы, смотрю, один путешествуете?

– Пять лет назад моя жена погибла в железнодорожной катастрофе, сын вырос. Служит под Киевом, поручик. Письма пишет редко. Умру – и на похороны не приедет.

– А в Египет вас почему потянуло?

– Там тепло. Врачи посоветовали, говорят, у меня есть риск заболевания чахотки. А я ещё пожить хочу.

– Скажите, Юрий Савельевич, а покойный не называл фамилию того, с кем собирался встречаться?

– Только вас и упоминал. Вы уж не обессудьте, но я счёл своим долгом сообщить об этом капитану.

– И что он?

– Выслушал молча и поблагодарил за обращение.

– А Бубело не рассказывал вам, для чего он плывёт в Египет?

– Я поинтересовался у него на этот счёт, но он что-то пролепетал про фараонов и пирамиды. Послушайте, а что это вы меня так подробно расспрашиваете?

– Я подозреваю, что его могли убить.

– Убить?

– Да.

– Но кто?

– Любой из наших пассажиров. Скорее всего, его толкнули в грудь и он, упав на угольную кучу, пробил голову.

– И что же получается? Убийца сейчас среди нас?

– По всей видимости.

– Ага, значит, я первый подозреваемый, раз с ним жил?

– Вы абсолютно правы.

– Но у меня есть алиби. Я был в каюте и весь вечер читал книгу, пока он куролесил.

– Кто это может подтвердить?

– К сожалению, никто.

– Значит, у вас нет алиби.

– А моего честного слова разве не достаточно?

– Нет.

– Послушайте, а ведь и вы могли убить господина Бубело?

– Тогда бы мне не было смысла показывать его труп. Тело нашли бы не сразу. Подумали бы, что он, будучи пьяным, свалился за борт. Я первый его обнаружил, – спокойно парировал Клим.

– И что с того? Поиски ведь начались раньше. И вам, если представить, что вы убийца, как раз и было выгодно его отыскать и тем самым отвезти от себя подозрение. Кстати, а у вас алиби есть?

– Нет.

– А с капитаном вы общались?

– Подробнейшим образом. Я поведал ему, что в Ставрополе не так давно отравили скрипача, друга Бубело, который перед этим подменил набросок Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» плохо исполненной копией в частной коллекции.

– Рисунок нашли?

– Да, но хозяин эскиза сомневается в его подлинности. Это может быть и вторая копия, выполненная более мастерски. По просьбе владельца частного собрания я помогал судебному следователю расследовать убийство музыканта.

– И что же вы собираетесь делать?

– Попробую выяснить, где находился каждый пассажир вчера вечером.

– Это очень трудно. К тому же, согласитесь, злоумышленник не скажет правду.

– Другого способа подобраться к преступнику у меня нет.

– Если я что-то узнаю, обязательно с вами поделюсь.

– Буду вам очень признателен, – изрёк Ардашев, выбросив за борт папиросу. Его внимание привлекла парочка – египтолог Батищев и археологический рисовальщик, – намеревавшиеся отправиться в город.

Ход машины остановился. Пугая чаек, зашумела якорная цепь. «Рюрик» выдал длинный гудок, сообщая берегу, что он неподвижен. К пароходу понеслись наперегонки, как на регате, десятки лёгких лодок с варкарисами[80] в красных фесках и белых фустанеллах[81]. Пришвартовавшись к судну, они зазывали пассажиров криками, предлагая доставить их до набережной.

Клим забрался в небольшое судёнышко с двумя гребцами вместе с Батищевым и Сарновским.

– А вы, Клим Пантелеевич, с каких мест собираетесь начать осмотр Афин? – поинтересовался египтолог.

– Не знаю, я тут впервые.

– Что ж, тогда предлагаю присоединиться к нам. Я много раз здесь был проездом и с удовольствием покажу вам и Фаусту Иосифовичу достопримечательности древней столицы Греции.

– Буду очень вам признателен, Максимилиан Андреевич.

– Горестная картина на пароходе, – вымолвил Сарновский.

– Несчастный случай, – изрёк Батищев.

– Нет, убийство, – спокойно сообщил Клим.

– Не может быть?! – воскликнул учёный.

– Но как такое могло произойти? – спросил археологический рисовальщик.

– Как я выяснил, господин Бубело стоял спиной к приоткрытой двери угольного бункера и его толкнули вниз. Сорвавшись, он пробил затылок и скончался.

– А почему обязательно убийство? – задумчиво проронил Сарновский. – Пьяный человек, море, качка, открытая дверь, неосторожный шаг…

– Покойный из Ставрополя. А там за несколько дней до нашего отплытия из Одессы отравили скрипача, близкого друга Бубело. Так вот музыкант перед смертью ухитрился подменить эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» в одной частной коллекции.

– Надо же! – покачал головой Батищев. – Прямо как в русских уголовных романах.

– Леонардо да Винчи в уездном городе? – удивился Сарновский.

– Ставрополь-на-Кавказе – столица губернии. А уездный – Ставрополь-на-Волге, в Самарской губернии, – пояснил Ардашев.

Лодка тем временем причалила к берегу. Вояжёров встретил телонис[82] в феске и потёртой костюмной паре. Он обратился по-французски:

– Господа, как я вижу, вы без багажа, потому таможенный досмотр не требуется. Прошу пройти со мной для проставления отметок в паспортах о транзитном следовании.

Здание погранично-таможенного ведомства ничем не отличалось от предыдущего деревянного сарая в Смирне. Разве что вместо турок в мундирах стояли греки. Их фески разнились от османских только длинной кистью.

Закончив формальности, туристы зашагали вверх по набережной. Мачты парусных лодок лесом выстроились у причала, закрывая гавань. На рейде стояли пассажирские и торговые суда под разными флагами с уже спящими трубами.

С первых минут город произвёл на Ардашева вполне приятное впечатление. С голубых балконов двухэтажных домов, выстроенных из белого камня, свисали гирлянды ярких цветов. Первые этажи зданий занимали продуктовые лавки и магазины с греческими и французскими вывесками, а на вторых жили хозяева. Летом от жаркого солнца спасали маркизы, висевшие над входными дверьми. Несмотря на осень, их ещё не сняли. Между зданиями высились стройные кипарисы. Под могучими платанами расположились столики кофеен. Здесь пили кофе, курили и вели неспешные беседы. Из окна булочной продавали рожки. Солёный запах моря смешивался с ванилью, жареным миндалём и апельсинами. Разномастная, в цветных одеяниях толпа двигалась вверх и вниз по улице. Навьюченные тюками ослы и мулы теснили пешеходов на тротуарах. По мостовой, стуча железными колёсами, навстречу друг другу сновали экипажи.

Вскоре показалась станция, откуда отходил паровой трамвай. Паровик нетерпеливо пускал белый пар, собираясь в дорогу. В открытых летних вагонах пассажиры усаживались на деревянные лавки, и кондуктор, идя по проходу, принимал оплату за проезд.

Клим уже достал серебро, чтобы расплатиться, но его остановил Батищев:

– У этих паровозных кассиров никогда не бывает сдачи. Билет в один конец стоит шесть франков и десять сантимов. Но он будет просить семь. Не соглашайтесь. Я тут не первый раз и заранее наменял мелочи. Вот возьмите.

– Благодарю вас, но у меня тоже в ней полный достаток.

– Тогда всё отлично, – кивнул египтолог, как раз в тот момент, когда состав вздрогнул, зашипел и, издав протяжный гудок, покинул перрон.

Клим сидел справа, и с этой стороны взору открывалось лишь опалённое солнцем безжизненное каменное пространство. Минут через десять появились пирамидальные тополя, высаженные перед железной дорогой. Но и они скоро закончились, и перед глазами побежали виноградники. Где-то вдали виднелись воды Фалерской бухты. Высоко в небе средиземноморский сокол гонялся за стрижами. От шпал тянуло дёгтем, а от паровика – угольной гарью. Локомотив пронёсся мимо стада чёрных коз, спокойно бредущих в нескольких саженях от спешащего состава. Кое-где мелькали фиговые деревья и одинокие оливы, растущие здесь столетиями.

Клим вновь погрузился в раздумья и не заметил, как паровой трамвай оказался в столице.

Старик извозчик за четверть часа доставил путешественников до Акрополя. «Седая старина!» – мысленно воскликнул Ардашев, и его память начала извлекать из гимназического курса всё то, что уже давно не вспоминалось: храм Юпитера с ведущими к нему воротами Адриана, храмы Минервы, Тесея, Победы и Парфенон…

Отсюда, с высоты Акрополя, открывался неповторимый вид на Афины. В подёрнутой туманной дымке, точно за прозрачной вуалью, вырисовывались горы и Пирейская гавань, переходящая в безбрежное море. Вдалеке, на вершине скалы, высился греческий монастырь.

Небо неожиданно нахмурилось, и редкие капли дождя начали срываться с небес, заставляя экскурсантов торопиться. Парфенон, храм Гефеста и амфитеатр одеон Герода Аттика осматривать пришлось впопыхах. Вскоре зарядил ливень. О зонтах никто не подумал, и потому пришлось взять экипаж и с закрытым пологом добираться в Пирей по шоссе, проходившему совсем не в тех местах, где была проложена железная дорога.

Египтолог Батищев, источавший запах гаванских сигар и одеколона «Аткинсон», вдруг сказал:

– Сдаётся мне, Клим Пантелеевич, что убийца, которого вы ищете среди пассажиров, должен быть неплохим художником, – затем он повернулся к Сарновскому и спросил: – Фауст Иосифович, а вы помните эскиз да Винчи «Мученичество святого Себастьяна»?

– Конечно.

– Его трудно подделать?

– С первого взгляда кажется, что это по силам любому художнику, но на самом деле там много нюансов, связанных с импровизацией и полётом фантазии мастера. В наброске присутствует воздушность образа, который очень непросто передать тушью на бумаге. Карандашное исполнение упростило бы задачу, но тогда это был уже иной материал и другие линии… И бумага… Где сейчас такую найдёшь?

– А сколько времени бы ушло на создание копии? – осведомился Клим.

– Всё зависит от уровня мастерства, но… я думаю, что за неделю можно управиться, если имеешь навык работы с тушью.

– Архитектору это по силам?

– Вполне. Только вот чертит он не гусиным пером, а рейсфедером, но тут просто надо потренироваться.

– Да, – протянул Батищев, выпуская сигаретный дым, – продажа подобной редкости на аукционе принесёт такую кругленькую сумму, что можно забыть о необходимости зарабатывать на хлеб насущный и ни в чём себе не отказывать: путешествовать по миру, жить так, как хочется, и ни от кого не зависеть.

– Всё так, – согласился Клим, – только вот, чтобы заиметь этот небольшой кусочек бумаги с именем великого мастера, надобно сначала изготовить копию эскиза, потом ухитриться подменить подлинник и прикончить пару людишек.

– Вы меня, случаем, не подозреваете, Клим Пантелеевич? – спросил Сарновский.

– Все, кто умеет рисовать, входят в первый круг подозреваемых, – заключил Батищев.

– Вы правы.

– Стало быть, нас, предполагаемых убийц, двое: декоратор Матецкий и я?

– И пассажир второго класса, бывший сосед покойного Бубело по каюте архитектор Юрий Савельевич Стадницкий, – добавил Клим.

– Теперь понятно, почему вы упомянули профессию зодчего.

– А вы не расстраивайтесь, Фауст Иосифович, – вмешался учёный и заметил: – Во второй круг подозреваемых входят все те, кто не вошёл в первый. И это легко объяснимо: каждый мог заказать картину у любого художника. Так что я тоже потенциальный убийца… Да, Клим Пантелеевич, нелегко вам будет отыскать злоумышленника. От Пирея до Александрии всего двое суток пути. В Египте все сойдут на берег – и поминай как звали.

– Посмотрим, господа, посмотрим, – проронил Ардашев в тот момент, когда коляска остановилась напротив стоявшего на рейде «Рюрика».

Ливень не переставал, и в лодке, управляемой двумя гребцами, никто не проронил ни слова. Все только и думали о том, чтобы оказаться в тёплой каюте и переодеться.

С последним ударом рынды пароход поднял якорь и взял курс на Александрию.

Глава 16

На пути в Египет

I

После отплытия из Пирея начался шторм, и ночь была ужасной. Корабль подбрасывало на волнах с такой силой, что он казался совершенно беспомощным при разгуле стихии.

На завтрак, кроме Клима, княгини Соколовой-Мещёрской и капитана, никто не вышел. Пассажиров мучила морская болезнь.

– Мерзкая погодка, как и вся моя жизнь, – выговорила старуха, намазывая масло на хлеб. – Это не просто шторм, это покойник нам мстит, потому что мы живые. Не хочет он от нас уходить. Нагрешил, видно, много. Я всё утро молилась за его душу, да не помогло. Дашенька бедная с кровати встать не может, плохо ей.

– Я велю для успокоения выдать пассажирам бром и хлорал-гидрат, – сказал капитан.

– Спасибо, благодетель вы наш. А долго ли небеса будут на нас гневаться?

– Барометр упал до самых нижних отметок. Думаю, шторм продлится до вечера.

– А откуда у нас на пароходе железная домовина взялась?

– РОПиТ давно выдал предписание, чтобы на Александрийской линии на каждом судне было по одному цинковому гробу. Всякое может случиться с пассажирами во время плавания…

– Ага, стало быть, для меня, для старушенции, он предназначался, а видишь, как вышло, – усмехнулась княгиня, – молодого бугая в него запихали.

Капитан промокнул губы салфеткой и, поднявшись, изрёк:

– Благодарю за компанию, но мне пора в рубку.

– Вы уж там повнимательней, Сергей Васильевич. Поберегите нас, грехотворцев.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство. В этих местах всегда штормит, особенно осенью.

Когда Добрянский удалился, старуха повернулась к Ардашеву и попросила:

– Ветчинки баварской не передадите, Клим Пантелеевич? Далеко стоит окаянная, не дотянусь.

– Вот, пожалуйста, Мария Павловна.

– Благодарю. А что это вы совсем за Дарьюшкой ухаживать перестали? Мы Афины без вас осматривали.

– Господин Матецкий окружил вас такой заботой, что к вам и не пробиться.

– Прелюбодей он. На Дашеньку смотрит такими глазами, как кот на сметану. Не пара он ей. Да и голодранец к тому же. Вы, Клим Пантелеевич, на меня не серчайте, но я вам правду поведаю: хороший вы человек, степенный, но слишком молоды; больших высот достигнете, но не скоро. А моей внучатой племяннице уже сейчас нужен человек состоявшийся, с положением. Она ведь и не молода уже, но я с её замужеством не тороплюсь. В семейных делах ошибаться нельзя. Были у неё ухажёры, да всех я отшила. Племянница тянется к людям образованным, но небогатым. Плохо это. Потому что только состоятельный господин знает цену деньгам. Он не будет швырять ассигнации направо и налево, как корнет желторотый. Вот был один титулярный советник. Станислав третьей степени у него на груди болтался. Убеждал меня, что быструю карьеру сделает в окружном суде. А я и сказала ему, что когда надворного советника дадут, тогда и приходите свататься. Вот и вам, Клим Пантелеевич, до надворного ещё далеко. Не один год по чужеземным странам и городам помотаться придётся. А мне долго ждать нельзя. Чувствую, умру скоро… А Дарьюшка, добрая душа, сподобилась мумиё это окаянное мне привесть. Да разве я бы её одну в Египет отпустила? Сами видите, кавалеры, как коршуны, над ней носятся. Глазом моргнуть не успеешь, как растерзают красавицу… Вы, я вижу, с завтраком уже покончили. Не сочтите за труд, доведите меня до каюты. Шторм скорлупу нашу железную так мотает, что, боюсь, упаду ненароком.

Клим проводил княгиню, вышел на палубу и закурил. Ливень прекратился, но буря не утихала. Ветер гудел в мачтах, а из трубы вместе с дымом, точно из преисподней, искрами вылетали частицы угольной пыли.

– Любуетесь адом? – услышал он чей-то голос. Ардашев повернул голову. Рядом с ним стоял директор театра Блинохватов. В одной руке он держал рюмку, а в другой недопитую бутылку коньяку.

– Добрый день, Маркел Парамонович.

– Бросьте кривить душой, молодой человек! Ничего доброго сегодня не предвидится. День мерзкий и гадкий, как та старуха, которая только что держалась за вас, точно старая ворона, уцепившаяся когтями за обледенелую ветку. Ей пора бы в Бозе почить, а она всё шаркает по палубе, отравляя очаровательной Дарье Андреевне молодую жизнь… Выпьете со мной «Мартеля»? Я его в Одессе купил, чтобы на пароходе не переплачивать. Хотите, попрошу матроса принести вторую рюмку?

– Благодарю, но качка и коньяк – вещи несовместимые.

– Зря вы так думаете, – покачал головой собеседник – и, налив до краёв новую порцию напитка, принял внутрь. Он крякнул от удовольствия и сказал: – Спиртное – лучшее средство от морской болезни и страха кораблекрушения. Так легче обмануть пьяный организм и унять панику. Мозг начинает путаться, и вас, вот увидите, перестанет мучить качка. Может, всё-таки плеснуть вам?

– Что-то не хочется.

– А вот скажите, почему государь так боится нас в другие страны пускать?

– Простите?

– Что же тут непонятного? Заграничный паспорт нам выдают, а российский вид тут же забирают и вернут его лишь после возвращения. Разве это справедливо? Получается, мы с вами заложники у собственного государства. Боятся, что сбежим? – Он вынул паспорт и, тряся им, добавил: – С бумажкой и положением ты человек, а без неё – мокрица, насекомое. А если ещё и не из дворянского сословия – пустое место. Где же справедливость?

Не дождавшись от Клима ответа, он небрежно сунул документ в карман и вновь уменьшил содержимое бутылки.

– Признаюсь вам по секрету. Есть у меня в Ставрополе одна актриска. Хороша до безумия. Ждёт, что я вытащу её из пыльной дыры, устрою в свой театр на главные роли. Я, грешным делом, уже год ей это обещаю, но держать подле себя боюсь. Жена узнает, как пить дать. А так нет-нет да и съезжу в Ставрополь понежиться в объятиях красотки. Вот как раз перед этой поездкой я и успел к ней наведаться. Но, – он помахал пальцем, – фамилию её не назову. Уж очень в тех краях она известная, да и не привык я трепаться о любовных похождениях. Я не Матецкий. Вот уж кто ловелас! Он даже заколки у любовниц крадёт и чулочные резинки. Спрашиваю – зачем? Отвечает, мол, на старости лет будет что вспомнить. Представляете, каков гусь? Да-с…

– Ставрополь вам не понравился?

– Сонный город. Приказчики в лавках спят. Ресторанов – раз-два и обчёлся. Скука. Прогулялся со своей пассией в городской сад. Там военный духовой оркестр развлекал публику. Слышу: фальшивят безбожно. Подошли ближе и видим: прямо перед музыкантами стоит гимназист и с невозмутимым видом очищенный лимон кусает, будто яблоко ест. А у трубачей от этой картины оскомина так губы сводит, что бедолаги в мундштуки дуть не могут. Вот мелодия и ломается. Городовой оболтуса задержал и в участок отвёл. А на следующий день местная газетёнка эту новость на первой полосе дала. Писать-то больше не о чем. Тмутаракань.

Блинохватов выпил рюмку и тут же повторил. Потом поднял вверх бутылку и, посмотрев на остатки коньяка, качнулся и сказал уже заплетающимся языком:

– Придётся посетить бу-уфет.

– Может, хватит, Маркел Парамонович? Давайте я помогу вам дойти до каюты.

– При-и-соединитесь?

– Нет, спасибо.

– Очень жаль.

Ардашев помог уже изрядно захмелевшему директору театра добраться до вожделенного места и вернулся к себе.

Не прошло у получаса, как из коридора донеслось пение Блинохватова. Он стучался во все подряд каюты и предлагал с ним выпить. Дошла очередь и до двери Ардашева, который, обещая отведать коньяка, передал едва стоявшего на ногах служителя Мельпомены в слабые руки Матецкого, бледного от качки.

Клим ещё не успел раздеться, когда буря улеглась. Это произошло резко, будто по мановению волшебной палочки. Он закрыл каюту и вышел на палубу. «В первый круг подозреваемых добавился ещё один человек – директор театра, – мысленно рассуждал молодой дипломат. – Для чего он рассказал мне историю о Ставрополе? Заранее попытался оправдаться, если вдруг выяснится, что он туда приезжал? Поэтому и придумал сказку с актрисой? А что, собственно, он сказал такого, что подтверждало бы его там нахождение? Назвал город «пыльной дырой»? Рассказал историю про духовой оркестр в городском саду и гимназиста с лимоном? Так это шутка давняя и всем известная. Жаль, я не догадался уточнить у него какие-нибудь детали, например в какой гостинице он останавливался или как долго добирался до Ставрополя? Поди, не знает, что у нас и вокзала-то своего нет… Насчёт небольшого количества ресторанов он отчасти прав… С другой стороны, чтобы я ни спросил у него завтра, он сможет сослаться на то, что вчера сильно набрался и плохо помнит наш разговор».

Ардашев закурил. Лёгкий ветерок уносил папиросный дым в ночь. Мириады звёзд, точно рождественские свечки, украсили небо. Далеко на севере в лунном свете виднелась полоска перистых облаков. Вокруг было так тихо, что было слышно, как гудит гребной винт. Недовольные штилем волны бились о борт корабля и тут же терялись в бескрайнем море, но им на смену приходили другие. И так без конца. Пахло сгоревшим углём и водорослями.

II

В три часа пополудни следующего дня капитан, собрав пассажиров первого и второго классов в кают-компании, объявил:

– Дамы и господа, через час мы прибудем в Александрию. Однако вам придётся повременить с высадкой на берег. Как вы знаете, несколько дней назад на борту случилось несчастье – погиб пассажир Бубело. По всем вероятиям, его намеренно толкнули в угольную шахту. А значит, преступник среди нас. Есть все основания предполагать, что это второе убийство, а первое было совершено в Ставрополе-Кавказском две недели назад. Для того чтобы узнать имя злоумышленника, я, ещё находясь в Пирее, отбил две телеграммы. Надеюсь, что ответ на них уже ждёт в агентстве РОПиТа в Александрии, и я ознакомлюсь с ним ещё до того, как убийца сойдёт на берег и скроется от правосудия.

– Ой, да как же это? – воскликнула мать почтенного семейства в платье с турнюром из второго класса.

– Да кто же осмелился заповедь Божью нарушить? – подозрительно оглядывая присутствующих, вопросила княгиня.

– С ума сойти! – всплеснул руками директор театра.

– Чего-чего, а такого камуфлета я не ожидал, – признался декоратор.

– Всех подозревают? – возмутился Хачикян. – И меня? Но я не убивал пока никто… Вчера сам умирал и в каюта лежал. Волна был высокий, как Арарат.

– А что вы сделаете с преступником? – спросил Батищев.

– Помещу под арест и доставлю в Одессу, – ответил Добрянский. – Ещё вопросы есть?

– Да какие тут вопросы, – досадливо махнул рукой Сарновский. – Главное, чтобы за этот час третий труп не появился.

– Что ж, тогда я вас покину, – изрёк капитан и удалился.

– Клим Пантелеевич, вы слышали? – спросила Бестужева. – И что же теперь?

– Ничего не поделаешь. Придётся ждать.

– А можно вас попросить быть подле нас, пока капитан не вернётся?

– С большим удовольствием, Дарья Андреевна, составлю компанию вам и Марии Павловне. Может быть, хотите чаю, кофе?

– Что-то у меня сердце от страха зашлось, – пожаловалась княгиня. – Морем подышать надо.

– Вам помочь? – спросил Клим.

– Нет, сама доковыляю. А вы вещи уже собрали?

– Да, ещё вчера.

– Тогда хорошо.

– Господа-господа! Прошу внимания, – дрожащим голосом прокричал директор театра. – У меня пропал заграничный паспорт. Его нет ни в каюте, ни в одежде. Убедительно прошу всех сообщить мне, если вдруг он вам попадётся на глаза.

– Так вы же вчера его чайкам собирались скормить, – весело провещал египтолог Батищев. – Едва уговорил вас этого не делать, помните?

– Признаться, Максимилиан Андреевич, ничего подобного не припоминаю-с.

– Так и немудрено, Маркел Парамонович. Вы же едва на ногах держались. Спасибо господину Ардашеву, что уговорил вас в каюту вернуться.

– Виноват-с, господа, виноват-с, – опустив плечи, вымолвил Блинохватов и вышел. За ним поспешил и Матецкий. Им вслед раздался злорадный смех Батищева.

– А что будет, если он так и не найдёт заграничный вид? – жалобно вопросила Дарья Андреевна.

– Вернётся назад, в Одессу, – пожав плечами, предположил Сарновский.

– Дела-с! – глубокомысленно протянул купец из второго класса.

Лик солнца завис над почти зеркальной поверхностью моря. Чайки и буревестники, приняв «Рюрик» за рыбацкое судно, рядом с которым всегда можно разжиться рыбёшкой, уселись на мачтах и с любопытством разглядывали пассажиров, взирающих на пернатых с опаской. Где-то далеко, почти у самого горизонта, показались полоска суши и Александрийский маяк. Линия африканского берега становилась всё больше и больше, пока не превратилась в уже различимую землю. Александрия – полоска прибрежной суши, протянулась вдоль моря почти на пятнадцать вёрст.

Прямо по курсу выстроились многочисленные пароходы и парусники, подпирающие небосвод мачтами. Это и был всем известный Александрийский рейд. Подойдя к нему, машина убавила ход, а потом и застопорилась. Александрийский порт всегда славился отмелями, узкими проходами и рифами. Без местного лоцмана нечего было и думать о входе в гавань. Минут через тридцать от берега отошёл паровой катер и, пыхтя длиной трубой, заспешил к «Рюрику». С палубы сбросили трап, и лоцман-араб в тюрбане и абайе[83] через мгновение оказался на палубе. Винт снова затарахтел. Корабельный поводырь прошёл в рубку и, давая команды на французском языке, повёл судно мимо опасных рифов на место стоянки. Неожиданно показалась стоящая на возвышенности Помпеева колонна.

Пароход втиснулся в Старую гавань легко, как двуколка въезжает в каретный сарай. Минут через пять туземец взмахнул рукой, и вахтенный офицер перевёл телеграф в положение «стоп». Закрутился барабан брашпиля, и послышался грохот летящей в море якорной цепи. Спустили трап, и капитан сошёл на берег. На судно пытались пройти хаммалы[84] и рассыльные гостиниц, но старпом преградил им дорогу и напомнил пассажирам, что до возвращения капитана ни один пассажир на берег не сойдёт и с причала тоже никто на «Рюрик» не поднимется. Арабы в растерянности отступили, но продолжали возмущённо галдеть, точно гуси.

«Да, – мысленно вымолвил Ардашев, – скоро всё выяснится».

Глава 17

Александрия

Нет столь важной вещи на свете, ради которой стоит спешить.

Арабская пословица

Несмотря на вечер, градусник термометра остановился на отметке двадцать пять по Реомюру[85], и пассажиры вернулись в ещё не успевшие нагреться каюты. Клим ждал капитана на палубе. По ровной водной глади бегали солнечные зайчики от иллюминаторов, и от этого казалось, что море тихо смеётся своими плавными волнами.

Прошло три четверти часа, прежде чем Добрянский поднялся по трапу и протянул Климу два конверта:

– Можете полюбопытствовать, Клим Пантелеевич, здесь два одинаковых ответа. Именно Бубело выкупил золотую клипсу в ставропольском ломбарде. Наша с вами затея не удалась. Убийца сойдёт на берег.

Пробежав глазами по бумаге, Ардашев сказал:

– Тут уж ничего не поделаешь. Радует только то, что одной загадкой стало меньше. Теперь ясно, что покойный хорист находился в весьма доверительных отношениях с Несчастливцевым и последний либо поведал ему о готовящейся краже эскиза, либо намекнул, а может, просто проболтался, но, когда скрипача нашли мёртвым, разрозненные догадки Бубело сложились в единый пузель[86]. Теперь он уже точно знал, кто убийца Несчастливцева и какого числа он собирается отплыть в Александрию.

– Но зачем преступнику Египет?

– Чтобы продать подлинник Леонардо да Винчи.

– Выходит рисунок, найденный у скрипача, тоже подделка?

– Теперь я в этом почти уверен.

– Допустим, вы правы, но возникает вопрос: а почему преступник решил поехать в Александрию, а не в Париж, Берлин или Лондон?

– Во-первых, на египетские древности сейчас мода не только в Европе и Америке, но и в России. В Каире полно дельцов, промышляющих торговлей памятниками старины. И вполне можно продать «Мученичество святого Себастьяна» какому-нибудь иностранному толстосуму, приехавшему в эти края с пухлым портмоне. Во-вторых, на часть вырученных денег можно накупить у местных подпольных дельцов немало золотых и серебряных украшений, похищенных из гробниц, и потом выгодно перепродать их в России. А Европа и Америка – не Египет, там покупать нечего. Все находки, имеющие хоть какую-нибудь ценность, давно выставлены в витринах музеев.

– Вы будете дальше продолжать поиски убийцы?

– Теперь это почти невозможно. Пассажиры разбредутся по стране кто куда.

– А вдруг вам повезёт и злодей себя как-то проявит?

– Всё может быть.

– Как бы там ни было, я желаю вам удачи!

– Благодарю! И счастливого плавания!

Капитан обратился к пассажирам:

– Дамы и господа! К сожалению, известия, полученные из России, не позволяют отыскать преступника. Вы можете покинуть пароход.

Неожиданно на палубе появился директор театра.

– Господин капитан, пропал мой заграничный паспорт. Прошу вас выдать мне какую-нибудь бумагу взамен его, – умоляющим голосом пролепетал он.

– Это не в моей компетенции.

– А консульство? Оно может выписать мне дубликат паспорта?

– Нет.

– И что же делать?

– Придётся вам возвращаться в Одессу.

– А как же закупка предметов для декораций? Как же «Аида»?

– Самое большое, что я могу для вас сделать, – это пригласить на «Рюрик» представителя РОПиТа, который продаст вам обратный билет, поскольку без паспорта вас в город не пропустят, – холодно пояснил капитан.

– Вот так новость! – всплеснул руками Блинохватов. – Мало того что меня будут держать здесь затворником, так я ещё должен за это платить?

– Безусловно.

– Так-так-так, – грустно прокудахтал директор театра и обратился к стоящему с двумя чемоданами Матецкому: – Цезарион Юрьевич, я поручаю вам приобрести предметы для декорации оперы… Давайте вернёмся в каюту. Надобно составить акт передачи денег. Себе оставлю только на обратную дорогу. Прошу вас вести строгий учёт трат. По приезде вам придётся отчитаться за каждую копейку. Владимир Иванович Асмолов любит во всём точность.

– Не волнуйтесь, Маркел Парамонович, я вас не подведу.

– Вот и ладно, вот и хорошо. Жаль, что «Прекрасную Аиду» в каирском театре не увижу, – вздохнув выговорил директор и направился в каюту. За ним, неся два чемодана, тяжёлой поступью шагал декоратор.

Ардашев, находясь на палубе, искал глазами Дарью Андреевну, чтобы помочь ей с багажом. Её долго не было, но потом вдруг она появилась вместе с княгиней, но в сопровождении Матецкого, который, закончив бумажные формальности с директором театра, был учтив и необычайно весел.

Вскоре вновь показался Блинохватов. Держась за леера, он скорбным взглядом провожал вояжёров, покидающих пароход в окружении носильщиков-арабов, вытирая время от времени глаза носовым платком.

Клим увидел знакомую фигуру иеродиакона, стоящего на пристани.

– С прибытием, друг мой! – сказал Ардашев, подойдя к нему.

– Да, добрались! С Божьей помощью и шторм пережили. Только вот дальше не знаю, куда идти.

– Мы, конечно, можем сейчас нанять коляску и добраться до вокзала. Согласно путеводителю, от Александрии до Каира по железной дороге почти двести вёрст. Поезда ходят часто, но надобно ли спешить? Предлагаю, пока не стемнело, осмотреть достопримечательности Александрии и где-нибудь переночевать. Кто знает, когда мы ещё здесь окажемся?

– Вы правы. Что толку, если среди ночи мы прибудем в столицу Египта? Всё равно придётся ждать до утра, пока храм откроют. – Ферапонт вдруг задумался и сказал: – Пришёл ли ответ из Ставрополя на телеграммы капитана?

– Да, но он малоутешителен: зажим для денег выкупил Бубело.

– Но зачем?

– Трудно сказать.

– Значит, убийца сошёл с парохода?

– Если только потерявший заграничный паспорт директор ростовского театра им не является. Блинохватов признался, что был в Ставрополе незадолго до отъезда в Александрию. Встречался там с любовницей.

– Вот как?

– Именно.

– Я вполне допускаю, что Блинохватов не потерял паспорт, а спрятал.

– Но зачем? – вопросил Ферапонт, открыв от удивления рот.

– Устроив на пароходе цирк с пьянкой, он сейчас, возможно, преспокойно возвращается в Россию с подлинником да Винчи. Если это так, то он неплохо запутал следы и всех провёл. Сидит себе в буфете «Рюрика», пьёт коньяк и ухмыляется.

– Вы считаете, что он с самого начала так задумал?

– Скорее всего, нет. Эта идея могла прийти ему в голову после убийства Бубело.

– Вы в это верите?

– Я просто рассуждаю.

Иеродиакон шмыгнул носом, напрягся, и бородавка на правой стороне его кончика ожила.

– Есть у меня одна мыслишка, как изобличить злодея.

– Поделитесь?

– Нет.

– И почему же?

– Отвечу вашими любимыми словами: «Я гипотезы не озвучиванию, так как они могут быть ошибочны».

– Любая гипотеза живёт до тех пор, пока она не опровергнута либо не стала истиной.

– На этот раз я попытаюсь найти преступника раньше вас.

– С удовольствием уступлю вам пальму первенства. Главное – будьте осторожны… Приготовьте паспорт, пора показаться местным жандармам.

Таможенные процедуры отняли всего пять минут. Не успели друзья осмотреться при выходе из казённого здания, как их окружили местные хаммары[87] с проводниками. Чуть поодаль стояли фиакры, коляски и кабриолеты. Но хозяева ослов обступили вояжёров так плотно, что пройти сквозь них к экипажам было невозможно. Ардашев перекинулся с арабами парой фраз, а затем спросил Ферапонта:

– Друг мой, вы когда-нибудь имели дело с ослами?

– В переносном смысле – ежедневно, а в прямом – нет.

– Как уверяет путеводитель, это самый дешёвый и самый быстрый вид передвижения в Египте. Улицы городов настолько узки, что в некоторых местах экипаж просто не протиснется между зданиями. Да и грязи на них так много, что ноги пешехода в ней вязнут, стоит лишь пройти первому дождю. Давайте возьмём по ослу и пустимся осматривать достопримечательности.

– Но я не умею ими командовать, – засомневался иеродиакон.

– Не беспокойтесь, это забота хозяина животного, который будет бежать рядом и управлять им. Он же и проведёт нас по всем интересным местам и что-нибудь расскажет.

– А как же ваш чемодан и мой сак?

– Их приторочат к спине третьего осла. Мы наймём трёх ишаков. Вы согласны?

– Что ж, давайте попробуем.

Клим вновь произнёс что-то по-арабски, и несколько человек подняли вояжёров и усадили в сёдла, которые с непривычки показались седокам весьма твёрдыми. В мановение ока вещи привязали к седлу третьего животного, и вся кавалькада понеслась по улице с таким шумом и скоростью, что казалось, за ними гонится стая волков. Со стороны было забавно видеть двух молодых европейцев – один в чёрном сюртуке и котелке, а другой в одеянии православного монаха, – скачущих во весь опор, с бегущими рядом мальчишками лет пятнадцати, выкрикивающими без конца ослам «шемалек!»[88], «иеминек!»[89], «ялла осбор!»[90] и людям – «уарек!»[91]. Клима раздражали не только капризная, тряская езда и неудобное седло, но и массивный рожок передней луки. Но именно он, как выяснилось через десять минут, и спас Ардашева от возможного полёта через ослиную голову в момент внезапной остановки животного. Почему упрямый ишак отказывался идти, седоку было непонятно. Но поиск причины нисколько не интересовал погонщика. Не раздумывая, он воткнул в заднюю часть непослушного создания стальную иглу, и несчастный ишак бросился в галоп.

Клим едва успевал крутить головой по сторонам. От его внимания не ускользнуло, что бóльшая часть магазинных вывесок была не на французском или арабском, а на английском языке. «Фактически Египтом управляют англичане, а не формальные хозяева из Константинополя», – подумал он. Вдруг перед глазами выросла афиша Александрийского драматического театра. Как раз сегодня там давали водевиль Эжена Скриба «Чердак артистов» на французском языке.

Неожиданно за спиной раздались крики: «бакшиш», «бакшиш», «бакшиш»! За Ардашевым увязалась местная ребятня. Отвязаться от них не было никакой возможности. На крики погонщиков они не обращали внимания. Клим запустил руку в карман и, вынув немного меди, швырнул в толпу преследователей. Они отстали. Но, как выяснилось, ненадолго.

Набережная закончилась, и впереди показалась площадь с конной статуей. Нубиец-погонщик, бегущий рядом, пояснил, что это памятник Мухаммеду-Али – основателю ныне царствующей династии.

Временами ослы переходили на шаг, и тогда Ардашев пытался переводить Ферапонту разглагольствования проводника. Миновав большое арабское кладбище, ослиная процессия достигла колонны Помпея – единственного сохранившегося памятника древней Александрии. Монолит из ассуанского розового гранита высотой 9,5 сажени[92] властвовал над местностью.

К радости Клима и Ферапонта, животные остановились. Трудно передать словами то наслаждение, которое испытывали русские туристы, покинув потные ослиные спины, пахнущие при жаре в 27 градусов по Реомюру[93] далеко не парфюмами. Возможность размять отёкшие в стременах ноги тоже улучшила настроение наездникам.

– Должен заметить, что название колонны не имеет ничего общего с Помпеем, никогда не бывавшем в Александрии. Ошибка кроется в неправильном прочтении древнегреческой надписи, выбитой у основания, – пояснял Клим спутнику.

– Это всё очень интересно, но, может, найдём какой-нибудь постоялый двор и отдохнём? – робко предложил иеродиакон.

– Я тоже мечтаю об этом с тех пор, как мы несёмся на этих сумасшедших животных. Но на постоялом дворе нам вряд ли удастся привести себя в порядок. Поэтому предлагаю остановиться в отеле, дабы иметь возможность воспользоваться хотя бы тазом и большим кувшином с водой.

– Видите ли, я вряд ли смогу позволить себе столь дорогие траты.

– Но я могу взять расходы на себя.

– Я категорически возражаю. У меня ещё есть немного денег, и я могу их потратить.

– Ладно, – пожал плечами Клим, – я переговорю с драгоманом, и он поселит нас в недорогую по здешним меркам гостиницу.

– Пусть это будет обитель, в которой привыкли останавливаться местные жители. Я против любой роскоши.

Клим высказал нубийцу пожелание Ферапонта, и тот, обрадованно закивав, дал знак погонщикам. И снова тряска, и снова Александрия. Только в этих местах уже не было ни площадей, ни магазинов с вывесками на европейских языках, ни фаэтонов. Улицы сузились настолько, что разойтись на них двум встречным верблюдам было не под силу, а вторые этажи деревянных домов нависали над пыльной дорогой так сильно, что даже днём создавали сумрак. Оконные рамы не имели стёкол, как в России. Вместо них виднелись частые деревянные узорчатые решётки машрабии, завешенные изнутри кисеёй, которые не только позволяли воздуху проникать в жилище в самую страшную жару, но и давали возможность наблюдать за жизнью извне, не показывая себя прохожим. Их, как и балконы в Греции, красили в голубой цвет. Кривые тёмные, как коридор, переулки тоже не внушали радости. Кое-где дорогу перебегали крысы размером с кошку. Ослиный, конский и верблюжий навоз, смешавшийся с пылью, никто не убирал, и потому грязь, не успевшая высохнуть, после первого дождя обычно прилипала к кожаным подошвам бабуш[94] прохожих и благополучно растаскивалась. Только вот осадков не было уже несколько дней, и потому город мог окончательно погрузиться в одно пыльное облако, если бы не феллахи[95], двигавшиеся вдоль улиц с бурдюками, наполненными водой. Сжимая их, они разбрызгивали через отверстия кожаных мешков воду. По словам проводника, за один день каждый крестьянин опустошал от двух до трёх десятков подобных сосудов из козьих шкур. Труд земледельцев почти ничего не стоил, поэтому их и нанимали на работы в городе.

Солнце, устав от дневной работы, постепенно пряталось за горизонт. Встретилось несколько мечетей с устремлёнными в небо мазанами[96]. У стен домов на низеньких табуретах сидели магометане в тарбушах[97], тюрбанах и просторных абайях. Они курили наргиле, пили кофе или играли в манкаля[98]. Пахло яблочным табаком, жаренной на углях кукурузой и навозом. Из гавани подул свежий морской ветер, смешанный с запахом водорослей.

Гостиницей, куда нубиец привёл русских путешественников, оказался небольшой каменный дом с пристройками в виде буквы «п», носящий название «Фараон».

Ардашев протянул проводнику оговорённые десять пиастров за ослиный эскорт, но тот затребовал ещё пять, объясняя это тем, что все европейцы мучают бедных животных, налегая всем корпусом вперёд, тогда как египтяне сидят на задней части туловища ишака, облегчая ему движение.

– Бокра, филь миш миш,[99] – резко выговорил Клим, и тёмноликий чалмоносец, не желая испытывать судьбу, засеменил к ослам.

Постояльцам отвели небольшую комнату с одним окном и дверью, ведущей во внутренний двор. Вдоль стен располагались два низких топчана с циновками. Вместо подушек лежала пара войлочных валиков и тонкие одеяла. Ни стола, ни хотя бы одного стула в помещении не было. Глиняный пол закрывал видавший виды ковёр, который, вероятно, не выбивали со времени последнего хамсина[100]. Чемодан и сак заняли место в дальнем левом углу, а в правом стояла забытая кем-то мотыга.

Клим заказал ужин. Слуга принёс сосуд для омовения рук, зажёг масляную лампу, висящую под низким потолком, и уже собирался удалиться, как Ардашев обратился к нему по-арабски. Выслушав гостя с благодушным вниманием, тот провещал что-то, развёл руками и, поклонившись, ушёл.

– Как же мы будем мыться? – вопросил иеродиакон, заглядывая в узкое горлышко восточного кувшина.

– А никак. Всё как вы хотели. Простота и дешевизна. Ночь вместе с ужином стоит всего десять пиастр. Воду принесут лишь для омовения рук и графин для питья. Мыться здесь не предусмотрено, потому что неподалёку общественная баня. Я уже лелеял мечту там попариться, но, на нашу беду, сегодня суббота. В этот день у них женское омовение. Всё дело в том, что у мусульман праздник не в воскресение, как у нас, а в пятницу. Коран обязывает мужчин исполнять супружеский долг в ночь с пятницы на субботу. Поэтому гаремные затворницы и ходят смывать грехи в субботу.

– А что будет, если мужчина вообще ничего не захочет в эту ночь?

– Сколько раз он нарушит супружеский долг, столько верблюдов ему придётся отдать при входе в Джаннат, вечнозелёный райский сад для праведников.

– О! Вы читали Коран?

– Я сдавал письменный экзамен на знание Корана на арабском языке. Надо было ответить на пятьдесят вопросов… Ну да ладно. Предлагаю выйти во двор, умыться и ополоснуть руки. Ведь нам придётся есть пальцами.

– То есть как? А ложек у них нет?

– Египтяне не используют столовые приборы. Вы же хотели гостиницу для местных. Вот проводник и поселил нас в «Фараон».

Вскоре появился лакей. В левой руке он нёс блюдо с рисом, насыпанным горкой, а в правой – блюдо с жареными бараньими рёбрышками, источавшими такой аромат, что у Ардашева от голода засосало под ложечкой. Поставив еду прямо на пол между низкими топчанами, араб сходил за графином с водой и двумя стаканами.

– Как же это есть? – сглотнув слюну, спросил монах.

– А вот смотрите. – Клим с аппетитом обглодал два бараньих ребра и, сложив их вместе, зачерпнул рис своеобразной лопаточкой и отправил его в рот.

Ферапонта долго уговаривать не пришлось. Он тотчас последовал примеру Ардашева. Когда оба блюда опустели, друзья выпили по стакану воды и, помыв руки, улеглись на топчаны.

Жара спала. Свежий ветер, проникавший через окно с машрабиями и пространством под входной дверью, создавал вполне сносную вентиляцию.

Гостиничный лакей вновь возник в дверях. Забрав посуду, он сахарно улыбнулся и ушёл. Аккуратно разложив одежду на чемодан, Клим задул лампу и, укрывшись лёгким одеялом, почти мгновенно заснул, не слыша храпа Ферапонта, перешедшего в царство Морфея несколькими минутами позже.

Расплата за дешёвую гостиницу пришла ночью. Климу снился жуткий сон. Пригрезился мёртвый хорист Бубело. Он пытался затянуть «Херувимскую песнь», но вместо пения выходил какой-то мерзкий писк. Ардашев от страха проснулся и открыл глаза. Прямо на груди сидела жирная старая крыса с седыми усами. Она пялилась на человека и дико пищала, будто пытаясь что-то сказать. Постоялец швырнул её на пол и подскочил, наступив ещё на несколько серых мерзостей, носившихся по комнате. Он схватил стоящую в углу мотыгу и принялся выгонять непрошеных гостей. От писка и ударов об пол проснулся Ферапонт, но его помощь не понадобилась. Полчище грызунов сбежало тем же путём, что и проникло с улицы, – через отверстие под дверью. Ардашев достал спички и зажёг лампу. Две дохлые нечисти остались лежать в комнате. Клим поддел их мотыгой и выбросил за дверь.

– Весёлая выдалась ночка, – закуривая папиросу, зло выговорил молодой дипломат. – Зато всё так, как вам нравится: дёшево и отвратительно. Ваше скупердяйство меня точно доконает. И хозяин гостиницы – хорош гусь! Мотыгу в углу оставил для защиты! Позаботился о постояльцах! Лучше бы дверь починил. – Клим посмотрел на часы и сказал: – Половина третьего. Самое время учить наглеца жизни.

– Послушайте, зачем скандалить? До рассвета осталось совсем немного. Давайте поспим. А щель я камнями заложу. Там во дворе их целая куча. Чуть солнце поднимется – уйдём. А я не скупердяй, – глядя в пол, вымолвил монах. – У меня просто денег нет.

– Простите меня, Ферапонт, я не хотел вас обидеть. Ляпнул сгоряча. А вы поспите. У меня сон как рукой сняло. А эту арабскую душу я всё равно разбужу. Пусть сам дверь закладывает, а потом ещё и кофе мне варит среди ночи. Никуда от меня этот потомок Клеопатры не денется, – зло выговорил Клим и начал одеваться.

– Вам видней, – вздохнул смиренно монах и улёгся на топчан. Он повернулся к стене и, подложив под щёку сложенные лодочкой ладони, быстро уснул.

Ардашев, как и обещал, устроил грандиозный скандал в «Фараоне», и сонный портье тотчас притащил откуда-то доску и, стуча молотком, забил щель у входной двери комнаты, где вовсю храпел иеродиакон. Не переставая извиняться, араб принёс русскому господину горячий кофе и чубук.

Клим успокоился, но до утра так и не заснул.

Глава 18

Каир

Кто не видал Каира – не видал мира…

«Тысяча и одна ночь»

Поезд уносил друзей на юго-восток со скоростью шестьдесят вёрст в час. Купе первого класса уступало по комфорту даже второму классу российских вагонов. Тут всё было иначе. Обивка была кожаная, и через открытые окна залетала не только паровозная гарь, но и песок, смешанный с пылью. Как выяснилось из разговора с двумя французскими архитекторами, не раз бывшими в этих краях, между потолком и крышей вагона находилось полуметровое пространство, которое не позволяло прямым солнечным лучам нагревать купе. Тепло рассеивалось в воздушной оболочке. Верхняя часть двери была стеклянной, что позволяло видеть пейзажи по обе стороны движения.

В безоблачном небе стрижи вычерчивали замысловатые зигзаги. За окнами мелькали поля хлопка, шафрана и сахарного тростника. Временами виднелся Нил с идущими по нему колёсными пароходами, баржами и гонимыми ветром дахабиями[101]. В лиманах у камышей стояли цапли. Взмахивая крыльями, перелетали с места на место пеликаны. Тут же носились стаи уток и куликов. В кроне финиковых пальм играли и путались солнечные лучи. На возвышенности мелькнули фиговые деревья, и показалась феллахская деревня с мазанками из ила и соломы. Два пастуха на ослах гнали стадо черноволосых буйволов. В кроне акации, выросшей у железной дороги, прятался и кричал удод, испуганный гудком паровоза.

– А вон и клещевина. Посмотрите, Ферапонт, её тут целые заросли! И высота с двухэтажный дом!

– Вот где душегубам раздолье.

– Негодяям хорошо везде, где есть человеческое горе. Они наслаждаются бедами других. Убийцы, кроме результата преступления, замешанного на мотиве, будь то корысть, зависть, месть или ревность, ещё получают и моральное удовлетворение от того, что распорядились чьей-то жизнью. Процент подобных особей среди всего населения ничтожно мал, но есть другая категория людей – это вполне приличные и уважаемые подданные государя, которые, может, и совершили бы какое-то злодейство, но не делают этого только из-за боязни наказания. Четверть века прошло с того времени, когда умер известный в Нахичевани-на-Дону армянский писатель, поэт и социалист-революционер Микаэл Налбандян. Так вот он считал, что такие субъекты не могут считаться нравственными членами общества, ибо они не причиняют вред окружающим лишь потому, что это запрещает закон. А не грозила бы им каторга – они бы на это решились. К сожалению, к этой массе можно отнести большую часть населения. И не дай Бог, если к власти в нашей стране придут люди, которые снимут запреты на убийства неугодных этим правителям лиц и законодательно разрешат отбирать у последних собственность и совершать в отношении их любое насилие. Представляете, какая масса спрятанных внутри себя преступников вылезет наружу? Сколько горя совершат стяжатели, садисты и насильники, прикрываясь речами и лозунгами? Но самое страшное будет заключаться в том, что, пока будет существовать это, вылупившееся из драконьего яйца общество, оно не признает сие отродье преступниками, а будет чтить их как борцов за иные идеалы, кои, возможно, назовут светлыми или революционными.

– Ну уж вы и загибаете. А как же церковь, молитвы и покаяния? Мы же никуда не денемся. Посмотрите, сколько в России храмов и монастырей! Сколько детей учат Закон Божий! Миллионы людей живут праведной жизнью. Они что, испарятся? Они разве позволят дьяволу, воплотившемуся в человеческое обличье, вершить зло? Может, в какой-то стране это и содеется, но в России – никогда! Это просто невозможно в православном государстве.

– Я очень на это надеюсь.

За разговором время пролетело незаметно, и поезд вошёл в предместье Каира. Появились сады, виллы и даже сикоморовая аллея. В эту осеннюю пору ещё цвёл олеандр и в тёмно-зелёной листве садов наливался золотом апельсин.

Английский паровоз замедлил ход, вагоны подрагивали на стрелках, и состав, преодолев почти двести вёрст за три с половиной часа, прибыл на станцию. Простым русским поездам, бегающим по российским провинциям, такая скорость и не снилась. Правда, и билет, включая оплату багажа, обходился здешнему пассажиру около сорока франков. Железнодорожная линия Александрия – Каир – первая железная дорога на африканской земле.

На этот раз Ферапонт уже не противился предложению Ардашева нанять коляску, пусть и запряжённую парой крепких мулов. Сидеть на деревянной скамье с подстилкой было гораздо приятнее, нежели трястись на спине осла.

Европейская часть города произвела на вояжёров ошеломляющее впечатление. Казалось, что они и в самом деле попали в Европу. Широкие мощёные улицы по краям были обсажены пальмами или апельсиновыми деревьями. Тротуары позволяли людскому потоку двигаться свободно, без толкотни. Здания все сплошь двух– и трёхэтажные, возведены на европейский манер. На перекрёстках – небольшие площади с оазисом в центре: бассейном, окружённым бурной растительностью. Пальмовые аллеи переходили в платановые. Кропотливый человеческий труд и водопровод спасали зелёные насаждения от палящего солнца. По дорогам, звеня колокольчиками, носились новенькие электрические трамваи, сменившие в этой части города конку. Они соединили с центром окраины: Зейтун, Матарийя, Аббасия и Шубра-эль-Хейма. Электрическим освещением пока могли похвастаться лишь главная улица Баб-Эль Хадид с дорогими магазинами и площадь Эзбекия, переходящая в одноимённый парк. В остальной части города несли службу проверенные временем газовые фонари. По столбам бежали телеграфные и телефонные провода. Неожиданно промелькнула вывеска фотографического ателье «Кодак». Из газет Ардашев знал, что вездесущие англичане ещё двадцать лет тому назад связали подводными телеграфными кабелями Каир с Лондоном и Бомбеем. Теперь же телеграфная паутина опутала весь мир, и послать телеграмму в столицу Египта можно было из любого уезда Ставропольской губернии. Технический прогресс опережал своё время.

Что касается разномастного людского потока, то он почти ничем не отличался от обитателей Константинополя, Афин и Александрии. Тот же пёстрый люд в полосатых кафтанах и бурнусах, в белых тюрбанах и красных тарбушах толкался, курил наргиле и зазывал покупателей в лавки. Те же богатые коляски с дамами, закутанными в разноцветные шёлковые материи с розовыми фередже[102], закрывающими нижнюю часть тела, и в белой куффие[103] на голове. Разглядеть у такой восточной красавицы можно было только глаза. Но зато какие это были глаза! Большие, как маслины, и жгучие, как уголь!

Ардашева удивила картина на одном из перекрёстков: лошак тащил повозку с уже старым арабом и тремя женщинами. Одно очаровательное личико было в хиджабе, а лики остальных скрывали никабы. Как пояснил возница, чёрный головной убор с прорезями для глаз предназначался только для жён господина, управляющего повозкой, а служанке достаточно было простого хиджаба. По его словам, гаремы в Египте, так же как и в Турции, постепенно уходили в прошлое. Содержать их мог далеко не каждый. Гораздо проще было иметь одну жену и симпатичную молодую служанку, согласную за дополнительную плату удовлетворять похоть хозяина. Последнее время такой обычай пришёлся по вкусу не особенно богатым чиновникам хедива.

Клим перевёл Ферапонту слова кучера и добавил:

– Надо признать, что и сам Тауфик-паша, живущий по европейским правилам, повёл себя несколько странно, сменив Исмаила-пашу, своего отца. Взойдя на престол, он продал всех его рабынь на невольничьем рынке, вместо того чтобы просто распустить гарем. Как вам такой шаг?

– Никак, – пожал плечами Ферапонт. – Это Восток. Другая религия, иная мораль и нравы. Он не думал о судьбе женщин, потому что они для хедива вещь такая же, как арабский скакун или мул. Но я с уважением отношусь к иным верованиям, в том числе и к магометанству. В Ставрополе давно собираются построить мечеть, да всё никак не соберутся, хотя потребность в ней есть, – он улыбнулся и спросил: – А вы поможете мне выучить арабский?

– С большим удовольствием.

– Спасибо! Я мечтаю прочитать Коран в подлиннике.

– Раз мечтаете, значит, вам это по силам. Знаете, Ферапонт, я давно понял, чем неудачники отличаются от успешных людей. Мечтают все, но первые лишь только мечтают, сидя на печке, а вторые мечтают и шаг за шагом двигаются к своей мечте через упорный труд. Да, сначала это тяжело, но потом вырабатывается привычка ценить время и не тратить его попусту. Каждому из нас при рождении Господь отмерил одно и то же биологическое время – жизнь, только беда в том, что многие проживают её бессмысленно. Они не стремятся расти умственно и духовно, а просто едят, спят и ходят на службу. Иногда посещают театр или коммерческий клуб.

– А что ещё делать в нашем губернском городе, куда даже железную дорогу не хотят протянуть. Помните, как я сказал тогда во время первого нашего знакомства два года назад, обрисовав ставропольскую жизнь пятнадцатью словами, начинавшимися на букву «п»? Там было: «провинция», «пыль»… «полиция»… сейчас и не вспомню.

– Вы сказали: «пыль, провинция, покой погостный, процветает повальное пьянство, полицейский произвол, пожары – полный перечень произошедшего за последние полмесяца».

– Надо же! Неужто тогда и заучили?

– Нет, само собой запомнилось.

– Я всегда восхищался вашей памятью и вообще… способностями… Жаль только, что все пассажиры разбежались, и мне будет трудно отыскать убийцу скрипача и хориста раньше вас.

– Жизнь непредсказуема. Ничего нельзя исключать. Может, вы поделитесь со мной своими соображениями?

– Нет, – покачал головой монах, – тогда вы сразу обо всём догадаетесь и найдёте злодея первым.

– Что ж, я буду рад за вас, только чувствую, дружище, что вы не совсем осознаёте, какой опасности себя подвергаете. Злоумышленник понимает, что ему светит бессрочная каторга, и потому пойдёт на всё, чтобы избежать наказания. Так что не вздумайте читать проповеди подозреваемому. Просто укажите мне на него. И тогда в дело вступят местная полиция и российское консульство.

– Вы недооцениваете такие понятия, как исповедь и покаяние, а зря.

– Душегубам они чужды.

– Так надо им разъяснять, беседовать… А как же иначе достучаться до сердца, заросшего коростой грехов?.. А вы, случаем, не знаете, в каких гостиницах собираются остановиться пассажиры первого класса?

– Как-то за столом зашёл об этом разговор, и египтолог Батищев, уже не раз бывший в Каире, советовал всем отель «Нил». Но последуют ли его совету пассажиры, сказать трудно.

Возница остановил коляску и принялся отвязывать чемодан Клима.

– Как видите, Ферапонт, я уже приехал, – выговорил Ардашев. – Прямо перед нами – российское императорское генеральное консульство. Это квартал Исмаилие – европейский район. Кстати, если не обманывает путеводитель, неподалёку расположен и отель «Нил». А церковь Святого Николая построена в азиатском квартале Эль-Хамзави. Там живут только арабы. Кучер вас туда и доставит. Я отдал ему деньги ещё при посадке. Так что ничего не платите. И мне вы тоже ничего не должны. Позвольте пожать вам руку.

Ответив на рукопожатие, монах спросил:

– А когда мы займёмся арабским?

– Как только у меня появится свободное время, я тотчас же вас навещу. До встречи, дружище!

– Храни вас Господь!

Проводив взглядом удаляющийся экипаж, Ардашев зашагал к воротам российского консульства.

Глава 19

Дипломатический приём

I

В открытые окна вместе с мухами врывался горячий африканский осенний ветер. Клим сидел перед столом генерального консула и движением головы сопровождал вышагивающего по просторному кабинету Александра Ивановича Скипетрова, который, заложив руки за спину, уже четверть часа читал вновь прибывшему драгоману пространную лекцию о международном положении на севере Африки.

– Захват Британией Египта, входящего в Османскую империю, унизил Константинополь и окончательно разрушил англо-турецкий союз. Ещё в 1882 году Санкт-Петербург решительно осудил сию оккупацию. Именно после ноты Певческого моста[104] сотрудничество двух стран поднялось на новый уровень. Не стоит забывать, что Россия вошла в число восьми государств, подписавших международную конвенцию, регулирующую деятельность Суэцкого канала. Трудно переоценить ту роль, которую оказал прошлогодний визит в Египет цесаревича Николая Александровича. Знаете, даже я, много повидавший на своём веку, – голос действительного статского советника дрогнул, – прослезился, когда в здешнем театре после первого акта «Le petit due»[105] мадам Борри, не раз гастролировавшая в России и горячо любимая всей русской публикой, спела «Очи чёрные» в сопровождении огромного хора. Это было потрясающе! Десятки голосов исполняли по-русски романс в честь цесаревича!.. Но, возвращаясь к нынешней международной обстановке, не будет лишним напомнить о дипломатической войне между Англией и Францией, разразившейся из-за желания каждого из этих двух европейских государств доминировать над Верхним Нилом в Южном Судане. Чего греха таить, мы поддерживаем Париж и не стремимся обострять отношения с новыми властями Судана… Ладно. Теперь перейдём ко второму вопросу: защита интересов наших соотечественников в Египте, каковых на сегодняшнюю дату имеется всего-навсего двести пятьдесят восемь человек. В это число не входят туристы, приезжающие сюда на срок менее трёх месяцев, но и их чаяния мы обязаны блюсти… – Консул углубился в сентенции о нравственности и чувстве гражданского долга. Минуты через две он погладил седые усы и сообщил: – Сегодня вечером, в восемь пополудни, у нас состоится дипломатический приём по случаю приезда госпожи Соколовой-Мещерской. Княгиня очень набожная и никогда не пропускает воскресную службу. Исключений она не делает даже за границей, потому приём начнётся не в обычное время, а несколько позже – в восемь. Приглашены два консула – французский и английский. Будет ещё один британец, секретарь британского консульства мистер Генри Адамсон. Он известен тем, что в прошлом году раскрыл тайну исчезновения соотечественника Майкла Купера, искавшего сокровища фараонов вдоль верхнего течения Нила. Слыхали о жертвах Крокодильей пещеры?

– Нет, простите.

– Два года назад этот самый охотник за золотом пропал. Вместе с ним сгинули и два араба-проводника. Поиски результатов не дали. Вот тогда по их следу и отправился мистер Адамсон. Он поднялся верх по Нилу, миновал второй порог и высадился на берег там, где ранее сошёл Купер. Последние сведения об этом авантюристе и его спутниках терялись у деревушки Маабдэ. Адамсон исходил в тех местах все барханы, но следов Купера не нашёл. И тут его внимание привлекла расщелина, уходящая вглубь горы. Вооружившись факелами и взяв с собой трёх человек, он отправился в самое чрево пещеры, где вскоре попал в лабиринт коридоров. Неожиданно проход расширился, и они оказались в подземной зале. Вдоль её стен лежали мумии крокодилов. В тех краях эти животные в древности считались священными. В свете факелов следопыты обнаружили тела Купера и двух его проводников. Покойники сохранились так хорошо, что казалось, будто они спят. На останках не было и признаков разложения, хоть они и пролежали больше года. Следов насильственной смерти не имелось. На полу они нашли свечку и куски обгорелой материи, в которую были завёрнуты мумии. Стало понятно, что искатели сокровищ погибли самым страшным образом. Они ненароком уронили свечу, и огонь попал на пропитанную специальным составом материю мумий, рассыпавшуюся от времени по всей зале. Едкий дым заполнил подземелье, и охотники за сокровищами погибли от удушья.

– А почему же тела не разложились?

– Адамсон это объясняет тем, что сухой воздух был пропитан ароматическими составами, исходящими от мумий, своеобразным консервантом.

– Выходит, и сам этот англичанин был на волосок от смерти, появившись там с факелом?

– Вот именно! Когда он понял это и выбрался наружу, его бросило в дрожь. Он рассказывал мне об этом, ничуть не стесняясь. Но самое интересное другое: этот рыцарь Туманного Альбиона ни словом не обмолвился о тех ценностях, которые нашёл и, вероятно, неплохо одарил своих спутников за молчание. По мнению нашего учёного Батищева, подобные крокодильи мумии украшались золотыми и серебряными изделиями. Как бы там ни было, тело Купера он доставил в Каир, и покойника отправили на родину. Адамсон же снискал себе славу смельчака и первопроходца, попав на полосы британских газет. И теперь, насколько я знаю, он почти в открытую скупает у чёрных археологов предметы старины. Ещё он худо-бедно понимает по-русски. Так что имейте это в виду… Чего греха таить, – горько вздохнул статский генерал, – англичане, французы и американцы – самые циничные грабители Египта, страны-музея под открытым небом… Да, чуть не забыл. Кроме иностранцев я позвал уже упомянутого египтолога Батищева с помощником… и ещё один театральный деятель на приём напросился, по-моему из Ростова-на-Дону. Они там «Аиду» ставить собираются и хотят кое-что купить в Каире для реквизита. Фамилию его я, правда, запамятовал…

– Матецкий Цезарион Юрьевич.

– А вы откуда его знаете?

– С княгиней Соколовой-Мещерской, её внучатой племянницей, господами Батищевым, Сарновским и Матецким я плыл на одном пароходе.

– Да? А почему же они приехали в Каир ещё вчера, а вы только сегодня явились?

– У меня оставался один день в запасе из-за того, что «Рюрик» в Константинополе и Дарданеллах стоял меньше положенного. Вот я и решил осмотреть Александрию, а на место службы прибыть сегодня, как это указано в моём командировочном листе.

– Резонно, – согласился статский генерал, с интересом разглядывая Ардашева. Его удивило то ледяное спокойствие, с которым вновь прибывший соискатель на чин губернского секретаря отвечал начальнику. «Другой бы уже вскочил, в струнку вытянулся и принялся бы подобострастно в глаза заглядывать. А этот не таков. Ну что ж, посмотрим, на что он горазд», – мысленно рассуждал генеральный консул.

Заложив ладонь за борт форменного сюртука и слегка покачиваясь с пяток на носки, Александр Иванович провещал:

– Итак, в восемь вам надлежит быть на приёме. Важно помнить, что русский драгоман – это прежде всего дипломат и только потом – переводчик. Надеюсь, вы заведёте приятельские отношения с коллегами. Плодить врагов – удел бездарей и глупцов. Арабы говорят, что «человек не обеднеет, если станет говорить учтиво». Но и в друзья ко всем набиваться тоже не следует. Держитесь стороной, без панибратства и амикошонства. Впрочем, чего это я вас наставляю? Вы же дворянин, а значит, впитали эти правила с молоком матери. Кстати, как у вас с английским, французским, немецким?

– Лёгкий акцент на всех трёх языках имеется.

– Вот заодно и попрактикуетесь с англичанами да французами. Будет сегодня по паре каждой европейской тва… – он осёкся, кашлянув в кулак, – в общем, четверых иностранцев я пригласил. Два англичанина и два француза… Ох и не любят они нас, Клим Пантелеевич, ох как не любят! Даром что гуттаперчевые улыбки направо-налево раздаривают… Страх у них в глазах читается перед Россией-матушкой. Да это и понятно! Страна-то у нас огромная, а европейского порядка в ней нет. У русского мужика душа широкая. Он то водкой горе заливает, то с гармошкой на околицу лезет. Поди разбери, что у него на уме! Лень азиатская в деревнях, и вся жизнь нашего крестьянина на русском «авось» держится… А языков-то сколько? Вавилон! Все по-разному лопочут. Но издаст государь манифест о войне, и в один миг орда соберётся. За москвичами да новгородцами казаки с шашками наголо, за ними инородцы, туземцы[106]. И победить такую силу невозможно, нет! А знаете почему? Потому что в Европе люди живут согласно логической целесообразности, а мы по зову души-с. А она-то у нас – ого-го-с! Мы же, если говорить откровенно, сами себя боимся. Напьётся мужик и айда жечь помещичьи усадьбы да дубиной махать… А что тогда?.. Да не дай Бог!.. Вы уж простите старика, разболтался… А вы, я вижу, устали с дороги… Так что сходите в баньку, попарьтесь. Веничком эвкалиптовым себя похлещите. Я, знаете ли, Клим Пантелеевич, как прибыл в Каир восемь лет тому назад, так сразу же велел русскую баню во дворе соорудить. Без неё родимой никак нельзя. Восточные каменно-мраморные банные залы я не понимаю. Там пар другой, не наш. Многие не разумеют, как при такой жаре можно париться? А я вам скажу, что после русской бани здешнее пекло легче переносится, да-с! Парадокс, знаете ли. А если баньку не желаете, так на вашем этаже имеется ванная комната. Да, вот ещё что: одежду сдайте горничной. Не пройдёт и часа, она всё приведёт в порядок. Шпага, треуголка при вас? Надеюсь, три мундира пошили? Парадный, повседневный и походный?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вот и ладно. Вот и хорошо. Сегодня на приёме будьте в парадном фраке. С завтрашнего дня носите повседневный мундир. Ваш рабочий стол находится в комнате делопроизводства. Тесновато там, но ничего. Привыкните… Комната у вас небольшая, зато будете жить один. А окно в ней выходит на старый платан с густой кроной – это великое счастье для здешних мест, потому что даже днём в вашем жилище будет тень, а многим дипломатам приходится почти что в потёмкам сидеть с закрытыми портьерами. Вечное африканское лето не приносит русскому человеку вечную радость… Питание табльдот[107] в ресторане при консульстве. На первом этаже имеется чайная комната. Чай, кофе, сахар – без ограничений… Проездные документы и отчёт по путевым расходам сдайте в бухгалтерию. Подъёмные и командировочные все потратили?

– Осталось пять франков, ваше превосходительство.

– Не густо. Я велю выдать вам аванс из жалованья за первый месяц, – Скипетров написал что-то в блокноте, вырвал лист и, протянув Климу, сказал: – Прямо от меня пройдите в кассу и передайте кассиру вот эту записку.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– И напоследок: вы, как следует из вашего личного дела, сдали государственные экзамены в Императорском университете на «весьма удовлетворительно» и, стало быть, имеете право претендовать на чин губернского секретаря. Испытательный срок – понятие условное, но я отведу вам полгода. Однако если вы проявите себя раньше – буду только рад. Ступайте отдыхайте. Встретимся в восемь пополудни.

Клим учтиво поклонился и покинул кабинет статского генерала.

II

Молодой дипломат, слегка источавший аромат «Гелиотропа», облачённый во фрачную пару и белоснежную сорочку с накрахмаленным стоячим воротником, с галстуком-бабочкой и в белой пикейной жилетке, сразу же привлёк внимание коллег. Золотые запонки драгомана пускали солнечных зайчиков, а в чёрных лакированных туфлях отражался свет газовых ламп, освещающих приёмную залу российского генерального консульства.

Александр Иванович Скипетров представил нового переводчика коллегам и их жёнам, после чего Клим лично обошёл всех соотечественников, пожимая руки господам и слегка кланяясь дамам. По приветливым лицам присутствующих было ясно, что российская дипломатическая миссия в Каире единогласно и безоговорочно приняла Ардашева в свой узкий круг.

Вскоре появились иностранцы. Первым шёл высокий рыжий господин лет сорока, с бритым лицом и такими широкими бакенбардами, что они невольно бросались в глаза. Манера держаться и смотреть на всех свысока выдавали в нём аристократа и, скорее всего, дипломата. Рядом с ним шагал господин средних лет, с немигающими глазами, усиками-трапецией и бородкой в виде треугольника. Он был высок, широкоплеч и, очевидно, богат. С его лица не сходила сардоническая улыбка. «Мефистофель, – глядя на него, подумал Ардашев, – чистый бес!» Третий иностранец не следил ни за седыми обвислыми усами, ни за выдающимся вперёд животом. По всему было видно, что толстяк уже перешагнул порог половины отведённой ему Богом жизни, чревоугодничал и дружил с Бахусом. О последнем красноречиво свидетельствовали одутловатое лицо и красный нос. Четвёртый гость российского консульства носил нафиксатуаренные усы с закрученными вверх кончиками. Он брил бороду, и в его правом глазу виднелся монокль, чья золотая цепочка сбегала по лацкану фрака до самой зажима-прищепки, тоже, естественно, золотой.

Следуя этикету, Скипетров представил молодого дипломата всем четырём иностранным персонам.

Первый, с рыжими бакенбардами, оказался генеральным консулом Великобритании в Каире Джоном Вудом. Он пожал руку Ардашеву с выражением холодной почтительности. Второй, прозванный Климом Мефистофелем, ожидаемо был Генри Адамсон. А толстяк, назвавшийся Леоном Робером, прибыл в Египет для поиска и изучения коптских[108] рукописей. Он небрежно кивнул и, выпятив вперёд толстую нижнюю губу, бросил:

– Египет – это целый мир. Надеюсь, молодой человек, вы полюбите его так же, как когда-то и я.

Четвёртый, модник с моноклем и нафиксатуаренными усами, был не кто иной, как генеральный консул Франции Жерар Дюпон. Он расплылся в улыбке и сказал:

– Франция – первая европейская страна, открывшая историческое и культурное наследие Египта. Неслучайно именно наши архитекторы начали масштабное строительство нового Каира двадцать пять лет назад и продолжают это делать до сих пор. Вы ещё не посещали Фустат?

– Пока нет, – покачал головой Ардашев.

– О! – взмахнул руками француз. – Не стоит с этим затягивать. Начните с этой самой старой части города, чтобы потом сравнить с тем, что построили мы, французы. Каир отдалён от пирамид десятью верстами и шестьюдесятью веками. Недаром арабы говорят, что всё на земле боится времени, но время боится пирамид. Можете себе представить, что храм, находящийся позади Сфинкса, – самый древний храм на Земле?..

Ардашев не успел ответить, потому что в залу вошла княгиня с внучатой племянницей и все мужские взоры устремились на Дарью Андреевну. Закрытое длинное платье для приёмов с рукавами три четверти обтягивало стройную фигуру госпожи Бестужевой так, что её тонкая талия и высокая грудь, спрятанные за голубую ткань, ещё больше привлекали внимание. Широкая шляпка с искусственными цветами и перьями добавляли её образу шикарного величия.

Появление Батищева, Сарновского и Матецкого осталось почти незамеченным. Пока иностранцы представлялись княгине и её племяннице, Клим счёл необходимым поприветствовать своих недавних попутчиков, выяснив между делом, что все они, как и следовало ожидать, остановились в гостинице «Нил».

Когда фейерверк внимания над Дарьей Андреевной начал постепенно рассеиваться, Ардашев, представ перед дамами, сказал:

– Позвольте выразить вам, Мария Павловна и Дарья Андреевна, свою радость, которую я испытываю каждый раз при встрече с вами.

– Посмотри, Дарьюшка, а ведь он правду говорит про тебя, по глазам вижу. А насчёт меня наврал, конечно. Ох и влезла ты в сердце молодого драгомана, как иголка в ковёр, – качая головой, выговорила княгиня Соколова-Мещерская. – И что теперь ему прикажешь делать? Как спастись от любви? А может, этот красавец и есть твоя судьба?

– Бабушка, ну что вы такое говорите? – смущённо вымолвила Бестужева, отведя строну взгляд.

– А то и говорю, что не нравится мне, как на тебя эти лягушатники с бритами пялятся, аки волки на овцу. Я их с Турецкой войны[109] терпеть не могу. Сгубили они ротмистра, братца моего, под Инкерманом. А ведь Сашенька всего на два годочка от меня старше был. Одна только карточка фотографическая и осталась. Я хоть сегодня отвела душу – помолилась за него, грешного. Только вот забывать я стала его лицо. Память, девка продажная, с годами всё стирает из разума, точно скипидар чернила. Ох и добрый Саша был… А красавец-то какой! Ни одна барышня ему на балах в приглашении на танец не отказывала, – её сиятельство поворотилось к Ардашеву: – А вы, Клим Пантелеевич, завтра с утра, часов в десять, заходите за нами в гостиницу. Мы в «Ниле» поселились. Да вместе город и осмотрим. Уж очень вы мне по душе пришлись. А с начальником вашим я сама всё утрясу… Ага, вон и Александр Иванович к нам опять направляется… Мне с ним tête-à-tête покалякать надобно. А вы идите… До завтра.

Ардашев откланялся и приблизился к фуршетному столу. Чего тут только не было! Треугольники сыра, мясные и рыбные canapé, красная и чёрная икра в яичных белках, балыки, графины с водками, наливками и вермутами, сухие вина и шампанское.

Остаток вечера Клим провёл в кругу коллег, травивших анекдоты и дипломатические курьёзы. Один из них запомнился Климу особенно. В Афинах, в этой дипломатической европейской дыре, три года назад скончался русский посланник Фортунат Велюров, и секретарю Подсмехову дали скучное и весьма неприятное поручение – доставить гроб с телом покойного в Петербург. По пути следования он оказался в Вене. Кабаре, рулетка и кафешантаны так вскружили молодому дипломату голову, что он проигрался в дым в одном из карточных клубов. Денег на дальнейшую дорогу не осталось. Недолго думая, секретарь посольства обратился к родственникам умершего с просьбой одолжить ему сумму, достаточную для того, чтобы добраться до Петербурга. Средства он получил, но взамен ему пришлось отбить телеграмму с текстом, что залогом возврата займа является гроб с телом покойного. В оговорённые сроки он деньги не вернул, и позорная залоговая депеша попала на Певческий мост. Дело замяли, поскольку посол России в Англии приходился Подсмехову родственником.

К неудовольствию княгини, Дарья Андреевна весь вечер провела в компании секретаря английского консульства и французского египтолога.

Глава 20

Полицейский участок в Эль-Хамзави

I

Утром Ардашева вызвал генеральный консул. Усадив драгомана перед собой, он сказал:

– Вчера княгиня Соколова-Мещерская попросила меня разрешить вам сопровождать их с Дарьей Андреевной во время осмотра достопримечательностей Каира. Но вы же город не знаете, поэтому возьмите местного проводника. Рядом с отелями они стаями бродят, как волки. Пусть он сидит вместе с кучером и вещает, а вы переводите. Естественно, Дарья Андреевна должна быть в вуали. Так безопаснее. Об этом я её вчера предупредил. А ещё лучше нанять закрытый фиакр. Арабского чичероне всё равно будет хорошо слышно. Каир разделён на восемь кварталов, и каждый из них, в свою очередь, делится на несколько частей. Центр города и предместья – два разных мира. Старайтесь избегать окраин. Там полно банд чёрных гробокопателей. Правда, тут бы лучше подошло иное слово – фараонокопатели. Им мало незаконно извлекать из земли предметы, представляющие историческую ценность, и продавать их иностранцам. Они ещё и наладили контакт с египетской таможней и теперь занимаются контрабандой, беря на себя все риски провоза реликвий туристами. У этих шаек большая конкуренция. Они часто враждуют между собой. И ожидать от них можно всего чего угодно. В прошлом году пропала русская туристка из Екатеринодара. Она приехала с мужем. На свою беду, пара отважились общаться с теми, кто незаконно тревожит старые могилы, и, видимо, эта симпатичная мадам приглянулась кому-то из главарей банды. Супруга тут же задушили, а даму похитили. Тело мужчины потом обнаружила полиция. Труп валялся на улице. А вот несчастную соотечественницу нам отыскать не удалось. Скорее всего, над ней надругались, а потом продали в гарем. В Судане до сих пор торгуют рабами на невольничьих рынках. Их везут караваны со всей Африки, где насчитывается около одного миллиона рабов, поэтому будьте внимательны и осторожны, сопровождая Дарью Андреевну. Это Восток. Здесь нельзя никому верить до тех пор, пока араб не дал слово мусульманина. Оно для них свято. – Скипетров открыл ящик стола и, выложив перед Климом пятьсот франков, изрёк: – Это вам на расходы. Не скупитесь. Угощайте княгиню и Дарью Андреевну всем, что они пожелают. А когда вернётесь, отчитаетесь. Не буду вас задерживать, Клим Пантелеевич. Они вас ждут к десяти. Отель «Нил» в двух шагах от консульства. Сейчас ещё не жарко, можно и пешком добраться минут за десять.

Ардашев покинул кабинет Скипетрова и вскоре вновь оказался в суете каирских улиц. До чего же пестры они и суетливы, несмотря на почти европейскую ухоженность! Экипажи, одинокие всадники на лошадях и дромадерах, мулы, нагруженные так, что едва двигаются, конные полицейские, английские солдаты в тропических шлемах, феллахи в крестьянских одеждах, негры и бедуины – огромная людская река, текущая по центральной части города. Торгуют всем и везде! Кто-то продаёт сласти вразнос, кто-то фрукты, а кто-то цветы. Нищих тоже немало. Они с раннего утра занимают свои «рабочие» места у входа в дорогие магазины. Клима удивили каирские женщины, закутанные от чужих взглядов с ног до головы, но едущие на послушных осликах. Каблучки их туфелек мелькали в высоко подобранны стременах. «Миср-аль-Кахира![110] – воскликнул мысленно Ардашев. – Как же ты прекрасен! Город трёхсот минаретов и семидесяти двух ворот, расположенный рядом с бесконечной пустыней и пирамидами. Знал ли фатимидский полководец Джаухар ас-Сакали, основавший город на месте древней крепости Вавилон, во что превратится это место через века?»

Швейцар отеля «Нил» услужливо распахнул дверь перед Ардашевым. В холле гостиницы было много народу. В креслах за столиком драгоман увидел Матецкого, разговорившего с каким-то толстым турком в феске. Декоратор тянулся к собеседнику через стол, пытаясь что-то сказать. Тот кивал милостиво, пил кофе и курил чубук.

– А! Клим Пантелеевич! – услышал за спиной молодой дипломат и повернулся. В кожаном кресле сидел архитектор Стадницкий, ещё недавно деливший каюту второго класса с покойным Бубело. У него на столике стояли пустая рюмка и пепельница. Он выпустил папиросный дым и поинтересовался: – А вы тут какими судьбами?

– Жду княгиню Соколову-Мещерскую и Дарью Андреевну.

– Понятно. А город ещё не смотрели?

– Вот сейчас и поедем.

– Может, выпьем по рюмочке финиковой водки? Я, признаться, лучше бы угостил вас мадерой, но её тут не продают, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. Сладковата и цвет темноват, но пить можно.

– Благодарю, но у меня много дел.

– Понимаю, понимаю, – осклабился Стадницкий. – Злодея пытаетесь отыскать?

– Теперь это сделать почти невозможно. Все сошли на берег.

– И что же? Зато поселились в одном отеле. Здесь почти все пассажиры первого и второго классов. Нет только одной купеческих семьи, армянина и директора театра, забывшего паспорт. Остальные на месте. Пока никто не собирается никуда разъезжаться. Знакомые вам постояльцы ждут не дождутся, когда вы найдёте убийцу. Так что дерзайте.

– Непременно. Кстати, не знал, что вы такой же любитель мадеры, как и я. Вы какую предпочитаете: «Тинта негра» или «Мальвазию»?

– «Тинта негра», компании «Бауэр».

– Надо же! Какое совпадение вкусов. Я тоже покупаю именно её, – проговорил Ардашев но, увидев Дарью Андреевну, спускавшуюся по лестнице в холл, добавил: – Простите, вынужден вас покинуть.

Госпожа Бестужева направилась к одному из столиков, за которым сидел секретарь британского консульства, напоминавший Климу Мефистофеля. Последний поднялся и шагнул ей навстречу. Ардашеву ничего не оставалось, как подойти к ним. Поздоровавшись с британцем, драгоман обратился к даме:

– Добрый день, Дарья Андреевна. У нас запланирована экскурсия на десять. Но я не вижу княгиню.

– Бабушке нездоровится, – ответила Бестужева на английском, – и она осталась в номере. А мистер Адамсон ещё вчера предложил нам свои услуги по осмотру достопримечательностей. Поэтому сегодня я не буду вас ничем обременять, Клим Пантелеевич. Вы так рано покинули приём, что у меня не было возможности предупредить вас о том, что всё изменилось. А вечером мистер Адамсон сопроводит нас в театр на «Прекрасную Аиду». Самого Верди, конечно, не будет, но тем не менее… Простите за излишнее беспокойство.

– Не стоит извиняться, Дарья Андреевна. Единственное, что бы я вам посоветовал, – это надеть вуаль.

– В этом нет надобности, молодой человек. Поверьте мне, человеку, изъездившему эту страну вдоль и поперёк, – важно оттопырив нижнюю губу, провещал британец.

– Желаю вам хорошо провести время, – изрёк Ардашев и удалился.

Драгоман сразу же нанял экипаж и вернулся в консульство. После краткого доклада консулу он вернул деньги и уселся за работу. Клим с тоской смотрел на груды бумаг, ждущих своего часа в углу. Переводчика в консульстве не было целых полгода, и теперь именно ему предстояло разобраться со всеми прошениями, письмами и нотариальными записями.

II

Прошло ещё два дня, и в жизни драгомана ничего не изменилось. Однообразная рутинная работа с переводами незамысловатых документов уже наскучила. К вечеру начинала болеть спина и ныла кисть правой руки. Неожиданно перед самым окончанием рабочего дня Клима вызвал консул. По всему было видно, что Скипетров находился в дурном расположении духа. Едва Ардашев вошёл, он тут же велел:

– Срочно поезжайте в полицейский участок Эль-Хамзави. Только что оттуда протелефонировали. Полиция задержала некоего российского подданного, но при нём обнаружили два паспорта. Разберитесь на месте, что там произошло, и примите решение. Завтра доложите. Ступайте.

…Коляска, запряжённая одной лошадью, через две четверти часа уже бежала по улицам азиатского района Каира, резко отличавшегося от европейского квартала Исмаилие. На площади лежал целый караван уставших дромадеров с вьюками товара. Погонщики сидели тут же на земле и курили длинные чубуки. Индийцы, персы, абиссинцы и сомалийцы с натёртыми извёсткой волосами торопились по своим делам. Башни минаретов встречались чуть ли не на каждом перекрёстке. Количество мечетей поражало. «Да, здесь гораздо проще представить, каким был Египет в XIV веке, когда имена местных правителей внушали европейцам страх», – подумал Клим как раз в тот момент, когда экипаж остановился у здания с надписью: «Полицейский участок».

Клим объяснил дежурившему у дверей кавасу цель визита, и тот, кивнув, провёл его в комнату, где за столом сидел человек с бородой и усами, но в форме полицейского. Поднявшись и оценив мундир Ардашева, он надел феску, поправил саблю и только затем представился:

– Инспектор Маарбуд Нагди.

– Клим Ардашев, служу в русском консульстве. Что у вас случилось?

Египетский сыщик вынул из ящика стола два российских паспорта и, протянув их драгоману, пояснил:

– Мы делали облаву в одном из мухарабие[111], где собираются копатели могил, контрабандисты и торговцы живым товаром. Вся эта братия входит в банду Рустама-эфенди – очень опасного и влиятельного турка. Формальных нарушений мы не нашли, если не принимать во внимание вашего соотечественника. Обычно иностранцы обходят стороной подобные места, а тут русский, да ещё и в закрытом кабинете вместе с Рустамом-эфенди. Они курили и пили кофе. Нас это сильно удивило. Что может быть у них общего? Я обыскал русского и нашёл два паспорта. Основания для задержания есть. Но он отказывается давать пояснения. Вот я и обратился к вам, чтобы разобраться. Он содержится в камере при участке, а не в городской тюрьме.

– Да, хорошо бы его послушать, – листая паспорт, изрёк переводчик.

Инспектор позвал каваса и приказал привести задержанного.

Ждать долго не пришлось. В коридоре послышались шаги, и в кабинет инспектора ввели человека, которого переводчик никак не ожидал здесь встретить. Это был Матецкий. Вид театрального декоратора был жалок: волосы всклочены, пиджак мят, и воротник когда-то белой сорочки уже принял серый цвет. Кончики усов уже не загибались франтовато вверх, а опустились. Под глазом у него виднелся начавший «созревать» синяк. Увидев Ардашева, он взмахнул руками и возмущённо воскликнул:

– Ага! Наконец-то вы изволили явиться! Как вам не стыдно! Подданного Российской империи смеют бить, забирать деньги и сажать в камеру с каким-то отребьем! Срочно внесите ноту протеста хедиву Египта! Я требую! Иначе все ростовские газеты напишут о бездействии служащих российского консульства в Каире. Я вам это обещаю!

Клим брезгливо поморщился и проронил:

– Послушайте… всё забываю, как вас зовут…

– Цезарионом Юрьевичем матушка нарекла. Я потомок польских князей…

– Эту историю я уже имел удовольствие слышать дней десять назад. Скажите, откуда у вас паспорт Блинохватова?

– Он случайно оказался в моих вещах.

– Как это могло произойти?

– Вероятно, Маркел Парамонович, будучи пьяным, перепутал чемоданы и сунул его ко мне.

– Допустим, а когда вы его увидели?

– В гостинице, когда начал развешивать вещи в шкаф.

– Четыре дня назад?

– Три или четыре, я не помню. Какая разница?

– Почему, найдя чужой документ, вы не сдали его в консульство?

– Я хотел, но не успел. Времени не было. Долго вы ещё будете устраивать мне допрос? Уймитесь, наконец! Я устал.

– Хорошо. Тогда мы продолжим наш разговор завтра. Я приеду в это же время. Идите отдыхайте. Не смею вас задерживать.

– Что! – закричал Матецкий, и голос его дрогнул. – Как вы смеете? Вы что же, хотите, чтобы я тут провёл ночь? Они же убьют меня, православного? Вы это понимаете?

– Сдаётся мне, господин декоратор, что паспорт директора театра пропал не случайно, а с вашей помощью. Проще говоря, вы украли его. И мотив ясен – завладеть деньгами, предназначенными для закупки реквизита. Кража документов – уголовная статья. Поэтому для начала вы прямо здесь напишите объяснения на французском языке. После чего я изыму у вас чужой паспорт и попрошу вас отпустить. Сегодня же я подам рапорт на имя генерального консула с изложением своего видения ситуации. А там уж пусть Александр Иванович Скипетров и решает вашу судьбу.

– А что… что он может сделать? Объясните, пожалуйста, Клим Пантелеевич, – жалостливо вопросил Матецкий.

– Имеется всего два варианта: первый заключается в том, что вас, как преступника, арестуют и под арестом доставят в Россию, где вы сразу же предстанете перед судебным следователем, а второй – паспорт Блинохватова будет отправлен в Россию вместе с вашим письменным объяснением и моим рапортом. Решение о том, есть ли в ваших действиях состав преступления, будут принимать жандармы. Как вы понимаете, второй вариант тоже может иметь совершенно разные для вас последствия. Всё будет зависеть от того, как я отражу все обстоятельства вашего задержания в рапорте.

– А что вы собираетесь там изложить?

– Послушайте, Цезарион Юрьевич, хватит вопросов. Садитесь и пишите. Причём откровенно. Если я почувствую фальшь, я оставлю вас здесь до утра. Не забудьте также уточнить, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с этим Рустамом-эфенди, ясно?

– Да.

– Это с ним вы мило беседовали в холле «Нила» два дня назад?

– С ним.

– О чём говорили?

– Я хотел приобрести некоторые вещи для реквизита, которые, скажем так, запрещены к вывозу.

– А кто вас свёл с этим человеком?

– Портье.

– А зачем вы второй раз сунулись в столь опасный район? Разве в холле отеля нельзя было с ним общаться?

– Он пригласил меня, и я не мог отказаться.

– Сколько у вас изъяли денег?

– С собой у меня была тысяча пятьдесят два франка и пиастры.

– Хорошо. Пишите объяснения подробно на французском языке.

– Я не настолько силён во французском, чтобы повествовать, как Александр Дюма.

– Ничего, я помогу.

Клим попросил у инспектора бумагу, копирку и карандаш. Полицейский без промедления исполнил просьбу.

Матецкий старательно выводил буквы, бесконечно справляясь у Клима, как пишется то или иное слово на французском. Когда он закончил, инспектор велел ему расписаться пером и чернилами. Прочитав текст, он расправил складки кителя под широким форменным ремнём, прокашлялся и выговорил повышенным тоном:

– В объяснениях вы указали, что у вас якобы «отобрали одну тысячу франков». Однако согласно акту, переданному мне моим помощником, у вас нашли всего пятьдесят два франка и десять пиастр. Как вы можете объяснить это расхождение?

– Что! – подскочил от возмущения декоратор. – Вы хотите меня обобрать? Верните мне все деньги до последнего пиастра!

Инспектор невозмутимо сдул с плеча кителя крошечное пёрышко, потом повернулся к Ардашеву и распорядился:

– Пусть ваш соотечественник перепишет второй лист, изменив выдуманную им сумму изъятых денег на ту, что была в его карманах на самом деле на момент задержания, то есть пятьдесят два франка и десять пиастров. В противном случае он останется в тюрьме за подлог документов. Ведь сначала он выдавал себя за того господина, чей паспорт у него мы нашли, и только теперь, написав объяснения, он указал совсем другую фамилию: Ма-тец-кий.

– Вы слышали, Цезарион Юрьевич? – спросил Ардашев. – Другого выбора у вас нет. Переписывайте. Иначе я ничем не смогу вам помочь. Вы не на Большой Садовой в Ростове-на-Дону. Ясно?

– Да, – хрипло согласился декоратор, вытер рукавом пот, и вновь взял в руки карандаш.

Когда с уточнениями было покончено, инспектор вновь проверил текст и, довольно цокнув языком, отдал Ардашеву копию, а подлинник оставил себе. Предыдущий лист он тут же изорвал на кусочки. Потом извлёк из нижнего ящика стола вещи Матецкого (карманные часы, порт-папирос, портмоне, деньги) и попросил подписать акт возврата вещей. Когда с формальностями было покончено, полицейский обратился к Ардашеву на арабском:

– Вы мастерски заставили этого господина написать правду. С вами легко работать.

– Мы можем идти? – сухо спросил Клим.

– Да, теперь все разбирательства позади. А у вас хороший арабский, но он больше литературный, чем разговорный.

Не проронив ни слова, Клим покинул комнату инспектора. Матецкий послушно плёлся сзади.

Извозчика удалось нанять почти сразу. Усевшись в коляску, декоратор вздохнул и вымолвил с горечью:

– Полицейские везде одинаковые, что в Каире, что в Ростове. Попадёшь к ним, до нитки оберут! Тысячу франков умыкнул нечестивец и глазом не моргнул. Это же триста семьдесят рублей! Моё жалованье за полгода. Эхма! Горе-то какое! Что же я теперь Маркелу Парамоновичу скажу? Уволит он меня, как пить дать уволит.

– Помолиться не хотите?

– Простите?

– Вы в церкви давно были?

– Да как сказать… на Пасху.

– Тут неподалёку православный храм Святого Николая. Там помогает вести службу мой друг, иеродиакон. Он, как и я, из Ставрополя. Мы вместе плыли на «Рюрике». Только он был в третьем классе. Заглянем к нему? Я перекинусь с ним несколькими словами, а вы тем временем можете поговорить с Господом и облегчить душу от грехов своих.

– Если бы это помогло вернуть тысячу франков, я бы на коленях до самого утра молился. А так, – он махнул рукой, – пустое дело.

Ардашев не удостоил собеседника ответом, а лишь велел кучеру ехать к церкви.

– Чертовски хочется есть, – буркнул декоратор.

– Разве в тюрьме вас не кормили?

– Дали восемь фиников и кружку тухлой воды.

– Не так уж и плохо. Это обычный обед бедуина в пустыне. Говорят, воду, которую они везут в бурдюках, совсем пить невозможно, отдаёт нефтью. Ваша вода, уверен, была лучше.

– Упаси меня Господь от пережитых испытаний, – перекрестился Матецкий.

Драгоман его не слушал, он погрузился в свои мысли: «Прошло всего несколько дней после расставания с Ферапонтом, а я уже по нему заскучал. Характерец у него, конечно, не сахар, но что поделаешь? Все люди разные. Да и я, если говорить начистоту, тоже ведь не подарок».

Солнце уже спряталось за минаретом, и жара стала потихоньку спадать. Но Ардашев ещё не привык к местному климату. Время от времени он доставал носовой платок и вытирал пот, струившийся из-под форменной фуражки тёмно-зелёного цвета. Повседневный мундир его вполне устраивал, если не считать того, что ткань сюртука было довольно толстой.

Показался купол церкви. Матецкий закурил папиросу и остался в коляске ждать возвращения Ардашева.

Сняв головной убор, Клим вошёл в церковь. Увидев священника – старика в белом клобуке и чёрной рясе, – дипломат совершил поясной поклон и испросил благословения.

Осенив вошедшего крёстным знамением, епископ произнёс:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Смиренно склонив голову, драгоман коснулся губами руки священнослужителя.

– Что привело тебя в храм Божий, сын мой? – спросил батюшка.

– Где я могу найти иеродиакона, прибывшего несколько дней назад из России?

– В три пополудни он уехал в Эль-Матарийе с проводником.

– А зачем?

– Как? Ты не знаешь, чем известно Матарийе?

– Я в Каире всего несколько дней.

– Но для того чтобы знать, где растёт сикомор Богородицы, достаточно лишь открыть Евангелии от Матфея и Священное Предание. Там описываются все места, где останавливалось Святое семейство, спасаясь от гонений царя Ирода. Сикомор в Матарийе – одно из них. Под ним Непорочная Дева с Младенцем на руках присела отдохнуть, но вдали показалась погоня. Ища спасения, Богоматерь спряталась в дупле, которое тотчас чудотворно затянулось паутиной, и слуги Ирода-гонителя прошли мимо. Иисус остался жив. Так вот монах в те места и отправился.

– Благодарю вас, батюшка, – поклонился Ардашев и, перекрестившись, покинул храм.

Экипаж, нанятый Климом, доставил Матецкого в «Нил», когда над Каиром уже повисли чернильные сумерки, постепенно переходящие густую темноту, разрезаемую лишь светом газовых фонарей.

Глава 21

Беда

Время клонилось к полудню, и солнце нещадно палило щёку Ардашева. Занавеска то и дело съезжала от ветра, образуя щель, в которую солнечный луч и устремлялся. Клим пытался его обмануть, отставляя стул в сторону, но каждый раз посланец светила находил лицо драгомана. Жарко! Он расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, но это не помогло. И ещё очень хотелось спать. Вчера после позднего доклада консулу о проделках Матецкого Скипетров посетовал, что количество документов, требующих скорейшего перевода с арабского на русский, не уменьшилось, а, наоборот, увеличилось. Отсюда у действительного тайного советника возник вполне закономерный вопрос: а хорошо ли господин Ардашев справляется со своими прямыми обязанностями? Естественно, осадок после беседы с начальником остался неприятный, и драгоман вернулся на рабочее место. Он скрипел пером до тех пор, пока предрассветную тишину не нарушил муэдзин, зазывая с минарета правоверных на молитву. А потом переводчик добрался до своей комнаты, накрутил до отказа пружину старых каретных часов-будильника, рухнул на кровать и отключился. Молоточек этого старинного хронометра не стучал, а бил с коротким интервалом, точно паровой кузнечный молот. Откуда в консульстве оказались эти часы, уже никто не помнил. Благодаря им Клим и проснулся сегодня утром. «А теперь адски хотелось спать… Хотя бы пять минут… Только пять минут, не больше… Как же хорошо было в Ставрополе… Сад, беседка, прохладный ветер, пруд…»

– Ардашев! Господин Ардашев! Вы меня слышите?

Сквозь сон Клим почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо. Открыв глаза, он увидел второго непосредственного начальника – секретаря консульства Цеттерстрема, коего родители нарекли странным для русского уха именем – Карл-Вильгельм. Его характер был так же мерзостен, как и тараканьи усы-растопырки. У Клима не было никакого сомнения в том, что именно это прямокрылое человекообразное насекомое и наябедничало Скипетрову на вновь прибывшего драгомана.

Переводчик вскочил и, застегнув верхнюю пуговицу, изрёк:

– Я к вашим услугам, Карл-Вильгельм Андреевич.

– Спите во время службы? Хорошо-с! – он потряс пальцем. – Возьму на заметку. Чувствую, не видать вам губернского секретаря. Не видать! Начнёте как все – с коллежского регистратора. А сейчас извольте явиться к консулу. Он вас ждёт.

– Не смею злоупотреблять нахождением в вашем обществе, – выговорил драгоман и удалился.

Злобно играя скулами, Цеттерстрем смотрел подчинённому вслед.

Скипетров был не один. По левую руку от него сидел инспектор Маарбуд Нагди из уже знакомого Ардашеву полицейского участка района Эль-Хамзави. Его красная феска лежала тут же.

– Вызывали, ваше превосходительство?

– Проходите, Клим Пантелеевич, садитесь, – сказал он на французском языке.

Клим пожал руку инспектору и уселся напротив.

– Тут такое дело… А впрочем, пусть лучше господин Нагди сам всё расскажет, чтобы вы из первых уст услышали, потому что в некоторой степени это касается и вас.

– Четыре часа назад по дороге, ведущей из Матарийя в Каир, караван обнаружил труп русского муллы у самой дороги. Несчастному перерезали горло. Караван-баши прислал в участок гонца на дромадере. Я выехал на место. Осмотрел покойного. Убийство, как я предполагаю, произошло ночью. Неподалёку я нашёл две скомканные бумажки. Одна – паломническая книжка, а вторая – его портрет, нарисованный карандашом.

После этих слов Скипетров выложил перед Ардашевы мятый лист бумаги, с которого на него смотрел… Ферапонт. На лице иеродиакона читалось волнение, и бородавка на правой стороне носа, казалось, вот-вот превратится в муху и взлетит. У Клима перехватило дыхание. Он нервно сглотнул слюну и проронил растерянно на русском языке:

– Ну как же это? Кто посмел?

– Вы были вчера в храме Святого Николая и пытались отыскать его, так? – спросил инспектор, не отводя от Клима взгляд.

– Совершенно верно. А вам откуда это известно?

– Я опросил всех русских мулл, и один из них описал вас достаточно просто. Он сказал, что приходил молодой человек из русского консульства в мундире.

– Мы оба из Ставрополя. И вместе добирались из Одессы в Каир. Я заезжал к нему вчера вместе с Матецким, но мне сказали, что он уехал в Матарийе с проводником.

– Простите, я не пойму, – недоумённо проговорил инспектор. – При чём здесь греческий город Ставрополис, если вы русские? Вы что, в Греции родились?

– Ставрополь – это город в России, – пояснил консул.

– Ага, теперь понятно. Он был вашим другом?

– Самым настоящим.

– И вы хорошо его знали? – не унимался египтянин.

– Безусловно.

– Тогда как вы можете объяснить его связь с гробокопателями и контрабандистами?

– Да вы в своём уме? – гневно проговорил драгоман и резко поднялся.

– Клим Пантелеевич, держите себя в руках, – повысил голос Скипетров.

– Прошу прошения, – проронил Клим и опустился на место.

– Вы зря на меня гневаетесь, господин Ар-да-шев, – выговорил по слогам инспектор. – Я неспроста задал вам этот вопрос. Дело в том, что в морге при осмотре трупа под языком у покойного русского муллы мы нашли медную египетскую монету. Как известно, мумиям за вторым порогом Нила в древности тоже клали под язык монету, чтобы им было чем расплатиться с лодочником, перевозившим их через небесный Нил в другой, счастливый мир. В Каире только одна банда так делает, когда расправляется с теми, кто пытался их обмануть при сделке, арабская. Главарь у них Мухаммед Хусейн.

– Послушайте, господин инспектор, – не выдержал Клим, – перестаньте называть православного монаха, да и ещё и убиенного, муллой. Слово «монах» на французском языке вам знакомо?

– Хорошо, так даже проще. Конечно, трудно поверить в возможную связь монаха и тех, кто вскрывает могилы, но в жизни всякое бывает.

– А как тогда вы можете объяснить наличие рисунка у убийцы? Зачем он ему? – спросил Ардашев.

– Чтобы знать, с кем расправиться.

– А разве мусульмане рисуют? Разве у арабов принято заниматься живописью? Или каждая банда держит в своих рядах по художнику?.. Для того чтобы перерезать горло, портрет не нужен. Отсюда вывод: Ферапонта нарисовал какой-то европеец, возможно, русский, который его видел хотя бы раз.

– Но зачем русскому убивать русского?

– Мой соотечественник мог заплатить наёмному убийце, чтобы тот расправился с господином Благонравовым, которого мы называем монахом.

– Откровенно говоря, Клим Пантелеевич, я не понимаю, кому мог насолить ваш друг за столь короткий срок пребывания в Египте, чтобы с ним так жестоко обошлись? – произнёс Скипетров и добавил: – В рассуждении наёмного убийцы ваша мысль вполне резонна. Тогда возникает банальный вопрос: куи продэст?[112]

– Тому, кто боится разоблачения в совершении трёх преступлений: организации кражи эскиза Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна», отравлении рицином скрипача театрального оркестра и убийстве пассажира парохода «Рюрик» господина Бубело. Я полагаю, что именно этот преступник и нарисовал портрет Ферапонта, когда передавал деньги наёмному убийце. Этот же человек и написал копию эскиза да Винчи, которой и подменили подлинник, висевший в картинной галерее ставропольского купца Папасова.

– Простите, – покачал головой инспектор, – но я окончательно запутался, слушая ваши объяснения.

– Не сочтите за труд, Клим Пантелеевич, поясните, – попросил консул.

Ардашев принялся подробно описывать все события, происходившие в Ставрополе, начиная со своего знакомства с Папасовым и заканчивая последним обещанием Ферапонта первым отыскать злодея. Клима не перебивали и дослушали до конца. В кабинете повисла гнетущая тишина.

– Вот оно в какой узел всё завязалось, – задумчиво проронил Скипетров. – Получается, этот иеродиакон всё-таки исполнил своё обещание и нашёл злоумышленника раньше вас?

– Думаю, да.

– Однако расследовать преступления – прерогатива полиции, а не консульских служащих.

– Да, это моя работа. Только вот с иностранными злодеями мне пока воевать не приходилось, – честно признался инспектор.

– Убийство православного иеродиакона, только что приехавшего помогать вести службу в самый большой православный храм Каира, – не просто преступление, это международное злодейство. И надеюсь, господин инспектор, местная власть в вашем лице сделает все возможное, чтобы злоумышленник предстал перед российским правосудием, – выразил надежду статский генерал.

– Боюсь, без вашей поддержки мне никак не обойтись.

– Вот Клим Пантелеевич вам и поможет.

– Скажите, господин Нагди, – грустно качнул головой Клим, – где находится тело моего друга?

– В морге городской больницы.

– Нам предстоит решить, отправлять ли покойного в Ставрополь к родственникам или похоронить на церковном кладбище, – произнёс Скипетров.

– У него нет родственников. Он воспитывался в приюте, занимался самообразованием, а потом поступил в духовную семинарию, которую и окончил с отличием, – пояснил драгоман.

– А в монахи что же подался? – спросил консул.

– После окончания семинарии он служил псаломщиком в нашем Успенском храме в Ставрополе. Но для того чтобы быть рукоположенным в диаконы, ему надобно было прежде обвенчаться. Ферапонту нравилась одна дама, но брачный союз не состоялся. Разочарование в женщинах заставило его принять монашеский постриг. После этого его посвятили в иеродиаконы.

– Благонравов, – задумчиво проронил статский генерал по-русски, – надо же, какая фамилия… Набожный был монах?

– Да, и блаженный.

– Если он был одинок, то зачем терзать его останки? Похороним его на церковном кладбище, где все православные священники лежат. Их там всего трое. Церковь Святого Николая строилась главным образом на деньги почившего в Бозе императора Николая Павловича. Отец Иоаким, думаю, согласится.

Поднявшись, инспектор сказал:

– Господа, не буду больше отнимать ваше время, да и мне уже пора. Надеюсь, что в случае появления любых новостей мы будем телефонировать друг другу или встречаться. Как я уже говорил, без вашего содействия мне будет довольно трудно отыскать убийцу. Всего доброго, господа!

– Честь имею! – ответил Скипетров и велел: – Клим Пантелеевич, проводите, пожалуйста, господина Нагди.

Проходя по коридору консульства, Клим обратился к сыщику:

– Скажите, господин инспектор, а где обычно проводит время Мухаммед Хусейн?

– Он и его люди сидят в кафе «Маср»[113], там часто танцуют альмеи[114], заведение находится у моста Казр-ан-Нил в первом переулке после большого магазина тканей, что в двухэтажном здании. А почему вы спрашиваете?

– Да так, на всякий случай.

– Только не вздумайте туда наведываться. Это очень опасно.

– Нет, не беспокойтесь… И ещё одна просьба: не позволите ли взглянуть на паломническую книжку покойного?

Полицейский вынул из кармана кителя серый документ и протянул Ардашеву. Глаза Клима побежали по строчкам: «Сего дня выдано иеродиакону Ферапонту (Благонравову) в Успенской кладбищенской церкви священником Афанасием Семилучевым: билет на поезд (Ставрополь – Одесса) III класса и билет на пароход РОПиТа (Одесса – Александрия) III класса и проездных денег 15 рублей…» «Господи, – с горечью подумал переводчик, – раскошелились точно под расчёт. Знали, видно, что дорога от Александрии до Каира обходится почти сорок франков, то есть 14 рублей 80 копеек, и великодушно оставили двадцать копеек. Скряги».

Ардашев вернул книжку паломника сыщику, и полицейская пролётка застучала колёсами по мостовой.

Клим щёлкнул крышкой карманных часов. Стрелки «Qte Сальтеръ»[115] показывали, что до конца рабочего дня ждать оставалось недолго. И он уже знал, где окажется сегодня вечером.

Глава 22

Танец альмей

I

Кафе, о котором говорил инспектор Нагди, драгоман нашёл быстро. Он отправился туда в вицмундире и с портфелем, взятым у одного из коллег. Появление европейца, да ещё и в форменной одежде, напоминающей сюртук египетского полицейского, вызвало беспокойство у завсегдатаев заведения, не ладивших с полицией. Десятки глаз, отвлечённых от танца альмей, уставились на вошедшего. Тотчас перед Климом вырос бородатый широкоплечий араб.

– Я хозяин этого заведения. Что желает господин? – обратился он к Ардашеву.

– Кофе и чубук с яблочным табаком.

– За танец альмей придётся доплатить ещё столько же.

Драгоман дал ещё один франк и сказал:

– Меня в большей степени интересует господин Мухаммед Хусейн. Устройте мне с ним встречу.

– Я бы помог вам, но его здесь нет.

Клим положил на стол золотой наполеондор. Лицо араба посветлело, и монета исчезла в его кармане.

– Хорошо. Я попытаюсь его найти, – изрёк араб и ушёл.

Под звуки нея (арабской дудки), шестиструнного аль-уда и дарбука[116] полуобнажённая восточная красавица, вращая бёдрами и грудью в открытом декольте, пыталась достать под своей одеждой невидимую «пчелу», укусившую её нежное тело. Танцовщица сбрасывала с себя один предмет одежды за другим, пока не осталась в прозрачной рубашке и шароварах. Кокетливо закрыв руками высокую грудь, она исчезла за шторой. Вновь ритмично застучал дарбук, и перед мужчинами появилась другая, не менее привлекательная альмея. Играя саггатами – металлическими тарелочками, надетыми на большой и средний пальцы руки, – она прошлась по кругу и, остановившись в центре залы, замерла. И вновь полилась нежная, как пишмание[117], мелодия арабской лютни. Красавица запела на такой высокой ноте, что, казалось, её голос вот-вот сорвётся: «Я люблю тебя, о мой повелитель. Приди ко мне, мой храбрый воин! Почему ты забыл меня? Неужели я хуже твоей первой жены? Посмотри, как я молода и как страсть наполняет моё тело…»

Чубукча[118] принёс гостю кофе и трубку. Но едва Ардашев успел пригубить ароматный напиток, как вновь появился хозяин:

– Господин Хусейн ждёт вас. Прошу вас следовать за мной.

Клима провели в другую залу и указали на дверь. Войдя в комнату, драгоман увидел человека в чалме, курившего кальян и перебирающего чётки. Он сидел на диване. Незнакомец молча указал гостю на низенький мягкий пуфик, стоявший напротив. Собеседников разделял низкий столик с круглой мраморной крышкой.

– Вы хотели видеть меня? – негромко спросил он.

– Если вы и есть господин Хусейн – то да.

– Кто вы такой?

– Я служу в российском консульстве.

– Да? И что же нужно от меня русскому царю?

– Я к вам с личным вопросом. Вчера убили моего друга – русского монаха, который возвращался из Матарийе. Ему перерезали горло. Что плохого он сделал вам?

– Я слышал об этом, но почему вы думаете, что это я приказал лишить его жизни?

– У покойного под языком лежала египетская монета. Говорят, ваши люди всегда кладут её в рот тем, кого убивают.

– У русского муллы под языком была монета? – поднял от удивления брови Хусейн.

– Да.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Даю вам слово мусульманина – я не имею никакого касательства к его смерти. Но монета… – Он выпустил дым и спросил задумчиво: – Получается, её сунули в рот покойнику, чтобы мне приписать его убийство?

– Именно так.

– Шакалы! – сквозь зубы выговорил араб.

Ардашев достал из портфеля коробку дуэльного гарнитура из красного дерева и, открыв её, сказал:

– Господин Хусейн, эти дуэльные пистолеты сделаны руками известного австрийского мастера Карла Пико шестьдесят лет назад. Я передаю их вам, как и двадцать русских золотых монет, – Клим вынул из кармана маленький холщовый мешочек и положил на столик, – но взамен попрошу об одном одолжении: назовите мне имя убийцы моего друга. Для вас, как я понимаю, это не составит большого труда.

– Вы хотите отомстить ему?

– Да.

– Приходите сюда завтра в полдень. Кашиф, хозяин заведения, передаст вам записку, в которой будет указано имя этого шайтана и где он обретается.

– А вы успеете? – усомнился драгоман.

Мухаммед Хусейн усмехнулся и сказал:

– Хоть в Каире и живёт четыреста тысяч человек, но смельчаков, готовых за деньги или по приказу прикончить любого, не так уж и много. Арабов среди них – пятеро. Есть два левантийца, три турка, абиссинец и несколько бедуинов. Последние – самые отчаянные. Я догадываюсь, кто и зачем приказал положить покойнику под язык монету. У меня есть враги, и они хотят свалить на меня свои грехи. Если бы русского муллу просто зарезали, мне бы понадобилась неделя, чтобы назвать имя убийцы. Но тут – совсем другое дело. У нас есть пословица: «Осёл разбойника шагает твёрже, чем конь мудира»[119]. Я сделаю это быстрее любого полицейского и помогу вам. Только у меня одно условие: никто не должен знать, что имя убийцы вашего друга вы узнали от меня. Согласны?

– Безусловно.

– Тогда приходите завтра, – поднявшись, вымолвил араб.

– Мир вам! – ответил Клим и направился к двери.

– Погодите! – послышалось сзади. – У меня к вам один вопрос.

– Я слушаю, – обернувшись, ответил драгоман.

Хусейн хитро сощурился и спросил:

– А что было бы, если бы я сказал, что русского муллу убили по моему приказу?

– Я бы застрелил вас. Дуэльные пистолеты заряжены, – ответил Ардашев и вышел, оставив собеседника в изумлении.

II

Ровно в полдень следующего дня Климу передали обещанную записку. Он тут же нанял коляску и вскоре сидел перед инспектором Нагди.

– Откуда у вас эти сведения? – спросил полицейский, разглядывая кусок бумажки.

– Я не могу вам это сказать.

– А впрочем, я догадываюсь. Вы всё-таки нанесли визит Хусейну и были в «Масре»?

Ардашев молчал.

– Не хотите, не говорите. Дело ваше. Сайед Мулатхам из Аббасии, чьё имя нацарапано карандашом на этом клочке бумаги, – известный злодей. Я давно хотел отправить его на каторгу, да не было повода… Что ж, господин Ардашев, благодарю вас. Дальше уже моя работа… Я знаю, где его искать, и арестую в течение часа, а потом придётся идти к префекту. Только он способен разговорить этого подлеца. В моём присутствии Сайед будет лишь молчать и презрительно смотреть в сторону[120].

– Я уверен, что он выведет вас на того, кто велел ему совершить убийство Ферапонта Благонравова. Буду надеяться, что вы докопаетесь до истины и сообщите мне имя главного виновника.

– Непременно, господин Ардашев, непременно.

– Честь имею!

– До встречи!

III

Префект полиции Каира Дауд-паша сидел под роскошной листвой сикомора, пил холодный шербет и курил наргиле. Солнце пыталось спрятаться за горизонт, точно испугавшись того, что происходило за высоким каменным забором дома, стоявшего в неприметном переулке, который местные жители старались обходить стороной из-за криков, часто раздававшихся со двора. Несмотря на вечер, жара донимала, и Дауд-паша то и дело вытирал лицо белоснежным, как цветки хлопка, полотенцем. Неподалёку на жаровне стоял чугунный горшок с небольшой крышкой, раскалившийся докрасна.

В трёх саженях от префекта лицом к стене стоял человек с бритой головой, черными усами и бородой. Он был прикован короткими цепями к двум железным кольцам, выходящим из кирпичной кладки. Его спина, превращённая в кровавое месиво, представляло жуткое зрелище. Два каваса с плётками стояли рядом.

– Ты будешь говорить правду, шакал? – выпустив дым, спросил полицейский начальник.

– Я уже всё сказал, многоуважаемый господин префект. Пусть Аллах принесёт вам и вашей семье столько радости и богатства, сколько звёзд на небе.

Дауд-паша махнул рукой, и один из кавасов посыпал спину несчастного крупной солью. И вновь две плети принялись полосовать изувеченное тело. Человек вскрикнул и, потеряв сознание, повис на руках. Но порция воды, вылитая из бурдюка, привела его в чувство.

– Сайед, кто приказал тебе убить кафира[121]? – негромко спросил хозяин двора.

Подозреваемый молчал.

– Начинайте! – приказал префект.

Кавас взял длинными железными щипцами с жаровни раскалённый горшок и надел его на бритую голову жертвы. Одновременно второй полицейский приложил к затылку арестанта раскалённую крышку от того же горшка. Раздался нечеловеческий крик, и запахло палёной плотью.

– Я скажу! – рыдая, взмолился Сайед. – Всё скажу!

– Таиб! Кетир таиб![122] – хлопнув ладоши, воскликнул префект.

IV

Не существует столь грязной выгодной сделки, чтобы её нельзя было заключить.

Арабская пословица

В закрытой от других глаз комнате ресторана «Луксор» за столиком сидели два человека. Они пили кофе и курили кальяны. Оба были в дорогих чалмах из синей ткани, в абайах и маркубах[123]. Один из них, чьи усы и борода уже покрылись инеем седины, сказал:

– У меня для вас плохие новости. Мы нашли убийцу русского муллы, который возвращался из Матарийе. Проводником был ваш человек. Он специально нанялся к кафиру, чтобы потом перерезать ему горло.

– Кто такой? – удивлённо поднял брови второй, более молодой собеседник с аккуратно подстриженной бородой и усами.

– Сайед Мулатхам.

– О! Сайед – настоящий мусульманин и, наверное, решил объявить неверным джихад?

– Этот бандит не верховный муфтий, чтобы его провозглашать.

– Да-да, это его ошибка. Но что же делать? Пусть Аллах накажет его.

– Рядом с трупом валялся смятый листок. На нём был изображён этот русский мулла.

– Но он не мог его нарисовать. Пророк Мухаммед учит, что творящий изображения людей или животных будет наказан в Судный день, потому что художник не может уподобляться Аллаху и создавать существа, тем более не имея возможности наполнить их жизнью.

– Тогда откуда у него этот рисунок?

– От убитого русского, наверное. Он обчистил его карманы, нашёл рисунок, а потом выбросил.

– Я тоже сначала так подумал, но выяснилось, что ошибался. Портрет русского муллы ему дали.

– И кто же?

– Египтянин.

– Наш соотечественник?

– Вот представьте себе.

– Такое даже представить невозможно.

– Но дело не только в рисунке. Он получил ещё и деньги.

– А деньги за что?

– За убийство кафира.

– Но зачем правоверному просить другого правоверного прикончить кафира?

– Чтобы заработать.

– Тогда получается, что какой-то неизвестный должен был обратиться к одному мусульманину с просьбой убить русского муллу и заплатил за это деньги, а потом этот правоверный попросил Сайеда исполнить желание первого человека, так?

– Совершенно верно.

– А чем я могу вам помочь?

– Я хочу знать, кто изначально попросил убить русского муллу и заплатил за это. Это ведь не простое преступление, а международное. Сам русский генеральный консул следит за расследованием, и если не будет результата, то он пожалуется хедиву. А Тауфик-паша очень любит русского царя, особенно после того, как два его сына с большими почестями были приняты в Санкт-Петербурге, и поэтому он не будет разбираться в причинах неудачного следствия, – выговорил более старый собеседник, вынул откуда-то лист бумаги, карандаш и, положив их на стол, ледяным голосом велел: – Укажите здесь имя, фамилию и местонахождение того, кто первый попросил прикончить неверного.

– Вы думаете, мне это известно?

– Я два раза повторять не буду.

– Хорошо-хорошо!

Карандаш забегал по бумаге.

– О! Так этот человек тоже кафир?

– Как видите.

– Тем лучше.

– Скажите, а Сайед Мулатхам назвал имя правоверного, который велел ему прикончить русского? – дрожащим голосом пролепетал более молодой собеседник.

– Да.

– И кто же он?

– Я не расслышал.

– О! Вы мудрый человек!

– Имя неверного, которое вы написали, арестант вспомнит на новом допросе. Тем более что он видел его выходящим из комнаты того человека, чьё имя я не разобрал. Сайед запомнил его. Он скажет, что деньги и рисунок он получил именно от него. О посреднике-мусульманине он забудет.

– А вдруг неверный, опознанный Сайедом, начнёт много болтать и вспомнит имя того, кому он передал деньги?

– Об этом даже не беспокойтесь. Мудир поверит мусульманину, а не кафиру.

– А вдруг потом Сайед вновь захочет рассказать, кто дал ему это поручение?

– На него уже обрушился гнев Аллаха, и я уверен, что после суда убийца русского не протянет и недели. Скорее всего, он повесится в камере.

– Вы мудрый человек. И я, зная это, пришёл не с пустыми карманами. – На столе появился небольшой мешочек. – Примите в дар от меня эту россыпь золота. Этот металл так же прекрасен, как мысли, которые вы изрекаете. Ваша дальновидность, господин префект, достойна глубокого уважения. Не смею тратить драгоценное время верного слуги хедива, хранящего покой и процветание жителей Аль-Кахира. Разрешите вашему вечному слуге откланяться?

– Ступай, – убирая мешочек под просторную абайю, проронил полицейский.

Глава 23

Телеграмма из Ставрополя

I

Не успел Клим закончить перевод первого листа духовного завещания, как перед ним явился телеграфист.

– Распишитесь, Клим Пантелеевич, в получении. Надеюсь, у вас дома все живы и здоровы, – вымолвил он и протянул синий конверт международной телеграммы.

Ардашев чиркнул пером и тотчас распечатал послание, адресованное лично ему. Его текст, набранный на французском языке, гласил: «Третьего дня выдано заключение комиссионной экспертизы Эрмитажа: эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» подлинный. Н. Х. Папасов».

– Как же так? – отчего-то вслух выговорил Клим, сконфуженно забегав глазами. – Всё расследование рушится.

– У вас всё хорошо? – обеспокоился морзист.

– К сожалению, даже очень, – проговорил драгоман и вышел из комнаты. Пропетляв по лабиринту коридоров, он оказался перед дверью кабинета генерального консула.

– Что вам, Ардашев? – справился секретарь.

– Мне надобно с его превосходительством поговорить.

– Александр Иванович очень занят. Секретную депешу получили из столицы. Но если у вас что-то срочное, то я могу сказать о вас.

– Буду вам очень признателен.

– Тогда ждите.

Секретарь на мгновение скрылся за дверью и тотчас вернулся:

– Прошу.

Скипетров изучал какой-то документ, работая двуцветным карандашом, одна половина которого была синей, а другая красной.

– Что за срочность у вас, Клим Пантелеевич? – не поднимая головы от стола, спросил дипломат.

– Телеграмму получил из Ставрополя от господина Папасова, отправившего эскиз да Винчи на экспертизу в Эрмитаж. Вот результат. Я не мог не сообщить вам.

– Я чужую переписку не читаю. Что там?

– Пишут, что рисунок подлинный.

– То есть как?

Клим пожал плечами и опустил глаза.

– Стало быть, вы зря столько людей взбаламутили? Сначала напугали капитана «Рюрика», пославшего телеграмму в Ставрополь, потом всех остальных пассажиров ввели в заблуждение, утверждая, что вояжёр второго класса был убит, а он на самом деле, оказывается, напившись, в угольную шахту свалился. Фамилию его запамятовал…

– Бубело.

– Вот-вот… Княгиня Соколова-Мещерская с содроганием мне об этом рассказывала. Вы нагнали страху не только на старушку, но и на Дарью Андреевну, – Скипетров поднялся и спросил: – Выходит, и в Ставрополе не было никакого убийства?

– В том-то и дело, что всё указывало на отравление.

– Допустим, и отравили, боясь, что музыкант смалодушничает и художника назовёт, но подлинник-то вернули!

– А как же быть с убийством Ферапонта и рисунком, найденным неподалёку? – подняв голову, робко спросил драгоман.

– Да мало ли мусульманских фанатиков! Не понравился им православный иеродиакон, вот и прирезали.

– Но мусульмане не рисуют! Им пророк запретил изображать не только людей, но и птиц, животных… А тут мастерский карандашный портрет. Да чтобы так Ферапонта живописать, да ещё и когда он не в настроении, большим художником надобно быть!

– Ну я не знаю! Не знаю, – взмахнул руками Скипетров и, подойдя к окну, сказал: – У всех резко поменялись планы. Секретарь британского консульства – мистер Адамсон – телефонировал мне перед вашим приходом, что уезжает, прощался, спрашивал, не надобно ли чего из Англии привести по возвращении. А ведь на приёме сказывал, что собирается в Долину царей, где, по его догадкам, похоронен фараон Тутмос II. Но нет, поменял Луксор на Лондон. Поведал, что едва отпуск выбил у мистера Вуда… Все разъезжаются… Я вот вчера выхлопотал в Службе древностей фирман для господина Батищева на раскопки в Фивах. Они с помощником уже пакуют чемоданы. И княгиня попросила взять ей билет в Одессу. Мумиё она накупила столько, что должна дожить лет до двухсот. Жалуется, плохо ей тут, жарко. И что удивительно – даже декоратор Матецкий, как сказала мне Дарья Андреевна, тоже домой заторопился. Все разъезжаются! Все, кто был на приёме… А может, это и к лучшему, Клим Пантелеевич? А? – спросил консул и взглянул на Ардашева.

Переводчика колотило мелкой дрожью, будто через него пропустили переменный ток.

– Что с вами? У вас лихорадка? Вы больны?

– Не-ет. А-а вы не знаете, когда А-адамсон уезжает в А-александрию?

– Поезда из Каира отходят по расписанию. – Скипетров взял со стола книгу, полистал её и сказал: – Думаю, через час. Потому что тогда он успеет на пароход, отплывающий в Ливерпуль. А зачем он вам?

– Хочу проверить одну гипотезу. Разрешите, я отлучусь ненадолго?

– Ладно, – пожал плечами консул, – идите.

Клим сунул в карман телеграмму и покинул кабинет. На выходе из консульства он чуть было не столкнулся с инспектором Нагди. Поговорив с ним о чём-то, переводчик просиял, пожал сыщику руку и побежал к свободной пролётке, стоявшей неподалёку. Полицейский не стал заходить в дипломатическое представительство. На служебной двуколке он направился в отель «Нил».

II

Мистера Адамсона драгоман нашёл в ресторане вокзала почти сразу. Мефистофель, как его мысленно прозвал на приёме Ардашев, пил кофе. Завидев Клима, он расплылся в приветливой улыбке и, поднявшись, протянул руку:

– Рад видеть вас, мой русский друг! Вы тоже куда-то уезжаете?

– Нет, – отвечая на рукопожатие, вымолвил Ардашев. – Я приехал за вами. Хочу вам помочь избежать весьма дорогой ошибки.

– Простите? – подданный Её Величества королевы Виктории наморщил в недоумении лоб.

– В данный момент вы пытаетесь вывезти из Египта в Британию копию эскиза Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна». Только вас уверили, что это оригинал, и вам пришлось изрядно раскошелиться. Настоящий да Винчи сейчас находится в Санкт-Петербурге, в Эрмитаже. Сегодня я получил телеграмму о том, что комиссия экспертов подтвердила его подлинность. – Ардашев вынул из бокового кармана форменного сюртука вскрытый конверт и протянул британцу. – Извольте убедиться, мистер Адамсон.

Англичанин дрожащими руками вынул международную депешу и прочёл. Его лицо мгновенно обрело цвет варёной свеклы, и он спросил:

– Откуда вам известно о Леонардо да Винчи?

– О! Эта история так же длинна, как и переход через Нубийскую пустыню. Если вы примите моё предложение и поедете со мной, вы не только получите назад все выплаченные вами за фальшивку деньги, но и окунётесь в цепь событий, которые начались в Ставрополе и подошли к своему завершению в Каире. Поверьте, они достойны хорошего уголовного романа. Вы согласны?

– Да, – хрипло ответил он.

– Тогда мне необходимо сделать всего один телефонный звонок. Подождите, я буду через минуту.

Глава 24

Разоблачение

I

Инспектор Нагди в точности выполнил просьбу Ардашева, и все шестеро постояльцев отеля, прибывших в Александрию на «Рюрике», собрались в банкетной зале отеля «Нил» за длинным столом.

– Хотела бы я знать, для чего нас сюда пригласили, – проворчала княгиня и, повернувшись к внучатой племяннице, осведомилась: – Ты ничего не знаешь, Дарьюшка?

– Нет, бабушка, я и понятия об этом не имею.

– Этот местный полицейский удивительно бесцеремонен, – недовольно проговорил архитектор Стадницкий. – Так тарабанил в мой номер, будто в гостинице объявили пожарную тревогу.

– Совершенно с вами согласен, – прокашлял египтолог Батищев. – Мы ещё были в ресторане, когда туда явился этот господин, – он махнул головой в сторону инспектора, – и велел нам с Фаустом Иосифовичем поторапливаться и пройти сюда.

– Слава Богу, мы уже десерт заканчивали, – подтвердил археологический рисовальщик.

– Лично я ничего хорошего от нашего собрания не жду, – понурив голову, вторил театральный декоратор Матецкий. – Любые сборища, если они не предусматривают раздачи жалованья, к добру не приводят.

– Послушайте, господин полицейский, – раздражённо выкрикнул Батищев на французском, – долго ещё мы будем тут торчать? Нам в экспедицию готовиться надобно.

Инспектор Нагди не успел ответить, потому что двустворчатые двери распахнулись и в зале появился Ардашев.

– О! Клим Пантелеевич! Наконец-то! – обрадовалась княгиня. – Вы можете объяснить, что этому туземцу в мундире от нас надобно?

– Дамы и господа, прошу прощения, что вас потревожили, но это совершенно необходимо, поскольку сейчас станет наконец-таки известно имя человека, написавшего копию эскиза Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна», подговорившего ставропольского скрипача Романа Харитоновича Несчастливцева украсть подлинник и подменить рисунок. Через несколько дней этот художник нанёс визит музыканту и, забрав оригинал, отравил его, угостив несчастного мадерой «Бауэр», приправленной хорошей порцией рицина – яда, не имеющего противоядия. Дождавшись, когда жертва потеряет сознание, преступник уничтожил все следы своего пребывания и даже сунул скрипку в футляр, но при этом совершил одну ошибку – он положил смычок конским волосом вниз, чего ни один скрипач никогда не сделает, так как это ведёт к загрязнению конского волоса и, соответственно, ухудшению звуков, извлекаемых из струн. Я обнаружил и другие доказательства нахождения в комнате Несчастливцева постороннего человека, но я их опущу, поскольку они имеют второстепенное значение. Продумав преступление до мелочей, злоумышленник оставил на столе короткую покаянную записку, якобы начёрканную покойным: «Я вор. Простите». Тут же находился и рисунок Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна». Был ли он ещё одной копией, не смог определить даже хозяин – купец Папасов, – поэтому через несколько дней судебный следователь отправил его на экспертизу в Эрмитаж. Но в тот момент по всему выходило, что Несчастливцев, опасаясь позора, покаялся, свёл счёты с жизнью и вернул оригинал.

Мне удалось прибыть на место происшествия немногим позже судебного следователя. Осмотрев вещи покойного скрипача, я обнаружил среди них «Путеводитель Русского общества пароходства и торговли», заложенный ломбардным билетом на странице расписания пароходных рейсов из Одессы в Александрию, где дата нашего с вами отправления – 8 октября 1891 года – была подчёркнута карандашом. Сам же ломбардный билет говорил о том, что Несчастливцев временно расстался с золотой клипсой для ассигнаций в виде скрипки с рубином. Зная, что музыкант был далеко не богатый человек, можно было предположить, что ему не хватало средств на пароходный билет из Одессы в Александрию и потому золотой зажим для купюр пришлось заложить. Я попытался выкупить эту штуковину, но не успел. Она досталась другому человеку, чью фамилию приказчик мне отказался называть, поскольку это противоречило уставу ломбардной торговли. Единственное, что он поведал, – это срок, в течение которого поклажедатель обязался вернуть полученные под заклад деньги, – сорок два дня. А значит, Несчастливцев не собирался расставаться с этой вещью, и она была ему дорога.

По словам хозяйки комнаты, которую снимал скрипач, у него была целая пачка писем, хранившихся в картонной коробке, но вся корреспонденция исчезла, как и пропал его блокнот. Отсюда напрашивался вывод, что убийца был не местный и состоял в переписке с музыкантом. Исчезновение записей покойного я объяснил тем, что злодей боялся оставить образец почерка скрипача, необходимый для проведения графологический экспертизы в целях определения авторства предсмертного послания.

– Скажите, господин Ардашев, как долго мы будем обязаны слушать ваш монолог? – раздражённо вскинул голову архитектор Стадницкий. – Насколько я понял, подозреваемых за этим столом трое – это господа Матецкий, Сарновский и я, потому что только мы способны написать копию наброска великого мастера. Хотя надо признать, что эскизов да Винчи на самом деле было великое множество и мастерство их исполнения весьма среднее. Высокая стоимость рисунков обусловлена лишь именем автора. Но, может, вы начнёте с конца и назовёте имя преступника?

– Я бы мог так поступить, но тогда всё равно придётся возвращаться к началу истории.

– Что ж, тогда продолжайте, надеюсь, финал не за горами, – вымолвил архитектор.

– На одесской пристани я встретил старого знакомого – иеродиакона Ферапонта Благонравова. При пострижении в монахи ему оставили прежнее имя. Он тоже плыл с нами на пароходе в Александрию, получив назначение в церковь Святого Николая в Каире. Уже на судне он обратил внимание на Псоя Трифоновича Бубело, мещанина, державшего москательную лавку в Ставрополе на Нижнем базаре, и одновременно певца в хоре Казанского собора, который был другом отравленного музыканта. Первоначально Ферапонт считал, что Бубело причастен к смерти Несчастливцева, и, встретившись с ним, призвал его покаяться и сознаться в убийстве. Но вскоре и сам хорист упал в угольную шахту и преставился. На месте его падения я обнаружил вот эту вещицу, – Клим вынул из кармана золотой зажим для денег и, положив его на стол, добавил: – Это та самая клипса в виде скрипки из ставропольского ломбарда, которую кто-то выкупил за несколько дней до отплытия парохода из Одессы. Как позже выяснилось, это был Бубело. Судя по всему, будучи другом Несчастливцева, он кое-что знал о готовящейся подмене эскиза и был осведомлён о том, что подлинник да Винчи будет находиться у убийцы скрипача, плывущего в Александрию. Чем закончилась его неудачная попытка шантажа преступника, всем хорошо известно: Бубело отправился следом за Несчастливцевым. Но моего друга Ферапонта это не остановило, и он не только безошибочно определил убийцу, но и предложил ему покаяться в содеянном. Это была трагическая ошибка иеродиакона. Он не ожидал, что рука злоумышленника поднимется и на него – на Божьего человека. Третьего дня труп монаха нашли в придорожной пыли с перерезанным горлом. Он погиб от руки проводника – профессионального убийцы Сайеда Мулатхама, задержанного местной полицией. Его нанял русский преступник, а именно тот, кто отравил скрипача и толкнул в угольную шахту хориста Бубело.

– И он сидит в этой комнате? – с ужасом в глазах вымолвила госпожа Бестужева.

– Именно так, Дарья Андреевна.

– Назовите его имя! – вытянув шею, взмолился рисовальщик Сарновский.

– Сделайте одолжение! – барабаня пальцами по крышке стола, поддержал Матецкий.

– Мы теряем терпение, Клим Пантелеевич! Приоткройте завесу тайны! – молитвенно сложив руки, попросил египтолог Батищев.

– Пора бы уже и смилостивиться над нами, – подперев подбородок рукой, изрёк Стадницкий.

– Минуточку терпения, дамы и господа. Это произойдёт совсем скоро, – заверил драгоман.

– Простите, Клим Пантелеевич, – прервала Ардашева княгиня, – а зачем злодей повёз этот шедевр в Египет? Неужто у нас нельзя было его продать?

– Весть о подмене подлинника в Ставрополе быстро пронеслась по всей стране. Множество газет перепечатали статью из «Северного Кавказа». Любой потенциальный покупатель мог сдать продавца в полицию, да и стоимость ворованного рисунка сильно бы упала в цене. В Египте же полно иностранцев, которым можно легко предложить эскиз Леонардо, придумав какую-нибудь душещипательную историю.

– Значит, рисунок да Винчи здесь, в Каире? – привстав, спросил Батищев.

– Да, Максимилиан Андреевич, и я тоже так считал, но сегодня, получив телеграмму из Ставрополя, извещавшую, что, согласно заключению экспертов Эрмитажа, эскиз, найденный в комнате покойного Несчастливцева, и есть подлинник рисунка да Винчи «Мученичество святого Себастьяна», немного растерялся. Но потом решил проверить первоначальную гипотезу, благо что случай для этого представился. Итак, сейчас вы увидите небольшую, но вполне откровенную сцену, из которой вам многое станет понятным, – изрёк Клим и тут же обратился к инспектору на арабском. Тот удалился. Вскоре послышались чьи-то торопливые шаги, и в залу вбежал англичанин Адамсон с кожаной папкой. Окинув присутствующих взглядом, он, увидев Дарью Андреевну, вынул из папки лист бумаги и, бросив его на стол перед ней, возмущённо прокричал на английском:

– Take away your fake drawing and give me my money back, madam![124]

Ардашев тут же подхватил творение да Винчи и сказал:

– А вот этот рисунок как раз подлинный.

– What a fool you are![125] You were tricked like a kid [126], – прошипела дама.

Англичанин заморгал от неожиданности и, уставившись на Ардашева, спросил:

– What’s going on here?[127]

– I’ll explain you a little later, Mr. Adamson. Sit down, please[128].

Старуха непонимающе посмотрела на Ардашева, потом на англичанина и вымолвила:

– Клим Пантелеевич, так кто же злодей?

– Госпожа Бестужева и есть убийца. Именно она сотворила две подделки эскиза «Мученичество святого Себастьяна». Первую – специально написанную с ошибками – подменил её воздыхатель Несчастливцев. А вторая подделка сейчас в Эрмитаже. Она сделана так искусно, что эксперты посчитали её подлинной… Дарья Андреевна, подарив музыканту дорогой зажим для денег, словно насмехалась над его бедностью, и он в надежде разбогатеть и жениться на красавице пошёл на преступление. Только коварный замысел обольстительницы простирался дальше фантазий скрипача, которого она отравила. А потом, оставив поддельную предсмертную записку и фальшивого «Себастьяна», она уехала из Ставрополя и вернулась в Санкт-Петербург. Но вот незадача: Бубело что-то знал и поспешил на пароход, отходящий в Александрию. Итог его шантажа госпожи Бестужевой хорошо известен – дно угольной шахты. Но Ферапонт… Если бы княгиня не отправилась молиться в храм Святого Николая и не взяла бы с собой Дарью Андреевну, возможно, мой друг был бы сейчас жив. Но он, увидев госпожу Бестужеву и понимая, что она, единственная состоятельная и привлекательная дама на пароходе, и есть тот человек, который мог подарить золотую клипсу для денег музыканту. Вероятно, Ферапонт подошёл к ней, призвал сознаться в грехах и покаяться. За это ему и перерезали горло.

– Что за бред? Клим Пантелеевич, как вам не стыдно? Да, я продала мистеру Адамсону собственную копию Леонардо и что? Если она ему не нравится, я верну ему деньги. Я и не утверждала, что это подлинник. Возможно, британец меня неправильно понял, но это вполне объяснимо: мой английский не идеальный. Никакого Бубело на пароходе я не встречала и в угольную шахту не толкала. Если я не ошибаюсь, шахта на «Рюрике» расположена где-то ближе к трюму третьего класса. Что мне делать там среди нищих? А уж считать меня виновницей смерти ставропольского монаха – самая обидная клевета. Господин Ардашев, вы негодяй!

Клим сказал что-то инспектору, и тот вновь удалился. Через несколько секунд два каваса завели закованного в кандалы Сайеда Мулатхама, следом появился и полицейский. Арестант едва держался на ногах. Он был одет в длинный халат, скрывающий его израненное тело, и чалму.

– Это ты убил русского муллу? – спросил Мулатхама инспектор. Ардашев синхронно переводил импровизированный допрос.

– Да.

– Кто приказал тебе убить его?

– Другой русский.

– Он есть в этой комнате?

– Да.

– Ты можешь показать его?

– Могу.

– Давай, мы ждём.

– Вот он, – Сайед ткнул пальцем в Матецкого.

– Ложь! – вскочив со стула, закричал декоратор. – Я вижу его впервые!

– Теперь, господин Матецкий, мне совершенно ясно, что вы обсуждали с Рустамом-эфенди, – вымолвил Клим и добавил: – Но, если вы сейчас назовёте имя того человека, который попросил вас найти исполнителя убийства Ферапонта Благонравова, то тогда у вас появится возможность вернуться в Россию и предстать перед российским правосудием, а не остаться умирать в египетской тюрьме. По крайней мере семь дней вы будете плыть на пароходе, находясь в достаточно комфортных условиях, а уж потом российский судья изберёт вам меру пресечения. Возможно, это будет домашний арест. Потом, через полгода, – суд. Но даже пять – семь лет каторги в России – это ничто по сравнению в одним годом нахождения православного арестанта в арабском остроге. Если же вы промолчите, то господин инспектор прямо сейчас сопроводит вас в городскую тюрьму, надев на вас кандалы.

– Я всё скажу, – выдавил из себя декоратор, глядя в пол. – Это она… Дарья Андреевна упросила меня найти убийцу для монаха. И рисунок передала. Самолично его изобразила. Обещала сегодня вторую часть вознаграждения дать в английских фунтах.

– Дашенька, да что же это? – бегая глазами, испуганно проговорила княгиня. – Что же ты молчишь?

– Доказательство вашего пребывания в Ставрополе, Дарья Андреевна, установят легко: если вы остановились на частной квартире, то дворник был обязан сразу же зарегистрировать ваш вид в полицейском участке, а про гостиницу я и не говорю. Судебный следователь перво-наперво это и проверит, а потом вам придётся отвечать на вопрос: с какой целью вы приехали в город? – высказался Клим.

– Да, я знала Несчастливцева, но я его не травила. И никакого отношения к краже эскиза в Ставрополе не имею.

– Но тогда откуда у вас этот подлинник, который вы продали мистеру Адамсону?

– Вы же сами сказали, что это подделка, а подлинник находится в Эрмитаже, разве нет? – ядовито улыбнулась дама.

– Нет, теперь уже два рисунка предстанут перед экспертами, – усмехнулся Клим.

– О! Look![129] Вы есть меня обманули, мистер Ардашев? – вопросил англичанин, поднимаясь. – Я очень мало понимать русский, но вы мой рисунок сказали фейк, но this drawing is a real Leonardo da Vinci. Give me it back![130]

– Вы понимаете по-русски? Прекрасно. Тогда на этом языке я вам и отвечу: теперь вашу просьбу выполнить уже невозможно. Однако если вы будете настаивать на возврате, то у инспектора Нагди появится необходимость выяснить у вас в ходе допроса, каким образом в ваших руках очутился эскиз, похищенный в России? Не исключено, что в отношении вас может появиться и официальная нота российского дипломатического представительства, переданная британскому консулу. Тогда на вашей дипломатической карьере в Соединённом Королевстве можно будет поставить крест, не так ли мистер Адамсон?

– Well[131]. Судьба мадам Бестужева – забота полиция. Но мой деньги отдать они должны, да? – сощурив глаза, спросил англичанин.

Клим перебросился парой фраз с инспектором на арабском и ответил:

– Всё вернут по акту, но сначала в номере госпожи Бестужевой проведут обыск.

– Дашенька, это правда? Так вот куда ты ездила, пока я в имении под Лугой была? А мне говорила, что подругу в Москве навещала? Выходит, ты того скрипача бесштанного не бросила? Использовала влюблённого дурака, а потом убила? Теперь я понимаю, зачем ты у букиниста в Милане старые листы бумаги покупала. А я всё гадала, на кой шут они тебе, да ещё за такие деньги? И с мумиё ты придумала, чтобы в Египет выбраться, да? Тебе что, наследства моего мало было? Ответь, не молчи. Умоляю тебя, – пролепетала княгиня, вытирая кружевным платочком навернувшиеся слёзы.

– Осточертело мне твоё наследство и твои старики женихи. Замучила ты меня старая! Издёргала всю! Ты даже не разрешила мне выставку картин сделать. Дескать, несерьёзное это дело – живопись. Тебе сдохнуть бы давно пора, но ты ещё всех переживёшь. А уж меня теперь точно. На каторге долгожителей не бывает.

– Инспектор, всё кончено. Пусть ваши люди уведут Матецкого и Дарью Андреевну. Их надобно допросить под протокол. Я помогу вам с переводом. В нашем консульстве нет тюрьмы, и до выполнения всех формальностей им придётся несколько дней провести в вашем полицейском участке. Это возможно? – спросил Клим.

– Да. Только днями тут не обойтись. Уйдёт неделя или две.

Вскоре банкетная зала опустела. Через открытые окна ветер шевелил кисейные занавески, словно пытаясь выгнать из помещения горечь человеческой беды.

II

Ферапонта отпевал сам Софроний IV – девяностотрёхлетний патриарх Александрийский. Народу в церкви Святого Николая собралось немного, но это была почти вся русская колония Каира. Заупокойная лития стройным печальным пением наполнила пространство храма. Лицо иеродиакона, скрытое укроем, уже нельзя было разглядеть.

Место упокоения выбрали под огромным платаном на церковном кладбище. Во время погребения колокола храма звонили, как во время православных праздников. На опущенный в могилу гроб вылили елей – символ милосердия, примирения и радости. Таковы были правила похорон монаха. Ардашев отдал другу последнюю дань, бросив в могилу горсть чужой земли.

Неожиданно пошёл тёплый дождь, точно человеческие слёзы упали на город. Клим взглянул на небеса и невольно прошептал: «Ферапонт, ты первый нашёл убийцу. Слышишь! Ферапонт, ты лучший!»

III

В ту же ночь княгиня Соколова-Мещерская тихо скончалась от удара в гостиничном номере отеля «Нил» под складными образами. Говорят, за её дверью долго слышался молитвенный плачь.

IV

В полдень следующего дня пришла вторая телеграмма из Ставрополя от Папасова. Негоциант извещал Ардашева, что он всё-таки настоял на лабораторном исследовании эскиза. Согласно заключению экспертов, химический состав бумаги «Мученичество святого Себастьяна» не соответствовал той, что была в конце XV века. Представленный на исследование образец относился к концу XVIII века. Ответная телеграмма в Ставрополь на адрес Папасова была отбита тотчас: «Святой Себастьян найден в Каире. Хранится в консульстве России. Приезжайте. Верну. Ардашев».

Ознакомившись с текстом послания, консул улыбнулся и сказал:

– Что ж, считайте, что вы досрочно прошли испытательный срок на губернского секретаря. Я также назначаю вас своим помощником. Примите мои искренние поздравления.

Ответив на рукопожатие, Клим покинул кабинет начальника, ещё не зная, что его ждёт через день, неделю, месяц… Папасова[132] в Каире он так и не встретил. Эскиз да Винчи ему вручил Скипетров. Но купец сдержал слово и оставил Ардашеву увесистый конверт французских банкнот.

Примечания

1

Данная глава – извлечение из романа «Душегуб из Нью-Йорка» (1920), входящего в трилогию «Путешествие за смертью». (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Официальная должность переводчика в дипломатических представительствах Российской империи. Слово «переводчик» в те времена употреблялось наряду с «драгоманом». Русские дипломатические переводчики славились знанием как минимум пяти иностранных языков, чего нельзя было сказать о европейских драгоманах. Но «драгоманами» также называли местных гидов – погонщиков ослов в Египте, большая часть которых не отличалась ни честностью, ни культурой, ни тактом.

3

Губернский секретарь – гражданский чин XII класса. Соответствует чину корнета и хорунжего в армии. На погоне или петлице имел две звёздочки. Обращение: ваше благородие. Сроки выслуги для получения следующих гражданских чинов, согласно Табели о рангах на 1891 г.: из XIV в XII класс, из XII в X, из X в IX и из IX в VIII – по три года, а затем из VIII (коллежского асессора) в следующие до V класса включительно – по четыре года. Удостоившемуся именного высочайшего соизволения убавлялся один год из установленных сроков. Для производства в чины выше статского советника никакого срока не полагалось, и пожалование в таковые зависело единственно от высочайшего соизволения.

4

Так тогда называли дорогие сигары.

5

12,5 оС.

6

Одногорбый верблюд.

7

Хлебное сорго, злак.

8

Диарея (уст.).

9

Царский головной убор в Древнем Египте, один из символов власти фараонов.

10

Полоса ткани, обмотанная вокруг бёдер и закреплённая на талии поясом.

11

Жук – символ воскресения, бессмертия, один из самых почитаемых символов Древнего Египта. Его изображения встречаются в виде не только ювелирных изделий, но и рисунков на папирусе и украшений саркофагов, барельефов и пр.

12

Небольшие статуэтки, непременный атрибут многих захоронений. Могут быть изготовлены из бронзы, камня, золота или серебра.

13

Сторож, охраняющий ценные археологические объекты (некрополи, погребальные камеры, гробницы, усыпальницы и кладбища).

14

Об этом читайте роман «Убийство под Темзой».

15

Об этом читайте роман «Слепой поводырь».

16

Об этом читайте роман «Чёрный Арагац».

17

Об этом читайте роман «Двойник с того света».

18

В Российской империи судебные следователи относились к окружным судам и были несменяемы. Они делились на участковых, т. е. расследовавших преступления на определённых участках, подведомственных окружному суду (в городах и уездах), а с 1870 г. и на следователей по важнейшим делам, имеющих право вести расследования по всей территории судебного округа, а также на следователей по особо важным делам (приступали к следствию только по предложению прокурора; по распоряжению министра юстиции могли вести следствие на всей территории Российской империи).

19

На государственных экзаменах студенты получали три отметки: «весьма удовлетворительно», «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Первая означала «отлично», вторая – «хорошо» и третья – несдача экзамена. Если студент выпускался с дипломом первой степени (красным) и относился к дворянскому сословию, то при поступлении на государственную службу он имел право претендовать на чин XII класса Табели о рангах – губернского секретаря. Студент из мещан мог рассчитывать на потомственное почетное гражданство.

20

Прокурор Ставропольского окружного суда возглавлял прокуратуру Ставропольской губернии. Его первым заместителем был камерный товарищ прокурора, а товарищи прокурора отвечали за прокурорский надзор в 1-м и 2-м участках г. Ставрополя и в уездах Ставропольской губернии. Обычными обязанностями товарища прокурора были поддержание обвинения в суде и надзор за следствием.

21

Этот коньяк поставлялся в Россию не только во второй половине XIX в., но и сейчас продаётся в нашей стране.

22

Обычно прокурор не выезжал на место происшествия, но в особо важных случаях мог и присутствовать, не мешая работать судебному следователю.

23

Надворный советник – VII классный чин по Табели о рангах. Знаками различия данного чина являлись двухпросветные петлицы или погончики с тремя звёздами. Соответствовал подполковнику и капитану 2-го ранга в армии и на флоте.

24

Le plus sage – cede (фр.) – умный уступает.

25

Среднее царство – эпоха в истории Древнего Египта между 2040 и 1783 (или 1640) гг. до н. э., на которую приходится правление XI–XII династий фараонов, происходивших из Фив. Позднее царство длилось с 664 по 332 г. до н. э.

26

Volens-nolens (лат.) – волей-неволей.

27

У моста Казр-ан-Нил в Каире располагалась таможня.

28

5 фунтов – 2,05 кг.

29

Русское общество пароходства и торговли основано 3 августа 1856 г. (даты в романе приводятся по старому стилю).

30

В XIX в. в России и Европе роль экспертов выполняли врачи. В случае подозрения на отравление они вскрывали труп, извлекали содержимое желудка и проводили химический анализ.

31

Мантевист – человек, читающий мысли по едва заметным движениям мускулов, мышц и мимике субъекта.

32

Об этом читайте в романе «Слепой поводырь».

33

103,82 м.

34

В настоящее время это г. Днепр, бывший Днепропетровск.

35

Иеродиакон – православный монах в сане диакона, относится к чёрному духовенству.

36

Друг Ардашева из Нахичевани-на-Дону (роман «Чёрный Арагац»).

37

Здравствуйте (арм.).

38

Вот те на! (арм.)

39

Вы по-русски понимаете? (арм.)

40

Нет (арм.).

41

Как дела? (арм.)

42

До свидания (арм.).

43

Осёл (арм.).

44

19,45 км/ч.

45

Духовная консистория – присутственное место, через которое под непосредственным начальством епархиального архиерея производилось управление и духовный суд в пределах одной епархии. Именно в духовную консисторию подавался иск с прошением о расторжении брака, если налицо были следующие обстоятельства: доказанное прелюбодеяние одного из супругов (показаниями свидетелей), наличие добрачной болезни, делающей невозможными супружеские отношения (тяжёлые венерические заболевания или неспособность исполнять супружеский долг, что было скрыто до брака), лишение прав состояния и ссылка одного из супругов на каторгу или поселение (с 1892 г. и ссылка на проживание в Сибирь), а также безвестное отсутствие одного из супругов в течение более чем пяти лет. Безусловно брак прекращался в случае смерти одного из супругов. Окончательное решение о разводе принимал Святейший Синод. По переписи населения 1897 г., на 1000 мужчин приходился один разведённый, на 1000 женщин – две разведённые. В 1913 г. по всей Российской империи на 98,5 млн православных жителей был оформлен всего 3791 развод. Лютеранам (евангелистам), как христианам, добиться расторжения брака было легче, поскольку исчерпывающий перечень для развода был гораздо шире, чем у православных.

46

Хедив – титул наместника Египта в период зависимости Египта от Османской империи (1867–1914). Тауфик-паша был хедивом с 1879 по 1892 г.

47

1,78 м.

48

1,28 м.

49

Придворная должность, не сопряжённая ни с какими занятиями (нем.) («Словотолкователь и объяснитель 150 000 иностранных слов, вошедших в русский язык». М., 1898).

50

В 1891 г. на пароходе «Рюрик» судового опреснителя морской воды ещё не было.

51

О взаимоотношениях Софии Миловзоровой (Анны Бесединой) и Ферапонта Благонравова читайте в романе «Слепой поводырь».

52

Шамберьер (фр. chambriere) – цирковой хлыст на гибкой ручке у дрессировщиков.

53

Об этих событиях читайте в романе «Чёрный Арагац».

54

Реприманд (уст.) – неожиданность.

55

Москательные товары (уст.) – товары бытовой химии (краски, лаки, олифа и т. п.).

56

Режим султана и халифа Османской империи Абдул-Хамида II правил страной 31 год и пал лишь 27 апреля 1909 г.

57

Длина пролива – 29 км, максимальная ширина – 3700 м, минимальная ширина – 700 м. Глубина фарватера – 30–80 м.

58

Телеграф машинный – вид внутрисудовой связи. Служит для передачи команд об изменении хода судна. По его циферблату расположены надписи: «малый ход», «полный ход», «задний ход», «стоп» и пр., а также движется стрелка. Поворотом рукоятки вахтенный офицер подаёт команду в машинное отделение и по ответному положению стрелки получает подтверждение об исполнении.

59

Каик (тур.) – лодка.

60

Пятиалтынный – 15 копеек.

61

Меджидие – турецкая серебряная монета.

62

Кавасы – мусульманские почётные стражи, облечённые низшей полицейской властью (своего рода городовые). В Турции приставляются к дипломатическим агентам всех рангов, а также к высшим турецким сановникам.

63

Термин «джами» добавляется только к большим мечетям, все остальные именуются «меджид».

64

Селим II – турецкий султан из династии Османов, правивший 1566–1574 гг. Сын Сулеймана II. Родился в 1524 г., вступил на престол 42 лет от роду и умер 12 декабря 1574 г. Погребён в ограде Святой Софии.

65

Мурад III – турецкий султан из династии Османов, правивший в 1574–1595 гг. Сын Селима II. Родился в 1546 г. Царствовал 20 лет и погребён в мавзолее своего отца в ограде Святой Софии. Тут же похоронены и пять его братьев, им умерщвлённых.

66

Чаршаф (тур. простыня, покрывало) – женский турецкий платок, скрывающий голову и верхнюю часть тела.

67

Тавла – разновидность нард.

68

Наргиле – курительный прибор у восточных народов, сходный с кальяном, но имеющий длинный рукав вместо трубки.

69

Западный ветер в Константинополе. Осенью он почти всегда приносит дождь.

70

Ресторатор.

71

Добро пожаловать (тур.).

72

Тупоголовый! (тур.)

73

Хорошо, господин, хорошо (тур.).

74

В Российской империи по указу Петра I трактирщики были обязаны подавать посетителю первую рюмку водки бесплатно. Оплата шла только за последующие заказы. Чтобы не терпеть убытки, хозяева придумали маленькую рюмку объёмом 10–15 мл, которую окрестили «мухой». Отсюда и пошло выражение «быть под мухой», «муху урезать», «муху махнуть» и т. п.

75

Куверт (здесь) – столовый прибор.

76

Механизм для подъёма якоря.

77

О приключениях и расследованиях Клима Ардашева в Великобритании читайте в романе «Убийство под Темзой».

78

25 ˚С.

79

Паровой трамвай (паровик) – железнодорожный состав из нескольких вагонов, приводимый в движение паровой машиной танк-паровоза с вертикально расположенным котлом. Данный транспорт был промежуточной ступенью между конкой и электрическим трамваем.

80

Варкарис (греч.) – лодочник.

81

Фустанелла – традиционная юбка мужчин на Балканах.

82

Телонис (греч.) – таможенный служащий.

83

Абайа – длинное традиционное арабское одеяние с рукавами, женское и мужское. Надевалось на платье.

84

Хаммал (араб.) – носильщик.

85

31˚С.

86

Так на немецкий манер в XIX в. в России называли пазл.

87

Хаммар (араб.) – погонщик ослов.

88

Налево! (араб.)

89

Направо! (араб.)

90

Вперёд потихоньку (араб.).

91

В сторону (араб.).

92

24,5 м.

93

34 ˚C.

94

Бабуши – кожаные туфли без задников.

95

Феллахи – египетские крестьяне.

96

В Египте так называют минарет.

97

Тарбуш – то же, что и турецкая или греческая феска. Может отличаться лишь цветом и длиной кисточки.

98

Манкаля (манкала) – древняя восточная настольная игра для двух игроков. На квадратной кедровой доске расположены углубления, в которые насыпаны мелкие ракушки или камни разных цветов. Суть её заключается в том, чтобы захватить как можно больше ракушек (камней) противника в ямках. У этой игры много разновидностей. Доски часто украшаются перламутром и вставками из ценных пород дерева.

99

Когда абрикосы зацветут (араб. досл.). Когда рак на горе свистнет (идиом.).

100

Хамсин – сухой, изнуряющий ветер в странах Северной Африки и Ближнего Востока. Люди и животные, застигнутые им в пустыне, часто гибнут, поскольку пыль и песок забивают дыхательные пути.

101

Дахабия (араб.) – мелководное судно обычно с двумя парусами для путешествия по Нилу.

102

Фередже – верхнее платье, похожее на халат.

103

Куффие – шифоновый шарф, который используется в качестве женского хиджаба на Ближнем Востоке.

104

МИД России находился у Певческого моста в Санкт-Петербурге, и потому Министерство иностранных дел иносказательно называли «Певческим мостом».

105

Оперетта «Le petit due» («Маленький герцог») французского композитора Шарля Лекока была написана в 1878 г. и поставлена в театре Каира 1890 г. Будущий император Николай II присутствовал на одном из представлений во время визита в Египет.

106

В эти времена «туземцами» или «инородцами» назывались все народы России, населяющие национальные окраины, то есть жившие на «той земле». Никакого уничижительного смысла в это понятие не вкладывалось. Так же было и с «инородцами». Например, в Ставрополе имелось Инородческое управление, занимающееся жизнью кочевых народов – калмыков, ногайцев и туркмен.

107

Table d’hote (фр. table d’hôte – хозяйский стол) – табльдот, тип меню, где предлагается сразу несколько блюд в одном комплексе с некоторыми вариациями.

108

Копты – египетские христиане, представители одной из самых древних ветвей христианства.

109

Речь идёт о Крымской войне (1853–1856 гг.). В те годы её чаще всего называли Турецкой.

110

Миср-аль-Кахира (араб.) – арабское название Каира.

111

Своеобразное кафе, где пьют кофе, курят кальян играют в манкаля.

112

Сui prodest? (лат.) – Кому это выгодно?

113

Маср – старое название Каира арабами.

114

Альмеи – достаточно образованные и красивые молодые женщины (танцовщицы и певицы, владеющие игрой на музыкальных инструментах), развлекающие обитательниц гаремов египетских вельмож. Позднее альмеями стали называть себя бродячие египетские цыганки гавази, исполняющие чувственные эротические танцы, сопряжённые с раздеванием («танец живота» и «укус пчелы») в кафе, на улицах и во время любых празднеств.

115

Часы «Qte САЛЬТЕРЪ» («Качество Сальтера») названы так по имени английского торгового дома John Salter. Данная модель серебряных часов именовалась «Часы для Россiи» и выпускалась с 1870 по 1890 г. Использовался механизм архаичного типа с подзаводом и переводом стрелок ключиком.

116

Дарбука – небольшой барабан в виде кубка.

117

Пишмание – восточная сладость, представляющая собой клубки из тонких нитей, приготовленных из обжаренной в масле муки и сахара (часто с добавлением ванили, кунжута или фисташковых орехов).

118

Чубукча (араб.) – мальчик, который подаёт кальян или наргиле в кафе (мухарабие) или служит для этой же цели у богатого вельможи в Египте.

119

Мудир (араб. управляющий) – губернатор провинции (мудирии).

120

У арабов считается оскорбительным, если собеседник смотрит в сторону во время разговора.

121

Кафир (араб.) – неверный, презрительное название немусульманских народов у арабов (то же, что и «гяур» у турок).

122

Хорошо! Очень хорошо! (араб.)

123

Маркубы (араб.) – туфли из плотного красного сафьяна с острым загнутым носом.

124

Заберите ваш поддельный рисунок и верните мне мои деньги, мадам! (англ.)

125

Какой же вы глупец! (англ.)

126

Вас провели, как мальчишку (англ.)

127

Что здесь происходит? (англ.)

128

Немного позже я вам всё объясню, господин Адамсон. Садитесь, пожалуйста (англ.).

129

Послушайте! (англ.)

130

Этот рисунок – настоящий Леонардо да Винчи. Верните мне его! (англ.)

131

Хорошо (англ.).

132

Прототипом Николая Христофоровича Папасова является купец Николай Иванович Алафузов (1846–1918), державший свободную для посещений горожанами картинную галерею в доме на Воронцовской улице г. Ставрополя. Согласно материалам Государственного архива Ставропольского края и воспоминаний В. М. Краснова («Архив русской революции», т. 11–12), в ночь с 14 на 15 октября 1918 г. в с. Михайловском Ставропольской губернии «красными был замучен казанский фабрикант Н. И. Алафузов, с трудом вывезенный из города, больной угасающий старик» 72 лет. Его жена Александра Матвеевна Алафузова сумела только через месяц перезахоронить труп мужа на Успенском кладбище в фамильном склепе Алафузовых. Факт его смерти и место захоронения были юридически установлены только в 1925 г. народным судом 2-го района г. Ставрополя после обращения А. М. Алафузовой с прошением о признании Н. И. Алафузова умершим. Картинная галерея Алафузовых в Ставрополе была разграблена красными, но 12 картин (по некоторым данным, до 20) всё-таки были переданы в краеведческий музей. Позже именно они послужили основой для формирования коллекции классического искусства Ставропольского краевого музея изобразительных искусств. Благодаря Николаю Ивановичу Алафузову ставропольцы и сегодня могут любоваться бесценными творениями русских и зарубежных художников.

Content

Иван Любенко
В тени пирамид

Глава 1 Последнее приключение года

Глава 2 Назначение

Глава 3 Кража

Глава 4 Первая скрипка

I

II

Глава 5 Самоубийство на Второй Станичной

I

II

Глава 6 Визитёр

Глава 7 На месте происшествия

I

II

Глава 8 Улики

I

II

Глава 9 Одесса

Глава 10 Знакомства

Глава 11 По Чёрному морю

I

II

Глава 12 Константинополь

Глава 13 На родине Гомера

Глава 14 Пропавший пассажир

I

II

Глава 15 Пирей и Афины

Глава 16 На пути в Египет

I

II

Глава 17 Александрия

Глава 18 Каир

Глава 19 Дипломатический приём

I

II

Глава 20 Полицейский участок в Эль-Хамзави

I

II

Глава 21 Беда

Глава 22 Танец альмей

I

II

III

IV

Глава 23 Телеграмма из Ставрополя

I

II

Глава 24 Разоблачение

I

II

III

IV

Примечания