Николай Соболев

Инвестор. Железо войны

Глава 1

¡Viva Villa!

Аннотация: Черный Вторник позади, наш современник, известный в Интербеллуме как Джон Грандер, вышел из биржевого краха мультимиллионером.

Куда девать деньги? Какая идея дурацкая, а какая нет? Как не свернуть себе шею? Можно ли купить любовь? Почему жизнь превращается в производственный роман? Неужели советский меч ковался в Испании? Успеет частный бронекорпус к испанской увертюре Второй Мировой?

Эти и другие интересные вопросы ждут вас во второй книге серии!

* * *

В оконном стекле вспыхнула гранями маленькая дырочка, от нее звездой разбежались трещины. Никто еще ничего не понял, только в ушах противно свистнуло и раздался шлепок, а Панчо уже валил и накрывал Джонни.

— Снайпер! — заорал Ося, нырнул на пол и перекатился под стену, не дожидаясь второго выстрела.

Ларри скользнул за шкаф, выдернул пистолет, но успел краем глаза охватить сцену:

— Дом напротив! Шестой этаж!

В коридоре тут же затопали башмаки детективов охраны и хлопнула дверь, но всего этого стрелок не видел: он вскочил и кинулся бежать, матерясь на ходу.

А ведь так все хорошо начиналось…

Во-первых, удалось арендовать квартиру в нужном месте — после Черного вторника 1929 года вслед за обвалом рынка рухнул спрос на дорогое жилье, а высоко задиравшие нос биржевые брокеры и тому подобная публика бросились из престижного даунтауна врассыпную, как тараканы. Многие в попытке срезать косты переехали ближе к Гарлему, в Бруклин и даже за Гудзон, в Нью-Джерси.

Конечно, лучше стрелять в объект на улице, но наблюдение подтвердило, что Грандер вел себя замкнуто, почти не выходил, в город выбирался спонтанно, к тому же вокруг него постоянно толклись два-три нанятых охранника. Так что оставалось ловить момент из дома напротив.

Подходящую квартиру снял для Майкла один ловкий парень, даже без оформления договора — управляющий зданием при виде наличных потерял волю и позволил целый месяц кантоваться в жилье, не уведомляя домовладельца. И сам выдал ключ от черного хода, чтобы арендатор мог избежать лишних глаз.

Во-вторых, позиция получилась удачная: на этаж выше цели, в девяноста метрах, через шумный длинный перекресток, из глубины комнаты. Ничего сложного: поставил стол, на него валик, сиди да жди. Не то, чтобы это очень нужно, особенно сейчас, после смерти заказчика, но работу следовало довести до конца, тем более, что слухи о незаконченном деле могли в будущем лечь пятном на репутацию.

В-третьих, удалось побороть кретинскую раму. Стрелять через стекло так себе задача, хоть расстояние небольшое, но все равно есть искажения, да к тому же неизвестно, насколько отклонится пуля. Держать окно постоянно открытым довольно странно даже в не очень холодном нью-йоркском ноябре, не говоря уж о том, что это просто заметно.

Целый день ушел, пока блок с противовесом и подставкой не заработал как следует — раму то перекашивало, то она открывалась не полностью. Это в России или Европе можно подпружинить и мгновенно распахнуть створки, а здесь другая конструкция: вверх-вниз.

Майкл натер полозья воском для гладкости, подобрал вес, в итоге все заработало как надо: выдерни подпорку у противовеса — рама и откроется.

В-четвертых, за несколько вечеров удалось незаметно затащить на лежку не только винтовку, но и несколько банок с керосином, пакетов с едой, питьем и прочими мелочами для относительно комфортного ожидания, вроде туалетной бумаги — бог весть, сколько придется торчать на позиции. За то же время он установил примерный распорядок в квартире напротив, теперь оставалось только не упустить подходящий момент.

В-пятых, пока ждал, отрешился от зависти и злобы. Если все время думать о том, что Грандер родился с серебряной ложкой во рту, что к нему липнут деньги и бабы, что ему все время везет, можно в решающий момент сорваться. В общем-то, так и вышло в первый раз, когда в прицеле показался «золотой мальчик» — Майкл дернул веревку, но неудачно ударился локтем, зашипел, а за эту долю секунды цель пропала.

А вот второй момент, черт бы его побрал, все никак не наступал. В квартиру напротив приходили и уходили люди, курили у окна, пили кофе, делали черт его знает что еще — но нужная голова в прицеле так и не появлялась.

Вместо нее в коридоре лязгнула дверь лифта и раздался громкий голос управляющего:

— Две трети нанимателей съехали, мистер Каннингем!

— Не кричите так, я не глухой! — проворчал начальственный бас. — Что вы предприняли для поиска новых жильцов?

— Дали объявления, убрали квартиры перед осмотром…

— Результаты?

— Никто не появился…

— Плохо работаете! — рявкнул бас. — А ну-ка, покажите мне убранные квартиры. Нет, не эту, вот эту!

В дверь хозяйски ударили костяшками пальцев, и Майкл бесшумно скользнул из комнаты в кухню.

— Но какая разн…

— Открывайте!

Когда в замок вставили ключ, Майкл уже стоял за шкафом, сжимая в руках пистолет. На этаже все остальные квартиры пустовали и оставалось надеяться, что выстрелов никто не услышит.

Дверь скрипнула, снова затараторил управляющий:

— Эту квартиру убирали одной из первых, успела запылиться…

— Безобразие! Уберите снова! И делайте это еженедельно! Откройте следующую!

Щелкнул замок, но Майкл стоял неподвижно до тех пор, пока не уехал лифт и не затихли все звуки. Он вытянул вперед руку, растопырил пальцы — н-да, надо успокоиться, с таким тремором стрелять невозможно.

Сделав несколько гимнастических упражнений с глубоким дыханием, он вернулся к креслу и столу с уложенной на скрученные матрасы винтовкой. И как на зло, стоило только приложиться к прицелу, в окне напротив мелькнула голова Грандера.

Чертыхнувшись сквозь зубы, Майкл дернул за веревку и, не глядя на падающий вниз противовес, потянул спуск.

И тут же проклял себя за поспешность — раму заколодило, пуля обожгла нижнюю планку, оставив дымящуюся дорожку.

В доме напротив хрустнуло стекло и все фигуры мгновенно исчезли из поля зрения — о следующем выстреле нечего и думать, надо немедленно уносить ноги, не дожидаясь, пока охрана Грандера догадается и прибежит прочесывать здание. Тем более, застрявшую на полпути раму наверняка отлично видно.

Пнув ногой керосиновую банку, Майкл быстро похватал необходимое, мимолетно пожалев, что придется бросить пристрелянную винтовку, зажег спичку и кинул ее в лужу, прикрыв за собой дверь.

Черная лестница вывела его в двор-колодец. Майкл застегнул пальто, поправил шарф и шляпу, спокойно вышел на параллельную улицу, закурил и не спеша двинулся к тому самому шумному перекрестку.

У полицейской машины два человека что-то настойчиво пытались объяснить копу, указывая на полуоткрытое окно шестого этажа, а от парадного входа несся возмущенный бас мистера Каннингема, которого едва не уронили набежавшие детективы.

Майкл культурно выкинул окурок в урну и спустился в сабвей.

Все, что требовал контракт, он сделал. А уж убит Грандер или нет, станет ясно из вечерних газет, но в любом случае, из страны придется смываться — наверняка ищейки уже встают на след. Против судьбы идти трудно, хотя можно упереться и поломать ее, добить Грандера во что бы то ни стало, но какой в этом смысл, если никто больше не заплатит? Значит, надо отсидеться, вернуться после того как волна уляжется, все забудется, и никакого ущерба репутация не понесет.

До вечера он выписал аккредитивы в банке, обменял ваучер на билет в конторе пароходства, забрал саквояж с чемоданом из камеры хранения на Пенсильвания-стейшен и уже перед самым отходом трансатлантика купил вечерние газеты.

Ни одна из них о стрельбе на Манхэттене не сообщала и Майкл решил считать это знаком — раз господь хранит «золотого мальчика», пусть так оно и будет. Тем более что с живым и здоровым Грандером он чуть было не столкнулся в коридоре лайнера.

* * *

Панчо накрыл Джонни не раздумывая, а чиркнувшая по голове пуля только добавила Вилье ускорения. В голове шумело от удара, а когда до рта добралась слабая струйка крови, мистер Фрэнк Вилья отключился как тогда, под Монтерреем.

В двенадцать лет Панчо твердо знал, что ему предстоит закончить школу, а потом учительскую семинарию, скажи кто-нибудь, что ему вскоре предстоит стать бойцом Северной дивизии своего полного тезки генерала Вильи — не поверил бы. В самом деле, сын уважаемого в Чиуауа учителя стоял заметно выше детей городских поденщиков, выше того класса поголовно неграмотных пеонов, составлявших армию генерала без малого полностью. Зимой Панчо даже носил ботинки, в то время как большинство его сверстников продолжали бегать босиком.

Конечно, он не принадлежал к местным богачам и спокойно дружил с мальчишками из бедных кварталов — разумеется, с теми, кто ходил в школу, невзирая на трудности. Один из них, Хуан, как только началась восстание против диктатуры Порфирио Диаса, уговаривал Панчо бежать и примкнуть к вождям крестьянских отрядов. Но у Панчо перед глазами стояла будущая карьера на ниве народного образования и он постоянно отказывался.

Ровно до того момента, когда генерал Уэрта совершил переворот и его войска вошли в Чиуауа, преследуя разбитые отряды повстанцев. Когда Панчо вернулся из школы, вместо дома дымилось пепелище, и никого из родных не оставалось в живых — отца и двух братьев расстреляли за «поддержку либералов», а что случилось с женщинами, даже не хотелось думать.

— Что сидишь?

Панчо поднял глаза — над ним на лошади возвышался драгун с недобрым узким лицом, нос да скулы.

— Дом был… — всхлипнул Панчо. — Семья…

— Дом весь вышел! — зло сплюнул всадник. — А сестренка была хороша, да…

Панчо, не помня себя, вскочил и бросился на солдата, но только для того, чтобы получить сапогом в лицо и без памяти рухнуть в смешанную с золой пыль.

В себя он пришел нескоро и долго сидел, молча глядя на остатки улицы — каратели не пощадили никого, и некогда веселая Двадцать девятая превратилась в обезлюдевшие руины. Вечером его забрал Хуан и привел к себе домой. Наутро они продали единственное что осталось у Панчо — ботинки и на крестьянской повозке выбрались из города.

Через два месяца скитаний они прибились к одному из отрядов «генерала Вильи», который только что взял пограничный город Сьюдад-Хуарес, и через Рио-Гранде к повстанцам тут же потекло оружие из Estados Unidos*.

Estados Unidos(исп.) — Соединенные Штаты.

Северная дивизия славилась быстрыми маршами — почти все ее бойцы ездили верхом и вскоре Хуан и Панчо, служившие посыльными при одном из подразделений, тоже получили по небольшой лошадке. Поначалу было трудно, и Хуан все время посмеивался над «белоручкой», но мало-помалу Панчо выучился чистить, седлать и кормить лошадь, а ко времени взятия Торреона стал отличным наездником.

За Торреоном генерал Вилья взял Сан-Рафаэль, за Сан-Рафаэлем — Сальтийо и двинулся в обход через Паредон, но федералы, как тут называли правительственные силы, выслали навстречу целых шесть тысяч человек. Помеха не так чтобы очень большая, но армия могла выиграть время и понастроить вокруг Монтеррея укреплений.

В перестрелках Панчо и Хуан бывали и раньше, но настоящее боевое крещение они приняли у микроскопического селения Азуфроста. Невысокие горы синели на горизонте и зеленели поближе, лениво встающее солнце освещало равнину с небольшими холмами и проплешинами желтой земли меж зарослей колючего чапараля. Вдоль дороги торчали несколько белых зданий католической миссии и домиков, откуда жители сбежали, едва заслышав о приближении воюющих сторон, а на возвышенности в стороне поблескивала биноклями ставка генерала Вильи. Командиры разглядывали поле сражения, где выдержавшие первый натиск федералы спешно укрепляли батареи.

Мальчишки, оба верхом, стояли чуть ниже, косясь на генерала в ожидании приказов и нервно проверяя, хорошо ли приторочены к седлам одеяла-серапе, затянуты ли ремешки шпор и подпруги. Чтобы перебить тянущее чувство внизу живота и успокоить сердце, которое билось то часто, то медленно, Панчо застегнул до горла видавшую виды полотняную куртку, доставшуюся ему при дележе трофеев в Торреоне, еще раз подогнал ремень карабина и поводья. Рука сама раз за разом пересчитывала тридцать патронов в висевшем через левое плечо бандольере — все для того, чтобы не начать неудержимо болтать, показывая свой страх.

— Бить по дороге! Не дайте им подвезти снаряды! — раздалось с холма.

Смуглый до черноты мексиканец с пиками усов вразлет, весь перепоясанный патронташами, кинул руку к сомбреро и галопом скатился с холма. Через несколько минут пушки вильистов заговорили чаще и громче — орудия Северной дивизии были объектом неустанной заботы генерала и поводом его законной гордости. Он вообще демонстрировал неожиданные подходы и умения для человека с происхождением из пеонов, минимальным образованием и разбойной молодостью — глубокие рейды кавалерии, санитарные поезда, мощная артиллерия…

— Мой генерал! — отсалютовал взмыленный посыльный. — Федералы теснят Ортегу!

— Фелипе, — повернулся к свите командующий, — усильте правый край!

Он еще раз поднес бинокль к глазам и долго глядел на распадок Дельгадо, откуда, согласно замыслу, в тыл федералам должна ударить кавалерия посланного в обход Родольфо Фьерро. Там, за спинами солдат правительственных войск, мобилизованные пеоны вовсю махали лопатами, вгрызаясь в сыпучую мексиканскую землю. Еще немного — и там пролягут траншеи, выбить федералов из которых конники не смогут…

— Огонь на левый фланг, не дайте им вырыть окопы! Черт побери, где Родольфо? Эй, chikos*, а ну пулей за этим лентяем! Передайте полковнику, чтобы поспешил, иначе упрется в окопы!

Chikos(исп) — мальчишки, ребята, парни етс.

Хуан тут же закинул карабин за спину, хлестнул лошадь и радостно завопил, скрываясь в тучах пыли:

— Панчо, за мной!

Панчо замешкался, но тут же поскакал следом, чихая и стараясь придерживать карабин, чтобы не бил по спине. Едва устроив железяку, он вдруг понял, что в обход они не успеют, и заорал Хуану:

— Стой! Стой!

— Чего тебе? — слегка притормозил и дал нагнать себя напарник.

— В обход не успеем, надо наперерез!

— Там же федералы… — оторопел Хуан.

— Проскочим у них под носом!

— Если нас убьют, мы не выполним приказ! — продолжал цепляться Хуан.

— А если мы поскачем в обход, убьют людей Фьерро!

— А пушки?

— Никто не будет стрелять по двум всадникам! — настоял Панчо.

Хуан несколько побледнел, но кивнул и повернул лошадь в сторону распадка.

Справа от них вовсю грохотал бой, с противным вжиком высоко над головой пролетали шрапнельные пули. В центре равнины, над Азуфростой, поднимался столб черного дыма, но федералы крепко держались за стенами миссии Пресвятой Девы Гваделупской, отбивая одну атаку за другой и выкашивая вильистов пулеметами и орудиями.

На поле перед поселком кучами грязного тряпья здесь и там валялись убитые, между ними вспухали фонтанчики пыли, выбитые шальными пулями. Ветерок мотал над равниной пороховую гарь, запахи горячего металла, густеющей на солнце крови и конского пота.

Насчет пушек Панчо не ошибся, в них никто не целился, но скакавшим вдоль атакующих цепей мальчишкам досталось немало перелетов. После каждого взрыва Панчо зажмуривался и открывал глаза только после того, как проходило удивление — надо же, еще жив! Как он ни храбрился, но чем дальше, тем больше наползал страх, ужасно хотелось развернуть коня и кинуться в тыл. Но он не мог потерять лицо перед Хуаном, который отставал, и его приходилось понукать и подбадривать. Панчо держался в седле, убеждая себя, что происходящее вокруг просто страшный сон, что грохот снарядов только чудится, что еще одно мгновение — и он проснется если не в своей кровати в Чиуауа, то на попоне в тыловом лагере.

Они проскочили, несмотря на оглушительную пальбу в их сторону, и перехватили колонну Фьерро как раз на середине распадка, откуда до позиций федералов оставалось не больше двух километров.

По взмаху руки полковника шедшие короткой рысью кавалеристы прибавили ходу и уже через пять минут разворачивались широкой лавой за неготовой позицией засуетившихся федералов. Сквозь ряды конников к полковнику протиснулся худой паренек в дырявой широкополой шляпе, с висевшей на груди медной трубой.

— Давай, Мануэлито! — хищно оскалил зубы Фьерро, выдергивая винтовку из седельной кобуры.

Горнист, ровесник Панчо и Хуана, вдохнул полной грудью и приложил медь к острому индейскому лицу…

Резкий металлический скрежет на секунду перекрыл и стрельбу, и звуки пушек. Некоторые перекрестились, некоторые закусили ремешки шляп или фуражек, но все тронули коней шпорами и двумя шеренгами двинулись вперед, привставая в стременах.

Сердце Панчо ухнуло вниз, оставив в груди звенящую пустоту, но он, не обращая внимания на страх, вместе со всеми послал лошадь вперед.

— В атаку! — скомандовал горнисту полковник.

Снова проскрежетала труба, всадники переходили на галоп под звон сбруи и грохот копыт. Эскадроны понеслись вперед под нарастающий крик:

— ¡Viva Villa! ¡Viva Villa!

¡Viva Villa!(исп.) — Да здравствует Вилья!

Навстречу ударил одинокий пулемет, до слабых позиций федералов оставалось несколько сотен метров, над головой оранжевыми облачками разорвалась шрапнель. Какофония атаки разрасталась, в нее вплелись ржание лошадей, винтовочные и пистолетные выстрелы, крики раненых и умирающих.

Снаряд угодил прямо в центр строя, выбив Фьерро из седла. Он по инерции пролетел вперед, пробежал несколько шагов и упал в пыль, но тут же вскочил и запрыгнул на подведенную другим бойцом лошадь.

— За мной! За мной! — контуженный, но живой полковник размахивал карабином, увлекая своих людей в атаку.

Панчо мчался следом, со злорадством заметив, что федералы дрогнули и обратились в бегство, те же, кто не побежал, падали один за другим под градом выстрелов.

— ¡Viva Villa! — заорал Панчо, воздев вверх винтовку.

Но поддержали его бойцы или нет, уже не услышал. Из-под копыт в небо ударил столб огня, лошадь засеклась, грянулась оземь и следом кубарем свалился Панчо. Пыль забила рот и нос, последнее, что он увидел потухающим взглядом — месиво из крови, кишок и костей, в которое превратилась его лошадь.

Он валялся на санитарной повозке, когда через два дня его нашел посыльный из штаба и передал приказ — немедленно явиться. Панчо с трудом встал и с помощью посыльного добрел через лагерь к стоявшему на путях составу.

К нему сгоняли взятых после очередного боя федералов — по преимуществу, молодых крестьян, которых загребли по мобилизации. Причем воинская повинность действовала избирательно — большинство сдали в армию их хозяева-латифундисты, избавляясь от «ленивых», «строптивых» или «слишком умных». Покрытых копотью и пылью солдат обыскивали и отталкивали к таким же, и они смиренно сбивались в кучу, как стадо овец, понемногу успокаиваясь и усаживаясь на землю. В стороне лежали и стонали раненые, некоторые уже кончились.

Чуть поодаль под винтовками часовых собрали сельских конных полицейских «руралес» и офицеров в некогда синей униформе.

Окно вагона со скрипом опустилось вниз, и генерал отдал короткий приказ:

— Руралес перевешать, офицеров расстрелять.

После чего Вилья выбросил наружу обглоданный маисовый початок, заметил Панчо и сделал приглашающий жест.

Черт его знает, у кого генерал Вилья подрезал салон-вагон, но Панчо, еще слабый после контузии, покачнулся: роскошь буквально ударила его по глазам. Темно-зеленые бархатные портьеры на окнах и темно-зеленая бархатная обивка стен и диванов, золотые кисти и золоченая мебель, хрустальная люстра на потолке и хрустальные бокалы на столе…

Там же стоял видавший виды медный котелок с вареной кукурузой.

— Почему ты не выполнил приказ?

— Мы доставили сообщение, как и было приказано! — слабо возразил Панчо.

Генерал раздул ноздри:

— Шутить со мной вздумал, щенок?

Обалдевший от такого приема Панчо только открыл рот, чтобы оправдаться и рассказать подробности, но генерал вскочил, схватил его за руку и оттащил в угол, подальше от сидевших за столом соратников.

— Не смей мне врать или будешь кормить ворон, как эти! — он злобно махнул рукой в сторону окна, за которым к перекладине деревянной башни водокачки уже пристраивали петли из толстой веревки.

Панчо собрался с тающими силами и твердо ответил:

— Прошу справиться у полковника Фьерро, мы доставили сообщение, и я был с ним в атаке.

— Полковник ранен и без сознания, — почти прошипел генерал, не сводя с него недоверчивых глаз.

— Мы сделали все, что возможно, — стоял на своем Панчо.

— Этого мало, — шевельнул усами генерал, — мои люди должны делать и невозможное!

Он помолчал, отпустил рукав Панчо и выдохнул:

— Ступай, я распоряжусь о тебе.

Пошатываясь, Панчо побрел вдоль состава. От локомотива тянуло угольным дымком, каленым железом и паром, из клубов которого неожиданно появился Хуан — в новенькой форме, которую носили солдаты-федералы, но в сомбреро вместо фуражки и с двумя узкими полосками на рукаве.

— Капрал… — удивленно протянул Панчо. — Когда успел?

— За доставку сообщения полковнику Фьерро!

— А что же ты про меня не сказал?

Хуан только хмыкнул и пожал плечами.

— Я думал, ты мне друг, — внезапно ослабевший Панчо присел на подножку вагона.

— Прежде всего я боец генерала Вильи! И ничего тебе не должен!

Мысль о том, что ему никто ничего не должен, здорово помогла Панчо выжить в следующие несколько лет.

* * *

Панчо лежал на кровати в комнате с наглухо задернутыми шторами. Тампон, прижатый к голове, почти перестал напитываться кровью — еще полчаса и можно будет ехать на причал.

— Потом Хуана и меня послали к генералу Сапате, с целым отрядом для верности. Добрались не все, Хуан потерялся, а половина отряда полегла в засаде. А когда я добрался до Сапаты, оказалось, что Хуан попал в плен и выдал наш маршрут…

Джонни неразборчиво выругался под нос.

— Потом… — Панчо попытался приподняться на локте.

— Лежи, лежи, — слегка надавил ему на плечо Ося.

— Потом генерал Вилья поссорился с генералом Каррансой, и нам пришлось воевать со вчерашними союзниками.

— Обычное дело для революции, — хмыкнул Джонни.

— Да уж, — поддержал его тяжелым вздохом Ося.

— Два года боев, до самого поражения при Агуаскальентесе. И не единой царапины, кроме той контузии, да вот сегодня, — усмехнулся Панчо и потрогал тампон.

— А что с Хуаном?

— Не знаю, кажется, его повесили.

— А ты?

— Партизанил до самого конца, до третьего сражения за Сьюдад-Хуарес, когда мы проиграли каррансистам и гринго. Я не хотел покидать Мексику, но все было кончено, Северную дивизию рассеяли, я сумел перебраться через границу, в Штаты…

— Хотел стать богатым человеком? — Ося дружески ткнул кулаком в бок Панчо.

— И это тоже, — страдальчески сморщился однофамилец генерала. — Но прежде всего, у меня в Мексике ничего не осталось. И обратной дороги туда, скорее всего, нет.

— Почему? Богатому человеку везде рады, — удивился Джонни.

Панчо помолчал, словно решая, нужно ли рассказывать все до конца, но все-таки договорил:

— Еще до Сьюдад-Хуареса мне попался узкомордый… Тот, что сестру…

Джонни слегка прижал руку Панчо ладонью.

— Его взял в плен наш разъезд, и тогда я нарушил приказ Вильи доставить языка, я зарезал сукина сына, не дожидаясь, когда его расстреляют или повесят после допроса…

Все помолчали, но Панчо еще не закончил:

— Мне кажется, узкомордый выжил только для того, чтобы я смог отомстить… Так что к югу от Рио-Гранде на меня многие в обиде, если я вернусь, меня, скорее всего, убьют из-за угла.

— Это если ты вернешься под своим именем и начнешь шастать в своих местах, — утешил его Джонни. — Ладно, как там твоя ссадина?

Панчо снял тампон — на ранке уже запеклась корочка, обильно смазанная йодом.

— Пожалуй, я могу ехать.

Глава 2

Первым делом — самолеты!

Как оказалось, просвистевшая над ухом пуля — прекрасное средство для ускорения сборов. Без нее неизвестно сколько валандались бы, тем более, что после моего решения свалить на ближайшем трансатлантике Панчо уперся:

— Не, прямо сейчас нельзя, ничего не успеем!

— Нельзя-нельзя, — облизнулся Ося. — Задачи надо дорешать, инструкции выдать, да просто попрощаться, в конце концов!

Ага, знал я его «задачи» — одна из них с голой попой шастала надысь у меня по квартире. И какие инструкции он всю ночь давал двум оставшимся, тоже догадываюсь.

Но так-то ребята правы: в поездке можно переделать кучу дел, особенно в части планирования и обработки информации, но для этого одних радиотелеграмм мало, а местный аналог Интернета пока только в бумажной форме. Если вещи да зубные щетки накидать в чемоданы можно за полчаса (а то и вообще не брать, а купить по дороге), то вот со справочниками дело куда хуже. «Промышленность Чехо-Словакии», «Бюджетная политика Франции» или даже «Пятилетний план в России: опыт анализа» у нас на полках не стояли, не в пример сочинениям по акциям и биржевой игре.

Беда с книгами в том, что в отличие от Интернета, невозможно сделать нужную выборку — если требовались данные по авиапроизводству Италии, то приходилось запасаться целой кучей изданий, от бюджетных отчетов до путеводителей по отдельным городам. За три дня наши люди выгребли, наверное, все подходящее из всех книжных магазинов на Манхэттене, и еще пару дней я с воспаленными глазами просеивал добытое. Даже с учетом того, что две трети купленного ушло в отвал из-за крайне низкой плотности информации, а то и вовсе ее отсутствия, набралось два неподъемных кофра, пришлось заказывать грузчиков с машиной и тележками для доставки на пароход.

По ходу сборов Ося и Панчо нудели, что торопиться не надо, хорошо бы подождать недельку-другую, а еще лучше месяц, тем более, столько книг, столько дел… но очень резко поменяли мнение после выстрела.

Не успели вернуться детективы, посланные осмотреть здание напротив, как Ося уже сидел в коридоре на чемоданах, слегка подпрыгивая от нетерпения, а Панчо порывался ехать прямо так, с марлевым тампоном. Люди Лаврова без малейших трудностей обнаружили сожженную дотла позицию снайпера — пока пожарные боролись с огнем, винтовка обгорела до ствола — но на этом все успехи закончились. Явно не дурак стрелял: как понял, что промахнулся, квартиру запалил и немедленно сдернул, ищи теперь, куда он нырнул — четыре станции сабвея вокруг!

Оставалось валить из Нью-Йорка по-быстрому, но осторожно.

Вместо привычного авто во двор дома подали грузовики, под тентом кузова нас довезли до портового пакгауза, а уже оттуда по закрытым служебным трапам мы попали на лайнер. Судовая компания, вместо того, чтобы отклонить такой странный запрос на посадку, на цирлах бросилась исполнять, и уже на борту стало ясно, почему — пассажиров в первом классе по сравнению с прошлым разом вдвое, если не втрое, меньше. Один из признаков кризиса: если нет денег, то в первую очередь урезают расходы на роскошь и развлечения.

Даже те, кто после Черного вторника мог себе позволить трансатлантический вояж, вели себя куда сдержанней и не рвались общаться и веселиться. Один персонаж вообще шарахнулся в сторону, едва завидел нас в конце коридора, и заперся в каюте, откуда больше не выходил до самого конца рейса, ему даже еду доставляли стюарды.

Ося мотался по кораблю в поисках свободных девиц и докладывал мне о результатах рейдов, больше от чтения ничто меня не отвлекало. Начал я с теоретиков, для понимания, куда нацелилась передовая военная мысль. С Триандафилловым понятно, и «Размах», и «Характер операций современных армий» я выписал еще из Советского Союза, а вот европейцы, прямо скажем, не порадовали — ни Гудериан, ни де Голль своих нетленок еще не написали. Отличился только Фуллер, но его «Танки в Великой войне» на фоне послезнания смотрелись очень бледно — детский сад, штаны на лямках. Не то, чтобы я крупный специалист, но историю авиации и бронетехники вполне представлял и знал, что впереди немало тупиков развития, возникших из-за невозможности представить боевые действия будущего. В чистом виде «генералы всегда готовятся к прошедшей войне», а уж если это сопряжено с карьерными или финансовыми выгодами…

— Что читаешь? — довольный Ося ввалился ко мне в трехкомнатную каюту-люкс, плюхнулся в кресло, подцепил верхнюю книгу из стопки на журнальном столике и прочел название вслух: — «Крылья войны: рассказ о вкладе Соединенных Штатов…»

— Устарело, — перебил я его. — Там про полотняные этажерки.

— А тебе что надо, межпланетные ракеты?

— Нет, маневренные и скоростные монопланы. А для них необходим мощный двигатель.

— Ну, акций Pratt Whitney мы набрали, сколько смогли, и еще наберем, считай, если не контрольный пакет, то блокирующий у нас будет.

Ося бросил «Крылья» на место и взял следующую:

— «Структурный анализ и проектирование самолетов. Издание седьмое». Хм… Ты же вроде по радиотехнике?

— И это тоже, — я ткнул в валявшийся на диванчике том «Курсовый радиомаяк для наведения самолетов с настроенной визуальной индикацией геркона» и потер глаза. — Но мне надо иметь представление в целом.

— Угу, — отбросил и вторую книжку Ося. — Кстати, у нас там в портфелях ценных бумаг пробегала некая фирма Allison, тоже двигатели делают. Не нужно?

— Allison, Allison… что-то знакомое, надо подумать.

— Ладно, ты думай, а пока вот что… — он пересел поближе ко мне и заговорщицки прошептал: — Я нашел.

— Что нашел?

— Девчонки, четверо.

— О господи…

— Да сколько можно за книжками сидеть? — вскинулся Ося. — Мы несколько месяцев пахали, как лошади, нас чуть не пристрелили, так неужели нельзя отдохнуть хотя бы в дороге? Зачем мы вообще все эти деньги зарабатывали, чтобы снова горбатиться?

Отложил книжку — в конце концов, паузы необходимы. Главное, их не затягивать.

— Хрен с тобой, что за девицы?

— Как на подбор, брюнетка, шатенка, блондинка и рыженькая.

Я исполнил фейспалм.

— Страсть до чего умные, — тут же оправдался Ося. — Едут на стажировку в Сорбонну, какая-то там филология или философия, я не вникал.

— Понятно, синие чулки. Небось, страшненькие?

— Не, — расплылся Ося, — очень даже ничего!

— Так что ты тут рассиживаешься? Уведут ведь!

— Их Панчо вываживает. Они вторым классом, так что никуда не денутся.

— Почему?

— А что им еще делать? На палубе холодно, а во втором классе не разгуляешься. Не, они за Панчо держаться будут.

Под витражами светового фонаря густо колосились пальмы, но в остальном роскошный гранд-салон первого класса выглядел пугающе пустым. Кроме Панчо с девицами во всем огромном зале в креслах сидели только две пары, да одинокий пианист наигрывал тихую мелодию на краешке оркестровой сцены.

Девчонки оказались действительно ничего, а Панчо вполне уверенно держал разговор — все-таки даже неполное высшее образование полезно.

— Леди, — показал все тридцать два зуба Ося, — как и обещал, представляю вам нашего друга Джонни.

— Какой молоденький, — хмыкнула шатенка.

— Ой, а я вас знаю! — заулыбалась блондинка. — Концерт этого русского, как его…

— Термена? — подсказал Панчо.

— Да, Лео Термена! И ваша лекция перед началом!

— Было дело, — я плюхнулся за столик и осмотрел стаканы.

Мистер Фрэнк Вилья поил девушек оранжадом, но я немедленно прекратил это безобразие: время — деньги, жаль тратить его на длительные ухаживания и соблазнения без перспективы долгих отношений. Подскочившему по мановению руки стюарду я заказал текилу-бум на всех, он дернулся, но тут же разочарованно сник:

— Мы не держим текилу, сэр.

Блин, ну да — тридцатый год, текила идет по разряду «мексиканское пойло», найти ее можно разве что в Техасе. Придется изобретать на ходу…

— Веди к бармену!

За стойкой благообразный седой джентльмен скучающе протирал бокалы и явно обрадовался хоть какой-то работе — дамский коктейль с игристым или газировкой, чтобы сразу бил в голову. Mimosa, смесь шампанского и апельсинового сока, задела струны моего семейного патриотизма, но я выбрал Spritz Veneziano на основе просекко и биттера как более крепкий. Себе же и ребятам заказал «Кровавую Мэри» и страшно удивился, что ее тут не знают. Впрочем, бармен с энтузиазмом выполнил мои нехитрые указания — томатный сок, специи, водка по ножу*, чтобы слои не смешивались — и даже внес предложение добавить лимонный сок или вустерский соус. Я предпочел классику, но свои чаевые бармен заработал на все сто.

Водка по ножу — Джонни, естественно, объясняет вариант, принятый в России.

Как говорил один батюшка насчет выпить: «на воздусях, с закусью, за чужой счет — конца не предвижу!» Замученные научными трудами аспирантки или как их там называют, с энтузиазмом кинулись исследовать ранее недоступные коктейли.

Светский разговор крутился вокруг учебных заведений — Принстона, где учились девушки и моего с Панчо МИТа. От Принстона мы легко перескочили на красоты Нью-Джерси, от Нью-Джерси — на Новую Англию, от нее — на Европу, куда они ехали в первый раз, от Европы перешли к танцам. Пластинки менял вручную один из стюардов — музыкальные автоматы только-только появились на рынке и пока стоили недобрых денег, владельцы компании не рискнули на такие вложения в условиях кризиса.

Девчонки, дорвавшись до бесплатной выпивки и развлечений, довольно быстро пришли в нужное состояние:

— Джо, не наливай нам больше!

— Почему?

— А мы уже такие, как надо!

Со мной отправилась рыженькая, причем «отправилась» — это некоторое преувеличение: девушку пришлось всю дорогу поддерживать и направлять, а в каюте ее просто-напросто развезло.

Почесав затылок, я решил, что это к лучшему — девушка симпатичная, особенно веснушки, но не более того. Искорки или химии, как говорят американцы, между нами нет. В постели-то я не оплошаю, Джонни двадцать два года и здоровья через край, поди тут не справься, но трахаться без хотя бы минимального чувства неинтересно.

Раздел и уложил гостью на громадную кровать, а сам понял, что спать не хочу — в голове после выпитого такая приятная легкость образовалась… Чуть-чуть приоткрыл иллюминатор в гостиной, чтобы поддувал холодный воздух с морской солью, и устроился за рабочим столом, где стопочкой лежали книги и справочники.

Ну что же, приступим.

Цель — пустить кровь фашикам в Испании, в идеале вообще загнать их под шконку. Средства — несколько сотен миллионов долларов и послезнание. Не везде полное, не везде достоверное — если в радиоэлектронике я довольно хорошо представлял пути развития и возможные решения, то в военной технике приходилось опираться на сведения, полученные при занятиях стендовым моделизмом.

Метод — вооружение Испанской республики, чтобы она могла противостоять и франкистам, и немцам с итальянцами. В реале процессу сильно мешала «политика невмешательства», но чтобы здесь что-то поменять, нужно быть как минимум президентом США, да и то не факт, что получится.

Я некоторое время помечтал — с моими капиталами вполне можно занять этот пост, но на выборы 1932 года не успеть, а в 1936 году уже поздно. Так что план, конечно, заманчивый, но при здравом рассмотрении опасный — угробить кучу денег и стать декоративной фигурой? Нет уж, мы сами с усами.

Раз импорт вооружений отпадает, нужно производить их на месте, в Испании. Тем более, что наиболее промышленно развитые районы — Каталония и Астурия — как раз были опорной базой республиканцев.

Значит, танки и самолеты, а к ним — грузовики. Что-нибудь простенькое для начала, типа «Доджа три четверти» или культового «Виллиса», числом поболе, ценою подешевле.

С танками сложнее, но тут я знал, что кроме Сурина можно подписать Кристи и построить что-нибудь типа советского БТ. И сразу в качестве платформы — всего-то на несколько лет опередить чешский танк vz.38, на базе которого делали самоходку, ЗСУ, транспортер и так далее.

Вопрос только, где брать пушки? Затевать отдельное производство?

Полчаса я листал справочники и решил, что лучше закупать у французов — тянуть производство, в котором я ноль без палочки, слишком самонадеянно, а раскармливать заказами немцев с американцами не стоит. Глядишь, и Франция в 1940-м продержится чуточку дольше. Итого — первым темпом строим автозавод, попутно разрабатываем гусеничную платформу и создаем запас орудий со снарядами.

Я подтянул блокнот-органайзер, перелистнул несколько страничек — ага, вот подходящие даты. Надо вызывать в Париж Сурина, завтра же отправлю радиотелеграмму. Вообще, надо в Париже организовать подобие секретариата, хотя бы временного.

Теперь самолеты.

Фактически, только-только вставший на крыло Bf 109 испытывали как раз в Испании, если «Кондор» там крепко заземлить, немцы слегка тормознутся с развитием авиации и с блицкригом в целом. Ну, я так думаю, а раз так, то нам нужен «убийца мессеров». На эту роль вполне подходит любой самолет конца Второй мировой, вот, к примеру, итальянские Reggiane, видел я пару моделек. Что любопытно, их конструктор, Роберто Лонги как раз сейчас должен работать в США, чуть ли не в Seversky Aero Corp, надо посмотреть, что у нас с акциями этой фирмы — и я сделал еще одну пометку в блокнот.

Танки и самолеты надо будет продавать — и расходы хоть как-то покрыть, и вообще делать технику «только для себя» подозрительно. Крупные страны со своим производством вряд ли заинтересуются, а Швеция, Турция, Латинская Америка, Балканы, даже Персия вполне возьмут, если не жадничать с ценой. Вот за их счет отработаем конструкцию. А поначалу можно вообще выпускать трактора, заодно готовить на них механиков и водителей. Уж для тракторов-то рынок сбыта всегда найдется.

Разумеется, продавать надо не самые передовые образцы, а «экспортные варианты». С движками и вооружением послабее, броней полегче, самолеты без герметизации корпуса, с неубираемым шасси, да мало ли чего можно придумать! А самим попутно готовить «заводские комплекты», чтобы в день «М» в полевых условиях быстро установить на технику и получить качественный скачок характеристик. Помнится, у какого-то из советских истребителей скорость после такого апгрейда выросла на полсотни километров.

На экспорт — с дополнительными баками в крыльях (сейчас всем подавай дальность), себе — без них (ниже взлетный вес и выше маневренность). На экспорт — с пулеметами винтовочного калибра, себе — с крупняком и пушками. Нынешний истребитель максимум два пулемета имеет, на «мессер» пытались в развал мотора третий впихнуть, так он грелся и клинил…

В этом смысле отличный самолет — Bell Aircobra, у него движок стоял за кабиной сзади, оставляя весь нос свободным для вооружения. Покрышкин в мемуарах писал — вывел все пушки и пулеметы на одну гашетку, при попадании самолет противника просто разваливался на куски.

Кстати! Вот откуда Allison помню — именно эти движки на «кобрах» стояли! Может, на них и сделать ставку? В сводках по авиапромышленности названия Bell Aircraft пока не попадалось, то есть фирма еще не основана… Это хорошо — купить Allison не проблема, конструктора по фамилии Белл найдет Лавров, будет, чем «мессеров» гонять!

Но танки и самолеты сами по себе красиво смотрятся на постаментах и диорамах, а на деле к ним необходимы службы обеспечения, вспомогательная техника и дохренища людей. С кем начинать не проблема — при нынешней депрессии только кликни, сами набегут, а вот дальше надо растить своих.

Но ко всему этому потребуется и пехота, много хорошо обученной пехоты. И вот где в нее взять людей, похоже, станет самой серьезной задачей. Что-то даст служба охраны, которую непременно придется создавать вокруг заводов, часть специалистов можно нанять, но это капля в море.

Стоп.

Уральский добровольческий танковый корпус! Танки уезжали с завода с заводскими же экипажами! Рабочие в Астурии и Каталонии по определению республиканцы — они и есть мой мобилизационный резерв! Замутить программу «спортивной подготовки», потихоньку выстроить «рабочие дружины»…

Для которых потребуется стрелковка.

Еще полчаса рытья в справочниках, и у меня в голове сложилось понимание. С винтовками все просто — есть такая штука как «испанский маузер», в производстве освоен, армия к нему привыкла, найти инструкторов под него не проблема. Да, специфический патрон, но зачем городить нечто иное, если есть хорошо работающий вариант? Тем более, под этот патрон есть лицензионный пулемет Hotchkiss 1914, выпускается на Fabrica de Armas de Oviedo, прямо в столице Астурии!

Крупняк… Хотелось бы Browning М2, но опять же, есть Hotchkiss 1929. Надо выяснить, во сколько обойдется производство и пулеметов, и патронов к ним. А дальше выписать из Германии классическое «Наставление по пулеметному делу», перевести его на испанский и внедрять методом непосредственного удара. По тем, кто не захочет учиться.

Пистолеты — вообще мимо. Испанские фирмы Astra и Star вопрос закрывают целиком и полностью, да и в грядущей войне пистолет годен разве что для личных дел.

Остается маленькое исключение — автоматы. Нет, разработку промежуточного патрона и оружия под него не осилить, а вот пистолет-пулемет нужен, самое то для экипажей техники. Простой и дешевый, как ППС, но не ППС — это конструкция хороша для СССР-1942, а у испанцев, насколько я могу судить, с технологическим уровнем все очень и очень неплохо. В качестве массового клепать что-нибудь простое, в трубе, как англичане, чтобы не морочиться с разработкой штампованной коробки.

А на будущее… А на будущее нанять Фольмера. Да-да, того самого, который сделал «шмайсер», гы-гы. Он же трудно пробивался, к началу Второй мировой у немцев тыщ пять пистолетов-пулеметов всего было, вот и не надо им такую игрушку, пусть с угробищным МП-18 перебиваются. И не будут наши киношники снимать цепи с закатанными рукавами и пальбой из МП-40 от пуза. Подсказать Фольмеру про чешскую схему Sa23, которую использовали в Uzi, с надвиганием затвора на ствол, получить компактный пистолет-пулемет…

Что же… Я собрал бумаги в кучу и еще раз проглядел их — забавно, но у меня нарисовался «Легион Анти-Кондор», своего рода частный бронекорпус. Если с его помощью зачистить от франкистов хотя бы север, не дать разрезать республику надвое, да еще вломить под Мадридом, совсем другая картинка выйдет.

Жаль, форума моделистов под рукой нет, выложил бы проектик на обсуждение… Само собой, насовали бы мне заклепочники полную панамку, но предложили и много толкового. Так что — чем богаты, на основе того, что я помню и знаю. Блин, да какой форум! Триандафиллов же есть! Ударный корпус — его фишка! Вот кто мне все распишет!

Теперь десерт — радио!

Если я разверну заводы по списку, то на них работать (и обучаться в военно-спортивных клубах) будут мужчины. А вот женщин можно устроить как раз на производство электроники, там важнее аккуратность и внимательность. Проще всего, конечно, строить радиофабрики в самой Америке, но тогда все мои секреты будут утекать со свистом, как бы я не выстраивал систему безопасности. Я не обольщаюсь, из Испании они тоже будет утекать, но с меньшей скоростью и не с таким громким звуком.

Здесь я сведу все свои наработки вместе: стержневые лампы-нувисторы в металлических или керамических корпусах, сборка на печатных платах и стандартных разъемах блоками, заливка компаундом, герметичные никель-кадмиевые батареи (если Хикс успеет их сделать). На выходе должен получиться простой, ремонтопригодный и дешевый приемопередатчик на каждый танк и в каждый самолет. А в качестве гражданской продукции — обычные приемники, которыми я забью баки Телефункену. Тут я точно впереди планеты всей, экспорт обеспечен. Ну и заниматься радарами, магнетронами и тому подобным на перспективу.

Может, это все лажа, но мне кажется, республике будет лучше с моими рациями, танками и самолетами, чем без них. А там — война план покажет.

И, само собой, надо налаживать канал, чтобы мои разработки «утекали» в СССР. Строить заводы там нельзя, все мои технически выверенные и перспективные решения могут в любой момент в свете «единственно верной теории» объявить'классово чуждыми' и пустить под откос. А вот внедрить добытую на западе технологию в Союзе всегда любили, вот пусть и «добывают», с моей помощью. Так что пусть заводами занимаются сами, попросят помочь — помогу, но не более.

Но этим я займусь в Москве, надо только попросить Осю связаться с братом.

Встал, прикрыл иллюминатор — а там уже светает! Это что же, я всю ночь бодрствовал? Прямо мозговой штурм получился…

За спиной ойкнуло — рыженькая проснулась и теперь в ужасе таращила на меня глаза, стоя в дверях спальни. Судя по всему, вчерашняя доза оказалась для нее запредельной, и она не очень понимала, где и как очутилась.

— Ты полагаешь, что как честный человек, я должен теперь на тебе жениться? — мозг мой все еще пребывал в измененном состоянии. — Разочарую, во-первых, ничего не было. А во-вторых, с чего ты взяла, что я честный человек?

— Фрэнк говорил, — испуганно пробормотала она.

— Этот мексиканский негодяй? Наврал, наврал…

— Фрэнк мексиканец? — еще больше обалдела гостья.

Мда. «Расизм — особенность нашей национальной культуры». Мексиканцев за людей не считают, при том, что всего-то лет тридцать назад за людей не считали таких вот рыжих ирландцев.

— Ага, еще какой. Завтракать будешь?

— А можно? — захлопала глазами лисичка.

— Можно все, что не запрещено законом. А закона против завтраков с симпатичными молодыми особами пока не издали. Иди, умывайся.

Она хихикнула, покраснела, как умеют только рыжие, и скрылась в ванной.

Ося выполз на свет божий сильно после полудня и неодобрительно потыкал в мои записи и справочники:

— Все решаешь, куда потратить деньги?

— Не потратить, вложить.

— Все трудишься… — похоже, он вчера добавил после того, как мы разошлись и теперь пожинал плоды неумеренности.

— Ну примерно так, да, — слегка улыбнулся я. — Вкалывать нам еще долго.

— Зачем? У нас денег столько, что хватит и внукам, и правнукам!

— Им сперва родиться и выжить надо, а с этим могут быть большие проблемы.

Я выдал Осе пару таблеток аспирина, стюард мигом принес затребованный сифон с газировкой и лимон дольками. Соратник понемногу порозовел и даже проявил интерес:

— Ну какие проблемы могут быть с размножением? Это же не котировки качать…

— Садись и слушай. А, блин, дай позову Панчо, ему тоже надо послушать…

Битых два часа я рассказывал ребятам о грядущей катастрофе, перед которой померкнет прошедшая Мировая война, о геноциде, о концлагерях, о миллионах убитых… Ося попривык к тому, что я довольно точен в своих предсказаниях, но в этот раз не слишком-то мне и поверил: похоже, я зря увлекся подробностями.

— Ой, не делай мне чахотку! Ты хозяин-барин, хочешь спустить все капиталы, так спускай, никто тебя не остановит!

Он помолчал, встал и уже взявшись за ручку двери повернулся и спросил, будто уловив мои ночные мысли:

— А почему бы тебе не стать президентом? Ты адски богат, урожденный американец, молод, красив и знаменит, а? Самая вершина мира, подумай!

— Не, к такому меня жизнь не готовила. Кроме того, президент в США фигура только внешне самостоятельная. Рулят же не видимые с первого взгляда Бильдерберги* и Таммани-холлы*. Так что сунься я в этот гадюшник, меня выпотрошат, сожрут и даже костей не выплюнут.

— Ну, как знаешь, а я пошел развлекаться, а то у меня впереди еще два года забот на бирже. И прошу меня не грузить по крайней мере до прибытия в порт.

— Панчо, — повернулся я к молчавшему весь разговор товарищу. — Ты-то со мной?

Панчо кончиком пальца проверил нашлепку пластыря на голове и уверенно ответил:

— Конечно, я всегда с тобой.

Таммани-холл — теневое руководство Демократической партии в штате Нью-Йорк, Бильдерберг — закрытый клуб политической и финансовой элиты.

Глава 3

Товарищ Эренбург упрощает

Ося постигал тайны филологии, я сидел по уши в таблицах и выкладках, Панчо примыкал к нам попеременно, а лайнер тем временем добрался до Гавра. Агент Кука мгновенно перекинул весь табор с причала на железнодорожную станцию, и через каких-то четыре часа нас встретил его коллега на вокзале Сен-Лазар.

В Париже вместо снега шел дождь, бесчисленные огни реклам удваивались отражениями на мокром асфальте. Вода из-под колес авто брызгала на тротуары, где от потоков шарахались продавщицы и клерки, студенты и чиновники. Город пах вовсе не парфюмом, а холодной сыростью, бензиновой гарью, овощными и рыбными лавками.

Лимузин пронес нас по черным, будто зимние реки, улицам, мимо промокших тентов бистро, блестящих от влаги кованых решеток ворот и балконов, мимо пестрых зданий, слитых в одно пятно — лавки, над ними четыре жилых этажа, мансарда, антрацитовые крыши.

Едва автомобиль величественно пристал к берегу на бульваре Распай, как навстречу бросились и укрыли нас услужливо раскрытыми зонтиками швейцары отеля «Лютеция», багаж подхватили носильщики и сквозь блеск стекол карусельной двери увлекли за собой в роскошный вестибюль.

На толстенных коврах уже выстроились шпалерами лакеи и коридорные во фраках, панталонах и шелковых чулках, совсем как во времена Наполеона. Отточенными движениями персонала руководил солидный распорядитель, чей статус подчеркивали не только холеные седые усы, но и лежавшая на плечах и груди серебряная цепь.

Прямо от стойки я отбил телеграммы Лаврову — найти и пригласить на работу авиаконструкторов Белла и Роберто Лонги, найти и пригласить на работу инженера Джона Кристи, найти в Германии контрагентов для найма специалистов.

Рядом строчил телеграммы в нашу нью-йоркскую контору Ося — немедленно выяснить ситуацию с акциями и положением на рынке двигательной фирмы Allison и авиационной Seversky Aircraft.

Там же, у стойки, портье вручил мне записку — Сурин уже здесь. Ну и отлично, я оставил Осю отправлять последнее сообщение брату в Москву, а посыльному велел пригласить Сурина в ресторан отеля.

За три года, что мы общались дистанционно, Алексей чуть-чуть набрал солидности, чуть-чуть располнел, а залысины стали чуть-чуть больше.

— Мистер Грандер, к чему такие расходы? Вы могли бы снять мне номер в гостинице попроще… — несколько скованно заметил он после приветствий.

В самом деле, еще не потускневшее от депрессии великолепие «Лютеции» на скромного техника действовало подавляюще.

— Алексей, я американец, я умею считать деньги, в конце концов, это моя профессия. Мне гораздо удобнее, если вы будете жить рядом. Но вообще привыкайте, вы теперь главный инженер Sociedad Espan'ol de Automoviles y Tractores, вот документы о регистрации.

Новость Сурина буквально оглушила — он заторможенно принял от меня папку с бумагами и молча перебирал их, не обращая внимания на подошедших Панчо с Осей и суету гарсонов вокруг стола.

Обед, к разочарованию метрдотеля, накрыли без изысков — вино, консоме, бланкет из телятины, сыры на десерт и кофе. Появление блюд с закусками вывело Сурина из ступора и он чуть было не испортил нам аппетит:

— Нет, я не могу…

— Чего именно?

— Я не могу быть главным инженером, у меня нет опыта!

— Ну здравствуйте! Нет уж, реверс врубать поздно, опыт придется приобретать по ходу. Впрочем, — я вспомнил телеграммы, — если все настолько серьезно, то главным инженером я могу назначить мистера Кристи.

Сурин облегченно выдохнул.

Гарсон разлил вино и мы чокнулись:

— За новый завод!

Пока мы ели, я постепенно вводил Сурина в курс дела:

— Как только мы подпишем контракт, в первую очередь от вас потребуется список станков и всего, что необходимо для технологического процесса.

— Но я не смогу все предусмотреть!

— Берите с запасом!

— Но это же расходы… — опять растерялся Сурин.

— Алекс, финансы вас пусть не волнуют, ими занимается вот этот молодой человек, — я некультурно ткнул вилкой в сторону Оси. — Он будет утверждать ваши заявки. Если же вы закупите лишнее, мы найдем ему применение. В конце концов, я собираюсь строить не один завод. Дальше, как только вы составите технологический план, я сведу вас с архитекторами и строителями. Задача — через два года получить первую продукцию. И не надо делать большие глаза, в Советской России поднимают завод за год!

Алексей снова вздохнул, но уже не так глубоко и обреченно. Блин, неужели за несколько лет в Чехословакии он растерял присущие русским размах и лихость? Оставалось надеяться, что это просто результат шока, а в работе он себя покажет.

— А каков будет оклад? — наконец-то задал самый главный вопрос Сурин.

Я написал на салфетке несколько цифр и показал ему, отогнув уголок. Инженер замер, пересчитывая франки в привычные кроны и разочарованно опустил уголки губ — тысяча франков, обычная зарплата рабочего…

— Это в долларах.

Сурин замер, медленно покраснел, а потом двумя пальцами оттянул галстук и воротничок — доллар дороже в двадцать пять раз! Это даже не генеральская, это маршальская зарплата! А чтобы он не решил, что его разыгрывают, я выдал ему чек на такую же сумму:

— Подъемные. Увольняйтесь и перевозите семью в Овьедо, оклад вам пойдет с момента подписания контракта. Если потребуются экстраординарные расходы, дайте знать.

Похоже, Сурина пробрало до печенок, и он медленно сложил чек и тщательно запрятал его в бумажник, а бумажник — во внутренний карман пиджака.

— И еще, Алексей. Как вы теперь понимаете, у меня на вас большие планы, если вы вдруг почувствуете постороннее внимание к вашей особе, немедленно известите мистера Вилью.

Панчо на секунду оторвался от телятины и кивнул.

«Лютеция», как и всякий отель такого уровня, имел собственную телеграфную станцию, так что переговоры с Америкой мы закончили далеко заполночь, утром встали поздно, и я потащил ребят гулять — надо же хоть во второй жизни посмотреть на Париж, в конце концов!

Город пока веселился: блестели вывески ресторанов, в парках и на бульварах декламировали стихи, у редакции маленького журнальчика шел жаркий спор с перспективой драки. Рекламные плакаты на каждом углу навязчиво вбивали в мозг Dubo, Dubon, Dubonnet — слоган «лучшего в мире аперитива». Из кабаре и салонов доносились джаз и свинг, праздные гуляки плясали и старенький чарльстон, и модный шимми, и экзотичный линди-хоп.

Звенели трамваи, дзынькали колокольчики на входе в банки, где стояли в очередях рантье, еще не потерявшие свои сбережения. В газетных киосках продавались отчеты о героических деяниях депутатов Национального собрания, беспрерывно тасовавших кабинеты — меняя Бриана на Тардье, Тардье на Шотана, Шотана снова на Тардье. Как редкая птица могла долететь до середины Днепра, так редкий французский премьер-министр мог просидеть в своем кресле больше полугода.

Те же газеты вещали, что кризиса во Франции нет, что его сдерживают государственные субсидии на тянущееся по сей день послевоенное восстановление и на строительство «линии Мажино».

Мы прошли через Дом Инвалидов, Марсово поле с Эйфелевой башней, Кэ д'Орсе, площадь Согласия, сад Тюильри, Лувр, трехсотлетний Новый мост, Нотр-Дам, Латинский квартал с Пантеоном, сад Люксембург… Не знаю, сколько километров накрутили, но гуляли до вечера, совершенно ошалев от обилия впечатлений. Наконец, от фонтана Обсерватории повернули в сторону гостиницу, но Панчо тут же затребовал отдыха, а Ося — еды.

Как и на всяком большом перекрестке, заведений на стыке бульваров Монпарнас и Распай хватало — Petit Bouillon, Dome, Coupole, Rotonde. Последнюю мы и выбрали, в других негде сесть, а в «Ротонде» полно свободных столиков.

Вдоль торцевой стены, уставленной батареями высоких, низких, пузатых и тонких бутылок с разноцветным содержимым, тянулся бар. В Штатах в подобных заведениях стойку делали хромированную, здесь же обошлись оцинкованной кровельной жестью. Зато никелированной сталью блестел пыхтящий кофейник ведерного размера, перед которым сидела миловидная кассирша в белом фартучке поверх черного платья и белой же наколке в волосах.

Справа завивалась лестница на второй этаж, оттуда звучали танцевальная музыка и шарканье ног. Мы не стали преодолевать обозначенную перегородкой из зеленоватого стекла границу бара и уселись на кожаные сиденья вдоль стены в главном зале. В следующем таком же отсеке двое парижан пили кофе, перед одним на розоватом мраморе столешницы дымилась трубка.

Три гарсона во главе со старшим, тоже все в черном и белом, слетелись к нам как сороки и столь же быстро улетели выполнять заказ. Я еще раз оглядел кафе — высокий потолок со следами многолетней табачной копоти, тесно стоящие столики, зеркала в тяжелых рамах и картины на стенах. Совсем не в стиле ожидаемых «домиков в деревне» и прочей мещанской попсы: рисунки, наброски, парочка холстов маслом вполне в духе современного (как минимум на 1930 год) искусства. Насколько позволял судить мой слабый уровень — нечто вроде закосов под Модильяни и Пикассо.

Первым делом гарсон открыл и поставил на стол вино, а затем принес по моей просьбе вечерние газеты.

— Ого! — увидел я неожиданный заголовок на третьей странице Figaro.

— Что там? — лениво поинтересовался Панчо. — Марсиане в Париже?

— «Советский посол осужден в России на десять лет», — перевел я вслух на английский.

Обычно мы говорили на нем, хотя Панчо нахватался от нас русского, а мы от него испанского, но вот французским я владел один.

— Подробности? — заинтересовался Ося.

— А, нет, не посол. «Временно исполняющий обязанности полномочного представителя СССР господин Беседовски в октябре 1929 года перелез стену посольского особняка и запросил политического убежища во Франции. Наши корреспонденты в Москве сообщают, что на днях он был приговорен заочно к десяти годам заключения за растрату».

— Фигня какая-то, — буркнул Ося и придвинул поданный гарсоном салат.

Фигня не фигня, но просто так дипломаты не бегут. Но тут салат подали и нам с Панчо, так что я отвлекся от мыслей о высоком. Пока жевал, услышал краем уха разговор соседей и насторожился — говорили на русском:

— С тех времен, Володя, как папаша Либион продал заведение новым владельцам, художников и литераторов здесь почти не застанешь.

— Что, совсем?

— Попадаются, изредка. Сидят тут, внизу, переливают из пустого в порожнее, пока наверху танцуют. Никакого сравнения с прежними временами, когда сюда ежедневно заходили Матисс, Ривера, Малевич, Аполлинер… А сейчас из новых разве что Эрнест интересен.

— А что же ты сюда ходишь?

— Здесь пусто, всегда есть места, можно спокойно сесть и поговорить. Так что «Ротонда» превратилась в туристский аттракцион, вон, посмотри, рядом сидят американцы, они приезжают тратить деньги в Париже. Им обязательно нужно сидеть там же, где сидел Пикассо или Модильяни, а сами они ни черта не понимают в искусстве… На редкость тупая нация, их интересуют только деньги.

Блин, вот никогда мне это показное пренебрежение не нравилось, задорновщина какая-то, «ну, тупы-ые». Даже сейчас, после близкого знакомства с Америкой, когда развеялись мои прежние иллюзии о «демократии и главенстве закона», я видел невероятную целеустремленность и работоспособность американцев. В конце концов, если они такие бестолочи, то как сумели построить страну, с которой вынуждены считаться все в мире? Да, нам они не друзья, но вот это «тупы-ые» мешает правильно оценить противника!

— Простите, господин, не знаю вас по имени, — повернулся я через кожаную спинку, — американцы, может, и не понимают ни черта в искусстве, но вот некоторые из них понимают по-русски.

Говоривший справился со смущением (если оно вообще было) моментально, узкое лицо даже не изменилось в цвете и не дрогнуло ни одним мускулом. Он извинился и немедленно принялся выяснять, откуда это такие русскоговорящие американцы взялись. И даже всучил свою визитку, после чего я вынужден был ответить тем же. Пока мы читали напечатанное на маленьких картонках, второй собеседник, Владимир, как-то очень быстро слинял.

— Элайя Эренбур, журналист… — прочел я по-французски.

— Илья Эренбург, если точнее. Журналист, писатель и вообще, — он взмахнул зажатой в кулаке трубкой, вместив в этот жест «Ротонду», Париж, Францию в целом и как бы не весь мир. — А вы тот самый Грандер, электротехник?

— Радиотехник. А это мои товарищи — Иосиф Шварц из России и Франсиско Вилья из Мексики, — представил я ребят мгновенно перебравшемуся за наш столик Илье. — А что вы написали?

— Книгу, в которой действуют американец, русский и мексиканец.

— Однако!

— Правда, там еще немец, француз и негр, — он пригладил зачесанные назад волосы и широко улыбнулся, отчего к уголкам губ от заметного носа пробежали глубокие складки.

Не знаю, как это у него получилось, но гарсоны уже тащили ему прибор и тарелки — я только слегка пожал плечами, нам не в тягость. Тем более собеседником Илья оказался крайне интересным:

— Хотите, познакомлю с Пикассо?

— Я действительно ни черта не понимаю в искусстве, к тому же, мы здесь не как туристы.

— Бизнес?

— Именно, я собираюсь построить пару заводов в Испании. Сейчас набираю сотрудников. У вас нет знакомых оттуда?

— Есть, как не быть, тот же Пикассо. Или Бунюэль и Дали, но, полагаю, это не совсем те люди, которые вам нужны.

— Дали? Сальвадор? Художник?

— Ну вот, а говорите, ни черта не понимаете в искусстве!

Я аж вздрогнул, как только представил, что может понастроить Дали.

Эренбург рассказывал о гнезде сюрреалистов, в котором помимо испанцев и французов водились немцы, итальянцы, сербы и куча других народов. О парижских блошиных рынках, о гуляющих по улицам кошках, о ночующих под мостами клошарах, о вине, которое дешевле воды, о странных законах…

О русских эмигрантах, которых полным-полно в Париже на любой вкус — от упертых монархистов, царских министров и богословов до философов, художников и поэтов. О том, что среди двух тысяч русских, работающих таксистами, можно встретить и князей, но большинство эмигрантов работает на автозаводах и живет в Биянкурске — пригороде Бийон-Бийанкур (я сделал пометочку насчет персонала на будущий автозавод). Что в Париже живут Иван Бунин и Феликс Юсупов, генерал Деникин и атаман Махно (при этом имени встрепенулся Ося). Что эмигранты не только белые, много выехало из Советской России и после Гражданской войны. Что здесь издаются несколько ежедневных газет на русском и множество журналов, в которых продолжаются неоконченные споры (знал бы он, что эти споры будут продолжаться еще лет сто…).

Обед Эренбург честно отработал, а когда прощались, нахлобучил клетчатую кепку и заметил, что хочет написать обо мне статью и, если у меня будет время, он готов подъехать в любой момент.

В гостинице я попросил портье достать мне все книги этого Эренбурга, и персонал потряс меня исполнительностью: с утра мне приволокли целую гору книг, включая пару очерков по архитектуре о замке Эренбург в баварском Кобурге, жизнеописание средневековой графини Эренбурги Мэнской и путеводитель по саксонскому Эренбургу. Среди одноименных изданий нашлось и нужные сочинения, правда, на французском, но после уточнения технического задания мне доставили книги на русском.

Осю и Панчо я засадил за формирование секретариата и за поиск русского технического персонала, желательно из числа тех, кто уехал уже из СССР. Сам же за день проглотил «Хулио Хуренито» и бегло просмотрел «Двенадцать трубок» Эренбурга*. Вот тогда в голове у меня забрезжило — вроде был знаменитый советский журналист с такой фамилией!

«Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» — первый роман И. Эренбурга, 1921−22, «Тринадцать трубок» — его сборник новелл, 1923.

Вторую нашу встречу я начал с того, что предложил ему работу:

— Вы не хотите стать пиар-менеджером?

— Кем?

— Управляющим связями с общественностью.

— Это что-то американское? — пыхнул трубочным дымом Илья.

— Да, вроде непрямой рекламы. Создание положительного образа предприятия в глазах общества и государства. В том числе и статьями в газетах и журналах.

— Но вы же собираетесь строить в Испании? А я не знаю испанского…

— Выучим вместе, — отмел я возражение.

Через три дня Ося выложил мне на стол список инженеров и техников, которых заинтересовали наши объявления о найме. Небольшой, всего человек на восемьдесят-девяносто. К списку прилагались резюме с описанием опыта и регалий.

— Панчо, нужно проверить, насколько это все соответствует действительности, — передал я пачку Вилье.

— У меня здесь нет людей,

— Найди! Вызови из Америки! Затребуй у Лаврова, он тут многих знает! Короче, через три дня мы едем дальше, оставьте здесь временных заместителей, дайте им подробные инструкции и чтоб ни шагу в сторону!

Ребята понимающе угукнули — они хорошо помнили, как наши излишне самостоятельные сотрудники поломали игру Рокфеллеру и как нам пришлось из той ситуации выкручиваться.

Ося ворчал, что опять вместо отдыха заваливают работой, но тянул. А насчет отдыха он безбожно врал — утром я наткнулся на тех самых блондинку и шатенку, попутчиц-филологинь, когда они выходили из номера мистера Шварца. Коридорный старательно делал вид, что ничего не замечает, а Ося — что он спит и видит девятый сон.

Пришлось сдернуть с него одеяло:

— Тебе не многовато будет?

— Ой, не делай мне мозги! — потянул он одеяло обратно. — Ни одна женщина не может доставить такого удовольствия, как две!

— Ося, ты допрыгаешься до истощения! Что мне потом, содержать тебя в санатории?

— Прекрасная идея… Ай, нет, не надо водой!

Я поставил графин на место и добавил:

— Буду вычитать за каждый день, когда ты не сможешь работать.

— Буржуй-кровопийца, паразит на теле рабочего класса… — пробурчал Ося, запахивая халат.

— Еще скажи, что контра недорезанная!

— И скажу! И молчать не буду!

От запущенного в него яблока из корзины с фруктами Оська увернулся и скрылся за дверью ванной.

Несколько дней ушло на составление планов, обширную переписку и беседы с претендентами. Из числа нанятых я наметил пару человек для «мобильного секретариата» — у них были полноценные паспорта и, следовательно, возможность ездить со мной по миру.

Лавров отчитался по Беллу — инженеров с такой фамилией он нашел даже трех, но не может определить, кто из них меня интересует. Пришлось запросить расширенные данные — образование, кто чем занимался, на кого работали, чем интересуются и так далее.

Через неделю пребывания во Франции, когда мы вчерне закончили наши дела, я снова вытащил ребят на прогулку по городу — неизвестно, когда мы здесь окажемся еще и будет ли у нас время просто побродить и поглазеть.

Мы еще разок сходили в Лувр, прошлись вдоль холодной Сены, по бульвару Сен-Жермен, по Сен-Мишель и Сен-Жак, изредка заходя в бистро, чтобы согреться рюмочкой коньяка. А потом шатались по улочкам Рив Гош, Левого берега, богемного и не такого чопорного, как правый…

Навстречу от т-образного перекрестка не торопясь шел солидный буржуа в шляпе с муаровой лентой, в зимнем пальто колоколом. Он мимолетно повернул к нам лицо с широким носом, бородкой при залихватских усах вразлет и проследовал мимо с идеально прямой спиной, будто проглотил лом.

Откуда взялся тот автомобиль, мы не заметили, но сзади скрипнули тормоза, затопали башмаки, и после короткой фразы раздалось громкое:

— Это произвол! Я буду протестовать!

Мы обернулись — трое полицейских запихивали усатого буржуа в машину, а он отбивался и пытался вырваться. Кое-как его затолкали внутрь, но возня продолжалась в салоне, даже когда машина рванула с места и завернула за угол. Следом за ней с визгом шин понеслась вторая, от которой мы едва успели отпрыгнуть к стене дома.

Секунда — и перекресток снова опустел, только в окнах дома с эркерами дрогнули и закрылись занавески. Милый и развеселый Париж неожиданно повернулся не самой приглядной стороной.

— Что-то мне не нравится здешний режим, — процедил Ося.

— Надо отсюда валить, — добавил Панчо.

Что мы и сделали буквально на следующий день — наконец-то ответил Триандафиллов из Берлина, следом с интервалом в полчаса доставили подтверждение от Марка Спектора.

— Что-то он крутит, — скривился Ося, прочитав сообщение от брата. — Таки лучше я его не знаю, а то нарвем пачку неприятностей.

Персонал «Лютеции» на прощании снова исполнил торжественное построение, агентство Кука обеспечило трансфер на Северный вокзал, и мы отправились в Москву через Германию и Польшу. А вот вечерние газеты, доставленные прямо к поезду, ввергли в состояние шока: «В Париже агентами ГПУ похищен русский генерал Кутепов». И все бы ничего, только на фотографиях — тот самый перекресток, тот самый дом с эркерами и тот самый усач.

Н-да, не церемонилась Советская власть со своими противниками, правильно я решил в СССР заводы не строить. К этому еще Оськину боязнь… что-то засосало у меня под ложечкой.

— Дали по башке и отыграли свое, гори оно огнем, — резюмировал Ося. — Я, пожалуй, вернусь в Париж. Там секретариат безпризорный, мало ли…

— И филология, — буркнул Панчо.

— Лучше да, чем мне предъявят в России.

Но так-то Ося прав — заметут, и концов не сыщешь.

— Хорошо, остаешься за старшего, но смотри мне!

Нам же оставалось надеяться на товарища Триандафиллова, которые присоединился к нам в Берлине, где проходил курс в академии рейхсвера.

Чтобы не оглядываться на попутчиков, я заказывал еду прямо в купе, и мы говорили без помех. Триандафиллов рассказывал о полевых поездках, об учебе в академии:

— Представляете, немецкие офицеры прямо говорили нам: «Ошибка немецкой политики перед мировой войной — разрыв с Россией. Если бы мы воевали в союзе, мы бы покорили мир».

— Ну да, в качестве мальчика на побегушках у немцев, — хмыкнул я.

— Все равно, посещение маневров и слушание лекций очень полезно, мы впитываем наследие лучшей армии Мировой войны!

В этих разговорах я понемногу успокоился — только для того, чтобы снова начать нервничать по мере приближения к советской границе.

Польские пограничники в фуражках с серебристой окантовкой козырьков покинули вагон в Стольпце, а сразу за полосатыми столбами поезд притормозил и на площадки подсели советские наряды.

— Владимир Кириакович, у меня есть непрошенный совет, — решился я.

— Слушаю, Джонни, вы всегда умеете заинтриговать.

— Напишите рапорт в ОГПУ о наших разговорах.

— Зачем? — удивился комкор.

— Мне кажется, что вскоре в РККА начнутся гонения на бывших офицеров и обвинения в шпионаже.

— Вы уже знаете об аресте Снесарева?

— Нет, кто это? — теперь удивился я.

— Бывший начальник Военной академии.

— Не знал. Но вы напишите рапорт.

— И что там писать?

— Да все подряд, как можно подробнее. Не хотите в ОГПУ — напишите в Разведупр или что там у вас. Ей-богу, не помешает.

Триандафиллов замолчал, тем более, что поезд лязгнул буферами, окутался паром и замер на путях станции Негорелое. Мимо стоявших на каждой площадке часовых-пограничников в вагон поднялась проверка, они шли вдоль купе, перелистывая паспорта, пока не добрались до нас:

— Американские граждане?

— Да.

— Следуйте за нами.

Глава 4

Дорогая моя столица

Триандафиллов пошел тоже — то ли из солидарности, то ли товарищи командиры еще НКВД не боятся. Скорее, второе — кто гражданскую прошел, да на высоких должностях, да еще из царских офицеров, как Владимир Кириакович, все время под прицелом ЧК, свое отбоялись. Может, потому так вольно себя в начале тридцатых и держали.

Сотрудники пока еще не всесильных, но весьма серьезных органов занимали скромное помещение в здании станции — три проживших бурную жизнь канцелярских стола, разнокалиберные стулья, несгораемый шкаф пенсионного возраста и непременные плакаты на стареньких обоях.

Пограничники (или кто они там) образу суровых, но справедливых органов соответствовали — насупленные брови, плотно сжатые губы и общая решительность показывали буржуям в нашем лице, что час расплаты близок, тут вам не у пронькиных ребят. Общее впечатление несколько смазывал неприметный мужичок, сидевший в уголке не снимая пальто, с видом «я вообще не отсюда».

Главным украшением погранпункта, помимо портретов Ленина, Дзержинского и Менжинского, служил монументальный письменный прибор «Смерть мировой контрреволюции!» — тяжелые, как канализационные люки, и такие же круглые крышки чернильниц со щитами и мечами ВЧК-ОГПУ. В целом прибор тянул килограмма на три ценной бронзы, увесистая штука сразу вызывала уважение и трепет.

Стояла она перед человеком с зелеными петлицами, который старательно заполнял бумаги, изображая чрезвычайную занятость, и стопку паспортов от доставившего нас сотрудника принял с выражением недовольства. Правда, оно тут же сменилось на недоуменное, стоило ему просмотреть документы:

— А где мистер Шварц?

— В Париже.

— А вы тогда кто? — он уставился на Триандафиллова, нахмурив одну и приподняв другую бровь.

— Командир и военный комиссар 2-го стрелкового корпуса.

Икнул чекист или нет, я не заметил, но он засопел, еще раз перелистал паспорта, недовольно зыркнул на подчиненных и метнул взгляд на мужичка в пальто. Мужичок всеми силами прикидывался мебелью и таращился в окно.

Пограничник встал, одернул суконную гимнастерку и деревянным голосом выдал:

— От имени ОГПУ приношу свои извинения. Счастливой дороги.

После такого афронта таможню мы прошли влет, разве что привели ее в изумление двумя кофрами книг. Но поскольку среди них подрывной литературы не оказалось, то были отпущены с миром.

— Интересно, почему он так быстро откатил назад?

— Категория, — как о само собой разумеющемся ответил мне Владимир Кириакович.

— Категория чего?

— Служебная. У него четыре кубика на петлицах, шестая категория, а комкор минимум двенадцатая, выше только командармы.

Ага, то есть нашими деньгами это как капитан против генерал-полковника. Да, нравы почти вегетарианские — лет через десять любой генерал при виде сержанта госбезопасности вздрагивать будет.

Удачно, нечего сказать. И очень удачно, что Ося остался в Париже, а то попал бы как кур в ощип. Но Марк-то каков, удружил братцу! Нет, правильно я решил держаться подальше от Москвы…

Москва, тем не менее, приближалась с каждым оборотом колес, и во время остановки и обеда в Минске Триандафиллов спросил:

— Газеты писали, что вы собираетесь строить заводы в Испании?

— Да, есть такие планы.

— А что вы думаете о Беренгере, новом председателе совета министров Испании?

Что диктатор Примо де Ривера сложил полномочия (нехарактерный для диктаторов жест, вообще-то) и выехал частным лицом в Париж, я, разумеется, знал. Но впереди у испанцев, до самой гражданской войны, шесть лет суматохи с выборами-перевыборами, восстаниями и заговорами, запоминать каждого премьер-министра попросту бессмысленно — их сменится десяток, что ли. Так что о Беренгере я имел самые общие представления, предполагая, что гораздо важнее будут контакты с властями на местах, где возникнут мои заводы — чиновники средней руки обычно сидят на своем месте при любых изменениях наверху.

— Генерал как генерал, — пожал я плечами. — Усы, ордена да эполеты. Обычная биография для испанского военного: академия, колониальные войны, губернаторство. Сомневаюсь, что он внесет какую-то свежую струю.

— Слушайте, Джонни, а почему Испания?

— Конкуренция меньше. Как это, первый парень на деревне, да?

— Понятно, понятно, — усмехнулся комкор, — ну да, там только «Испано-Сюиза» да стрелковое производство в Астурии.

— А вот кстати, Владимир Кириакович, я до сих пор не точно представляю, что там производить.

— То есть как?

— Ну, в общих чертах понимание есть, те же радиостанции…

При слове «радиостанции» глаза Триандафиллова затуманились.

— … те же грузовики, но у меня более объемная идея. Вот смотрите, всякие страны любят покупать линкоры или броненосцы, одним махом увеличивая военно-морскую мощь. А для сухопутных вооружений ничего подобного нет, набирают в год по зернышку.

— Вы что же, хотите сухопутные линкоры продавать?

— Ну, с некоторой натяжкой — да. Комплект вооружений на ударный корпус: танки, автомобили, артиллерию, самолеты, радио, трактора.

— Ну так стройте тракторный, автомобильный и авиа заводы!

— Вопрос в соотношениях. Сколько надо танков, сколько самолетов и так далее. Потому хочу вас попросить расписать мне такой идеальный корпус. Ну, представьте, что у вас есть доступ к любому вооружению в мире — к орудиям Круппа или Шнейдера, к танкам Виккерса, истребителям Фиат…

— … радиостанциям Грандера, — в тон мне продолжил Триандафиллов, но как-то без энтузиазма. — Вы задаете интересные вопросы, но забываете, что я военнослужащий.

— Тем лучше, я готов сделать официальный запрос Штабу Красной армии, с оплатой исполнения в валюте. Вашим коллегам она в командировках точно не повредит.

— Это интересно, но я обязан доложить товарищу Ворошилову.

— Да хоть Рыкову, только не тяните, время — деньги, как говорят у нас в Америке.

Что на перроне Белорусско-Балтийского вокзала у нашего вагона появится Марк Спектор, я сильно сомневался, хотя очень хотел поглядеть ему в глаза. Но нет, толпились встречающие, носильщики расхватывали чемоданы, и только паренек с упрямой челюстью разглядывал пассажиров, внимательно прищурившись.

Он-то и подошел к нам и представился агентом Интуриста:

— Кротких Петя, то есть Петр.

Совсем юноша… может, ровесник Джонни Грандера, может, моложе на пару лет.

— А где Марк? — полюбопытствовал я.

— Откомандирован в Одессу, — без малейшей растерянности ответил Петя и отвернулся.

Ну да, понятно, «Интурист»… Мои подозрения подтвердил и сам Петя, когда при заселении в «Метрополь» тихонько попросил:

— Вы уж не убегайте от меня, а то большой фитиль вставят.

Стоянку такси у «Метрополя» занимали вперемешку извозчики и авто, над ними веял коктейль навоза и бензина — заправочная колонка располагалась метрах в тридцати от входа. По Театральному проезду, Петровке и Неглинной гремели трамваи, так что я сперва даже не понял, почему мое естественное желание иметь номер с окнами во двор вызвало такое замешательство. Но ларчик открывался просто — не все номера успели отремонтировать.

Гостиница вернулась к своему первоначальному назначению меньше года назад и следы 2-го Дома Советов настырно лезли сквозь краску поспешного обновления. Причем ладно бы только следы проживания известных партийцев или работы советских учреждений, так нет!

— Такую гостиницу изгваздали, — бухтел рабочий, меняя обшивку дверного проема, — натуральный барак устроили!

Он поддел косяк и выковырял из-под него ворох окаменевших окурков:

— Дикие люди, одно слово, даром что партейные! Рази ж так можно!

Во 2-й Дом Советов селили без разбора наркомов, сотрудников новых учреждений и простых партийцев, из которых многие были даже не «от станка», а прямо-таки «от сохи». Вот они и относились к «буржуйским роскошам» соответственно. Краны после них текли, двери скрипели, сквозняки гуляли, так и пропал бы калабуховский дом, но стране срочно потребовалась валюта. Ради такого дела из «Метрополя» выселили всю партийную когорту и вновь пригласили иностранцев.

Обжегшись с первым опытом, превращение 1-го Дома Советов обратно в гостиницу «Националь» начали все-таки с масштабного ремонта и реконструкции. Нам же пришлось довольствоваться «Метрополем», где новый персонал самоотверженно боролся со следами недавнего революционного прошлого и очевидным образом проигрывал выучкой с выправкой персоналу «Лютеции». Членство в профсоюзе и верность партии это, конечно, хорошо, но в доме нужно держать еще умения и опыт.

Претворение в жизнь начертанного вдоль восточного фасада девиза «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала» мы наблюдали воочию: на первом этаже, вместо полагающихся гостинице такого класса бутиков и дорогих заведений, имелись простецкий «Мосторг», столовая, книжный магазин, сберегательная касса и клуб профсоюза транспортных рабочих.

Триандафиллов не стал тянуть резину, и, едва мы успели разместиться и ознакомиться с предложенной программой, от него явился посыльный из числа младших командиров. Воть хоть что делай, но пижонство в Арбатском военном округе неистребимо — и треугольнички на петлицах у него эмалевые, и шинель словно одним куском отлита, и сапоги сияли так, будто никакого снега на улицах нет.

Откозыряв, посыльный подал записку «Наркомвоенмор категорически против. Попробую доложить т. Куйбышеву не позднее, чем завтра. Прошу оставаться все время на связи, т. Калиновский извещен».

Что же, оставалось ждать и выполнять культурную программу — экскурсию по городу и визит в Третьяковку. С зимней поездкой по Москве меня примирили две вещи: автомобиль с печкой и купленная в том самом «Мосторге» ушанка, своего рода дань традиции.

Их блюли не только мы и будущие поколения американских туристов, но и Горкоммунхоз и Гордортранс. Первый затеял укладку асфальта на Тверской прямо по снегу, второй настолько ловко организовал движение, что мы постоянно утыкались в заторы. Это в городе на два с половиной миллиона человек, тысяч на пятьдесят повозок и от силы тысяч на пять автомобилей!

— Спорят, — вздохнул Коротких на мой вопрос о причинах. — Кто говорит, надо город-сад строить вдоль Ярославской дороги и расселять туда, кто, наоборот, предлагает «разомкнуть кольцо» и двигаться в сторону Ленинграда. Пока оба города не сольются…

Я чуть было не перекрестился — свят, свят, свят!

— Ну, это дело далекого будущего, — продолжил я, как только мы снова тронулись. — А сейчас-то что делается?

— Спорят… — опять вздохнул Петя. — На пятилетку запланировали метро построить, из центра до Каланчевки, да только воз и ныне там. Зато асфальт кладут, а то местами улицы вообще непроезжие были.

Прошлый раз мы были в СССР четыре года назад, а какая разительная перемена! Не уверен, что это именно из-за «великого перелома» и свертывания НЭПа, может, просто из-за того, что летний Питер более презентабелен, чем зимняя Москва, но очереди в булочные мы видели. И Петя все-таки раскололся, что карточки на хлеб уже год как действуют.

И в целом впечатление от города и людей такое же — вместо ощущения сытости пришел внутренний напряг, что ли… Ну, вроде как голодный человек сел за стол, увидел кучу еды, успел набить рот, успокоился, но через пять минут у него все снова отобрали.

В Замоскворечье с нескольких магазинов снимали старые вывески владельцев и кооперативов, заменяя их на государственные. И этот простое действие снова убедило меня, что в СССР строить нельзя — в любую секунду может грянуть политическое решение, заводы заморозят или переориентируют, и все замыслы с подготовкой уйдут псу под хвост.

У Третьяковки мы затормозили под чертыхания водителя — лед, скользкий булыжник и ни разу не зимние шины создавали убийственное сочетание. Но шофер справился, проскользив всего лишь пяток лишних метров.

Удивительно, но «революционного искусства» за десять лет в галерее почти не появилось — так, несколько картин, основа осталась прежней. Перов, Федотов, Репин, Суриков, Шишкин… Проникся даже равнодушный к живописи Панчо.

Тем более странно прозвучало предложение по окончании тура:

— Мистер Грандер, если вам интересно, есть возможность купить некоторые картины из запасников…

Блин, я чуть матом не послал. Понятно, что стране нужна валюта, но зачем же национальное достояние разбазаривать? Представитель Государственной закупочной комиссии или кто он там от моей перекошенной рожи шарахнулся в сторону и больше о продаже не заикался.

А я, наверное, в первый раз шкурой прочувствовал идеологию «мировой революции», для победы которой не жалко ничего.

И никого.

Дулся до вечера, несмотря на попытки Коротких и Панчо растормошить меня.

Испорченное настроение усугубили явившиеся в «Метрополь» Триандафиллов и Калиновский, которых мы с Панчо пригласили на ужин. Товарищи командиры прибыли во всем сиянии — мундиры, портупеи, надраенные сапоги, шик-блеск-красота! Но должен отметить, что в ресторане кроме них военных не оказалось — дорого, даже для двенадцатой категории, а тырить миллионы из военного бюджета тут не принято. Вот разбазарить на какую фигню — это запросто.

Тему частного бронекорпуса пришлось отложить в сторону — товарищ Ворошилов категорически и в упор против. Триандафиллов пытался утешить тем, что обратился к знакомому по Восточному фронту Куйбышеву, тоже члену Политбюро и председателю Всесоюзного совета народного хозяйства. Вместо танков беседовали о телефонизации Москвы, о том, что во многих городах и поселках вокруг электричества нет в принципе…

— Обязательно будет! — уверенно заключил Калиновский. — Сейчас электрифицируют железные дороги, а с ними и все поселения вблизи.

— Ну так железные дороги не везде…

— Ничего! — оптимистично отвел мои возражения Константин. — Электричество обязательно появится!

— Когда же?

— А это как план покажет. Если не в первую пятилетку, то во вторую.

Ну так-то да, большой скачок даст результат, лет через пять. Вот только комбриги и комкоры жили на всем готовом и цену этих преобразований не ощущали.

Рано утром меня со всей вежливостью, но крайне непреклонно разбудили — по мою душу прибыл все тот же арбатский порученец и передал записку от Триандафиллова, что Куйбышев согласился меня выслушать. Едва мы с Панчо позавтракали, как явился второй посланец и вручил запечатанное в конверт с литерами «В. С. Н. Х.» приглашение явиться в 14:00 к товарищу Куйбышеву.

Такими приглашениями не разбрасываются, и ровно в два мы входили в кабинет на площади Ногина.

Куйбышев являл странное сочетание: громадная залысина на полголовы и густая шевелюра на оставшейся половине, живые внимательные глаза и мешки под ними, высшая государственная должность и ношеный полувоенный френч…

— Проходите, мистер Грандер, мистер Вилья! — поднялся он нам навстречу. — Присаживайтесь.

Пока я устраивался, он молчал, но сразу же перешел к делу:

— Я в курсе решения товарища Ворошилова, но, думаю, мы сможем вам помочь. Разумеется, если вы поможете нам.

— Каким образом?

— Например, участием в закупках оборудования.

От неожиданности я малость отшатнулся, но Куйбышев, приняв мою реакцию за отказ, кинулся убеждать:

— Объем закупок на многие миллионы долларов, в том числе заводы целиком. Вот список возводимых предприятий, можете ознакомиться.

Мать моя женщина! Да уж, совсем травоядные времена, государственные секреты за просто так первому попавшемуся миллионеру показывают… Ну вот никак у меня не укладывалось в голове, что товарищ Куйбышев не понимал, сколько стоит такая информация. Или это предложение, от которого я не смогу отказаться?

Панчо тем временем листал список — на сорока листах, на каждом позиций по тридцать! Это что же, тысяча с лишним заводов одним махом? Проняло не только меня, но и Панчо, так-то за несколько дней в России он заметно прибавил в языке — то есть не только слушал и кивал изредка, а вставлял с акцентом одно-два слова.

Вот он и вставил:

— Вы даете нереальные планы. Это волюнтаризм.

Я чуть сквозь землю не провалился — мало того, что всякой фигни от меня нахватался, так еще и применил в самый подходящий момент! — и кинулся исправлять положение:

— Большая часть останется недостроенной, вы заморозите средства. Тут лучше меньше, да лучше.

— Вы читали Ленина? — уставился на меня председатель ВСНХ,

— Нет, но это азы бизнеса, концентрация капиталовложений.

— Вы не представляете, с каким энтузиазмом наши люди участвуют в строительстве! — вспыхнули глаза Куйбышева. — Кроме того, половина средств идет всего на пятьдесят предприятий!

— Тем более, какой тогда смысл разбрасываться на остальные? Или у вас безработица и некуда девать специалистов? — как можно более наивно спросил я.

Вот совсем мне не улыбалось становиться «полезным буржуем» при Советском правительстве — и в Москве будут всегда с подозрением относиться, и в Америке тоже, за связь с коммунистами. Потому и задал такой вопрос, что твердо знал — безработицы нет, а дефицит специалистов дичайший.

— Значит, не хотите, — поскучневшим голосом резюмировал Куйбышев.

— Почему же? Я могу помочь, причем там, где я понимаю, в биржевой торговле. Да-да, я умею качать рынок и влиять на цену. Если мы синхронизируем наши действия, то вы сможете покупать на минимуме, а я — зарабатывать на колебаниях.

— Вряд ли ваши усилия смогут сильно поменять цену на заводы.

— При ваших объемах, — я потыкал в список, — даже изменения в полпроцента могут принести десяток миллионов. Но только при соблюдении полнейшей секретности.

В самом деле, не хватало мне еще напрямую с советскими шпионами контачить — пусть не в посольстве, которого пока нет, так в «Амторге», где каждый второй коминтерновец, а каждый первый из Иностранного отдела ОГПУ. Чем больше людей будут считать, что мои поездки в СССР — дань необходимой для джентльмена эксцентричности, тем легче мне будет. Тем более Лавров уже намекал на интерес ко мне со стороны мальчиков Гувера. Слабый пока интерес, предварительный, но зачем дожидаться, когда он перерастет в разработку?

На обратном пути в гостиницу, когда автомобиль карабкался по Лубянскому проезду, Петя заерзал на сиденье и показал на на большую афишу поперек фасада Политехнического музея:

— Маяковский выступает! Хотите посмотреть? Лучший наш поэт!

Я с сомнением глянул на Панчо — мне-то интересно, а вот каково мекиканцу? Простой разговор еще туда-сюда, но поэзия?

— Хотим, — вдруг раздухарился Панчо.

Большую аудиторию музея набили для отказа, но Петя немыслимым образом ухитрился ввинтить нас внутрь. Хотя почему немыслимым — вокруг кругами распространялся шепот «Американцы! Миллионер! Грандер, который радиотехник!». Не иначе, студенты меня признали, к тому же о визите писали газеты. К нам с другого конца зала, перешагивая через сидящих в проходах на ступеньках, пробрался Кольцов и долго тряс руку.

Маяковский возник на маленькой дугообразной сцене после громовых слов «Расступись! Расступись!» и сразу же начал читать.

— «Во весь голос», — шепнул мне Кольцов, — последняя его работа.

Пол, кажется, вздрагивал под шагами Маяковского, а стекла дребезжали от его голоса. Большая часть зала слушала не отрываясь — и застывший в кулисе пожарный, и дежурный милиционер у входа в аудиторию, и смешно тянущие шеи, чтобы лучше видеть поэта, рабфаковцы на галерке.

Несколько человек кривили лица, а компания в юнгштурмовках* вообще позволяла себе переговариваться и шикать, только шансов перекрыть мощный голос Маяковского у них не было. Странная вообще кучка — значки кимовские*, звездочка на флаге, а держат себя так, что мне вспомнилось слово «хунвейбины».

Юнгштурмовка — гимнастерка с отложным воротником и накладными карманами, носилась с портупеей. КИМ — коммунистический интернационал молодежи, тогдашнее название комсомола.

Меня Маяковский потряс не стихами, а образом, тем, что наши паранормальщики называли «аурой». Да еще папиросой в уголке рта — только представить, что в мое время кому-то разрешили дымить во время выступления в общественном месте! Я даже забыл про духоту, про потеющих в натопленной аудитории слушателей — и вместе со мной забыли все остальные.

Но стоило ему закончить читать…

Ух, как взволновался зал! Овация пополам со свистом, крики, лезущие на сцену…

— У вас гигантомания! — вопил один.

— Вы попутчик советской власти! — вторил другой.

— Вы считаете всех нас идиотами! — орал третий.

— Ну что вы! — неожиданно оскалился поэт. — Почему всех? Пока я вижу только одного!

Зал грохнул смехом, первый натиск Маяковский отбил. Дальше пошли записки и короткие выступления

— «Маяковский, вы труп, ждать от вас в поэзии нечего!» — прочитал он одну из бумажек и тут же резанул: — Странно, труп я, а смердит он…

Наконец, до выступления дорвались хунвейбины и понеслось! Обвиняли в какой-то «мальцевщине», в непролетарском происхождении, в прежнем участии в ЛЕФе и РЕФе, в поездках за границу, в несоветском образе жизни… Каждое из таких обвинений лет через семь потянуло бы на червонец без права переписки, а пока мальчики и девочки резвились. И чем больше они резвились, тем больше у меня росла симпатия к большому человеку на маленькой сцене.

Маяковский спокойно выслушал все, и только когда разгоряченный комсомолец бросил «Вы буржуй!», невежливо ткнул в меня пальцем и прогремел:

— Не я, а он!

И пока все оборачивались, ушел.

— Давай, давай быстрее, познакомлю! — буквально потащил меня за рукав Кольцов.

Через час мы сидели все в том же ресторане «Метрополя».

— Не понимают, — обиженно гудел Володя, как он просил его называть. — Или не хотят понять. Даже спрашивают, когда я застрелюсь, представляете?

— Ну, дураков у нас на сто лет вперед припасено, — утешал его Кольцов.

— Ей-ей, проще застрелиться и не видеть этих рож.

У меня внутри похолодело: а ведь он действительно застрелился, и как бы не в 1930 году…

— Что, неужели все так плохо?

— Устал. «Баню» Мейерхольд поставил, так РАППовцы чуть не съели. Вступил в РАПП, так ничего не изменилось, «певец богемы», не желаете ли… Все хотят меня в сторону сдвинуть, свои стишата протолкнуть! — его вдруг понесло и он начал выговариваться. — Выставку сделал, «Двадцать лет работы», ни один поэт не пришел. Ни-о-дин! А без поддержки тяжело, будто голодаешь…

Понемногу до меня дошло — у него то, что называлось депрессией и выгоранием.

— Э-э-э, Володя, вам нужно срочно отдохнуть! На месяц-другой, к теплому морю…

— У меня загранпаспорт изъяли, — как-то обреченно поник Маяковский.

— Надо помочь, — неожиданно сказал Панчо, понимавший разговор с пятого на десятое, но ощутивший надлом поэта.

Теплая волна шарахнула меня изнутри — в конце концов, если не мы, то кто?

— Давайте так… я попробую добиться вашего выезда и буду ждать вас в Париже, хорошо?

Свой порыв я успел проклясть раз двадцать, пока договаривался с властями, но в конце концов я выцарапал и справку по бронекорпусу, и загранпаспорт Маяковскому, и нормальные условия для работы по советским заказам. Правда, товарищ Ворошилов на меня наверняка зуб вырастил, ну да мне с ним детей не крестить.

Провожали нас Кольцов, Триандафиллов, Петя и Калиновский. Командиры сияли — Ося после моей телеграммы мгновенно перевел деньги Штабу РККА. Константин все порывался рассказать про свой «полчок» — первую бронетанковую часть, но Владимир Кириакович его сдерживал.

Как и при встрече, Петя все время озирался, но потом расцвел, когда к вагону подошли двое — блондин в проволочных круглых очках «а-ля Кольцов» держал под ручку темноволосую и темноглазую даму, похожую на испанку.

— Это наши друзья, словацкий инженер Ян Кочек и его жена Анна, — представил их Петя и тихонько добавил: — Товарищ Куйбышев просил передать, что Ян будет координировать часть закупок.

Ну вот у меня и куратор образовался.

Глава 5

Увидеть Париж…

Полдня Миша Крезен метался по каюте в раздражении — надо же, за свои деньги приходится прятаться, как крысе! Но потом успокоился и понемногу обнаружил приятные особенности своего положения: его никто не видит, не донимает пустыми разговорами, можно отоспаться и перечитать десяток книг из судовой библиотеки. Морской курорт!

Отдохнувший и посвежевший, на берег в Гавре он сошел чуть ли не самым последним из пассажиров — только после того, как своими глазами убедился, что «золотого мальчика» и его прихвостней увезли. Добраться до Парижа человеку с одним чемоданом и полным саквояжем долларов пара пустяков, приличную гостиницу ему посоветовал еще стюард на пароходе, а банк, где можно арендовать ячейку — портье. Оставалось исполнить гимназическую мечту и увидеть Париж, о котором столько рассказывала мама!

Однако реальный Париж, зимний, мокрый и холодный, разительно отличался от воображаемых картинок детства. И что еще хуже, сильно проигрывал Нью-Йорку — асфальтовая река волшебных Елисейских полей оказалась не шире Бродвея, восхитительную Эйфелеву башню почти догнал по росту Крайслер-билдинг, а Эмпайр-Стейт так вообще вскоре превзойдет. Своих же небоскребов в столице Франции не водилось в принципе.

Вместо удобных сигналов для пешеходов тут на перекрестках торчали ажаны в промокших плащах, а ручеек французских машин сильно уступал мощному нью-йоркскому потоку хрома и лака. В гостинице дуло из всех щелей, а когда он пожаловался портье, ему выдали набитые ватой длинные тканевые мешочки — подкладывать под дверь. Парижане на тротуарах, в метро и кафе выглядели не так энергично, как нью-йоркцы, хотя жизнь в Большом Яблоке сейчас не сахар.

Может, все дело в зиме…

Михаил навел справки о Грандере, чтобы не пересечься с ним, затем, как культурный человек, прошелся по музеям и достопримечательностям и… заскучал. Приобретенная американская деловитость не давала сидеть на месте, к тому же, каждый день пусть ненамного, но уменьшал сбережения.

К исходу первой недели Крезен решил поискать работу и, пожалуй, впервые за последние десять лет задумался — а что он умеет? Воевать да стрелять, вот и все. Хорошо еще не забыл французский, вдолбленный дома и в гимназии, да обрывки из других предметов, но кому здесь нужны латинские глаголы и тонкости наводки пулеметов?

В таком раздрае Михаил отправился на второй завтрак — мимо сияющего стеклами, но совершенно безлюдного автосалона «Пежо» на углу, мимо свернутых по случаю снега полосатых маркиз* лавок и магазинов, в облюбованное кафе на углу.

Маркиза — тканевый навес над витринами

Сидевший при входе человек с бородкой пускал лысиной зайчики от электрических ламп, но сразу неотрывно уставился на Крезена. Михаил покосился на него, сел и принялся изучать меню. Лысый таращился, едва не раскрыв рот, они несколько раз сталкивались взглядами, но тут же отводили глаза.

Наконец, лысый решился, отбросил салфетку, встал и подошел:

— Прошу прощения, господин Крезен?

— Не имею чести…

— Миша! Не узнаешь? — расплылся в улыбке лысый.

За десять прошедших лет поручик Закржевский утратил копну соломенных волос, но сохранил почти детскую улыбку.

— Господи, Дима! — признал его Крезен и поглядел на лысину: — Но где…

— Сползло, — потеребил бородку Закржевский, все так же радостно улыбаясь.

— Давай за встречу! Как ты, где ты, кого из наших встречал?

Дмитрий махнул гарсону, тот мгновенно перенес прибор на стол Крезена, выслушал скороговорку заказа и удалился. Пока сослуживцы перебирали старых друзей, перед ними встали рюмки с аперитивом, который Михаил выпил с сомнением:

— Горький какой-то…

— Так это же Dubonnet, в него хинин специально добавляют!

— Нет уж, лучше водки.

Полчаса они вспоминали, перебивая и хватая за руки друг друга, пока не дошли до текущих дел.

— Я теперь гражданин Франции, мьсе Зарже, — с оттенком гордости сообщил бывший поручик.

— Как удалось? Я слышал, французы не любят давать гражданство…

— Иностранный легион. Алжир, Марокко, Сирия. Собирались в Тонкин отправить, да у меня полтора срока вышли, уволился.

— Не тяжко там?

— Да ты что! — снова разулыбался Дима. — После того, что мы пережили? Вспомни Донбасс! Так что Африка это пустяки, жарко разве что. Но зато наших полно, у нас в кавполку у четвертого эскадрона знаешь, какая песня была?

Закржевский собрался, настроился и запел:

Dans les Djebels ou sur les routes

Va le quatrieme escadron

Qui est, vous l'savez sans doute,

L'escadron de tradition.

Как он не фальшивил, Крезен все равно узнал:

— Это же наш марш, дроздовский!

— Точно!

За такое дело пришлось выпить не аперитива, а водки, хоть и яблочной — кальвадоса.

— А ты-то где?

— Да вот, работу подыскиваю… — неопределенно ответил Миша.

— Наших на автозаводы берут, «Рено», «Пежо», «Ситроен», — начал Дима, а потом перевел взгляд на вешалку за спиной друга, где висели недешевые пальто и шляпа, с сомнением оглядел дорогие костюм, галстук, запонки… — но ты не похож на безработного.

— Без дела скучно, — опрокинул рюмку Крезен.

— В Иностранный легион не хочешь? — катнул пробный шар Закржевский.

— Нет, спасибо, навоевался, — отрезал Миша, про себя же подумал «а гангстеров тут нет, киллеры не нужны». — Если в армию, то чтобы не воевать.

— Ага, и чтобы деньги платили!

— Именно! — друзья весело чокнулись.

— Ну смотри, я бы рекомендацию дал в легион, пять лет и гражданство Франции.

— Спасибо, Дима, но у меня американское.

— Американское? — вытаращил глаза Закржевский.

Крезен вытянул из внутреннего кармана краешек паспорта. Дима на минуту задумался, а потом вкрадчиво спросил:

— А военным советником в Испанское Марокко не желаешь? Там нужны люди с опытом.

— Советником?

— Ну да, ходить и пальчиком показывать, как надо. И пять тысяч франков в месяц.

На такую сладкую должность наверняка требовались рекомендации посерьезнее, чем в Иностранный легион — так и оказалось, отчего Крезен загрустил. Но Дима продолжал свивать кольца вокруг:

— Ты полковника Жаданова помнишь?

— Артиллериста? Конечно!

— Он ближайший помощник командира 1-го корпуса генерала Витковского*…

Витковский В. К. — командир 1-го армейского корпуса (французского отдела) в составе Русского общевоинского союза (РОВС).

Миша кивнул — еще бы не знать начальника Дроздовской дивизии!

— У Витковского есть связи с испанцами.

— С чего вдруг он даст рекомендацию? У него, небось, офицеров-дроздовцев полный эшелон!

— Ты же английский знаешь? — напряженно смотрел Дима.

— Разумеется.

— Тогда пошли.

Друзья закончили завтрак, и Дима потащил Мишу к «одному старому знакомому». На боковой улочке, в стороне от шикарных, хоть и полинявших, парижских магистралей стоял обыкновенный, покрытый легким налетом городской копоти дом: в нижнем этаже гараж и бензиновая колонка, на втором конторы, над ними жилье.

Некогда сияющая табличка извещала, что тут обосновалось некая компания SIEB, занятая импортом и экспортом изделий из дерева. После стука и пары условных фраз прямой как палка секретарь, пригласил их в мрачноватую приемную, увешанную образцами продукции. За дверью тарахтела пишущая машинка и бубнил голос, читавший текст, несло горячим сургучом для печатей.

Однако у полковника Жаданова, гладко причесанного «коммерсанта» со взглядом, будто он вычислял прицел и трубку для открытия стрельбы, небольшой кабинет разительно отличался от приемной. Пока Дима вполголоса докладывал радушно встретившему друзей хозяину, Миша огляделся и подобрался — пусть здесь пахло пылью, но это была пыль от штабных бумаг и приказов! Пусть обои давно требовали замены, но портрет Врангеля со стены смотрел сурово и непреклонно, а свежие папки с делами подтверждали, что Русская армия жива.

Хмель сам собой вылетел из головы, и когда полковник Жаданов обратился к нему, Крезен мгновенно встал по стойке смирно и, кажется, даже прищелкнул каблуками. Впрочем, следующий вопрос начисто разрушил служебную ауру:

— Почему вы не состоите в РОВС, штабс-капитан?

— Не хочу, — сдерзил Михаил и нагло уселся на стул, не дожидаясь приглашения.

Дима напрягся, а полковник Жаданов вдруг рассмеялся:

— А знаете, это даже и хорошо, что не состоите!

Он смотрел, как Крезен лениво перебрал пачку журналов на столе — половина оказалась советскими, вроде «Наши достижения», «Жилище и строительство», «Металлист» и «Рабочий народного питания».

— Врага надо знать, в особенности его слабые места, — как-то даже ласково заметил Жаданов.

Мишу окатила жаркая волна зависти — кто-то еще дерется с красными! Или, по крайней мере, готовится к драке. Не то чтобы стыд, но тянущая истома появилась в груди, а полковник, почуяв перемену, придвинул стул, сел на него и заговорил, будто ставил задачу батарее:

— Недавно большевицкими агентами похищен наш руководитель, начальник РОВС генерал Кутепов. К похищению причастны несколько граждан Америки, во всяком случае, их видели на том месте, где генерала затолкали в машину. Нам требуется допросить хотя бы одного из них.

— Но чем я могу помочь?

— Вы американский гражданин, вы сможете спокойно навести справки лично или отвлечь персонал, остальное наша забота. Не беспокойтесь, стрелять и нарушать закон вам не придется, более того, после допроса мы оставим американца в покое.

Все очень благостно, но Михаила заставил усомниться жесткий прищур, словно полковник глядел в панораму наведенного на врага орудия:

— Помогите нам, штабс-капитан, и мы поможем вам.

— Вы уверены, что он причастен? У меня могут быть большие проблемы, если всплывет, что я действовал против… — попытался выторговать лучшую позицию Крезен.

— Скажем так, процентов на девяносто. Он якшается с большевиками и переписывается с ними.

— Хорошо. Что я с этого буду иметь?

Жаданов и Закржевский иронично переглянулись — как Америка меняет людей!

— Я гарантирую, что генерал Витковский даст приказ полковнику Халяпину, служащему сейчас советником Африканской армии Испании, затребовать вас на службу.

«Пять тысяч франков» — мелькнуло в голове Михаила. — «И наверняка на всем готовом. Перекантоваться год-два и можно возвращаться».

Разные чувства обуревали его: нежелание праздности, сожаление, что устранился от общего дела, боязнь обмана, белая зависть к тем, кто продолжал бороться…

— Я согласен. Что нужно сделать?

Операцию спланировали вечером, и уже не следующий день Крезен явился в компанию, занятую наймом для американского проекта.

Не в пример конторе, где его принимал Жаданов, тут все дышало не пылью, а большими деньгами: уже само размещение в солидном здании на авеню Оперы предполагало немалую арендную плату. Мраморная лестница, ореховые двери, сияющий паркет сразу же настраивали на уважительное отношение. В большой приемной, совсем недавно пережившей ремонт, на диванах и креслах вдоль стены рядком сидели соискатели, ожидая, в какую из дверей их пригласят секретарши.

В том, что таких дверей было не одна, не две, а целых шесть, Крезен сразу опознал американский размах и деловитость — зачем тянуть по одному человеку, если широким фронтом все можно сделать быстро?

Тарахтели пишущие машинки и звенели телефоны, за время ожидания посыльные несколько раз передавали телеграммы…

Михаил подал свою анкету симпатичной блондинке, улыбнулся ей и получил в ответ дежурную улыбку и предложение подождать на диванчике, где уже ерзал упитанный господин, круглыми глазками и розовыми щечками похожий на бойкого поросенка. Он сразу же принялся изливать свою нервозность в болтовне:

— Вы представляете? Трем инженерам, с отличным послужным списком, отказали. И главное, почему?

— Почему? — вежливо переспросил Крезен.

— Им не нужны архитекторы и строители!

— Наверное, у них свои подходы…

— Ну так-то да, по слухам, проект составляет какое-то чикагское бюро, но Павел Андреевич прекрасный инженер, с обширным опытом, с самим Шуховым работал!

— А откуда такой наплыв? — Михаил повел рукой, охватывая жестом всех собравшихся.

— Американцы! — поднял указательный палец собеседник. — До объявления о найме они опубликовали несколько статей о будущем заводе. Дескать, все по последнему слову науки и техники, квартиры для сотрудников и все такое. Да вот, поглядите сами…

Сосед порылся в кармане, достал сложенную в несколько раз газету, буквально всунул ее в руки Крезена и потыкал пальцем в нужное место.

Михаил еще раз оглядел приемную — все чинно дожидались вызова, три секретарши, все на подбор блондинки, деловито занимались бумагами или отвечали на звонки — и пробежал статью под непрекращающиеся излияния соседа. Конвейерная сборка, собственное конструкторское бюро, поселок персонала, карьерные перспективы на последующих заводах, достойная оплата… Весьма завлекательно для европейцев, хотя по американским меркам… по американским меркам тоже завлекательно, особенно сейчас, когда многие потеряли сбережения или работу после биржевого краха.

— Напрямую к начальству не допускают, своего рода фильтр, — жужжал над ухом «поросеночек». — Вот, кстати, полюбуйтесь!

В одном из кабинетов противно дзынькнул зуммер, и сразу же откуда ни возьмись в него скользнули два широкоплечих молодых человека, перекатывая мускулы под пиджаками.

— Это безобразие! Ретрограды! — доносилось все громче из кабинета, пока, наконец, молодые люди не вывели из него всклокоченного посетителя под белы руки. — Ваши взгляды устарели! За шароходами будущее!

Его вытолкали на площадку и без малого не спустили с лестницы.

— Изобретатели, — вздохнул сосед. — Некоторые с таким прожектами лезут, что оторопь берет. Настоящее безумие, только время у занятых людей отнимают. То превращение кислорода в удушливый газ, то концентратор воздуха, то лучи смерти, представляете? Один специально из Берлина прикатил, предлагал растопить арктический лед. Не удивлюсь, если кто американцам вечный двигатель притащит, французская-то Академия наук уже сто пятьдесят лет, как такое официально не принимает.

— Простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Евгений Иванович, — охотно назвался сосед.

— Евгений Иванович, а вы не думали, что это может быть… м-м-м… аферой?

— Думали, голубчик мой, еще как думали! Но они, — тут он понизил голос до драматического шепота, — платят неплохие подъемные! А Эммануила Евсеевича и Виталия Николаевича, как только подписали контракт, тут же командировали в Испанию, выбирать площадки.

— А что, французов не берут?

— Берут, пополам на пополам. Кого угодно берут, лишь бы подходили под требования.

Словно в подтверждение этих слов распахнулась дверь второго слева кабинета и оттуда вышел, раскланиваясь на ходу, очевидный француз. Лицо его горело воодушевлением, он высокомерно оглядел собравшихся и гордо удалился.

— А я, — сосед тряхнул щечками и показал пухлую папку, — третий раз прихожу, затребовали рекомендации с прошлых мест. Ну и где прикажете добывать рекомендацию с завода «Дукс», я вас спрашиваю? У большевиков?

Но тут вызвали штабс-капитана, и он, оставив говорливого соседа убиваться в одиночестве, шагнул в открытую секретаршей дверь — только для того, чтобы задохнуться от неожиданности.

Крепко сбитая шатенка в строгом деловом костюме тоже оторопела и распахнула ореховые глаза. Вся легенда «инженера Пьянкова-Питкевича» полетела к чертовой матери. Нужно было выкручиваться, и как только дверь захлопнули, оставив их вдвоем, Михаил шагнул вперед и сгреб Флоренс в охапку.

Она вздрогнула, но не оттолкнула, а только покраснела от шеи вверх, и Михаил хозяйским жестом спустил ладонь с ее талии на ягодицы. Флор на мгновение прижалась к нему, но на попытку поцелуя пискнула:

— Сумасшедший! Дай хоть замок закрою!

Она дернулась к двери, но Михаил, не выпуская ее из объятий, сделал два танцевальных шага назад и запер сам. А потом развернул Флор спиной к себе и легонько подтолкнул к обширному столу. Она просеменила на каблучках и уперлась животом в край, а Михаил потащил ее подол вверх. Последним усилием Флоренс дотянулась до трубки:

— Нинель, я занята, никого не пускать!.

Когда она закончила говорить и угнездила трубку на рычаги, Михаил уже расстегнул свои брюки и спустил ее трусики до колен. Через секунду она охнула и вцепилась руками в края столешницы.

— Ма-айк… — простонала Флоренс, и Михаилу пришлось плотно зажать ей рот.

Не зря говорят — в одну воду нельзя войти дважды. Это было хорошо, даже очень хорошо, но все равно не так остро, как после побега из спикизи. «Возможно, не хватает стрельбы за спиной», — мысленно усмехнулся Михаил.

Флоренс с раскрасневшимся лицом наводила порядок в шелковом великолепии чулок, подвязок, панталончиков и нижних юбок, поглядывая на Михаила, который, не дожидаясь просьб, распахнул створку балкончика — им обоим надо было охладиться.

— Откуда ты взялся? — она провела пальчиками по его плечу.

— Из Нью-Йорка, — пожал Михаил плечами.

— Зачем?

— Хотел тебя увидеть.

— Врешь, — поглядела исподлобья Флоренс, но Михаил видел, что ей приятно.

— А ты здесь как? — перевел он стрелки.

— На пароходе познакомилась с хозяевами, приняли на работу, — слегка отвернулась она.

— Познакомилась… в постели, да? — укол ревности удивил самого Крезена.

Но Флоренс легкомысленно отмахнулась — совершенно по-французски.

За пятнадцать минут, которые им потребовались, чтобы отдышаться, согнать румянец и вернуться в благопристойный вид, Михаил вытянул все нужные данные — хозяева живут в гостинице «Лютеция», сейчас в отъезде, один должен вернуться из Гавра, где он встречает чикагского архитектора, завтра, двое других — послезавтра.

Во всяком случае, полковник Жаданов принял сведения с большим удовлетворением и немедленно развил кипучую деятельность.

В назначенный час Крезен, в белом шелковом кашне и с тростью, вошел в «Лютецию» и потребовал у распорядителя показать ему номера-люкс, якобы для планирующего визит в Париж патрона, американского нефтяного магната Лоренса Льюиса. Пока Крезена водили по номерам, к гостинице подкатил автофургон мебельной компании, из которого грузчики в рабочих блузах вытащили большой фанерный ящик.

Один из них, утирая бородку снятым с лысины беретом, объяснил швейцару на служебном входе, что привезли комод на замену сломанному. Швейцар собрался было позвонить в дирекцию для уточнения, но едва взялся за трубку, как получил в нос от самого здорового из грузчиков и сложился за стойку.

Распорядитель, заслышав некоторую суматоху на первом этаже, нахмурился и сделал было движение в сторону беспорядка, но Крезен небрежно придержал его костяным набалдашником трости:

— Любезный, мы не закончили.

Распорядитель поклонился, но при первой же возникшей паузе отправил коридорного проследить, а чуть позже, когда отбыл Крезен, проверил и сам.

Но к тому моменту грузчики успели почти все задуманное — они легко дотащили ящик до номера в бельэтаже и постучались. Открылась, как ни странно, дверь соседнего номера, но выглянувший оттуда брюнет мгновенно получил струю из резиновой груши в лицо, упал на колени и потерял сознание.

Пока двое из грузчиков затаскивали его обратно, появился и блондин из первого номера, крайне недовольный вторжением. Из второй груши тут же распылили густое облако химиката, а затем, не приближаясь вплотную и прикрывая лица платками, забросили тело в ящик и вынесли его обратно, выронив в суматохе комнатную туфлю. Ящик доволокли до фургона, хлопнули дверцы, взревел мотор…

Тревогу поднял распорядитель, обнаруживший лежащего в отключке швейцара, а чуть позже, когда развеялся густой запах дурмана и пришел в себя брюнет, в гостиницу примчались десяток полицейских из комиссариата 6-го арондисмана*.

VI-e arrondissement — один из двадцати районов Парижа.

Над мостами вставало солнце, отражаясь в незамерзающей Сене. На гранитных парапетах набережных букинисты уже разложили свои богатства — целых два километра, от самого Сите до моста де ля Конкорд и Кэ д'Орсе! Печатное слово нынче, пусть самое древнее и редкое, было богатством очень условно — не то что покупателей, даже любопытных водилось мало, и за каждым с надеждой следили глаза старых книжников в беретах, замотанных шарфами по самые глаза и трепетно перебирающих старинные фолианты руками в перчатках с обрезанными пальцами.

Обычно летом, у самого края воды или на баржах, торчали десятки рыболовов, но в холодный сезон железные борта пустовали — на стрелке Сите, похожей на нос линкора, вообще никого не было, если не считать короля Анри IV. Сидя на коне, в латах, лавровом венке и с жезлом в руке он взирал на город, который стоил мессы.

Крезен гулял в стометровом узеньком скверике стрелки, угадывая, с какой стороны появится Дима — от конических черных крыш Консьержери, с Нового моста или с набережной Орфевр.

Закржевский появился со стороны одноименной с мостом станции метро, на редкость собранный, и сразу перешел к делу:

— Держи, Миша, это рекомендательное письмо к полковнику Халяпину, он уже знает, Витковский известил. Доберешься до Мадрида — телеграфируй.

— А где его искать?

— Вот тебе адрес и на всякий случай телефон в Военном министерстве, Африканский отдел, они знают, как его найти.

По американской привычке не принимать ничего в темную, Крезен, не обращая внимания на гримаску товарища, распечатал и прочитал письмо:

— Отлично, спасибо, Дима. Как все прошло?

— Прекрасно, — показал острые зубы с железной коронкой Закржевский. — Рабочая блуза она ведь как шапка-невидимка, никто тебя не замечает. Химия из пульверизатора, мокрые носовые платки, все сработало отлично, вытащили клиента в ящике под видом мебели на ремонт.

— У вас есть кто свободно говорит на английском? Если что, я могу перевести.

— Не надо, — отказался от помощи Дима, — он знает и французский, и русский.

Нехорошее чувство, которое бывает при больших неприятностях, поднялось снизу живота и ударило горячей волной в голову. Уже зная ответ, Крезен тихо спросил:

— Как ты говорил его зовут?

— Я не говорил, но…

— Отвечай, — прошипел Михаил, придвинувшись вплотную.

— Грандер, Джон Грандер.

— Идиоты… — простонал Крезен.

— Выбирайте выражения, штабс-капитан! — возмутился Закржевский.

— Идиоты! — рявкнул ему в лицо Крезен.

Его шарф распахнулся, обнажая вздувшиеся жилы на шее:

— Вы сошли с ума! Вы даже не представляете, во что ввязались! Черт побери, если бы я знал раньше!

— Да в чем дело, в конце концов? — Дима нервно затеребил бородку.

— В том, что этот парень стоит несколько десятков миллионов долларов, и завтра здесь будет половина агентства Пинкертона, а французская полиция спустит на вас всех своих ищеек!

Глава 6

…и умереть

Ехавшие в Берлин доучиваться краскомы что в коридорах поезда, что в вагоне-ресторане от нас с Панчо шарахались и старательно делали вид, будто мы их не замечаем. Вероятно, лично наркомвоенмор товарищ Ворошилов накрутил им хвост, чтобы не общались с разными там сомнительными американцами.

Вместо этого с нами настойчиво общался Ян Кочек, расспрашивая о жизни в Париже и Нью-Йорке. Надо отдать ему должное, человек он обаятельный, располагающий — не в пример пани Анне Кочековой, особе замкнутой и малоразговорчивой.

Поезд гуднул, отправляясь от Негорелого, пересек заболоченные поймы Синицкой и Перетути, за окном мелькнул пограничный столб № 778… Я почувствовал нечто вроде облегчения — если поля и березки, оставшиеся за спиной, были безусловно родными, то люди напрягали меня крайностью своих суждений и поступков. Фанатичная вера в победу мировой революции потускнела, но еще сияла, заставляя адептов действовать радикально. Кто не с нами, тот против нас — и никак иначе, жесткое разграничение. А природа, кстати, не любит резких границ, у нее все переходы плавные. Вон, убери столбы и заграждения, и не поймешь, где СССР, а где панская Польша — те же лески и речушки…

В столице Германии красные командиры в нелепо с непривычки сидящих костюмах покинули поезд, а служители Рейхсбана приволокли мне кучу телеграмм. Я начал перебирать их прямо на ходу, в коридоре вагона, когда мне навстречу из своего купе вышел Кочек.

— Все в делах?

— Да, переписка с архитектурно-строительным бюро, вы в этом что-либо понимаете?

— Нет, я больше по механической части, — отмазался «инженер».

— А, вот мне насчет автозавода пишут, вопрос насчет номенклатуры станков…

— Химико-механической, — напряженно улыбаясь, уточнил Кочек.

Вся его общительность и разговорчивость улетучились, а мне веселые бесенята тут же нашептали в ухо, и я выудил из пачки весьма кстати пересланную Осей телеграмму от Хикса:

— О, мне тут вопрос задают, связанный с кадмием…

Не знаю, как пани Анна почувствовала, что инженер Кочек попал в затруднительное положение, но она приоткрыла дверь купе и тягуче позвала:

— Я-ан…

И псевдословак, извинившись, немедленно с облегчением скрылся, отрезав дальнейшее общение захлопнутой дверью.

Понятно, что великая и ужасная советская разведка только отращивает зубы, но я никак не ожидал, что легендирование поставлено настолько тяп-ляп. Ну ладно я, усмехнулся и забыл, а если его начнут спрашивать другие люди? Или, того хуже, заговорят с ним на словацком? Русский-то, похоже, для него родной, во всяком случае, никакого акцента, иного построения фраз или чуждой лексики я в разговоре с ним не заметил.

Сказал, что словак — значит, словак, все верят. Сказал, что инженер — значит, инженер, никто не проверяет. Читал — с кем-то из великих нелегалов как раз в это время случилась до крайности нелепая история, когда он на первом выходе, в Германии, услышал бытовой вопрос на русском и на автомате ответил на русском же. А потом полдня мыкался, искал хвост и готовился к аресту.

Золотые времена. Ни тебе единого шенгенского учета по всем границам с базами данных за последние надцать лет, ни биометрии, ни анализов, которые могут выявить, например, когда и какой штамм гриппа подхватил, а потом сравнить с «биографией» — а мог ли фигурант такой штамм поймать?

Никакой помощи от «инженера» я не дождался и всю ночь разгребал ворох сообщений самостоятельно, под неодобрительные взгляды Панчо, которому мое шуршание мешало спать.

На Северном вокзале Кочеки быстренько откланялись, а мы плюхнулись в авто. В гостинице, зевая с риском вывихнуть челюсть, я заявил Панчо, что если мне не дадут поспать хотя бы два часа, то пусть пеняют на себя, и заперся в номере.

Скрестись в дверь начали, кажется, минут через двадцать, когда я только-только избавился от фантомной железнодорожной тряски и начал проваливаться в сон. Скреблись настойчиво, но вежливо — это не Панчо и не Ося, они бы колотили в дверь без зазрения совести, и это не гостиничные, они бы предварительно позвонили в номер.

Тогда кто посмел?

Либо газетчики пролезли, либо безумные гении, на которых жаловался Ося — начитаются своих «Гиперболоидов» и суют кому ни попадя лучи смерти! Встал, завязал пояс халата и отправился к двери, проклиная неизвестного изобретателя, до сих пор не придумавшего табличку «не беспокоить».

В коридоре, к моему изумлению, обнаружились пять или шесть работяг со здоровенным фанерным ящиком. Стоявший впереди лысый и бородатый посмотрел на цифры на двери, нахмурился и уставился в разграфленную бумагу типа накладной.

А пока я набирал воздуха в грудь, чтобы наорать матом и выпустить все раздражение, мне в лицо брызнули какой-то дрянью из резиновой груши.

Последняя мысль в гаснущем сознании была «Ну спать так спать».

Очухался я в тесной каморке, размерами живо напомнившей мне историю моего попадания, даже машинально скосил глаза посмотреть, нет ли где на полу двух металлических решеток. Но нет — больше похоже не на кладовку, а на камеру. Пошевелился — не связан и рот тряпкой не заткнут, уже хорошо.

Помещение два шага поперек, четыре вдоль, малюсенькое окошко под потолком, железная койка и… и все, если не считать матраса.

Вставать я не торопился, в голове еще клубилась муть, неизвестно, как поведет себя тело. Понапрягал мышцы в статике — вроде ничего не болит, не сломано.

Что любопытно, ни страха, ни беспокойства я не испытывал и отнес это на счет последействия от той дури, чем меня усыпили. Какой-нибудь мощный транквилизатор или что там сейчас принято в морды брызгать? Эфир, хлороформ? Хикса бы сюда, разъяснил бы живо.

Прислушался… за стенкой бубнили, причем на русском, наши неопределенные артикли «ля» ни с чем не спутаешь.

Вот тут я напрягся — а что если советская власть решила мне секир-башка сделать, как генералу Кутепову? Но зачем, вроде мы обо всем договорились…

Нет! Это с Куйбышевым и Триандафилловым все хорошо, а что там Ворошилов и направляющий его Сталин надумали, неизвестно. Нет человека — нет проблемы, так? В Москве пачкаться не стали, во избежание скандала, а в Париже можно еще и на белоэмигрантов свалить… А вдруг это настоящие белоэмигранты — но им-то что от меня надо? Похищение с целью выкупа? Как-то не вяжется, там люди военные, бомбу бросить еще туда-сюда, но киднеппинг?

Отбросил пустые умствования, еще разок перебрал планы на будущее — да, в Испанию. Не Бельгию же в 1940 защищать и уж точно не Польшу в 1939. Опять же, выбор Испании по личным мотивам — два близких родственника там воевали. И вообще мне страна нравится, хоть я там ни разу не бывал. Барселона, Гауди, Андалусия и все такое. Одни названия городов чего стоят — Малага, Херес, Риоха…

Встал, размял руки-ноги и только подошел к двери, как она открылась и на меня уставился тот самый лысый-бородатый, за его спиной еще парочка серьезных мужчин, и все с пистолетами. Блин, я вам что, Одинокий Герой, которым Джонни в детстве зачитывался? Бац-бац и всех уложил?

Я невольно улыбнулся воспоминаниям, что заставило лысого крепче сжать револьвер и отступить на полшага:

— Спокойно! Несколько вопросов, и все! Следуйте за нами.

Меня крепко взяли за локти и по лестнице вывели из подвала в комнату, всей мебели в которой был стул посередине, а в углу — стол и два кресла.

На них сидели два типа, до одури похожие выражением лиц и повадками на военных контрразведчиков, которые мотали нам души в Чечне после не слишком удачного разминирования с потерями. Один недоверчиво хмурился, второй приветливо улыбался — все по классике, злой и добрый. Лысый с еще двумя подельниками стояли у стенки, не спуская с меня глаз, и меня это снова развеселило, даже несмотря уходящую из головы муть и растущее беспокойство.

— Что вы делали 28 января? — резко бросил на французском злой, заметив мою ухмылку.

Ну, если они изображают французов, я тоже буду изображать:

— Я гражданин Соединенных штатов Америки. Немедленно известите американского консула.

— Отвечайте!

— Немедленно известите американского консула. Я буду отвечать только в его присутствии.

Я попытался встать, но сзади нажали на плечи, а когда это не помогло, один из подельников шагнул вперед и без затей ударил под дых.

— Вы обвиняетесь в причастности к похищению генерала Кутепова, — ласково сообщил добрый, наблюдая, как я ловлю ртом воздух. — Вас видели на месте похищения и вам может грозить гильотина.

— Немедленно… известите… американского… консул…

Хрясь! Тот же подельник дал мне по зубам.

— Молодой человек, — добрый подошел почти вплотную. — Вы в очень тяжелом положении, и в ваших интересах рассказать все, как есть.

— Непременно, в присутствии консула, — я сплюнул кровь и снова поднялся.

По почкам врезали ребром ладони с такой силой, что я чуть не взвыл.

Так мы бодались примерно минут пятнадцать, а я все думал, что случится раньше — они сорвутся или меня спасут? Хорошо бы второе, вон их сколько, отметелят дай боже. А есть еще и «форсированные методы», бр-р-р…

Что в гостинице поднялся шухер, я был уверен на сто процентов — не Панчо, так Ося не пережили бы моего молчания сверх объявленных двух часов. Правда, я не знал, сколько валялся в отключке, сколько времени было у ребят на организацию поисков, и насколько они успешны. Но в любом случае, выбираться силой я не вижу возможностей, переговоры отрезаны требованием консула, а если не знаешь, что делать — стой и ничего не делай, целее будешь. Если не пристрелят с целью сокрытия следов.

Злой потихоньку заводился, с доброго тоже доброта слезала, но полиция успела вовремя. Прямо как в кино — скрипнули тормоза, затопали ноги, ажаны в каскетках и блестящих резиновых накидках, «вы арестованы», следом Панчо и парочка нанятых им детективов, а за их спинами встревоженный Ося…

Первые показания с меня сняли прямо в соседнем кафе — после всех приключений жрать хотелось неимоверно, даже несмотря на разбитую губу и синяки. Идти в комиссариат без еды я отказался наотрез. Грузный бригадир полиции вздохнул, повесил на крючок драповое пальто с бархатным воротником и котелок, устроился напротив меня и вытащил из карманов трубку, ручку и блокнот.

От предложенного обеда он отказался, но кофе прихлебывал с удовольствием, пыхал ароматным табаком и заносил мои ответы на бумагу.

— Так вы говорите, кто открыл дверь налетчикам?

— Я сам.

Трубка чуть не выпала, но полицейский подхватил ее рукой и аккуратно положил перед собой:

— Не камердинер?

Вот тут-то я и понял причины его удивления: американский миллионер сам идет открывать, будто у него нет слуг! Это, блин, в XXI веке всякие миллионеры и премьер-министры ездят на велосипедах, в близость к народу играются, вплоть до демонстрации дырок на протертых подошвах. А тут еще крепки нормы сословного общества и «небожители» до простых людей не снисходят…

Камердинер, надо же, какой-то «Дживс и Вустер» получается! Но с точки зрения безопасности полицейский безусловно прав, если не камердинер, то ординарец нужен… После недолгих раздумий, решил вызвать Ларри, мы с ним очень неплохо сработались.

Бригадир терзал меня вопросами еще три чашки кофе, возвращаясь к деталям и словесным портретам, но затем оставил на попечение Панчо.

До вечера меня посетили посол США во Франции, Эренбург, заместитель министра внутренних дел и еще раз грузный бригадир, приставивший ко мне двух полицейских агентов в штатском. Распорядитель, который не находил себе места и не знал, как загладить скандал — еще бы, сперли буквально из-под носа такого постояльца — выделил им диванчик в коридоре и служебную комнатку, после чего я озадачил его изготовлением табличек «не беспокоить».

Утром Панчо доложил некоторые результаты расследования: белогвардейцы, конкретно РОВС, исключительно из-за подозрений в похищении Кутепова. В момент похищения по гостинице шарахался какой-то американец и требовал показывать ему номера, якобы для Лоренса Льюиса. Нефтяному магнату отбили запрос и получили ответ, между строк которого сквозило удивление — какой еще Париж? С персоналом гостиницы поработали криминалисты, словесный портрет будет. На всякий случай нам рекомендовали проверить своих сотрудников. С этими мыслями мы, наконец, отправились на авеню Опера.

Секретариат меня потряс даже не организацией работы и бьющей через край энергией, а двумя знакомыми лицами или, скорее, личиками — блондинки и брюнетки. Две попутчицы-филологини довольно ловко управляли потоком, а на вершине этой иерархии довольно жмурился Ося.

Ничего не имею против его загулов, но есть железное правило — не там, где работаешь или живешь. Много раз видел, как нарушение этого принципа рушило семьи, карьеры, фирмы и большие проекты.

Молча, не говоря ни слова, проследовал в назначенный моим кабинет, там сгреб Осю за галстук и впечатал в стенку:

— Ты их проверил?

— Кого?

— Баб своих! Брюнетку и блондинку!

— А чего их проверять? Нормально работают, получше многих…

Но меня уже несло.

— В гостинице шарился американец, откуда он знал, где шариться? Может, он здесь был? Может, он с твоими девицами знаком? Может, они вообще в сговоре?

В тот момент я еще не подозревал, что попал в десятку.

— Не преувеличивай! — Ося наконец отперся и отошел к столу, поправляя смятый воротничок. — Это у тебя с переляку.

— Говорил тебе, что бабы доведут до цугундера, и снова говорю! От работы отстранить.

— Но…

— Отстранить! Временно. Назначить проверку! Панчо!

— Да, Джонни?

— Пусть люди Лаврова их тряхнут на предмет знакомых и вообще. Как закончат с ними — пусть проверяют остальных. Все подозрительные моменты докладывать мне немедленно.

— Сделаем.

Я раздраженно плюхнулся в кресло и подгреб к себе подготовленные бумаги, из кучи вывалился пухлый конверт. На роскошной бумаге под вычурным гербом — башни, орлы, кресты, львы, дубины, лилии, звезды — шло золотое тиснение на испанском «Маркиз Эстелья и Собремонте».

— Очередной проситель?

Я уже собрался вышвырнуть конверт в мусорное ведро, но Ося воскликнул:

— Стой! Это от Примо де Риверы!

— Так он же помер?

— Ну да, но я успел раньше.

Этот бабник добрался до отставного испанского диктатора, расписал ему наши проекты, развернул панораму Нуэво-Васюков и выцыганил рекомендательные письма к сменившему Примо генералу Беренгеру и к нескольким чиновникам, военным и церковникам рангом поменьше.

— Это неплохо, глядишь, вместо взятки сойдет, — я выдохнул раздражение. — Что еще хорошего?

Финансовый отчет, как обычно у Оси, оказался безупречен, за исключением зарплат — они были существенно меньше намеченных.

— Почему? Мы же договаривались на другие цифры?

— Этого пока вполне достаточно, — объяснил Ося, — к тому же, легче увеличить, чем срезать, ты всегда можешь сыграть «доброго хозяина». Плюс кое-какая экономия, ты же знаешь, не так с деньгами хорошо, как без них плохо.

— Ну, раз ты так заботишься о деньгах, поедешь в Швейцарию.

Ося недовольно сморщил нос — неизвестно, разрешу ли взять с собой секретарш.

— Нам нужны счета в нескольких банках и, самое главное, хранение золота.

— А откуда мы его возьмем? — резонно удивился наш финансовый гений.

— Свободные средства на что?

— Лучше в оборот…

По моему взмаху мы собрались в тесный кружок, и я шепотом, чтобы не дай бог не услышал никто, выдал еще один инсайд из послезнания:

— Через два года Америка уронит доллар, золото будет стоить вдвое дороже.

— Точно? — неверяще вытянулось лицо Оси.

— Точно, депрессия только начинается, свободное хождение золота вообще прикроют.

Помимо банков у меня был еще один интерес в Швейцарии — фирма «Эрликон», точнее, ее 20-мм зенитные автоматы. Лучше бы, конечно, «Бофорс», но я наводил справки и шведы вроде бы еще не приступали к разработке. Ося проникся, особенно когда я навесил еще одну задачу — предварительные переговоры с французами на предмет шнайдеровских пушек, но начал ныть, что одному не управиться.

— Если твои девицы пройдут проверку, можешь взять их с собой, — подсластил я пилюлю, и Ося умчался готовить поездку.

В Испанию мы выбрались ближе к маю, когда собрались все члены нашей делегации — американский архитектор из конторы Альберта Кана, несколько инженеров, детективы от Лаврова, мобильный секретариат и даже Ларри.

Охрану подбирал Панчо, ради такого случая отдав предпочтение тем, кто знает испанский, вроде него самого, остальным приходилось уповать на знание французского или на переводчиков. На весь табор заказали специальный поезд из шести вагонов — салон, два спальных, ресторан, багажный и нечто вроде аудитории, с доской и столами. Еще бы парочку бронеплощадок для солидности и нарядить охрану в красные кожанки для форсу комиссарского — вот бы Европа вздрогнула!

Цветущая Гасконь, она же не менее цветущая Аквитания с Биаррицем остались позади, поезд прогрохотал по мосту с разноплеменными постами и вот она, Испания!

Собственный поезд, как оказалось, очень способствует уважению со стороны лиц, склонных к синдрому вахтера — разного рода полицейских, таможенников и пограничников.

Прямо в Ируне нас встретили инженеры Байков и Сигалов, командированные на Пиринейский полуостров заблаговременно и тут же завалили предварительными наметками и предложениями.

Ирун, Сан-Себастьян, Бильбао, Сантандер, Хихон, Овьедо — строители и архитекторы азартно спорили в вагон-классе с производственниками, а я слушал и болезненно ощущал собственную тупость. Никаких тебе компьютеров и автокадов, никакой информации из Интернета — только собственная голова, логарифмическая линейка и, в лучшем случае, карманный справочник, но предварительный проект эти люди могли рассчитать буквально на клочке бумаги. Настрадавшись и убедившись в их квалификации, я перестал висеть над инженерами и занялся испанским в компании Ларри и еще нескольких человек.

К моменту завершения осмотра в Овьедо все свелось к изначальному плану Байкова с незначительными изменениями.

И вот тогда начался кошмар.

Внешне все обстояло просто великолепно: меня принимали алькальды и губернаторы, местные промышленники и банкиры торопились засвидетельствовать свое почтение. Вокруг клубились десятки людей во фраках, визитках и цилиндрах или в увешанных орденами мундирах. Хозяева древних замков и поместий зазывали в гости, наперебой предлагали поездки в горы и знакомство с достопримечательностями, разве что хвост на поворотах за мной не заносили.

Но — исключительно в неформальной обстановке.

Если купить выбранную землю оказалось достаточно просто, через оформление у нотариуса и банковскую закладную, то выбить разрешение на строительство…

Каждый клерк принимал любой мой запрос исключительно подобострастно, но при этом было видно, что в следующий момент он его засунет в одну из бесчисленных папок и забудет навсегда. Каждый чиновник стремался решать что-либо сам и многозначительно показывал куда-то вверх. Хорошо хоть не кивали на украшавшие каждый кабинет портреты пожилого фата с завитыми усишками, короля Альфонсо XIII.

Тот еще перец, если верна информация Лаврова: на государственные дела забил, подмахивал любые подсунутые ему бумаги не глядя — что о репрессиях, что о финансовых аферах. А сам втихую гулял по бабам и занимался съемкой порнофильмов. Это в католической-то стране!

У каждого начальника имелось собственное представление о том, когда надо появляться в присутствии — и это вдобавок к сиесте! Причем чем выше начальник, тем короче у него рабочий день и меньше приемных часов. А если удавалось к таким бонзам пробиться, то они предпочитали часами говорить о политике, лишь бы не заниматься делами.

Политика, конечно, давала уйму поводов для обсуждения — после отставки Примо де Риверы все как с цепи сорвались. Само правительство, в попытке удержать ситуацию в рамках, распустило Национальную ассамблею и восстановило либеральную конституцию аж 1876 года.

За недолгое время, проведенное в Овьедо, я наблюдал уже два довольно больших митинга — социалистов, республиканцев и еще один поменьше — коммунистов. Первые радовались амнистии политзаключенных, последние требовали вот прям сей секунд установить диктатуру пролетариата.

На этом фоне я с ностальгией вспомнил советских функционеров, по крайней мере, у них слово не расходилось с делом. К стенке — значит, к стенке, строим — значит, уже завтра копают котлован. А эти застряли в XIX веке и не желают «умножать число наемных рабочих, склонных к антигосударственному поведению». И мечтают, что колонии к ним вернутся.

Хуже всего, что уже начались закупки оборудования и его требовалось где-то хранить — вместо того, чтобы сразу отправлять в Испанию, а тут монтировать «с колес».

С другой стороны, утешало, что в арендованный под штаб-квартиру особняк съезжались специалисты, а проект первого завода обретал все большую детальность.

Поводить жалом и познакомиться явилась парочка местных — инженер Эдуардо Торроха и архитектор Мануэль Санчес Аркас. Поначалу хотел уклониться от встречи, но когда мне сказали, что они вот прямо сейчас строят Университетский городок в Мадриде, одолела ностальгия или как это называется — ведь там, в Ciudad Universitaria, погиб прадед.

Торроха больше общался с коллегами, а вот Мануэль, выслушав про наши мытарства по инстанциям, улучил момент и тихо подсказал:

— Начните с поселка. А через годик получить разрешение на завод будет проще.

— Вы что-то знаете?

Но он только загадочно улыбнулся, а я продолжил биться в стенку лбом.

Пышная, пыльная, долгая и бестолковая бюрократия выбесила меня всего за несколько дней и я уже всерьез подумывал, а не дать ли денег каким-нибудь боевикам (а тут они точно в количестве, как минимум, анархисты должны водиться), чтобы всю эту плесень к едрене фене поубивали. Удерживало понимание, что и без меня тут найдется кому разжечь гражданскую войну. И вообще, это же не наш метод!

От радикальных мер меня спас еще один визит. Секретарь-референт доложил:

— Вас хочет видеть Хосе Мария Абехоро Гонзало.

— Кто такой?

— Уроженец Сан-Себастьяна, — зачастил секретарь, заглядывая в папку, — Президент и управляющий строительной компании «Абехоман». У них большой портфель контрактов на общественные работы и строительство. В частности, они заняты на возведении Университетского городка в Мадриде и железнодорожной ветки Кастеллана. Большие связи в Астурии, Кантабрии, Стране Басков и Наварре.

Пока секретарь докладывал весьма подробную справку, я сделал пометку — уточнить у Панчо, кто собирал досье, такая дотошность заслуживает поощрения.

— Хорошо, назначьте встречу.

На следующий день в кабинет, где кроме меня скучал на кресле в углу Ларри, время от времени поправляя кобуру под пиджаком, вошел худощавый горбоносый испанец. Темные глаза под высоким лбом уставились на меня с интересом:

— Весьма наслышан, сеньор Грандер. Полагаю, у вас большие трудности с получением разрешений?

— Да, все верно, — я протянул руку.

— У меня довольно большой опыт в этом деле, — он пожал ее и чуть сощурился. — Если мы договоримся, я мог бы помочь…

Глава 7

Приходите к нам учиться!

Первый образцово-показательный коттедж для старшего персонала, предназначенный для Сурина, закончили быстро, и я уже понадеялся, что во второй въеду сам, однако хрен. Приехал законтрактованный главный инженер завода, мистер Джон Уолтер Кристи и с ходу высказался, что жить в гостинице в центре города (а приличные были только там) и тратить целый час в день, чтобы добраться в контору завода и обратно, слишком расточительно.

Сурин пожал плечами и уступил. Втроем, в сопровождении инженеров, охранников и секретарей, мы обошли площадки, где на уже размеченных участках шли земляные работы. Шли с бешеным темпом — рабочих рук хватало с избытком, несмотря на то, что большинству приходилось обитать в армейских палатках, пока не закончат жилье для рабочих. Просто мы платили землекопам по десять песет в день, что было вдвое больше, чем очень приличная зарплата поденщика, и это на фоне максимума, который получали в Астурии квалифицированные металлисты — песет по шестнадцать-семнадцать.

Рабочим поселком занимался Хосе Абехоро и получалось у него неплохо. Для экономии времени мудрствовать не стали, а попросту адаптировали готовый проект общежитий для Мадридского университета, выигрыш получился двойной — компания Абехоро строила то, на чем уже набила руку.

Проигрыш же получился в деньгах — да, Хосе сумел добыть нам все необходимые лицензии и разрешения, но стоило это немало. К тому же я подозревал, что изрядная часть этих бабок осела в карманах пронырливого испанца. Панчо только руками разводил и обещал наверстать в будущем — его «отдел» пока был слаб и не успел нарастить необходимой плотности информаторов и агентуры из местных. Я же относился к перерасходу философски — время сейчас стократ важнее денег, тем более Абехоро сумел выдурить из властей провинции налоговые преференции для нового завода.

На таком фоне неудовлетворенный у нас нарисовался один — Кристи. На малоподвижном узком лице инженера почти не проявлялись эмоции, разве что шевелилась щеточка жестких усов под длинным носом, но в целом долговязая фигура Джона Уолтера скорее выражала скепсис, чем восторг.

Он раскритиковал план, заставив покраснеть Сурина, пренебрежительно отозвался об эскизном проекте автомобиля «Атлантико», забраковал нескольких техников, нанятых на работу, словом, всячески изображал «новую метлу».

Общее настроение выразил Ларри, пробормотавший вполголоса, как только за Кристи закрылась дверь:

— Дать бы ему в рыло…

— Успеем, — поперхнувшись от смеха, я похлопал его по плечу. — Пусть сперва работу наладит.

— Наладит он, — сомневался мой охранник, — у него рожа вечно недовольного. Ну или жрет по лимону каждые полчаса.

Остальные инженеры и техники иногда тоже показывали норов, но в целом процесс притирки шел нормально. Днем кипела работа в двух импровизированных бюро — строительном и конструкторском, по вечерам завезенные господа инженеры дружно садились долбить испанский.

Школа при заводе работала в три смены, с утра до вечера, невзирая на дым и шум стройки — мы учили всех, начиная от чернорабочих. Если мастеров и техников можно было легко навербовать в Штатах, то персонал конвейера проще подготовить на месте. К тому же, по моему плану требовалось создать рабочие дружины из местных.

Не все шло гладко — во-первых, очень уж большой разброс в подготовке учеников, от совсем неграмотных, до имевших какой-никакой «аттестат», а во-вторых, очень мешала нехватка педагогов, готовых и умеющих работать с таким контингентом. А ведь через полгода придется открывать и техническое училище… Так что я старался навещать школу ежедневно, и сам на уроках испанского сидел, и за процессом приглядывал.

Иногда даже сквозь щелочку приоткрытой двери.

В оборудованном под класс помещении у доски стоял Хавьер, высокий парень лет двадцати, и напряженно смотрел на квадрат с диагоналями, нарисованный мелом на черной поверхности.

Учитель дон Херонимо, вылитый Дон Кихот, если бы не маленькие настороженные глаза, молча отошел к окну, в котором по огонькам угадывались улицы города и участки стройки. Оттуда было удобнее наблюдать за мучениями Хавьера, сжавшего губы в тонкую полоску. Где-то на улице ветер раскачивал дерево и оно мерно стучало веткой о стену «тук-тук-тук», будто отсчитывало секунды до того момента, когда лопнет терпение дона Херонимо.

— Ну же, Хавьер! — резко оборвал тишину учитель, для акцента стукнув костяшками пальцев о подоконник. — Или ты решил, что задача решит себя сама?

Парень еще немного побуравил доску тяжелым взглядом, неуверенно поднял руку, ткнул в вершину квадрата, но кусочек мела вырвался из пальцев, упал на пол, подпрыгнул и покатился между столами, оставляя белые следы.

— ¡Imbecil! — тихо, но отчетливо, чтобы его услышали все в классе, прошипел дон Херонимо.

Он подошел к Хавьеру вплотную, ткнул ему в грудь пальцем и еще раз прошипел, обдавая ученика табачным дыханием: — Ты позор для школы!

Смуглый Хавьер покраснел так, что это заметили не только сидевшие в слабо освещенном классе, но и я, стоявший за дверью.

Он сжал кулаки, тяжелые кулаки шахтерского сына:

— Вы не имеете права…

Развернувшись, Хавьер неловко налетел на угол стола, выругался под нос и зашагал к двери, резко распахнув ее — я еле успел отскочить.

Дон Херонимо дернул кончиками длинных усов и, как ни в чем не бывало, открыл классный журнал:

— Тогда к доске пойдет…

Но в классе уже родилось движение — первыми встали двое рабочих с задней парты, потом две девушки, потом коротко стриженый крепыш махнул остальным:

— Пошли!

Загрохотали стулья, упала на пол книга, часть выходила прямо и гордо, часть с оглядкой.

— Немедленно вернитесь! — воскликнул дон Херонимо, но голос его дрогнул и дал петуха.

Через минуту мимо меня вытек весь класс, сидеть остался только один ученик, с ироничной улыбкой он лениво смотрел на процесс. Учитель, не обращая на него внимания, выбежал в коридор, но там уже не было никого, кроме меня и Ларри.

— Сеньор Грандер! — кинулся ко мне дон Херонимо. — Это безобразие! Я требую исключения зачинщиков!

— Разберусь, — повернулся я на каблуках и зашагал за ушедшими, оставив учителя в одиночестве.

Меня встретили молчанием — густым, как бетонная смесь, которую они укладывали утром. С грехом пополам, используя пару сотен знакомых мне слов в духе «моя твоя не понимай», я постарался донести, что срывать занятия нельзя.

— Мы не желаем учиться у дона Херонимо, — насупившись, проговорил крепыш.

— Другой учитель нет, новый искать. Скажи где.

— Габриэла, — несмело предложила девушка из-за спин.

— Она откажется, — с сожалением вздохнул крепыш.

— Ну спросить-то можно? — надавил Хавьер и повернулся ко мне: — Габриэла Уберно, она закончила учительскую семинарию и сейчас…

— Не быстро. Габриэла кто? Адрес?

Крепыш тут же нацарапал на клочке бумаги несколько строк и вручил мне:

— Мы надеемся.

— Хорошо.

Когда я повернулся и пошел, за спиной закипело обсуждение, в котором звучало имя «Карлос». Моего знания испанского едва хватило, чтобы понять что это оставшийся в классе ученик.

— Надо его проучить, — предложил крепыш.

— Подловить вечером и вломить как следует!

— Надо узнать, почему он остался! — охладил горячие головы женский голос.

С директором было проще — французский знали мы оба и пришли к решению направить письма в учебные заведения, выпускники которых могли бы поработать у нас. И в университет, предложив подработать студентам старших курсов. Описать ситуацию, что учениками будут не детишки, а взрослые люди с непростыми характерами. Правда, у нас и учителя получали сильно больше среднего, а если добавить и квартиры для сотрудников…

На крыльце школы пахло, как и везде на территории будущего завода и поселка — пиленым деревом, соляркой движков, цементной пылью. В беседке курили несколько человек, голос Хавьера горячо доказывал:

— Я должен учиться! Я не хочу быть, как отец, как дядя! Шахта… шахта выела их до донышка!

— Завод тоже не рай. Слышал, вчера парень со стропил упал?

В тишине ярче засветились огоньки сигарет.

— Завод дает надежду, — наконец ответил Хавьер. — Можно стать механиком. Или металлистом.

— А что Карлос?

— Карлос инивидуалист, — ответил незнакомый голос и вдруг передразнил: — «Не желаю со всеми, как стадо баранов», тьфу.

Вдали заурчал грузовик, и скрипнули ворота склада — грузы из Хихона доставляли днем и ночью, пока на машинах, но землекопы уже заканчивали насыпь под заводскую ветку железной дороги.

Инженеров мы набрали для старта достаточно, даже с избытком, а вот управленцев заметно не хватало и во многие дела приходилось впрягаться самому. Тем острее я чувствовал растрату времени на разного рода ассамблеях местного бомонда, где вокруг меня вились астурийские промышленники, землевладельцы и церковники.

Мне выедали мозг опасениями, что «американский гигант» подавит мелкие предприятия в Овьедо, что вместо жилья для рабочих надо в первую очередь построить церковь (их вокруг заводской площадки и так восемь или девять), что есть просто великолепный участок земли за смешные деньги, что вот этот замечательный сеньор готов почти бесплатно поставлять мне чрезвычайно нужную (с его точки зрения) хрень, что благотворительный бал, который организует жена губернатора донья Эстефания, затмит все предшествующие…

Больше всего мне хотелось игнорировать эти сборища, но — нельзя, иначе можно очень быстро стать изгоем. Кроме того, в толпе бесполезных личностей все-таки попадались нужные люди, особенно, если на них выводил Хосе Абехоро. Например, очень толковый железнодорожник дон Фелипе помог нам справиться с проблемой перевозки тяжелых прессов, а еще один контакт Абехоро стал фактически нашим постоянным консультантом по местным строительным нормам.

Я разрывался между светскими мероприятиями, инженерами, приемом грузов (из Хихона доставили первые станки и оснастку конвейера), перепиской с Парижем и Нью-Йорком, приемом новых сотрудников — и это при том, что уже пора начинать работу в Каталонии!

Так что в школу для проверки «новой политики» я выбрался нескоро. Пока мы с Ларри откашливались от заполонившей все вокруг строительной пыли, один из моих помощников продолжал зачитывать последние сводки — работать приходилось и на ходу.

В коридоре появились портреты Сервантеса и Колумба, и референт тихо заметил:

— Хорошая инициатива, я бы предложил поощрить.

— Вы правы, запишите, пусть добавят портреты знаменитых испанцев, карту великих открытий, что-нибудь из освободительной борьбы против Наполеона. Школа должна воодушевлять, не рутиной единой жив учебный процесс.

Помощник записал мое педагогическое озарение, мы завернули в коридор, ведущий к кабинету директора, и я замер: голос.

Женский голос.

Он доносился из класса, и я в первое мгновение подумал, что это Таллула.

Но голос вел урок на испанском.

Ларри приоткрыл дверь — он как-то умел делать это так, чтобы петли не скрипели — и дал мне заглянуть внутрь.

Она стояла у доски, спиной ко мне, с тугим узлом черных волос, открывавшим длинную шею. Мел в ее руке выводил цифры с такой уверенностью, будто это не математика, а поэзия:

— Не бойтесь задач, если из них вычесть страх, останется только решение.

Работяги с въевшейся в лица пылью, благоговейно слушали ее, сжимая в натруженных руках карандаши и ручки.

Ее бедра качнулись из стороны в сторону, когда она сделала два шага вдоль доски. Мое горло пересохло, я взмолился, чтобы на лицо она оказалась не хуже, чем со спины, и сглотнул.

Видимо, слишком гулко — она обернулась

— Сеньор Грандер? — удивилась она, не опуская мела.

Светлая кожа, темные глаза, лет двадцать, не больше…

— Меня зовут Габриэла Уберно.

— Мои извинения, сеньорита Уберно, продолжайте урок.

— Сеньора Уберно.

Я поклонился, чтобы скрыть разочарование — она замужем! Но как только прозвенел звонок, ноги сами принесли меня в опустевший класс:

— Расскажите, почему вы согласились работать в заводской школе?

— Потому что ваши инженеры учат их считать гайки, а не мечтать, — она гордо вскинула голову.

— Мечты не накормят.

— Разве? Неужели вы сами не мечтали построить завод? — она вытерла доску и небрежно повесила тряпку на бортик ведерка в углу. — Без мечты нет жизни.

Я шагнул ближе и уловил запах — нет, не духи, просто чистое тело и вездесущий мел.

— Вы хотите, чтобы я построил мечту?

— Я хочу, чтобы вы смотрели им в глаза, — она не отступила. — Как сейчас смотрите в мои.

Идеалистка. А кем еще быть в двадцать лет?

— Людям нужна мечта, а не место винтика на заводе.

Я машинально разворошил стопку исписанных листов на ее столе — задачи, решения, отмеченные красным ошибки, кривые строчки и вдруг рисунок в уголке: автомобиль с крыльями!

Референт деликатно кашлянул: поставки, графики, профсоюзы, неожиданный конфликт конструкторов… Я сунул рисунок в карман.

— Зайдите ко мне в управление, завтра.

— Я занята. У нас сложная тема.

— Тогда я приду к вам.

Она замерла и, словно вычислив время, ответила:

— В восемь. После уроков.

Когда я вышел, накрапывал легкий дождик, прибивая пыль. Я потрогал рисунок в кармане — крылья, блин! Крылья! Здесь есть люди, которые мечтают! Неужели мы с ними не свернем горы?

До заводоуправления наконец-то дотянули телеграфную линию, и если бы не мысли о Габриэле, я бы смог отдаться процессу переговоров с Нью-Йорком и Парижем целиком и полностью.

Кое-как совладав с возбуждением (блин, всю жизнь считал, что предпочитаю блондинок и рыженьких, а тут на тебе!), просмотрел последние отчеты по авиационному направлению.

Небольшая компания Seversky Aero Corp, производитель деталей и приборов, испытывала очень большие сложности и ее можно прикупить со всеми наработками и персоналом. Особенно если это Северский кого надо Северский — лет через десять его фирма под названием Republic Aviation прославится истребителем P-47 Thunderbolt, а позже и реактивным F-84 Thunderjet. Причем конструировал их тоже эмигрант, Картвели. По моей просьбе Лавров навел справки — да, есть там такой, и вообще, у Северского много сотрудников из числа бывших подданных Российской империи.

Вот тут я зачесал репу: одно дело нанимать поодиночке, и совсем другое — сразу коллективом. У каждого есть свои тараканы в голове, с индивидуальными заскоками справиться-то можно, но что делать, если воззрения спаянной группы пойдут вразрез с воззрениями нанимателя? Например, они зачислят республиканцев в «большевики» и наотрез откажутся помогать? Тему оставили на подумать, а пока выкупить у Северского по максимуму патентов и разработок.

Еще Лавров нашел того самого Роберто Лонги, создателя Regiane2000 — итальянец ухитрился вбухать все свои сбережения в покупку маленькой авиакомпании в Нью-Джерси как раз перед биржевым крахом. Сейчас он ожидаемо сосал лапу и на предложение поработать на «самого Грандера» отозвался с восторгом.

После расширенной разработки установили нужного инженера — из трех кандидатов в авиаконструкторы остался только Лоуренс Дейл Белл, которого все именовали Ларри, как моего охранника. А дальше все пошло не слишком гладко — первое предложение Белл сразу отмел, второе тоже, третье притормозили, чтобы выяснить, почему он так он держится за пост генерального директора полудохлой Consolidated Aircraft. Оказалось, ему гарантировали долю в капитале. Я намекнул Владимиру Николаевичу, что тут подходы должны быть такие же, как и при вербовке, человеку нужно предложить то, чего он сам страстно хочет.

Через некоторое время Лавров доложил, что Белл мечтает о собственной авиафирме и, несмотря на возросшие ставки, по-прежнему кряхтит и мнется, мнется и кряхтит. В принципе, можно обойтись и Лонги, особенно с перспективой прихода под мое крыло Северского с компанией, но я уже закусил удила и вызвал Белла к «прямому проводу», хотя такового еще не существовало физически, межконтинентальные телефонные переговоры велись по радиоканалу.

— Мистер Белл, здесь Джон Грандер.

— Добрый день!

— Вы бы не согласились возглавить наш новый авиазавод в Барселоне и разработать для него несколько моделей самолетов?

— На каких условиях?

— Все прежние, плюс как только мы достигнем продаж в двести единиц по всему миру, вы получите долю в двадцать процентов и в дальнейшем завод будет работать под вашим именем.

— Двести??? Это слишком много.

Ну да, Consolidated выпускала самолеты мелкими сериями: Commodore — четырнадцать штук, Fleetster — двадцать шесть… Впрочем, у остальных компаний дела тоже обстояли не лучше — войны нет, государственных заказов кот наплакал, да еще депрессия с падением спроса. Вот лет через пять они забабахают знаменитую летающую лодку «Каталина», вот там счет пойдет на тысячи…

— Двести, мистер Белл, это начало. Я рассчитываю на тысячные тиражи, иначе бы не вкладывался в строительство. Но если вы настаиваете, пусть будет сто единиц.

— Я могу подумать до завтра?

— Конечно, жду ответа.

Обмен сообщениями с Нью-Йорком в силу разницы во времени обычно тянулся допоздна, в этот раз я спохватился только без пяти восемь. Ехать переодеваться уже поздно, за пять минут до школы не добежать, остается «Испано-Сюиза». Да, понты наше все — местное общество просто не поняло бы американского миллионера за рулем какого-нибудь «Форда-А» или, прости господи, «Пежо».

Ларри ловко остановил машину у самого крыльца и я, прыгая через ступеньки, поднялся вверх.

— Сеньора Уберно, я приглашаю вас в ресторан гостиницы «Палас»… — ляпнул я первое название, пришедшее мне в голову и только секунду спустя сообразил, что промахнулся с выбором.

Она посмотрела на меня, как на малолетнего недоумка — ну да, стоит только представить, как мы войдем в самый распальцованный ресторан Астурии, круче которого только Кантабрийские горы*… Она в обсыпанном мелом платье, я в мятом и пыльном костюме — это же пересудов для публики во фраках и вечерних туалетах месяца на два. Да какие два, в спину шептаться еще полгода будут, пока я не отчебучу еще что-нибудь в тот же духе.

Кантабрийские горы — горная цепь вдоль Бискайского залива от Галисии до Страны Басков.

— Да, не подумал… может, вы знаете место, где можно спокойно поужинать? Я целый день ничего не ел, заработался…

— Таверна дядюшки Рауля. Это недалеко, тихо и очень вкусно.

Насчет тихо она оказалась права — после того, как мы заняли столик перед входом, две шумные компании замолкли, а три человека предпочли пересесть подальше. Честно говоря, не знал, что произвожу такое впечатление на простых людей… или это они так боятся учительниц? Хотя не исключаю, что так подействовал взгляд Ларри, севшего по соседству.

Насчет вкусно она тоже не ошиблась, здоровенную миску астурийского супа с фасолью и колбасой я смолотил в один момент и довольно откинулся на спинку. Дядюшка Рауль тут же ловко разлил по стаканам сидр — красиво, с высоты, а кувшин водрузил на середину стола.

Утолив голод, я вдруг заметил, что у сеньоры ни на левой, ни на правой руке нет ни единого кольца. Она перехватила мой взгляд и оторвалась от «карне гобернадо» — томленой в овощах и белом вине постной говядины золотистого оттенка:

— Ищете обручальное кольцо? Не ищите, я вдова.

Блин, это во сколько же она вышла замуж, если успела стать вдовой? С вопросами я, разумеется, не полез, и перевел тему:

— Габриэла, а почему у вас такая светлая кожа? Я всегда считал, что испанцы смуглые.

— До арабского завоевания тут жили вестготы, свевы и вандалы, это германские народы, светловолосые и голубоглазые. Сюда, в северные графства, арабы не дошли, поэтому среди астурийцев встречается нордический тип.

Интересно, не первый раз такое встречаю у чернявых народов — то Чингисхан сероглазый и ни разу не брюнет, то «среди настоящих армян встречаются блондины», это что же, такое общее поверье?

Пока я углублялся в этнографию, она поставила стаканчик сидра и чуть наклонив голову, спросила:

— Какая у вас мечта, Джон?

— Мечта… Для начала построить завод.

Уголки ее рта чуть дернулись, и я поспешил объяснить:

— Не только завод, и не только для прибыли. Я хочу делать лучшие в мире автомобили, простые и доступные. И чтобы их делали лучшие в мире рабочие, образованные и умелые.

Я рассказывал о новых заводских кварталах, о техническом училище, о конструкторском бюро, об инженерах, о запланированном стадионе, о лагерях для детей…

— Стадион? Зачем вам стадион?

— Чтобы мы были одной командой. Чтобы рабочий чувствовал, что это его завод, его команда, его стадион…

— А вы бы получали прибыль…

Я сжал зубы, помолчал и ответил:

— Знаете, я богат, очень богат. Мне, в общем-то, прибыль и не нужна, мне интереснее сделать большое дело. Если я сумею поднять заводы, очень сильно изменится не только Овьедо, но и вся Астурия.

— Это как?

— Через новое отношение к рабочим, через новые заказы и новое строительство. Понимаете, если в курятник поселить страуса, курятник никогда не будет прежним.

Она засмеялась:

— Да уж, нашли с чем сравнить наш край! Не спорьте, здесь действительно курятник, а вы действительно страус. И как этот страус собирается договориться с церковью и профсоюзами?

У меня были ответы, и я уже совсем открыл рот, но вовремя зацепился взглядом за Ларри, наслаждавшегося покоем после ужина. Что я знаю о женщине, сидящей передо мной, кроме фамилии и статуса вдовы? Ничего, и совсем не факт, что стоит говорить ей лишнее. И уж точно не стоило говорить лишнее в таверне.

— С церковью будет трудно, признаю. Но с ней трудно всем, кто затевает нечто большое и новое, так что не я первый, не я последний. А профсоюзы… посмотрим. Надеюсь, у меня получится с ними не конфликтовать, а сотрудничать.

— Сотрудничать, — засмеялась девушка. — Вы даже не можете заставить рабочих соблюдать график из-за сиесты!

Вот же! Нажала на больную точку — сиеста это святое, но дневной отдых ломает всю американскую систему. И что с этим делать, непонятно. Пока я пытался найти, что сказать, она спросила:

— Ну хорошо, а что потом, после завода?

— Потом я начну строить самолеты.

Шедший мимо нас на выход человек налетел на стул, уронил его, спинка сшибла глиняную тарелку, разлетевшуюся вдребезги…

Мы обернулись — рядом стоял Хавьер, красный, как астурийское вино. Он поднял стул, неловко поклонился и пустился бежать со всех ног. Встрепенувшийся от шума Ларри сел обратно, поправляя кобуру.

— Хавьер… Настойчивый парень, — задумчиво проговорила Габриэла. — И он умеет мечтать.

Мечтать? Если на него так подействовали слова о самолетах, то, получается, машину с крыльями рисовал он? Надо его запомнить.

Мы отвезли ее домой, Ларри остался у машины, а я проводил до дверей. На прощание я задержал ее руку в своей чуть дольше, чем позволяли приличия, она слегка вздернула бровь, но руку отобрала не сразу.

На следующий день после нескольких неудачных попыток втянуться в работу я плюнул и зашел к Панчо:

— Новая учительница в школе, что есть по ней?

Он оторвался от своих бумаг и начал шпарить, как по писаному, будто готовился заранее:

— Габриэла Ортега де ла Льоса, по мужу Уберно, двадцать один год, состоятельная семья из Хихона, муж погиб в железнодорожной катастрофе год тому назад, закончила учительскую семинарию в Хихоне…

Но с каждым словом его речь все больше замедлялась, а глаза все больше распахивались. Наконец, он совсем замолчал и уставился на меня, а я на него.

И только одна мысль долбилась у меня в черепе: Панчо западает на брюнеток…

Глава 8

А девушки потом

Маяковский впечатлил Осю странным сочетанием физической мощи и моральной слабости: едва сойдя с поезда на Северном вокзале, большой и сильный мужчина начал ныть про срочные покупки для некоей Лилечки, которые надо сделать во что бы то ни стало и прямо сейчас. Но советское правительство зажало валюту и надо искать дешевые магазины…

Ося спихнул задачу на водителя и уехал в контору, недоумевая по поводу восторгов Джонни и Панчо насчет «потрясающего поэта» — восхищение друзей плохо вязалось с унылым образом.

Впрочем, вечером гость немного повеселел на ужине в «Лютеции», когда принялся с немалым пиететом рассказывать своим местным знакомым, Эльзе и Луи, про ту самую «Лилечку». Он даже пустил по рукам ее фотографии, что стало вторым диссонансом для Оси — обычная широколицая тетка, таких торговок на Привозе по двенадцать на дюжину, правда, чем-то похожая на Эльзу.

Эренбург тоже присутствовал и потихоньку объяснил Осе расклады — Маяковский много лет западал на Лилю, сестру Эльзы, и вел себя в личной жизни крайне странно, прямо-таки вопреки своему образу «агитатора, горлана, главаря».

Но на следующий день появилась еще одна знакомая Владимира, Татьяна, и он словно забыл про Лилечку. Веселая блондинка потащила его за покупками, пользуясь открытым счетом Джонни. За ней Ося бы приударил и сам, несмотря на ее длинноватый нос, но рядом все время была Клэр, к тому же помнился недавний втык от Грандера насчет «бабы доведут до цугундера». Хорошо хоть Френсис проверку прошла, но, как выразился человек Лаврова, «с замечаниями», и ее пришлось перевести на работу попроще и «отстранить от тела».

Вечером водитель отчитался Осе — куплено все, что требовалось и сверх того. Увидев израсходованную сумму, Ося хмыкнул, но промолчал, памятуя, что Джонни распорядился денег на Маяковского не жалеть. Однако приказал в Париже не задерживаться, а готовиться к отъезду, тем более, что посыльный из советского полпредства доставил давно ожидаемый пакет.

Личный «грандеровский» поезд на этот раз состоял всего из трех вагонов: спального, ресторана и аудиторного, незачем гонять все шесть, когда едет не так много народу. Ося, Клэр, Эренбург, Маяковский с Татьяной, охрана и несколько специалистов. Вообще можно было обойтись одним курьером из числа подчиненных Панчо, но Джонни затребовал «для ознакомления» всех, кроме Маяковского — его ждал оплаченный вперед отель на морском курорте, да еще с открытым счетом. Гуляй — не хочу! Узнав, что им придется сойти на полпути, Татьяна слегка поджала губки, поскольку хотела познакомиться со «знаменитым радиотехником», но ее природная жизнерадостность, и так бившая через край, тут же взяла верх. Буквально захлебываясь словами, она расписывала Володе, как они будут плавать в океане, играть в теннис, кататься верхом…

На перроне в Биаррице они остались вдвоем — очень большой и повеселевший Маяковский, высокая и стройная красавица Татьяна, глядевшая на поэта с гордостью и восхищением, а поезд тронулся дальше, в Испанию.

— Какая женщина! — только и сказал Ося Эренбургу.

Илья закончил раскуривать трубку:

— Да, очень живая девушка. Море поклонников, разнообразные интересы, спорт, радио… Вы знаете, она даже ходит на собрания коммунистов и фашистов!

— Будем надеятся, что Владимиру с ней будет лучше.

— Солнце, море, женщина и оплаченные вперед счета, — пыхнул ароматным дымом Эренбург, — что еще надо поэту, чтобы избавиться от депрессии?

— Поэту… Знаете, Илья, я никак не пойму, почему Джон так носится с этим Маяковским.

— Это потому, что Володю надо слушать не в гостиничном номере, а на сцене, а еще лучше на площади, — Эренбург ухватился за поручень, когда поезд тряхнуло на стрелке. — Его стихи надо орать во весь голос, как он сам и назвал последнюю поэму.

— Хм…

— Нет-нет, не хмыкайте. Он чрезвычайно остроумно расширяет поле русской поэзии, реформирует стих.

— Вы про «лесенку»?

— Лесенка есть инструмент акцентировки.

— И увеличения построчного гонорара.

— Не без того, — ухмыльнулся Илья, — но главное не в этом.

— Я, конечно, в поэзии смыслю мало, — как бы извиняясь проговорил Ося, — но мне кажется, что его рифмы странны, а образы простоваты, что ли.

— Зато крупны! «Тысячи» и «миллионы» — его любимые приемы. Он поэт нового времени, поэт массы. Жаль, что я не сумею перевести его на французский…

Состав пересек границу и потащился по прибрежной одноколейке вдоль Бискайского залива, застревая на станциях и разъездах для пропуска встречных. Часть специалистов покинула поезд по дороге — корпорация Грандера расширяла свое присутствие и затевала новые проекты в Сан-Себастьяне, Бильбао, Сантандере и Хихоне.

Добравшись до Овьедо, поезд свернул на новенькую ветку, шедшую по еще не заросшей травой насыпи в сторону большой стройки. Мимо проползали размеченные трассы будущих улиц, деливших территорию рабочего поселка на кварталы. Большую часть еще ровняли бульдозеры, но кое-где уже вели траншеи коммуникаций, лежали кучи щебня и вставали подмостки из свежего дерева. Чуть вдалеке подводили под крышу первый корпус общежития и несколько домов персонала.

Заводская же территория раскинулась еще шире — если бетонный скелет цехов автомобильного завода вполне просматривался, то все остальное скрывалось за чадом грузовиков и экскаваторов, витавшей в воздухе пылью и непрерывным грохотом техники.

За каких-то шесть месяцев Овьедо, вернее, его восточные пригороды, изменились разительно. Еще год назад каждый прохожий знал встречного в лицо, каждый лавочник, сидевший в теньке перед своим заведением, здоровался со всеми по имени. Изредка гремела по булыжнику повозка с товаром или изящный фаэтон местного богача, но сейчас улицы заполонили вереницы грузовиков, шуршавшие шинами по недавно проложенному, но уже истертому асфальту. Вместо маленькой начальной школы работали три, для детей и взрослых, с утра до самого вечера.

Клэр слегка сморщила носик — ну да, не Париж и уж точно не Нью-Йорк, обычный город тысяч на двести населения, в который вкарячили несколько предприятий «на вырост».

— Джон рассчитывает, что здесь будет создано около сорока тысяч рабочих мест, то есть население города удвоится, — заметил Ося.

— Масштаб, конечно, поражает. Это прямо Кузбасстрой, если вы понимаете, о чем я, — ткнул чубуком трубки в сторону кипения Эренбург. — Но мне кажется, что мистер Грандер слишком разбрасывается. Автозавод и все вокруг понятно, нефтяной терминал и переработка в Хихоне тоже, даже электротехническое производство, все эти магнето, генераторы и так далее… Но радиозавод? Швейная фабрика? Нельзя же объять необъятного!

— У него есть свой пятилетний план, он это называет «замкнутая система».

Поезд, наконец, чухнул паром у небольшого перрона и путешественники выбрались наружу, на небольшую площадь, вокруг которой сияли свежей краской и штукатуркой управление строительства, школа, гостиница, «Народный дом», большой магазин, столовая и два кафе. Почти все стены на высоту человеческого роста заклеены радугой афиш — любительский спектакль, чтения Сервантеса и Лопе де Веги, концерт астурийской музыки, заседание общества охотников, собрание профсоюза транспортников, организация клуба альпинистов, выставка картин художников Овьедо и Хихона, лекция по истории, лекция по развитию техники, лекция по радиосвязи, лекция по археологии… Год назад вместо этой пестроты висело бы одинокое объявление о продаже шкафа или кровати, привлекшее запахом мучного клейстера разве что двух-трех коз.

Встретивший сотрудник быстро разместил всех в гостинице, где в номерах приезжих ждали новые доспехи — резиновые сапоги, брезентовые куртки и невиданные бакелитовые шлемы с широкой полосой, наведенной белой краской.

— А это зачем? — спросил Ося за завтраком у сопровождающего.

— Стройка, — развел тот руками. — Мало ли что с лесов свалится. Мистер Грандер распорядился, чтобы все работники носили, но пока доставили только для инженеров и техников.

— И у всех белая полоса?

— Нет, белая полоса для гостей. У начальства вся каска белая, у рабочих просто бакелит, у специалистов свои цвета.

После завтрака и переодевания парижская делегация отправилась на промплощадку, где, наконец, застали Грандера — Джон зло выговаривал подрядчику, стоя над залитым водой котлованом.

— Но сеньор Грандер! — возражал испанец. — Шурфов недостаточно, то, что мы считали скальным основанием, оказалось просто скоплением валунов…

— Что мешало пробурить больше шурфов?

— Смета, сеньор Грандер, нам утвердили только десять шурфов на площадку.

— Кто утвердил?

— Сеньор Абехоро.

— Blin… Бурите не меньше тридцати, это мой приказ!

— Гм, — прервал разговор Эренбург.

Джонни обнялся с Осей, но не смог отвлечься от проблем:

— Представляешь, все время эта чертова экономия вылезает боком! Бог весть сколько денег по ветру! «Ах, мы хотели подешевле!» — а потом приходится вбухивать в три-четыре раза больше, чтобы ликвидировать последствия!

— А ты уверен, что это по недосмотру, а не специально?

— Не уверен, — буркнул Джонни, — Панчо работает над этим, но и твоих ребят для аудита было бы неплохо подключить. Но с этим позже, поехали, покажу, что где.

В качестве разъездного Грандер использовал нечто вроде автобуса без крыши, с рядами сидений — и видно хорошо, и нежарко на ветерке. Первым делом Джонни потащил хвастаться новым бетонно-растворным узлом.

Горы щебня и песка, тучи въедливой цементной пыли, от которой слезились глаза и хотелось чихать, равномерное урчание бетономешалок, в зевы которых с грохотом опрокидывались тележки наклонного транспортера, текущий по желобу готовый раствор… Над колоннами возводимого цеха вставали в кружалах опалубок арки перекрытий и там, на лесах, копошились десятки рабочих — подавали, укладывали, ровняли бетон…

— Конвейер, настоящий фордовский конвейер! — восхитился Эренбург. — От лопаты с песком до арок крыши! Симфония труда!

Страшный грохот прервал его восторги — справа подкосились деревянные подпорки, накренился помост, рабочие схватились за поручни, но поздно, слишком поздно! Треснула вдоль и раскололась одна стойка, за ней косо срезалась вторая и справа налево пошли рушиться леса, с которых в панике прыгали люди.

— Мать моя женщина… — только и проговорил Джонни с белым закаменевшим лицом.

Но уже через секунду он опомнился и закричал:

— Санитаров! Быстро! Всех сюда! Остановить работы!

Из кучи копошащихся тел и обломков лесов начали выбираться рабочие.

— Вязать носилки! Быстро!

Вдали завыла сирена, первый автомобиль с красным крестом появился буквально через минуту, за ним второй, третий…

На совещание вечером собирались молча, не глядя друг на друга. Ося и Эренбург сидели в уголке большого кабинета, Клэр при виде раздавленных тел впала в истерику и теперь рыдала в гостинице.

— Отчеты, — коротко потребовал Джонни.

На столе перед ним выросла стопка бланков с подписями техников и прорабов. Последним выложил документ седой испанец с торчащей из кармана трубочкой стетоскопа:

— Четверо погибли на месте, еще один умер при транспортировке и один в больнице. Тяжело раненых госпитализировано пятнадцать человек, с мелкими и средними травмами обработано сорок восемь.

Грандер отчетливо скрипнул зубами.

— Причины аварии установлены?

— Сырой лес и поспешная сборка лесов, — проговорил кто-то из сидевших вдоль стены.

— Кто отвечал за работы?

— Строительная компания сеньора Абехоро.

— Tvoy mat'…

Густое молчание прервал Панчо:

— Я докладывал, что «Абехоман» нарушает требования, лишь бы выполнить подряд быстрее и получить деньги.

Джонни метнул на Вилью тяжелый взгляд исподлобья, но Панчо глаза не отвел. Ося явно почуял нехорошее напряжение — казалось, еще секунда, и они начнут орать друг на друга. Но Джонни катнул желваки на скулах и обратился ко всем:

— Работы остановить. Создать группу технической инспекции, во главе поставить… предложить архитектору Мануэлю Аркасу. Провести тотальную проверку соблюдения требований и техники безопасности. Оплаты «Абехоману» прекратить до окончания расследования.

— Но… — попытался возразить один из инженеров.

— Никаких «но». Установить сумму убытков, включая страховые премии семьям за погибших…

— У нас не хватает коек в больнице, никто не ожидал, что может быть так много пострадавших, — влез в паузу доктор.

— Представьте смету на расширение, — скомандовал Грандер. — И включите ее в окончательный итог. И стоимость строительных касок тоже.

Утром за Осей и Эренбургом заехали мрачный Джонни и столь же мрачный Панчо — оба помалкивали и старались не встречаться глазами. На непривычно тихой стройке не работали машины, только небольшие группки рабочих занимались складированием материалов, подравнивали дороги или поправляли леса, провожая «Испано-Сюизу» Грандера тяжелыми взглядами.

В конструкторском бюро с появлением Джонни стихли стрекот арифмометров и шуршание линеек по ватману, инженеры потянулись в свободный от кульманов угол. Там, перед висевшими на стене грифельной доской и экраном, стояли полукругом диванчики и кресла.

Огромные окна от пола до потолка и стеклянные фонари на крыше заливали большой зал потоками света, но настроение после вчерашних событий у собравшихся было не слишком радостное. Джонни уселся за стол с образцами узлов, таблицами и справочниками, слегка сдвинув проектор:

— Мистер Кристи, мистер Сурин, если вы готовы, начинайте.

Кристи, будто и не слышал, так и шуршал в заднем ряду своими бумажками. Сурин вышел к доске и развернул первый чертеж:

— Легкий автомобиль «Атлантико», предварительный проект.

Изображенный на рисунке угловатый уродец походил на роскошную «Испано-Сюизу» разве что наличием четырех колес: рубленый кузов без дверей, открытый верх, никакого хрома или лака…

— … лонжеронная рама, неразрезные мосты с блокирующими дифференциалами, — тем временем тыкал указкой в плакат Сурин. — Двигатель, по нашим расчетам, имеет смысл поставить продольно, при этом будет достигнута хорошая развесовка. Трехступенчатая коробка передач в блоке с двигателем…

— Мощность двигателя определили? — Грандер посмотрел на Кристи.

Американец даже не повернул голову и продолжал заниматься своими делами с отсутствующим видом. Вместо него ответил Сурин:

— Сорок пять лошадиных сил для первой модели, дальше можно увеличить.

Дождавшись утвердительного кивка Джонни, Сурин хотел продолжить, но его опередил один из французских инженеров:

— Для такого двигателя рама слишком мощная, и вообще машина перетяжелена.

— Намного?

— Килограмм на двести от проектного задания.

— Тяжелая рама запроектирована в расчете на дальнейшую модификацию машины, — объяснил Сурин. — Но у нас есть проблема…

— Излагайте.

— У нас нет своего шарнира постоянной скорости, нужен патент.

— Какого шарнира?

— Обеспечивающего равную скорость вращения осей под углом. Есть два патента, французский Tracta и американский Rzeppa…

— Джозеф, — повернулся к Осе Грандер. — Займитесь.

Пока Ося выспрашивал у Сурина данные владельцев патента, Кристи собрал свои бумажки и вышел в стеклянную выгородку, где он оборудовал себе рабочее место. Джонни дослушал презентацию и после короткого обсуждения прошел туда же, оставив свиту дожидаться. Через пять минут, после напряженного разговора с инженером, он вернулся и спросил Эренбурга:

— Что думаете о машине?

— Рабочая лошадка. Но французы покупать не будут, слишком неэстетично.

— Даже несмотря на цену?

— Цена, разумеется, повлияет, но если бы авто выглядело немного элегантнее…

Грандер поморщился и широко зашагал в кабинет к Сурину, за ним последовали остальные — не все, Клэр он оставил в приемной, там же, где остался стеречь дверь Панчо.

— Алексей Михайлович, — обратился на русском Джонни, пользуясь тем, что все знали язык. — Вы хоть приглядываете, чем там занят Кристи?

— Колдует со своей подвеской. Я так полагаю, вскоре ему потребуется провести испытания.

— Хорошо… Вы не упускайте, он хороший инженер, хоть и со скверным характером, набирайтесь опыта.

Сурин кивнул.

— Теперь о машине. Не слишком ли сложно получается?

— Да куда уж проще!

— Смотрите, водить ее будут вчерашние крестьяне, мне важно, чтобы «Атлантико» вышла надежной, простой и удобной в ремонте и обслуживании. Усиленный двигатель какой планируете?

— Шестьдесят лошадей. С ним без груза будет выдавать километров пятьдесят, с грузом в полторы тонны или с прицепом — тридцать-сорок.

— Отлично, то есть с заменой двигателя и пары узлов у нас получится легкий тягач для орудия… Вот еще что: предусмотрите установку на раму вертикальной дуги с вертлюгом в верхней точке.

— Зачем? — изумился Сурин.

— Чтобы ставить туда пулемет. Вес и силу отдачи я вам сообщу в ближайшее время.

Сурин тут же выудил из кармана логарифмическую линейку, сдвинул полозок, потом еще раз, еще…

— Одной дугой не обойтись, нужно ставить и раскосы, иначе отдачей будет выламывать из крепления.

— Ну, вам и карты в руки, рассчитывайте, как правильно.

Когда закрытая часть совещания закончилась, Джонни первым вышел в приемную и чуть не налетел на Панчо. Тот буквально отпрыгнул в сторону, сверкнул глазами, но промолчал. Несколько обалдевший Ося переводил взгляд с одного на другого, когда его тихо спросил Эренбург:

— Джозеф, у вас нет ощущения, что они в ссоре?

— Еще как есть, Илья! Прямо искры летают, неясно только, какая кошка между ними пробежала…

Пробежавшую кошку они увидели чуть позже, на похоронах — в соборе группа молодых рабочих окружала красивую девушку, на которую при каждом удобном случае смотрели Джонни и Панчо. Она же, казалось, не обращала на них никакого внимания, слушая проповедь самого епископа Овьедо и Астурии монсеньора Хуана Батисты Луиса-и-Переза — Грандер приказал сделать все по высшему разряду.

Рыдали женщины в черном, к тому моменту, когда суровые работяги вынесли из церкви на плечах шесть гробов, с Атлантики натянуло плотные тучи, зарядил обложной дождь и без того печальная церемония приобрела унылый вид.

Мэр и епископ остались у собора, прочее начальство рассосалось по дороге, когда процессия под неумолчные гудки техники шла сквозь недостроенный поселок и мимо наполовину возведенного завода.

На городском кладбище промокшие Джонни, Ося и Панчо бросили по горсти земли в могилы, обняли напоследок плачущих вдов и детей, и ушли, оставив на месте только родных и близких.

Уже у ворот кладбища они услышал позади сильный голос:

— Товарищи! Проклятый капитализм снова убил наших друзей…

Джонни резко обернулся, но за толпой говорившего не разглядел.

— Панчо… ты знаешь, кто это?

— Нет, раньше не видел.

— Узнай, — бросил Джонни.

— Интересно, когда, если мы завтра уезжаем в Барселону?

Джонни резко развернулся, Панчо набычился, но между ними влез Ося:

— Стоп-стоп-стоп! Совсем рехнулись? Что случилось-то?

— Ничего, — выдохнул Грандер. — Пошли, нам еще финансы посчитать надо.

Они устроились в управлении, во временной комнатке Джонни, мало походившей на кабинеты мультимиллионеров: никаких тебе картин и скульптур, сплошь чертежи, кальки, папки с отчетами и даже недопаянный то ли приемник, то ли тестер на столике в углу, откуда заметно тянуло канифолью, зато окно от пола до потолка.

После доклада Оси Джонни даже повеселел — истрачено всего около тридцати миллионов долларов и примерно столько же предстоит истратить в следующие два года.

— Мне казалось, что мы угрохали миллионов сто…

— Казалось ему… — протянул Ося и откинулся в кожаном кресле. — Креститься надо, когда кажется! Но вообще-то стоит несколько умерить расходы. Тот же нефтяной терминал, неужели без него не обойтись? Мы что, нефтяники?

— На то количество машин, которое я хочу производить, в Испании попросту не хватит бензина.

— А зачем тебе столько машин?

Джонни молча вытащил советский пакет, привезенный из Парижа, вынул из него пачку листов и передал друзьям. Ося и Панчо склонились над машинописными страницами, едва не стукнувшись лбами.

— На хрена? — только и спросил Ося через несколько минут. — Это же частная армия, назови мне хоть одну причину, по которой она нужна?

— Если для всех, то причина в подготовке инструкторов и демонстрации нашей продукции в боевых условиях.

— И где ты собрался воевать, мистер Грандер?

— Уверяю тебя, с войной дело не задержится,

— Да хоть в Китае, — внезапно поддержал Панчо. — Или в Латинской Америке, там постоянно заварушки.

— Так. Хорошо, — положил отчет Триандафиллова Ося. — А если не для всех?

— Если не для всех, то здесь будет фашистский мятеж.

Всю дорогу до Барселоны в том же личном поезде на три вагона Ося недоумевал — откуда у Джонни такая уверенность? Почему он считает возможным вкидывать деньги в наем инженера Фольмера и чуть ли не покупку у него завода? Есть же знаменитые «томми-ганы», зачем тратить деньги на разработку своего пистолета-пулемета? Да еще неизвестно, выйдет ли что-нибудь из этой затеи… Но Джонни, едва германский агент по найму отчитался о контактах с Фольмером, приказал перетащить немца в Испанию, гарантировав ему собственное производство и полную свободу в проектировании.

Теперь вот «Испано-Сюиза»… Но тут хотя бы можно продать каталонцам лицензии на американские моторы, хоть Pratt Whitney, хоть Allison, но зачем обязательно строить свой авиазавод? Так и не найдя ответов на уйму новых вопросов, Ося уткнулся носом в блодинистые волосы Клэр и задремал под стук колес.

В Барселоне Эренбург прямо расцвел — настоящий большой город! Полтора миллиона человек! Пока Грандер, Шварц и Вилья прощупывали руководство «Испано-Сюизы», Илья гулял по городу и слушал разговоры, насколько позволяло знание языка. За один день он увидал четыре митинга и бесчисленное количество листовок, криво прилепленных на любую подходящую поверхность. В большинстве говорилось о необходимости снизить арендную плату, часть желала обучения на каталанском языке, но изредка попадались и требования немедленной анархо-коммунистической революции. Изредка потому, что полицейские срывали такие листовки в первую очередь.

— Если вы соберетесь строить тут завод с поселком, у вас будут отличные перспективы, мистер Грандер, — доложил Илья за ужином. — Город за последние десять лет вырос почти вдвое, очень трудно с жильем. За свою комнату рабочие будут вас на руках носить, тем более слухи о ваших заводах в Астурии разошлись по всей Испании. Чего только не рассказывают, прямо-таки рай на земле.

— Отлично, отлично, вот завтра и поедем выбирать площадку…

— И ты будешь мотаться между Овьедо и Барселоной? — дожевал Ося.

— Что поделать, придется.

— А почему бы тебе не обзавестись самолетом? А то сутки на поезде это слишком долго.

Джонни замер, обдумывая неожиданное предложение, а потом вытащил записную книжку и быстро зачеркал карандашиком.

— Ося, отпиши в Москву, Куйбышеву, не продадут ли они лицензию на самолет «У-2» конструкции Поликарпова. И пусть наши ребята в Америке поищут самолет на четыре-пять пассажиров со скоростью километров в двести пятьдесят. По-моему, Сессна уже построил что-то похожее…

— Самоле-ет… — неожиданно протянул молчавший доселе Панчо. — Чур, я буду пилотом!

— Только если вы помиритесь, — ухмыльнулся Ося, разглядывая опешивших друзей. — Ну что, парни, мир?

Глава 9

Навстречу выборам

Генриха Фольмера я представлял эдаким сухоньким старичком-педантом, а приехал высоченный дядька, да еще в таком цветастом галстуке, который сделал бы честь любому стиляге пятидесятых. К этому прилагались круглые очки, громадные уши лопухами и крайне серьезное выражение лица — образ противоречивый и потому убойный.

Рвущееся наружу хихиканье пришлось усилием воли задавить, поскольку он приехал не на работу, а для налаживания выпуска своего пистолета-пулемета. Несмотря на аховую ситуацию с фирмой (Рейхсвер, ранее плативший за его изыскания, из-за кризиса прекратил финансирование), Фольмер опасался бросать налаженное дело в Германии и переезжать в другую страну. А вот лицензию продал с удовольствием, доходов у него сейчас хрен да ни хрена — как доложили наши хедхантеры, все висело на не слишком жирном контракте с Болгарией, сотни на две автоматов, что ли.

Вот я и вытащил его в Овьедо, показать стройку, дабы Генрих оценил размах и серьезность вложений. Первый день ушел на протокольные мероприятия — встречу, знакомство с автомобильным конструкторским бюро, ужин в кругу ближайших соратников. Затем мы объехали будущие заводы, рабочий поселок и всю социальную инфраструктуру, уже обретшие узнаваемые очертания,

— А где вы собираетесь производить оружие? — задал он естественный вопрос. — Будет отдельный цех на автозаводе?

— Я намерен разместить заказы на местных фабриках, две из них в Овьедо и три рядом с Бильбао, — была у меня мыслишка не затевать новую стройку, а прикупить один из этих заводов и разместить на нем производство Фольмера.

Смотрины мы начали по соседству, на государственной Fabrica de Armas de Oviedo, но столетнее производство, занимавшее здания еще более древнего монастыря, техническим уровнем не блистало. Фабрика в Трубиа, основанная еще до наполеоновских войн, здание имело посовременнее, но все равно старое. Темноватые цеха или, скорее, мастерские, пропитанные запахами окалины, масла и пороха, слабо похожие на поточную линию.

Сразу по окончании визита Фольмер предложил ехать в Бильбао. Туда всего триста пятьдесят километров, но по местным дорогам на машине уйдет весь день, так что мы отправились на моем поезде — в нем хоть поработать можно. Тем более, что пути мини-станции подходили вплотную к забору фабрики Astra.

Частные оружейные заводики в Стране Басков неслабо поднялись в годы Мировой войны, когда европейские армии скупали любые изделия, способные выстрелить, и потому отстроились лет десять тому назад вполне в современном духе. Правда, жесткий конструктивизм бетонных каркасов и громадных окон странно сочетался с декоративными капителями колонн.

Баскские оружейники радушно провели нас по большим светлым цехам, где строгали пистолеты Astra 400 с характерным круглым кожухом ствола. Строгали почти в буквальном смысле — конструкция имела большие допуски, позволявшие использовать патроны нескольких типов, и я сам видел, как на финальной сборке подгоняли детали напильником. Ну прямо как на роликах об «оружейном производстве» в Пакистане. Причем баски явно гордились и своими умениями, и традициями, один из старых мастеров так и сказал: «Мой дед делал ружья еще при королеве Изабелле!»

Примерно так же дело обстояло и на фабрике Star, где нас принимал сам хозяин, Бонифасио Эччевериа. Несмотря на несуетливость и внутреннее достоинство, проглядывала в нем тайная надежда получить заказ «от самого Грандера» или, чем черт не шутит, продать мне все производство на корню. Однако не сложилось.

— Не хочу вас расстраивать, герр Грандер, — резюмировал Фольмер в поезде на обратном пути, — но мне кажется, технический уровень заводов для ваших планов не подходит.

— Почему? — я знал, что испанцы делали вполне приличное оружие, во всяком случае, проблемы со стрелковкой в годы гражданской войны не упоминались.

— В целом неплохо, но основная часть станков старовата. Есть несколько современных, но мало, крайне мало…

— Можно докупить и установить новые.

— Они плохо впишутся в сложившуюся структуру. Для мушкетов наполеоновских времен, — Генрих скептически поджал губы, — такое производство более чем достаточно, но для современного оружия нужно все делать иначе. Возможно, лучшим решением стало бы строительство нового завода.

Такой вариант не исключался, но я демонстративно закатил глаза и всем видом показал «Только этого и не хватает!»

— Герр Фольмер, у меня нет подходящих специалистов, а сам я не в состоянии тащить столько дел.

— Наймите, сейчас многие хорошие инженеры ищут работу, — он помолчал, но все-таки добавил ожидаемое мной: — Я бы и сам взялся. Если…

— Если что?

Уровень запросов Генриха оказался даже ниже предполагаемого. Ну перевезти семью, ну часть станков, ну нескольких специалистов… Похоже, Фольмер решил, что ухватил удачу за хвост — нашел щедрого инвестора, за широкой спиной которого можно заниматься любимым делом. Это вообще вполне обычная ситуация — живой ум изобретателя не обязательно дополняется талантом бизнесмена. Сочетать повезло Браунингу, Эдисону да еще нескольким, а большинство творцов, когда сталкиваются с рынком, пасуют. Вот и Фольмер не смог заинтересовать заказчиков или финансистов, а тут такой красивый я с американским подходом, грех же не присоединиться. Хотя не будь кризиса, хрен бы что сложилось, вот и выходит — кому депрессия, а кому мать родна.

Из неожиданного Фольмер затребовал лабораторию баллистики, которую я ему с удовольствием обещал, но в обмен на преподавание в техническом училище. Вот тут он реально озадачился:

— Но я же не знаю испанского!

— Я тоже не знал, и многие мои сотрудники. Мы все учимся.

Не то чтобы мне прямо позарез нужны немцы как преподаватели, но вот жахнет мятеж, поналетит в Испанию легион «Кондор», и перед трудолюбивыми дойчами встанет во весь рост вопрос — с кем вы, мастера оружейной культуры? Явных почитателей Гитлера среди них не предполагается, а если таковые будут, я надеюсь их повычистить еще до того, как все начнется. Но чем черт не шутит, лучше иметь запасной вариант, пусть готовят смену.

По возвращении в Овьедо я сразу повел Фольмера смотреть на будущее училище, которое достраивали впритык к школе, создавая своего рода «образовательный комбинат» — пусть школьники сразу получают практику в мастерских. Все по образцу университетского городка в Мадриде, та самая новая архитектура функционализма, которую мгновенно опознал Фольмер:

— Это очень похоже на идеи государственной школы Баухауса! Ленточные окна, плоские крыши, минимум декора!

Неудивительно, тот же Мануэль Аркас, когда получил задание на проектирование Ciudad Universitaria, катался по всей Европе, Америке и даже заезжал в Бостон, посмотреть на архитектуру ставшего мне родным МИТа. А Баухаус в начале двадцатых фонтанировал новыми идеями, на него равнялись не только в Германии, но вообще все архитекторы, желавшие слыть «современными».

Прозвенел звонок, утренняя смена, ребята и девчонки от десяти до пятнадцати лет высыпали во двор, а следом, прижимая к груди стопку тетрадок, вышла Габриэла.

Солнце блестело в чисто вымытых окнах, вокруг учительницы вились школьники, легкий ветерок трепал незастегнутые полы ее пальто и черные пряди, спадавшие из-под шапочки на шею.

Сердце мое пропустило удар: в этот миг я отчетливо и уверенно понял, что это моя женщина и что я буду с ней. Это был не восторг, не надежда, а именно твердое знание, бог весть откуда взявшееся — может, сегодня, может, завтра или через год, но мы будем вместе. Я повернулся и шагнул к ней, как вдруг…

— Скажите, герр Грандер, а вам не нужен легкий ручной пулемет?

Блин!

Вот же чурбан бесчувственный, немец-перец-колбаса! Ну куда он полез со своим пулеметом, что сейчас важнее?

Все очарование момента тут же улетучилось, я грустно проводил взглядом Габриэлу, легко упорхнувшую за угол вместе со стайкой учеников.

Дальше все покатилось по наклонной: в офисе меня ждал Абехоро.

За время нашего, с позволения сказать, сотрудничества, я неплохо узнал его (не без помощи Панчо, разумеется). Общительный Хосе-Мария легко договаривался с мелкотравчатыми чиновниками, обаятельно улыбался и непринужденно давал взятки чиновникам покрупнее, ловко надувал щеки в мадридских кабинетах, водил дружбу с потеющим от умственного перенапряжения полицейским и военным. За ним числилось штук двадцать разных фирм и фирмочек, в каждой из которых он числился генеральным директором, президентом или председателем совета директоров.

Женился, естественно, по расчету и сразу прибавил в оборотах, опираясь на возможности тестя. И карабкался наверх с такой силой, которой никогда не бывает у настоящих аристократов. А этот шел буквально по головам, не обращая внимания на выброшенных за борт людей, имея целью только прибыль, прибыль, прибыль…

Без цилиндра и сигары, сухощавый до тщедушности, он совсем не походил на толстых буржуев с карикатур газеты «Правда». А вот военная форма ему бы подошла — сеньор Абехоро идеально вписывался в мои представления о тех людях, которые через несколько лет поддержат Франко.

— Сеньор Грандер, не надо так расстраиваться, аварии на стройке случаются всегда и везде! Мы проведем проверку, при необходимости заменим лес, это не проблема! — он по-хозяйски уселся в гостевое кресло и закинул ногу на ногу.

Испанцы обычно так не сидели, но Абехоро, похоже, старался в общении со мной демонстрировать американский стиль поведения. Хорошо еще на стол ноги не взгромоздил.

— Мы потеряли шесть человек, — напомнил я.

— Это очень печально, — опустил он глаза в пол, а потом благочестиво перекрестился. — Надеюсь, Господь принял их души.

Да, хрен такого моральными резонами пробьешь. Значит, будем бить рублем, то есть песетой. Я достал из несгораемого шкафа папку отчета и положил перед Абехоро. Его брови по мере чтения лезли на лоб все выше и выше.

Ну да, мои люди посчитали все — стоимость замены лесов, задержку графика строительства на несколько дней, расходы на похороны, смету на расширение больницы, страховые выплаты…

— Я готов заменить леса, — вкрадчиво начал Абехоро, — но все остальное…

— Кто покроет мои убытки?

— Мы можем оштрафовать тех, кто собирал леса…

Ах ты ж, сука! Сам накосячил и валит на других! Абехоро, похоже, увидел молнию в моих глазах, скинул ногу на пол и малость отодвинулся.

— Вы видели сумму убытков?

Абехоро кивнул.

— Сколько человек собирало леса? Десять, двадцать? Как вы себе представляете наложение такой суммы штрафа? Нет уж, это был ваш подряд, вам и отвечать!

— Сеньор Грандер, вы молоды и не знаете наших порядков, — попытался сгладить испанец, — у нас так не принято…

— Зато так принято в Америке. Если вы хотите делать все по старинке, воля ваша, но я предпочитаю использовать современные методы.

— Подумайте о выгодах нашего сотрудничества, — увещевал меня Абехоро, — они многократно перевешивают убытки. Только представьте, что произойдет, если правительство региона отзовет налоговые льготы…

Блин, он меня еще и шантажировать решил!

— Зато меня не будут считать убийцей. А налоги… налоги, сеньор Абехоро, это просто деньги.

— И все-таки подумайте еще, — он попрощался и ушел.

А я остался сидеть над второй папкой, куда Панчо собирал компромат на Абехоро и думал, не пустить ли ее в ход сейчас или подождать до того момента, как на мою голову посыпятся разного рода инспекции и проверки. А что они будут, я после этого разговора не сомневался.

Началось же с приглашения епископа Овьедо посетить его резиденцию. Так-то мы несколько раз встречались на разного рода мероприятиях, плюс он вел службу после катастрофы, но тут все слишком официально. Я бы с удовольствием отказался от визита, но католическая церковь слишком сильна в Испании, зачем наживать себе еще одну кучу проблем на ровном месте?

Монсеньор Луис-и-Перез обитал в непосредственной близости от своего рабочего места, готического кафедрального собора Овьедо. Даже на улицу выходить не надо: прямо из епископского дворца и епархиального управления к старой колокольне собора перекинут крытый каменный мостик над переулочком Св. Барбары, очень удобно.

Сам дворец ни декором, ни размером не блистал — два этажа из светлого камня, гладкие стены да балкончики. Только парадный вход малость украшен рустовкой и гербами епископства. Да еще высоченный резной портал старого дерева, даже на вид тяжелого, не дверь, а целые ворота.

Никто их для меня распахивать не собирался — в каждой створке прорезано по створочке поменьше, вот одну на стук в нее и приоткрыли. За дверцей, заполняя проем почти без зазоров, нарисовался монашек ростом под два метра, с широченными плечами борца и постной физиономией.

Смиренное выражение лица сильно контрастировало с излучаемым чувством собственного величия и прочей невербалкой типа «Какого хрена приперлись, занятых людей беспокоите?». Но письмо с приглашением волшебным образом заставило привратника мягко сместиться в сторону и допустить нас в святая святых.

Сам монсеньор важностью не давил, наоборот, изображал доброго дедушку, хотя лет ему было от силы пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят — серое лицо с обвислыми щеками, покатые плечи и общее ощущение нездоровья, усиленное потливостью и прислоненной к креслу резной тростью.

Начал он издалека — как давно я был у исповеди, причащался ли и все такое прочее. Формально-то Грандеры католики, разве что можно упереться и сказать, что я-таки православный по маме. Однако, начинать с противостояния неверно, но прогибаться и признавать себя виноватым тоже никак нельзя.

— Ваша Светлость, я служу богу другими путями…

— Да, я вижу ваше попечение о бедных и слабых, сын мой… Об этом-то я и хотел с вами поговорить, — неожиданно легко съехал с моих провинностей епископ, в который уже раз утирая пот батистовым платком.

Он немного помолчал, подвигал губами, а потом выдал такое, что я чуть не свалился с кресла:

— Строго между нами, сеньор Грандер, рабочие в Астурии не очень-то и католики.

Услышать такое от епископа, да еще в насквозь католической стране я никак не ожидал, но ахать не стал, а скроил заинтересованную рожу.

— Полагаю, вас это не удивит, здесь, в Астурии, отступничество рабочих носит всеобщий характер, — он тяжело вздохнул, посмотрел сквозь застекленную дверь балкона на небольшой скверик. — В нашем диоцезе есть приходы, совсем недавно ревностно христианские, где священники даже не устраивают Первое Причастие, несмотря на множество детей…

— Но, Ваша Светлость, чем тут могу помочь я?

— Нам нужно искать новые формы проповеди среди рабочих. И я надеюсь, что вы, как сын нашей Матери-Церкви, не откажете нам в доступе на ваши предприятия и в школы.

Блин, вот только попов мне на заводах и не хватает! Не любят их работяги, не любят — и совершенно справедливо, последние лет сто церковь почти всегда выступала на стороне власть предержащих и против попыток либерализации. Самая консервативная структура в Испании, несмотря на редкие проблески, к которым, видимо, надо причислить Луиса-и-Переза… Но, с другой стороны, отношение к церкви надо как-то сглаживать — к гражданской войне все сложилось настолько плохо, что вылилось в дикий террор против священников и монахов, и стопроцентную взаимоподдержку церкви и франкистов.

— Но вы же сами сказали, монсеньор, что рабочие отступники!

— Да, сын мой, поэтому я намерен направить к вам не служителей церкви, а мирян. Сейчас мы создаем «Католическое действие» именно с такой целью…

Мать моя женщина, вот чего мне точно не хватало, так это политических конфликтов на производстве.

— Я пришлю к вам своего каноника, думаю, вы с ним договоритесь, сеньор Грандер.

Епископ встал, тяжело опираясь на палку и проводил меня до дверей. Что характерно, ни при встрече, ни при расставании он не подал руку для поцелуя — очевидно, предполагал афронт и решил избежать его.

Громила-привратник распахнул створочку и выпустил меня в скверик, где со скамейки тут же поднялся Ларри:

— Куда ехать, босс?

— В офис.

В голове носились десятки мыслей — что делать? Поддержка церкви нужна, но нафиг мне эти консерваторы на заводах? Не дай бог, сцепятся с профсоюзными… С кем бы посоветоваться, кто знает ситуацию? Так бы я спросил у Панчо, но он в последнее время не рвется к общению со мной из-за Габриэлы… Габриэла! Глянул на часы — как раз занятия заканчиваются, и скомандовал:

— Поворачивай к школе.

Ученики вышли почти все, а Габриэлы еще не было. Я не стал соваться внутрь, опасаясь, что на меня накинется директор с очередными проектами и требованиями, и ждал в машине. Как только она появилась на крыльце, застегивая пальто, я выскочил и распахнул дверцу авто:

— Сеньора Уберно, не откажите разделить ужин у дядюшки Рауля!

Она замерла на мгновение, величественно качнула головой и проследовала в «Испано-Сюизу», элегантно подобрав полу. А меня в очередной раз тряхнуло при виде ее узких лодыжек, отчего я не рискнул сесть сзади, рядом с ней, во избежание.

С началом стройки дела дядюшки Рауля пошли в гору — еще бы, столько новых клиентов! К тому же, я методично таскал сюда инженеров и управленцев знакомить с местной кухней, так что когда Рауль затеял расширение, он кроме нового зальчика пристроил три или четыре приватных закутка.

По зимнему времени терраса под решетчатым навесом пустовала, и мы нырнули в невысокую дверь — первым Ларри, мы следом. Посреди зала горел очаг, за столиками сидело человек пять-шесть, но через час сюда набьется полно народу. Навстречу метнулся черноглазый мальчишка из числа родственников Рауля, недавно набранных в mesero — официанты, но запнулся, едва разглядев Габриэлу:

— Сеньора учит…

Но тут он увидел за плечом девушки меня и совсем опешил:

— Сеньор Грандер…

Его спас дядюшка Рауль, он искренне порадовался нашему визиту, и предложил занять любое место, я выбрал «кабинетик», хотя обычно мы сидели «с народом».

— Почему не в зале? — удивилась Габриэла.

— У меня к тебе серьезные вопросы.

Она вздернула бровь, но прошла вслед за Раулем.

Пока мальчишка под руководством дядюшки тащил еду, я помалкивал, а Габи настороженно поглядывала на меня, но когда за месеро закрылась дверь, а приборы оказались у нас в руках, я спросил:

— Расскажи мне про профсоюзы и церковь. И вообще, что тут с политикой. Не в общем, а в частности, в общем я и сам немного понимаю.

Она отложила нож и вилку, которым разделывала телячье качопо*:

— Ого! С чего вдруг такой интерес?

— Да вот, был сегодня у епископа…

Качопо — астурийское блюдо, мясо с начинкой из сыра с хамоном, обжаренное в панировке.

Она покачала головой и хмыкнула, но через несколько секунд начала:

— Профсоюзы у нас разные. Есть сильные, есть слабые…

— Сильные это анархисты?

— Да, Confederation National del Trabajo, и еще Union General de Trabajadores, социалисты. Слабые у республиканцев и коммунистов.

— У нас на заводах кто?

— В основном, анархисты.

— И они не любят церковь?

— «Не любят», скажешь тоже. Скорее, ненавидят. Почти все улучшения последних десятилетий рабочие получили через профсоюзную борьбу, а церковь почти всегда выступала против. Так что сейчас активисты профсоюзов в массе антирелигиозны, а прочие члены в большинстве своем неверующие.

— Значит, на муниципальных выборах… — блин, как трудно сосредотачиваться на чертовой политике, когда перед тобой блестят черные глаза!

А еще шейка, чуть полноватые губы, обтянутая учительским жакетиком высокая грудь и хрипловатый голос… Уставился в тарелку, досчитал до двадцати, выдохнул.

— Я бы сказала, что победит республиканская коалиция, — все больше разгоралась Габриэла, — но анархисты, как обычно, бойкотируют выборы.

— Понятно… а ты не могла бы провести меня на собрание профсоюза?

— Зачем? — едва не отшатнулась она. — Ты же наверняка знаешь все сам, вон сколько газет выписываешь!

Да, в управление строительством приходило все, что издавалось в Астурии, Мадриде и Барселоне. В первую очередь для тех молчаливых сотрудников Панчо и Лаврова, занятых аналитикой. Во вторую — для меня. Обширный список прессы вызывал удивление у местных, среди которых «чужие» газеты попросту не брали в руки. Сторонники CNT читали Solidaridad Obrera и морщились при виде консервативной ABC, республиканцы верили La Libertad и презирали клерикальную El Debate и так далее — каждый предпочитал сидеть в своем замкнутом мирке и не интересоваться происходящим у конкурентов.

— Газеты всего не напишут, я хочу почувствовать настроения вживую.

После ужина Ларри довез нас до всего как неделю сданного дома на четыре квартиры в поселке специалистов, куда переселяли учителей. Проводить себя Габи позволила только до двери, но даже не поцеловала на прощанье в щеку, а только слегка пожала руку.

Блин, ну вот как за ней ухаживать? С Таллулой хоть все понятно было — побольше цацек и денег, и все отлично, а тут? Все строго в рамках рабочих отношений, но зато в них исполнение на сто процентов. Захотел на собрание — получите и распишитесь.

В одну из комнат «Народного дома», облюбованную профсоюзами, меня привел Хавьер, устроил в самом дальнем и темном углу, а сам сел чуть спереди, прикрывая от чужих взглядов.

Поначалу-то еще ничего, когда обсуждали взносы и кассу взаимопомощи, но вот стоило перейти к политическим вопросам, как вся конспирация полетела к черту.

Рикардо, докладчик от CNT, излагал программу, которую Federacion Anarquista Iberica, политическое крыло профсоюза, считало необходимым осуществить вот прямо сейчас. Ну ладно ограничение рабочей недели тридцатью шестью часами. Ну ладно безвозмездная экспроприация всех земель свыше пятидесяти гектаров. Ну ладно отмена частной собственности. Но, блин, они собирались вводить «либертарный коммунизм» на уровне муниципалитетов и отменять деньги!

Вот тут я невежливо захихикал.

От немедленной расправы меня спасли рабочие. Можно сказать, слегка окупились самые высокие зарплаты в Астурии, бесплатное обучение в школах и лечение в больнице, возможности «Народного дома» и так далее. Лучшие в стране условия труда сыграли в мою пользу, и мы плавно перешли от несостоявшегося мордобоя с экспроприацией к перебранке, а потом и более конструктивному разговору.

— Мы требуем допуска наших активистов на фабрики! — сжимая кулаки, наступал на меня коротконогий Рикардо.

Блин, я аж заколдобился, едва представил, как у меня в цехах сойдутся анархисты и католики…

— Зачем мне это нужно?

— Мы требуем… — начал было Рикардо.

Но я перебил агитатора:

— Требовать вы можете у своего правительства. Или у жены с тещей.

Сзади кто-то гыгыкнул.

— Мы с вами в экономических отношениях, я покупаю, вы продаете…

— Вы эксплуататор! — выкрикнул Рикардо.

— Да, спасибо, я в курсе этой теории. Но наше взаимодействие строится на принципах «выгодно-невыгодно». Я готов пойти навстречу по условиям труда или социального обеспечения, но политика на предприятии совершенно не нужна, для нее есть, — я обвел рукой помещение, — «Народный дом» или кафе. А если вас что-то не устраивает, давайте договариваться…

— Мы не договариваемся с буржуазией! — вспылил анархист и гордо вышел.

Двое или трое рабочих последовали за ним, остальные принялись выспрашивать меня про анонсированный недавно аэроклуб и лагерь для детей работников на лето. Говорили долго, за окном окончательно стемнело, я малость охрип, и говорили бы дальше, но в комнату ввалился Ларри:

— Пожар! Горит второй цех, склады и угольные бункера!

Сразу в трех местах?

Это поджог.

Пожалуй, легкий ручной пулемет мне бы не помешал…

Глава 10

Полет шмеля за секунду до пробуждения

Дребезжал колокол, выли сирены машин, к пожару сбегались и вечерняя смена, и свободные от работ. У второго цеха, ближнего к конструкторскому бюро, распоряжался Сурин — гнал зевак растаскивать штабеля досок, ставил людей с лопатами гасить головешки, показывал, куда тянуть шланги…

— Что горит? — спрыгнул я с подножки.

— А? — заполошно обернулся Сурин. — Вон, всякое барахло…

У стены готового и остекленного здания полыхал строительный мусор — остатки лесов, обрезки толя, мешки и тому подобное.

— Станки целы?

— Так их еще и не монтировали, вон, под навесами, в ящиках, мы их в первую очередь проверили. Сейчас все потушим, ничего страшного.

— Задержка большая будет?

— День от силы.

Я хлопнул Сурина по плечу, вскочил в машину, и Ларри рванул к угольным бункерам. Наравне с хранилищем ГСМ это самый опасный в смысле огня объект, оттого и заводское пожарное депо построили рядом, вот они и расстарались, к нашему приезду возгорание задавили.

Хуже всего дело обстояло на складах — там огонь уже развернулся во всю ширину деревянного здания и слился в сплошную стену, оранжевые сполохи рвались наверх и таяли в ночном небе. Гудело пламя, с напористым треском сгорали вложенные деньги, звонко и страшно лопались от жара стекла.

Туда мы добрались, когда Панчо и его ребята уже навели некоторый порядок. Панику пресекли, суматоху организовали, из набежавших рабочих сколотили расчеты и теперь окапывали пожар с трех сторон и тушили с четвертой. Деловито гудел автонасос, сочились влагой пожарные рукава, где не хватало шлангов — выстроились люди, передававшие по цепочке ведра от гидрантов. Самые отчаяные, вооружившись баграми, растаскивали тлеющие брусья, чтобы пробиться внутрь.

Вот сейчас бы хоть какой танк не помешал — таранить ворота склада или вообще снести опоры, завалить все…

Мы с Ларри встали в одну из линий и включились в монотонный ритм с ведрами. В ночной тьме, разорванной отсветами пожара, я разглядел Хавьера, Рикардо и еще много знакомых лиц — вплоть до того, что несколько инженеров примчались в наброшенных на пижамы пальто и тушили вместе со всеми.

И еще металась испуганная лошадь, а ее ловил худой как жердь возчик, размахивая несуразно длинными руками. Откуда они взялись, я подумать не успел — скрипнул тормозами пожарный грузовик, освободившийся от тушения угля, следом второй, третий…

Тугие струи вбивали пламя в землю, среди рабочих послышался смех — одолели стихию!

К полуночи склад превратился в поле тлеющих угольков, все равно шипевших, когда их проливали по третьему разу. Работяги устало садились куда попало, сплевывая черную от копоти слюну. Состояние после пары часов в дыму одуревшее — звуки доносились глухо, нос забит, реакции заторможенные, как мешок на голову нахлобучили.

Ларри снял куртку, встряхнул ее и принялся чистить от налипшей сажи, тщательно разглядывая под фонарем и чуть ли не принюхиваясь. Хотя что там нюхать — от всех тянет сладковатой гарью, все перепачканы. Хавьер вообще похож на черта — лицо перемазано, слипшиеся от пота волосы стоят торчком, как рожки.

Рикардо, сидя прямо на подножке пожарной машины, на которую укладывали опустевшие шланги, пошарил по карманам и вытащил пачку папирос. Едва он чиркнул спичкой, как на него налетел пожарный:

— Эй, здесь нельзя, видишь?

Он ткнул туда, где некогда висела табличка «Не курить!», но вместо нее торчал лишь обгорелый столбик.

— Не курить, ха…

— Скажет тоже, ха-ха!

И все вокруг захохотали, особенно покатывался Хавьер, вставивший пальцы в прожженные в бушлатике дырки и веселившийся еще и от этого.

Утирая слезы от смеха, Рикардо заметил мою грустную рожу:

— Что, сгорели твои денежки?

— Да хрен с ними с деньгами, главное, что люди целы.

— Хм…

Подошел Панчо, такой же чумазый, как все вокруг, и доложил:

— Целы, только несколько ожогов, пара ушибов и один дыма надышался. В больничку увезли.

— О, Панчо! Распорядись в столовой, чтобы сообразили чего перекусить и вина там, что ли…

— Вино… это хорошо! — у Рикардо на черном лице блеснули зубы и белки глаз.

Кувшины с вином, стаканы, хлеб, сыр, хамон и оливковое масло поставили на притащенные столы. Внезапному пикнику не помешал даже ночной холод — от пожарища ощутимо веяло теплом.

— Завтра надо объявить выходной, — предложил Панчо. — Заодно на выборы сходят.

— Мы не пойдем, — резко возразил Рикардо и встал, намереваясь уйти.

— Сядь! — я дернул его за рукав так, что он чуть не расплескал вино. — Вот объясни мне, вы же с буржуазией боретесь?

— Ну, — буркнул анархист.

— А почему не везде? Почему только в избранных местах?

— Мы не собираемся играть на чужом поле по чужим правилам!

— Ну почему чужое-то? Кортесы* ладно, там никаких шансов. Но выборы-то муниципальные? Вы же вроде хотели либертарного коммунизма в муниципалитетах, так что же от инструмента отказываетесь?

— Дело принципа.

Так и ушел. Остались только горячие угольки на земле, холодные звезды в небе и нравственный закон во мне. Хотя насчет нравственного закона соврал — голову поджигателю оторву без вопросов.

Кортесы — парламент Испании

С утра клевавший носом Панчо представил мне, тоже не спавшему всю ночь, первые результаты. Его отдел по горячим в буквальном смысле следам опросил более двухсот человек — где был, что делал, куда шел, кого видел и так далее. Информации ворох, а толку чуть.

— Подозрения хоть есть?

— Да подозрений навалом. Прежде всего анархисты.

— Они же тушили наравне со всеми! — вспомнил я Рикардо.

— У них левая рука не знает, что делает правая, — энергично потер глаза Панчо. — Какая-нибудь «боевая группа» FAI, о которой в CNT даже не догадываются.

— А кто речь на похоронах говорил, узнал?

— Все говорят, что заезжий, но скорее всего врут, было несколько оговорок.

— К нам еще католики присматриваются, будут и от них агитаторы.

Панчо скривился, как от зубной боли и прихлопнул ладонью пухлую пачку опросных листов:

— Нам бы с этим для начала разобраться… — он встал и подошел к висевшей на стене схеме заводского участка и принялся показывать на ней пальцами: — Того же Рикардо видели здесь, а потом здесь, и еще вот здесь.

— Знаешь что, зайди в чертежку, пусть они тебе сделают на кальке десяток таких схем.

— Зачем???

— Посади кого из толковых ребят наносить результаты опроса. Одна калька — кого где видели в девять часов, вторая — в девять ноль пять и так далее.

В кабинетик постучался и проник референт с отчетом о поведении персонала в критической ситуации — не без огрехов, конечно, но в целом люди зря не мельтешили, не голосили, а почти все включились в тушение пожаров. Надо бы разработать на будущее порядок действий в таких случаях, чтобы вообще исключить суматоху.

Последней легла мне на стол табличка с убытками. Мы быстро просмотрели строки с объемами и ценой, повздыхали над «итого», а потом Панчо поднял глаза на референта:

— Кто поставлял материалы, известно? Нет? Уточните!

Тот забрал таблицу и удалился.

Чутье не подвело Панчо — почти все сгоревшее на складе было поставлено компаниями Абехоро. И если там такой же скверный и негодный материал, как на рухнувших лесах, то этому жуку прямой интерес спалить склад и прикрыть свою задницу.

На третий день после выборов к нам приперлась пожарная комиссия от городской алькальдии. Ну да, самое время — а раньше-то вы где были?

Нудели они ровно как в оставленном мной времени, разве что опрессовку огнетушителей не проверяли. Как выяснилось, мы все делали не так: не так расположили цеха, не так построили (ага, это в многократно опробованом американском проекте!), не так летели, не так свистели… Мне предъявили даже отсутствие табличек «Не курить!» — тех самых, что сгорели при пожаре. Поэтому все нужно немедленно прекратить, а что прекратить нельзя — запретить.

В конце концов, я просто пригласил толстенького сеньора с тоненькими усами а-ля король Альфонсо к себе, открыл несгораемый сейф и выложил перед ним пачку сотенных песет:

— Десять тысяч и мы расходимся друзьями.

— Прошу прощения, сеньор Грандер, но…

— Ну нет так нет, я сейчас прикажу охране вышвырнуть вас с территории завода. Выбирайте.

Спорить и уговаривать не хватало никаких сил. Чертовски жаль красивых новеньких банкнот с изображением El Gran Capitan — полководца Гонсало Фернандеса де Кордоба, но времени и сил жалко еще больше, не обеднею.

Председатель комиссии покраснел, воровато оглянулся на дверь и снова уставился бегающими глазками на пачку денег, а потом мягкой лапкой сгреб ее к себе в портфель. Все-таки тысяча долларов — это тысяча долларов.

Я даже проводил его через приемную, где кроме инспекции меня встретил слегка растерянный референт с газетой, от которой шел запах свежей типографской краски:

— В Барселоне и Мадриде демонстрации, премьер-министр подал в отставку,..

Я повернулся к чиновникам:

— Вот так, сеньоры. Наступают новые времена.

Что никак не отменяло обычную работу.

Сурин представил окончательный вариант «Атлантико» и предварительный грузовика «Атлант». Всех изменений там — удлинение рамы да кузов в нескольких вариантах. Скорость так себе, но у нас и не Париж-Дакар, грузоподъемность две тонны, с перспективой модернизации до трех, если будет новый двигатель. Обсуждение шло в обычном режиме — инженеры и техники участвовали, Кристи сидел в своем углу.

Оттого-то все и опешили, когда раздался его скрипучий голос:

— Подвеска.

— Что подвеска? — только и спросил Сурин.

— При трех тоннах потребуется усиленная подвеска.

— Ну так займитесь, как главный инженер! — влез уже я.

— Вы нанимали меня строить танки, а не грузовики. Когда вы собираетесь делать танки, мистер Грандер?

— Как только наладим выпуск автомобилей. Отработаем процесс на дешевой продукции, займемся дорогими танками.

— Мне нужен опытный образец, вы обещали, — его жесткие усы встопорщились, как иголки у ежа.

Ну да. Скоростной танк, только нахрен скорость в Испании? Тут горы, рекорды ставить негде. Но Кристи не унимался:

— Вот список необходимого для постройки. Нужна ваша виза.

Пробежался по списку — хорошие аппетиты, нечего сказать! Ну, раз так, то и мы можем:

— Алексей, кто из техников работает с мистером Кристи?

— Два человека, больше он никого не допускает.

— А от него помощь в разработке есть?

Сурин помялся, но выдавил:

— Нет, мистер Кристи занят только своим проектом.

Вот где Кристи молодец — так это со стеклянной выгородкой. Все на виду, орать на упертого изобретателя никакой возможности. Пришлось затребовать контракт и вежливенько натыкать гения носом. Сошлись на том, что я финансирую опытный образец, Кристи допускает к работам остальных конструкторов и участвует в модернизации подвески и вообще всего автомобиля. Нет участия — нет финансов, такой подход американцу понятней.

Только я порадовался, что наладил работу инженеров, как жизнь подкинула мне новую задачку — дефицит электричества. На саму стройку и на автозавод еще хватало, но я же не собирался на этом останавливаться! Радиозавод тот же, да радиостанция при нем если на полную мощность выйдут, так весь Овьедо без света останется!

Озадачил инженеров Байкова и Сигалова проектом «на вырост», отбил телеграмму с требованием обеспечить финансы Осе, получил от него ответ «Чтоб я так жил! Мы теперь энергетики?», скомкал бланк и запустил в стену.

Блин, да! Да!!! Мы теперь энергетики! Нога, блин, попала в колесо — пищи, но беги! Одно счастье, что угля в Астурии навалом…

Рвал и метал, засел за работу, гонял референта каждые пять минут за справками, успел перелопатить за вечер столько, сколько не успевал за три дня.

Утром еле добрел до кабинета — выплеск энергии сменился апатией и тоской. Как я думал? Весело, раз-два, построю заводы, так же легко и непринужденно набью морды франкистам и все, в дамках! А вместо этого — тягомотная производственная рутина, разборки внутри и вне, ссора с Панчо, неопределенность с Габриэлой…

— Серхио!

Референт появился мгновенно.

— Что тут у вас пьют крепкого?

— Агуардиенте де орухо, это вроде итальянской граппы.

— Две бутылки, тащи.

Он посмотрел на меня с сомнением, но через двадцать минут доставил просимое. Я налил полстакана и опрокинул в горло.

Ой, зря я это сделал, ой зря… Сунулся не зная брода — а там шестьдесят градусов! Хорошо хоть сифон с содовой рядом был…

В дверь поскреблись, и ко мне проник Эренбург со свернутыми в трубочку машинописными листами. Он оценил початую бутылку на столе, мою покрасневшую морду, дернул крупным носом:

— Чача?

— Что-то местное, орухо.

— С утра?

— Есть необходимость. Будете?

— Нет, спасибо. Что-то случилось?

— Электростанция случилась, Илья Григорьевич, электростанция, — я набулькал себе еще на полтора пальца и уже осторожнее выпил. — Одно тянет другое и конца-края этому не видать.

— А я хотел показать вам набросок статьи…

Может, от выпитого, а может оттого, что долго не говорил с Панчо по-нормальному, меня прорвало. Я шагал по кабинету, тыкал в карты и чертежи, тряс бухгалтерскими документами, пускал веером по столу фотографии первых возведенных цехов… Я барахтался в рутине, как в болоте, и наконец, нашел кому выплакаться в жилетку.

— Понимаю. Работа, работа, работа. Вам надо отвлечься, Джон, — почти отечески заметил Эренбург. — На курорт выбраться, в тот же Биарриц, на пару недель хотя бы.

Я криво усмехнулся, но Эренбург не отставал:

— Зря кривитесь, Маяковскому-то помогло, вон каким гоголем ходит!

— По улице Пушкина?

— Почему Пушкина?

— Маяковский. Гоголем. Пушкина.

— А, смешно! Вот видите, вы еще можете шутить, значит, не все так плохо! Бросьте дела ненадолго, съездите к морю, отдохните!

Я с тоской посмотрел в угол, где возвышалась покрытая пылью спайка радиодеталей. Как думал — конструкция элементарная, быстренько закончу, запущу в производство и буду продавать только в Испании, зато ниже себестоимости. Приемник-то на одну волну, слышать будет только мою радиостанцию, очень полезная штука для лета 1936-го.

А все зависло.

Я скрипнул зубами, налил не глядя и опрокинул огненную жидкость в рот. Вовремя — Эренбург подошел к столу и мягко забрал бутылку. Ничего, у меня вторая есть.

— Не раскисайте, Джонни. Вы хотели изменить мир, мир сопротивляется. Значит, нужно давить сильнее или отступать

Я чуть не зарычал.

— Но мне кажется, что отступать не в вашем характере…

Статью Эренбург так и не показал, его выпер Панчо с докладом о расследовании. Вилья сиял, как серебряное песо — нашлись ответы на два вопроса.

Речь на похоронах погибших говорил Рикардо, он из недавних, но вокруг него уже собирается тесная и активная группа. Да я и сам это заметил, когда был в «Народном доме».

Со складом все оказалось даже интереснее, чем ожидалось. Подрядчики Абехоро валили груз куда попало, загромождая ворота, проходы и главный проезд. Чтобы уложить новую партию на склад или достать потребный материал, приходилось многое перетаскивать с места на место и терять уйму времени. К примеру, кирпич для труб, нужный в последнюю очередь, свалили у самого въезда, а бревна и доски, которые требовались постоянно — в глубине.

Безобразную неразбериху несколько раз пытались ликвидировать складские, но каждый раз появлялся очередной подрядчик, и все начиналось снова.

— Думаешь, Абехоро прикрывал свою задницу?

— Почти уверен. Мы кальки расчертили, во всех трех местах, откуда начался пожар, крутились его доверенные лица.

— Ну так на складе они и должны были, нет?

— А вот у бункеров не должны. И у второго цеха им уже делать нечего.

Ради таких новостей я выудил вторую бутылку:

— Будешь?

— Один шот.

Мы хлопнули вместе, только я уже приноровился, а Панчо выпучил глаза, протолкнул в горло вставшее колом орухо и прохрипел:

— Предупреждать надо!

Но от второй не отказался. По ходу дела я набросал свои соображения для нового склада — все равно надо строить капитальный, так лучше сразу под другую идеологию хранения. Когда рулил бизнесом в Желтогорске, почитывал литературу и бизнес-тренеров слушал, чтобы уж совсем лошарой не быть. И звучали там термины вроде APS, «канбан» и MES, кое-что вполне можно внедрить и сейчас. Как минимум, зонирование склада, строгий порядок расположения материалов, минимально допустимый остаток. Для канбана вообще ничего, кроме бирок и журналов учета, не нужно, вполне доступная технология для Испании-1931.

Панчо еще подкинул идею типа «материальной ответственности» для кладовщиков и складских, чтобы клювом не щелкали. За это мы тяпнули по последней и, довольные, расстались.

Я уж подумывал, не включить ли мне паяльник и не заняться ли радиоприемником, но тут на свою беду приперся Абехоро. Что ж, на ловца и зверь…

Самое смешное, что ловцом он считал себя.

Он притащил бумажки, договора, фактуры и полчаса совал их мне, требуя оплаты. Я выкатил ему накопанное Панчо про бардак на складе — он отвечал «все так делают». Повторил про гибель людей — он давил на «строек без аварий не бывает». Я бахнул данные про завышенные цены — он уперся «на тот момент это была цена ниже рынка». Он даже предъявил reclamacion previa al juicio, угрожая передачей дела в суд и зудел, как шмель. Впрочем, почему как? Abejorro и есть «шмель» на испанском.

Мы говорили на разных языках.

Разговор то взлетал до крика, то падал до зловещего шепота.

Мы стояли друг против друга у окна, я в мятой рубашке, он в отглаженном костюме, бледные, раздраженные, сверкая друг на друга глазам.

Только у него глаз холодный, мертвый, как стекляшка, а у меня пьяный.

Мелькнула мысль, что паяльник все-таки мог пригодиться.

Наконец, он принялся угрожать — дескать, тут нестабильная политическая обстановка, правые и левые боевики, сам черт ногу сломит, может случиться всякое, если отказаться от опоры на него, знающего все ходы. Нашел кого пугать…

— Вы знаете, кто такой Джо Массерия? — я встал из-за стола и навис над Абехоро. — Это босс боссов «Коза Ностры», его застрелили на днях.

— При чем тут мафия? — нервно огрызнулся Абехоро и тоже встал.

— Под Массерия ходили те, кто несколько раз нападал на меня и мой дом. Поинтересуйтесь, что произошло с ними, куда делись братья Маццарино и некоторые другие гангстеры, — я подошел к нему вплотную и тихо добавил, глядя в упор: — Я-то на этой войне был. И выжил. А мои противники — нет.

— Мне плевать на ваши американские дела! — он приподнялся на цыпочки, чтобы оказаться вровень со мной. — Заплатите! Или ваши заводы не заработают!

— Они начнут работать в любом случае, хотите вы этого или нет. И вообще не советую разговаривать со мной в таком тоне.

— Наглый мальчишка! Ты ничего не понимаешь в жизни! — он повернулся к двери, но все-таки бросил через плечо: — Неудивительно, что ты волочишься за шлюхой, с которой спало пол-города!

Зря это он…

Не помня себя, я сгреб его левой рукой за шиворот, а правой ухватил за штаны на заднице и, пока он визжал от ужаса, вышвырнул его прямо в окно, откуда только силы взялись.

Нелепо болтая руками и ногами, Абехоро в сияющем ореоле осколков вылетел со второго этажа и рухнул на свежевскопанный газон. Едва упав, он попробовал вскочить, но оскользнулся на влажной земле и снова шлепнулся под смешки окружающих. Наконец, ругаясь и увязая штиблетами в грязи, он выбрался и побежал прочь, потрясая кулаками.

А я вместо размышлений о последствиях думал, что от невеликого усилия весь вспотел и это звоночек — надо срочно заняться собственной физической формой.

Стоявший среди зрителей Рикардо отмер от изумления и перевел взгляд на меня. А мне уже море по колено, и я крикнул ему сверху, держась рукой за раму без стекла:

— Чего смотришь? Заходи!

Пока он поднимался, я выглянул в приемную к обалдевшему референту:

— Вызовите стекольщиков. И подготовьте счет за разбитое окно!

— Кому его отправить?

— Этому ублюдку!

Что характерно, референт даже не переспросил, кто у нас «ублюдок», наверное, постеснялся зашедшего в этот момент Рикардо.

В кабинете весьма посвежело и похолодало, но другого у меня нет, а стекло заменят быстро, не замерзнем.

— Что это было? — поинтересовался анархист.

Но я уже начал остывать и ответил хмуро:

— Полет шмеля.

— А у вас тут весело, как я погляжу…

— Обхохочешься, — я налил два стаканчика орухо и протянул один гостю, терять уже нечего.

— И что теперь будет? — он выпил и не поморщился.

Я пожал плечами:

— Война. Он грозился спалить весь завод.

— Это невозможно! — взмахнул рукой Рикардо. — Столько труда вложено! У меня сердце кровью обливалось, когда я видел, сколько сгорело!

— И еще больше сгорит, если я не остановлю Абехоро.

— Поставите охрану?

— Лучше. Дам оружие рабочим.

У Рикардо дернулось веко:

— А не боитесь?

— Чего? Создадим стрелковый клуб, в нем же будут храниться винтовки.

Все равно мне нужен частный бронекорпус, так почему бы не начать прямо сейчас. А Рикардо малость поскучнел и я, кажется, догадался, почему: он-то предполагал, что я раздам пистолеты, которые можно будет таскать с собой всегда и везде. Ага, разбежался, пусть горячие испанцы разборки без короткоствола устраивают. А винтовка вещь солидная, по городу носить не будешь, плюс контроль в стрелковом клубе. Да еще добровольную дружину поверх всего, чтобы рабочие сами решали, кому можно доверить, а кому нет. Вы топите за коллектив, за сознательность масс? Так вот вам коллективная ответственность.

Рикардо под это дело толкнул агитку про либертарный коммунизм, но меня уже отпустило — расслабился и выслушал его без возражений. Когда он начал расписывать прелести безденежной экономики, я предложил попробовать на практике. Сделайте себе кооператив, чтобы каждый участник мог брать еду и товары и вперед, посмотрите что получится.

— А где брать продукты?

— Организуйте коммуну в селе. Если нужна земля, ради такого дела куплю и передам в безвозмездное пользование.

— Что-то больно сладко, а дармовой закуски, как известно, не бывает.

— Мне дешевле вложиться в землю, чем с вами бодаться. В общем, решайте, я поддержу.

Рикардо в раздумьях ушел, а меня как подбросило — Габи! В то, что сказал Абехоро, я не поверил ни на секунду, иначе она бы прописалась у меня в постели с первого знакомства. Но черт его знает, какую пакость может выкинуть этот ублюдок!

В школе ее не оказалось, добиться от возбужденного незнамо чем персонала, когда и куда она ушла, удалось не сразу — полчаса назад, домой.

Ларри притормозил прямо у палисадника, едва не загнав колеса на цветочную грядку. На крыльцо я взлетел, запрыгнув сразу через три ступеньки и заколотил в дверь.

Габриэла открыла почти сразу, будто ждала за дверью:

— Ты уже знаешь?

— Что?

— Король отрекся! Власть у кортесов!

Вот так всегда, пока я занимаюсь всякой фигней, в стране меняется режим.

— Поехали, — потянул я ее за руку, — это надо отметить.

Праздник у дядюшки Рауля уже разгорался — провозглашали тосты за республику и вообще веселились, как принято у испанцев по мало-мальски подходящему поводу. Оттого спокойно поужинать нам не дали, все время подходили чокаться и поздравляли — кто с отречением, кто с полетом Абехоро. Улучив момент, она наклонилась ко мне:

— Скажи, ты правда выбросил Абехоро в окно?

— За шкирку. Стекло вдребезги.

Весь вечер она смотрела на меня новым, изучающим взглядом, а когда я проводил ее, позволила подняться к самому входу и даже заглянуть в прихожую, слегка приоткрыв дверь.

И тут я понял — сейчас или никогда! Сегодня мой день, сегодня все получится! Пан или пропал — почти втолкнул ее внутрь, сгреб в объятия, притиснул к стене, ногой захлопнул дверь и прижался губами к губам.

Глава 11

Полеты во сне и наяву

Стоило разлепить глаза и скосить их туда, где на белой подушке разметались черные волосы, как меня от макушки до пяток затопило счастье. Я блаженно потянулся, стараясь не разбудить лежащую рядом Габи, и минут пять с дурацкой улыбкой таращился в потолок. Было так хорошо, что померкли грядущие войны — и гражданская, и мировая.

Она лежала спиной ко мне, одеяло повторяло крутой изгиб от талии к бедрам и я не сдержался, тихонько потянул его, обнажая шею, лопатки, спину… Кожа отливала перламутром, и мой выложившийся до предела организм снова подал признаки жизни. Не знаю, как долго у Камен не было мужчины, но она меня заездила — как писал Лорка*, «до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица».

Федерико Гарсия Лорка(1898–1936), испанский поэт, стихотворение La casada infiel (1926) в переводе А. Гелескула.

Край одеяла тем временем добрался до ямок Венеры и я раздумывал, что предпринять дальше — провести указательным пальцем вниз по позвоночнику или сразу поцеловать в шею, но все очарование и негу разбили скрипнувшие за окном тормоза машины. Габи вскинула голову, на секунду замерла, а потом попыталась вскочить, но я удержал ее:

— Куда?

— В школу! У меня уроки! — схватила она халат.

— Замри, — я обнял ее со спины и не дал встать с постели, — ты больше не работаешь в школе.

Расслабленное состояние сыграло со мной злую шутку: если что-то может быть понято неверно, так и будет. Габриэла вырвалась и зашипела, как рассвирипевшая кошка:

— Если ты залез ко мне в постель, это не значит, что теперь ты решаешь, работаю я или сижу дома и служу господину миллионеру! Если тебе нужна безмозглая кукла, подцепи дамочку в Гранд-отеле, она будет говорить только «да, миленький». А я иду на работу!

Я выставил вперед ладони:

— Погоди, ты не так…

Ох, до чего же она хороша в ярости! Глаза сверкают, черные пряди так и летают… Карен сложила руки под грудью с готовыми проткнуть меня насквозь сосками и с вызовом бросила:

— Что ты о себе возомнил, presumido? Кто ты вообще такой, чтобы устраивать мою жизнь у меня за спиной? Думаешь, всякий учитель мечтает быть директором?

А ведь здорово, что она реагирует именно так. Не как искательница папиков, а как человек, имеющий в жизни свое дело и свою позицию.

Presumido(исп) — зазнайка, самодовольный

Мельком глянул в окно — так и есть, поодаль, опираясь на крыло «Пежо» стоял и курил Ларри. Молодец, не стал светить «Испано-Сюизу» и палить босса и его женщину, надо будет отметить. Интересно, а когда он уехал? Надеюсь, он не торчал под окнами всю ночь? Хотя нет, выглядит бодро, наверняка спал дома, решив, что начальник не совсем дурак и догадается при необходимости вызвать его по телефону.

Поднялся и шагнул к Габриэле, не обращая внимания на острые коготки. Одеяло, разумеется, упало на пол, и она не удержалась от взгляда вниз, ее светлая кожа залилась румянцем. Воспользовавшись этой секундной заминкой, я перехватил ее за запястья:

— Я ничего не устраиваю. Мне нужен директор школы в Барселоне и мне кажется, что ты отлично справишься.

Она вырвала руки и встряхнула маленькими кулачками:

— Думаешь, я мечтаю, чтобы весь квартал ходил ко мне со своими проблемами, а перед каждой сумасшедшей мамашей я лично отвечала, почему ее кровиночка не родился Эйнштейном или хотя бы Пикассо?

— У тебя не будет сумасшедших мамаш, там надо учить рабочих, ты же умеешь… и знаешь что, — я собрался с силами и выговорил: — я тебя люблю. И прошу переехать в Барселону, так тебе будет безопасней, а мне спокойней.

— Безопасней?

— Да. От Абехоро можно ждать любой подлости.

Она хмыкнула и повернулась боком, а я наконец-то как следует разглядел ее при свете и без одежды. Кто-то мне втирал, что темпераментным женщинам свойственен низкий таз, но у Габи все соразмерно, а темперамент ого-го! Я аж зажмурился, вспоминая, что мы вытворяли ночью и подумал, не повторить ли, но опять зацепился глазом за Ларри — дела. Люди, ждут, без меня вода не освятится. Это для Габи я могу устроить передышку, а мне вот никто не устроит.

— Я не хочу ехать в Барселону, — уже без прежней уверенности сказала Габриэла.

Мне оставалось только подойти и обнять ее, прижавшись всем телом

— Ты очень нужна в Барселоне. Пожалуйста, — прошептал я прямо в розовое ушко.

Ее руки скользнули по моей спине, и меня накрыла волна нежности.

— Мы уезжаем сегодня же, так надо. Я буду любить тебя вечно.

Габи потянулась ко мне губами, искусанными ночью…

Дзынь!!!

С дебезгом разлетелось окно на заднюю сторону, на пол кухни грохнулось что-то тяжелое. Блин!

Сдвинул Габи в закуток за шкафом:

— Одевайся! Быстро!

Сам метнулся на кухню, там на полу, среди сотен осколков, валялся обычный кирпич — слава богу, что не «коктейль Молотова»! Выругался сквозь зубы — ну Абехоро, ну сука, поплачешь ты у меня!

— Что там? — выглянула слегка одетая Габриэла.

Полуголая женщина возбуждает сильней, чем совсем голая, пришлось скользнуть в коридор к телефону, чтобы не показываться во всем великолепии:

— Хулиганы. Стекло разбили. Ты собирайся, собирайся. Сама видишь, здесь оставаться не стоит.

Дозвонился в управление, распорядился готовить поезд и вызвал вторую машину для вещей и пару охранников.

Ларри довез до конторы, где меня встретил Панчо:

— Зачем тебе поезд? Сутки трястись по горным веткам?

— Ты знаешь какой-то другой способ? На машине быстрей не получится.

— На самолете, — довольно улыбнулся Панчо.

— На каком… Достроил??? Привезли???

С того момента, как Панчо вызвался в пилоты, он развил кипучую деятельность, часть которой ускользнула от моего взора. Для начала он ловко увел из-под носа военных единственный, пожалуй, пригодный для аэродрома участок в окрестностях Овьедо. Так-то деревянные фанеропланы могли садиться и взлетать с нескольких пятачков вокруг города, нынешним самолетам для взлета хватало ста метров ровной поверхности, но мы-то прицеливались на будущее, нам и трехсот могло оказаться мало…

Пока там по-испански лениво носители эполет и аксельбантов перекладывали бумажки с проектом военного аэродрома, Панчо без лишних слов показал алькальдии Йанеры живые деньги и муниципальные мудрецы живенько пересмотрели свое же решение от 1927 года. Ну в самом деле, сколько можно? Согласились отдать землю, так вояки за четыре года только несколько пробных взлетов-посадок осуществили, а про строительство даже не заикались, не говоря уж про финансы. Так что когда генералы году к тридцать третьему спохватятся, у нас уже будет собственная авиабаза — с нардами и планшетистками.

А что решение поменяли — ну так пережитки средневековья, остатки фуэрос и прочие привилегии и самоуправление. Вон, Астурия не область, не регион и никакое не сообщество, а очень даже княжество! Principado, и свой принц имеется, Астурийский, наследник престола по должности. Замучаются вояки аэродром отбирать, если что, местный суд алькальдию поддержит.

Техники строительной у нас хватает, перегнать ее за семь километров и разровнять поле — невеликая проблема. Аэродромы нынешние ни размерами, ни оснащением не блещут, так что три взлетки под углом друг к другу, несколько деревянных сараев, деревянная же диспетчерская вышка и ангары — как бы не круче нынешних «международных аэропортов». Ну, в какой-нибудь Панаме уж точно. А если полосы забетонировать, то Йанера точно в первую десятку в мире пробьется.

И если за строительством я краем глаза приглядывал, то появление целого авиапарка из трех немецких планеров Grunau Baby и двух французских учебных спарок Morane-Saulnier MS.230 прошло мимо.

Как и гвоздь сезона Bellanca CH-300, приплывшая аж из Нью-Йорка прямиком в Хихон в количестве двух штук. К шестиместным «белянкам» прилагались четыре американца — два пилота и два техника, они не только собрали и проверили самолеты, но и успели их облетать, смотавшись до Ла-Коруньи, Леона, Бургоса и Бильбао. Не знаю, как там сложится с частным бронекорпусом, а вот частная эскадрилья у меня уже образовалась, благодаря Панчо и Осе, который из Парижа обеспечивал контракты и закупки.

Но каковы тихушники, а? Надо что-то менять в управлении корпорацией, ладно когда ближайшие друзья приятный сюрприз делают, а если кто другой и гадость какую-нибудь?

По мало похожим на скоростные хайвеи испанским дорогам до взлетки мы добрались за пятнадцать минут — все близко, Ларри даже не гнал. На одной из полос красили траву, только не в зеленый, а в белый цвет — наносили разметку. Вторую промеряли геодезисты, чтобы вскоре превратить ее в бетонную. В стороне от них возводили сразу две парашютные вышки и… качели? Времени разглядеть мне не дали, на третьей полосе уже прогревал моторы «белянки» улыбчивый по-американски пилот в кожаном шлеме и крагах.

— Что там за карусели?

— Тренажеры всякие для летчиков, на вестибулярку. Как достроим вышки, откроем аэроклуб, — Панчо старался держаться бодро, но смотреть на Габриэлу избегал, — набор уже идет.

— Молодец! — обнял я его на прощанье и, не зная, как еще утешить друга, просто повторил: — Молодец! И знаешь что, поищи в Америке такую штуку flight simulator*, вроде бы их уже делают.

Flight simulator — авиатренажер. Первый коммерчески успешный тренажер Link Trainer выпущен на рынок в 1929 году.

Чемоданы закидали в заднюю часть кабины, на передние сиденья устроились пилот и техник — самолету потребуется обслуживание перед обратным полетом, а на каталонцев надежда слабая. Сразу за ними уселись мы с Габи, и пилот тут же начал рулежку, отмахнув рукой из приоткрытого стекла кокпита.

Взлетел он легко, заложил вираж, набрал высоту, а техник, полуобернувшись к нам, показал и Овьедо, и Хихон, хорошо видимые сквозь высокие прямоугольные окна.

Тряска началась почти сразу, как мы поднялись над горами — маленький самолетик мотыляло, он проваливался в ямы, но упрямо карабкался наверх. Понемногу в душу заползал страх — еще бы, самолетик так себе, ни разу не «Боинг» и не «Эйрбас»! Плюс неизвестно, каков пилот, а тут швыряло так, что впору хвататься за гигиенические пакеты, напрочь забытые мной. Короче, натуральная авантюра, за которую я себя обругал и чуть было не впал в панику, но Габи боялась еще больше — у нее-то вообще первый полет в жизни, и сразу такой долгий! Поэтому я мужественно взял ее за руку (что при минимальном проходе между креслами весьма легко) и принялся изображать уверенного мачо.

Как только мы набрали высоту и болтанка стала меньше, к нам обернулся пилот:

— Не бойтесь, в горах всегда так! Я летал в Аппалачах, очень похоже!

— И долго так будет трясти? — выдавила бледная Габи.

— Полчаса, потом горы кончатся. А через час, после Бургоса, вообще незаметно станет!

Через три с половиной часа мы с Габи подгибающимися ногами нащупали приступочку позади больших самолетных колес и выбрались на летное поле Эль Прат. Обнялись и несколько минут под смешки летунов стояли, держась за плоские подкосы-недокрылья, привыкая к твердой земле.

— Какая у нас была средняя скорость?

— Сто сорок миль в час, — немедля ответил техник.

— А в километрах?

Лица американцев вытянулись, и я добавил:

— Это Европа, парни. Привыкайте все мерять в километрах.

Летчик наморщил лоб так, что складки проступили на кожаном шлеме, пошевелил губами и выдал:

— Примерно… двести двадцать пять километров!

Блин, где взять самолет со скоростью хотя бы триста, а лучше четыреста? Так-то оно быстро, но поневоле задумаешься, что лучше — почти четыре часа мучений в воздухе или сутки в кабинете на колесах?

Вызванный из нашего барселонского управления автомобиль проскочил мимо ангаров для флотских дирижаблей и довольно скоро домчал нас до нашей стройки в Оспиталитет — расстояние тут примерно такое же, как от Овьедо до Йанеры.

Новый завод рос еще быстрей, чем в Астурии, не в последнюю очередь благодаря кадрам. Здесь город куда крупней, промышленности больше, местных инженеров с техниками хватает, плюс нанятые в Европе и Америке охотнее ехали сюда, «в цивилизацию», чем в малоизвестные выселки за Кантабрийскими горами.

Не говоря уж о простых рабочих — их тут, похоже, как муравьев.

Костяк руководства здесь сложился крепкий, необходимости торчать в Барселоне постоянно у меня не было, но вот так, наездами, для проверки и контроля, мы появлялись регулярно. Габи еще не отошла от потрясения после авиаперелета, но попытку отправить ее в отель отсекла без сантиментов:

— Ты привез меня работать, вот и показывай, где!

Не знаю, сколько реально человек трудилось на возведении школы и поселка, но мельтешили они как две тысячи, а то и больше.

— Не слишком много людей? Не мешают друг другу?

Барселонский управляющий строительством слегка сощурил левый глаз:

— Многовато. Но это условие профсоюза, в городе большая безработица.

— А перерасход зарплаты?

— Мы платим меньше, чем в Овьедо, но все равно больше, чем получают в других местах Каталонии. Ну и часть работает, как бы это сказать, почти бесплатно.

— Это как? — оторопел я от такого новаторского подхода.

— По контракту, за будущее место на заводе и жилье.

Пока прораб, или кто он там, водил Габриэлу по будущим классам и кабинетам, управляющий ввел меня в курс последних событий.

Пару лет назад в Барселоне проходила Всемирная выставка и Ayuntamiento, как тут называют городской совет, в ходе подготовки к ней затеял большое строительство, включая новую ветку метрополитена. В город на заработки понаехало множество народу, за десятилетие только официальная численность населения скакнула в полтора раза. При этом никакого развернутого плана жилищного строительства не было, а попытки строить Casas baratas, «дешевые дома», за ростом города никак не успевали. К тому же, под эти дома выделяли самые бросовые земли, обычно на окраинах, так что в Барселоне пролетариат жил буквально друг у друга на головах, что порождало бешеный спрос на аренду. А владельцы, разумеется, не могли отказать себе в удовольствии задирать цены.

В общем, барселонцев квартирный вопрос сильно испортил, а тут еще бахнул кризис с депрессией, когда масса людей лишилась заработков. Начался кризис неплатежей, конфликты, в авангард движухи тут же вышли анархисты — CNT провозгласило «арендную забастовку», руководство города выступило резко против. Что характерно, каталонская буржуазия, которая на словах за национальное самоопределение и как минимум автономную Каталонию, в этом случае кинулась жаловаться в централизаторский Мадрид, где про независимость даже слышать не хотели.

И что теперь будет, после того, как в Мадриде соберутся Учредительные Кортесы — неизвестно, но никто не сомневался, что во главе региона встанет Франсеск Масия, глава Левой республиканской партии Каталонии, самой мощной здесь. И ходят упорные слухи, что после этого он объявит о создании отдельной республики, желательно включающей все земли, где говорят на catala, то есть с Валенсией, половиной Арагона, Андоррой и куском Франции.

Плюс резкие, как понос, и многочисленные анархисты, плюс военные с их стремлением давить и не пущать, плюс церковь, плюс торчащие кое-где уши Коминтерна… Неудивительно, что я начал подумывать — а не зря ли я затеял стройку именно в Барселоне?

От пораженческих мыслей меня отвлекла телеграмма полузабытых Термена и Хикса — они добили никель-кадмиевые батареи! С опозданием на год (это чисто моя вина — устранился от раздачи волшебных пендалей), но зато уж сделали так сделали, клялись и божились, что батарея вышла что надо и по всем тестам пригодная для промышленного производства. Ну вот и посмотрим — вызвал их обоих сюда. Не знаю, согласится ли Хикс работать в Испании, но Термена я не отпущу, он мне тут позарез нужен. Пришло время строить радиозавод, разрабатывать стержневые лампы, делать лабораторию и строить магнетроны, волноводы, клистроны и прочее. Хотя бы один радар в Овьедо поставить — прикрыть заводы от налетов, а что они будут, не давала забыть оружейная фирма Astra, сидевшая в городке с названием Герника.

Те самые «уши Коминтерна» я имел удовольствие лицезреть через неделю, когда до Барселоны из Парижа добрался псевдословак Ян Кочек. О том, что я в Барселоне и доступен для контактов, уведомил его сразу же, через парижский офис. В ожидании несколько раз съездил в Ла Сагреру, на завод «Испано-Сюизы», дополировал соглашение с ними. Заодно и машину себе прикупил, для солидности. А то как-то странно — поселили меня и Габи в роскошный отель в горах Sierra de Collserola, под которыми расстилается Барселона, кругом сплошь состоятельные люди, а какой-то американский миллионер позволяет себе мало того, что в рабочем комбинезоне ходить, так еще и на беспонтовом «Рено» приезжает! Но брюзжание обеспеченных постояльцев меня занимало мало, а вот название гостиницы — Gran Hotel La Florida — заставило напрячь память. Вроде она как-то связана с гражданской войной…

Начал псевдоинженер с псевдопряника — У-2. Ян пытался повернуть так, что это незнамо какое благодеяние, что только ради исключения, что Советский Союз никогда никому… Ага, при том что как раз сейчас за валюту готовы продать все, что угодно, включая национальное достояние и половину императорских музеев в придачу. А уж десяток полотняных этажерок и лицензию на них за живые доллары тем более.

Нельзя сказать, что псевдо-Кочек сильно расстроился, он больше глазел на бумаги в моем временном кабинете (а я специально подобрал несколько интересных чертежей и папочек), и почти без паузы перешел к главному — к совместным действиям на американском рынке.

— Осенью Советский Союз начнет продажу нового урожая…

Вот тут мне словно кто ледышку за шиворот сунул — голод! Как раз в это время кошмарный голод в СССР! Прямо-таки идеальное время для вывоза! Я припомнил биржевые котировки и похолодел еще больше:

— Вы шутите, Ян, курс зерна устойчиво идет вниз уже второй год!

— Курсы всегда меняются, ничего не поделать…

Блин, да он просто не понимает!

— Даже не идет, а падает! Два года назад за бушель давали доллар, сейчас полдоллара! Причем я не вижу никаких причин, чтобы цены поднялись — в Америке, как вы знаете, даже топят и жгут собранное, чтобы удержать цены! Так что скорее всего, осенью за бушель будет давать… — я начертил на листочке график и прикинул экстраполяцию, — центов тридцать пять, в лучшем случае сорок!

— Значит, Советскому Союзу придется продать больше.

— Вдвое больше! — чуть не заорал я. — А где взять столько зерна? Если же в Америке будет хороший урожай, а все идет именно к этому, может быть и тридцать центов! Как хотите, но я не вижу никаких перспектив в игре на зерновом рынке.

Кочек искал возражения и не находил, отчего насупился и набычился.

— Если вам нужны станки, я готов сыграть в вашу пользу, но только не на зерне. Давайте так: мне нужен список закупок, я подумаю, у кого лучше будет заказать.

— Купить мы можем и сами.

— Вы слушайте, дальше пусть Амторг объявит о закупках.

— Так все же немедленно задерут цену! — стул под ним раздраженно скрипнул.

— Именно! После чего Амторг от закупок откажется, и цена упадет. Вот на этих качелях мы заработаем столько, что хватит и вам, и мне.

Все еще недовольный, Ян следил за моими выкладками.

— Операции будет вести мистер Шварц из Парижа, он сейчас в Швейцарии, но скоро вернется. Кстати, вам не нужны зенитные пушки? Он там торгуется за лицензию с фирмой «Эрликон».

И договаривается насчет хранения золота с «цюрихскими гномами», но этого Кочеку я, разумеется, не сказал.

— Насчет пушек это не ко мне, — отрезал Ян.

— Хорошо, тогда передайте в Москву, — на этих словах он попытался отмахнуться, но я продолжал: — передайте в Москву, что я приглашаю генерала Триандафиллова сюда.

— Но…

— Со дня на день кортесы объявят республику, и я ручаюсь, что у нее будет вполне левое правительство, примерно, как во Франции.

— Вы думаете, республиканцы сумеют преодолеть разобщенность?

Пришел черед морщиться мне:

— Хотелось бы. Все очень радикализованы, не хотят слушать ни союзников, ни оппонентов. Вот прямо лебедь, рак и щука!

Кочек понятливо кивнул, лишний раз убедив меня, что он русский.

— Если вы заинтересованы в плацдарме на Пиренеях, нужно скруглять углы. Иначе… как инженер, вы знаете, что чем больше разница потенциалов, тем сильнее ударит ток.

На согласование позиций ушел целый день и еще половина, Кочек несколько раз ездил в город отправлять и получать телеграммы. Я тоже переписывался с Парижем и Нью-Йорком, подстроив все таким образом, чтобы «инженер» остался в моем кабинетике в компании кое-каких интересных папок. Пусть думает, что добыл информацию, мне не жалко.

Устаканив порядок действий и процедуры, я проводил Кочека и засел писать директиву нашей нью-йоркской конторе на осень. Вбухать миллионов пятнадцать, закупить миллион тонн зерна — не обеднею, а при сборе в СССР порядка 50–60 миллионов тонн это будет заметной поддержкой. Пусть наши аналитики думают, как выдурить как можно больше дешевого зерна и как его перебросить в черноморские порты СССР. Например, закупить в Турции, Египте, Персии — блин, да мало ли где! Может, и больше потрачу, но сидеть и смотреть, как мрут люди, точно не буду.

Какие бы ни были молодцы в здешнем управлении, а фокуса «приехал большой начальник, потыкал пальцем и удалился» не получилось — как минимум накачку на будущее надо дать. Опять же, тут стройка, а это неисчерпаемый источник всяких неожиданностей, ей можно заниматься все двадцать четыре часа в сутки, нон-стоп. А еще приехал давно ожидаемый Белл и сразу помчался по будущим цехам, после чего вывалил на меня целую кучу претензий — и то ему не так, и это не эдак. Едва я на него вызверился — надо же, второй Кристи на мою голову! — как он от жалоб перешел к вполне конкретным (и весьма толковым) предложениям, как и что можно поправить и где нужно подогнать под его требования. Пришлось на ходу менять наши планы по двигателям и договариваться с Нью-Йорком об изменениях в отгрузке «райтов» и «аллистонов».

К вечеру добирался до «Флориды» как выжатый лимон, и такой же выжатой приезжала Габи. Она с утра до вечера носилась, как заведенная, ее водитель выл от нагрузки — закупала учебники, пособия, набирала персонал и учителей, успевала контролировать отделку здания и давать втык нерадивым.

Идея назначить ее директором обнаружила непредвиденный бонус, в контактах с Габриэлой отсеивались упертые ретрограды и консерваторы:

— Как это директор женщина? Неслыханно! Я не буду подчиняться девчонке! Ноги моей здесь не будет!

Паре-тройке сотрудников, которые попробовали ее ослушаться поначалу, я вправил мозги лично и с третьего дня все ее команды исполнялись как бы не быстрее моих.

Ужинали мы в номере — ну, чтобы все эти мымры в жемчугах при взгляде на нас, усталых, но счастливых и молодых, не поджимали с осуждением губы. И чтобы траченные молью жеребчики с моноклями и хозяева жизни в галстуках-бабочках не смели провожать мою женщину сальными взглядами.

Пусть шипят за спинами, сгибаясь под уложенным на них болтом.

А мы падали в кровать в надежде на крепкий сон, но стоило прикоснуться друг к другу — искра, огонь, взрыв! И всю усталость снимало, как рукой.

Наверное, до смертного часа я буду помнить эти мгновения у открытого окна, за которым далеко внизу мерцали огни ночной Барселоны, ее тонкую талию у меня в руках и шелковую кожу шеи на губах…

И ощущение полета.

Глава 12

Русские идут

Пуля щелкнула по скальному выступу сантиметрах в двадцати выше головы, обсыпав советника Крезена каменной крошкой.

Снизу его дернул за штанину майор Баррон и сразу же зашипел в ухо, скривив длинное треугольное лицо с густыми усами:

— Я же говорил, не высовывайтесь! Проклятые рифеньос и так неплохо стреляют, а эти воюют лет десять!

Михаил уселся на землю, снял пробковый шлем и ссыпал мелкие осколки.

— Почему вы так решили, майор?

— Хорошо вооюют, чувствуется большой опыт. Вы сидите, сидите, — Баррон попытался удержать Крезена, когда тот привстал, чтобы вытряхнуть песчинки из намотанного поверх шлема кисейного шарфа.

— Да сижу я, сижу.

— Вот и хорошо, сейчас дождемся помощи, к вечеру все будет кончено.

К этому ущелью они попали в ходе преследования банды берберов, напавшую на строителей шоссе Тетуан-Мелилья. «Бандой» их называло армейское командование, а на деле рифеньос не только разогнали дорожников и разграбили склады, но также сожгли технику и довольно ловко подорвали почти законченный путепровод и подпорную стенку. С грабежом, кстати, тоже не все ясно — большую часть наверняка утащили с собой набранные из местных рабочие. Ну зачем кочующему по горам партизанскому отряду битум или цемент? А вот в хозяйстве может пригодится…

Крезен усмехнулся, вспомнив, что точно так же, «бандами», называли в штабах ВСЮР отряды Махно, которые доставили «добровольцам» немало тяжелых минут. И вообще, нечего «бандами» обзываться, если у самих батальон легионеров именуется «бандерой», а батальон туземных войск — «табором».

Михаил обернулся — чуть ниже как раз занимали позиции бандера и табор, легионеры и «регуларес», составлявшие основу вооруженных сил Испании в Марокко. Обычные призывники тут несли в основном гарнизонную или тыловую службу — в обществе сложилось устойчивое мнение, что сынки богатых родителей откупаются от армии, а вместо них правительство посылает на смерть бедняков, вот командование и перестраховалась.

К тому же, боевые качества легионеров и регуларес на порядок превосходили линейные войска. Неудивительно — в Испанский легион, как и во французский, принимали отморозков, не спрашивая, кто и откуда и записывая под любым, зачастую вымышленным именем. А в Fuerzas Regulares Indigenas набирали марокканских головорезов, которым неуютно жилось в традиционном окружении, эдакий местный вариант «Дикой дивизии». Вот они и тащили на себе всю войну, разве что в некоторых случаях регуларес отказывались воевать против родных или дружественных племен, ну да это дело штабных определять, кого против кого ставить.

Службу свою Михаил начал с представления командующему Восточным округом, а потом отправился в лагерь под Мелильей. В одном из пасторальных беленых домиков среди зеленого поля ему выдали легионерскую форму — не ту суконную тесного покроя, в которой мучилась вся испанская армия, а нечто вроде индийской у британцев. Полотняный китель, рубашку с отложным воротников (и без какого-либо галстука!), брезентовые краги и удобные ботинки вместо тяжелых и жарких сапог… В качестве головных уборов полагались шляпа типа панамы с широкими полями, в которой Крезен больше походил на старосветского помещика, чем на офицера, и пилотка непривычной формы, да еще с названием gorilla*. Поразмыслив, Крезен прикупил в Мелилье неуставной пробковый шлем, решив, что советнику не помешает немного выделяться на общем фоне.

Gorilla — уменьшительная форма от Gorro de cuartel (буквально «шапка для казармы»), испанская пилотка, ее копирует пилотка советских пионеров.

Офицеры что в Легионе, что в регуларес подобрались боевые (еще бы, при таком-то контингенте — других сожрут и выплюнут) и Михаила в свой круг допустили не сразу. Он выполнял обязанности инструктора, натаскивал снайперов и пулеметную команду, да считал дни. Все переменилось после того, как на него наехали трое подвыпивших легионеров, начавших с оскорблений. Самый пьяный еще ухватил Крезена за лацкан, после чего получил хук в челюсть, улетел в дренажную канаву и в дальнейших событиях участия по причине нокаута не принимал. Может, это его и спасло — остальные двое вытащили навахи, но вместо поножовщины Михаил выбрал перестрелку, итого: один насмерть, второй с ранением в госпитале. Дознание прошло быстро, обвинений советнику не предъявили, зато офицеры приняли, как своего.

И тут же насели с расспросами — а как вы там в России воевали? Ну скучно же, служба в лагере, служба, боевой выход, снова служба — все одно и то же. Изредка привозили новые фильмы, нечасто удавалось выбраться в Мелилью, где все злачные места давны-давно обследованы, а все женщины, с которыми есть шанс интересно провести время, известны поименно, с перечислением всех достоинств и недостатков.

Книг почти никто не читал (что весьма удивляло Михаила — среди дроздовцев попадались такие, что ухитрялись читать даже во время самых жестоких боев), чем оставалось занимать свободное время? Только рассказами да картами. Да еще шуточками друг над другом, порой жестокими: неприятному человеку могли змею в постель подкинуть, а сильно неприятному — тоже змею, но ядовитую.

А так… подначки по мелочам. Пухлый живчик капитан Ромералес особенно любил подкалывать майора Баррона: тот родился в Жироне, а прижимистость и скупость каталонцев вошла в анекдоты.

— Скажите, майор, а что делают каталонцы, когда наступают большие холода?

— Вытаскивают из кладовок или покупают жаровни, — не чуя над собой беды отвечал Баррон.

— А когда наступают ужасные холода? — сохраняя серьезное лицо, продолжал допытываться Ромералес.

— Ну, не знаю, — пожимал худыми плечами каталонец, — покупают еще одну?

— Нет! Они разжигают жаровню! — торжествующе завершал хохму Ромералес под хохот присутствующих.

Баррон не оставался в долгу в следующий раз все ржали над андалусцем Ромералесом, так вот и коротали время. А если выпивали — тут же начиналось безудержное хвастовство, в основном, подвигами в прошедшей Рифской войне. Разумеется, о катастрофе при Анвале, когда «дикие берберы» вполовину меньшими силами в пух и прах разгромили испанцев, предпочитали не вспоминать. Как стотысячная испанская армия не могла сковырнуть «Рифскую республику» даже с помощью новеньких танков «Рено» — тоже. Но в поражениях все дружно винили «шпаков из Мадрида», вязавших армию по рукам и ногам дурацкими требованиями и скудным бюджетом.

Все поменялось, когда с юга взялись за дело французы — берберы претендовали и на земли французских колоний. Рифеньос зажали с двух сторон, начались победы и появились поводы для хвастовства. Хвалились собственными деяниями, мерялись под чьим командованием довелось служить — больше всего котировались создатель Легиона Мильян Астрай и подполковник Франко, ставший в тридцать три года самым молодым генералом в армии.

— Он первый спрыгнул с корабля в воду при высадке в Алусемас! *

В точности, как добровольцы восхищались Дроздовским или Марковым. Многое связывало этих вояк с друзьями боевой молодости Крезена: бесстрашие в бою, жесткость к подчиненным, жестокость к противнику, идеалы… Если добровольцы дрались за Россию, то здесь — за Испанию, и за любым застольем первым звучал тост ¡Arriba España! *

Высадка в Алусемас — морской десант силами до 13 тысяч человек в 1925 году, победа испанцев и перелом в Рифской войне.

¡Arriba España! — Да здравствует Испания!

Сразу же после отречения Альфонсо XII в колонии начались волнения, и опытные командиры немедленно отменили увольнения и удвоили караулы. Уже в мае в Мелилье состоялась первая демонстрация — марокканские рабочие потребовали равенства прав с испанскими, а местные старейшины направили письмо с теми же требованиями в Кортесы.

Оживились и остатки «бандитов», но такой крупной акции, как на шоссе, никто не ожидал. Табор регуларес, поднятый по тревоге, партизан не догнал, но в бою с заслоном взял пленных. Их привезли на допрос в поселок, куда на грузовиках перебросили бандеру Легиона. Михаил вызвался на операцию вместе со всеми — можно было остаться в лагере, никто бы слова не сказал, но репутация, репутация…

После марша Крезен устроился в занятом офицерами домике у небольшой мечети, но едва задремал, как ночь прорезал жуткий вопль.

Михаил вскочил, сжимая пистолет, но майор Баррон, ночевавший в той же комнате, успокоил его:

— Ничего страшного, amigo, это Ромералес допрашивает пленных.

Крики продолжались еще долго, а утром Ромералес страшно ругался:

— Упрямые сволочи! Одному я отрезал три пальца, а он все молчал!

— Пальцы не надо резать, — вдруг вспомнил Крезен, — между ними надо вставлять карандаши. Так делали у нас в контрразведке.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался капитан.

Карандаши нашлись в полевых сумках офицеров, Михаил быстро оборудовал руку Ромералеса и несильно сжал ее. Ромералес слегка побледнел, но хмыкнул:

— Ничего особенного, на кабилов* не подействует.

Не отпуская его руку, Крезен повернулся к Баррону:

— Не хотите попробовать?

Майор тут же перехватил руку капитана и сжал ее сильнее:

— А что делают андалузцы, когда наступают большие холода?

Ромералес взвыл и попытался выдернуть руку, но Баррон держал крепко. До увечья дело не дошло, но капитану отлились все майорские слезки — Ромералес долго тряс кистью, растирал пальцы, дул на них и поглядывал на Михаила с уважением.

Кабилы — народ группы берберов на севере Алжира и Марокко.

Приказ сводному отряду составили на основании выбитых из пленных данных и вскоре бандера и табор двинулись туда, где предполагался лагерь повстанцев. На выходе из деревни Михаила ждал неприятный сюрприз: на кольях торчали четыре отрезанные головы пленных.

Легионеры, проезжавшие мимо в грузовиках, дружно орали безумный девиз Легиона:

— ¡Viva la muerte, y muera la inteligencia! *

Конный табор марокканцев проскакал без криков, сверкая белыми зубами лошадей и всадников.

— Капитан, — обратился Крезен к аналузцу, ехавшему с ним в штабной машине, — а зачем было отрезать головы? Мы просто расстреливали…

Ромералес уже оклемался от утренней демонстрации и восстановил свою обычную жизнерадостность:

— Пленных отдали в табор, там нашлись их кровники. Но вы не беспокойтесь, в следующий раз мы обойдемся карандашами!

— Главное, чтобы до шпаков в Мадриде не дошло, — буркнул Баррон, — а берберам это станет неплохим напоминанием, что никто с ними цацкаться не будет.

¡Viva la muerte, y muera la inteligencia!(исп) — Да здравствует смерть, да погибнет разум!

После двух дней маневрирования по горным дорогам и нескольких перестрелок, сводный отряд добился своего — партизан блокировали в одном из многочисленных ущелий. Однако они успели укрепиться и отбить три атаки, после чего Баррон затребовал поддержки, а отряду приказал отойти, залечь и ждать.

Вот они и ждали.

— Скажите, майор, а почему вы не запросили танки? Артиллерии у противника заведомо нет…

— Артиллерии нет, а динамит точно есть, чем-то они ведь путепровод взорвали? Уверен, что они заложили заряды, и во-он там, на скалах вверху наверняка засели метатели. Едва сунемся — подорвут и сожгут любую машину.

— Тогда я не очень понимаю, чего мы ждем.

— Самолетов, Мигель, самолетов.

Крезен слегка высунулся из-за камня, но Баррон опять дернул его вниз:

— Я же сказал, не высовывайтесь! Если вам не жалко своей жизни, пожалейте мое время — вы не представляете, сколько писанины потребуется, если вас ухлопают!

— Хорошо-хорошо. Но самолеты… сколько их в Мелилье? Десяток, два? Вряд ли они смогут разбомбить повстанцев.

Баррон усмехнулся половиной лица, его усы перекосились:

— Горчичный газ. У нас большие запасы бомб с горчичным газом.

— Но Женевский протокол запрещает использование газов!

— Только во внешних войнах, mi amigo. А тут внутреннее дело, никого не волнует, что мы делаем в своей колонии. Разве что кто-нибудь сообщит презренным шпакам в Мадрид, — майор скосил испытующий взгляд на Михаила.

— И не подумаю.

Самолеты отбомбились на удивление точно, возможно, этому помогли выложенные из белых плащей регуларес указатели, по которым ориентировались летчики. Через час после воздушной атаки бандера осторожно двинулась вперед и после короткой перестрелки подавила сопротивление оставшихся. Следом хлынул табор, но Крезен вернулся к штабной машине, чтобы не смотреть на резню.

По дороге обратно в Мелилью он составлял рапорт, в котором надлежало отметить беспрекословное выполнение приказов, а в самом городе их огорошили новостью, что Мадрид расщедрился на испанское гражданство марокканским евреям.

А вот на следующий день пришла гораздо более тяжелая новость: в Сеуте неизвестный застрелил командующего Легионом полковника Хуана Матео.

— Я получил письмо от дяди из Мадрида, — тихо начал Ромералес в офицерском клубе.

Все тут же подобрались поближе — дядя служил в военном министерстве.

— Идут слухи, что премьер-министр Асанья намерен сократить Легион до двух тысяч человек…

Собрание взорвалось возгласами:

— Проклятые шпаки! Чертовы республиканцы! Сколько можно терпеть этих тварей в Мадриде?

— Надо брать пример с Муссолини. Вот у кого порядок!

* * *

Габи убрала с моего живота ногу, потянулась и безаппеляционно заявила:

— Нам нужны цветы.

Блин, вот я дятел, до сих пор ни букетика не подарил! Но все обстояло значительно серьезнее: цветы требовались в промышленных масштабах, чтобы засадить все клумбы и газоны вокруг школы, а по возможности — и всю территорию городка и завода.

— Мы едем в Палафружель, — Габи решительно встала с кровати и выдала планы на день.

— Это где? — осторожно спросил я, пытаясь отгородиться подушкой.

— Где Жирона, знаешь? Вот примерно там, у моря.

— Скажи пожалуйста, а неужели цветов нет где-нибудь поближе? В той же Барселоне?

— Нет! — отрезала Габи, но смилостивилась и объяснила: — Там усадьба, в ней частный ботанический сад, больше тысячи видов растений. Я списалась с хозяйкой, нас ждут. Вставай!

Мыслишку спрятаться за делами я отмел — во-первых, весь день рядом с Габи, во-вторых, лучше уступать женщинам в таких мелочах, чтобы стоять на своем в реально важных вопросах, и в-третьих, даже предстоящие полторы сотни километров в один конец, если за рулем будет водитель, не так страшны. Я даже помечтал, как можно было бы туда слетать, но что там с посадкой — неизвестно.

Хозяйка, Дороти Уэбстер, немедленно увлекла Габриэлу в дебри даже не сада, а парка на семнадцати гектарах, оставив меня на попечение мужа, Николаса, высокого англичанина в идеальном костюме. Он провел меня по псевдо-замку, рассказал, что проект делал сам, а камни собрали с полуразрушенных окрестных строений. Я вежливо скучал ровно до того момента, как он споткнулся о приступочку и отчетливо чертыхнулся на языке родных осин.

— Вы русский?

— Вы понимаете по-русски?

— Мама русская.

Хозяин сложил два и два и воскликнул:

— Так вы тот самый Джон Грандер, который строит авиазавод? Тогда позвольте представиться: Кавалергардского полка ротмистр Николай Воеводский, военный летчик и авиаконструктор.

Блин, не дай бог он будет мне впаривать свой самолет… Но нет, от авиации визави отошел несколько лет назад и посвятил себя антиквариату и ботаническим увлечениям жены. А также проектированию — некоторым гостям так понравился замок, что они захотели нечто подобное. Так что пока дамы составляли список растений и необходимых для транспортировки саженцев приспособ, мы прекрасно поговорили о развитии авиации, и напоследок Николай Степанович, несколько смущаясь попросил:

— Если вас не затруднит, я бы очень хотел посмотреть на ваш завод. Понимаете, небо моя любовь, я скучаю по нему…

— Если вы найдете поблизости ровную площадку в двести метров, я пришлю за вами самолет.

— О! Это было бы потрясающе! А площадка есть, как раз вдоль авениды де ла Коста Браво…

После перелета и экскурсии по будущим цехам, поселку для рабочих с непременными больницей, школой, училищем и «Народным домом», Воеводский долго молчал, пока автомобиль вез нас обратно в управление, а потом выдал:

— Вы почти что большевик, только они так заботятся о рабочих!

— Я слышал, что в России до революции многие бизнесмены именно так и строили свои предприятия — с общежитиями, больницами, школами…

— Но они не заигрывали с профсоюзами. Все-таки вы большевик…

— Я не красный, Николай Степанович, я новый. Будь я большевиком, я бы строил в СССР.

— А что помешало? Богатейшая страна, прекрасный народ…

— Видите ли, дедушка ослеп, а не сошел с ума, — напомнил я Воеводскому гулявший анекдот о Советской России.

— Но почему вы строите в Испании?

— Мне просто здесь нравится.

Из всей эпопеи с Палафружелем и англо-русской семьей мы, помимо рассады и множества советов по уходу за растениями, вынесли еще и рекомендации — Николай Степанович знал нескольких русских пилотов, живших не слишком богато. Все, как на подбор, белогвардейцы, в грядущей гражданской наверняка пойдут воевать за националистов, но я прикинул — инструктора мне все равно нужны, пусть пока учат. Глядишь, кто-то переметнется к республиканцам… Вдруг тот русский летчик, что вывез Франко из Марокко в Испанию после начала мятежа? Мелочь, конечно, на фоне размаха противостояния, но курочка по зернышку клюет…

28 июня 1931 года, когда все газеты вышли с огромными заголовками о победе республиканских партий на выборах в Кортесы, подоспела телеграмма из Берлина — встречайте! А уже через неделю из вагона на перрон Овьедо выбрался, щурясь на яркое солнце сквозь очки-велосипеды, человек в мягкой фетровой шляпе и с плащом через руку. Малость измятый пиджак, усики того фасона, который вскоре сделает знаменитым один там австрийский художник, темные вьющиеся волосы — обычный бухгалтер или некрупный чиновник вернулся из поездки в Париж или Мадрид.

— Здравствуйте, Владимир Кириакович! Маскировочка что надо! А Калиновский не приедет?

— Он новую должность принимает, начальник управления моторизации и механизации, дел невпроворот.

— Жаль, жаль, его мнение было бы крайне интересно.

— Постараюсь его заменить, сколько это в моих силах.

— Вы напишите ему, чтобы на самолетах не летал. А то я несколько раз попробовал и, честно говоря, все время опасался разбиться в лепешку.

Ларри провез нас с Триандафилловым по всем новым корпусам и городку, пару раз на перекрестках приходилось ждать, пока пройдут «патрули» — молодежные отряды разных возрастов. Старшие гордо носили за плечами совсем настоящие винтовки, младшие пока таскали деревянные макеты и страшно завидовали старшим.

— Это у вас вроде скаутов?

— Не совсем. Здесь только те, кто связан с заводом, плюс есть такие же «патрули» из рабочих.

— Не боитесь вооружать?

— Нисколько. Они сами охраняют территорию.

— От кого?

— Есть злопыхатели, куда же без них.

Триандафиллов молча кивнул — в Советском Союзе вовсю разгоралась охота на «вредителей». А заодно на «военспецов», «шпионов» и «контрреволюционеров».

Наконец, Ларри довез нас до боксов, где на площадке за высоким забором стояли два деревянных танка в натуральную величину. Ознакомившись с проектами Кристи и Сурина, я потребовал построить макеты со всеми лючками, оборудованием и прочим.

С иезуитской целью посадить в лужу высокомерного инженера — если Алексею я кое-что подсказал, то полет мысли американца никак не ограничивал. Вот он и ввергся в башню своего макета под шипение от удара локтем по выступающему краю боеукладки.

Триандафиллов, оглядев его мучения сквозь верхний люк, заметил:

— Костя наверняка бы сказал лучше, но мне кажется, что механик-водитель в такой позе долго не выдержит.

Кристи, уловивший из русской речи только ее невосторженные интонации, огрызнулся:

— Это первый вариант! Дайте мне возможность, и я все поправлю!

В суринский танк мы лазали по очереди и скопом — я, Владимир, Кристи и Сурин. Вместо зауженой клиновидной морды у танка Кристи, необходимой для поворота передних колес, у суринского нормальная ширина передка дала возможность относительно свободно разместить мехвода и стрелка-радиста. Вообще суринская модель по эргономике крыла творение Кристи, как бык овцу.

Не говоря уж о наклонной броне, что с удовлетворением отметил Триандафиллов.

Но чем больше мы лазали по макетам, тем больше мрачнел Кристи и в конце концов взорвался тирадой, из которой следовало, что тут собрались сплошь профаны и дилетанты, и что дай ему, известному инженеру, волю, он тут же построит такой танк, что ого-го!

Ну да, быстрый. Обещанные сто километров в час — это не баран начхал, но где танкам летать с такой скоростью? Да и по модельному хобби я помнил, что в реале скорость оказалась куда ниже рекордной, порядка пятидесяти. И что танку куда важнее запас хода и ремонтопригодность.

А с последним у Сурина обстояло гораздо лучше — во всяком случае, расположение лючков и крышек давало куда более легкий доступ к агрегатам и механизмам. Кристи же ухитрился нахватать заноз, когда елозил внутри своего макета, пытаясь убедить нас, что «это легко, как отобрать конфету у ребенка».

Как и ожидалось, за модель Сурина проголосовало подавляющее (танками) большинство, оскорбленный в лучших чувствах Кристи гордо удалился, скрежеща себе под нос про «заговор этих чертовых русских».

— Жаль, Кости нет, — как бы в сторону заметил Триандафиллов. — Ему было бы интересно, особенно посмотреть документацию…

— Это легко устроить, — ответил я вполголоса, пока остальные закатывали макеты в боксы. — Найдите канал, и я передам бумаги. Пока на некоторые узлы, на остальное и танк целиком еще не готово.

— Хватит и этого! — воодушевился комкор. — А вы могли бы показать мне, как готовите «патрулей»?

В ближайшее время наши квазискауты должны были переехать в специально построенное для них здание, которое я именовал «Домом пионеров», а пока отжали себе часть «Народного дома». Там, в тесноте да не в обиде, разместились стрелковый кружок, клуб следопытов, часть конноспортивной секции и альпинисты.

Вот к ним я и повел гостя — на днях приехали зафрахтованные Осей в Швейцарии инструктора, которые заодно привезли и кучу закупленного оборудования.

В клубе дежурил необычно бледный Хавьер, но он предпочел выставить вперед одного из швейцарцев, а сам облегченно спрятался за его спину.

Инструктор с ходу затараторил на французском, расписывая необыкновенные кошки, крюки, альпенштоки и ледорубы, карабины, какую-то особенную «горную» веревку… А я все пытался понять, что с Хавьером — такое поведение совсем не в его стиле.

— А что насчет лагерного снаряжения? Палатки, котлы, оборудование для костра?

— Месье Грандер, мы еще не закончили закупки снаряжения, ваши пожелания мы учтем в следующей партии!

Ну что же, на Эверест нам лазать не придется, альпийского опыта выше крыши хватит, пока обойдемся тем, что в наличии. Ботинки только хорошие нужны и одежда, ребята все небогатые, жаль будет в горах изорвать последние штаны. Надо дать заказ на швейные фабрики в Оспитальет — пусть настрочат нам спортивную и рабочую форму, только не синие комбинезоны, как тут принято, а зеленые.

Сзади с грохотом упал ящик с карабинами, сверкающие железяки разлетелись по всему полу.

— Извините, — выдавил Хавьер, сменивший цвет с белого на красный.

— Эй, парень, что с тобой? — я придержал его за локоть.

— Нич… — начал было он, но вдохнул и выпалил: — Младший патруль не вернулся с гор! Должны были вчера, но никаких вестей!

— И ты молчишь??? — рявкнул я. — Поднимай всех свободных, искать будем!

Глава 13

Колхоз имени Лопе де Вега

На поиск мы организовали четыре группы: мою, Хавьера, Рикардо и Панчо. Каждой выдали по грузовику и включили членов клуба охотников в качестве следопытов. Моя двинулась в Муриас, еще две — в такие же селения с другой стороны, Панчо замыкал «кольцо окружения». Шестьдесят человек, из них три четверти астурийцы, а шестеро — уроженцы вот этих самых мест, каждую тропинку знают.

Горная дорога вилась между склонами, машину трясло и подбрасывало — никаким асфальтом тут и не пахло, просто столетиями укатанная и утоптанная копытами осликов полоса. Держась за все ручки, чтобы не долбануться головой о крышу или о стойку, я под сдавленные ругательства Ларри соображал, все ли сделано правильно.

Пропавшие двенадцать «патрульных» или, как их с недавнего времени называли, exploradores, вышли на самый простой маршрут, от силы полтора десятка километров. Старт в горной деревушке Муриас, оттуда через невысокий хребет Куайагар до горной церкви Санта-Крус-де-Йернес, дальше к пику Калдовейро (пик, тоже мне — тысяча триста метров) и обратно по долине ручья Барсенас в исходную точку. Утром в субботу грузовик довез их до Муриас, вечером воскресенья должен был забрать.

Весь поход за два дня с одной ночевкой — как здрасьте, несколько групп его уже прошли без всяких приключений, ни горную болезнь словить, ни заблудиться негде. Несколько километров на восток или на запад — дорога или ручей, а любой астуриец знает, что надо идти по течению и непременно выйдешь к людям. А еще пастухи в горах, охотники… Европа, плотность населения и все такое, это же не черная тайга под родным Желтогорском, в ней отошел метров на тридцать в непролазную чащу и поминай, как звали. Хорошо, если косточки потом находили.

А тут практически курорт, даже в моем школьном «походе» было труднее, хотя шли больше за тем, чтобы напечь картохи, за спиной физрука тяпнуть водки, попеть у костра песен и пообжиматься с девчонками. Один гнус чего стоил…

Значит, случилось нечто серьезное, но что? Не Китай же с его наводнениями — я вспомнил текущие новости и содрогнулся: после снежной зимы и ливней вышли из берегов Янцзы и Хуанхе, разрушили дамбы и счет жертвам пошел на сотни тысяч. Но здесь-то что? В горах утонуть негде, даже если гроза, то полно пещер, где можно укрыться. Разве что сверзились куда, но пропастей или резких обрывов нет, да и не все же разом!

Сверху донесся стрекочущий звук — кроме поисковых групп Панчо организовал вылеты двух учебных «моранов». Черно-красный биплан сделал круг, мы помахали ему из кузова руками, он нам — крыльями, и улетел дальше. Целое авиашоу для местных: два самолета да целый день над головами.

В Муриас нам показали тропинку, по которой ушла пропавшая группа, и мы двинулись по ней же, отмечая путь по карте и постоянно сверяясь с компасом. Особой нужды в том не было, охотник вел нас уверенно, порой показывая на заметные только ему следы.

Лето в Кантабрийских горах — чуть ли не рай на земле. Трава подвыгорела, но все еще зеленая, тепло, солнце, виды великолепные… Нормальные такие партизанские горы, как в Югославии или Боливии, только людей погуще. Нет, не могли ребята пропасть. Но тогда что? Сбежали? Убиты? Попали в плен? К кому? — голову распирали самые идиотские предположения.

Примерно через три часа скорым шагом, от которого гудели ноги, мы спустились с гряды и вышли на прогалину с кострищем.

— Здесь у них была стоянка, — ведший нас охотник поправил двустволку за плечами.

Как он это определил, не понимаю — я вообще не замечал никаких следов, а он вел уверенно, будто по размеченной дороге с указателями.

— Да, точно, — он опустился на колено и вгляделся в головешки. — Недавние, от силы вчерашние.

— Теперь к церкви?

Он помотал головой:

— Не похоже… Отдохните пока, я сейчас.

Все тут же попадали на землю, я сдвинул на пузо кобуру, скинул рюкзак, лег и закинул на него ноги, как учили в армии. Охотник тем временем нарезал расширяющиеся круги, и с каждым на его лице усиливалось недоумение. Вот только таинственных тайн нам и не хватает! Перевал Дятлова, блин!

— Странное дело, jefe*, — обратился он ко мне после завершения спирали. — Они тут были дважды.

— То есть?

— Были, пошли к церкви, вернулись и пошли на север.

— Нахрена???

— Вот и я думаю…

Jefe(исп) — хефе, шеф, босс, начальник

После короткого совещания отправили гонца обратно в деревню — пусть на грузовике мотнется в ближайший городок, где есть телефон, даст знать в Овьедо и на аэродром. А уж Хавьеру, Рикардо и Панчо «мораны» сбросят вымпелы с сообщением…

В очередной раз проклял себя за непредусмотрительность — очень бы не помешали ракетницы, район поисков небольшой. Не говоря уж о рациях, которые я почти забросил.

Так и шел за следопытом, за каждым камнем мне мерещились засады, дикие звери и трупы погибших. Чтобы отвлечься, начал прикидывать «идеальное» оснащение для группы — портативная радиостанция, пара винтовок на всякий случай, палатка…

За невысоким гребнем мы уперлись в стадо овец, за которым наблюдал пастух в широком берете. Он опирался на длинную крепкую палку и разглядывал нас сквозь прищуренные глаза на совершенно разбойничьей роже, не бритой дня три-четыре.

Охотник, ступая по осыпям камней, чтобы не топтать сочную траву, подошел к нему:

— Bonos! ¿Como tas?

— Bonos! ¿Como tais? — степенно отозвался пастух.

Его совершенно не обеспокоило появление группы незнакомых людей с оружием, но уже через полминуты стало ясно, почему: откуда-то неслышно вынырнули два громадных пса, темно-серый и палевый. Они молча уселись у ног хозяина, вывалив языки, и поглядывали на нас. Никакой агрессии, просто фактор присутствия. Еще пара собак, следивших за овцами, подтянулась поближе.

Ох, до чего же хороши, как мощны их лапищи! Густая и даже на вид жесткая шерсть, не лохматая, а короткая. Крепкий костяк, мускулы под шкурой перекатываются, клыки в полпальца — с такими охранниками можно ничего не бояться.

— Ребятишки? Так вчера прошли, в Лоредо, — махнул рукой в нужную сторону пастух и обратился уже к собакам: — Чего расселись, бездельники? Кто овец стеречь будет? А ну, пошли!

Зверюги с достоинством поднялись и вальяжной рысцой отправились к месту работы. Охотник проводил их глазами и спросил:

— Не говорили, зачем в Лоредо идут?

— Не, поздоровались да пошли.

— Дорогу не спрашивали?

— Зачем? Их Начо вел.

— Кто?

— Да парень из Ларедо, его все в округе знают. Все рассказывает, как здорово будет жить без денег да возлюбить ближнего, — усмехнулся и поскреб черную щетину пастух, — его за это Балаболкой кличут.

Ф-фух, значит, с ребятами все в порядке.

— Отсюда километра четыре, придется бегом, — охотник потыкал в небо.

Ну да, дело к вечеру, а в горах темнеет почти мгновенно, как одеялом накрывает. Хоп — и полный мрак, ходить почти невозможно, лучше ползти.

Собравшись с силами, мы наддали вдоль ручейка, текшего как раз в нужном направлении. Молчавшего проводника словно прорвало — он, не снижая темпа, восхищался собаками. Местная безымянная порода, которую использовали кто во что горазд: и скот пасти, и на охоту, и в сторожа. Можно даже на медведя ходить, да только медведей тут давным-давно нет, разве что на кабанов. Если не провоцировать — не агрессивная, к людям доброжелательная…

Он так их расхваливал, что я подумал — ночью-то весь завод не укараулишь, не завести ли нам таких псов в охрану? И клуб служебного собаководства в придачу….

Попутно с рекламной акцией охотник успевал именовать все горки, долины и мелкие селения в десяток дворов, синевшие сквозь дымку: гора Мертвая Птица, Ла Сьенда, Виндиас, Лелейру и еще десятки названий, которых я не запомнил. Блин, да ему тут каждый камешек знаком и лично симпатичен! Жить бы ему тут, на природе, а он на заводе работает.

По долине, поросшей густым не то кустарником, не то мелкими деревцами, из-за которых порой приходилось прыгать по камушкам на другой берег, мы добрались к дороге на Лоредо. О приближении к населенному пункту свидетельствовали сложенные вдоль нее стеночки из камней и, наконец, показавшиеся за деревьями черепичные крыши. Домов двадцать, а то и тридцать — по здешним меркам солидно!

Жители на расспросы неопределенно махали руками в сторону микроскопической площади, от которой в горку отходил тупичок. Через полста метров он упирался в сарай под жестяной вывеской «Центр коммуны». Для большей крутизны сбоку от входа свисал настоящий анархистский флаг — разделенное по диагонали черно-красное полотнище.

Точно! Лоредо среди десятка других мест упоминал Рикардо, когда дошло до покупки земли под его эксперименты, выцыганил тысяч двадцать долларов, но отчет предоставил до последнего сентимо. Значит, тут у нас либертарный коммунизм, колхоз имени Лопе де Вега.

Пропажа обнаружилась внутри сарая — вся дюжина псевдоскаутов и недопионеров готовилась ко сну во главе со старшим «патруля», парнем лет восемнадцати.

Ох, как они обалдели, когда внутрь ввалилась наша группа! Потные, уставшие и с отчетливо читавшимся на лицах желанием надрать кое-кому уши…

— Ларри, проверь, все ли накормлены-напоены, а ты, — я невежливо дернул старшего за рукав, — пойдем, выйдем.

Очень хотелось оторвать башку за самодеятельность прямо сразу, но при младших нельзя, да и пофиг им — довольные, как слоники, приключение же! Следом за старшим поднялся еще один парень, вероятно, тот самый Начо-Балаболка.

— А ты сиди, я с тобой потом поговорю.

На улице я отвел старшего за угол соседнего дома — чтобы в «центре» никто не грел уши.

— Рассказывай по порядку, почему сошли с маршрута.

Старший патрульный (в России он бы назывался вожатым) пробубнил:

— Начо про коммуну рассказывал, ребята захотели посмотреть…

— То есть ты совсем ни при чем?

— Я подумал ребятам будет интересно, а продуктов у нас еще на сутки…

— А что водитель за вами впустую катался, ты не подумал? Что в Народном доме решат, что с группой что-то случилось, ты не подумал?

Он замолчал.

— Самолеты видели? — прервал я паузу.

— Да…

— Почему не сигналили?

— Работали…

Ну хоть тут он решил правильно — в коммуне их накормили, а в ответ ребята устроили нечто вроде субботника.

— Дальше что собирался делать?

— С утра дойти до Градо, там телефон.

— Вот это и надо было делать прямо сразу! Короче, по возвращении нашивки старшего сдашь.

— Почему? — вскинулся парень.

Ну да, многие рвутся в вожатые, да не у всех выходит. А помимо престижа, там еще и некоторые бонусы, для здешних небогатых работяг вполне заметные.

— Потому, что инициатива это хорошо, но ты не один на свете. Дал бы весточку и вперед, будь у тебя группа старшего возраста! А ты младших уволок неведомо куда, случись что, кто бы отвечал?

Наш разговор прервал звук грузовика — сперва далекий, и мы замолчали, прислушиваясь. Но машина приближалась и через несколько минут завернула прямо в тупичок.

— Панчо! Ты как здесь оказался?

Он спрыгнул с подножки:

— Так сообщение получили, я по карте прикинул, больше им идти некуда, а даже если и не сюда, то здесь наверняка знают, — несколько путанно объяснил Панчо.

— Отлично, тогда грузи ребят и отправляй по домам, а за нами пусть пришлют машины утром.

Патрульные быстренько собрались, залезли со своими вещмешками в кузов и грузовик увез их в ночь, через час-два доставит по домам. Родителей, конечно, предупредили, но лучше вернуть им детей сегодня вечером, чем завтра утром.

Спать укладывались в том же сарае, тихонько обсуждали, что нужно изменить в подготовке эксплорадорес — даже из хреновой ситуации нужно извлекать пользу. Упускать это направление никак нельзя, в 1936-м ребятам будет от пятнадцати до двадцати четырех лет, основная ударная сила…

Во-первых, процедуры связи — ну что мешало при повороте с маршрута поставить знак с запиской и оставлять на пути метки? Во-вторых, нужно продумать «свод сигналов» на такой или подобные случаи. В-третьих, отправлять не одновозрастные, а смешанные «патрули» — младшие должны учиться у старших, а если вожатый закозлит, будет кому поправить или подсказать. В-четвертых, подготовку надо формализовать, а то у нас пока все в устной форме. Наставление походное, наставление стрелковое, наставление по выживанию и так далее, пусть Эренбург займется, он у нас писатель, язык более-менее освоил, да там никаких тонкостей и не нужно. В конце концов, попрошу Габи отредактировать. В-пятых, в-шестых…

С утра, когда до лоредских доперло, что у них в гостях де-юре хозяин земли, на которой они распоряжаются, потянулись ходоки. Возле соседнего дома на основании из грубо отесанных камней, с деревянной галереей вокруг то ли второго, то ли высокого первого этажа, собралось человек пять.

Крестьян очень интересовало, не собираюсь ли я перепродавать земли или, паче чаяния, вводить арендную плату. Практически каждый подошедший сразу задавал этот вопрос, и каждому пришлось объяснять, что нет, не собираюсь. Если они будут производить нужное рабочим и продавать в заводской кооператив.

Начо-Балаболка влез и тут с лекцией об отмене денег, на что я легко согласился и предложил сдавать выращенное и произведенное без оплаты. Мужиков это не вдохновило, и Начо из серьезного разговора погнали чуть ли не тумаками.

По ходу выяснилась главная проблема — коммуну-то они создали, а вот что делать дальше, представляли не очень. Техники никакой нет, а при безденежных идеях и не будет. То есть весь смысл обобществления, повышение продуктивности, отсутствовал.

Блин, мне что, теперь еще и в сельское хозяйство впрягаться? Да ну нафиг! Проще построить тут санаторий или дом отдыха — места дивные, лес, ручей, луга, воздух кристальный, и забыть продовольственную программу, как страшный сон.

По возвращении нас порадовали, что ночью народная охрана под руководством сотрудников Панчо пресекла еще одну попытку поджога, и я утвердился в мысли завести собак. Поручил Серхио узнать, есть ли тут питомники или щенков надо собирать с миру по нитке, а сам заперся в кабинете, разбирать почту, накопившуюся за два дня.

Наверх, как я и требовал, референт выложил телеграммы от Оси. Вскрыл первую и только чертыхнулся сквозь зубы — минус миллион! Или даже больше, маневры с акциями станкостроителей еще не окончены. Отличное начало для совместной деятельности с Советами на бирже!

Ося клялся и божился, что все сделано по высшему разряду, ничего не предвещало, но в самый неудобный момент включились конторы Рокфеллера и очень ловко выставили нас на этот самый миллион. И что такой трюк хрен бы им удался без своевременной и достоверной информации. Он уже уведомил Лаврова, тот начал проверку, но Ося уверен, что сдали комбинацию не его люди. А раз так, остается единственный вариант — Амторг. Они действовали в связке с нами, хоть и не знали об этом, но доступ посторонних к планам советского представительства могла привести к точно таким же последствиям. Значит, в Амторге сильно течет, и об этом надо сообщить Кочеку, а еще лучше — Куйбышеву. Свои станки СССР в конце-то концов закупил по очень хорошим ценам, но получается, что частично за мой счет, а я на такое не подписывался.

Хотел отвлечься и почитать газеты, тем более привезли свежие из Франции, пролистал — Норвегия аннексировала кусок Гренландии, в Германии обанкротился один банк, из-за чего все остальные закрылись на три недели, в Китае к наводнению добавилось восьмибалльное землетрясение и опять тысячи жертв…

Среди этих международных новостей притулилась заметочка о катастрофе под Москвой самолета АНТ-9 с громким именем «Крылья Советов». Я всмотрелся в мелкий шрифт — взлетел с центрального аэродрома, перевозил военную комиссию, столкнулся с деревьями, из одиннадцати человек на борту погибли четверо… Летайте самолетами Аэрофлота, блин!

И тут меня как подбросило: Калиновский! В реале он и Триандафиллов погибли в авиакатастрофе, но Владимир Кириакович сейчас у меня, а вот Костя…

И как узнать?

Снял трубку, попросил референта найти гостя — он должен у танкистов в КБ зависать или в стрелковом клубе проверять программу подготовки. Но до комкора ко мне добрался Панчо:

— Прямых улик нет, но я уверен, что в попытке поджога не обошлось без Абехоро.

— Что делать думаешь? Он ведь может по мелочам кровь пускать постоянно.

Панчо ухмыльнулся:

— Для начала нам нужно точно убедиться, что это он. Поэтому я предлагаю распустить слухи, что мы меняем схему охраны, и навести поджигателей таким образом на объект, где устроим засаду. Возьмем на горячем, допросим…

— А если не расколются?

— Еще засаду сделаем, — отрезал друг.

— А дальше что? Налет на дом, как на лабораторию нашу в Бостоне? Пальба, пистолет-пулеметы, гранаты в окна?

Такого сюрреализма в патриархальной Испании не поймут. Нет, пристрелить короля или чиновника из револьвера — это в порядке вещей, но когда человек двадцать, да с автоматическим оружием… «Здесь не Чикаго, моя дорогая».

— Ни в коем случае, — успокоил меня Панчо. — Блокируем в тихом месте его машину, выдернем, уложим носом в грязь, двинем пару раз по почкам. В эту игру ведь можно играть вдвоем, вот пусть и поймет, что он более уязвим, чем мы. Во всяком случае, мы его всегда достанем, если потребуется.

Ну да. Не грози Джону Грандеру, попивая сок у себя в особняке. Уж мину «На испуг» я всегда смогу сделать: дернешь за веревочку — полдома и нету. Благословил Панчо и потом наблюдал из окна, как он, веселый и бодрый, усаживается в машину. И вот будь я проклят, но там сидела брюнетка — значит, нашел в чьих объятиях утешиться, ну и отлично.

Триандафиллов моих опасений не разделил, а просто отбил телеграмму Калиновскому в полной уверенности, что Костя отзовется, а как только получил ответ, принялся собираться в обратную дорогу — у замначальника Штаба РККА хлопот и без одного чокнутого американца хватает.

Но гость все равно пер валом: не прошло и двух дней, как поездом из Гавра прибыли двое из ларца — Термен и Хикс.

Носильщики задолбались с их багажом: чтобы оправдаться за опоздание, эти двое наработали и притащили с собой триста килограмм батарей. Пришлось вызывать с завода грузовик и пару крепких ребят.

Ларри повез нас через старый город — мимо парка Святого Франциска, через узкие улочки у кафедрального собора и дальше, вдоль оружейной фабрики к нашему городку. При виде современных зданий, широких проездов «американцы» повеселели — видимо, опасались, что придется жить в пятисотлетнем здании без водопровода.

На въезде уже стоял павильончик КПП, от него в стороны тянули крылья забора из колючей проволоки, а я чуть не хлопнул себя по лбу — «Калибр» имени Фадеева! Вернее, пропускная система федерального научного центра! Меня же там мурыжили и выворачивали, процедуру с пропуском-допуском я на собственной шкуре изучил, есть что внедрить у нас.

Термену я сразу выдал папку со своими набросками по радиолокации, он зарылся в бумаги, завис и выпал из общения. Генри Хикс, напротив, развалился в кресле переговорной, раскурил одну из своих трубок и не торопясь начал:

— Держат двести полных циклов разрядки-зарядки. Электроды делали прессованные, но с ними емкость быстро деградирует…

Да, есть такое свойство у батареек. Надо проверить, лечится ли это разрядкой в ноль и полной зарядкой.

— … листовые дороже, но в эксплуатации лучше.

— Корпус герметичный?

Хикс немножко замялся, скосил глаза на Термена, но ответил сам:

— Пока нет. Первые образцы от газов вздуваются…

— В стальном корпусе не пробовали делать?

— Тяжеловат…

Блин, придется по месту самому дорабатывать. Хотя все равно при развертывании нового производства не обойтись без изменений…

Чем ближе к концу доклада, те больше Хикс поглядывал на меня — не иначе, в ожидании обещанного «отдельного проекта, который обеспечит его до конца жизни». Разочаровывать его я не собирался:

— Пошли на крышу, поговорим там.

Здания наши, как и многие в теплом южном климате, построены с плоскими крышами. Мануэль Аркас мне о новой архитектуре все уши прожужжал и все приводил в пример тот же Баухаус и некоего Корбюзье. А раз у нас есть плоская крыша, ее можно использовать в качестве зоны отдыха, и мы понаставили туда шезлонгов, зонтиков и даже мангалов — семь месяцев в году чистый кайф, а остальное время можно просто воздухом дышать. Первую такую зону сделали здесь, в управлении, а сейчас доделывают в других корпусах и в общежитиях.

В силу рабочего времени крыша пустовала, но я все равно оставил Ларри контролировать вход, чтобы посторонние не мешались.

— Шикарно! — оценил Хикс. — Сперва круиз на трансатлантике, теперь мини-курорт! Только бассейна не хватает!

— Потом построим, — улыбнулся я и вынул из кармана выкройку, сложил и протянул Хиксу маленькую пирамидку и лист бумаги.

— Тетраэдр? Какое-то новое соединение?

— Нет. Молоко.

Генри посмотрел на меня со смесью недоверия и недоумения и я поспешил объяснить:

— Упаковка для жидкостей.

— Но причем тут я???

— Полиэтилен. Он нужен для герметичности.

— Ага, — въехал Хикс и принялся вертеть пирамидку. — Но вырезать и склеивать это долго, а как заливать и потом закрывать?

— Поточная система, смотри. На станок подается лента картона, покрытого с двух сторон полиэтиленом, она сворачивается в бесконечную трубу…

Я скрутил лист бумаги в цилиндр.

— … станок льет в нее молоко и одновременно запаивает продольный шов. А потом, — как ножницами, перехватил бумагу двумя пальцами, — запаиваются поперечные швы, с поворотом на девяносто градусов.

Хикс подхватил готовую выпасть трубку, зачем-то потыкал ей в бумажную пирамидку и зачарованно выдал:

— Джонни, ты чертов гений! Это же миллионы!

Термена даже уговаривать не пришлось — он из моих наметок все понял сам, тем более, что я приложил расчеты. Хотя «расчеты» это слишком громко, скорее корявенькие прикидки, но хватило и этого. Тем более, что его «терменвокс» тоже радар своего рода — прибор, реагирующий на положение тела в пространстве. Только не отметкой на экране, а звуковым тоном, но это уже технические нюансы.

А поскольку Лев Сергеевич, как и всякий выдающийся изобретатель, несколько не от мира сего, да к тому же он сам мне втирал про расширение горизонтов, приоритеты и продвижение науки вперед, то за новое направление деятельности он ухватился обеими руками. Даже не спросил про коммерческие перспективы, пришлось самому:

— Как вы знаете, авиация стремительно развивается, и такой прибор с руками оторвут военно-воздушные силы…

— Да… да… конечно, — он все еще пребывал под очарованием открывшихся далей.

— Пойдемте, я покажу корпуса.

Несколько на отшибе бригады заканчивали два здания: побольше под первый цех радиозавода, поменьше под лабораторию.

— Здесь мы начнем с производства радиоприемников и передатчиков.

— Послушайте, мистер Грандер, но это больше, чем весь Радиотехнический институт!

— Ну да, но у нас и задачи большие стоят. А для промышленного производства требуется много места.

Термен с папкой под мышкой сунулся на стройку, но был отловлен бдительным персоналом и допущен внутрь только после того, как ему водрузили на голову бакелитовый шлем.

Я оставил его осматривать помещения и прикидывать расстановку оборудования. А то вдруг потребуется изменить планировку — так лучше сейчас, чем во время работы лаборатории, и вернулся в управление.

Там-то, среди нескольких конвертов с просьбами посетить завод — многие желали ознакомиться с «американским опытом» — меня ждал еще один с подписью «Бригадный генерал Ф. Франко».

Глава 14

Как три различных полюса

Вот нежданчик так нежданчик…

Будущего генералиссимуса я предполагал увидеть только через прорезь прицела, а тут вполне вежливая просьба ознакомиться с продукцией и возможностями ее применения в армии…

Первый импульс — послать Франко лесом, Серхио напишет не менее вежливый отказ, а я сохраню спокойствие духа. Но когда шок прошел, я обдумал ситуацию и решил — а почему бы нет? Все равно и грузовики, и танки продавать собираюсь, в том числе испанской армии, а Франко вроде перед гражданской до начальника генштаба дослужился. Во всяком случае, на высоких должностях пребывал — даже сейчас в его подписи имеется «директор Военной академии». Правда, тогда непонятно, почему он ошивается в Овьедо, а не в Сарагосе, где расположено означенное учебное заведение.

В пачке писем и телеграмм нашлось и еще одно — помимо генерала, меня желал увидеть премьер-министр, только не он напрашивался на визит, а приглашал меня в Мадрид…

Покрутил оба письма, соображая, в каком порядке лучше устраивать встречи, и решил начать с генерала — он-то уже тут, а к министру я успею на самолете.

Серхио быстренько разыскал телефон Франко, договорился о визите и даже послал за ним автомобиль. Я же ради такого случая переоделся из привычного комбинезона, в котором гораздо удобнее, в тройку с удавкой на шее и прочими атрибутами солидного костюма.

Мои опасения, что при встрече с потенциальным каудильо я выплесну на него свое предубеждение, улетучились, как только визитер выбрался из машины. С этого момента мне пришлось контролировать себя, чтобы не ржать и не усмехаться — вождь нации оказался упитанным коротышкой. Генерал едва доставал мне до носа, хотя здесь я сантиметров на десять пониже, чем мои метр восемьдесят шесть в прежнем времени.

Но в целом генеральный злодей грядущей драмы отторжения не вызывал — вполне приятный мужчина лет сорока, начавший слегка полнеть, что особенно отразилось на пухлых щечках. Ну, разве что усы чуть больше гитлеровских и пристальный взгляд черных, как маслины, глаза? Но такие усы кто только не носил, от Чарли Чаплина до маршала Говорова, а глаза черные у половины Испании. Хуже, что он вылил на себя минимум полпузырька одеколона и распространял вокруг приторный аромат…

— Это сборочный цех, мы планируем установить фордовский конвейер, — я старался держаться с наветренной стороны, — но пока не все цеха запущены, первые машины собираем вручную.

Над рамой установленным двигателем навис тельфер с крылом, которое принимали рабочие.

— Какова будет грузоподъемность? — генерал показал тросточкой на почти готовый грузовик.

— Сейчас две тонны, с перспективой модернизации до трех. Может буксировать пушки весом до двух с половиной тонн.

— О! Это же 105-миллиметровые орудия!

— И даже некоторые 155-миллиметровые, — поддакнул я.

По ходу экскурсии я разглядел, что форменная пилотка с кисточкой и каблуки надраенных сапогу у него чуть выше уставных, что визуально увеличивало рост Франко. Значит, без ухищрений у него метра полтора с небольшим. Может, его жестокость объясняется комплексом Наполеона — отыгрывался за унижения молодости?

— А что там грохочет? — генерал даже поморщился, когда мы вышли из цеха на другую сторону.

— Штамповочный участок, тяжелые прессы. Дальше сварка и окраска, есть механический и термический цеха, вон там склады и чуть подальше литейка.

— То есть вы все производите сами, от начала и до конца?

— Хотелось бы. Но шины мы точно не потянем, закупаем во Франции у Michelin. Сталь получаем из Сестао и Хихона. Электрическое оборудование, генераторы, магнето и фары тоже пока берем у других.

Мы прошли по дорожкам кирпичной крошки, выложенным по бокам «главной линии», где сновали грузовые платформы. Франко с удовлетворением смотрел на газоны, ему очевидно нравились чистота и порядок (ну, кроме тех участков, где еще шла стройка). Интересно, в испанской армии траву красят? Я внутренне хмыкнул и рискнул спросить:

— Простите, сеньор генерал, а чем вызван ваш интерес к заводу?

— Скукой, сеньор Грандер, — не стал темнить Франко, — прежде всего скукой. Я вижу, вы удивлены?

— Удивлен, не буду спорить.

— После смены власти я оказался не у дел, Академия закрыта…

— Даже так? — я не подозревал, что премьер Асанья так резко возьмется за армию.

— Временно, временно, но мне от этого не легче. Вот, сижу в загородном доме, гуляю, занимаюсь рыбалкой и охотой. А я солдат! Я привык служить Родине!

— Охотой? — я даже остановился. — С собаками?

— Иногда, если меня приглашают друзья, у которых есть псарни.

— А у ваших друзей есть местная порода, я видел ее в Кантабрийских горах?

— О, вы про нашего мастифа? Прекрасные собаки! Хотите приобрести? — воодушевился Франко.

— Да, было бы неплохо, псы мне очень понравились.

— Думаю, что смогу вам помочь. Приезжайте к нам послезавтра, жена будет рада, а я к тому времени разузнаю про собак.

— Прошу прощения, но послезавтра я никак не могу, меня вызвали к премьер-министру.

— Асанья, опять Асанья! — Франко дернул щекой и резко пригладил рано поседевший висок. — Вот скажите мне, зачем он взял на себя военное министерство?

Моего ответа он не дождался и продолжил:

— Это в корне неверно! Армейскими делами должен управлять военный, человек, ставящий превыше всего интересы Испании и который понимает, как и чем живут войска!

Кто-то из французских политиков сказал, что война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным. А тут, похоже, все наоборот — военные считают, что политика слишком серьезное дело, чтобы доверять ее гражданским.

Наконец, он прекратил изливать яд на шпаков:

— Не послезавтра, так в другое время, приглашение в силе. Дайте мне знать, когда вернетесь из Мадрида, сеньор Грандер.

Водитель увез генерала, я отдышался от густых волн одеколона и отправился собирать вещи — в министерствах не поймут, если я припрусь в своем обычном виде, придется и дальше страдать в галстуке.

«Белянка» изящно, даже с некоторым шиком оторвалась от земли и легко полезла вверх.

— Ишь ты, сучье вымя! — восхитился летчик, но тут же поперхнулся: — Прошу прощения, господин Грандер, привык, что меня никто не понимает.

— Ничего-ничего, мне не мешает, — так же по-русски ответил я. — Крепкое слово порой бывает весьма к месту.

Место нового пилота после рекомендации Воеводского и короткой проверки занял Всеволод Марченко, морской летчик с почти двадцатилетним опытом. Последние годы он работал инструктором (недавно ему даже предложили пост начальника аэродрома Барахас), но с охотой перешел ко мне — зарабатывали в гражданской авиации не слишком много, к тому же, ему претило однообразие и рутина.

— Они нам потребуются! — оскалился летун и ткнул большим пальцем за спину. — С моря гроза идет!

Техник на сиденье впереди и Ларри позади с недоумением следили за разговором и я счел нужным перейти на английский, который понимали все. Так-то Марченко полиглот — еще и французский, и немецкий, и, само собой, испанский.

— Вы можете от нее уйти, Всеволод Михайлович?

— Да зовите меня Севой, jefe! Уйти можем, если вы не боитесь болтанки, — и он потянул штурвал на себя.

Как мы с Ларри не проблевались, известно только богам воздушного океана, но Марченко вытянул самолет выше облаков и пошел с плавным снижением, набирая скорость. Когда стрелка перевалила за двести пятьдесят километров, забеспокоился техник:

— Мы почти на пределе!

— Сколько максимум? — рыкнул на него Сева.

— Двести семьдесят, но после самолет придется перебирать!

— Вот сучье вымя! — ругнулся пилот, но дальше держал не более двухсот шестидесяти.

Домчал за два часа. Все-таки русские — самые отчаянные ребята в мире, но, блин, еще хотелось пожить.

На аэродроме Куатро Вентос ждала арендованная машина и водитель за полчаса довез нас до отеля — за стеклом промелькнули все красоты и достопримечательности Мадрида: кафедральный собор Святой Марии, королевский дворец, Пуэрто-дель-Соль с белой фигурой Марии над фонтаном и часами на Доме Почты. Еще через час я вошел в арку дворца Буэнависта у парка Ретиро, которую охраняли статуи Эль Сида* и Гран Капитана, а затем попал в руки дежурного офицера.

Эль Сид Кампеадор — Родриго Диес де Вивар, воитель XI века, национальный герой Испании.

Утраченное величие Испанской империи лезло в глаза на каждом шагу: истертая мраморная лестница, весьма пожилая ковровая дорожка, потускневшие гобелены и пыльные люстры, скрипучие двери, следы поспешного и не слишком тщательного ремонта…

Офицер довел меня до кабинета министра, всем видом излучая неодобрение гражданскому во главе Военного министерства, и передал секретарю — как я понял, в чине майора. Радостью он тоже не лучился, но свалившееся на головы военных горе переносил стоически.

Минут через пять кабинет покинули три генерала. Судя по тому, как они стискивали зубы и раздували ноздри, они тоже были не в восторге.

— Сеньор Грандер, министр ждет, — взялся за дверную ручку секретарь.

Вот и «Чудовище», как его обзывали правые газеты. Одутловатое лицо, нос-картоха, губы-пельмени, брови домиком, две бородавки — ну да, не красавец, но и не урод.

Консерваторы ненавидели Асанью за широкие реформы, которые он безоглядно проводил в жизнь. Обычная беда интеллектуалов во власти — примат отвлеченных принципов над целесообразностью. Когда после установления республики начались погромы церквей, он послал на защиту войска, но стрелять запретил. Решение верное, но зачем это сопровождать сентенцией '«все церкви Испании не стоят и одного республиканца»?

Очень его католики возлюбили, особенно после того, как Асанья выслал из страны кардинала Сегуру, примаса Испании. Так что тут не только анархисты резкие, как понос, левоцентристы тоже дают прикурить. Особенно военным — ну зачем во всеуслышание заявлять, что намерен «растереть в порошок военную касту»? Понятно, что в армии бешеный переизбыток офицеров, их надо сокращать, но это можно сделать без нагнетания обстановки. Например, без расследования законности присвоения званий «африканцам», что дико озлобило самую боевую часть военных. В мятеж 1936 года они впишутся в первую голову — Санхурхо, Астрай, Мола, Ягуэ, Франко…

В общем, нынешний премьер — бескорыстный и принципиальный человек (этим и страшен), прекрасный оратор и публицист. Качества хорошие, но недостаточные для руководства страной.

— Сеньор Грандер, — премьер демократично встретил меня на полпути к столу и подал руку, — я думал, вы старше…

— Молодость это недостаток, который быстро проходит.

— Конечно, конечно… Чтобы не терять времени: военное министерство предлагает вам взять в управление Fabrica de Armas de Oviedo.

Блин! Это которая сидит в монастыре??? Нафиг-нафиг, у меня Фольмер, и мне этого достаточно! Глядя на мою реакцию, Асанья печально объяснил:

— Нам очень нужна современная армия, компактная, дешевая, технически оснащенная и аполитичная. Но испанцы ничего не хотят делать без принуждения, а у вас на заводе они прекрасно работают.

— План любопытный, но как говорят в Америке, я не вижу, где тут мой интерес. Мне и так хватает забот.

— Правительство готово пойти вам навстречу…

Асанья выложил сразу несколько козырей — налоговые льготы до конца строительства, заказы на закупки автомобилей и самолетов, помощь с заводскими школами. Последнее отлично ложилось в программу борьбы с неграмотностью (читать и писать не умела половина взрослых испанцев), и премьер очень меня хвалил, так что мне стоило больших усилий не поддаться на лесть.

Чего очень не хватало в министерском кабинете — так это калькулятора или хотя бы арифмометра, пришлось как первоклашке считать доходы и расходы в столбик. По всему, затея выходила убыточной, но не слишком — при чуть более благоприятной конъюнктуре можно выйти в ноль. Зато у меня появится доступ к массовому производству стрелковки и, что еще важнее, к нескольким тысячам рабочих. Так что пободавшись часик, я дал себя уговорить.

— Я слышал, у вас был генерал Франко, — сверкнул стеклами очков Асанья. — Какое у вас сложилось о нем впечатление?

Так, значит мои телодвижения отслеживают и сообщают в Мадрид. Ну что же, это неплохо, хуже, когда государство оставляет без контроля такую фигуру, как Джон Грандер-младший.

— Он весьма опечален закрытием академии.

— Это исключительно экономия! У нас и так на двести пятьдесят тысяч солдат двадцать шесть тысяч офицеров! А из них восемь тысяч одних полковников!

Н-да, похоже, Франко вовремя скакнул в чинах — при такой конкуренции выслужить генеральское звание ой как непросто.

— Он карьерист, как и положено военному.

— Положено? — густые брови Асаньи поднялись над дужками очков.

— Как говорил один русский генерал, карьеризм как член: должен быть у каждого офицера, но показывать его неприлично.

— Метко, метко…

Мы поговорили еще минут пять на отвлеченные темы, но под конец премьер меня просто убил:

— Ах да, чуть не забыл, Fabrica de Armas de Oviedo с прошлой недели объединена с Fabrica de Armas de Trubia.

Мать моя женщина!!!

Из министерства я вывалился в расстроенных чувствах — надо думать, что делать с насунутыми фабриками, как трансформировать свой военный консорциум, где взять спецов-управленцев, юристов и так далее. По дороге понял, что не хочу возвращаться в Овьедо.

А хочу в Барселону.

Правильно, а то голова лопнет, а Габи меня вообще забудет.

До аэродрома устроил небольшой шопинг, накупил всяких дамских штучек и шоколада. В Барселоне наверняка можно найти то же самое, но тут важно внимание, к тому же Габриэла вряд ли будет сама ходить по магазинам.

Без грозы и под нон-стоп ворчание техника, что crazy russians угробят отличный самолет, Сева спокойненько, без гусарства довез до столицы Каталонии за три часа.

Неотлучный Ларри тут же выпихнул местного водителя с переднего сиденья и уселся рулить сам. Вскоре я уже стучался в квартиру директора школы, но безуспешно — сеньора Уберно занималась своим многотрудным хозяйством вдали от дома.

Развернулся, но тут Ларри выскочил из машины и в два шага оказался рядом.

— Jefe, пистолет при тебе? — он закрыл меня телом, держа руку под пиджаком.

— Всегда, что случилось?

— Не крути головой, справа у фонарного столба первый и слева второй, где водяная колонка.

Скосил глаза — точно, два сомнительных типа, которым тут никак не место. Рука сама полезла к оружию, но типы, словно почуяв, что речь идет о них, вразвалочку удалились.

Блин, если это Абехоро, найду и вобью в землю по самые уши!

Мы внимательно осмотрели улочку — новенькие дома для специалистов, недавно высаженные деревья и кусты, ничего подозрительного. Очень не здорово огораживать поселок стеной и превращать его в эдакое гетто «для своих», но, видимо, придется — не только Абехоро захочет сунуть нос в наши дела, найдется немало других.

Пока ждали Габи, успел десять раз пожалеть, что никакого фаст-фуда и тем более доставки еще нет, а что у нее с ужином — неизвестно. Заняться самому? Нет, не взлетит, другой образ жизни. Тут холодильников-то — раз, два и обчелся, продукты покупают в лавках у дома и сразу готовят. К тому же, средний класс слабенький, а у пролетариев на панские вытребеньки нет денег. Но списочек желаемого я составил и передал Ларри. Он показал его местному водителю, и они оба заверили, что за полчаса управятся.

Наконец, к дому подкатила разъездная машина. Габи с сомнением оглядела ворох пакетов и свертков у меня в руках, но щелкнула замком и пригласила:

— Заходи.

Пустой объем служебной квартиры радикально преобразился: на пол легли неяркие коврики, на диваны покрывала в тон, на полках выстроились книги и безделушки. Картины и патефон со стопкой пластинок дополняли интерьер. И когда только успела, если она занята школой с утра до вечера? Причем готов поспорить — на кухне тоже наверняка полный комплект посуды, приборов и утвари. А еще цветы — в ящиках за окном, на подоконниках, в вазах, на этажерках… Дух казенного жилья улетучился полностью.

От подарков Габи попыталась отказаться и сохранить таким образом независимость, но продавщицы в Мадриде точно знали, перед чем не устоит ни одно женское сердце. Разбирать шляпки, перчатки, чулки и шоколадки она закончила в тот момент, когда Ларри постучался в дверь и передал большой пакет с еще горячей едой из ресторана и две бутылки вина.

После ужина мы даже потанцевали под звуки патефона, но очень недолго — я сразу же начал расстегивать все ее пуговки, крючочки и пряжечки, Габи присоединилась, и к концу второй мелодии все наши вещи усеяли путь из гостиной в спальню.

— Besame, besame mucho, — запел я, едва отдышавшись. — Сomo si fuera esta noche la ultima vez. Besame, besame mucho que tengo miedo tenerte y perderte despues*.

Габи, только что расслабленная, тут же повернулась ко мне, прижалась грудью и своим хрипловатым голосом спросила:

— Что это за песня?

— Не знаю, слышал где-то…

А действительно, откуда я ее вспомнил? Слышал-то однозначно, но без знания языка текст сливался в «бесами мучим» и другие непонятные звуки, а сейчас, гляди, поднатаскался в испанском и слова воспроизвел…

— Где?

— Кажется, в ночном клубе в Нью-Йорке, там часто кубинские оркестрики выступали и пели свои песни.

— Вспоминай! — коснулась она губами моего уха.

Все мысли разом вылетели из головы, я обнял Габи…

Besame… despues — первый куплет знаменитой песни на испанском.

Проснулся я часов в десять, что неудивительно — мы оторвались друг от друга далеко заполночь. Но почему Габи никуда не спешит?

Она, будто почуяв мой взгляд, потянулась, закинув руки за голову, отчего спина выгнулась, а с груди сползло одеяло. Я тут же просунул руку ей под талию и поцеловал сосок — сперва правый, потом левый, отчего она с томным стоном проснулась.

— Ты никуда не торопишься?

— Сегодня же воскресенье, глупый.

Блин, с этими делами я совсем потерял счет дней! Но раз она никуда не идет, ее можно перевернуть на живот…

— Ай! Отстань! — и через несколько секунд: — Нет! Не останавливайся!

За утренним кофе, который мы пили по-семейному, в халатах, счастливо улыбаясь солнцу, я рассказывал ей о визитах последних дней. Об Асанье она отозвалась с большим уважением — я-то не очень знал, а он, оказывается, известный литератор, даже какую-то национальную премию выиграл. А Франко назвала «майорчиком».

— Это из-за роста?

— Не только. Я сама не помню, маленькая была, мама рассказывала. Молодой офицер, только-только стал майором, без средств и вдруг сватается к богатой наследнице, которая, к тому же, старше его на четыре года! Ее родители были против, а местное общество не принимало, вот и окрестили El Comandantino, майорчиком или майоришкой.

— Сватовство расстроилось?

— Да, но потом он все равно добился ее руки, когда король сделал его камергером.

— Забавно, — я вдруг сообразил, что в течении недели познакомился с лидерами двух противоборствующих лагерей 1936 года. Интересно, смогу ли я извлечь из этого хоть какой-то профит?

По возвращении в Овьедо мы с Панчо засели за модификацию системы охраны и допуска, а через несколько дней я съездил на оружейные фабрики в Овьедо и Трубиа, обрадовал их новым руководством и новыми веяниями. Нельзя сказать, что они сильно обрадовались, но понимали неизбежность происходящего.

Систему с двойным внешним забором, разделением производства на зоны и бейджиками с указанием цехов, в которые мог ходить носитель, мы начали внедрять после проверки на мозговых штурмах в управлении.

И тут как дамбу прорвало!

Испанцы уперлись, как бараны — никогда такого не было! Мы свободные люди! Не желаем носить пропуск с фотографией! Долой! Вернуть, как было!

Я, честно, говоря, опешил — чего они хотят? Свободно шляться по всей территории и так невозможно (если, конечно, работать, а не груши околачивать). Бейджик с фото? Так по нему тебя и в столовой накормят, и в кооперативной лавке товар отпустят, а не только не пустят «в гости» через три цеха. А чтобы встретиться, есть курилки и общественные места, но нет, вожжа под хвост. Анархисты, разумеется, эту бучу подогревали и возглавляли.

Еще на мою голову свалился конфликт с Pratt Whitney и Allison, захотевших по примеру Curtiss-Wright продавать лицензии на свои движки в Европу. Конкретно — в Германию, вот нахрен мне надо, чтобы у немцев хорошие моторы появились раньше времени? Пусть сумрачный тевтонский гений корячится сам…

Ситуация уплывала из рук, главный пропагандист Эренбург, умевший донести мысль до рабочих, как раз уехал в Париж, и туда же Ося вызвал меня, чтобы как-то разрулить проблему с лицензиями.

Так что, когда забастовали оружейники в Овьедо и Трубиа, я плюнул и добрался до Рикардо:

— Значит, так. Бузить против чего-то легко и удобно, а вы попробуйте подойти конструктивно. Нам в любом случае нужна система охраны, хотя бы для того, чтобы избежать поджогов. Если вам не нравится предложенные мной меры, я готов выслушать ваш вариант. Очень даже может быть, что он окажется лучше. Короче, вот список требований, думайте.

А потом, когда слегка обалдевший Рикардо уткнулся в бумаги, добавил:

— Пока будете думать, производство будет стоять.

— Это локаут!!!

— Ни в коем случае. Никого не увольняют, просто фабрика закрыта до установления системы охраны. Вашей или моей, неважно.

Кроме анархистов, сильно возбудился Сурин. Его прямо до глубины души поразила идея, что можно противиться разумным правилам внутреннего распорядка. Наверное, такого отношения он набрался у прилежных чехов — помнится, за всю Вторую мировую в протекторате Богемия и Моравия ни единой забастовки не случилось.

— Они что, не умеют договариваться? — возмущался Алексей. — Какой они профсоюз? Стачка есть крайнее средство борьбы!

— Да-да, Алексей Михайлович, крайнее, крайней не бывает. Если не считать такой мелочи, как вооруженное восстание.

Оставил чешского ассимилянта поразмышлять над этим и укатил, тем временем горячие головы остынут, может, и надумают чего полезного. Уже в поезде меня догнало известие, что в Барселоне события разворачиваются по тому же сценарию. Плюнул, отбил им телеграмму с теми же условиями, пусть тоже отдохнут.

С лицензиями мы с Осей разобрались довольно быстро, предложив американским акционерам более выгодную схему — продавать непосредственно моторы, которые мы собирались производить в Барселоне. И нам заработок, и возможность слегка перекрыть краник немцам. «Слегка» потому, что они наверняка вывернутся, но затраты лишнее понесут.

А потом я нажаловался на испанцев, на то, что Асанья мне предлагал ввести на завод войска, на Рикардо и прочих. Ося слушал, слушал, подумал и сказал таинственную фразу:

— Те, кто нам мешают, те нам и помогут!

И уволок Эренбурга шушукаться в угол. О чем две умные еврейские головы секретничали, не знаю, но пару раз они поминали какого-то Жана Лебедева, после чего развили бурную деятельность — катались по городу, рассылали курьеров и агентов, но к исходу второго дня взяли меня под белы руки и потащили за собой.

— Куда?

— К человеку, который может устранить нашу проблему.

Автомобиль провез нас по всему городу, выскочил за бульвары Маршалов*, мимо Венсенского замка и одноименного леса домчал нас в пристанционные кварталы, где до войны среди «частного сектора» построили несколько многоквартирных домов для рабочих.

Бульвары Маршалов — внешняя граница собственно Парижа.

Ося постучался в квартирку под самой крышей, сказал пару слов приоткрывшей дверь женщине, и нас пропустили внутрь. Приболевший хозяин, лежавший на постели под одеялом, повернул к нам лицо со шрамами. Оська шагнул вперед и дрогнувшим голосом сказал:

— Здравствуй, батько!

Глава 15

Бросая ввысь свой аппарат послушный

Честно говоря, я не сразу въехал, почему Ося величает родителем совсем непохожего на него человека — лобастого с рубленым в обоих смыслах лицом и густой шевелюрой. Но тут склонный к сарказму Эренбург очень серьезно поздоровался:

— Добрый день, Нестор Иванович!

И тут я ка-ак понял!

Махно!

Усохни моя душенька, Махно!!!

Так-то я слышал, что он умер эмигрантом в Париже и похоронен на Пер-Лашез, но вся обстановка вокруг не очень билась с именем легендарного анархиста: простенькая железная кровать, покоцанная жизнью и восстановленная умелой рукой столяра мебель, ношеная одежда… Концы с концами тут сводили не без труда.

Из соседней комнатки выглянула девочка лет девяти, но хозяйка развернула ее обратно, а хозяин приподнялся на локте:

— Вы кто? Я вас не знаю…

Третьей части тирады я не дождался, поскольку очень быстро заговорил Эренбург:

— Илья Эренбург, журналист, вы можете справиться обо мне у Жана Лебедева, я просил его предупредить о нашем визите.

Махно перевел взгляд на Осю, тот даже вытянулся:

— Иосиф Шварц, то есть Спектор, вычислитель батареи Абрама Шнайдера! В Волновахе, Батько…

— А, помню! Знатно вы тогда добровольцев приложили! — из-за шрама на щеке ухмылка у Нестора вышла кривой и страшной. — Тебе, кажется, часы достались?

— Точно! — расцвел Ося.

Уже не такими колючими глазами Махно уставился на меня и слегка дернул подбородком вверх.

С ходу светить классовым положением я посчитал неверным:

— Джон Грандер, инженер-радиотехник.

— Жан говорил, у вас ко мне дело?

— Завод у нас, Батько! — тон у Оси получился извиняющимся. — Рабочие все в CNT состоят, никак договориться не можем…

— Буржуазия, значит, — помрачнел Нестор. — Эксплуататоры…

— Да какое там! — взвыл Ося. — Рабочие больше всех получают, при заводе школы, училище, больница, санаторий и Народный дом, обеды на заводе бесплатные!

— Что-то слишком жирно, с чего бы? — Нестор даже сел на кровати и спустил на пол худые ноги в пижамных штанах.

Ося кинул на меня отчаянный взгляд: выручай!

— С того, что мне нужны не наемники, а сотрудники.

— Джон им оружие раздает, — поддакнул Ося.

— Зачем?

— Пусть учатся им владеть. Чтобы в нужный момент не тыкаться, как слепые щенята.

— А я вам зачем?

— Не получается у меня общий язык с профсоюзом найти. А вас они выслушают.

— Это что же, мне уговаривать людей горбатиться на вас?

— А вы приезжайте, посмотрите, горбатятся они или нет. Заодно семью на море свозите, — закинул я удочку, но тут же сообразил, что денег на отдых у Махно попросту нет. — Билеты мы вам выправим, поселим в рабочем поселке, поближе к людям…

Уговаривали мы его долго и, наверное, все закончилось бы неудачей, но хитрый Эренбург обратил внимание, что Галина, жена Махно, обхватила рукой тяжелый подбородок, прикрыв рот, и горестно смотрит на наш спор.

Илья шепнул ей что-то на ухо, они вышли на малюсенькую кухню, где минут пять тихо разговаривали, а после Галина насела на Нестора:

— Вот что ты упрямишься? Леночке полезны морские купания, да и тебе санаторий не помешает! Ты когда последний раз море видел? Пять лет назад, у Беркманов?

Жена-украинка — страшное дело, она может уломать любого мужика, тем более Галина верно почувствовала шанс выбраться из топкого омута жизни в Париже.

Ося остался утрясать детали поездки, а мы с Эренбургом распрощались и вышли на улицу: он — чтобы не курить в доме, а я — чтобы малость успокоиться.

Ладно Термен или Маяковский, Франко или Триандафиллов, Франко или Асанья, но Махно! Голова кругом.

Вторым по сложности вопросом оказались документы — с текущими бумагами семью Махно дальше границы не пустили бы. Сделать паспорта на чужие имена несложно, но зачем лишний риск разоблачения? Ося и Панчо поступили иначе — официально Нестор, Галина и Елена ехали на море в Байонну, а там ждала арендованная «самим мистером Грандером» яхта. А уж пригласить на катания по морю мистер Грандер мог кого угодно, и никого не волновало, куда яхта пойдет дальше. Двадцать часов хода — и она в Хихоне, где каждый полицейский и таможенник при моем имени брал под козырек. Еще бы, порт и город в заметной степени кормились на том потоке грузов, что шел к нам в Овьедо.

На заводе буча улеглась — Рикардо, скрепя сердце, признал, что система охраны необходима, но уповал больше на сознательность и коллективную ответственность. На мои возражения, что среди коллектива может оказаться засланный казачок, вскакивал, краснел, ерошил волосы и кричал, что это невозможно. Пришлось напомнить ему множество косяков — и поддатыми на работу выходили, и сачковали, и уйти с работы могли в любой момент. Это и безо всякого злого умысла сильно тормозило работу.

В споре родилась модифицированная схема, которую довели до рабочих на собраниях профсоюза. Неизбежное ворчание довольно быстро затихло — декада простоя сказалась на семейных бюджетах, и жены (не исключено, что с помощью пустых сковородок) сумели убедить мужей, что нехрен выделываться, а надо сеньору Грандеру сказать спасибо за такие прекрасные условия работы.

Семью Махно поместили пока в приморском санатории — я подумал, что будет неплохо, если его обследует хороший врач. Ну и солнышка до конца бархатного сезона пусть ухватит, сколько может.

А сам отправился с ответным визитом к Франко. Что характерно, когда Серхио созванивался, генерал дал понять, что ждет меня одного. Технически он прав — ко мне он приезжал без дамы, ну и я должен ответить тем же, но я ведь еду к нему домой, в семью! Сто пудов они знают о моих отношениях с Габи и сто пудов они их не одобряют.

Загородный дом и небольшое поместье в Эль Кальдеро принадлежали жене, донье Марии Кармен Поло. Гектар земли, двухэтажный дом с патио, дом садовника и горничной — неплохое приданое, но в Желтогорске у многих бизнесменов владения куда больше.

Единственным приятным моментом за следующие два часа стала раздача подарков — еще в Париже я купил хорошее охотничье ружье, раритетное издание Библии чуть ли не с пометками кардинала Ришелье и кудрявую куклу.

Генерал порадовался, пятилетняя девочка благовоспитанно сделала книксен и вцепилась в игрушку, а донья Кармен удостоила меня улыбки, показав крупные лошадиные зубы. На этом ее радушие закончилось, она приказала гувернантке увести дочку и в дальнейшей беседе принимала участие только для того, чтобы подпускать шпильки в адрес новых властей, ущемивших ее мужа. Причем яд она источала от души, а не по привычке — похоже, ее ситуация с закрытием Академии обидела и озлобила больше, чем Франко.

— От них всего можно ожидать, — чуть ли не шипела донья Кармен, — дадут захолустную бригаду в Ла-Корунье, и это заслуженному офицеру!

Прикинул, что она в старости превратится в сушеную воблу, и чуть не испортил все дело, представив, как жена Франко сидит на лавочке у подъезда и честит кого «наркоманом», а кого «проституткой». Закашлялся, чтобы скрыть приступ смеха, кое-как справился и восстановил дыхание.

Что меня удивило во вроде бы аристократическом доме, так это переизбыток мещанских побрякушек — статуэток, подушечек, распятий, салфеточек и прочего, включая картины старых, но неизвестных художников. Страсть занимать «наглядным богатством» все свободные места отразилась и в обилии украшений Кармен — серьгах, ожерелье, браслете, кольцах, броши, заколке для волос… Ей-богу, будь я гостем хоть малость поофициальнее, она бы еще и диадему надела или гребень с мантильей.

На счастье, она через полчаса удалилась «заниматься ребенком», и генерал пригласил меня в кабинет. Вот тут я удивился еще раз — книг ноль, если не считать нескольких военно-теоретических или военно-практических сочинений. То есть вся библиотека генерала уместилась на двух небольших полках, да еще часть места занимали фотографии.

Одна из них запечатлела венчание генерала, где справа от жениха возвышался солидный военный, увешанный орденами и аксельбантами.

— Генерал, это ваш отец?

— Это дон Лосада, военный губернатор Овьедо, он представлял Его Величество, согласившегося быть моим посаженным отцом.

Ого! Получается, что Франко сделал не только стремительную военную карьеру, но и придворную! Камергер, сам король в посаженных отцах… Неудивительно, что отношение генерала к республике, мягко говоря, неприязненное.

— А это? — офицер на фото походил на самого Франко.

— Мой брат, Рамон. Выдающийся летчик, совершил трансатлантический перелет!

Понемногу разговор свернул на охоту и собак, генерал передал мне адреса трех человек, у которых есть собственные псарни. С породным разведением тут вообще никак — ни стандарта, ни питомников, ни заводчиков не существует. Бегают себе песики по горам, а хозяева просто отбраковывают негодных. Самая правильная селекция, как по мне — никаких срущихся недоразумений размером в полкошки, устойчивая психика, отличные рабочие качества.

Напоследок мы чинно испили кофе, я еще разок полюбовался зубами доньи Кармен и поспешно отвалил, сославшись на дела.

Самым приятным из которых была распаковка, но без съемок ролика для ю-туба.

Кран снял с железнодорожных платформ и выставил в рядок несколько здоровенных деревянных ящиков с русскими буквами. Такелажники ломиками отодрали боковины и нашим взорам предстали крылья, лапы и хвост, а также две половинки фюзеляжа, винт, двигатель и мотки расчалок.

Панчо пребывал в двояких чувствах: он дождался самолетов У-2, но барселонское управление в лице Ларри Дейла Белла наложило лапу на половину из них.

— Он заявили, что им тоже учиться надо! А где? Базы там нет, жадность одна! — жаловался он, наблюдая, как рабочие и кран ставили двигатель на поданную тележку.

— Ты лучше подумай, как их на аэродром доставить.

— А что тут думать, соберем здесь, проверим и долетим…

— А взлетку ты где возьмешь?

— Так им всего семьдесят метров надо, — Панчо рукой показал на ровный кусок территории, засеянный газоном и зарезервированный под расширение заводов.

Если самолеты вытрут траву, Габи меня убьет.

— Нет уж, давай ищи машины и вези в Йанеру.

— Ну-у-у, — заканючил Панчо.

— Баранки гну. Если что не так на взлете, тут ему сесть обратно негде, а там места навалом.

— Ладно, но ты выбей из каталонцев инструменты и запчасти, они все захапали себе!

Никогда не думал, что перспектива болтанки в маленьком самолетике над горами будет вызывать у меня такой энтузиазм — еще бы, в награду я получу располосованную ногтями спину! Главное, не показывать этот приз на пляже, да какой там пляж, когда я последний раз в море купался? Тяжела наша боярская доля…

Крепко сбитый американец с уже заметным вторым подбородком аккуратно повесил на спинку стула кожаную куртку-бомбер и закатал рукава сорочки.

— Начинайте, мистер Белл.

Дейл, на которого я свалил постройку завода в Барселоне, сегодня представлял первый проект своего «короля неба» — вот любят американцы громкие названия, хоть ты тресни!

— Итак, базовый вариант номер три, — ухватил он указку и подошел к развешанным на рамах листам ватмана, — первые два забракованы по результатам расчетов.

Изображенный в трех проекциях самолет напоминал «аэрокобру», но именно напоминал — так отразились мои хотелки и пожелания, не все из которых Белл принял. Ну да ничего, время еще есть, испытания покажут, кто прав.

Открытая кабина, неубираемое шасси с крупными обтекателями, острый нос…

— Двигатель Allison мощностью девятьсот пятьдесят лошадиных сил позволит развить у земли скорость двести трид… — он запнулся и подглядел в лежащий на столе листок. — Триста семьдесят-триста восемьдесят километров в час.

На фоне того, что сейчас летает в мире — офигенно, но маловато, чтобы бодаться с «мессерами». Нужно не менее четырехсот пятидесяти, но Allison уже запускают двигатель в тысячу с лишним лошадей.

— Практический потолок восемь тысяч, практическая дальность полторы тысячи километров.

А вот это хорошо, от Мадрида до Севильи, где в моей истории обосновался «Кондор», немного меньше четырехсот.

— Какое планируете вооружение?

— Для этого варианта три пулемета винтовочного калибра, но при расположении двигателя позади кабины пилота в передний отсек можно хоть черта лысого всунуть, — Белл давно привык, что я спокойно реагирую на неформальную лексику, но увлекался ей не слишком.

Я подошел поближе к чертежам, Дейл нервно пригладил зачесанные назад волосы. Неплохо, самолет уродцем не смотрится. С новым двигателем кабину придется обязательно закрыть фонарем, шасси сделать убираемым, и тогда можно рассчитывать на пятьсот километров в час. А если к пулеметам добавить пушку, немцам небо в овчинку покажется.

Но только если у меня будут пилоты.

Поэтому на Белла, приватизировавшего каждый второй У-2, я особо не наезжал, а инструменты и запчасти он сдал сам, разобравшись, что Панчо ничего не досталось.

Под навесами ревели моторы — их гоняли до полного исчерпания ресурса. Производители, конечно, сообщали нам расчетные моточасы, но они могли и завысить цифры, и проверять не на тех режимах, которые нужны нам.

Эпопея с американскими двигателями еще не окончилась: партнеры рассмотрели варианты производства в Испании и согласились, что это прибыльнее, но… Но завода у мистера Грандера еще нет, и что обещания закончить стройку за полгода не означают выпуск моторов через полгода.

Где-то они были правы, и я дал команду Осе скупить акции моторного отделения «Испано-Сюизы», что он и сделал в своем обычном стиле — тихо, незаметно, с трех рук… Так что когда я выложил карты на стол в Ла Сагрере, руководство «Испано-Сюизы» несколько отморозилось: у них внезапно появился новый акционер, да еще с блокирующим пакетом. И это они еще не знали, что он может превратиться в контрольный (правда, только на двигательное производство).

Проекты выпуска американских двигателей привели испанцев в восторг, на волне которого мне попытались насунуть собственность и на автомобильную часть, но я отбился тем, что уже владею автозаводом.

На аэродроме Сева сразу предупредил:

— Можно вылетать, jefe, но трясти будет сильно.

— Самолет не в порядке?

Но тут из-под фюзеляжа «белянки» выполз техник и показал нам оттопыренный большой палец.

— Прогноз скверный, jefe, от Таррагоны гроза идет. Но мы ее с севера, над горами обойдем, вот там поболтает.

По хорошему, лучше бы переждать, но дел в Овьедо не меньше, чем в Барселоне, и я, положившись на извечное русское «авось», полез в кабину.

Жаль, бизнес-джет мой совсем не джет и даже не очень бизнес — работать в условиях турбулентности можно только при наличии акробатических навыков. К тому же, самолетик маленький, тесный, но спасибо и за такой. Вот сделаем нормальные аэродромы (в Йанере уже начали бетонировать полосу), надо будет прикупить чего-нибудь посолиднее. Вон, у «Боинга» модель 80А уже со стюардессой и на восемнадцать пассажиров, есть где разгуляться.

Живо представил стюардессу в соблазнительной униформе, но вместо отвлеченных эротических фантазий в голову пришли реальные воспоминания о двух прошедших ночах, и образ стюардессы как-то померк. Очень я сомневаюсь, что в воздухе, даже в самолете на восемнадцать мест, можно исполнить то, чем занимались мы с Габи.

Строгое католическое воспитание, как оказалось, имеет не только минусы в виде нелепых предубеждений, но и плюсы — если преодолеть эти предрассудки, то наружу вырывается бешеная сексуальная энергия.

К тому же, опасение насчет слежки не оправдались — следили люди из службы Панчо, то есть даже не следили, а приглядывали и охраняли.

В этих приятных мыслях мы долетели почти до Андорры, где Сева резко взял влево, вдоль Пиренеев. Трясло не слишком, но только до поры до времени — тьма, пришедшая со Средиземного моря, настигла «белянку» на траверзе Уэски.

Сева матерился, отчаянно дергал ручку и топтал педали, пытаясь хоть как-то парировать удары ветра, а я вцепился в ручки и петли, чтобы при очередном кульбите не вылететь в большое окно.

Минут через десять я понял, что значит «выворачивает наизнанку», но тут на мое счастье или беду молния грохнула совсем рядом, самолет кинуло в сторону, а потом Сева бросил его вниз в тщетном усилии оторваться от шквала.

Растяжки и подкосы натужно скрипели, в хвосте звонко хрустнуло, Сева выдал невообразимую конструкцию с поминанием по матери всех создателей аэроплана, но это не помогло. От заднего стабилизатора с треском оторвало руль высоты, по фюзеляжу хлестнула лопнувшая расчалка.

— А-а-а, сучье вымя!!! — заорал Сева. — Не ссы, jefe, не в таких переделках бывали!

Наверное, пиринейские боги не понимали русских словесных оберегов — откуда ни возьмись надвинулась гора, поросшая лесом, самолет клюнул носом, выровнялся, клюнул еще, но в этот раз Сева не вытащил.

Деревья стремительно приближались, Сева тянул ручку, удар, треск, грохот! И я полетел вперед, через спинки кресел.

В отключке я пролежал недолго — салон не успел промокнуть, хотя сверху плотной стеной лил дождь. В стойке рамы кокпита имелась вмятина, отчего голова саднила и кружилась. Но иначе я бы вылетел наружу с непредсказуемыми последствиями, а так ощупал себя — вроде цел, только сильно болят ребра слева, где кобура.

Сева тряпичной куклой обмяк на приборной панели, а в пиренейскую идиллию с шуршанием дождя по смятому перкалю фюзеляжа вплелся острый бензиновый запах.

Матернувшись по примеру Севы, я ногой вышиб дверь и потащил в нее пилота — если, не дай бог, полыхнет горючее, лучше быть подальше.

Дотащил летчика до скального навеса, уложил на спину и проверил — дышит! Но руки-ноги точно переломаны, лицо в юшке и мелких осколках стекла, однако кровотечений серьезных нет.

В полумраке от затянувших небо черных туч я разглядел, что по сторонам от деревьев торчали крупные скалы: повезло, метров двадцать влево или вправо, и нас бы расплющило в лепешку. Рано или поздно авария должна была случиться, статистика, бессердечная ты сука — полеты на нынешних аэропланах не самое безопасное занятие.

Самолет все никак не загорался, я решил, что его можно размародерить, потер ноющий бок и выбрался под дождь. Нашел ракетницу, крупный нож и бутылку орухо, которые возил с собой опытный Сева. Сразу же вырубил шины для перевязки, потом накроил перкаль и обшивку кресел на полосы. Влил в пилота водку, срезал куртку, распорол брюки, за полчаса с ругательствами, почти наощупь, кое-как прибинтовал переломанные конечности к очищенным от веток стволикам и сел думать, что делать дальше.

Понятно, что надо вводить курс медицинской подготовки и сделать аварийный запас для самолета — еда, мачете, спички, зеркальце, ракетница, аптечка, веревка… Но это потом, а сейчас у меня есть нож, пистолет, дохрена воды с неба, которую я собрал в жестянку от бензина, совсем нет еды и понимания, где мы. Идти по незнакомым горам в такую грозу — самоубийство, поэтому я взялся за осмотр окрестностей.

Вымок как цуцик, но был вознагражден — под соседней скалой нашелся вход в сухую пещерку. Намотал тряпки на палку, вымочил в бензине, чиркнул Севиной зажигалкой и полез внутрь.

Мать моя женщина, да это целый дворец!

Причем обитаемый — люди здесь точно бывали и вовсе не в палеолите! Все стены размалеваны сажей — косые кресты из двух суковатых поперечин, множество лозунгов с восклицательными знаками, но ни одного понятного слова. Наверное, это баскский язык.

В каменном углублении нашлась скрученная и перевязанная кошма, кожаный мешочек с огнивом, кресалом и сухим трутом, жестяночка с солью и два закопченных котелка, каждый литров на пять. Осталось понять, когда сюда придут хозяева, и дождаться.

Сколько бы ни было наверху воды, она все-таки закончилась. Сплошной поток разделился на тугие струи, струи потеряли упругость и превратились в тоненькие ниточки, ниточки порвались на капли… Тучи ушли на север, небо светлело с каждой минутой, радостно заголосили птицы, я на кошме перетащил Севу в пещеру.

И все бы хорошо, но у него начался бред.

Идти за помощью — так нельзя оставить летчика, мало ли кто в горах водится, медведи те же… Тащить на себе — я сдохну, и так тело ломит. Положил Севе на лоб мокрую тряпку, вылез наружу. На дереве над самолетом сидела пичуга и молча трепала клювом свои растопыренные перья — то ли чистилась, то ли сушилась.

Срубил две крепкие жерди, выломал уцелевшие плоские подкосы крыла, привязал сверху, из полос перкаля сделал лямки — получилась неплохая волокуша. Куда идти? Воздух полон испарений, но я разглядел на самой вершине противоположной горушки часовенку, что ли… Вряд ли там есть люди, к тому же, карабкаться вверх у меня сил не хватит.

На всякий случай спустился метров на сорок вниз — точно, ручеек! И вдоль него вроде бы тропа, только не сильно хоженая. Значит, поволоку туда.

Перетянул Севу с кошмой на волокушу, собрал все, что может потребоваться и привязал ему в ногах. Накинул лямки — нет, не годится, снял плечевую кобуру и устроил на животе.

И потащил.

Шаг за шагом, шаг за шагом. Выдергивал застрявшие между камней жердины и снова тащил дальше, смахивая пот, заливавший глаза.

Может, из-за него я не сразу разглядел маленькие фигурки, бодро шагавшие на противоположном склоне.

— Э-ге-кхе-кхргм… — поперхнулся я собственным криком.

Горло перехватило так, что раздался только сдавленный сип.

А люди маршировали дальше и нас не видели — мало того, что в самолете нет НАЗа, так еще нет и оранжевых курток, хорошо заметных издалека!

Зато есть ракетница!

Я с облегчением почти уронил волокушу, неверными руками распутал вьючок — быстрее, быстрее, а то уйдут!

Вжжжжжух!

Небо прочертил красный след.

Вжжжжух!

Ушла зеленая ракета.

Есть! Заметили!

Два раза бахнул из пистолета вверх и махал руками до тех пор, пока они не развернулись и не двинулись к нам, а потом просто сел и тупо таращился на ручей.

Странные ребята: баски, а выглядят почти как наши псевдоскауты — штаны заправлены в высокие вязаные носки, рубашки, рюкзаки, пара двустволок… Только на левой стороне груди вышито красное сердце, а вместо пилоток береты. Почти у всех черные, у Иньяки, то есть Игнасио, который лучше всех говорил на испанском — красный с золотой кисточкой.

— Вы кто?

— Я Джон Грандер, это мой пилот, мы летели из Барселоны, наш самолет разбился, вон там, — я показал откуда пришел, и вся группа повернула головы в ту сторону.

— Грандер, Хуан Грандер, Овьедо?

— Да, нам нужен врач, скорее, у Севы жар и бред, и у нас мало воды.

Игнасио угукнул, сделал знак рукой, и один из басков скинул с плеча небольшой бурдючок. Когда Сева напился (если это можно так назвать), бурдючок передали мне, я хлебнул…

И чуть не выплюнул от неожиданности — вместо воды там было вино!

Хорошее, между прочим, с привкусом кожи, легкое и терпкое.

Волокушу баски превратили в носилки, я подтянул ослабевшие шины Севы и пошел, опираясь на еще одну жердину, под болтовню Игнасио:

— Мой брат в Овьедо работает, звал к себе.

— Что же не поехал?

— Не хочу, там слишком много красных.

— Так у тебя сердце, — я показал на вышивку, — тоже красное. И берет.

— Это кровь Христова! — нахмурился Игнасио.

— Не сердись, скажи, когда мы до города дойдем?

— Через час будем в Олагуэ, там полицейский пост, телефон.

— Отлично! А большой город есть рядом?

— Памплона, километров двадцать. Повезло вам, что упали здесь, а не в Андорре, там горы круче, разбились бы насмерть. И вообще дикая глушь.

Андорра! Ее ведь чуть не прибрал к рукам какой-то русский авантюрист! Это же буквально как в анекдоте «купить один метр государственной границы»…

Глава 16

Ликвидация последствий

Короновали меня царем Андорры в горах, под старым дубом, как того требовала древняя традиция. Покрывали меня горностаевой пеленою, черпали мне синее вино, сыпали мне жемчуг под ноги. Нахлобучили тяжеленную корону, в руки всунули золотые скипетр и державу.

Дядька в фиолетовом тягуче гнусавил на латыни, уткнувшись в библию, расфуфыренные советники водили меня среди скал, а я поминутно выдергивал застревавшую между камней мантию, но не обращал внимания, это же старинный красивый обычай.

В почетном карауле стояли баски Игнасио, все в красных беретах и с пистолет-пулеметами Фольмера — чисто дивизия Дзержинского. Одно непонятно, почему в меховых сапогах?

Фиолетовый подвел меня к Габриэле, скороговоркой пробормотал формулу обручения Андорры с монархом и попытался соединить наши руки на кувшине с вином.

Но Габи, глядя как Троцкий на буржуазию, кувшин забрала, развернулась и пошла в синюю горную даль…

Ту-то я и проснулся в недоумении.

В палате госпиталя в Памплоне, слава богу.

До города я продержался из последних сил — ужасно ныла грудь слева, но успел посмотреть, как Севу обкалывают чем-то полезным, а потом сел на креслице у стены и вырубился.

А сейчас на ребрах компресс, на башке шишка, во рту сушняк, будто наждаком обклеено.

— Сестра! Сестра! — вякнул слабенько, но дверь в палату открылась мгновенно.

Явилась пожилая женщина в белой косынке, следом узколицый и горбоносый врач, до одури похожий на грузинского актера с непроизносимой, как баскское слово, фамилией.

Но приятнее всего — за ними втиснулся Панчо:

— Ну слава богу! Я уже третий час тут сижу, жду!

— А если бы я и дальше спал?

— Ну, подождал бы еще…

— Пациент, помолчите, — сверкнул глазами врач и стал еще больше похож на абрека Дату Туташхиа.

Да они тут все на грузин смахивают страшное дело как, даже теория есть, что Иверия-Иберия не просто так называются.

— Доктор, что со мной?

— Ушиб внутренних органов и чрезмерная нагрузка. Вам нужно недельку-другую полежать, лучше всего под наблюдением врача.

— Сотрясения нет? — я пощупал ноющую гематому на лбу.

— Мозга нет, чему сотрясаться? — вполголоса гыгыкнул Панчо, но заткнулся после недовольного взгляда врача.

— А Сева? То есть сеньор Марченко?

— Хуже, гораздо хуже.

Блин, ну что он тянет?

— Перелом левой голени, обоих плеч со смещением и трех ребер без смещения. К счастью, ни одного открытого. Мы собрали ему руки-ноги, если срастутся правильно, то все в порядке, танцевать сможет.

— А если нет?

— Придется ломать и сращивать снова.

Б-р-р…

Панчо и доктор ушли договариваться о транспортировке в Овьедо, а я опять задремал, но вскоре меня разбудил Игнасио.

В накинутом белом халате и с беретом, который он непрестанно мял и крутил в руках.

— Как вы, сеньор Грандер?

— Спасибо, Игнасио, гораздо лучше! Очень вовремя вы нас довезли. Я могу вас чем-то отблагодарить?

Он отказался — христианский долг, наша награда на небесах и все такое, но осторожно поинтересовался, что делать с самолетом.

Вытаскивать «белянку» — это целую экспедицию снаряжать, к тому же неясно, насколько она пострадала и возможно ли восстановление. Разве что двигатель? Но он как раз принял первый удар, овчинка выделки не стоит.

— Забирайте с него все, что нужно, я его вывозить не буду!

— И мотор? — осторожно переспросил Игнасио.

— Да, мотор тоже. Все забирайте, — сделал я широкий жест, но тут же опомнился: — Ну, только если личные вещи найдете.

— Мы передадим, если что! — заверил Игнасио. — А из двигателя локомобиль сделаем!

— Он прожорливый…

— Ничего, у нас есть механик, он наладит!

Санитарный фургон выехал из ворот университетской клиники и провез нас через центр Памплоны. Мы успели полюбоваться на мощную бастионную цитадель, смешные трамвайчики и Гранд-Отель на площади Святого Франциска. Вполне приличный город, я думал, будет хуже — видимо, пока остальная Европа резала и душила друг друга в Первой мировой, тут пустили деньги на строительство. Подшаманить некоторые здания, конечно, не помешало бы, но с политическим кавардаком последних лет не до косметики.

— Жаль, не сезон для энсьерро, — заметил Панчо, когда мы проезжали монументальную арену Plaza de Toros.

— Тебе лишь бы пожрать, — подколол я друга.

— Энсьерро не едят, а бегают, — наставительно заметил Панчо. — От быков.

Блин, это же знаменитая наваррская «антикоррида», когда стадо тупорогих удирает от стада полорогих. Кончается все обычно травмами, а порой жертвами — лет пять назад вообще дюжину человек похоронили. Отличное развлечение, ей-богу.

Доктор из нашей больницы в Овьедо сумел убедить Панчо, что везти травмированных по горным дорогам на автомобиле — так себе идея, и встретил нас на станции, где ждал мой поезд, временно переоборудованный в санитарный — с врачом, медсестрой, аптекой и даже кислородной подушкой.

А раз доктор сказал лежать, то кто я такой, чтобы спорить? Устроился в салоне, то есть в палате и спросил наблюдавшего за моими телодвижениями Панчо:

— Что на заводе?

— Поначалу не поверили, потом запаниковали.

— С чего это?

— Вдруг помрешь, а без тебя все прахом пойдет, и никто больше не будет с ними нянькаться.

— Не дождетесь. Еще что?

— Еще поймали трех поджигателей в засаду, допросили…

— Не вместе?

— Обижаешь, как Лавров учил. Все трое показали на Абехоро.

Я даже привстал на кровати.

— Ты не дергайся, лежи спокойно. Акцию готовим, тебя ждали, вот теперь не знаю…

— Решим.

— Jefe… — тихо донеслось со второй кровати, где лежал загипсованный Сева. — Jefe… Куда… нас везут?

— Домой, в Овьедо, лечиться.

— А я летать… буду?

— Это у докторов спроси.

— Я, — Сева сморщился и застонал, но договорил, — без самолетов… не смогу…

— Ничего, на земле инструктора тоже нужны.

Под уютный стук колес я понемногу задремал, но сновидений с венчанием на царство не увидел. Вечером проснулся и понял, что хочу есть. Скорее даже жрать — но злой доктор разрешил только протертую фигню, как Севе.

— Jefe, по гроб жизни!

— Чего это?

— Вы меня из самолета вытащили и до людей доволокли!

— Не я, баски.

— Мне Панчо рассказал! Я вам жизнью обязан!

— Ешь давай, не разговаривай.

Сам-то он есть не мог, но медсестра уловила мою интонацию и ловко всунула в Севин рот ложку.

Встречали в Овьедо без малого с оркестром — когда поезд встал в конце заводской ветки, к нему ринулась делегация человек в пятьдесят рабочих. Но первым успел Сурин, с тревогой глядя мне в глаза — все ли хорошо, не будет ли изменений в бизнесе?

Успокаивал, пожимал руки, говорил, что все в порядке, хлопал по плечам и улыбался, улыбался, улыбался — пока не разглядел стоявшую позади Габи. Липкий страх накрыл меня — так быстро попасть в Овьедо она могла только на самолете! А если бы она тоже…

Она стояла с независимым видом, уже в конце подошла со словами поддержки и только у меня дома, когда я прогнал всех, дала волю чувствам.

Тугая пружина, державшая ее, лопнула, Габи без сил опустилась на диван и разрыдалась. Сразу позабыл про все мои болячки и долго обнимал, гладя по голове и спине. Успокоилась она только после того, как я догадался спросить о делах в школе. Слезы прекратились и быстро высохли, а сеньора Уберно, все более воодушевляясь, изливала на меня подробности процесса внедрения новейших педагогических методик.

Она там все обучение перевернула, аргументируя неоспоримым принципом «Взрослые — не дети». Ребенка ведь учить проще, он любопытен по определению, открыт всему новому, а над взрослым довлеет опыт и суровые жизненные обстоятельства. Вот она и реорганизовала все, начиная от набора групп с разным уровнем образования до создания новых заданий с ориентацией на работу завода. То есть вместо «В жаркий день шесть косцов выпили бочонок вина за восемь часов» теперь «Столярный цех на шести станках выделывает двадцать нервюр за смену». Вся работа в учебных мастерских сопровождается подобными задачами — определить количество материала, составить заявку с обоснованием и так далее. Мало того, она, наглядевшись на мои мозговые штурмы, устраивала нечто похожее для учеников. Вот как они там друг друга не поубивали на дискуссии по испанской истории XIX века, не понимаю. Или CNT сподобилось подсунуть мне идейно-однородный контингент?

А еще она дорвалась до учебных приборов, и школы обзавелись электрофорами, эпидиаскопами, моделями ДВС, комплектами химической посуды, реактивами, демонстрационными электромашинами и еще черт знает чем. А ее «головная» школа еще и фотолабораторией. Во всяком случае, я теперь понимал, зачем наш киноман Панчо воткнул в список оборудования для школ аж двадцать кинопроекторов. Вопрос только, где брать учебные фильмы в достаточных количествах — я что-то сомневаюсь, что их снимают в Испании. Но можно обойтись и американскими с переводом, да в конце концов, можно просто крутить кино!

Добавить к этому практику обучения наиболее успевающими старшими младших, и можно начинать бояться — где, блин, эта девчонка двадцати двух лет всего этого набралась? Вряд ли в учительской семинарии… Хотя кое-что ей могли подсказать инженеры, особенно молодые — ни секунды не верю, что у нее в Барселоне не образовалось кружка поклонников.

В качестве бонуса, после того, как Габи помянула логарифмические линейки, угольники и транспортиры, я вспомнил офицерскую линейку — статусная вещь для школьника моего поколения и незаменимая для штабиста. Надо будет отписать Триандафиллову, он же замнач Штаба РККА, ему и карты в руки — разработать да запустить в производство недолго, а целлулоид в СССР наверняка есть.

Когда Габи немножко выдохлась, я поцеловал ее в висок:

— А на кого ты оставила школу?

Она хихикнула и поудобнее устроилась у меня в руках:

— Как говорил один мой знакомый миллионер, у хорошего руководителя должны быть хорошие заместители.

И даже ответила на поцелуй, но только я попытался заняться ей более предметно, как Габи вывернулась, вскочила и, уже убегая, в дверях послала мне воздушный:

— Доктор сказал, что тебе нужны две недели покоя!

Вот так, я умираю на этой работе по сто раз на дню, я делаю Испанскую республику, и мне вот такое вот спасибо! А как же позитивные эмоции?

Впрочем, мне все равно надо собираться в санаторий, а позитив обеспечил Панчо. Он закинул мой чемодан в багажник и открыл дверцу авто:

— Поехали, порадую.

Несколько на отшибе от домиков, где жили его сотрудники, на рамы из бруса натянули сетку вроде рабицы, частично перекрыли шифером, сделали помосты и будки. Внутри большого вольера расположился десяток взрослых собак, а в малом кувыркалось столько же щенков разного возраста.

Ну вот, теперь у меня есть псарня, совсем как у настоящего барина, не хватает только шелкового халата, фески и трубки с чубуком в метр.

Большие псы, похожие на менее лохматых кавказцев или на вислоухих алабаев, отреагировали на меня довольно индифферентно. Подошли, понюхали, парочка коснулась руки мокрыми носами, дежурно вильнули хвостами и разошлись по своим делам.

— Слушай, а они не больные?

— С чего ты взял, Джонни?

— Ну, у всех под шеей зоб висит…

— Это называется «подвес», особенность породы, — объяснил нахватавшийся собаководческих знаний Панчо.

В отличие от взрослых для щенков мы стали главной радостью если не в жизни, то за сегодняшний день точно — они набежали всей сворой, повизгивая, гавкая, и устроили кутерьму, пытаясь добраться до нас. Они поскуливали, молотили хвостами по бокам, скакали, отчего их уши смешно мотались по воздуху. Мелкие даже ухитрились свалить Панчо, напрыгнув всей кучей, и теперь он возился на земле, с хохотом разгребая шерстяную ораву, где каждый норовил лизнуть его в нос.

Один только щен, темный, но с белой грудью и белой же полоской через весь лоб до носа, величественно сидел поодаль, свысока поглядывая на возню у наших ног. А когда все прочие занялись Панчо, встал, спокойно подошел ко мне и сел у правой ноги. Я наклонился потрепать его по лобастой башке, он задрал морду и поглядел на меня с выражением «Мы же солидные парни, мы же не будем устраивать глупую возню?»

Но тут уж я взялся за него всерьез — завалил на спину, чесал пузо, тормошил уши, тряс голову и вообще прошелся по всей шкуре. Это сукин сын перенес все с достоинством, словно признавая мое право трепать, а под конец просто уткнул приятный влажный нос в мою ладонь.

И все сразу стало понятно — это моя собака, надо только имя придумать. Хотел было назвать «Франко» — ну, вроде как у нас в Сибири кобелей называли «Колчаками», но для такого степенного малого это унизительно, надо что-то соответствующее характеру.

Панчо, наконец, выбрался из кучи-малы и поднялся, отряхивая брюки. Вся свора вилась у его ног, но он оценил моего:

— Ну прямо император! Цезарь!

О, отличное имя! С буквами «а» и «р», что хорошо для клички, и на испанском звучит почти так же, только мягче — Сесар.

— Он самый. И он мой.

— Понял, распоряжусь, чтобы не замылили.

— Как они вообще?

— Понемногу привыкают к ребятам, я троих с опытом нашел, приставил.

— Смотри, чтобы с земли не жрали, этот гаденыш Абехоро может попытаться отравить.

Панчо угукнул, а уже в машине, где не было лишних ушей, довел до меня план курощения. Все в стиле Зорро, с масками и таинственность. Непонятное же пугает больше? Вот и напугаем.

Он расспросил меня о басках, но на просьбу им помочь скривился:

— Это же рекете, карлисты*!

— Кто?

— Монархисты, упертые. Ты же за республику собираешься драться, а они точно будут против.

Карлисты — монархическая партия, признающая права на испанский престол только за потомками Дона Карлоса Старшего.

Появились они во время династических войн прошлого века как боевые подразделения, потом выродились в подобие скаутов (вплоть до того, что низовая ячейка, как и у моих недопионеров называлась «патруль»), потом почти сдохли и рассеялись, а сейчас некая внешняя сила их реформирует и консолидирует. Вводят форму, дисциплину, ритуалы, вооружают потихоньку.

Баски и так не сильно любят центральную власть, население там крестьянское, не слишком продвинутое в политике, не чета Астурии и Каталонии — эдак Наварра превратится в Вандею. Блин, как бы этих рекете нейтрализовать?

Панчо обещал прояснить ситуацию, а я навесил ему еще одну задачу, заслать пару-тройку наблюдателей в Андорру. Он угукнул и до конца дороги вытрясал из меня соображения по НАЗ-у и по медицинской подготовке.

Пропетляв от Хихона минут десять по кривым дорогам, Панчо остановил машину над морем, и я оценил место для санатория: кругом вдающиеся в море скалы, а тут на тебе — метров пятьдесят песочка! И над этим пляжиком нависал дугой большой и вполне современный дом, построенный тремя уступами. Поликлиника, что ли — уж больно запашок характерный.

— Сеньор Грандер, большая честь для нас, — с достоинством встретил нас Энрике Эстаньо, хозяин санатория.

Судя по седым волосам и торчащему из нагрудного кармана деревянному стетоскопу — доктор старой школы. Ну, мне-то всего лишь отлежаться надо, лечения вроде не предполагается.

— Мы подготовили для вас комнаты рядом с вашими гостями.

— Телефон? — спросил Панчо.

— Все сделано, отдельный номер для сеньора Грандера.

— Отлично, спасибо!

— А что за гости? — уточнил я.

— Сеньор Магно и его семья.

Примерно секунда мне потребовлась, чтобы сообразить, что фамилия Махно записана в его документах на французский лад и потому на испанском читается именно так.

Нестора Ивановича я увидел буквально через полчаса и поразился, насколько лучше он выглядит по сравнению с Парижем. Даже месяца не прошло, а на щеках заиграл слабый, но румянец, впалые щеки слегка округлились, да и в целом повеселел. Может, оттого, что радовались его женщины — Галина вообще расцвела и даже немножко загорела, а уж Лена вообще упивалась морем, хоть и скучала по оставшимся во Франции подружкам.

Заскучал и я — ну невозможно все время лежать и ничего не делать! Отзвонился в Овьедо, затребовал свои паяльники и вольтметры-амперметры с прочим инструментом радиолюбителя. Пока ждал, ковырялся со схемкой портативного радиоприемника в двух видах: приличный для коммерческого варианта, неприличный для себя. Первый в каждый дом и каждую семью, второй — как половину военной рации, но с общей элементной базой.

Тут как раз и Термен приехал, мы с ним очень продуктивно поработали, в том числе и над радарным проектом. Лев прикинул, что нам потребуется решетчатая антенна большой площади, для которой нужны две башни или стойки.

— Парашютные вышки подойдут? Отлично, стройте в Йанере, пусть все думают, что это для парашютистов.

За Терменом появился Фольмер и первым делом поставил на стол тяжелый кожаный портфель, внутри звякнул металл.

— Это то, что я думаю, Генрих?

— Да, герр Грандер, — оружейник выудил несколько пахнущих смазкой железок и разложил передо мной.

А потом очень быстро собрал из них нечто, весьма похоже на мои наброски, в свою очередь похожие на чешский Sa.25. Разве что магазин короче раза в два.

— Проблема с пружинами, — отреагировал Фольмер на немой вопрос. — Если увеличить емкость на десять патронов, как мы хотели, начинаются перекосы.

Взял в руки, вскинул — неплохо! Сложил плечевой упор — о как, он стал передней рукояткой. Причем Фольмер сделал это без моих подсказок!

— Это первый образец, будем дорабатывать. Кожух на стволе точно не нужен, бакелитового цевья достаточно.

— Стреляли?

— Да, вполне удовлетворительно.

Махно поначалу относился ко мне настороженно, я тоже не форсировал общение. И вовсе не потому, что «миллионер и нищий», тут другая градация: он-то вписал свое имя в историю, а я в этом смысле пока что никто и звать никак.

Но его несколько раз свозили в Овьедо, показать завод, поселок и весь соцкультбыт. Для Нестора Ивановича это стало буквально шоком. Однако, старые представления так быстро не улетучивались, и за одним из обедов Махно назвал меня «эксплуататором».

— Да почему же?

— Потому, мистер Грандер, что вы присваиваете прибавочную стоимость!

— Называйте меня Джон или Джонни, пожалуйста, без «мистеров», «господ» или «месье», — отложил я приборы. — Присваиваю. А придумайте, как еще можно потратить ее на рабочих?

Честно говоря, я почти ничем не рисковал: для XXI века ничего особенного, но по нынешним временам это выглядит раем на земле. Ну что может предложить человек, еще не видевший «общества потребления»? Два айфона каждый год? Так их еще нет. Поездки в Таиланд и Анталию? Так курорты Испании ничуть не хуже и в этом же санатории отдыхало и лечилось еще несколько человек с моего завода.

— Да, у вас почти коммунизм… Особенно по сравнению с тем, что я видел в Париже. Я же там много где поработал, и столяром, и плотником, повидал… Дорогущий отель, только для буржуазии, а в подсобных помещениях грязь вопиющая. Хлебницу позвали починить, открыл, а оттуда тараканы лавой! И все потому, что хозяину жалко денег! Всех заставляют работать без остановки, а платят самые жалкие гроши…

— Ну вот, а я еще хочу привлечь рабочих к управлению если не производством, то клубами и всем прочим.

Я думал, что доктор Эстанья постарается удержать меня в санатории как можно дольше, но нет — когда я вдоволь належался, он заявил, что мне можно возвращаться к полноценной работе.

Мало того, он сам предложил перевести Махно в другой санаторий:

— Купальный сезон закончен, сеньор Грандер. Но главное не в этом, — он замялся и потеребил головку стетоскопа, — главное в том, что я подозреваю у сеньора Махно туберкулез.

— Вы можете что-либо сделать?

— В наших силах только разнообразить питание, а вот горный воздух мог бы помочь.

Он же порекомендовал мне нескольких коллег, имеющих подходящие условия. Но на предложение продать санаторий (все равно большинство клиентов приходят от меня) отказался наотрез:

— Я построил его в память о моей покойной жене, это мое дело до конца жизни, я просто не смогу работать тут по найму.

— А постоянный договор на обслуживание завода вас устроит?

— Почему бы нет…

По возвращении в Овьедо Сурин, инженеры, Панчо, Термен и Фольмер в один голос доложили, что после аварии самолета среди рабочих заметно поменялось отношение и ко мне, и к заводу. Что-то вроде повышенных социалистических обязательств, так, кажется, это называлось — люди стали ответственней и лучше соблюдали требования технологов.

За одним исключением — Кристи.

В его стеклянную выгородку я пришел с контрактом, предварительно выгнав всех из КБ на крышу, покурить и отдохнуть.

И наорал на чертова упрямца так, что его чуть не сдуло. Сидит, понимаешь, удовлетворяет свое любопытство за мой счет, а выхлопа ноль! Где обещанный танк с доработками? Все сроки давно прошли!

Кристи попробовал тоже повысить голос, но, блин, кто в доме хозяин? Слегка осатаневший от его снобизма, я рявкнул последний раз:

— Вы уволены!

— А неустойка? — чуть не завизжал Кристи.

— И неустойка, и пинок под задницу, чтоб освободил служебную квартиру в двадцать четыре часа! — мстительно добавил я.

Вернувшиеся с крыши инженеры с недоумением, переходящим в удовлетворение, пронаблюдали, как Кристи сгребает все свое барахло в картонную коробку и гордо шествует на выход.

Я покинул стеклянный офис, пригладил волосы и хотел было выдать мотивирующую речь, но вдруг заметил на одном из кульманов крупный чертеж — букву А вписанную в букву О*.

— Это что еще за… — заревел я, еще не остыв от перепалки с Кристи.

Обвинить инженеров в анархизме мне не дал Сурин, удивленный моей реакцией:

— Эмблема для машины, а может быть, и завода.

— С чего вдруг???

— По названию модели «Атлантико», первая и последняя буквы.

Блин, а точно!

Ⓐ — самый известный символ анархизма.

Ну пусть будет, в конце концов, все случайности не случайны, да и членам CNT наверняка понравится. Не говоря уж о том, что это прекрасный тактический знак.

Все понемногу вошло в обычную рабочую колею, Габи уехала обратно в Барселону, после выпинывания Кристи на мороз дисциплина повысилась и в КБ, так что под Рождество мне показали рабочую модель трактора.

Ведь что такое трактор? По сути, танк без брони, стенд для отработки узлов трансмиссии, движителя и прочего. А уж сделать броневой вариант и навесить башню недолго, тем более, что в Хихон пришел первый груз орудийных 45-мм стволов с заводов Шнайдера.

И почти сразу — первые «эрликоны» из Швейцарии. Все это великолепие пока убрали подальше на склады и вернулись к обычным делам: запуску конвейера, рекламе автомобиля, возведению последних цехов, превращению строителей в металлистов и сборщиков.

О том, что мы начали накопление артиллерии, газеты, разумеется, не написали, а вот вокруг нашего трактора с подачи Эренбурга устроили целые пляски — Илья даже из Парижа вызвал знакомых журналистов.

Все улеглось и успокоилось, даже Сева стал ходить и летать, пока пассажиром на У-2. В один из моментов, когда не требовалось бежать и гасить очередной кризис, я сидел у себя в кабинете и лениво размышлял над заметкой в газете — «повстанческая армия генерала Аугусто Сандино отбила наступление правительственных войск и экспедиционного корпуса США в районе Сарагуаска и расширила зону действия на департаменты Леон и Чинандега». Вот кому не помешали бы мои изделия. И рабочие дружины там можно поднатаскать — а что, проблемы похожие, язык тот же, даже знамя черно-красное, как у CNT…

Размышления мои прервал Панчо, вломившийся без стука, а следом несколько его охранников, что характерно — с оружием наизготовку. На мой взгляд Пачо ответил жестом, махнув рукой в сторону окна. Я встал: к управлению со всех сторон валили рабочие, и тоже с оружием.

Блин, хорошо же сидели…

Глава 17

Мы анархисты, народ веселый

Ребята Панчо закрыли и даже завалили дверь внизу, но какой смысл, если управление, как и все остальные здания, построены с лентами широких и высоких окон на каждом этаже — мы же не планировали их оборонять.

И никак не предполагали, что волнения, полыхавшие по всей стране, доберутся до нас. Началось с отделения церкви от государства, затем в декабре Кортесы ратифицировали конституцию, но усилили полномочия МВД. И понеслось: Сарагоса, Эстремадура, Кастилия, Арагон, Валенсия — столкновения с Гражданской гвардией*, по всей стране два десятка убитых, полста раненых.

Гражданская гвардия(Guardia Civil) — жандармерия, действовала в основном в сельской местности.

А в конце января восстали шахтеры Каталонии.

Местный граф, по совместительству владелец калийных шахт, установил без малого лагерный режим: загнал рабочих в закрытые городки и платил им вместо денег купонами, которые принимали только в лавке компании. Ну и до кучи забил на технику безопасности, запретил профсоюзы и собрания, а когда недовольные все-таки вякнули, привлек Гражданскую гвардию для арестов и зачистки района шахт от левой прессы.

Ну а поскольку долина Льобрегат, где все происходило, совсем рядом с кишевшей анархистами Барселоной, то агитаторы нашлись немедленно. Да еще и контраст с условиями на моих фабриках в Оспитальет разительный, так что полыхнуло — мама не горюй!

Стихийно, без уведомления CNT, началась стачка и захваты фабричных контор, церквей и муниципалитетов. По счастью, без насилия, разве что при разоружении жандармов помяли им пару смешных лаковых треуголок и напинали подвернувшимся некстати «соматенам», своего рода сельским дружинникам.

Возник революционный комитет, объявил либертарный коммунизм с уничтожением частной собственности и… разошелся. Так что срочно стянутые из Льейды, Уэски, Хироны и Сарагосы войска уже через неделю после начала бучи восстановили первобытное состояние. Но только внешне, тут как дым в трубу, дрова в исходное — волна покатилась, в Арагоне сгоряча объявили «советскую республику» (но тоже ненадолго), по стране забастовали в поддержку.

Видать, и в Астурии…

Но если в Каталонии, Арагоне и даже в Хихоне (где рабочие захватили несколько фабрик) было с чего возбухать, то нас-то за что? За лучшие в стране условия труда? Понятно, что безработица сильно портит людям жизнь, что крестьяне воют от безземелья, но, блин, купить всю Испанию даже у меня денег не хватит.

— Панчо, что там?

— Точно не знаю, — буркнул взъерошенный друг, — вчера, говорят, эмиссары CNT из Барселоны приехали.

Анархисты, значит, народ веселый. В последнее время они здорово поднялись на волне радикализма, того гляди численность CNT семизначными цифрами писать будут, при том что населения всего двадцать три миллиона.

— Чего хотят?

— Да черт их поймет! — в сердцах чуть не сплюнул Панчо.

— А где Махно? В Хихоне?

— В Реторно, его же месяц как в горный санаторий перевели.

— Дежурная машина там есть? Отлично, звони, попроси его срочно приехать. И запускай делегатов, пусть изложат требования. Только не быстро, тяни время!

Митинг под окнами постепенно разрастался — на такую движуху сошлись со всех цехов, побросав работу. Не помогла и система допуска, охраны-то нет, вся в управлении в осаде.

Головы в толпе разом повернулись ко входу — наверное, вышел парламентер. Оратор, успевший влезть на садовую скамейку, прервал речь, спрыгнул и двинулся навстречу, раздвигая людей. За ним в кильватере шли Рикардо и еще несколько активистов.

— Не желают подниматься, — доложил Панчо по результатам переговоров. — Надо, говорят, чтобы все слышали. Требуют, чтобы ты спустился.

Блин, вот только разговоров с толпой и не хватает, уж точно не мое. Маяковского бы сюда, агитатора, горлана-главаря — он бы справился.

Минут за пятнадцать высокие договаривающиеся стороны утвердили формат встречи, на слегка нагретый зимним солнцем асфальтовый пятачок перед входом вынесли несколько стульев. Напротив нас с Панчо уселись оратор, Рикардо и Хавьер.

И начался цирк.

Оратор, приятный человек лет тридцати пяти, риторикой владел, в отличие от большинства рабочих. Еще его выделяла одежда — не зеленый комбинезон и куртка, а черное пальто поверх неплохого костюма-тройки с галстуком. За него были улыбка, живые глаза и крупные пролетарские руки, против — синеватая небритость. Причем я уверен, что с утра он точно скоблил щеки, такой южный тип, у которых щетина отрастает с невероятной скоростью. Как у Гиви, с которым я в армии служил — он как с утра ни старался, а в обед ловил наряды.

Поздоровкались, небритый представился — Хосе, и начал задвигать, как нужно устроить вместо завода коммуну. По мне хоть горшком назови, только в печь не сажай. Основная беда «революции», как и многих прожектов, заключалась в сочетании богатого набора благих пожеланий с нелепыми методами их воплощения. А то и полным отсутствием методов.

Предполагалось, что чрезвычайно сознательные трудящиеся не нуждаются в какой-либо организации, что либертарный коммунизм организуется сам собой, стоит его только провозгласить и убрать осточертевших полицейских, военных и жандармов. Немедля процветут коммуны и начнется благостный товарообмен без денег.

Хотя тут авторы прожекта все-таки подстелили соломки и предполагали заменить деньги некими vale de trabajo, то есть трудовыми ваучерами. Всей разницы с купонами, которыми платили шахтерам в Каталонии — здесь их выдавала не горнодобывающая компания, а революционный комитет. И почему-то считалось, что ваучеры не станут циркулировать, что люди не будут передавать их друг другу. С грехом пополам можно было согласиться, что ваучеры, на которые нельзя купить средства производства, не станут капиталом, но тогда непонятно, как Хосе и компания собирались развивать производство?

Как проклятый буржуин и злодей-эксплуататор я с ходу выдал несколько способов зафакапить систему, и это со мной еще Оси не было, он бы таких вариантов накидал десяток. Причем таких, для которых злая воля не нужна в принципе, достаточно безалаберности, которой у испанцев хватает.

Хосе краснел, решительно тер щетину и придумывал способы борьбы с факапами прямо на ходу, на глазах изумленной публики в моем лице. То есть никакой системы, кроме самой идеи, у него не было. Когда проект дошел до создания вооруженных групп «сознательных трудящихся», которые принудят всех к исполнению предписаний ревкома и приему ваучеров, я остановил Хосе жестом ладони:

— Не говоря о том, что вы только что предложили создать полицию, да-да, не спорьте, самую настоящую «классово правильную» полицию, при вашей системе резко упадет достаток.

Он хотел что-то возразить, но я продолжил:

— Не потому, что ваша система плоха, а потому, что она новая. Новое каждый раз требует притирки, наладки, мелких и крупных изменений, на что уходят силы и ресурсы. Вашу систему никто никогда не применял на долгий срок, у вас нет опыта ее внедрения, у вас нет специалистов, знающих, как ее внедрять, поэтому меньше чем за полгода вы не справитесь.

Стоявшие плотной стеной вокруг рабочие зашумели.

— Рикардо, Хавьер, сколько сейчас зарплата на фабрике?

— Средняя около двадцати песет, — тут же ответил активист, а Хавьер кивнул.

— Сколько говядины вы можете купить на двадцать песет?

— Килограмма… — пошевелил губами Хавьер, — четыре… да, четыре.

— Ну вот, а теперь представьте, что на полгода вдвое меньше. И это если вы заставите лавочников принимать ваучеры.

— Мы будем обменивать напрямую у крестьян! — пресек брожения Хосе.

— А крестьянам ваши ваучеры зачем? Трактора покупать?

В задних рядах послышались смешки.

— Коммуны на селе… — начал Хосе.

Но я перебил:

— Кто даст им землю? Все закончится, как закончилось в Эстремадуре, Валенсии и Андалусии. Войска, разгон коммун, возвращение хозяев.

Хосе сжал кулаки и, похоже, был готов арестовать меня или сделать какую еще глупость, но с тихим шелестом шин в сторонке от нашего сборища остановился автомобиль, из которого вышел Махно.

Я все время поражался, насколько он далек от своего киношного образа — обычный работяга из пригородов Парижа, в костюме, пальто и шляпе. А что шрамы на лице — так после Мировой войны у многих так.

Я помахал ему рукой и пригласил в наш круг.

— Нестор Иванович, расскажите товарищам, как вы обходились без денег, какие проблемы были!

Хосе вытаращил глаза и почти раскрыл рот.

— Говорите на испанском! — решительно потребовал Рикардо. — Мы не понимаем вашего языка!

— Это же товарищ Махно! — перехваченным горлом просипел Хосе. — Он не знает испанского…

— Махно???

— Бонжур, камерад Бонавентура! — Нестор протянул Хосе ладонь.

За следующие пять минут руку Махно чуть не оторвали — каждый посчитал своим долгом тряхнуть ее и высказать свое восхищение. Про Махно тут знали, и при встрече с легендарным анархистом горячие испанцы не смогли сдержать восторгов. А Хосе, то есть Буэнавентура, оказался давним знакомым Махно — несколько лет назад они встречались в Париже.

Пока стороны братались, испортилась погода — холодный ветер нагнал туч, солнце ушло, закапал дождь. Превращения его в снег я ждать не стал и предложил перенести общение в столовую. Под это дело люди Панчо и примкнувшие к ним активисты отсекли лишних и дальше мы говорили в тесном кругу, человек на десять, не больше.

— Понимаете, Хосе, когда вы создаете ревкомы в деревне или на шахтах, там возможно улучшение, а здесь вы только сделаете хуже и оттолкнете людей.

— Мы опираемся на сознательных рабочих!

— Вы же материалист? Значит, вы понимаете, что даже самым сознательным рабочим нужно что-то есть, причем каждый день. И чем меньше человек ест, тем меньше его сознательность.

— Можно немного потерпеть ради светлого будущего.

Понемножку в разговоре прорезался конструктив, чему немало помог Махно. Ему переводили на французский Хосе, а на русский или я, или Панчо (ну, сколько мог), так что Нестор слушал очень внимательно.

А потом начал говорить.

И с каждой фразой обычный горожанин растворялся и проступал революционный лидер-легенда. Он рубил воздух рукой, вскидывал ладонь, жестикулировал, и не знавшие ни слова по-русски испанцы завороженно его слушали и, кажется, понимали без запаздывающего перевода.

— Для коллективных действий нужна сильная организация, — втолковывал Махно. — Иначе трудящиеся бьют не кулаком, а растопыренными пальцами, а государство эксплуататоров может легко подавить такие выступления.

— Если бы у нас было достаточно оружия…

— То вас бы подавили чуть позже, — оборвал я мечту, — просто потому, что вы не умеете им пользоваться.

— Мы умеем стрелять! — вспылил Хосе.

— Не все.

— Умения стрелять мало, — отрезал Махно и сверкнул глазами так, что я очень понял тех людей, что шли за ним, — нужно уметь командовать и знать, что делать в бою. Нам такого умения очень не хватало, пришлось заплатить за учебу слишком дорогую цену. Организация, товарищи, без нее никуда. И чем раньше, тем лучше!

Закончилось все тем, что я решил поставить натурный эксперимент — а вдруг анархисты смогут меня удивить? И отдал Хосе и Рикардо три цеха в подопытные кролики, причем разрешил набрать туда самых сознательных рабочих. Цель — превысить мои плановые показатели.

Ничем я особо не рисковал, лучше пусть они обожгутся и бросят эту дурацкую идею сейчас, когда завод в стадии предпуска, когда раздрай не приведет к большим убыткам. Пусть сама жизнь натыкает их носом в лужу. Как говорится, все будет! Но не сразу, и не факт, что у вас.

А в качестве конфетки пригласил завтра на стрельбище в Йанеру. Хотели оружие? Вот и посмотрите, какое оно бывает.

Стрелковые галереи мы устроили рядом с аэродромом — места достаточно, а валы-пулеуловители насыпали из вынутой при строительстве взлеток земли. Первая бетонная полоса уже вовсю работала, и курсанты аэроклуба осваивали У-2, «мораны» и планера, а более опытные пилоты как раз сейчас облетывали… Airbus и Boeing.

Вместо погибшей «белянки» я прикупил две Bellanca C-27 °C Airbus с движками Pratt Whitney на почти тысячу лошадей. А чтобы не складывать все яйца в одну корзинку, заказал два Boeing 80А — конструкция отработанная, успешно летает с 1928 года, все детские болячки давно устранены. Самолеты сильно больше «белянки» — на пятнадцать и восемнадцать пассажиров, ну так кроме меня найдется кому летать, плюс за счет свободного места можно сильно поднять комфорт. Стюардессы, опять же…

От завлекательных образов меня отвлекли первые выстрелы — гости начали бабахинг из астровских маузеров С96. Впереди их ждали несколько моделей пистолетов, армейские винтовки, авторужье Браунинга, пулеметы ZB30, Lewis, ДП, Hotchkiss 1914 и 1929. Образцы мы покупали не все подряд (например, я ни слова хорошего не слышал об итальянских пулеметах), но многие — для понимания тенденций и подглядывания за извивами конструкторской мысли.

Я прошелся вдоль сколоченных из досок столов, на которых рядком лежал огнестрел, посмотрел, как падают и встают механизированные мишени, втянул носом пороховой дымок — хорошо!

После винтовок в стрельбе наступила пауза — гости внимали Нестору Ивановичу. Он он увидел Lewis и как пошел чесать про свою гвардию, конную сотню «люйсистов»!

Бац! и на поле боя вдруг появляется сотня пулеметов, что резко ломает рисунок боя, по временам нашей Гражданской — натуральная вундервафля.

Махно показывал, кто откуда наступал, командовал «Роби грязь!», вспоминал боевых товарищей. Легенда ожила, и завороженные гости видели вместо шляпы папаху, черное знамя над головой и саблю в руке.

Пока все прислушивались к Махно, за спиной противно скрипнуло — точно, с парашютной вышки сиганул курсант аэроклуба, а противовес пошел вверх. Аттракцион, от окрестных мальчишек отбою нет, никакой рекламы для набора в недоскауты-квазипионеры не нужно. Взрослые, кто поближе живет, тоже при деле — на аэродроме работы хватает, молодежь учится, года через три-четыре полноценная авиабаза нарастет. Если никто не накосячит, как едва не случилось со стрельбищем.

Сами-то галереи, стенды и мишенная оснастка вопросов не вызывали, но вот расположить их собирались так, что поперечный вал-пулеуловитель едва закрывал те самые парашютные вышки. Прямо как в известном мемчике «За стрельбу по парашютистам — штраф тысяча рублей». Я-то думал, что это фейк нафотошопленный, а оказалось — суровые будни пейнтбольного клуба, очень кстати делившего территорию с дроп-зоной.

Стрельбище развернули не без проблем — кругом же деревни и дороги. Хорошо, что через поле проходил небольшой, метров в пять, гребень, его досыпали повыше, а в стрелковых галереях навесили экраны так, чтобы ствол выше не задирался. Справились, но только для винтовок-пулеметов. А если приспичит из «эрликонов» стрелять? Или танковые пушки опробовать? Надо, надо Андорру под себя подгребать, там есть горные долины, где никто не живет, стреляй — не хочу. А овец пасти в других местах можно.

От пулеметных очередей позванивало в ушах, хоть я к рубежу не приближался — пусть гости порадуются, я всегда успею. Тем более при стрельбе из незнакомого оружия у Хосе, Рикардо и других товарищей то и дело случались затыки. Ребята Панчо старались объяснить, но играло уязвленное самолюбие испанцев — я и так все знаю! Я же сказал, что умею стрелять!

Наконец, когда весь серийный ассортимент опробовали, Фольмер по моей отмашке предложил несерийный А-1, «Атлантико Первый».

И все такие знатоки, прямо смешно — слишком большой пистолет, слишком магазин торчит, зачем раскладной приклад, а не кобура деревянная, его же двумя руками держать придется. Но стоило Панчо врезать первой очередью, как всех проняло, и критика мгновенно стихла. В самом деле, что они видели? Хосе, скитавшийся несколько лет по Латинской Америке, мог держать в руках «томми-ган», Нестор — немецкий МР-18, вот и все. Пистолет-пулеметы только-только начинают завоевывать себе место под солнцем, даже финны свой «Суоми» еще не сделали. А остальные ходят и думают — надо, не надо…

Когда Панчо отстрелял первый магазин и вернул ствол Фольмеру, началось «Дай! Дай мне! Дай стрельнуть!» — прямо как дети. Но Фольмер безошибочно определил самого старшего и уважаемого в сообществе — на рубеж вышел Махно.

— Короткими очередями, Нестор Иванович, по две-три пули. И плотнее держите, — подошел я поближе.

Махно кивнул, но шарахнул сразу пол-магазина. Чертыхнулся, приложил снова и дострелял короткими.

— Отличная вещь, легкая и прикладистая. Моим бы «люйсистам» такое, это ж сколько патронов с собой носить можно…

Хосе внимательно наблюдал за Панчо и Махно и, дорвавшись до пистолет-пулемета, все сделал правильно. Короткая очередь, еще, и… внутри А-1 бахнуло, с лязгом отлетела железка и все рассыпалось.

— Joder!!! * — только и вскрикнул Хосе.

— Цел? — кинулся к нему Панчо.

— Вроде да… товарищ Махно! — Хосе неверной рукой указал на Нестора.

По щеке Батьки стекала кровь.

— Медика! Быстро!

— Ничего, товарищи, ничего, царапина, — решительно пресек панику Махно, стирая кровь ладонью, — у меня их много, одной больше…

Joder — испанское ругательство, типа «твою мать!»

Я на каблуках развернулся к Фольмеру:

— Какого хрена он ломается, как силуминовый???

Генрих только руками развел:

— Настрел большой… усталость металла… или сплав неверно подобрали…

Прибежавший паренек с санитарной сумкой через плечо начал применять полученные на занятиях знания: усадил Нестора, строгим голосом отогнал всех подальше и обработал рану — к счастью, действительно царапину.

А я тряс Фольмера — где еще могут вылезти косяки?

Картина открылась безрадостная — мало придумать конструкцию, мало сделать надвигающийся на ствол затвор, нужно еще подобрать материалы для каждой детали. И тут засада: свойства детали зависят от состава металла, закалки, механической обработки, и прямо вот так с ходу точно определить все нюансы невозможно. И получается как с пружиной магазина: понятно, что нужна пружинная сталь, но ее придется долго подбирать. Вот Фольмер и подбирал.

Сделал детальку, опробовал, по результатам принял или отбраковал. И так далее, а деталек много. И не все проблемы вылезают сразу, могут и после испытаний проявится, вот как сегодня. А ведь еще надо бы определить правильные смазки, чтобы работали и в жару, и в холод, правильные углы подачи патронов, скорость хода затвора и так далее. Инженерное искусство на грани колдовства.

К примеру, элементарная вещь — губки магазина, которые держат патроны и не дают им выскакивать. Казалось бы, подобрал форму, отштамповал по ней железку и радуйся. А вот хрен — сколько циклов нагрузки-разгрузки выдержат? Если не выдержат, то как — треснут, сломаются или разогнутся? И как быстро все это произойдет?

При минимальном изменении геометрии — либо патрон утыкается, либо двойная подача, либо перекос и клин. Всюду, куда ни кинь.

Скорострельность и кучность это здорово, но еще живучесть, ремонтопригодность, удобство пользования, технологичность, цена.

Вот за последнюю Фольмер боролся довольно странно — подбирал материалы по одному. Я в конструировании оружия, металлографии и станочной обработке понимаю на в объеме учебника «Природоведение», но в организации производства кое-что петрю.

— Генрих, а у вас есть специалист в металловедении? Чтобы по условиям работы детали мог порекомендовать нужный тип стали? Нет? Найдите, срочно! Выделите ему лабораторию или участок для работы!

— Но стали одного типа могут быть разными…

— Вот и делайте сразу десяток-другой образцов и смотрите, какая лучше.

— Но это дорого, сеньор Грандер! Слишком большой процент в отходы!

— Майн либер герр Фольмер, судить, что дорого, а что нет, оставьте мне. И не забывайте, что при ведении исследований широким фронтом экономится ресурс, который многократно важнее денег — время! Деньги мы с вами всегда заработаем, а время уходит безвозвратно.

— Потребуется новое оборудование и сотрудники, — тут же озвучил «цену вопроса» конструктор.

— Готовьте план развития и смету. А сотрудников… поищу, но мне кажется, что лучше воспитывать самим.

Хотя бы потому, что у меня в придачу к танкам и самолетам будут кадры оружейников. Как ни крути, а пулеметы-автоматы и даже простые винтовки надо ремонтировать, в любой армии полевые мастерские имеются. Или придется менять стволы после каждого боевого выхода — а вдруг они на следующем откажут или взорвутся, как сегодня?

Совместные пострелушки сгладили противоречия, машина увезла Махно, украшенного свежим пластырем, обратно в санаторий (ох, чую, мне Галина при следующей встрече выскажет). Хосе с Рикардо засели за организацию «либертарно-коммунистического цеха». Понятное дело, что у них ничего не выйдет, но хоть при деле — не стреляют в Гражданскую гвардию, не жгут церкви и монастыри, всегда бы так.

Вечером, по дороге домой Ларри провез меня сквозь всю заводскую территорию и весь поселок, и я вдруг понял, что почти все объекты завершены, осталось всего ничего и скоро придется увольнять рабочих. Часть из них мы успеем переучить, а что делать с остальными?

Мысль эта не давала мне покоя, когда я играл с Цезарем (причем казалось, что он участвует только для того, чтобы сделать приятное мне), когда пытался заснуть и с самого утра. И ничего лучше, чем затеять новое строительство, я придумать не мог.

Поэтому отправился не к себе, а к Панчо:

— Слушай, ты помнишь, военный губернатор жаловался, что у них казармы в плохом состоянии, а бюджета не хватает? Давай возьмем у них подряд, цену дадим низкую, чтобы никто не перехватил?

— А в чем тут гешефт?

Блин, вот же нахватался у Оси!

— Так мы заодно и штабы отремонтируем, как брокерские конторы в Нью-Йорке, — я подмигнул другу.

— Ты хочешь…

Но я приложил палец к губам:

— Хочу. Организуй все, и дай знать Термену.

Денег мы так не заработаем, но отношения с властями улучшим, плюс будем держать руку на пульсе. Порадовался за себя такого умного, подмахнул очередную пачку счетов, пробежался по отчетам и взялся разбирать почту и газеты.

Все шло своим чередом — депрессия не кончалась, и в Детройте служба безопасности Форда стреляла в демонстрацию уволенных рабочих, пятеро погибших. Мир потихоньку съезжал к большой войне, по крайней мере, в Восточной Азии — японцы создали Маньчжоу-Го. Люди сходили с ума — у Чарльза Линдберга похитили ребенка и требовали выкуп, прочие новости не стоили внимания, и я выкинул прессу в мусорную корзину.

Большая часть писем и телеграмм ушла туда же — куча бессмысленных просьб и приглашений. Например, зачем мне нужен некий граф Оранский, который прямо из кожи лез, чтобы увидеться в Барселоне?

А вот сообщение из Нью-Джерси заставило дрогнуть сердце — отец и мать решили навестить меня и посмотреть, как живет их блудный сын. Удачно, что они так долго собирались — теперь у меня есть, где их принять и что показать. Серхио все организует, тут беспокоиться не о чем.

Дела на оружейных заводах в Овьедо и Трубиа требовали постоянной переписки с правительством и потому официальный конверт от Асаньи никаких эмоций у меня не вызвал.

Но вот содержимое…

Окрыленное моими успехами, отзывами рабочих и, что более важно, некоторыми вложениями, правительство решило, что я никак не обойдусь без управления патронным заводом в Толедо.

Так-то получался неплохой комплекс, но Овьедо и Трубиа рядом, а Толедо под Мадридом! А еще Барселона, мне что теперь, разорваться?

Глава 18

Ходоки у Грандера

По опустевшему цеху фабрики Трубиа пробежался холодный ветерок. Солнце сквозь пролом в стене ослепило так, что я не смог толком рассмотреть рабочих, двигавших по деревянным полозьям новые станки.

Как всегда, благие идеи реконструкции и модернизации производства натолкнулись на существующие условия — новое оборудование тупо не влезало в старые проходы. Инженеры и техники ломали головы и готовились разбирать станки до винтиков, но один из бухгалтеров посчитал, что пробить, а потом заново сложить простенок выйдет дешевле.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, убедился, что здесь все в порядке, и пошел дальше, на склад, но далеко уйти не успел.

— Эй, кто видел сеньора Грандера?

— Он пошел по цехам!

Ко мне спешил рассыльный из конторы фабрики:

— Сеньор Грандер, срочно к телефону!

Из конторы исчезли два замшелых персонажа, счетовод и директор, которые на любое предложение находили тысячи отговорок, а на их место пересели мои люди — пришлось слегка поделиться кадрами. С собой они принесли новые арифмометры, телефоны, пишущие машинки и вообще все, что должно быть в офисе образца 1932 года. Кроме ремонта, здесь его сделают в последнюю очередь, когда закончат с производством и складами.

— Грандер у телефона.

— Сеньор Грандер, — зачастила трубка голосом директора оружейной фабрики Овьедо, — необходимо ваше присутствие…

Вот он нововведениям не противился — и управленец толковый, понимавший, что без модернизации никуда, и объединение фабрик Овьедо и Трубиа сразу подняло его на одну ступеньку в иерархии, с подкреплением в виде увеличенного оклада. Так что сеньор Гильото неплохо устроился в моей команде и пока не давал поводов для огорчений.

— Что случилось?

— Делегация по закупкам маузеров.

Полковник, два майора и два капитана для Латинской Америки выглядели бедновато: ни тебе золотого шитья от шеи до пупа, ни роскошных эполет, ни разноцветья орденов… Даже фуражки у них вполне нормальные, не «аэродромы» с необъятными тульями. И сами подтянутые, сразу видно, что не по кабинетам сидят.

При ближайшем знакомстве причины такой скромности всплыли сразу — парагвайцы, страна у них совсем небогатая, зато проблем выше крыши. Хватило слухов о наличии нефти в Гран-Чако, чтобы на пустынную территорию Парагвая заявили претензии Боливия и Аргентина. Парагвайцы попытались закрепиться в Чако-Бореалис, в ходе экспедиции на север открыли лагуну Питантута и основали на ее берегу небольшое укрепление. Наличие источника пресной воды буквально подстегнуло боливийцев, и начались пока еще мелкие пограничные стычки. Парагвай выглядел идеальным мальчиком для битья, мировой экономический кризис и рокфеллеровская Jersey Standard требовали от Боливии «маленькой победоносной войны» — прибывшие к нам офицеры не сомневались, что она начнется если не через месяц, так через год.

Интерес гостей лежал на поверхности: оружия и боеприпасов, числом поболее, ценою подешевле. Контракт на винтовки мы подписали с ходу — сумму я задирать не стал, мне сейчас важнее загрузка фабрики заказами, чтобы рабочие успели освоить новые станки.

Парагвайцы уже успели закупить «мадсены» в Дании, и наши неплохие «гочкисы» их не заинтересовали, мы уже совсем было распрощались, но оказалось, что дальше они едут на патронную фабрику в Толедо.

А нам туда и надо, родители мои пока через океан доплывут, успею с приятными людьми (они же мне деньги принесли) в Толедо смотаться, оценить проблемный актив. А пока пригласил делегацию посетить мои заводы, но возглавлявший ее полковник замялся:

— Мы крайне ценим ваше гостеприимство, сеньор Грандер, но чрезвычайно ограничены во времени, прошу простить…

— Время не критично, мы долетим за два часа.

От шанса покататься на самолете американского миллионера они, разумеется, не отказались, и я потащил офицеров смотреть на наши достижения.

На площадке за автосборочным цехом матово поблескивали свежей зеленой краской первые «Атлантико» и «Атланты», пока еще в гражданском варианте. Без светомаскировки, с мягкими сиденьями, хромированными деталями — Эренбург оказался прав, и французы «голый» вариант машины брали неохотно, а вот с некоторыми декоративными финтифлюшками заметно лучше.

На закрытой территории КБ при виде броневика на базе «Атланта» офицеры издали хорошо различимый стон. А когда из бокса выкатили безбашенный (по причине неготовности) танк… Они-то хорошо понимали, что на гусеничную тележку с движком можно быстренько водрузить хоть пушку, хоть пулемет и получить дешевую боевую машину. Я же гундел, что в Испании негде как следует испытать технику и невозможно устроить полноценные стрельбы.

Совсем добила их радиостанция, хоть и прототип.

Даже «боинг», в котором успели малость подшаманить салон и сделать его гораздо комфортабельней, не произвел такого впечатления. Из трех рядов кресел оставили два, с откидными столиками, вместимость упала на шесть человек, вместо них самолет брал лишние полтонны горючего, что раза в полтора увеличило дальность.

Во время взлета все, кроме одного капитана, вцепились в подлокотники и ручки, но вида не показывали, капитан же, наоборот, развалился в кресле как настоящий волк воздушного океана. Наверное, успел где-то слетать разок-другой.

Когда страх отпустил, полковник посетовал:

— Жаль, наш бюджет не позволяет закупить грузовики, не говоря уж о бронированных машинах. Они бы очень пригодились в Чако.

— А радиостанции? — вздохнул капитан.

Полковник вздохнул в унисон, а потом осторожно поинтересовался:

— Сеньор Грандер, а вы не хотите испытать вашу технику в реальных условиях? Я готов поручиться, что правительство Парагвая сделает для этого все возможное!

Какой хитренький! Послал бы его лесом, да это на сто процентов совпадало с моими планами — я же сам подводил их к такому предложению.

— Любопытная идея, мы обязательно ее обсудим.

— Если вы поможете нам, памятник в Асунсьоне не обещаем, но улицу вашим именем назовем, — улыбнулся майор.

Посадку нам обеспечила дирекция патронной фабрики — от собственно города ее отделяло пустое и широкое поле с километровой дорогой, на которую и приземлил самолет американский летчик.

Весь двадцатитысячный Толедо уместился на стометровой скале, крутыми обрывами сбегавшей к излучине Тахо. Посреди возносился шпиль собора Святой Марии, кафедры примаса Испании, архиепископа Толедского. Но роль главной доминанты принадлежала совсем не собору — в стороне от него вздымались стены громадного замка Алькасар.

Сдал парагвайцев с рук на руки директору, убалтывать на контракт, а сам в сопровождении Ларри, Рикардо и Серхио отправился знакомиться с делами. Клерки, среди которых уже разнеслась весть, что завод передают в мои лапы, постарались выслужиться и предоставили даже те данные, которые руководство хотело бы скрыть.

«Фабрикой» это назвали, так сказать, авансом — от силы крупные мастерские, сто пятьдесят рабочих, двести тысяч патронов в день. Если исходить из статистики Первой мировой, то хватит убить двадцать врагов, а за год — неполную дивизию. В мирное время такие цифры кажутся достаточными, большая часть идет на склады, но стоит только начать воевать…

— Это несерьезно! — огорошил я местных. — Войска в Марокко не должны думать, что им не хватит патронов!

— Военный министр такого же мнения, — поддакнул директор.

— Подготовьте смету на расширение, чтобы завод мог выпускать порядка миллиона патронов в день.

— Это слишком много, куда мы их денем? У армии нет возможностей для хранения…

— Продадим, не беспокойтесь.

Или я заскладирую их у себя, в Овьедо и Барселоне.

— Дальше, я пришлю архитекторов, чтобы составить проект новых цехов и заводского поселка на семьсот пятьдесят человек. Может, и больше, если мы найдем другую продукцию.

Фабрика сама по себе дерьмовая, но брать ее придется — и отношения с правительством портить не хочу, и опорный пункт вблизи от Мадрида очень неплохо заиметь. Толедо весьма удобен для обороны, в одном Алькасаре можно долго держаться, там как раз арсенал.

В Мадриде, куда мы добрались на машинах, доложил Асанье о результатах инспекции и озадачил его «частно-государственным партнерством» — я готов финансировать расширение завода, но для этого мне нужно полномочия, как на фабрике в Овьедо, и вдвое большая доля в прибыли.

«Боинг» перегнали вслед за мной в Мадрид, но правый мотор забарахлил, и бортмеханик запросил сутки на исправление ситуации. А я совершил колоссальную ошибку и потащил всех в «Ритц», позабыв рассказы Махно об ужасах за кулисами дорогих заведений. Рикардо, правда, отказался наотрез и остался помогать летунам.

Мы успели как раз к ужину — закатное солнце играло на золотых капителях белых колонн на входе. Сразу от стойки портье по гостинице волнами распространилось известие о прибытии «того самого Грандера»: косяка на нас давили сперва швейцары, за ними белл-бои, коридорные, официанты, публика попроще и, наконец, соль земли — элита и аристократия.

— Сеньор Грандер… или лучше «мистер»? — окружающее пространство заполнил аромат сладких цветочных духов.

Повернулся — ко мне почти вплотную подошла дама пик лет двадцати пяти. Такая испанка-испанка, наверное, даже с арабской кровью — волосы иссиня-черные, глаза еще черней, кожа смуглая и матовая, губы пухлые.

Помимо духов, веяло от нее живым и шальным сексом, я еще успел подумать, что за такой мужики должны табунами ходить, а Ларри мне потом сказал, что пять или шесть франтов маячили в отдалении.

Но я их тогда не увидел, я отчаянно просчитывал, кто она такая и что ей от меня нужно.

— Чему обязан?

— Вы всегда такой загадочный и серьезный? — спросила она, почти коснувшись меня грудью, и кокетливо мазнула пальчиком по галстуку.

Блин, в Америке я бы такое понял, свободная страна, но вот чтобы так себя вела женщина в Испании, да еще на виду… Даже если это не подстава, то ну ее нафиг!

— Дела, знаете ли. Прошу простить, — и я решительно направился в ресторан, оставив ее позади.

Точно — зря я сюда приперся. Хотя и в «Гранд-Отеле» на другой стороне бульвара Пасео-дель-Прадо вряд ли лучше, такая же элитка. Женщины в возрасте от восемнадцати до пятидесяти кокетливо опускали ресницы, представительные мужчины на мгновение поворачивали головы и возвращались к важнейшему делу курения турецких папирос или сигар, но продолжали следить за нами боковым зрением.

С подносами на вздетых руках по залу шустро сновали официанты, ловко ввинчиваясь между столиками, не переставая при этом бросать на нас любопытные взгляды.

Не успели мы прикончить ужин, как надо мной склонился узколицый и узкоплечий человек в черном, в узком галстуке и узких брюках с острыми стрелками — ему бы отлично подошла шляпа священника и сутана.

Он вежливо поздоровался, корректно представился и мягко всучил мне свою визитную карточку:

— Сеньор Грандер, если вас не затруднит, у меня есть предложение, которое может оказаться интересным для вашего семейного бизнеса.

Последнее слово он произнес по-английски — business вместо испанского negocio.

— Присаживайтесь, — я показал на свободный четвертый стул у нашего столика.

Узкий посмотрел на Ларри и Серхио, затем перевел вопросительный взгляд на меня.

— Это мои ближайшие сотрудники, они в любом случае будут в курсе вашего предложения. Слушаю вас.

— Мне поручили узнать, насколько возможно создание в Испании производства концентрированного апельсинового сока.

— Кто поручил?

— Консорциум владельцев плантаций в Эстремадуре, Мурсии и Андалусии.

В апельсиновых корках я понимал немного, но почти все посадки цитрусовых принадлежали церкви, не зря Узкий похож на падре.

Возиться с концентратом совсем не хотелось, и я перенацелил Узкого на встречу с отцом. В конце концов, за апельсины в Grander Inc отвечает старшее поколение.

Узкий откланялся после того, как портье принес записку — летуны разобрались с мотором и готовы к старту прямо с утра пораньше.

— Тогда спать, подъем в шесть и в Овьедо.

Мы поднялись в бельэтаж и почти разошлись по номерам — мой и два по соседству — как я уловил еле слышный цветочный запах. Может, мне показалось?

— Ларри, Серхио, — позвал я шепотом. — Понюхайте, только тихо.

— Та девка, что клеилась к тебе, босс.

— У двери пахнет сильнее, jefe.

— Серхио, быстро за распорядителем.

Не прошло и минуты, как у номера появился встревоженный администратор.

— Что-то слу… — он замолчал, увидев мой предостерегающий жест.

— Мы подозреваем, что в номере посторонний.

— Я вызову полицию! — прошептал краснеющий халдей.

— Не нужно, справимся сами.

Ларри бесшумно, как он умел, открыл замок, и мы на цыпочках вошли.

Ошибки нет — приторный запах сильнее с каждым шагом. Наконец, Ларри без скрипа распахнул дверь в спальню, и перед нами предстало роскошное зрелище.

Белоснежное одеяло едва прикрывало смуглую грудь, а ниже из-под него виднелось такое же смуглое бедро, упакованное в черный чулок с черной же кружевной подвязкой, прямо как в порнофильмах.

Ее глаза расширилсь, а потом она вскочила, прикрываясь одеялом и пытаясь испепелить меня глазами:

— ¡Cabron! ¡Maricon de mierda! *

Удивительным образом она похватала свои туфли и шмотки так, что с нее не упало одеяло и вылетела мимо нас в коридор.

Даже не сказала, как ее зовут.

Блин, и что это было? И что мне теперь делать, таскать с собой еще охранников?

¡Cabron! ¡Maricon de mierda!(исп) — Козел! Сраный гомик!

Первой в Овьедо, еще до родителей и Оси, сопровождавшего их от Парижа, прилетела Габи, следом мы из Мадрида. Я лелеял тайную надежду представить Габриэлу маме и отцу как мою будущую жену, но Габи отказалась, как она умеет, наотрез.

Она вообще выглядела усталой и безразличной, даже Цезарь не вызвал у нее обычных восторгов — так, потрепала загривок и все. Подросший щен даже посмотрел на меня — хозяин, с ней все в порядке?

В постели все прошло быстро и дежурно, без огня, я прямо на измену сел — может, от меня до сих пор пахнет цветочными духами?

Или… беременна? Но Габи от осторожных расспросов уклонялась, а потом вовсе оставила меня, а сама отправилась к директорам здешних школ.

Гостей я встречал один, если не считать управляющих, секретарей, охранников и так далее. По статусу положено — родители пусть миноритарные, но все-таки акционеры моих испанских предприятий.

Отец деликатно стоял в сторонке, пока мама орошала меня слезами, удивляясь, как я повзрослел, возмужал, почти не ем и себя не жалею. За ним снисходительно улыбался Ося под ручку с Клэр, на лице которой читалась уверенность, что она ухватила Фортуну за подол.

Мама с происхождением Джозефа Шварца смирилась, а от «умненькой и образованной барышни» Клэр вообще была в восторге, но первый ужин у нас состоялся в узком семейном кругу, без посторонних.

Знакомить с астурийской кухней я подписал дядюшку Рауля, и он расстарался по-полной: супы фасолевый и рыбный, баранина с овощами, перцы с треской, рыба в сидре и еще столько всего, что я даже названий не знал. Наготовил на маланьину свадьбу, только за сладким — слойками carbayones с миндалем и сахаром, а также крем-пудингом из желтков — посылали в кондитерскую в Овьедо.

Отец все время сравнивал блюда со знакомой ему провансальской кухней, мама восхищалась десертами, а я млел от семейной атмосферы и вкусной еды. Но ужин все-таки закончился, и настало время серьезных разговоров.

Грандер-старший для своих почти пятидесяти лет выглядел отлично, даже седина на висках и бровях не делала его стариком:

— К нам приезжал мистер Берглин…

— Берглин? А, штаб республиканцев!

— Да-да, он интересовался, будем ли мы поддерживать Гувера на предстоящих выборах.

Я показал рукой за окно, где светились фонарями цеха и улицы поселка — дескать, ну куда еще американские дела, мне и тут забот хватает!

— Понимаю, но вопрос серьезный, — не дал мне соскочить отец. — Общественное мнение и пресса сильно настроены против мистера Гувера.

Неудивительно, на кого-то же надо взвалить вину за Депрессию.

— … и я уверен, что он проиграет выборы.

— А кто выиграет?

— Демократы, но они пока не определили кандидата. Это либо спикер Конгресса Джон Гарднер, либо Эл Смит, но он проиграл прошлые выборы, но больше всего шансов у губернатора Нью-Йорка Рузвельта…

Что значит «шансов»? Он и победит!

Отец секунду помолчал и задал решающий вопрос:

— Как ты отнесешься к тому, что мы отдадим нашу поддержку демократам?

У меня внутри все прямо запело — я-то думал, как убедить отца не ставить на хромую утку Гувера, а он сам дошел до этой мысли!

— Если мы поддержим Рузвельта, то положительно.

— Вот, я же говорила! — торжествующе заявила мама.

— Анна, я помню, — мягко остановил ее отец и снова повернулся ко мне. — Почему именно Рузвельта?

— Насколько я знаю, у него неплохая программа по борьбе с депрессией в рамках штата: общественные работы, социальное страхование, комиссия по занятости.

— У Гарнера и Смита гораздо больше опыта.

— Они политики старой школы, а мир стремительно меняется. К примеру, только Рузвельт догадался использовать радио для прямых бесед с избирателями.

— Ох уж это твое радио!

— Только Рузвельт. Или никто.

На следующий день я показал родителям автозавод, но серьезного впечатления не добился — у Форда все равно толще. Тем более, что меня каждую секунду дергали инженеры или секретари. Но у меня есть специальный человек, и дальнейшую экскурсию я поручил Эренбургу, с которым и мама, и отец мгновенно нашли общий французский язык.

Илья не подвел — он первым делом продемонстрировал радиофабрику. Высокий светлый цех, в котором вдоль наклоненной под сорок пять градусов ленты конвейера сидели женщины и девушки в зеленых фартучках. В некотором смысле показуха, мы еще не запустили участок печатных плат, производство батарей и компаунда. Но Термен с удовольствием рассказывал о достижениях, все более углубляясь в терминологию (готов поспорить, родители половины не поняли), а новая организация труда говорила сама за себя.

Но гвоздь программы устроил Сева, когда Эренбург привез родителей на аэродром. Уж не знаю как, но старший лейтенант морской авиации уболтал чету Грандеров на воздушную прогулку. Нет, сам он за штурвал, слава богу, пока не садился, но родителям взлета, тура до Хихона, круиза вокруг Овьедо и посадки хватило выше крыши.

Благостное впечатление испортил Ося, не нашедший другого времени, кроме общего обеда, чтобы выкатить мне финансовые претензии. Мало того, он наверняка подговорил отца по дороге из Парижа, и они выступили единым фронтом.

— Мне кажется, — начал мистер Шварц, — что пришло время пересмотреть твою инвестиционную политику.

— Что тебя не устраивает? — я даже положил вилку и отодвинул тарелку, раньше Ося таких сомнения публично не высказывал.

— Депрессия, судя по всему, скоро достигнет дна и рынки пойдут вверх, для игры на бирже потребуются свободные средства. Ты же слишком много тратишь, а вот отдачи пока не видно.

Панчо тоже положил вилку и, глядя на Осю, неодобрительно покрутил головой — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

— Мистер Шварц прав, — вступил отец. — Я уверен, что твоя продукция лучшая, но кто будет покупать радиоприемники на одну волну?

— Те, кто будет слушать «Радио Овьедо».

— Господи! — ахнул Ося. — Ты еще и радиостанцию строишь?

— Да, я создаю рынок для своих товаров, что тебя удивляет?

Строительство радиостанции, помимо всего прочего, дало нам отличное прикрытия для экспериментов с радаром — если на первом этапе всем заливали про вышки для парашютистов, то после натяжки тросов антенн эта легенда уже не годилась.

— Зачем тебе испанский рынок? — удивился отец. — Емкость невелика, денег здесь тоже нет, почему бы не делать то же самое в Америке?

— Здесь нет конкуренции, и ситуацию на рынке определяю я и только я, — ну не прямо же говорить, что не хочу лишней накачки Штатов технологиями?

— Не знаю, в любом случае дома у тебя перспектив куда больше.

Ну да. Поддержать Рузвельта, примазаться к нему, вылезти наверх… Только из меня политик — полное говно, я лучше схемки паять буду.

Но Ося вцепился клещом и продолжил разговор у меня в кабинете:

— Я таки устаю за деньги, а ты заливаешь ими все проблемы, неровен час, пустишь нас по ветру!

— Не преувеличивай. В конце концов, ты тоже миллионер.

— У тебя есть проценты с капитала, чтобы так себя вести, а я пас! Доигрываем падение, переходим в золото, и я в Америку, стричь купоны.

— То есть мои прогнозы тебя не убедили?

— Нет.

Я побарабанил пальцами по столу — в принципе, все самые главные вложения мы уже сделали, и вполне можно умерить пыл. Годика два вполне протяну без Оси, а дальше он сам увидит, куда дело идет… С отцом-то проще — свяжусь с Узким, договорюсь насчет покупки апельсиновых плантаций и выкачу родителям подарок. А заводик в Андалусии поставить — делов на полгода, вот вам и готовый бизнес на совершенно свободном рынке в Европе. Война, конечно, сильно его подпортит, но война не вечна.

— Хорошо. Но прежде сделай последнее дело. Нужно зарегистрировать корпорацию в Швейцарии и всю нашу собственность здесь оформить на нее.

— Чем тебя не устраивает Америка?

— Не спрашивай, просто сделай.

Когда поезд, увозивший близких, скрылся за поворотом, я без сил упал на сиденье «Испано-Сюизы».

— Куда, босс? — флегматично поинтересовался Ларри.

— Куда угодно.

— О-кей, — и он воткнул передачу.

Машина выехала с территории и устремилась на север, к аэродрому. Молодец Ларри, там всегда если не что-нибудь новенькое, то можно тупо повтыкать на самолетики или тренировки парашютистов.

Однако, хрен — в аккурат посреди взлетки торчал завалившийся на бок У-2 с отломленными справа крыльями, а вокруг суетилась целая толпа инструкторов и курсантов.

— Все живы?

— Все в порядке, jefe! — отрапортовал вездесущий Сева. — Ушибы и нос расквашен, все остальное цело, если не считать шасси и плоскостей. Сел неудачно.

Я даже в разборки въехать не успел, как меня дернули к телефону — совсем забыл, что у меня сегодня переговоры, а Серхио в суматохе с отъездом не успел напомнить.

На этот раз нас посетили турки.

Поначалу я даже не поверил, что это турки — настолько их форма походила на послевоенную советскую, никаких бараньих папах и тем более фесок, стильно и элегантно. Интересовали их в первую очередь автомобили и грузовики, заявку выкатили аж на тысячу штук! Беда только, что военный бюджет у них (как и у всех) сильно уступал хотелкам, и турки по-восточному увлеченно торговались, хотя я был готов отдать «ниже рынка» — все-таки первый серьезный контракт!

В отличие от парагвайцев, он не торопились, я за два дня их цветистой вежливостью пресытился и решил сделать предложение, от которого они не смогут отказаться — бартер.

На зерно, которое осенью будет легко перебросить на северный берег Черного моря.

А когда я сказал, что готов закупить и сверх того за валюту, глава делегации обещал доложить лично Ататюрку.

Третий день они провели в обнимку с телеграфом, утрясая детали сделки с Анкарой, и уехали после подписания предварительного соглашения. Даже взятку давать не пришлось, а пистолеты с серебряной и золотой насечкой от баскских оружейников — это просто подарок.

Эренбург постарался распространить известие о контракте как можно шире, зашевелились и другие потенциальные клиенты — например, мне пришла заявка на технику для Африканской армии. Отбирать ее приедет комиссия знакомого мне генерала Франко, в которую входят полковник Тенадо, майор Баррон и советник Крезен.

Глава 19

Крах инженера Г

Тот из психологов или телепатов, кто научит мужчин понимать, чем недовольна молчащая женщина, вознесется на небывалые вершины славы.

Вот что я делаю не так?

Цветы — вся территория поселков и заводов покрыта кустами и цветами, почти весь Палафружель сюда пересадила! Блин, специальных садовников приходится держать в штате! И это не считая обычных букетов.

Подарки? Сколько угодно, но сделать, чтобы Габи приняла их — целая эпопея.

Внимание? Постоянное! Уж телефонные звонки один-два раза в день меня не разорят.

Замуж не зову? Звал, но даже с родителями знакомиться не стала, хотя это ее ни к чему не обязывало.

Интересов не разделяю? Да уж куда больше — школы ни в чем отказа не знают, учебный процесс впереди планеты всей, любые начинания поддерживаю.

Время не провожу вместе? Тут да, маловато. Но что делать, если я все время в Овьедо, она — в Барселоне и оба заняты по самое не могу? Самолет не телефон, гонять ежедневно не получится. А на мое предложение вернуться в Овьедо и возглавить наши школы здесь, Габи ответила сухим отказом — только-только развернулась, едва-едва наладила работу и бросать все?

Отношения держались, но понемногу ушла из них та безоглядность, ради которой и стоит ввязываться, теперь каждое движение приходилось обдумывать — а как воспримет? А не повредит ли?

Помыкавшись, я решился на прямой разговор и в следующий ее прилет выбрал подходящий момент, взял за руки и спросил, глядя прямо в глаза:

— Что у нас не так?

Она аккуратно высвободила кисти, помолчала, а потом задала убийственный вопрос:

— Зачем ты это делаешь?

Мне хватило чувства самосохранения задушить саркастическое «Что из того, что я делаю, зачем?», и я ограничился вопросом «Что именно?»

— Зачем ты покупаешь пушки?

Она скрестила руки под грудью, и я чуть не позабыл, что мы тут вообще делаем.

— Зачем тебе броня?

Ну как зачем… Пришло время одевать недотанк, и заказ отправился к нашим поставщикам в Хихон. А завод в Сестао уже вовсю лил гусеницы и штамповал «строительные каски» из стали Гадфильда. Но откуда этот внезапный пацифизм?

— Ты же знаешь, военное министерство передало мне в управление оружейные и патронный заводы, я так думаю, что этим не ограничится. На днях приедет целая комиссия из Африканской армии…

У Габи дернулись тонкие ноздри и сузились глаза, а я заметил, что она еще красивее, когда злится.

— Ты решил зарабатывать на смерти?

— Я еще никого не убил.

— А куда делся Абехоро?

— Это лучше спросить у него.

В «группу Зорро» меня не взяли, о чем я очень жалел — сильно хотел посмотреть на курощение. Но Панчо, отказавший мне в участии, рассказал, что все прошло тихо и буднично — остановили машину на безлюдном участке, вынули фигуранта и зачитали ему список ближайших родственников с адресами, названиями школ или церквей, куда они ходят, перечислили всю его недвижимость и компании, куда вложены его средства… Вот точно, с кем поведешься — Панчо наверняка набрался этого в Америке, поскольку я о таких методиках ему не рассказывал, хотя и «Крестного отца» смотрел, и в девяностые много подобных историй слышал.

Чтобы подтвердить серьезность намерений, Панчо предложил спалить дом, на что Хосе Мария Абехоро Гонзало отреагировал с пониманием, быстренько собрал вещички и отбыл в эмиграцию. Никого это не удивило — обычное дело, многие так переселялись на время в Латинскую Америку, на Кубу или на Филиппины, делали там состояние, возвращались богатыми и уважаемыми людьми.

— Что-то он слишком быстро уехал…

— Габи, не усложняй. Наверное, у него там подряд или контракт с ограничением по времени.

Слово за слово, сантиметр за сантиметром, я оказался с ней рядом, но ничего еще не закончилось:

— Мне не нравится, что ты за деньгами не видишь главного.

— Вот уж нет! Ты же знаешь, я не гонюсь за прибылью, наоборот, я вкладываю ее в людей.

Она позволила себя поцеловать в щечку, но уточнила:

— Значит, это заказ военного министерства?

Чего я совсем не хотел — так это врать любимой женщине и потому ответил уклончиво:

— Я не могу раскрывать детали, это секрет.

Габи чуть отодвинулась, подобрала ноги на диван и внимательно на меня посмотрела. Будто видела в первый раз, а потом медленно протянула:

— Хорошо… Кажется, я знаю, как ты можешь оправдаться.

Ну вот, что ни делай, а кругом виноват.

На следующий день Габи представила мне одного из своих учителей, каноника Максимилиано Мартинеса. Как ни странно, я уже встречался с ним с подачи монсеньора Луиса-и-Переза, когда дошло до присутствия «Католического действия» на заводах. Толком из этого ничего не получилось — чтобы влиять на рабочих, нужно быть в их гуще, а католических активистов с нужными профессиями набралось полторы калеки. Их мгновенно превратили в объект для постоянных шуточек, большая часть довольно быстро сбежала с заводов, то есть с уловлением душ у ксендзов не заладилось.

— И сколько я не пытался доказать, что вся наша профсоюзная деятельность должна быть прозрачной и бескорыстной, без апологетики собственности, общественного порядка, работодателей или самой Церкви, я не преуспел, иерархи считают иначе, — жаловался Мартинес.

Но если брать ситуацию по всей Испании, на ее фоне провал католической пропаганды в рамках Sociedad Espan'ol de Automoviles y Tractores смотрелся бледно — таких агитаторов могли и на тумаках вынести, не говоря уж о поджогах церквей.

Однако молодой священник принес мне интересный план, как поднять авторитет церкви, заработать очки у властей и сделать реально полезное дело — он предложил профинансировать вакцинацию от турберкулеза! Препарат, который я всю жизнь знал под русским названием БЦЖ, оказывается, уже лет десять существует и называется здесь тоже BCG, в честь создателей — Bacillus Calmette-Guerin.

Но, блин, сколько на это требовалось денег, хотя бы в масштабе Астурии! Вот не будь у Махно проблем с туберкулезом — хрен бы я на это подписался, и не потому, что долго и муторно, а из-за отношения Оси, у которого лишнюю копеечку теперь хрен выпросишь. А ведь еще наверняка появятся местные антипрививочники…

— Патер, как вы намерены убедить людей в необходимости вакцинации? Вы же знаете, рабочие не очень-то вас слушают…

— Очень просто, сын мой, — мягко улыбнулся Мартинес, — если мужчины отвернулись от Церкви, то женщины ее верная опора. Мы же собираемся защитить детей, не так ли?

Интересные расклады поведал каноник — среди мужчин-пролетариев четыре пятых в церковь не ходили, среди их жен пропорция обратная. То есть больше половины семей имела еще и религиозные мотивы для ссор и скандалов…

«Африканцев» во главе с Франко понаехало гораздо больше, чем Крезен, Баррон и Тенадо — человек десять, уже через минуту я потерялся в именах и фамилиях, тем более, что они не совпадали с присланным заранее списком. Недоразумение это свалили на «шпаков, засевших в министерстве», а я просто обращался «капитан», «полковник» или «майор», поскольку все носили форму. Единственным исключением оказался сам Франко — он фрондировал в гражданском костюме, но его-то я знал, как зовут.

А еще он снял с меня обязанность экскурсовода, осточертевшую мне хуже горькой редьки — каждому, кто приезжал на завод, хотелось получить информацию «из первых рук». За последние месяцы, кроме парагвайцев, турок или чиновников из Мадрида, нас посетило до пятнадцати групп. Франко со товарищи поставили рекорд по численности.

Генерал, к моему удивлению, запомнил почти все, что я ему рассказывал при его визите, и теперь уверенно просвещал сослуживцев, воодушевленно перечисляя характеристики двигателя, трансмиссии, мостов и так далее. Мое присутствие свелось к чисто декоративной функции, редкие пояснения не в счет.

Каждый гость счел обязательным залезть в «Атлантико», несколько продвинутых офицеров даже прокатились на них по заводскому двору, прочие же ограничились бибиканьем. За всем этим мальчишеством неодобрительно наблюдали сторожевые псы, за которых я искренне и долго благодарил Франко.

Наибольшее впечатление произвели грузовики с бронированием, и в группе немедленно завязалась по-испански горячая дискуссия о тактике применения «Атлантов» в Марокко. Сошлись на том, что если поставить в кузов пулемет, может, чего и выйдет, но в тыловом обеспечении грузовик — машина незаменимая.

— Как идут дела на оружейных фабриках, сеньор Грандер? — дернул подбородком Франко.

— Мы провели небольшую реконструкцию, модернизировали станочный парк. Я ожидаю, что фабрики смогут удвоить продукцию.

— А что за новое оружие, над которым работает этот ваш немец? Легкий ручной пулемет?

— О, это даже не предсерийные образцы, все на стадии исследований, проверки концепции и отработки идей.

— Было бы интересно посмотреть, как закончите.

— Вы непременно их увидите, сеньор генерал. А сейчас, сеньоры, приглашаю всех на обед!

Небольшой банкет накрыли в «инженерном» зале столовой, куда мы и проследовали — кто же откажется от перспективы на халяву поесть и выпить?

— ¡Arriba España! — возгласил Франко и его поддержали хором.

Офицеры делились впечатлениями, но самый лучший водитель из них, сделавший аж три круга, после первых тостов поднялся с бокалом в руке.

— Друзья, мы забыли, что сеньор Грандер американец, — он сделал многозначительную паузу и гаркнул: — ¡Viva Estados Unidos!

За Соединенные Штаты выпили с не меньшим энтузиазмом.

А вот после обеда я сел в лужу.

В «либертарно-коммунистическом» цеху дела и так шли к логическому завершению, но я не ожидал, что это произойдет так быстро, драматично и в такой неудачный момент.

Когда я провожал «африканцев», из цеха вывалилась возбужденная толпа орущих друг на друга — рожи красные, всклокоченные, еще минута и начнется драка. В воздухе густо реяли испанские матюки, с упоминанием родни спорщиков, всех сельскохозяйственных животных, а также их разнообразных гибридов.

— Как интересно у вас организована работа, — иронично хмыкнул Франко.

Пришлось выкручиваться:

— Новички. Мы всех собираем в один цех для притирки.

— Но зачем???

— Американская организация труда сильно отличается от испанской, тем более у каждого свой опыт, свои представления. Станок непривычен, инструмент не тот, двигатель должен быть дизельным, а лучше выпускать не машины, а мотоциклы и так далее.

— То есть это вроде курса обучения новобранцев? — перевел на знакомые рельсы один из полковников.

— Именно так.

Скандал у цеха тем временем утих, чему немало способствовало появление охраны и дежурных. Разгоряченные спорщики возвращались на рабочие места, но некоторые двинулись к выходу. Я мысленно выдохнул — только драки на глазах у офицеров нам и не хватало.

— Мне кажется, вы даете им слишком много воли, сеньор Грандер.

— Я предпочитаю, чтобы они обожглись сами, сеньор Франко. Знаете, сколько ребенку не говори, что кофейник или чайник горячие, он все равно хочет попробовать сам. А как попробует, больше и говорить не надо.

Вот так закончился эксперимент с анархическим цехом — часть рабочих наотрез отказалась работать с бывшими товарищами, часть в сердцах расплевалась с профсоюзом, часть вообще уволилась. Вот этих было жальче всего — квалифицированные кадры на дороге не валялись.

Новости произвели удручающее впечатление на Хосе-Буэнавентуру, а вот Махно предполагал именно такой исход. Снова и снова на жуткой смеси испанского с французским с вкраплениями русского и суржика он втолковывал Хосе о необходимости организации и дисциплины. В испанском Нестор заметно продвинулся, в основном, благодаря постоянным беседам с Хосе — тот, как маленький почемучка, «хотел все знать» и атаман изложил ему практически всю историю махновщины в виде устного эпоса.

Помимо Хосе, к Нестору тянулась нескончаемая вереница паломников — слух о его прибытии широко разошелся среди активистов и симпатизантов CNT/FAI, и в санаторий практически ежедневно гоняли автобус с завода.

Анархисты имели неприятное свойство при малейшем попустительстве усаживаться на шею, будто так и надо. Стоило два раза отправить «паломников» на автобусе, как следующие попросту начали вымогать у нас транспорт.

Ситуацию исправил, как ни странно, Серхио, давший отлуп Рикардо. Когда тот привел очередную группу «экскурсантов», которым требовалось вот прямо сейчас, немедленно, увидеть Нестора Ивановича, мой секретарь раздраженно буркнул:

— Ну ты прямо король!

Более обидное для анархиста обзывательство придумать трудно, и Рикардо опешил:

— Это почему?

— А когда в Средние века правители со свитой путешествовали, они очень любили останавливаться на месяц-другой в гостях у вассалов или в монастырях, — ехидно ответил мой секретарь. — И жили там за чужой счет, и так из года в год, словно им обязаны были. Отчего и появилась формула «Моя любезность не должна превращаться в повинность».

Рикардо хмыкнул — так-то он парень вежливый, но с точки зрения активистов, буржуи должны рабочему классу, как земля колхозу. Но аппетиты поумерил, а мы, со своей стороны, сделали рейсы регулярными — утром туда, вечером оттуда. Все равно в санаторий грузы возить надо.

Кроме субботы — в субботу я ездил к Махно сам, в компании Галины и Лены. Девочка училась в школе, мама при ней, жить в санатории не очень удобно, а так я привозил, а на следующий день они уезжали на автобусе. Можно было поселить всю семью Махно вместе, в Овьедо, но там нет горного воздуха.

Регулярное, усиленное и разнообразное питание, чего Махно был лишен в Париже, отсутствие стресса из-за необходимости поисков заработка, комфорт и относительное высокогорье буквально преобразили Нестора: в последний раз я застал его за гимнастикой на турнике. Жилистое тело со шрамами от сабельных ударов или пулевых ран, сухие мышцы в сочетании с отросшей шевелюрой и появившимся в глазах блеском — наверное, таким и был Махно в годы Гражданской.

К алкоголю, как ни странно, Нестор оказался вполне равнодушен, причем присутствие или отсутствие Галины на это не влияло. А вот Хосе, как настоящий испанец, не мыслил себе трапезу без вина. Ну и я его поддерживал, как говорится, «только для запаха»: своей дури и так хватает.

Сегодня Нестор излагал военную организацию махновщины:

— Мы должны были до зубов вооружиться сами и вооружить все население. Ведь наш главный враг, государственная власть, могла вооруженно обрушиться на нас, чтобы лишить прав на самостоятельную жизнь.

Он взъерошил волосы и рубанул воздух рукой, но опомнился — не на митинге, агитировать не нужно.

— Мы, члены наспех сколоченной организации, собрались в Гуляй-Поле и постановили создавать вооруженные силы труда, без которых ему не справиться со своими многочисленными врагами. В каждом селе взялись за создание вольных батальонов, а я с группой наиболее преданных товарищей, передвигался по уезду для оказания помощи.

Так и выросла махновская структура: всеобщее вооружение народа, территориальные части и ударное ядро. Хосе даже записывал в книжечку, но сильно заспорил с Махно, когда рассказ коснулся обучения. Дескать, каждый анархист настолько сознателен и предан делу революции, что его учить — только портить, в решающий час все, как один… Ну и тому подобная чушь.

— Власть не только вооружена, власть для использования оружия против трудящихся имеет специально обученных людей, армию, жандармов и полицию. Мы должны поэтому знать, как держать в руках оружие, чтобы ответить ей тем же.

— И кто же их будет учить? Те же полицейские или военные?

— В самом Гуляй-Поле нашлись люди из бедных крестьян, имевшие за собой серьезную военную подготовку. Они выводили вооруженную молодежь из села в поле и обучали стрельбе, маневрам и прочему.

Ну вот и шанс еще раз капнуть на мозги:

— Хосе, я же говорил вам, что военный — такая же профессия, как и другие. Вы же не поставите необученного человека слесарничать? И тем более нельзя ставить необученного в массовом производстве. Вам, если вы хотите чего-то добиться, необходимо учиться военному делу настоящим образом.

— Профессии нужны там, где что-то производится! — запальчиво возразил Хосе, резко повернувшись ко мне. — А военные ничего не производят!

— Смерть, Хосе. Они производят смерть. И побеждает тот, кто производит ее больше и лучше.

Как ни странно, этот демагогический образ заставил Хосе задуматься.

— Война быстро учит, но лучше готовиться заранее, — поддержал меня Махно.

— Да где же ее взять? — вскинул руки Хосе. — Может, куда в Латинскую Америку…

Он помолчал, а потом, хитро улыбаясь, предложил мне:

— Никарагуа! Там генерал Сандино бьет ваших!

— Каких это «наших»?

— Американцев! — торжествующе засмеялся Хосе.

Эпопею выпихивания из Никарагуа оккупационных американских войск я отслеживал по газетам, основные события вроде бы завершились и на горизонте замаячило соглашение о примирении сторон. Но два фактора ставили крест на этом направлении: уже прозвучавшее имя командующего Национальной гвардии Анастасио Сомосы и малярийные болота. Но практика, как верно говорил Махно, нужна, и я знал, где можно отличиться.

— Хосе, если вы соберете тысячу человек, как краснорубашечников Гарибальди, я обещаю вооружить их и доставить туда, где они смогут защищать слабых и драться против империализма. Только отбирайте с умом, на войне нужнее драчуны, а не активисты.

Махно в дополнение рассказал о своих товарищах — кто стал бойцом, командиром, кто не смог и занимался делами Культпросвета Повстанческой армии. А Хосе, кажется, вовсю крутил эту новую для него мысль — научиться воевать за чужой счет, и только слушал, без своих обычных восклицаний и вопросов.

Выдернуть его из задумчивости удалось только на обратном пути — да, Хосе тоже считал, что буржуи должны по жизни и поездки на «Испано-сюизе» принимал без какой-либо благодарности.

— Скажите, Хосе, а почему ваши товарищи так настроены против участия в выборах?

— Выборы это фикция, а мы за прямое действие!

— Но вот Махно не только участвовал в выборах, он сам создавал Советы…

— Да, товарищ Нестор рассказывал, Но Кортесы не Советы, это буржуазная говорильня, а не орган трудящихся! Мы же делаем революцию на площадях, а не в мягких креслах депутатов!

Такое впечатление, что вирус «испанки», шарахнувшей по миру лет десять с небольшим назад, был вовсе не гриппом — люди заразились фанатизмом. Неважно, каким — правым или левым, что фашисты, что коммунисты, что анархисты или националисты не приемлют иных мнений и склоняются к простым решениям типа «Нет человека — нет проблемы». И это пугало меня больше, чем внутренние противоречия в разношерстном лагере сторонников республики.

— Но сейчас вам легче, чем при короле или Ривере?

— Да, конечно. Свобода агитации, амнистия, отделение церкви от государства…

— А вам не кажется, что правые выиграют следующие выборы?

Хосе возмущенно принялся излагать причины, по которым этого никогда не произойдет — революционный народ, сила трудящихся и все такое. Излагал он довольно долго, но машину тряхнуло на повороте, Хосе клацнул зубами и замолчал. Впереди отчетливо хмыкнул Ларри — похоже, он заложил резкий вираж специально.

— Вы думаете, что расклад сохранится?

— Тха, — выговорил непонятное Хосе, сосредоточенно определяя, насколько сильно прикушен язык.

— Но церковь ведь против республики, да?

Хосе предпочел кивнуть.

— А республика дала право голоса женщинам, — вкрадчиво продолжил я.

Филиппику о правах и свободах Хосе не произнес — видимо, все-таки сильно прикусил.

— Это несколько миллионов избирателей, в подавляющем большинстве католички, — выдал я полученную от каноника информацию. — Патеры охмурят женщин, женщины проголосуют за «католические» партии, весь расклад псу под хвост. И совершенно демократическим образом консерваторы, правые и монархисты вернутся к власти, чтобы задушить реформы…

Не знаю, промолчал он из-за языка или оттого, что задумался, но я надеялся на последнее. Миллион не голосующих сторонников CNT — это колоссальная сила, если бы не догматические закидоны, все могло пойти иначе.

Тяжело с ними, с Цезарем и то проще — ему все эти команды «ко мне-место-апорт» вообще не вперлись, но он снисходительно их выполнял. Типа «Давай я лучше волка загрызу! Нет волка? Ну ладно, давай сидеть-лежать-рядом…» Такое впечатление, что он умнее многих.

Под конец недели Сурин выкатил танк. Настоящий. С броней и даже пушкой, но пока деревянной. Алексей сиял, как начищенный пятак, но слегка поблек, когда я озвучил цифру — сто двадцать-сто тридцать машин в год. «Скока-скока?» — читалось на его круглом лице. Прикинул я так — Советский Союз поставил Испании то ли триста, то ли триста пятьдесят танков, у нас впереди четыре года, часть продадим, вот и получится адекватное количество.

На радостях я облазал всю машину и чуть ли не целовал броню, но как всегда в самый неподходящий момент до меня дозвонился Панчо из Барселоны:

— Срочно приезжай, по телефону говорить не буду.

Блин, что там стряслось? Пожар, наводнение, мятеж?

Рванул на аэродром как был, в заводском. Промелькнули мимо только-только сданный «Дом пионеров» и стройка теплоэлектростанции, куда тянули пути для вагонов с углем, с нами напросился лететь Сева — чтобы от неба не отвыкнуть, и через несколько часов мы сели уже не в Эль Прате, а северней, на заводской полосе вдоль той самой речки Льобрегат.

Встречали меня радостный Белл и насупленный Панчо. Ларри привычно занял место водителя, Панчо сел ко мне, а остальные отправились на его машине.

— Что случилось?

— Ночью пытались украсть документы из КБ. Охрана хотела задержать, похитители открыли огонь.

— Блин…

— Обоих застрелили, у нас потери один убитый и один раненый.

— Кто, неизвестно?

— Предварительно коммунисты.

Мать моя женщина… А этим-то что потребовалось? Испанской компартии мои разработки ни к чему, значит… значит Коминтерн или советская разведка. Но у них и так «режим наибольшего благоприятствования»! Нахрен они полезли ночью?

В раздражении накропал длиннющую телеграмму в Париж, где высказал Кочеку все, что я о таких методах думаю, и чуть не сорвался на Белла. А то что он ходит веселый, когда тут такие дела!

— Jefe, у нас готов прототип, завтра начинаем пробежки и подлеты.

А вот это здорово, возьму Габи на аэродром — кино и рестораны ее не очень интересуют, а в здешнем театре уже я зверею, слишком уж провинциально.

Прототип в широких «лаптях» подрагивал обшивкой из перкаля, а рядом изнылся Сева — пустите да пустите за штурвал! Будь это У-2, я бы, может, и согласился, но в летчики-испытатели Севе пока рановато. В качестве утешения посадил его за радиостанцию — Белл ухитрился впихнуть передатчик на прототип. Как по мне, то зря, пилоту сейчас надо на машине сосредоточится.

Самолет гляделся несуразно, наверное, из-за обтекателей шасси, но рулил по взлетке исправно, через полчаса Белл дал команду на взлет. Счастливый Сева в наушниках репетовал ее в микрофон и «недокобра» двинулась на старт.

Габи зачарованно смотрела, как сделанная ее учениками машина разбегается, отрывается от земли и кружит над аэродромом. Сева вывел переговоры на динамик и мы вслушивались в доклады пилота — все отлично!

Когда самолет сел, докатился до нас и замер, Белл удовлетворенно заметил:

— С пулеметами все нормально, дальше будем пробовать с макетом пушки.

— Пушки? — Габи повернулась ко мне окаменевшим лицом.

— Это же истребитель, — попытался я придержать ее за локоть, но она вырвала руку.

— Заказ военного министерства? — почти зашипела она. — На самолет заказа не было! Ты все мне врал!

Развернулась и пошла прочь, не слушая моих криков.

Первый полет отмечали в тесном кругу, но для меня он прошел как в тумане, а к вечеру я банально напился. Утром трещала голова, а слегка бледный Панчо пытался всунуть мне в руки листок, отпечатанный на машинке.

— Что это? — потер я висок.

— Это передает радиостанция Севильи.

«…свершилось великое предательство Испании, предписанное масонскими ложами и Московским Кремлем… страна ослабла телом и духом, поддавшись разлагающим и разъедающим силам политического сепаратизма и марксистского коммунизма… армия как железная ось, поддерживающая тело нации… последний оплот общества, которое рушится…»

Я поднял мутный взгляд на Панчо.

— В Севилье мятеж, в Мадриде бои.

Мать моя женщина, а у меня ничегошеньки не готово…

Конец второй книги.

Content

Николай Соболев
Инвестор. Железо войны

Глава 1 ¡Viva Villa!

Глава 2 Первым делом — самолеты!

Глава 3 Товарищ Эренбург упрощает

Глава 4 Дорогая моя столица

Глава 5 Увидеть Париж…

Глава 6 …и умереть

Глава 7 Приходите к нам учиться!

Глава 8 А девушки потом

Глава 9 Навстречу выборам

Глава 10 Полет шмеля за секунду до пробуждения

Глава 11 Полеты во сне и наяву

Глава 12 Русские идут

Глава 13 Колхоз имени Лопе де Вега

Глава 14 Как три различных полюса

Глава 15 Бросая ввысь свой аппарат послушный

Глава 16 Ликвидация последствий

Глава 17 Мы анархисты, народ веселый

Глава 18 Ходоки у Грандера

Глава 19 Крах инженера Г