Лев Юрьевич Альтмарк

Чудак на холме

© Альтмарк Л., 2018

© Издательство «Союз писателей», 2018

© ИП Суховейко Д. А., 2018

* * *

…Но чудак на холме

Наблюдает закат

И вращенье Вселенной

Часами подряд…

(«Чудак на холме», «Битлз»)

Часть 1. Спускаясь с холма

1

1 сентября 1911 года в Киевском оперном театре давали «Сказку о царе Салтане» Римского-Корсакова. Меры предосторожности были, естественно, повышенные, потому что на представлении присутствовали сам государь с дочерями и многие из сановников самого высокого уровня. Среди них был и Пётр Аркадьевич Столыпин.

Всё шло своим чередом, и многие в зале с интересом поглядывали на царствующих особ и их приближённых. Свободных мест, само собой разумеется, не было, но не потому, что спектакль был как-то по-особенному хорош, а, скорее, из-за высокопоставленных гостей. Ещё бы! Увидеть одновременно весь цвет Российской империи, да к тому же в Киеве – такое случается нечасто.

Никто и внимания не обратил на скромно одетого молодого человека, пробравшегося сюда через актёрский вход, так как приобрести входной билет обычными способом в театральной кассе не представлялось возможным. Конечно же, наблюдающие за порядком полицейские сразу приметили его, но задерживать не было повода, ведь под лёгкой курткой нараспашку никакого оружия не просматривалось, а то, что у парня нет билета, – так это не их проблема. Есть на то распорядители и билетёры, с них и спросят, если возникнет необходимость.

Молодой человек пробрался назад и укрылся за спинами тех, у кого были стоячие места. Некоторое время спокойно наблюдал за происходящим на сцене, но к началу второго антракта вдруг оживился и стал пристально разглядывать окружающую публику и задние ряды амфитеатра, где находился простой люд, заранее сумевший приобрести билеты в театральных кассах.

Наконец занавес в очередной раз закрылся, и загорелся свет. Зрители начали вставать со своих мест и как бы невзначай выходить вперёд, чтобы хоть краем глаза понаблюдать за царствующими особами, спокойно сидящими в центральной ложе. Встали с кресел в партере и Столыпин с бароном Фредериксом. Неспешно прогуливаясь, они подошли к рампе, где к ним присоединился богатый землевладелец граф Потоцкий, и там принялись о чём-то степенно беседовать.

И вдруг сзади среди толпящихся людей поднялся какой-то шум и раздались крики. Наш молодой человек неожиданно набросился на худощавого темноволосого мужчину в мешковатом, застёгнутом на все пуговицы пиджаке и, повалив его в проходе между рядами, принялся ожесточённо молотить кулаками. Пиджак избиваемого мужчины распахнулся, и из внутреннего кармана с грохотом выпал и заскользил по паркету большой чёрный револьвер.

Стоящие у рампы Столыпин, Фредерикс и Потоцкий нахмурились, а Столыпин даже закричал зычным капризным голосом, обращаясь к кому-то на балконе:

– Ну что там у вас опять происходит? Сколько можно ещё дублей снимать?! Когда этот бардак наконец закончится?!

К барахтающимся на полу людям тут же подбежали крепкие парни в бейсболках и куртках с надписью «Охрана» и подхватили обоих под руки.

В зал вкатился шариком пожилой человечек с растрёпанной бородкой и истерически закричал:

– Кто пустил на площадку этого урода? У меня график съёмок трещит по швам, а вы!.. Это же сериал в шестнадцать серий, а не какая-то короткометражка, время строго лимитировано!

Человек, из кармана которого выпал пистолет, привстал на четвереньки, недоумённо поправил отклеившиеся усики и развёл руками.

Подоспевшие работники милиции поскорее увели нападавшего парня, сорвавшего съёмки нового исторического сериала. Некоторое время спустя работа возобновилась в прежнем режиме.

В кабинете моего непосредственного начальника майора Дрора всегда тихо и мирно. А после шума и вечной беготни в длинных коридорах полицейского управления – вообще кладбищенский покой.

Но сейчас Дрор не один. Напротив него сидит невзрачный человек в официальной белой рубашке, галстуке и пиджаке, каковых у нас в Израиле почти никто не носит. За исключением, может быть, членов Кнессета, да и то лишь на официальные мероприятия, когда ситуация требует строгого дресс-кода. Сразу чувствуется, что сегодняшний гость майора не израильтянин. Скорей всего, прибыл из каких-нибудь стран севернее нашей средиземноморской парилки.

– Здравствуй, Даниэль, – величаво кивает мне Дрор и переводит взор на гостя.

Полностью Даниэлем, а не Дани, он называет меня только в тех случаях, когда при разговоре присутствует кто-то посторонний, притом не из работников управления, а из вышестоящих или смежных структур. Не то чтобы мы с Дрором в иное время состоим в приятельских отношениях, но он мужик неглупый и дальновидный, то есть понимает, что, когда варишься в одном котле, лучше пропускать формальности типа «начальник – подчинённый». Субординация – штука, конечно, необходимая, но не всегда способствующая успеху. Изредка в запале полемики я перегибаю палку и в присутствии чужаков веду себя с ним фамильярно, тогда он резко меня одёргивает. Приходится врубаться, что шеф всё-таки прав, и я мигом затыкаюсь. Тем не менее, из всех начальников, с которыми мне довелось служить сперва в российской, а потом израильской полиции, Дрор, наверное, самый приличный и понимающий меня шеф. И этим я по-настоящему дорожу. Он моё уважение к своей начальственной особе, вероятно, чувствует, хотя ни разу о том не обмолвился.

– Хочу представить тебе, Даниэль, нашего гостя, – продолжает Дрор, переходя на английский, вероятно, для того, чтобы посетитель его понял. – Он представляет украинскую Службу безопасности. Зовут его… – майор заглядывает в бумагу на столе, – Николай Павлович Омельченко. И приехал он к нам специально для того, чтобы встретиться с тобой и обсудить один деликатный вопрос. Всё, что касается нашего сотрудничества, одобрено на самом верху, так что можете любые темы обсуждать с ним напрямую. Я в курсе дела. Конечно, пока в общих чертах.

Мужчина протягивает мне руку, и рукопожатие его – крепкое, однако ладонь холодная и слегка влажная.

– Вот, в принципе, и всё, – отрубает Дрор, – дальше можете без меня общаться в кабинете Даниэля, а я, если понадоблюсь, готов подключиться в любой момент… У тебя же, Даниэль, сейчас особо срочных дел нет? – я отрицательно качаю головой. – Вот и прекрасно… Вопросы есть? Нет? Свободны…

Кабинет, который мне выделили с недавних пор, находится в дальнем конце коридора. Пока мы топаем по управлению, Омельченко искоса поглядывает на меня, потом не выдерживает и спрашивает:

– Мы можем разговаривать на русском?

– Конечно.

– Вот и прекрасно, – вздыхает он облегчённо, – а то, понимаете ли, этот английский…

В кабинете у меня стандартный бардак, который я, как ни стараюсь, ликвидировать не могу. Всякие отчёты, справки и прочая писанина вгоняют меня каждый раз в состояние глубокой депрессии, и я откладываю их на последнюю минуту, когда сверху начинают поступать уже не просьбы, а угрозы, поэтому кладу документы так, чтобы они всё время попадались на глаза.

Вот и сейчас сдвигаю неотложные бумаги в неровную стопку на край стола, усаживаюсь в кресло и предлагаю гостю стул напротив.

– Кофе, чай?

Омельченко сразу кивает головой:

– У вас в Израиле кофе замечательный…

После того как я ставлю перед ним чашку со свежезаваренным кофе, он раскрывает свою папку и приступает к делу:

– Две недели назад у нас случилось странное происшествие. В Киеве на съёмках многосерийного фильма «Столыпин. Жизнь и деяния» произошло следующее. Когда киногруппа отрабатывала в оперном театре финальный эпизод – убийство Столыпина, – и по сценарию актёр, загримированный под убийцу Богрова, должен был произвести бутафорский выстрел из пистолета, на него напал пробравшийся на съёмочную площадку неизвестный мужчина, который сразу же был задержан и отправлен в ближайшее отделение милиции. Казалось бы, ничего необычного в этом нет: психически неуравновешенный человек вообразил, что всё происходит на самом деле, и он – единственный, кто сможет предотвратить убийство государственного деятеля. Ситуация почти хрестоматийная, и этот психопат – классика для психиатров. Но когда его начали допрашивать перед тем, как сопроводить туда, где ему самое место, произошло странное. Допрос застопорился уже на первом протокольном вопросе – имени задержанного. Мужчина охотно сообщил, что зовут его Петром Аркадьевичем Столыпиным. Притом он сразу же принялся рассказывать такие подробности из жизни настоящего Столыпина, что все вокруг просто заслушались: имена современников, даты и детали тогдашних исторических событий – будто он и в правду был очевидцем всего этого.

– Ну, такое вполне может произойти, – легкомысленно машу рукой. – Человек увлекается историей определённого периода, а если к тому же он ещё и психически неустойчивый, как вы говорите, то в какой-то момент воображает себя участником легендарного покушения. Каша в голове из дат и событий. Не знаю статистики, но такие перевоплощения, наверное, в современном мире не редкость…

Омельченко согласно кивает головой и продолжает:

– Вот и мы о том же подумали. Однако самое странное началось чуть позже, когда мы всё-таки попытались пробить его имя по нашим базам. Сам-то этот человек, ясное дело, твердил, что он Столыпин и никто иной. А выяснили мы, что перед нами находится ни много ни мало осуждённый на длительный срок заключения Павлов Евгений Максимович. Однако странность заключалась в другом: этот Павлов за несколько недель до происшествия погиб в драке с другими заключёнными в исправительно-трудовом заведении, где отбывал срок. То есть человек умер и похоронен на тюремном кладбище, как указано в свидетельстве о смерти, а он на самом деле жив, да ещё выдаёт себя за Петра Аркадьевича Столыпина. Ну не абсурд, скажите?

Мутная какая-то история, прикидываю про себя и закуриваю сигарету:

– Ну, у вас прямо-таки натуральный голливудский боевик! Искусно спланированный побег: имитация смерти во время драки между зеками, фиктивные похороны, а потом уже на волю с чистой совестью, где у парня окончательно крыша отъезжает на съёмках исторической киношки…

– Вовсе не боевик, – Омельченко грустно качает головой и тоже закуривает предложенную сигарету. – Мы подняли заключение патологоанатома, и не доверять ему нет оснований. Более того, шрамы после вскрытия – а это, извините, от горла до паха, и их никак не уберёшь, – обнаружены у задержанного Павлова ровно там, где они и должны быть. Заметьте, у живого Павлова! Так что сомневаться в том, что это именно он и никто другой, нет причин.

– Оживший мертвец? – ухмыляюсь, но мне уже почему-то невесело. – Мистика, зомби…

Допиваю кофе из чашки и отправляюсь заваривать новый. Омельченко молча следит за мной и, вероятно, не ожидает иной реакции.

– И где же сегодня этот ваш «Столыпин»? – спрашиваю беззаботно.

– В психиатрической лечебнице. Врачи пытаются вправить ему мозги, но ничего сделать пока не могут. Парень твёрдо стоит на своём, и наши эскулапы тоже отмечают некоторые странности. Например, у него достаточно широкий, но очень характерный словарный запас, каковым мог обладать человек, проживавший именно в начале двадцатого века. Новомодных слов он не знает или очень искусно это имитирует. Понятия не имеет о компьютерах и абсолютно не знаком с современными электроприборами. Общается с людьми охотно, но манеры его совершенно не зековские, а ведь настоящий Павлов никакого образования, по сути дела, не получил, с детства по зонам: с малолетки переходил на взрослые, и перерывы между очередными отсидками были у него не очень долгими. Психиатры руками разводят, мол, такого кардинального перерождения личности в их практике ещё не встречалось. Да и так классно сыграть чужую роль по силам не любому профессиональному актёру.

– Ну и что же вас всё-таки привело к нам? – осторожно интересуюсь, а в душе уже поминаю нехорошими словами начальство, грузящее меня такими загадками. – Какое отношение ко всем этим событиям имеет доблестная израильская полиция?

– Дело в том, что из бесед с Павловым стало известно, что он якобы и в самом деле Пётр Аркадьевич Столыпин, но его душа переселена в тело современного человека, о личности которого он никакого понятия не имеет и иметь не хочет. Поначалу мы такое утверждение восприняли как шутку, но он с завидным постоянством повторял это, словно акцентировал наше внимание. Из дальнейших расспросов выяснилось, что с ним, то есть с настоящим Столыпиным, некими высокопоставленными людьми было заключено на том свете соглашение о следующем: его душа будет переселена в тело какого-то человека, существующего сегодня. Иными словами, бывший государственный деятель и реформатор получит возможность вернуться на этот свет – в наше время и в новом обличье, что якобы жизненно необходимо для современной России и неких политических сил, субсидировавших эту своеобразную трансплантацию. Кому такое понадобилось, он сказать не может, потому что и сам всех деталей не знает. Да ему это и неинтересно знать. Но едва он окажется вне стен психиатрической клиники, то непременно всё выяснит и честно доведёт информацию до нашего сведения.

Омельченко замолкает и пристально глядит на меня, словно ожидает окончательного приговора:

– Вам эта история, Даниэль, ни о чём не говорит? Вы мне ничего не хотите рассказать?

– Переселение душ? – переспрашиваю неохотно. – Не верю я ни в какие реинкарнации. Более того, мне приходилось встречать нечто похожее, но подобные опыты были основаны на глубоком гипнозе, когда человека можно было заставить поверить, что он не он, а кто-то другой – политик, солдат, женщина, ребёнок. Или даже убедить в том, что он находится совсем в другой эпохе – библейской, средневековой, любой… Но это всего лишь, повторяю, гипноз. Игра разума, по большому счёту. Никаких взаправдашних переселений.

– Мертвец под гипнозом? – усмехается Омельченко. – Бр-р, страсти-то какие…

– А вот это для меня и в самом деле загадка. Вы же не станете утверждать, что в действительности существуют зомби, как в американском кино? И к тому же, как вы говорите, бывший покойник – сегодня вполне нормальный человек. Дышит, хочет есть и, извините, ходит на горшок.

– В том-то и дело, – Омельченко задумчиво глядит на свою чашку с недопитым кофе.

– И всё-таки чем я могу вам помочь? – напоминаю, хотя вопрос, скорее, риторический и не требующий прямого ответа. – Ведь вы не случайно приехали к нам, разве не так?

– Есть ещё одна деталь, которая, надеюсь, будет вам интересна. Она-то и натолкнула нас на мысль обратиться именно к вам. В беседах с Павловым несколько раз всплывало имя израильского учёного по фамилии Гольдберг. Он будто бы разработал технологию и уже производил ранее манипуляции с перемещением сознания. Переселение души Столыпина в тело зека Павлова – его работа, как утверждает сам Павлов… Потому я и оказался у вас, Даниэль.

Не знаю, что ему ответить, лишь молча сижу за своим столом и гляжу в окно, но что там происходит, честное слово, не вижу.

– Нам известно, что вы прежде общались с загадочным Гольдбергом, и ваше начальство этот факт подтверждает, – продолжает Омельченко добивать меня. – Мы в общих чертах знаем, что он за человек и чем занимается. Надеюсь, наши мнения о его работе совпадают: это достаточно спорная и не совсем легитимная деятельность. Как со стороны закона, так и со стороны морально-этической.

Мне остаётся только развести руками, потому что я и в самом деле хорошо знаком с профессором Гольдбергом, но совершенно ничего не слышал о нём в последние два года. Да и слышать не хотел, ведь при всех своих регалиях и заслугах он занимался нередко такими вещами, которые то и дело попадали под статьи уголовного кодекса. Уж это я знал прекрасно.

– И чем же я могу вам помочь? – опять интересуюсь, догадываясь, что ничего хорошего из дальнейшего нашего разговора не узнаю.

– Мы хотим, чтобы вы помогли нам во всей этой путанице разобраться, – Омельченко глядит на меня немигающим взглядом, словно уже не просит, а требует помощи. – Никаких обвинений никому мы не предъявляем, ведь задержанный нами человек противоправных деяний пока не совершил. Дебош на съёмках фильма – мелкое хулиганство, не заслуживающее внимания. Но его происхождение и обличие… Какой с него спрос, если он фактически покойник и его формально не существует? Куда его деть? Это тоже большая проблема, которую мы никак не можем разрешить…

Каждый раз, когда передо мной ставят задачу, в которой нет точных исходных данных и не совсем понятно, что в итоге необходимо получить, мне с некоторых пор представляется следующая вымышленная, почти абстрактная для окружающих картинка. Я сижу на вершине высокого холма, где спокойно греюсь на солнышке и умиротворённо озираю расстилающиеся окрестные пейзажи. Но что-то беспокоит меня, не даёт до конца расслабиться, и я помимо желания начинаю спускаться вниз. И сразу же вокруг меня сгущаются тени, становится зябко и неуютно, но спускаться почему-то необходимо. Иначе нельзя. Тревога и непонятная досада почти реальным облаком окутывают меня, но… никуда не денешься. Спускаюсь, предчувствуя беду…

– Понятия не имею, где сейчас этот загадочный профессор Гольдберг, – пожимаю плечами. – У израильской полиции к нему сегодня претензий нет, и мы не следим за его передвижениями.

– Мне кажется, что если он занимался какими-то манипуляциями с этим псевдо-Столыпиным, то вполне может вызвать интерес – как ваш, так и наш. И находится он, по-моему, где-то совсем неподалеку.

– С чего вы так решили? «Неподалеку» – очень растяжимое понятие. Подобное переселение душ можно производить в любом месте. Хоть на квартире на пятом этаже, хоть в джунглях Латинской Америки. Можете мне поверить.

– Вот в этом бы и не мешало всем нам убедиться.

– Хотите, чтобы мы разыскали его для беседы с вами?

– Думаю, встречаться пока преждевременно. Побеседовать с ним мы ещё успеем. Нам важно, чтобы вы помогли прежде всего разобраться с нашим клиентом, а там посмотрим.

– Предлагаете мне поехать в командировку в Киев и делать выводы уже на месте?

– Ваше начальство в курсе и возражать не станет. Завтра и полетим, если не против. Оформление документов, полагаю, много времени не займёт.

– Что с вами поделать! – только и развожу руками.

И спускаюсь со своего солнечного холма всё ниже и ниже. Туда, где мрак и ожидание беды…

2

Посидеть со мной в кафе и выпить пива после работы Омельченко отказывается, сославшись на то, что жутко устал после перелёта сюда и бесед со мной и моим начальством. Лучше, мол, он отправится в отель и завалится спать. А завтра с утра нам предстоит снова явиться к майору Дрору, чтобы уладить все дела с командировкой в Киев и составить хотя бы приблизительный план дальнейших действий. Что они там задумали с моим шефом, даже предположить не могу. Да и чем придётся заниматься в Киеве, тоже не очень хорошо представляю. Конечно, побродить на казённый счёт по замечательному городу ни один нормальный человек не откажется, но я, видно, не совсем нормальный, потому что мне никуда не хочется. Меня и дома всё устраивает.

Я не возражал бы недельку поболтаться по полицейскому управлению без срочных дел, степенно приходить утром к девяти и до шести гонять на компьютере преферанс или трепаться о всякой чепухе с коллегами, потом возвращаться домой к жене, неторопливо ужинать и смотреть до самого отбоя дурацкие милицейские сериалы по телевизору. Может, я постепенно превращаюсь в жлоба, которому ничего от жизни не нужно? Вероятно, в этом есть какой-то своеобразный кайф… Но, согласитесь, недельку, пока на тебя не навалили новых дел, высасывающих мозги и отнимающих всё свободное время, можно походить и в жлобах. Мне – не зазорно…

Подбросив Омельченко до отеля, в котором он снял номер, и пожав ему на прощанье руку, обещаю утром заехать за ним, а потом укатываю дальше. Время ещё детское, поэтому можно позвонить другу и коллеге ещё по российской милиции, а потом полиции, Лёхе, которого с моей лёгкой руки с тех достославных времён все зовут Штруделем за его пухлый живот и неистребимое пристрастие к сладким булочкам. Он сегодня самоотверженно вкалывает в убойном отделе, не щадя своего немалого живота, и дослужился уже до заместителя начальника. Бывает, когда работы немного, мы по вечерам пьём пиво, вспоминаем свои прежние ментовские приключения, и, мне кажется, он дорожит этими редкими посиделками не меньше, чем я.

Но Лёха отвечает не сразу. Почти минуту слушаю в трубке длинные гудки и недоумеваю, ведь мой приятель, как бы ни был загружен, всегда отзывается, особенно если видит, что звоню я.

– Слушаю вас, Даниэль, – на иврите и официальным тоном наконец откликается Штрудель.

Так он разговаривает со мной, когда рядом посторонние.

– Ты занят? А я хотел тебя на пиво позвать…

– Перезвоню вам через десять минут, – этот барбос незамедлительно вырубает телефон, и я принимаюсь раздумывать, что же с ним такое произошло.

Хотя подобные ситуации не редкость. Наверняка случилось какое-то происшествие, и Лёха вместе со своей командой выехал на пленэр. А если ещё и разговаривает со мной по телефону официально на иврите, значит, находится при исполнении и рядом с ним начальство. Прикидываю, что рабочий день уже закончился, и если даже в восемь часов вечера начальство выехало на дело вместе с ним, то приключилась какая-то из ряда вон выходящая бяка. Впрочем, такое совсем не в диковину в наших нескучных полицейских буднях.

Что ж, подождём, пока Лёха сам позвонит, лишний раз беспокоить его сейчас не стоит. Спасибо ещё, что меня вместе с ним не вытащили.

Паркую машину у нашего любимого румынского ресторанчика с уличными столиками под синим матерчатым навесом, занимаю место в уголке и заказываю стартовую бутылочку пива «Маккаби». Нам, конечно, годится любое, но с этого мы традиционно начинаем.

Долго ждать не приходится, Штрудель звонит ровно через десять минут.

– Тут у нас нештатная ситуация, понимаешь ли, – он говорит негромко. Вероятно, рядом всё ещё крутится какой-то шеф из тех, которые рангом помельче. – Подарочек всем нам под вечер – бандитская перестрелка и куча трупов. А так хорошо и спокойно день начинался…

– Криминал непобедим?

– Естественно. Все подстреленные ребята – наши давние пациенты. Красавцы, чёрт бы их побрал, стенка на стенку попёрли. Рынок наркоты опять не поделили. У них в последнее время разборки, словно по расписанию. Друг дружку исправно раз в месяц отстреливают. Голливуд, блин…

– Моя помощь нужна?

– Нет. Тут и нашей публики перебор. Даже беднягу Дрора из дома вытащили. Он приехал в тапочках и злой, как чёрт, говорит, что ему давно на пенсию пора, а мы не даём расслабиться… А ты где сейчас?

– В нашей любимой румынской харчевне, пиво пью без тебя.

– Завидую…

– Так заканчивай скорее и подъезжай. Подожду, если не очень долго.

Пока Штрудель не приехал, заказываю ещё бутылку пива и принимаюсь размышлять о нашем разговоре с Омельченко.

С одной стороны, нет ничего необычного в том, что украинские спецслужбы обратились именно к нам, ведь засветившийся у них профессор Гольдберг по происхождению израильтянин, некогда разработавший передовую технологию погружения пациента в глубокий транс, во время которого тот мог перемещаться во времени и пространстве. Конечно, не физически, а виртуально. И очень правдоподобно, между прочим. На мой непросвещённый взгляд, можно было бы до конца жизни прекрасно рубить капусту на подобных эффектных трюках и заработать на этом целое состояние, но Гольдберг всё-таки настоящий учёный и едва ли полез бы в такую запредельную сферу, как переселение душ и общение с потусторонним миром, только с такими утилитарными целями. Хотя… чужая душа – потёмки.

Надо отдать должное, он добился великолепных результатов. Может быть, его открытие так и осталось бы блестящим экспериментом в теории, но некоторые алчные люди быстро сориентировались и нашли применение этому на практике. Гольдберг же, увы, оказался не совсем бескорыстен и предан чистой науке, то есть пошёл у них на поводу. Всё в итоге закончилось достаточно печально, и к этому приложил свою руку ваш покорный слуга.

Закончилось, и слава богу, что закончилось. Главное для меня теперь состояло в том, что, казалось, возврата к этому больше не будет. Не знаю, как прекращение полузапретных экспериментов можно было расценить с точки зрения науки, но с точки зрения закона, то есть меня как полицейского, никаких вопросов к профессору больше не возникало. Я искренне надеялся, что Гольдберг получил то, что заслужил, и на этом успокоился, а мне большего и не требовалось. Уж больно всё это было неприятным и весьма болезненным для меня. Даже вспоминать, честное слово, не хотелось, разве что в тёплой компании с близкими друзьями вроде Штруделя, не более того…

Через полтора часа, то есть во время употребления третьей по счёту бутылки пива, Лёха, наконец, появляется. Он устало погружает свою немалую тушу в кресло напротив меня, залпом выдувает протянутую ему бутылку и молча закуривает. Никаких вопросов пока не задаю, потому что по собственному опыту знаю, не стоит гнать лошадей. То, что Штрудель решит рассказать, он и так расскажет, а лишнего мне не нужно. Не хватает ещё грузиться его проблемами!

– Помнишь такого человечка – Элирана Розенталя? – спрашивает он, переведя дыхание, и залпом допивает бутылку. – Это имя не раз проходило в криминальных сводках.

– Наш главный городской наркоторговец? Так его же месяц назад в машине взорвали, притом мокрого места от бедняги не осталось.

– Кое-что осталось – клочки тела да кровь, которые со всеми бандитскими почестями родственники похоронили в фамильном склепе.

– А что ты о нём вспомнил? Похоронили вурдалака – и хвала аллаху. Одним негодяем меньше на свете.

Лёха качает головой из стороны в сторону и бормочет:

– Не всё так просто. Мы тогда сразу разобрались, что его взорвали конкуренты – семейка Эли Тавризи, но подобраться к ним так и не смогли. Улик железобетонных не оказалось, а адвокаты у них – просто дьяволы. Но мы и не особенно копали, потому что эта семейка теперь полностью подмяла под себя городской рынок наркотиков, а остатки банды Розенталя после его гибели плавно перетекли к ним под крылышко. По закону сообщающихся сосудов. Всё снова успокоилось.

– Что-то я слышал об этом, – киваю головой, – но одного до сих пор не понимаю: почему Тавризи сразу не арестовали, если вам всё про него известно? Какие нужны ещё улики? Какие ещё адвокаты? Прессануть парня до появления этих проплаченных чертей, а потом уже никакой адвокат не поможет.

– Арестовать-то его проще простого, и грешков за ним числится на добрый десяток лет в каталажке, но упакуем мы его, а что потом? Думаешь, рынок наркотиков исчезнет? Придёт кто-то новый с более свирепыми замашками, и потребуется снова время, чтобы его вычислить, собрать доказательную базу и подготовить к отсидке. А пока наши мудрецы из отдела по борьбе с наркотиками доберутся до этого нового вурдалака, сколько молодёжи на улице загнётся? Вот перекроем полностью каналы поставок наркоты в город, тогда и Эли Тавризи можно будет со спокойной совестью сажать.

– А такое реально?

– Наверное, нет. Но хоть помечтаем.

– Так что за перестрелка у вас была, если никого, кроме Тавризи, на рынке наркоты сегодня нет?

– Мы ещё только начали в этом разбираться, но некоторые интересные вещи уже нарисовались. Сам понимаешь, ребята из отдела по борьбе с наркотиками многого не рассказывают, а мы, убойщики, ничего не сможем расследовать, если основательно не покопаемся в их секретах.

– Ну и?..

– После убийства Розенталя и в самом деле наступило некоторое затишье, потом рынок наркотиков вернулся к прежнему состоянию, но уже под единоличным присмотром Тавризи. Как мы и ожидали. И вдруг прошёл странный слушок, что Элиран Розенталь возвращается и грозит своему обидчику и конкуренту самой жестокой карой. В полицию об этом донесли сразу же, едва слухи пошли, но никто в это не поверил, потому что проводилась самая серьёзная судебно-медицинская экспертиза, и по его останкам был убедительно доказан факт смерти. В общем, никто из наших следаков всерьёз этот слух не воспринял. Может, решили мы, объявился какой-то новый деятель в их криминальном зоопарке, который пытается выйти на рынок наркотиков и хочет воспользоваться именем и авторитетом убитого пахана. Вполне вероятно, что это даже бывший участник его развалившейся банды, прибравший каналы поставок и возомнивший, что ему море по колено.

– Понятно, – подзываю официанта и прошу поменять пустые бутылки на полные. – Стандартная схема передела. Свято место пусто не бывает.

– Естественно, – соглашается Лёха, – однако есть одна маленькая непонятка. Все знают, насколько закрыты и недоверчивы даже друг к другу банды наркоторговцев. Уличная шелупонь, мелкие дилеры, конечно, не в счёт, их меняют каждые два-три месяца, а то и чаще. Но тут другое. Проникнуть в ядро банды и тем более занять место убитого главаря неимоверно сложно, практически невозможно. А у нас в Израиле это обычно закрытые семейные кланы… И вдруг ни с того ни с сего появляется какой-то новичок, и его сразу же принимают на ура…

– Не понимаю, что вас насторожило?

– До сегодняшней перестрелки – ничего. Шестнадцать трупов на вилле Тавризи – двенадцать из членов его семьи и охранников, и четыре – со стороны нападавших…

– А сам Эли Тавризи?

– Тоже наконец попал под раздачу – шесть пуль, три из них в голову. Туда ему и дорога… Но в руках у нас оказался один из недостреленных бойцов Розенталя. Нападавшие, видимо, посчитали его убитым и не забрали с собой, а наши медики сумели вернуть парня к жизни. Нам даже удалось провести предварительный допрос перед тем, как его увезли в больницу, и вот он-то и рассказал, что лично видел Элирана Розенталя в совершенно ином обличье. В том, что это был именно Розенталь, боевик клялся… Теперь вопрос на засыпку: как такое могло произойти?

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно то, что ты подумал. Очень похоже на фишки, которыми некогда промышлял твой подопечный профессор Гольдберг. Имею в виду переселение душ с того света в тела современных людей.

– Ну, это, брат, фантастика! – беззаботно машу рукой и делаю большой глоток пива. – Там же был гипноз, а при гипнозе реально никто не бегает с пушками друг за другом…

– Ох, не знаю! – Лёха тоже отпивает из бутылки и мотает головой. – У меня ощущение такое, будто происходит что-то очень знакомое. Дежавю, мать его… А где, кстати, сейчас профессор Гольдберг?

– Ему же категорически запретили практиковать перемещения под гипнозом и попёрли со всех профессорских должностей, к тому же вкатали по решению суда тюремный срок, – мне всё ещё кажется, что Штрудель зарапортовался и в своей подозрительности сильно перегибает. – Да и это дела давно минувших дней.

Лёха разводит руками:

– Может, и ошибаюсь. Но проверить лишний раз не помешает.

– Как ты хочешь проверить? И что ты собираешься проверять?

Штрудель минуту размышляет, потом глаза его загораются, совсем как у кота, почуявшего сметану:

– А давай прямо сейчас смотаемся в больницу и ещё разок побеседуем с выжившим парнем.

– У тебя и ордер есть на допрос?

– Какой ордер, о чём ты?! – Лёха хитро усмехается. – Если возникнут какие-то проблемы, скажу, что я присутствовал при задержании этого парня, а тут появились дополнительные вопросы, которые не могут подождать до утра. Всё-таки я из убойного отдела, а трупов там было предостаточно. Отмазка полная. Рвение подчинённого поскорее разрулить ситуацию начальство всегда оценивает положительно.

– Мне завтра в командировку в Киев лететь, – начинаю ныть я, – хорошо бы выспаться. А ты меня в свой блудняк вписываешь! Я-то тут с какого боку-припёку?

– Не узнаю тебя, Даник, – начинает ехидничать Лёха, – раньше ты, насколько помню, рвал и метал, искры из-под копыт летели. Стареешь, что ли? Пора на покой?

– Погнали, – мрачно встаю из-за столика и бросаю рядом с пустыми бутылками купюру. – Где наша не пропадала!.. Пока пиво из нас не выветрилось…

К приёмному покою городского медицинского центра мы подъезжаем уже в сгустившихся сумерках. Лёха звонит куда-то и узнаёт, в каком корпусе и в какой палате находится наш подстреленный бандит.

У входа в палату дежурит полицейский с автоматом в руках, который, проверив наши удостоверения, тут же докладывает по рации начальству. Через минуту Штруделю перезванивает майор Дрор и без особого интереса принимается выяснять, что понадобилось заместителю начальника убойного отдела в столь поздний час от недобитого братка. Лёхины заверения в том, что ему не терпится поскорее закрыть дело с перестрелкой, начальника, кажется, удовлетворяют, и дверь в палату перед нами распахивается.

Внутри умирает со скуки ещё один полицейский, который, сдвинув три стула вместе и удобно пристроив свой рюкзачок под голову, лёжа играет на планшете в какую-то противно ухающую стрелялку.

– Надо тебя, приятель, с собой на ближайший вызов взять, – ехидно замечает Лёха, – там, может, и в самом деле постреляешь. А то скучно ему, видите ли, службу нести, драйва не хватает…

Но особой бдительности от охранника сегодня не требуется. Раненый бандит, молодой парень лет двадцати – двадцати пяти, прикован наручниками за правую руку и левую ногу к металлическим спинкам кровати. К тому же грудь, в которую он, вероятно, получил пулевые ранения, перебинтована от подбородка до пупа, свободная рука утыкана капельницами, а лицо прикрывает прозрачная кислородная маска. Зелёные экраны приборов у кровати тревожно мигают стрелками и цифрами, а сам виновник торжества находится в бессознательном состоянии.

Сразу же за нами в палату врывается разгневанная дама-медсестра и без подготовки обрушивает на нас потоки брани:

– Ну сколько можно его допрашивать?! Вы же видите, в каком состоянии человек!

– Преступник, – поправляет Лёха. – Человеком он станет после отсидки, если ещё не получит пожизненное.

– Для нас он больной, который нуждается в помощи! – гнев дамы постепенно сходит на нет. – Лечащий врач сказал уже вашему начальству, что нужно два-три дня, пока он придёт в себя, тогда и допрашивайте. Зачем вы пришли, да ещё в такое неурочное время?

Лёха загадочно кивает в мою сторону и почти шепчет ей на ухо:

– Наш следователь завтра улетает в командировку за границу, поэтому времени у нас нет. Дело безотлагательное.

– Но больной сейчас под действием сильного снотворного и не может с вами говорить.

– Сделайте, пожалуйста, что-нибудь! Можно его вывести из этого состояния хотя бы на десять минут? У нас к нему всего пара-тройка вопросов.

Дама задумывается, потом обречённо машет рукой:

– Ладно… Но только убедительная просьба: если надумаете его в следующий раз допрашивать, то не ранее чем через два-три дня. Договорились?

Горделиво развернувшись, она уходит и через минуту возвращается с какой-то ампулой, потом заученно обламывает её кончик, вытягивает бесцветный раствор шприцем и вводит его в капельницу.

– Подождите, пока он придёт в себя, потом – не более десяти минут общения. И ещё, чересчур не давите… А то я знаю ваши методы! – и, не дожидаясь ответа, гордо разворачивается и уходит.

– А ты ещё здесь? – Лёха грозно смотрит на охранника, оторопело лежащего на стульях и глуповато переводящего взгляд с незнакомого грозного посетителя на медсестру, с которой, вероятно, уже в дружеских отношениях. – Давай-ка, приятель, чеши в коридор к своему коллеге.

– Но мне запрещено… – мямлит полицейский, однако, не дожидаясь ответа, подхватывает свой планшет, ощупывает пистолет на боку и поскорее выскакивает за дверь.

Лёха подвигает мне один из освободившихся стульев, а свой ставит почти вплотную к кровати:

– Ну что, грубо побеспокоим пациента? А то он тут что-то расслабился не по делу…

3

Небритый кадык на тонкой смуглой шее неожиданно подрагивает, и парень облизывает сухие губы, однако глаза пока не открывает.

– Воды ему дать попить, что ли? – интересуюсь у Лёхи. Если уж он сегодня у нас за старшего, то я не мешаю ему надувать губы.

– Обойдётся! – мой товарищ смело трясёт бандита за руку, утыканную иголками капельниц. – Ну-ка, глазки открываем! Дядя следователь пришёл поговорить с тобой…

Хлопаю Штруделя по плечу и пытаюсь остановить:

– Ты особо его не тряси, а то этот урод очухается и пожалуется, что с ним неуважительно обращались, потом проблем не оберёшься.

Не глядя на меня, Лёха снова трясёт парня, пока тот, наконец, не открывает глаза.

– Кто вы? – похоже, раненый всё ещё не понимает, где находится. – Полиция?

– Нет! Ангелы небесные спустились, чтобы забрать тебя в ад! – Штрудель сдвигает кислородную маску в сторону, хватает его за подбородок и поворачивает голову к себе. – Ответишь на мои вопросы, будет тебе поблажка – вместо пяти пожизненных получишь одно.

– Почему пять? – удивляется тот, сразу приходя в себя. – Я никого не убивал!

– А это ещё доказать надо! Оружие в руках было?

– Нет.

– Врёшь! Там видеокамеры повсюду.

– Ну, было…

– Значит, отвечаем на мои вопросы? Принимается в зачёт только правда.

– Я ничего не знаю.

– Все так говорят перед применением пыток. Ответ ожидаемый, но неправильный… Ты лично знаком с Элираном Розенталем?

– Не очень хорошо. Ну, видел несколько раз.

– А кто тебе деньги платил за работу? Разве не он?

– Его племянник Янив. Он у него правая рука.

– Это мы и без тебя знаем, – Штрудель явно блефует, потому что племянника убитого мафиози ребята из отдела по борьбе с наркотиками, может, и знают, но убойщиков об этом никто не информировал. – Твой Янив погиб в перестрелке, а тебя удалось спасти. Цени это…

– Спасибо…

– На здоровье. Тогда следующий вопрос: опиши мне внешность Элирана Розенталя.

– Неужели у вас нет его фотографии?

– Не слышу ответа, – Лёха окончательно сдёргивает с лица раненого кислородную маску, которую тот всё время пытается натянуть на нос. – Пока не ответишь, мы от тебя не отвяжемся.

Парень начинает глотать воздух и задыхаться:

– Мне плохо, позовите врача. Я не могу дышать, мне больно…

– Будет ещё больнее, – Штрудель демонстративно тянется к капельницам. – Сейчас потихоньку начну выключать тебя, а?

– Хорошо, расскажу. Только маску верните… Что вы хотите узнать?

– Возраст, внешность, рост, манеру разговора – всё, короче.

Лёха лезет в карман за портмоне, извлекает фотографию Розенталя и суёт мне.

– Возраст – лет тридцать, может, сорок, – начинает парень. – Не старый ещё…

Разглядываю фотографию – там снят полный пожилой дядька, которому на вид не меньше шестидесяти лет. Морщинистое загорелое лицо и короткий седой ёжик. Левый глаз немного косит.

– Подожди, – обрываю его, – ты давно на него работаешь?

– Всего две недели, – парень с опаской поглядывает на меня и на всякий случай прикрывает глаза, – раньше у них какие-то проблемы были, и они сидели тихо. Но я об этом ничего не знаю. А потом снова стали набирать бойцов. С Янивом мы вместе в школе учились, вот он и позвал меня.

– Значит, раньше ты Розенталя не видел?

– Говорю же, что нет.

Лёха понимающе кивает головой и продолжает допрос:

– Вопрос остаётся прежний. Расскажи о его внешности – лицо, волосы и остальное. Рост, телосложение, какие-то запоминающиеся детали – наколки, голос…

– Рост у него средний, сам крепкий, но не толстый. Видно, боксом или борьбой занимался… А вы что, ничего про него не знаете? Он же меня потом достанет и убьёт, где бы я ни оказался!

– Пока что ты оказался здесь, а мог бы с остальными твоими собратьями сейчас прохлаждаться в морозилке морга!

– Всё равно ничего не буду больше рассказывать! Я жить хочу, – но заметив, как рука Штруделя снова тянется к кислородной маске, парень торопливо продолжает: – Лицо у него обычное, только нос поломан – ну, как у всех боксёров. Волосы русые, очень короткие, залысины есть. Что ещё? Глаза светлые, но взгляд какой-то странный. Даже когда в твою сторону не смотрит, кажется, что сверлит тебя…

– Голос?

– Голос обыкновенный. Говорит медленно, но очень внятно. С пол-оборота заводится, и тогда уже – крик.

– Что ещё?

– Всё вроде бы.

– Да, небогато, – Лёха вопросительно смотрит на меня и разводит руками. – Но мне кажется, что на фотографии совершенно другой человек.

– Это я уже понял, – подсаживаюсь поближе к раненому и пытаюсь изобразить из себя доброго полицейского: – А скажи-ка, приятель, ты видел, как с ним его родственники общаются? Ну, тот же самый племянник Янив?

– Обыкновенно общаются. Как родственники. А что тут может быть странного? – парень беззвучно шевелит губами и открывает глаза. – Да, я забыл сказать, что у него на правой руке наколка. Ближе к локтю.

– Какая?

– Скорпион.

– Нарисовать сможешь? – сразу оживляется Лёха.

– Я рисовать не умею. Наколка как наколка. Будто гвоздём нацарапана. За такую грубую халтуру в сегодняшних тату-салонах голову оторвут…

Лёха провожает меня до дома. Уже около подъезда он выбирается из своей машины и подходит к моей:

– Что думаешь обо всём?

Неторопливо выползаю из своей развалюхи, которую гордо припарковал рядом с его новенькой «хондой», и закуриваю сигарету:

– Тут два варианта. Или банду наркоторговцев, лишённую своего главаря, возглавил кто-то новый, чьи приметы тебе сейчас описали, или показали свои рожки новые проделки профессора Гольдберга с переселением душ, чего мне, честно признаюсь, совершенно не хочется. Да я и не очень в это верю. Но даже с первым вариантом масса вопросов… Как, например, крайне закрытая группа смогла принять совершенно постороннего человека и доверить ему управлять собой? Расскажи такое кому-то из местных, тебя просто засмеют.

– Меня бы всё равно больше устроил первый вариант безо всяких загробных заморочек Гольдберга.

– Пока меня не будет в стране, ты бы по полицейской базе пошуровал. Вдруг наш «боксёр» где-нибудь засветился. Да и наколка на руке… Что-то мне всё это очень не нравится. Дурно попахивает. С другой стороны, хотя бы есть, за что зацепиться. Но не дай бог, если Гольдберг опять вышел на тропу войны…

– Значит, всё же не отбрасываешь вариант, что переселение душ реально? Не исключаешь такого поворота событий?

– Не исключаю, к сожалению.

Лёха грустно качает головой и вдруг спохватывается:

– «Скорпион». Тебе не кажется, что такая кустарная татуировочка привезена не откуда-нибудь, а с нашей необъятной родины? Парнишка – не иначе как бывший спецназовец, ветеран Афгана или Чечни. Для Афгана молод слишком, значит, в Чечне успел повоевать.

– А может, бывший наркоман или парился в российской одиночке, – пытаюсь блеснуть своими познаниями в тюремных наколках. – У них такая же бяка накалывается на руке.

– Наркоман вряд ли сумеет в таком бизнесе трудиться. Скорее, всё-таки бывший солдафон, – Лёха задумчиво чешет нос и бормочет: – Одно непонятно: если он из наших, из русскоязычных, как его пустили в исконно местный бизнес? И к своим-то аборигенам, как ты верно сказал, здесь относятся с величайшей опаской, а тут не только чужак, но ещё и из приезжих… Что-то не складывается пазл.

– Вот ты с этим пазлом и постарайся разобраться к моему приезду. А если и в самом деле замаячит второй вариант… Тогда уламывай начальство подключить меня к этому делу официально и по полной программе. Всё равно ведь наши мудрые боссы рано или поздно придут к этому выводу. Хотя мне и жутко не хочется, – тут я печально усмехаюсь и выдаю набившую оскомину банальность, – входить в одну реку дважды. А здесь уже не второй, а третий раз на подходе. Кое-что просохнуть не успевает…

– Ты-то надолго в Киев?

– Сам пока не знаю, но командировку мне выписали на два дня. Чтобы, значит, казённые деньги не просаживал и не любовался нежными киевскими панночками вместо того, чтобы лицезреть сивые рожи наших скучных шефов. На месте ясно будет.

Однако утро нового дня начинается для меня совсем не так, как я планировал. Мне нужно было заехать в управление, захватив по дороге Омельченко из отеля, получить необходимые для командировки бумаги и, конечно же, отеческие напутствия майора Дрора, а потом уже спокойно, с запасом по времени отбыть в аэропорт. Но перед самым рассветом будит меня своим гнусным трезвоном телефон, который я всегда кладу на тумбочку у кровати. Чего я меньше всего ожидал услышать чуть свет, так этот знакомый, но уже давным-давно забытый голос, который и узнаю-то не сразу, хотя никогда потерей памяти не страдал.

– Привет, дорогой, ты меня ещё помнишь? – в голосе чувствуется некоторая искусственность, потому что его обладатель наверняка не сильно воодушевлён необходимостью общаться со мной, однако старается этого не показывать и фразы заготовил заранее. – Да-да, это профессор Гольдберг тебя беспокоит. Тот самый…

– Вы, профессор? – не могу скрыть удивления и потому начинаю даже слегка заикаться. – Какими судьбами? Вы же…

– Совершенно верно, – через силу хохочет он, – меня по твоей милости, Дани, если помнишь, упекли за решётку на два года, но я отсидел шесть месяцев, потому что вёл себя там как пай-мальчик, и теперь свободен, словно птица.

– Как такое возможно?! По закону же не положено четверть срока…

– Кое-кому, значит, понадобился, и врата темницы тотчас распахнулись. Можешь не беспокоиться, всё официально. Никаких проблем с властями у меня больше нет. Даже судимость снята.

– Ну, тогда поздравляю… – это всё, что мне пока приходит на ум. – О том, чем вы сейчас занимаетесь, спрашивать, думаю, не стоит? Продолжаете свои разработки?

Доктор Гольдберг немного мнётся, потом отвечает:

– Не будем бередить старые раны. Когда-нибудь, если удастся встретиться в спокойной и мирной обстановке, сядем с чашечкой кофе и побеседуем по душам. Ты человек умный, способен разобраться в мотивах чужих поступков. Я на тебя, кстати, совсем не в обиде, ты выполнял свою полицейскую работу… Я о другом сейчас. Мне твоя помощь нужна. Как всегда, когда у меня намечается новый проект.

– Между прочим, я полицейский. Вам, профессор, это ни о чём не говорит?

– Ты мне нужен сейчас именно как полицейский.

– Обратитесь тогда к моему начальству. Вы с ним, кажется, прекрасно ладите. Мне отдадут приказ, и тогда я в вашем распоряжении. Прыгать через голову чревато…

– Можно и к начальству. Бюрократия неистребима… Но тут есть некоторые щепетильные моменты, так что лучше… пока напрямую к тебе.

Насколько помню, раньше профессор Гольдберг со мной так не разговаривал. Он-то величина, о которой в научных кругах велось и до сих пор ведётся много разговоров, и каждая его статья в специальных медицинских журналах производит эффект разорвавшейся бомбы. Даже сегодня, когда он прокололся и вполне заслуженно получил наказание за свою прежнюю деятельность по несанкционированным посещениям загробного мира в интересах международных преступных корпораций, наверняка не перестал быть авторитетом в научном сообществе.

Но что ему всё-таки понадобилось от меня, мелкого винтика в его прежних играх и, в общем и целом, не сильно большого его почитателя?

– Нам бы встретиться, – продолжает настаивать Гольдберг, не дождавшись от меня ответа, – как смотришь на это?

– Не получится в ближайшие дни, – отвечаю твёрдо, – через час уезжаю в аэропорт, а оттуда за границу.

– Когда вернёшься?

– Дня через два-три, если ничего непредвиденного не случится.

– Куда ты едешь?

– Какая разница? Вы за мной следом поедете? – чувствую, что уже немного перебираю. Всё-таки профессор Гольдберг не совсем законченный негодяй, чтобы так откровенно хамить ему. – В Киев еду. Это Украина.

– Мои предки оттуда, – вздыхает Гольдберг. – Ну ладно. Подожду твоего возвращения. Только попрошу тебя сразу же позвонить мне по этому номеру, с которого сейчас с тобой разговариваю. Обещаешь? Я тебе буду очень благодарен…

И уже перед тем, как я собрался выключить телефон, профессор вдруг задаёт вопрос, которого от него я никак не ожидал:

– Скажи напоследок, как ты относишься к «Битлз»?

– Причём здесь «Битлз»? – недоумеваю я. – Какое это отношение имеет к моей работе?

– Никакого… Просто так спрашиваю.

– Нормально отношусь и к «Битлз», и к… В чём дело всё-таки, профессор?

– Всё потом расскажу, Дани, всё потом… Счастливого пути!

В самолёте мы с Омельченко сидим у иллюминатора, за которым расстилается бесконечная волнистая перина облаков. Первое время мы неотрывно смотрим сквозь стекло, потом я пробую полистать какую-то украинскую газету, принесённую улыбчивой стюардессой, но читать не хочется. В голове всё время крутятся нехорошие мысли о профессоре Гольдберге и его очередных опытах. Конечно, пока нет никакой уверенности в том, что киевское дело как-то связано с его пробудившейся активностью, тем не менее… Самое неприятное, что я волей-неволей опять буду вынужден общаться с ним. Послать его, что ли, подальше? А вдруг он и в самом деле с моим начальством созвонится, и оно даст согласие?

– У вас какие-то неприятности? – кажется, Омельченко наконец замечает моё кислое настроение.

– Всё раздумываю об этом Гольдберге. Поначалу я решил, что сейчас он может находиться где-нибудь в Киеве, если предположить, что псевдо-Столыпин его творение, но сегодня утром совершенно неожиданно он сам позвонил мне…

– Откуда?

– Он сейчас дома, в Израиле.

– О нашем деле не упоминал?

– Я не стал ничего спрашивать, потому что он мог сразу повесить трубку, и ищи его потом свищи.

Некоторое время Омельченко раздумывает, а затем согласно кивает головой:

– Наверное, вы правы… А вы не могли бы, пока мы летим, рассказать о профессоре подробнее? Информации о нём у нас маловато, но, чувствую, что придётся его разрабатывать плотнее. Если это, конечно, не государственный секрет.

– Да какой уж секрет! – вздыхаю и сую газету в карманчик кресла перед собой. – На профессора мы впервые вышли где-то года два назад. У нас стали пропадать люди, и вскоре выяснилось, что все они никуда на самом деле не исчезали, а были погружены в состояние глубокого гипноза, когда сознание как бы переносилось в «заказанные» этим человеком время и место. Притом эта мнимая реальность оказывалась настолько яркой и образной, что клиента после возвращения в нормальное состояние было трудно убедить, что он никуда на самом деле не перемещался, и работали только его воображение и подсознание. Казалось бы, это сугубо медицинский курьёз, который, наверное, стоило бы использовать при других обстоятельствах в лечебных целях, однако сразу нашлись хитрецы, сообразившие, что такие опыты вполне реально поставить на коммерческие рельсы и зарабатывать на этом неплохие деньги. Наш профессор оказался, к сожалению, человеком небескорыстным и поддался на их уговоры. А ведь он и без того далеко не беден – кафедра в университете, постоянные гранты на исследования, медицинский центр под его руководством, экспериментальные лаборатории… Я принимал участие в полицейском расследовании и поисках пропавших людей, и вот тогда-то вышел на его помощников, а чуть позже – на самого профессора. Так как во всех этих делишках были замараны некоторые высокопоставленные чиновники, имён некоторых до сих пор не знаю, то дело попытались замять, и Гольдберг, в конце концов, вышел, как говорят, сухим из воды и на некоторое время успокоился. По крайней мере, о нём ничего не было слышно.

– Всё это очень интересно, – замечает Омельченко, – но не вижу пока прямой связи между нашим случаем с псевдо-Столыпиным и вашим рассказом.

– Хорошо, если бы связи и в самом деле не оказалось… Но это ещё не всё. Спустя некоторое время началась самая настоящая чертовщина. Вероятно, профессор без шума и помпы продолжал свои исследования и вскоре вышел на возможность перемещать сознание человека в потусторонний мир. Так сказать, совершил некоторый качественный скачок в своих исследованиях. Что это представляет собой в точности – не спрашивайте, не скажу, потому что сам не знаю. Но то, что сие стало вполне реальным, могу подтвердить со стопроцентной гарантией, так как сам участвовал в экспериментах на правах подопытного кролика…

– Вот оно как, – приговаривает Омельченко и с любопытством поглядывает на меня, – теперь мне ясно, почему наше руководство решило обратиться к вам за помощью. А я-то всё понять не мог, кто вы…

– Если бы мы с вами были до конца уверены, что всё обстоит именно так, как я думаю, может, меньше возникло бы вопросов. Но я-то прекрасно знаю, что представляет собой профессор Гольдберг, вот только какие у него новые черти завелись в голове, ума не приложу…

О том, что в сегодняшнем утреннем разговоре по телефону профессор Гольдберг просил меня срочно с ним встретиться, рассказывать Омельченко мне не хочется. Не знаю почему, но делиться с ним до конца своими опасениями и размышлениями, считаю, рановато. Мы же, по сути дела, совершенно незнакомые люди, а то, что работаем в схожих структурах и занимаемся одним и тем же делом, пока не повод для откровений.

– Через полчаса будем в Борисполе, – замечает Омельченко и выглядывает в окно.

А за окном уже клубятся совсем другие облака, сквозь которые продирается наш самолёт, и эти облака вовсе не такие молочно-белые, какими были всего полчаса назад. Наоборот они теперь дымчато-серые и клочковатые, навевающие тоску и какую-то неясную тревогу.

Словно спускаешься с холма, и всё вокруг тебя становится мрачным и неприглядным. А свет – он остаётся за спиной. Хочешь оглянуться – и не получается…

– У вас в Израиле солнышко и тепло, – виновато улыбается Омельченко, – а в Киеве сейчас холодно и дождь. Но ничего, нас встретят, не успеем замёрзнуть…

4

Задержанный мужчина, выдававший себя за Петра Столыпина, а в действительности оказавшийся Евгением Максимовичем Павловым, недавно погибшим в заключении вором-рецидивистом, содержится в закрытом медицинском учреждении на окраине Киева, куда мы вместе с Омельченко незамедлительно отправляемся из аэропорта. Правда, встретившие нас работники СБУ предложили прежде заехать в гостиницу и обустроиться там, но я отказываюсь. Больно уж не терпится встретиться с очередным пациентом профессора Гольдберга. В том, что это так, сомнений у меня всё меньше и меньше. Чутьё, знаете ли…

Вопреки ожиданиям, никакой особой охраны тут нет, а заведение представляет собой обыкновенную психушку – трёхэтажное кирпичное здание с шиферной крышей, окружённое двухметровым каменным забором с облупившейся побелкой. Решётчатые ворота распахивает пожилой охранник, без интереса заглянувший в удостоверение Омельченко и сразу же пропустивший нашу машину.

Внутри нас никто не встречает, и мы подъезжаем к самым дверям, которые опять же не на замке. Потом долго идём по полутёмным коридорам мимо палат с зарешеченными окошками, но останавливаться и заглядывать в них не хочется. Мне достаточно и звуков, доносящихся оттуда.

Но у глухой металлической двери в самом конце последнего коридора сидит на расшатанном венском стуле молодой милиционер в форме и с автоматом. Омельченко с ним знаком и молча здоровается за руку, на меня местный цербер глядит с подозрительностью, однако ничего не спрашивает, лишь неторопливо поднимается и вызывает по сотовому телефону главврача.

– Ключи только у него, – извиняется он. – Без его разрешения никому сюда даже приближаться не велено.

Несколько минут мы с милиционером искоса поглядываем друг на друга, пока не появляется невысокий полный мужчина в неопрятном белом халате, он вежливо кивает мне, а с Омельченко даже обнимается.

– Ну, наконец-то пришли, – неожиданно звонким, хорошо поставленным баритоном трубит он, – а то мы тут с вашим подопечным просто замучились. Вы же сами запретили проводить с ним любые лечебные процедуры. А то бы мы его запросто привели в чувство, стал бы как новенький… У нас тут сколько хочешь Наполеонов, Лениных и Сталиных, а вот Столыпин – это что-то новенькое…

– Спасибо, Степан Николаевич, – хлопает его по плечу Омельченко, – это не ваш пациент, а наш. Вот мы ему своего доктора и привезли, – он кивает на меня, – из Израиля.

– Да ну?! – главврач разглядывает меня, как какую-то диковинку. – Из самого Израиля?! Чем же этот ваш «Столыпин» так отличился от других пациентов, что ему отечественные врачи не подходят? Еврей, что ли?

– Длинная история, – машет рукой Омельченко, – как-нибудь при случае расскажу. А сегодня просто позвольте нам побеседовать с ним с глазу на глаз.

– Я на всякий случай пару санитаров приставлю, чтобы у дверей подежурили. Для порядка. Мало ли что…

– Не стоит. Два взрослых мужика с одним «Столыпиным» не справятся? – усмехается Омельченко, легонько подталкивая главврача к двери.

Палата, в которой находится рецидивист Павлов, одноместная. И очень напоминает тюремную одиночку. Кровать с нечистым бельём и тумбочка, привинченная к полу, – вот, пожалуй, и всё, что здесь из меблировки. В тёмном углу палаты сидит на корточках босой мужчина в больничной пижаме и исподлобья разглядывает нас. Никакого, даже отдалённого сходства со Столыпиным у него не наблюдается. Вместо благообразной лысины, окладистой бороды и лихо закрученных кверху усов у Павлова довольно маленькая головка с пепельно-серыми, коротко стриженными волосиками, редкая щетина на впалых небритых щеках и взгляд… нет, не затравленный, а какой-то недоумевающий и вопросительный.

– Здравствуйте, Евгений Максимович! – вежливо обращается к нему Омельченко, но мужчина даже не смотрит в его сторону. Он глядит на меня, не отрываясь, потом неторопливо поднимается с корточек и произносит глуховатым скрипучим голосом:

– Ну вот, хоть один нормальный человек пришёл, с которым можно разговаривать! Вы, сударь, наверное, представляете ту организацию, с которой у нас была предварительная договорённость?

Омельченко пытается что-то сказать, но я его останавливаю:

– Подождите, пожалуйста… Во-первых, уважаемый, представьтесь, чтобы я знал, как к вам обращаться.

Омельченко изумленно глядит на меня, но я подмигиваю, чтобы ничему не удивлялся.

– Разве вам не известно моё имя? – усмехается Павлов. – Меня зовут Петром Аркадьевичем. Фамилия – Столыпин. Этот господин мне не верит, – он указывает пальцем на Омельченко, – да ему это и не положено по чину. А вы – если вы, конечно, тот, о ком я подумал, – должны прекрасно знать, что я буду в ином обличье, и не задавать лишних вопросов…

Не очень хорошо понимаю, о чём он говорит, но решаюсь пойти ва-банк. Такое иногда проходит.

– Потому-то мы и здесь, Пётр Аркадьевич. Я в курсе дел, мне обо всём рассказывал профессор Гольдберг. Вы же с ним знакомы?

Мужчина закладывает руки за спину и принимается неторопливо расхаживать из угла в угол. Потом останавливается в двух шагах от нас и тычет меня пальцем в грудь:

– У нас была договорённость с вашим посланником, а о профессоре Гольдберге я только наслышан, – он криво усмехается и прибавляет: – Этакий новоявленный Харон, который перевозит души на своей лодке через Лету туда и теперь уже обратно… Лично знать профессора Гольдберга не имел чести. Но разве это что-то меняет? Нам нужно поскорее выбраться из жуткого каземата, и я не понимаю, чего мы ещё ждём? У вас должны быть чёткие указания на этот счёт.

Омельченко всё время пытается что-то сказать, но я прошу его:

– Оставьте нас, пожалуйста, наедине. Нам нужно побеседовать, – а «Столыпину» поясняю: – Этот господин пока не в курсе наших дел, поэтому так и поступает.

Омельченко, не говоря ни слова, выходит из палаты, и я слышу, как в замке проворачивается ключ. Присаживаюсь на край кровати и лезу в карман за сигаретами.

– Курите? – интересуюсь у «Столыпина».

Он недоверчиво косится на пачку «Мальборо», протянутую ему, и спрашивает:

– А что это? Табак? Нет, не курю…

Всё выглядит так, словно он даже понятия не имеет, что такое сигареты. Если передо мной артист, то довольно искусный.

– Итак, давайте побеседуем, – закуриваю и гляжу на него в упор. – Вас зовут Петром Аркадьевичем Столыпиным. Верно?

– Да, – мужчина нервно мотает головой и снова принимается расхаживать из угла в угол. – Сколько ещё вам можно твердить? Или вы не тот, за кого себя выдаёте?

– Я себя ни за кого не выдаю… А как вы можете доказать… ну, что вы – именно вы?

– Ничего никому я доказывать не собираюсь! Мне было предложено вернуться в этот мир и поселиться в теле молодого человека по имени… – он слегка морщится, – Павлов Евгений Максимович. Замечу, что никакого отношения к настоящему Павлову не имею и не имел, и чем он занимался раньше, не знаю. Мне совершенно неинтересно разбираться в чужих проблемах…

Пока начало нашего разговора развивается нормально, значит, нужно продолжать в том же духе. Главное, не проколоться на какой-нибудь мелочи, чтобы он ничего не заподозрил, не замкнулся и не перестал со мной откровенничать.

– Вы, уважаемый Пётр Аркадьевич, должны понимать, что на карту поставлено многое, – продолжаю импровизировать дальше, – поэтому нам необходимо убедиться в том, что не произошло никакой ошибки, и в теле Павлова присутствуете именно вы.

– Каких вы доказательств от меня хотите? Какие-то детали из личной жизни? Но если вы будете относиться и дальше к моим словам с недоверием, то любое доказательство сможете спокойно опровергнуть, заявив, что все мои слова якобы почерпнуты из исторических документов, наверняка существующих с момента моей… э-э… гибели. Разве не так?

– Резонно, – соглашаюсь мгновенно, – материалов в открытом доступе сейчас предостаточно. А факты, которые историкам неизвестны, всё равно никак не проверить.

– Что же вы тогда от меня хотите?

– Давайте побеседуем о другом. Поясните две вещи. Первое – кто и как с вами договаривался о переселении в реальный мир, и второе – с какой целью это осуществлялось и кто с вами должен выйти здесь на контакт. А самое главное, как вы оказались в Оперном театре и для чего устроили там переполох.

Мужчина недоверчиво смотрит на меня и подозрительно бормочет:

– Странно, что вы задаёте такие вопросы. Уж вам-то, если вы тот, за кого себя выдаёте, всё должно быть известно не хуже меня.

– Но я должен убедиться…

– И вам такой информации будет достаточно, чтобы меня освободили из этого ужасного помещения, в котором ещё хуже, чем там, в загробном мире? Безоговорочно и без дополнительных проверок?

Ответить мне ему сейчас нечего, потому что обманывать человека, даже бывшего вора-рецидивиста, мне не хочется, но и у него, если говорить по существу, нет иного выхода, как только рассказать мне всё, что я прошу. Так или иначе, вся его история должна быть разложена по полочкам. И для СБУ, и для нас.

– Что ж, – вздыхает он, – извольте выслушать мою исповедь…

Мы сидим с Омельченко в небольшом кафе на тихой тенистой улочке. Я поглядываю в окно на непрекращающийся редкий дождь и прохожих, укрывающих лица от пронизывающего холодного ветра. Настроение почему-то паршивое, хотя особых причин для печали как будто нет.

Омельченко не торопит меня с рассказом, видимо, понимая, что мы с ним на одной стороне, и скрывать от него я ничего не стану. Он только помешивает ложечкой кофе в чашке и молчит.

– Собственно говоря, конкретики в нашей беседе с этим Павловым было немного, – начинаю свой рассказ, – да мне и важно было совсем другое – подтвердить свои подозрения. И я их, увы, подтвердил. В тело погибшего уголовника Павлова Евгения Максимовича действительно была переселена душа Петра Аркадьевича Столыпина. Это стало возможным, как вы уже знаете, благодаря скандальным экспериментам нашего израильского учёного профессора Гольдберга.

– Зачем это понадобилось настоящему Столыпину? – осторожно интересуется Омельченко. – Если всё сказанное им, конечно, правда, во что я до сих пор не очень-то верю.

– Как я понял из довольно сбивчивого рассказа вашего новоявленного «Столыпина», на постсоветском пространстве в последнее время вызревают силы, которые убеждены, что если бы в своё время реформатора Столыпина удалось уберечь от гибели, то и развитие Российской империи пошло по совершенно иному пути. Реформы, предложенные им, может, были бы доведены до конца, и не случилось бы тех глобальных потрясений, которые перевернули страну и привели к кровавым революциям.

– Но это же абсурд! – Омельченко даже трясёт головой от удивления. – Как можно повернуть историю вспять? Ведь за сто с лишним лет после гибели Столыпина произошли такие необратимые изменения… Только сумасшедший может надеяться на возврат к прежнему состоянию!

– А никакого возврата и не требуется. Появись, например, человек уровня Столыпина с его харизмой и авторитетом, глядишь, удалось бы внедрить в головы сегодняшних реформаторов его идеи с поправкой на современные реалии, и сегодняшнее развитие общества, возможно, пошло бы по иному пути.

– Но в это трудно поверить! Кто сегодня прислушается к мнению этого человека? Кто примет за чистую монету, что он тот самый Столыпин?!

– Естественно, – соглашаюсь незамедлительно. – Однако тут уже вступает в силу один странный фактор, влияющий на психику человека. Если постоянно прокручивать в голове одну и ту же идею, какой бы безумной она ни была, то рано или поздно придумаешь ей мощное обоснование, разыщешь в ней логику и положишь все силы на её осуществление. Но эта утопическая мысль в голове одного, пусть даже самого харизматичного человека ни к чему в итоге не приведёт. Совсем иная ситуация, когда она начинает распространяться и находить отклик в других головах. Единомышленники всегда отыщутся. Так оно, вероятно, и произошло бы, ведь вы же сами видите, в какой тупик мы себя загнали. Посмотрите на сегодняшнюю ситуацию в России и в той же самой вашей Украине. Да и в остальных странах, образовавшихся на осколках бывшего Союза, вряд ли лучше. Не мне, израильтянину, конечно, рассуждать об этом, тем не менее…

– Вы хотите сказать, – осторожно замечает Омельченко, – что сейчас появились какие-то до поры не афиширующие себя силы и, может быть, даже организации, которые вынашивают планы кардинального переустройства общества? И для этого им понадобилась реинкарнация Столыпина? Думаете, такая фантастическая ситуация может быть в реальности?

– Да. Хорошо, если в планах этой публики ненасильственные хозяйственные реформы, как предлагал Столыпин. Но вы-то сами верите в то, что какое-нибудь глобальное переустройство у нас может обойтись без кровопролития?

– Что это за организации? – встаёт в стойку Омельченко. – Он вам что-нибудь конкретное о них рассказывал?

– Он и сам практически ничего не знает. К его душе, находившейся уже более ста лет на том свете, профессором Гольдбергом был отправлен человек, передавший предложение вернуться в наш мир и продолжить свою плодотворную государственную деятельность. В качестве кого? Это не уточнялось, но расчёт был на то, что Пётр Аркадьевич не устоит против такого искушения. А имя его, сами знаете, до сих пор весьма популярно и авторитетно, как и идеи. И он не устоял.

Отпиваю глоток кофе и вопросительно гляжу на своего собеседника, но тот озадаченно чешет нос и не отвечает. Вероятно, он поначалу рассчитывал, что хулиганская выходка в Оперном театре окажется банальной уголовщиной, не приведшей, слава богу, к жертвам, а главный зачинщик просто псих, место которому в лечебном учреждении. Над этой ситуацией можно было бы при ином раскладе только посмеяться, но всё складывается куда сложней и тревожней.

– Что же он всё-таки делал в Оперном театре? И зачем туда вообще подался?

– Поначалу ему было просто интересно посмотреть, как воссоздадут известные события при съёмках исторического сериала. А потом настолько увлёкся творящимся действом, что не выдержал и вмешался. Как говорится, сдвиг по фазе от увиденного произошёл. Он и сам об этом уже сожалеет. Не было бы этого инцидента, мы бы о нём долгое время ничего не знали бы.

– Расскажите всё-таки немного о вашем загадочном профессоре Гольдберге, – просит Омельченко. – Он сейчас, наверное, притаился где-нибудь в подполье и скрывается от израильской полиции? Его же считают уже давно преступником международного масштаба?

– И тут всё не так просто, – вздыхаю невесело, – вы всё правильно оценили, но я уже рассказывал, что в истории с ним замешаны некоторые наши высокопоставленные руководители и представители разведки, так как он всегда кому-то бывает нужен, то есть при любом раскладе практически неприкасаем. Да, в своё время ему вкатали смехотворный тюремный срок, но он был освобождён, не отсидев даже половины. Где профессор сейчас и чем занимается, мы не знаем. Вернее, не знаем я и моё непосредственное начальство, но ведь мы настолько мелкие винтики во всех этих тайных механизмах, что нам никакой информации сверху никогда не спускают, а ставят только перед фактами. И то по необходимости, как, например, вот эта наша встреча с вами… Да и Гольдбергу нет смысла сегодня от кого-то скрываться, ведь никаких явных правонарушений за ним не числится, а старые грехи прощены…

– Он точно сейчас в Израиле? – не отстаёт от меня Омельченко. – Может быть, отсиживается в каком-нибудь секретном научном центре в Америке или ещё где-нибудь…

– Даже если бы это было так, и я знал что-то конкретное, разве имел бы право без ведома своего начальства сообщать кому-то? Поймите меня правильно, но мы с вами всё-таки представители правоохранительных органов разных государств. Пускай дружественных, но – разных… Однако я с вами вполне искренен – никакой информации о его точном местонахождении у нас пока нет. Хоть Израиль – страна и маленькая, но спрятаться у нас, поверьте, можно так, что вас ни одна ищейка не найдёт… Впрочем, если очень понадобится – найдём.

– Тогда, может быть, вы всё-таки расскажете о нём что-нибудь конкретное? Из того, конечно, что имеете право рассказывать. Вы же с ним знакомы лично?

– Знаком. Более того, участвовал в его первых экспериментах, но это вовсе не говорит о том, что обладаю какой-то особой информацией. Я же обыкновенный мент и мало что понимаю в технологиях глубокого гипноза, которыми пользуется Гольдберг. Хотя поначалу он из этого никаких секретов ни для кого не делал и время от времени публиковал свои новаторские статьи в специальных и медицинских журналах. Чем, собственно говоря, и снискал себе известность в научных и околонаучных кругах. Пока всё это находилось на стадии идей, никто из этого тайны не делал, но как только началось практическое использование перемещения во времени и пространстве, а потом и вовсе переселение душ, тут-то и понеслась непонятная возня вокруг его разработок. Статьи в журналах прекратились, то есть, как я подозреваю, на него вышли спецслужбы, которые засекретили работу, однако джинн из бутылки, как говорится, уже был выпущен. Если какое-то новшество грозит в перспективе хорошими барышами, то человечков, пытающихся этим воспользоваться, никаким спецслужбам не остановить. Вот и пошёл наш профессор Гольдберг вразнос. Где-то я его даже понимаю. Я и сам не бессребреник, но мне нужно совсем немного для полного счастья, а у него аппетиты совсем другие.

Омельченко вздыхает очередной раз за сегодняшний вечер и вытягивает из моей пачки сигарету:

– Что же нам теперь предпринимать? Понятия не имею, как прищучить этого вашего израильского монстра.

– А оно вам надо?

– Не знаю. Законов наших он тоже не нарушал. Но на основной вопрос мы так и не ответили: как поступать с Павловым-«Столыпиным»? Не оставлять же всё, как есть.

– Это начальство и без нас решит. Едва ли Гольдберг в ближайшее время появится в Украине, потому что здесь ему делать, думаю, нечего. Даже деньги за проделанную работу по воскрешению «Столыпина» он наверняка получит не здесь и не в России. Ему их доставят туда, куда попросит. А может, уже доставили… Но не этим нам нужно сейчас заморачиваться. Для начала его нужно найти. Поэтому заниматься им будем мы сами, так как у нас больше возможностей его зацепить как гражданина нашей страны. Но это произойдёт не раньше, чем моё начальство даст соответствующую отмашку. А ваш новоявленный Столыпин… Что я могу тут сказать? Я и сам не знаю…

– Действительно, пускай ваше и наше начальство решают. Моего совета тоже никто не спросит.

И снова мы разглядываем моросящий за окном дождь. Наконец, я вздыхаю:

– Наверное, вам этого Павлова-«Столыпина» лучше сейчас отпустить под каким-нибудь благовидным предлогом. Мол, ничего криминального в его поступках не было, все живы и здоровы, никто на съёмках не пострадал, а значит держать его в психушке нет никакого резона. Пускай считает, что сумел всех перехитрить, и топает на все четыре стороны. А вы за ним скрытно понаблюдайте. Если это настоящий Столыпин, то он наверняка не очень хорошо ориентируется в ситуации и пока не знает, куда ему податься. Тут-то его и должны подхватить люди, оплатившие Гольдбергу работу, и вот именно эти люди могут представлять для вас самый большой интерес. У них и деньги имеются, и влияние во властных структурах, и возможности проворачивать такие сложные дорогостоящие проекты. Ясное дело, что это не какая-то примитивная банда преступников, а люди с положением и, может быть, даже находящиеся у власти… Не слабо будет пободаться с ними?

Омельченко неуверенно пожимает плечами, но ничего не отвечает. Как бы там ни было, его понять можно. Если поступить так, как я предлагаю, то это уже совсем иной уровень, и заниматься «Столыпиным» будут, конечно же, совсем иные люди. Бедняге Омельченко оставят традиционно разгребать дела погибших на зоне уголовников и прочей шпаны. Как, впрочем, и мне в Израиле.

Допиваю свой кофе и раздавливаю в пепельнице окурок:

– Ну, в принципе, я своё дело здесь закончил, можно и домой отчаливать. Жаль, что ничем так и не помог. У вас ещё есть ко мне какие-то вопросы?

– Нет. Но вы не возражаете, если мы будем с вами иногда на связи? Если, конечно, понадобится консультация или помощь.

– Нет проблем. Мои координаты у вас есть…

5

Ещё в аэропорту Бен-Гурион, едва отыскав свою машину на автостоянке, набираю номер Штруделя.

– Как дела, Лёха, что нового? – интересуюсь бодренько.

– Ничего выдающегося, – докладывает мой приятель, – наши подопечные притаились, словно добропорядочные граждане, тем более, мы начали потихоньку заковывать в браслеты всех подряд: и новых розенталевских бойцов, и тех, кто остался от банды Тавризи. Начальство не на шутку разошлось и распорядилось паковать всех без разбору. Кто-то из наших попробовал заикнуться, мол, этим мы только расчищаем место для новых наркоторговцев, но его сразу закидали помидорами. Дескать, если придёт на рынок новый наркобарон, то и ему на хвост наступите. А за что вам ещё зарплату платят добропорядочные налогоплательщики?

– Ну, а ты?

– А что я? Какое я отношение ко всему этому имею? Пациенты убойного отдела – не буйные наркоторговцы, а тихие покойнички. Моего мнения никто не спрашивал. Сам знаешь, что нас ставят только перед фактами… Не далее как сегодня утром я попытался побеседовать с Дрором и разъяснить ему ситуацию с псевдо-Розенталем, но он и слушать не стал. Говорит, пускай Даниэль из командировки вернётся, ему и карты в руки, а тебя шестнадцать трупов после бандитской разборки дожидаются в холодильнике. Вот ими и занимайся. А что с этими трупами, говорю, непонятного? Всё на поверхности. Перестрелка почти полностью, с начала и до конца, заснята на камеры наблюдения, которые на вилле Тавризи установлены повсюду. Так что осталось только бумаги заполнить и сдать дело в архив…

– Стоп, секундочку! На съёмках с этих камер лицо псевдо-Розенталя есть?

– Я уже думал об этом. Может и есть, но проблема в качестве съёмки: перестрелка произошла ночью, и изображения очень смазанные. Притом там более полусотни фигурантов, и кого-то уже сумели идентифицировать, а кого-то ещё нет. Много совершенно незнакомых лиц, которые нигде пока не засветились. Вот ими сейчас и занимаемся всем отделом.

– У тебя же есть описание этого парня.

– Под то описание подходит добрый десяток отснятых бандитов. Так что работка ещё та…

– А наколка на руке?

– О чём ты! Съёмки же были в темноте, издалека, некачественные камеры…

– Ладно, через пару часов к вам подскочу. Не терпится самому посмотреть.

– Отдохни хотя бы после перелёта, – Штрудель весело хохочет, но потом резко обрывает смех. – А на самом деле разглядывание записей с камер – скучища неимоверная. Тарантино по телевизору смотрится куда занимательней.

– Чёрт бы побрал всех этих ваших тарантино и розенталей! – чертыхаюсь я.

– Ну а у тебя что? Как там Киев поживает?

– Аналогичная ситуация. В тело банального, ничем не примечательного уголовника подселили душу премьера Столыпина. Потому меня и выдернули.

– Ты же у нас теперь специалист по легендарным личностям! Повсюду нарасхват. Скоро будем у тебя автографы просить.

– Могу с тобой местами поменяться, чтобы ты самолично этим счастьем занимался, а потом автографы раздавал… Короче, сейчас я ещё в аэропорту. Через час-полтора буду дома, вещи брошу, умоюсь – и к вам на пикничок…

Дома мне делать особо нечего. Жена, как всегда, на работе. В холодильнике хоть шаром покати. Но это у нас стандарт. Утром перед службой я обхожусь чашкой кофе, а возвращаюсь поздно вечером, в спешке наевшись в уличных кафешках гамбургеров и багетов, начинённых всякой дрянью. Супруга же обходится йогуртами и расфасованными салатиками.

В почтовом ящике ничего интересного, поэтому, выбросив кипу рекламных флаеров и банковских отчётов, напоминающих о плачевном состоянии моего агонизирующего из года в год счёта, отправляюсь на улицу к своей машине.

По дороге вдруг вспоминаю о том, что обещал позвонить объявившемуся профессору Гольдбергу. С ним-то мне, наверное, следовало бы побеседовать в первую очередь, потому что чувствую, нынешняя катавасия каким-то боком опять закручивается вокруг его скандальных экспериментов. Наверняка и его просьба перезвонить связана с этим. Но не хочется делать этого в спешке, по дороге. Лучше наберу его номер вечером, когда освобожусь и подготовлюсь к разговору более основательно, к тому же у меня будет какая-то информация от Лёхи по перестрелке наркодилеров. Неизвестно, пригодится ли это, но уж точно не помешает.

Пока еду от дома до управления, приёмник моей старенькой «мицубиши» вдруг выдаёт любимых «Битлз». И песенка как раз та, которую нечасто крутят по радио, но я её очень люблю, и написана она, как мне почему-то всегда казалось, именно для меня и обо мне. Песенка из старинного и прекрасного альбома «Револьвер» и называется «Чудак на холме». Уже из названия видно, что адрес указан достаточно верно, потому что я часто поглядываю на себя со стороны, и каждый раз зрелище довольно грустное. Как будто я и в самом деле уныло сижу на каком-то высоком холме, обозреваю, словно окрестности, свои совершённые и несовершённые поступки, и особо большой радости открывающиеся виды во мне не взывают. Будь я хоть немного осмотрительней и дальновидней, может, жил бы иначе, и пейзажи перед моими глазами возникали бы повеселей, а так… Что есть, то есть.

А кстати, почему профессор Гольдберг в конце нашего разговора поинтересовался, люблю ли я «Битлз»? Неужели старика на закате дней потянуло на рок-музыку? Совершенно на него не похоже, не его это тема. Что-то здесь не так, ведь словами, как я уже не раз замечал, он понапрасну не разбрасывается. Не такие уж мы с ним приятели, чтобы он после долгого молчания позвонил лишь для того, чтобы поболтать об искусстве. Нужно не забыть напомнить ему об этом как-то поделикатней, когда созвонимся вечером. Мало ли что…

А пока я сижу на холме, и свежий ветерок с горних вершин остужает мой горячий лоб. И никак не может остудить. А внизу – непроглядная темень, в которой копошатся жирными противными червяками мои убогие мыслишки и делишки…

Стоило мне только появиться в управлении, как меня сразу выковыривает на ковёр наш начальник майор Дрор и устраивает неожиданную, но жёсткую головомойку. Честно признаться, я этого совершенно не ожидал и втайне мнил себя крутым полицейским перцем, которым все вокруг восторгаются и которому сам чёрт не брат, а всё, что со мной происходит, не нуждается ни в проверке, ни в контроле.

Причина головомойки была совершенно абсурдной. Оказывается, Дрору спозаранку позвонили из Киева и пожаловались на то, что его подчинённый вёл себя в командировке заносчиво и высокомерно, принимал решения, не советуясь с тамошним руководством, а в итоге наговорил сопровождавшему сотруднику какой-то мистической чепухи и благополучно отбыл в свои палестины. Желанной ясности в расследуемое дело не только не привнёс, но ещё больше напустил туману. Короче говоря, пользы от его визита в Киев ни на грамм.

Никаких моих оправданий Дрор слушать не желает и поскорее выпроваживает меня из кабинета, потому что, как я подозреваю, его брань – скорее вынужденная мера, а вовсе не желанье наказать нерадивого подчинённого за допущенные промахи. Может, в душе он и на моей стороне, но показывать этого, ясное дело, ни за что не станет. Ну и хорошо, решаю я, ход его мыслей мне понятен, поэтому выхожу в коридор в нормальном расположении духа и незамедлительно топаю в Лёхины владения. Взбучки взбучками, а работу никто не отменял.

Штрудель и трое его оперов тоскливо сидят за своими столами, перед каждым из них по ноутбуку с бегущими кадрами съёмок с виллы Тавризи, а жалюзи на окнах наполовину прикрыты, чтобы в помещении было поменьше света. В углу натужно скрипит принтер, время от времени выплёвывая листы с увеличенными фотографиями участников перестрелки.

– Ну, и как перепись бандитского населения? Продвигается? – интересуюсь бодро.

– Выявили с десяток неизвестных нам клиентов из розенталевской банды, – отзывается Лёха, не отрываясь от экрана, – но среди них нет ни одного хотя бы отдалённо напоминающего нынешнего предводителя. Передадим портреты этих деятелей в отдел по борьбе с наркотиками, там пускай их и разрабатывают дальше. Стараемся для кого-то, кто себе галочку потом поставит.

– Хочешь сказать, что новый предводитель шайки в бойне не участвовал?

– Почти уверен. Никто под наше описание не подходит.

– А татуированный «скорпион» на руке?

– Какое там! Я же тебе говорил, что скупердяй Тавризи поставил камеры не самого лучшего качества. Видимо, не опасался, что на него кто-то способен напасть. С такой чёткостью не только лицо, но и пол человечка не всегда различишь…

Некоторое время наблюдаю вместе с пыхтящим от жары и натуги Лёхой мелькающие кадры съёмок, потом присаживаюсь напротив, подперев лицо ладонями:

– Как думаешь, может быть, его вообще во время нападения не было?

– Это лишь в израильской армии у командиров нет команды «Вперёд», а только команда «За мной». Бравые бандюки ходят в атаки по другим командам.

– Не сомневаюсь… И куда же он тогда мог запропаститься? Наверняка не отсиживался где-то в погребе, а был неподалеку. Кстати, у вас должен быть план виллы Тавризи, покажи-ка. А лучше распечатай на листе.

Лёха вопросительно глядит на меня, но ничего не говорит, лишь отыскивает в компьютере файл с планом, и уже через несколько секунд вытаскивает из принтера распечатку. Раскладываю её на столе и тянусь за фломастером:

– Давай расставим на ней все видеокамеры и посмотрим секторы их охвата.

– Что это нам даст?

– Наверняка этот новый предводитель не такой простак и тоже изучил зоны обзора и слепые зоны. Догадаться, что после бойни будет вестись полицейское расследование, большого ума не надо, и если уж нет возможности все многочисленные камеры вывести из строя, то, как ты думаешь, что он предпринял, чтобы не попасть в объектив?

– Догадываюсь, – Лёха облегчённо вздыхает. – Он наблюдал за разворачивающимся побоищем со стороны, но место выбрал такое, чтобы не засветиться на камере.

– Вот и я о том. Давай, Шишкин, наноси медведей…

Через пятнадцать минут более или менее полная картина обзора у нас уже вырисовывается. Со всех сторон, где здание обступают узкие тенистые улочки, охват стопроцентный. Видимо, Тавризи всё-таки опасался, что именно в этих плохо просматриваемых уголках могут притаиться потенциальные киллеры. Площадка перед фасадом тоже практически полностью снимается, вот только с левой стороны на угловой стойке высокого забора одна из камер перекошена и развёрнута книзу. Может, кто-то предварительно запустил по ней камнем. В результате узкий сектор дороги и часть ограды дома напротив оказались не охваченными.

– Поехали посмотрим? – предлагаю Лёхе. – Вдруг какие-то сюрпризы именно там для нас и остались.

Вилла Тавризи сейчас опечатана, а окна прикрыты глухими ставнями. Выжившие после перестрелки члены семьи хозяина перебрались отсюда в другое, более безопасное место, и теперь здесь оставался только охранник, нанятый в частной компании. Поставить своего человека они уже не решились.

– Скажи-ка, приятель, – интересуется у него Лёха, – за это время тут никто не появлялся? Никто ни о чём не спрашивал?

Охранник внимательно изучает его удостоверение и неохотно отвечает:

– В мою смену всё тихо. Да вы сами проверьте: камеры слежения никто не отключал.

Мы сразу же глядим на угловую камеру, направленную вниз. Всё по-прежнему.

– Проверим, – обещает Лёха и неторопливо отправляется через дорогу к месту, не попавшему в сектор наблюдения.

Внимательно осматриваем асфальт и даже заглядываем в мусорный бак, стоящий неподалеку, но ничего интересного не обнаруживаем. Более того, всё здесь чисто подметено, а бак заблаговременно опустошён. Всё-таки квартал небедный, и городские службы тут работают исправно.

– Пошли в гости к соседям, – указываю пальцем на двухэтажный дом, рядом с которым мы стоим.

– Их же сразу после происшествия опрашивали. В протоколах всё отражено. Ничего интересного.

Внимательно окидываю взглядом оба этажа и недоверчиво качаю головой:

– Не сомневаюсь, что те, кто опрашивал, делали это добросовестно. Но, сам прикинь, какие вопросы они людям задавали?

– Ну, что они видели и кого заприметили. А о чём ещё спрашивать?

– В том-то и дело, что их спрашивали о том, что они видели на самой вилле Тавризи и рядом с ней. И едва ли кого-то интересовало, находился ли во время перестрелки кто-то посторонний рядом с их домом. А ведь здесь, на слепом пятачке, как раз и мог дожидаться результатов пальбы пресловутый дублёр Розенталя с татуировкой скорпиона на руке. Больше ему стоять негде.

Ни слова не говоря, Штрудель толкает калитку и идёт к дому. Но постучать он не успевает, потому что дверь распахивается и навстречу выбегает крашеная блондинка преклонных лет в мятой майке и пёстрых широких штанах.

– Сколько можно, господа, беспокоить людей?! – сразу включает она свою хриплую, прокуренную сирену на полную катушку. – Мало нам войны, которую устроили на днях бандиты у виллы нашего соседа Тавризи, так ещё теперь полицейские морочат голову! Вам же сказали, что мы ничего не видели, потому что рано ложимся спать…

– И даже выстрелы вас не разбудили? – усмехается Лёха.

– Когда мы услышали выстрелы, то сразу упали на пол и не вставали до тех пор, пока всё не закончилось.

– Кто – мы?

– Я, муж и внучка.

– А окна вашей спальни куда выходят?

– Наши – во двор, а комната внучки на втором этаже.

– Могли бы мы с ней побеседовать?

– Нет! – женщина машет руками, словно отгоняет назойливых мух, и пытается захлопнуть дверь перед нашим носом, однако Штрудель успевает придержать её ногой. – Девочке всего двенадцать лет, поэтому при допросе должен присутствовать её школьный учитель… А у вас есть ордер на допрос, кстати?

– Ордера нет, – честно признаётся Лёха, – да мы и не с допросом пришли, а просто хотели задать пару вопросов. При разговоре достаточно только вашего присутствия.

– Что вам может сказать двенадцатилетняя девочка?

– Это же не для протокола, – Лёха корчит печальную физиономию, хотя его румяное широкое лицо вовсе не предназначено для такой мимики. – Понимаете, уважаемая, погибло столько людей, и вовсе не обязательно, что среди них были только бандиты и уголовники. Там были и молодые красивые парни, которым бы жить да жить. Вот представьте, если бы среди них был ваш сын…

– У меня нет сыновей! – скрипит тётка, но дверь на себя больше не тянет. – У меня только дочь… А если бы у меня был сын, он бы ни за что не попал в такую мерзкую компанию!.. Ладно, проходите, раз пришли. Но условие – всего пару вопросов девочке, не больше. А то будем жаловаться на ваш произвол начальнику полиции. Мой муж с ним знаком…

Мы проходим в салон, и хозяйка настоятельно требует, чтобы мы, раз уж напросились в гости, выпили по чашке кофе. Таков израильский ритуал посещения гостей, и отказываться от его неукоснительного соблюдения не принято.

Пока она готовит кофе и зовёт внучку, Лёха вопросительно разглядывает меня и просит:

– Разговаривай с девочкой лучше ты, потому что эта старая мегера будет фильтровать каждое слово и мозги выносить своими комментариями. У меня терпения не хватит с ней препираться.

Девочка оказывается рослой, рано созревшей особой, каковые нередко проходят по полицейским сводкам в разделах происшествий с изнасилованиями. Быстро оценив нас взглядом как людей ни на что для неё не годных, она выпускает изо рта пузырь жвачки и молча залезает с ногами на диван.

– Меня зовут Шуламит, – не дожидаясь вопросов, сообщает она и громко чмокает лопнувшим пузырём, – перестрелку я наблюдала из окна и всё уже рассказала полицейскому, который к нам приходил.

– Откуда ты знаешь, что мы хотим у тебя спросить? – улыбаюсь невольно.

– А что, вы пришли узнать, какие у меня оценки по математике?

Похоже, что этой двенадцатилетней девице палец в рот не клади, она даст фору многим из тех, кто старше её вдвое.

– Мы знаем, что произошло, – решаю разговаривать с ней, не сюсюкая, как с взрослым человеком. – Хочу лишь спросить: тебе ничего странным на улице не показалось?

– А что там могло быть странного? Драться эти бандиты не умеют, наши ребята в школе и то круче…

– Но у вас в школе убийств, слава богу, не случается, а здесь столько жертв.

– Если б они умели драться и не трусили…

– Почему ты решила, что они трусили?

– Да потому что их всё время один дядька подгонял и ругался на них в полный голос. Если б не он, они бы даже стрелять не начали.

– О каком дядьке ты говоришь? О том, который первым побежал к дому и сам начал стрелять?

Девица расплывается в улыбке от моей непонятливости и снова выпускает пузырь жвачки:

– Он стоял почти под самыми нашими окнами и орал отсюда.

– И что он орал?

– Сперва пугал, что выгонит всех к чертям собачьим на улицу… – девице явно льстит внимание взрослых. – А разве они уже были не на улице? Потом стал кричать, что если они будут и дальше медлить, то в спину последнему он выпустит пулю…

Мы с Лёхой переглядываемся, и Лёха вкрадчиво спрашивает:

– Ты рассказывала об этом полицейскому, который приходил до нас?

– Он меня ни о чём таком не спрашивал. Ему бабушка вообще запретила со мной разговаривать.

– А как выглядел тот дядька? Ведь ты же его хорошо запомнила?

– Он стоял у самого нашего дома, но я же была на втором этаже, и видела его только сверху.

– Ну и какой он из себя? Низкий, высокий, светлые волосы или тёмные, во что был одет?

– Обычный, как все… Я его даже на телефон сняла. Хотите, покажу?

Лёха закатывает глаза и разводит руками, а у меня чашка с кофе чуть не опрокидывается на брюки.

Девица неторопливо лезет в задний карман джинсов, широким жестом извлекает телефон, и уже через минуту мы снова наблюдаем, как разворачивались события у виллы Тавризи. Изображение не очень хорошее, но всё-таки лучше, чем на камерах видеонаблюдения, правда, при каждом выстреле рука девицы вздрагивала, и картинка дёргалась. В какой-то момент камера вильнула, и изображение переместилось вниз, туда, где под деревом рядом с оградой действительно стоял человек, размахивающий руками и показывающий нападающим направление, откуда по ним велась стрельба из виллы. В самом конце человек неожиданно поднял голову и в упор посмотрел на окно, из которого снимала Шуламит. Изображение тотчас пропало. Видно, девица догадалась, что нужно спрятаться, пока её не заметили.

На всякий случай Лёха интересуется:

– Человек, который попал в кадр, не заметил, что ты его снимаешь, как думаешь?

Девица неуверенно пожимает плечами и прячет телефон обратно в карман.

– Ты вот что, милая, – распоряжаюсь я, – сбрось-ка эту съёмку на наш номер.

– Вот ещё! – хмыкает юное создание. – Я её уже в интернет выложила. Если хотите, можете там и посмотреть, только не забывайте лайки ставить. Сейчас адресочек скину…

Мы с Лёхой переглядываемся, и тот даже качает головой.

– Вы понимаете, – картинно насупив брови, вещает он бабушке, молча слушающей наш разговор, – что вы теперь в опасности? Лицо главаря бандитов попало в кадр съёмки, и ему не составит труда выяснить, откуда эта съёмка велась.

– Ну и что он нам может сделать? – вызывающе каркает молодящаяся старушка и тут же осекается, потому что только сейчас до неё доходит, насколько всё и в самом деле опасно.

– Полиция об этой съёмке наверняка ещё не знает, значит не сможет ничем помочь, если преступники явятся к вам.

– А для чего мы им нужны? Брать у нас нечего…

– Им ваши драгоценности и не требуются. Они заставят уничтожить выложенные в интернет файлы, как и запись в телефоне, – предполагает Лёха, – да и лишние свидетели им ни к чему.

– Нас могут убить?!

– Не думаю, но всё возможно. Кто знает, что у них в голове?

– Что же нам делать?!

– Во-первых, – Лёха снова смотрит на Шуламит и изображает самую грозную физиономию, на которую только способен, – ты всё-таки быстренько перешли мне эту съёмку, а после сотри её в телефоне и уничтожь файл в интернете. Прямо сейчас, на моих глазах. Забудь про лайки… И, во-вторых, – он глядит на струхнувшую бабушку, – вам необходимо на всякий случай куда-нибудь уехать на несколько дней, пока полиция найдёт и арестует оставшихся преступников. Иначе за вашу безопасность никто не даст и ломаного гроша.

– Так, быстро собираемся! – громогласно командует старуха, подхватываясь со своего кресла. – Шуламит, немедленно сделай всё, что они просят… Хаим! – кричит она своему супругу, которого мы так и не увидели. – Срочно закажи отель в Эйлате, мы уезжаем на неделю… Вы, господа полицейские, за это время справитесь? Пообещайте, что поймаете тех негодяев!

– Постараемся, – обещает Лёха и незаметно подмигивает мне.

Выйдя на улицу, мы внимательно осматриваемся, но никакой опасности пока нет.

– Давай подумаем, – прикидываю, – этот новый предводитель стоял примерно там, где сейчас стоим мы, и отсюда командовал парадом. Следов тут, естественно, никаких нет, а даже если бы и были, то их уже успешно затоптали бы.

– Ну, и что ты хочешь сказать? – Лёха печально поводит взглядом, но вокруг и в самом деле пусто, тем более, каждое утро уборщики довольно чисто выметают весь мусор не только с тротуара, но и с этих закрытых участков.

– Наш клиент наверняка пришёл сюда не пешком, а приехал на машине. Верно? Где-то он её должен был оставить. На съёмках этой бодрой девицы никаких машин нет. Значит, она стояла на соседней улочке неподалеку, чтобы при случае можно было сразу сделать ноги.

– Прочешем окрестности?

Гляжу на часы и вспоминаю, что мне ещё предстоит беседа с профессором Гольдбергом, и оттягивать её глупо. В любом случае, разговор для меня сейчас важнее, чем поиски его вероятных пациентов. С этим полиция и без меня прекрасно справится.

– Вызывай своих коллег из отдела, и занимайтесь этим сами, – хлопаю Лёху по плечу и выдаю фразу, которой напутствовал его в самом начале нашей милицейской дружбы, едва он явился ко мне зелёным практикантом: – Кто ищет, тот обрящет! А у меня своих дел выше крыши…

6

Вернувшись в управление, решительно отгребаю все бумаги на моём столе в сторону, с жалостью гляжу на заготовки отчёта о командировке, срочно затребованного Дрором, но который, по всей видимости, не скоро будет закончен, и сажусь размышлять. На освободившееся место кладу чистый лист и телефон, с которого сейчас позвоню профессору Гольдбергу.

Но пока попробую снова прикинуть, что ему от меня всё-таки потребовалось. Наши отношения всегда складывались по принципу «старший – младший», «умный – глупый», «экспериментатор – морская свинка». То есть, экспериментатором был он, продвигавший свои научные идеи, а я волей-неволей оказывался тем, на ком проводились опыты. Честно признаюсь, мне это было поначалу интересно, и я представлял себя в роли почти что Юрия Гагарина, прокладывающего путь в новое и неизвестное. Пока всё было в рамках закона, наши отношения оставались прекрасными, хоть мне не очень нравилось то, что моя жизнь всегда в чьих-то руках, и я ей во время эксперимента не хозяин. Затем, как я уже говорил, профессором Гольдбергом заинтересовались люди, не совсем чистые на руку, и дело стало принимать криминальный оборот. Однако он по-прежнему доверял лишь мне и заводить новую «морскую свинку» не хотел. По крайней мере, мне так казалось. А потом начались конфликты, ведь при всём моём желании заработать побольше денег, служение закону я считал однозначно выше. Как бы это высокопарно ни звучало.

В последнее время о профессоре я и в самом деле ничего не слышал, да он меня и не интересовал, потому что я полагал нашу совместную работу законченной. Не без моей помощи он попал в руки правосудия и получил свой небольшой тюремный срок.

Я не совсем наивный простачок и понимал, что после всех провалов и неприятностей Гольдберг вряд ли успокоится и оставит свои прибыльные эксперименты. А, может быть, он просто поменял «свинку» и какое-то время меня больше не беспокоил. Но, как видно, я ошибался.

Хоть, по большому счёту, мне совершенно не хочется продолжать с ним общение, да охота пуще неволи. Ну, и любопытство при этом. Даже не говорю о профессиональной ловле преступников, которые стоят за его спиной, – в этом я уже не сомневался.

Набираю, наконец, номер и жду. Но ожидание не затягивается. Профессор откликается сразу:

– О, привет, дорогой! Наконец-то ты отозвался…

– Был в командировке за границей, – отвечаю коротко, – а у вас, чувствую, дело, которое не обсудишь на ходу.

– Правильно чувствуешь! – хохочет Гольдберг. – Нам нужно вообще-то встретиться, чтобы обсудить всё без телефонов и глядя друг другу в глаза. Дело, поверь, того стоит.

Всегда поражаюсь нахальству некоторого сорта публики, которая сперва причинит тебе кучу неприятностей, а потом как ни в чём не бывало лезет с объятьями и поцелуями да ещё свято уверена, что ты не в состоянии отказать. Раньше я часто покупался на этот дешёвый трюк, но с некоторых пор решил, что хватит, и отныне не позволю себя использовать. Тем более, когда это относится к профессору Гольдбергу, от которого ничего, кроме неприятностей – личных и служебных – для меня не было.

С другой стороны, расследование, в которое я волей-неволей всё больше сегодня втягиваюсь, наверняка связано с его очередными, ещё неизвестными мне проделками, так что наша встреча мне необходима, наверное, даже больше, чем ему. Единственное, что я твёрдо решил про себя, это не поддаваться ни на какие его уговоры, однако отношения, по возможности, не портить и постараться вытянуть побольше информации, оставаясь при этом человеком независимым и свободным. Ну, если уж не совсем свободным, то хотя бы имеющим право принимать собственные решения… Идея фикс, конечно.

– Ну и как вы, профессор, представляете нашу встречу? Неужели считаете, что офицер полиции может просто так сорваться и полететь куда-то без того, чтобы не сообщить об этом своему начальству? – решаю немного покочевряжиться, чтобы всё выглядело естественней. – Ведь особой огласки, как я понимаю, вы традиционно не хотите?

– Она и тебе не нужна, дорогой Даниэль! Ты сам в этом скоро убедишься… А дело, повторяю, действительно стоящее и выгодное. Никто в накладе не останется. В твоих способностях и порядочности я уверен, потому и обращаюсь не к кому-то, а прямиком к тебе. Ты мне всегда был чем-то симпатичен. Ведь мы друзья?

– Если симпатичен, то ответьте для начала на пару вопросов.

– С удовольствием! Для тебя – всё, что пожелаешь!

Ходить вокруг да около, наверное, глупо, поэтому решаю дальше не тянуть время:

– Человек, вообразивший себя Столыпиным, ваш клиент?

– Ого, до тебя уже и это дошло! – Гольдберг довольно хмыкает. – Почему – вообразивший? Это и есть самый настоящий Столыпин. Никакого подвоха или гипнотического внушения тут нет… А что, он уже на чём-то нехорошем засветился? Быстро же парень освоился…

Вдаваться в подробности не хочу. Оставим их на потом. Пойдём дальше, пока профессор в хорошем настроении:

– А новая реинкарнация нашего израильского наркоторговца Розенталя – тоже ваша работа?

– Ну, от этих братцев я иного и не ожидал. Наверняка уже наскандалили… А что тебе ещё известно?

– А есть и ещё?

– Тебе не достаточно того, что ты уже узнал? Будешь хорошо себя вести и слушаться папочку, может, ещё что-нибудь расскажу, – чувствуется, Гольдберг просто лучится от счастья и играет со мной, как кошка с мышкой. – А если серьёзно, то сейчас нет времени на пустые разговоры. У меня к тебе совершенно серьёзное и выгодное предложение, поэтому мы и должны встретиться сегодня же. Срочно.

– Небось, опять какой-то криминал?

– Можешь не беспокоиться, наш любимый Израиль здесь не пострадает, а значит его суровое законодательство может по-прежнему спокойно дремать. Наши теперешние интересы – на другом континенте.

– И в другом времени? – пробую ущипнуть его.

– Почти, – вероятно, наш путаный разговор уже начал надоедать профессору Гольдбергу. – Короче. Дело, которое я тебе предлагаю, повторяю, выгодное и безопасное. Ничего противозаконного в нём нет. Нужно лишь твоё принципиальное согласие.

– А если моего согласия не будет? – всё ещё продолжаю торговаться, но уже понимаю, что непременно соглашусь. Хотя бы потому, что необходимо разобраться во всех нынешних подвигах профессора, тем более, в перестрелке на вилле Тавризи наверняка виновен его пациент, а значит и он имеет к этому криминальному инциденту самое непосредственное отношение. Да ещё неизвестно, сколько монстров он настрогал, и каких преступлений можно ожидать от этих новоявленных профессорских зомби.

Человек я, в принципе, не кровожадный и не мстительный, но усадить Гольдберга за решётку на срок вовсе не такой, какой ему уже был вынесен, мне почему-то хочется, аж руки чешутся. Думаю, что от этого всем станет спокойней.

– Уверяю, что ты, мой друг, – весело щебечет в трубку профессор, – не сможешь отказаться, едва услышишь условия.

– Это почему же?

– Ты любишь свою жену?

– Она-то здесь с какого боку? – спрашиваю, а сердце уже неприятно начинает щемить.

– Потому что она сейчас у меня в гостях. Разве ты после командировки ещё не был дома?

– Был.

– И ничего не заметил?

И в самом деле, когда я заскочил домой, то жены там не оказалось. На работе, решил я, и в этом ничего необычного нет. Я весь день в полиции, она – у себя на работе… Но с какой стати она оказалась в гостях у Гольдберга, да ещё днём? Она же его и знать не знает!

– В заложники взяли, чтобы я не смог отказаться? – потихоньку начинаю заводиться и уже прикидываю, как мне суметь связаться с полицейскими технарями, чтобы засекли, откуда профессор сейчас звонит.

– Ну зачем же в заложники? Я в детективы больше не играю – не моя это профессия… Я просто пригласил твою супругу выпить по чашечке кофе, а ты за ней приедешь, мы с тобой мило побеседуем, и ступайте себе с миром.

– Если хоть волосок с её головы упадёт…

– Ой, только не говори киношными штампами! Скучно такое слушать… Итак, твоё решение?

Мне ничего не остаётся, и я мрачно соглашаюсь:

– Где и когда?

– Через час на центральной площади у фонтана. Мой человек тебя встретит и проводит туда, куда надо.

– Договорились…

– Кстати, Дани, ты мне так тогда и не ответил: ты любишь «Битлз»?

– Какой, к чёрту, «Битлз»?!

– Если любишь, значит наше общение будет вдвойне интересным и приятным…

Теперь уже не знаю, что и думать. Мне всегда казалось, что я умею вести переговоры с любым человеком, и хоть на какие-то из заданных вопросов мне удаётся вытаскивать ответы. Теперь же выходило, что вопросов стало в сто раз больше, а ситуация нисколько не прояснилась. Плюс ещё жену в это болото втянул. Правда, втянул, сам того не желая, да только легче ли от этого?

Некоторое время неподвижно сижу за своим столом, но толку от этого сидения нет, поэтому скрепя сердце отправляюсь к майору Дрору. Если сейчас помчусь на встречу с профессором самостоятельно, то ещё неизвестно, каких глупостей натворю в запале. Злость не лучший помощник. А сбросить её и обдумать всё трезво и спокойно как-то не получается.

С другой стороны, пока не уверен, стоит ли докладывать Дрору о похищении жены. Если откроют официальное дело с её розыском, то меня сразу же отсекут от расследования как заинтересованное лицо, и этим займутся штатные следаки, которые просто будут тупо мне мешать. Ни о каких дальнейших контактах с Гольдбергом можно даже не мечтать, хотя и скрыть их не удастся, ведь я же всё равно не откажусь от них. Рано или поздно всё тайное становится явным.

Посмотрим по ситуации, а пока буду молчать, как партизан.

В кабинете моего начальника идёт какое-то совещание, и, дабы не гневить Дрора, лучше, конечно, дождаться окончания, но времени у меня в обрез. Меньше чем через час мне нужно встречаться с Гольдбергом.

– Я вас, лейтенант Штеглер, не приглашал! – недовольно бурчит Дрор. – Видите, что у меня совещание?

– На одну секунду выйдите, пожалуйста! – прошу его. – Дело безотлагательное. Можно сказать, вопрос жизни и смерти…

Дрор неторопливо встаёт, извиняется перед присутствующими и выходит в коридор следом за мной.

– Что у тебя? – шеф всегда недоволен, когда его отрывают от высоких административных игрищ. – Даю минуту…

Мне понадобилось меньше минуты, чтобы сообщить о начале нового общения с Гольдбергом, к тому же киевский инцидент и перестрелка у виллы Тавризи имеют к нему самое непосредственное отношение. Секрета никакого нет, и профессор открытым текстом подтвердил это в последнем телефонном разговоре.

– Выходит, он опять вышел на тропу войны? – Дрор даже сплёвывает в сердцах. – Я подозревал, что этим рано или поздно закончится, но чтобы так скоро… Вот битому неймётся!

Молчу и только жду, чтобы шеф прекрасно развил мысль самостоятельно, без моих подсказок.

– Что собираешься предпринимать? – ещё больше хмурился он.

– Встречусь с ним, другого варианта пока нет.

– Чем конкретно могу помочь?

– Достаточно, чтобы вы были в курсе. Ну, и при необходимости…

– Действуй, – Дрор хлопает меня по плечу. – Возникнут проблемы, сообщай немедленно.

– И ещё, – отчаянно машу рукой, – можно мне в помощники Штруделя?

– Кого?!

– Извиняюсь, Алекса.

– Ни в коем случае! У него своей работы полно. Разрешаю взять любого другого…

Но Лёха всё равно увязывается за мной. Не рассказать ему о своих проблемах я не мог, тем более, у него веская причина сопровождать меня: перестрелку, которая у него в разработке, инициировал пациент профессора, а значит Лёха имеет полное право участвовать в диалоге со скандальным учёным.

Веду машину я, и настроение у меня хуже некуда. Продираясь в плотном потоке автомобилей на дороге, мрачно размышляю о том, как поступлю с похитителями жены, едва она окажется в безопасности.

– Что тут долго размышлять, – словно догадываясь, о чём я думаю, говорит Штрудель, – встретимся с Гольдбергом, возьмём его под белы руки и силой выколотим, где укрывает твою супругу. Можешь поверить, я из него выбью. И не только это, а всё, что потребуется. Не такая уж он неприкасаемая фигура!

– Если бы всё было так просто! – вздыхаю, но мне приятно, что товарищ близко принимает к сердцу мои проблемы. – Я-то профессора хорошо знаю, сам он мухи не обидит. Наверняка за ним стоят какие-то серьёзные люди, которые могут даже похитить человека ради того, чтобы заставить меня плясать под их дудку. Если это так, то он может и не знать, где её прячут…

– Что тогда будешь делать?

– Выслушаю предложения, а потом прикину, что к чему. Ведь не случайно им понадобился именно я.

– Кому – им?

– Говорю же, не знаю. Но в одиночку профессор Гольдберг никогда такие делишки не проворачивает. Силёнок у него для этого маловато. И фантазии. Там определённо есть какие-то спонсоры с хорошими деньгами и далеко идущими планами.

– Ну, это пока лишь твои предположения! – Лёха корчит кислую физиономию. – Ты же всех деталей не знаешь. Что конкретно сейчас будем делать?

– Тебе придётся прослушивать и записывать наши переговоры, – хлопаю себя по карману, в котором припрятан миниатюрный радиомикрофон. – А мне останется только импровизировать на ходу.

– Вариант с твоим похищением?

– Не исключаю. Зачем-то же я им нужен…

Больше не разговариваем. Тем более, мы уже выезжаем на центральную площадь, и нужно ещё отыскать место для парковки. Наконец, притормаживаю среди группы туристических автобусов, и Лёха выдаёт мне напоследок, будто я ухожу в тыл врага, а он – единственный радист на связи со мной:

– Ни пуха ни пера! Главное, не унывай, мы всегда с тобой разруливали по полной программе любую непонятку. И сейчас всё будет хорошо, ага?

– Ага, – мрачно киваю ему и топаю к фонтану.

Наверное, среди группы молодёжи, оккупировавшей фонтан, я смотрюсь не очень презентабельно: седоватый мужик с недовольной физиономией стреляет по сторонам настороженным взглядом, то и дело похлопывая себя по кармашку рубахи, в котором припрятано что-то секретное. Тоже себе Штирлиц…

– Эй, уважаемый! – доносится до меня голос с явным кавказским акцентом. – Не ты ли ждёшь этого… как его… Гольдберга?

Неподалеку притормаживает такси, из которого на меня глядит усатое улыбающееся лицо водителя.

– Ну, я.

– Тогда садись, дорогой, отвезу. Чего ждёшь?

– А где сам профессор?

– Какой профессор? Никакого профессора не знаю. Мне только велели забрать тебя и доставить по адресу, а там встречайся хоть с профессором, хоть с академиком. Мне без разницы!

– Кто велел?

– Заказ поступил к нашему диспетчеру, а он мне по телефону передал.

– Кто будет оплачивать заказ?

Таксист даже расхохотался от моей непонятливости:

– Как кто? Ты, конечно! Тебя же мне везти, а не твоего академика!

Да уж, думаю про себя, профессор Гольдберг и ребятки, которым я срочно понадобился, не иначе как поиздержались и теперь экономят каждую копейку. Ох, и расчётливые же! Похитили мою жену и сразу прикинули, что на такси я не поскуплюсь. Крохоборы, честное слово… В принципе, ничего в общей картине этот факт не меняет, просто маленький штришок к портрету…

– Ну, едешь? Или как? – напоминает о себе таксист.

Мы резво несёмся по оживлённой центральной улице к выезду из города, а там поворот, ведущий на приморское шоссе. Время от времени оглядываюсь, разыскивая взглядом машину Штруделя, который должен сидеть у нас на хвосте. Но его пока не видно. Однако причин для беспокойства нет, потому что маячок работает исправно, и Лёхе наверняка известно, куда мы направляемся.

А сзади уже нарисовалась незнакомая белая «хонда», неотрывно следующая на некотором удалении.

– Слышишь, приятель, – говорю таксисту, – обрати внимание, какая-то машина преследует нас.

Водитель глядит в зеркало и беззаботно машет рукой:

– Да ну! Человек едет себе и никому не мешает. Может, ему тоже надо в том же направлении… Ты что, фильмов про шпионов насмотрелся? У нас в Израиле всегда кто-то за кем-то следует – машины-то у всех…

Но вырулить на приморское шоссе мы не успеваем. На относительно свободном участке «хонда» подрезает нас и перегораживает дорогу.

– Что он делает?! – моментально вскипает горячий кавказский парень. – Я его маму…

Из «хонды» резво выскакивает мужичок в пёстрой майке и шортах и несётся к нам.

– Эй, тебе чего? – таксист пробует выйти из машины, но парень не даёт открыть дверцу и суёт в окно купюру:

– Всё, приехали, генацвале. Ты свою работу выполнил, я забираю пассажира…

– Я же должен его отвезти по адресу, который мне дал диспетчер…

– Ты деньги за работу получил? Получил. Можешь быть свободен, – мужичок переводит взгляд на меня и спрашивает: – Даниэль Штеглер? Меня за вами прислал профессор Гольдберг. Пересядьте в мою машину, пожалуйста.

В принципе, нечто подобное я предполагал, потому что для тех авантюр, что профессор затевает в очередной раз, необходима некоторая конспирация, и просто так сесть в такси и приехать на встречу с ним было бы не по-шпионски и как-то даже несолидно. Да и небезопасно для него. Всё-таки я, на минуточку, полицейский, и что у меня на уме ему неизвестно…

Ни слова не говоря пересаживаюсь в «хонду», а таксист, быстро сунув полученную купюру в карман, мигом укатывает. Проблемы с незнакомцами ему не нужны.

Перед тем, как тронуться, мужичок предупреждает:

– Мне сказали, что у вас могут быть всякие маячки и микрофоны, ведь вы офицер полиции, да? Лучше сразу выключите. В ваших же интересах. Чтобы у нас было полное взаимопонимание.

– Куда мы едем? – интересуюсь как бы невзначай. – И к чему такие меры предосторожности? Если вы знаете, что я офицер полиции, то должны понимать – никаких правонарушений с вашей стороны я не допущу.

Мужичок только прибавляет скорость и усмехается сквозь зубы:

– Какие правонарушения? Всюду вам, господин полицейский, черти мерещатся! Профессор Гольдберг просто попросил меня привезти вас к нему, и всё. По-приятельски. А лишнего шума вокруг своего имени он не хочет. К тому же, он человек занятой, как ему по-соседски не помочь?

– Куда мы едем? – повторяю, насупившись.

– Недалеко, потерпите, – мой новый водитель мельком стреляет по мне взглядом и снова продолжает следить за дорогой. – Надеюсь, вы меня правильно поняли, господин полицейский: никаких маячков и прослушивающих устройств, хорошо? Чтобы между нами не возникло недопонимания…

7

Это небольшое поселение на берегу моря, в которое мы сворачиваем, – поистине райский уголок, окружённый сельскохозяйственными теплицами и аккуратными полями, с чистыми одноэтажными, редко двухэтажными домиками на зелёных нешироких улицах. У одного из таких домиков мы останавливаемся. Мужичок жестом указывает мне на дверь, а сам остаётся за рулём.

Дверь сразу распахивается, и передо мной возникает собственной персоной профессор Гольдберг, помолодевший и похудевший, словно ни в какой тюрьме не сидел, а наоборот, всё то время, что мы не виделись, отдыхал на курортах и принимал лечебные оздоровительные процедуры.

– Даниэль, дорогой! – он широко распахивает объятья, будто ему и в самом деле не терпится обнять старинного приятеля.

Меня немного коробит от такой заведомой фальши, но конфликтовать с ним пока в мои планы не входит. Ещё успеется. Мне бы только вытащить жену и, по возможности, выяснить, чем он собирается заниматься. Программа-минимум.

– Я бы не ответил вам, профессор, той же любезностью, – бормочу сдержанно, – но к чему такая конспирация? За старое принимаемся?

– Имеешь в виду переселение душ и посещение того света? – Гольдберг притворно морщится и разводит руками. – А что несчастному старику остаётся? В университет меня назад не берут, лабораторий для исследований не дают. Только идти на паперть с протянутой рукой или придумывать для себя новые игрушки, ведь так?

– Где моя жена? Без неё я никаких вопросов обсуждать ни с кем не собираюсь.

Профессор беззаботно машет рукой и жестом приглашает пройти внутрь:

– С ней всё в порядке, можешь не беспокоиться. Сегодня же она вернётся домой. Как только мы с тобой пообщаемся.

– И я опять обязан буду согласиться с вашим предложением? Вариантов нет?

– Естественно.

– Она здесь? Я хочу её увидеть.

– Нет, она в городе.

– Тогда возвращаемся в город, там и поговорим.

Не обращая внимания на мои слова, Гольдберг деловито проходит в большой почти пустой салон и усаживается на диван.

– Присядь, Дани, в ногах правды нет. Хочешь с дороги холодной водички или кофе? – он внимательно разглядывает меня и уже серьёзно, без улыбки провозглашает: – В город мы пока не поедем. Хочешь знать, почему? Потому что мой вопрос лучше обсудить на моей территории. А город – это твоя территория. К тому же там нет глушилок для твоих прослушивающих устройств и – чего там ещё? А здесь они есть, – заметив, как моя рука невольно потянулась к карману с радиомаячком, прибавляет: – Вот-вот, что я и говорил…

– Заложники, глушилки – как всё, оказывается, запущено! – усмехаюсь, но мне совсем не весело. – Короче, так и быть. Давайте быстренько обсудим ваши проблемы и закончим игры в детектив. Меня уже тошнит от них. К тому же я всё-таки полицейский, которого ежедневно ждут коллеги на работе. Во всём, что не противоречит закону, постараюсь вам помочь, хоть мне этого и не очень хочется – врать не стану. Более того, мне нужны ваши подробные разъяснения о псевдо-Столыпине и перестрелке наркоторговцев. Мы уже говорили об этом по телефону. А начать нашу беседу предлагаю после того, как моя жена будет доставлена домой. Иначе новый срок за захват заложников вам обеспечен ещё до начала любого нашего разговора.

– Ого, как грозно! Ультиматум прямо-таки! – профессор принимается рассматривать меня, будто увидел впервые. – И тебе совсем-совсем не интересно, для чего я пригласил тебя сюда?

– Абсолютно не интересно. Считайте меня тупым ментом, который пашет исключительно на своей делянке, решает проблемы по мере их поступления и ничего другого знать не желает.

Профессор неторопливо закуривает и выпускает кверху аккуратное колечко дыма:

– За то время, что мы не виделись, ты здорово изменился в худшую сторону. Или пытаешься казаться хуже, чем есть. Ведь ты же на самом деле совсем другой, а?.. Но мы впустую тратим время, а его, как всегда, не хватает.

– На что не хватает?

– Так ты готов меня выслушать или будем дальше препираться?

Честно признаться, мне всё-таки безумно любопытно, что нового нахимичил профессор. Я уже и сам заметил, что он питает ко мне какую-то странную привязанность. А что тут ещё прибавишь – любимый подопытный кролик. Может, и строптивый порой, но проверенный и безотказный. На этом он и играет.

– Слушаю вас, – без приглашения сажусь на край дивана подальше от Гольдберга и тоже закуриваю сигарету.

– Помнишь, Дани, я тебя спрашивал: любишь ли ты «Битлз»? Ты мне так и не ответил.

– А разве ответ непонятен? Кто же их не любит? Их невозможно не любить… Но какое вы к ним имеете отношение?

– Сегодня – самое прямое, хоть тебе поначалу и покажется это странным. Но излагаю по порядку. В настоящее время такой группы не существует, и возобновить её уже не удастся, так как двоих музыкантов – Джона Леннона и Джорджа Харрисона – нет в живых… Я не очень искушён в законах шоу-бизнеса, но знаю, что бывают случаи, когда умершего участника коллектива заменяет другой музыкант, и группа продолжает работать, записывать пластинки. Но «Битлз» – не тот случай…

– Ага, догадываюсь, – усмехаюсь невесело, – вы их оживить собираетесь? Господом богом возжелали стать, который выполнит мечты большинства меломанов на планете?

– Ну, на роль Всевышнего я не замахиваюсь. Не по рангу такое скромному еврею, – Гольдберг смеётся уже в полный голос. – Не делай из меня монстра… Но я, с твоего позволения, продолжу. Ты же знаешь, чем я занимаюсь, и моя деятельность не связана ни с мистикой, ни с какими-либо махинациями – только медицина, психология и немножко – гипноз. Ну, и совсем чуть-чуть того, чему объяснений пока не нашли… Более того, после известных нам событий никаких новых приключений на свою пятую точку я не ищу. Деловые люди сами находят меня и предлагают работу. Как правило, нестандартную. А нестандартная работа требует нестандартной оплаты. Согласись, устоять трудно…

– Стоп, – прерываю его, – значит, как я понимаю, «душу» Столыпина, переселённую в тело погибшего зека, вам кто-то заказал? И хорошо заплатил за это? То же самое с душой убитого наркоторговца, помещённой в чужое тело? И опять же не за спасибо?

– Естественно. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Там и ещё кое-кто был, но… не пойман – не вор, – профессор удовлетворённо потирает руки и смотрит на меня в упор: – Давай, Дани, договоримся. Пока никаких вопросов. Выполнишь то, что попрошу, и я тебе всё выложу, как на духу. И при этом ты неплохо заработаешь.

– Не боитесь, что прямо сейчас арестую?

– За что? За слова? Нет, не боюсь. Потому что ты меня никогда не станешь арестовывать. Мы с тобой вечные сообщники, хоть и антиподы, разве не так? А это всегда самый тесный союз… Впрочем, хватит о пустяках. Лучше вернёмся к нашим баранам… пардон, к нашим любимым «Битлз»… Если не возражаешь, я тихонько поставлю что-нибудь из них. Что ты любишь больше?

Неопределённо пожимаю плечами, а Гольдберг подходит к небольшому приёмнику, стоящему на журнальном столике, и начинает рассматривать диски, стопкой лежащие рядом.

Блин, я тут слушаю музыку, проносится у меня в голове, а моя жена в заложниках у этого меломана-вурдалака! Эх, представится мне возможность наступить ему на хвост… Но ничего пока поделать не могу, придётся идти у него на поводу.

– Вот, один из моих любимых альбомов. Называется «Револьвер». Пойдёт? – молча киваю, и он аккуратно вставляет диск в дисковод. – Моя любимая песенка «Чудак на холме». Тебе она нравится?

Как будто, негодяй, угадывает то, что люблю больше всего! И так постоянно…

Некоторое время мы слушаем «Чудака на холме», и слегка печальные, но светлые нотки песни волнами заполняют пространство вокруг нас. В другой ситуации я бы с удовольствием расслабился под эту мелодию, но сейчас не время: если бы профессор только знал, как я зол на него и на его причуды! Впрочем, он несомненно подозревает об этом и издевательски тянет время. И издевается мастерски, запуская мои самые любимые мелодии…

– «…А чудак на холме смотрит на закат солнца и видит, как мир вращается вокруг нас…», – переводит он слова. – Тебе не кажется, что эта песня про нас с тобой?

– Почему про нас?

– Потому что мы с тобой приблизились к самой главной загадке нашего существования и можем с полным правом судить о том, что в нём хорошо и что не очень. Потому что мы уже имеем возможность сегодня посмотреть на всё сверху и увидеть, как мир вращается вокруг нас… Ты меня понимаешь?

– Не понимаю. Иллюзорная, но такая желанная возможность перешагивать границу жизни и смерти и возвращаться назад – да, это ваша заслуга, и вы посчитали это знаком собственной избранности? То, чего пока не могут другие, подвигло вас заявить о себе как о вершителе чужих судеб? Тем же самым богом, который может смотреть на всё сверху?

– Конечно, нет, – морщится он, – перестань меня в боги записывать!.. Тем не менее, я уже и в самом деле могу глядеть на всё, что творится вокруг нас, более объективно. Когда знаешь цену жизни и смерти, это проще. Многие вещи начинают выглядеть совсем иначе…

Дослушиваем песню до конца, и Гольдберг убавляет громкость:

– Давай, наконец, поговорим о наших делах. А музыку потом будем слушать хоть всю ночь… Недавно мне поступило одно интересное и необычное предложение. Оно касается «Битлз». Только не перебивай, ладно? – теперь он уже выглядит не человеком, очарованным магией бессмертных битловских хитов, а сухим и жёстким коммерсантом, каковым никогда раньше не был. – Насколько все мы знаем, после распада группы в 1970 году, ходило много слухов о воссоединении и начале работы над очередным альбомом. Но всё это были только слухи. Попытки помирить музыкантов не раз предпринимали их друзья и всевозможные звукозаписывающие компании. Предлагались громадные деньги, но всё без толку. Эти попытки не прекращались до самой трагической гибели Леннона в феврале 1980 года. Тогда стало ясно, что в прежнем составе группу уже никогда не собрать, даже если они и согласились бы работать вместе. А спустя некоторое время ушёл и Харрисон… Всё вроде бы успокоилось, но когда стали распространяться известия о том, что я провожу эксперименты с переселением душ с того света в реально существующих людей на этом свете, мне и поступило это невероятное предложение…

– Вернуть умерших битлов? И кто же возжелал этого?

– Одна очень влиятельная звукозаписывающая корпорация заинтересована в возвращении Джона Леннона и Джорджа Харрисона, пускай и в ином обличье.

– Что им это даст? – усмехаюсь непроизвольно. – Если битлы при жизни не собирались играть вместе, то как их можно заставить сейчас?

– А сейчас – можно. Я готов взяться за это. Возобновить группу, чтобы она записывала новые альбомы под раскрученным брендом «Битлз» и приносила прибыль этой звукозаписывающей корпорации. Ради чего, собственно говоря, всё и затевается. Любой чих легендарной четвёрки аукается миллионами долларов. Корпорации, самим музыкантам, ну, и мне, конечно… Простенько и со вкусом. Что скажешь?

– Скажу, что это авантюра чистой воды!

– Почему?

– Вы задумали получить бессловесных рабов, но захотят ли битлы возвращаться на этот свет в таком незавидном качестве? Уж, кого-кого, а Джона Леннона, насколько я знаю, никогда нельзя было заставить сделать что-то против его желания.

Гольдберг задумчиво жуёт губами и неуверенно бормочет:

– Думаю, что эти ливерпульские ребятишки были большими жизнелюбами и за возможность вернуться сюда наверняка поступятся некоторыми своими принципами. Лично я бы на их месте…

– Не сравнивайте себя с ними. Лучше попытайтесь понять, что у них в мозгах. Было…

Обсуждаю с профессором какие-то совершенно абсурдные вещи, а про себя удивлённо думаю: что я делаю и для того ли сюда ехал?! И в самом деле, кошмар какой-то: мент обсуждает с потенциальным преступником детали намечающегося преступления! Хотя… о каком преступлении речь? Что в этом преступного?.. Если бы действительно была такая возможность, и легендарные «Битлз» снова начали выступать и записывать свою гениальную музыку, разве кто-то на земле этому не порадовался бы?! Если не углубляться во всякие морально-этические нормы – хорошо это или плохо, – то с точки зрения закона никаких явных прегрешений тут нет. Правда, использование тел ныне живущих людей, пускай даже законченных преступников, как-то не укладывается в голове. Что-то в этом всё-таки неправильное и в какой-то степени аморальное, но если всё удастся, как задумано… Не знаю, нет у меня сейчас ответа на этот вопрос.

Профессор встаёт с дивана и отправляется за кофе. Я хотел было напомнить ему, что долго рассиживаться в гостях не собираюсь, но пока молчу. Мне бы освободить жену, а там хоть трава не расти.

– Помимо всего, дорогой мой Дани, – продолжает свою тронную речь Гольдберг, разливая кофе по чашкам, – есть тут один щекотливый момент, на который мои перспективные спонсоры сразу обратили внимание. И, я считаю, правильно сделали, что заметили это сразу. До последнего времени мы переселяли души в тела современных людей, и у меня не возникало никаких проблем с этой процедурой, потому что само по себе новое тело служило только оболочкой и носителем чужой души, и от него не требовалось никаких ранее наработанных профессиональных навыков, которыми обладало прежнее тело. Понимаешь, о чём я? Если, скажем, душу бывшего бегуна переселить в тело обычного неспортивного человека, никогда не занимавшегося бегом, то разве можно рассчитывать на какие-то новые спортивные рекорды? Та же картина и с «Битлз». Помимо композиторских и сочинительских талантов, они были ещё певцами и инструменталистами. Будут ли их новые тела обладать вокальными данными и умением играть на гитарах так же, как старые? Ответить на это вопрос я пока не берусь.

– Ну и?.. – разглядываю его с интересом и всё не могу понять, для чего он мне это рассказывает.

– Звукозаписывающая корпорация, прежде чем замахнуться на «Битлз», предложила мне провести, как бы это сказать точнее, контрольное переселение души кого-то из умерших музыкантов, чьё появление в новом теле не станет таким резонансным событием, как возвращение в наш мир Леннона и Харрисона.

– И кто же попал под раздачу? – улыбаюсь против желания. – Кандидатуру уже нашли?

– Тут мне самому предоставили право выбора, – грустно замечает профессор, – ведь корпорация согласна заплатить действительно очень большие деньги, но только за битлов, и при условии стопроцентной гарантии успеха. Все подготовительные этапы и расходы – моя забота. Им надо убедиться, что полученные в результате наших манипуляций два новых человека – действительно Джон Леннон и Джордж Харрисон с их талантами, харизмой и прочим… Вот такая у меня непростая задача.

– И что вы решили? Я-то вам для чего так срочно понадобился?

– Ты задаёшь вопрос, ответ на который знаешь и сам. Хоть мы с тобой сейчас на разных полюсах закона, но ты для меня пока тот единственный человек, которому я могу довериться полностью. Тем более, ты участвовал в наших экспериментах, и тебе не нужно всё объяснять с нуля. Кроме того, на подготовительном этапе корпорация пока полностью дистанцировалась от меня, так как не хочет рисковать своей репутацией, если что-то пойдёт не по плану и опять возникнут трения с законом. Деньги же – такие, какие нам с тобой даже не снились, – мы получим только по факту… Видишь, я предельно откровенен. У меня нет больше никаких секретов от тебя.

Встаю и принимаюсь задумчиво расхаживать по салону, а профессор Гольдберг, не выпуская из рук пустой кофейной чашки, провожает меня взглядом.

– Чувствую, вы хотите прямо сейчас услышать мой положительный ответ, – вздыхаю задумчиво. – Мол, согласен отправиться в загробный мир, чтобы уговорить души Джона Леннона и Джорджа Харрисона вернуться в наш современный шоу-бизнес, а перед этим уговорить ещё кого-то, кого вы пока не выбрали, ведь так?

Гольдберг молча кивает головой.

– А чтобы я не смог отказаться или предъявить счёт за «Столыпина» и наркоторговцев, взяли в заложники мою жену? То есть я, по вашей логике, должен стать сговорчивей? Деваться-то мне некуда!

– Не забудь, что за всё нам обещаны очень хорошие деньги, – откликается Гольдберг. – Столько ты в полиции, наверное, и за десять лет не заработаешь. Если тебя интересует сумма…

– Подождите вы со своими деньгами! – снова начинаю злиться из-за его непонятливости. – При любом раскладе для переселения душ вы должны будете лишить жизни трёх совершенно невинных людей, которые даже не помышляют о своей скорой гибели. Я не ошибаюсь? А может, даже больше?

– Ах, ты об этом! Да какое же это убийство? Это бескровное и безболезненное перемещение человека в иное пространство, которое мы называем загробным миром. Тем более, теперь появилась опция возвращения оттуда, – Гольдберг переводит дыхание и даже отмахивается от меня руками. – Если проблема только в этом, то можешь быть совершенно спокоен. Перед богом и законом мы с тобой абсолютно чисты.

– Так уж и чисты…

– Понимаешь, есть много людей, которые за некоторую сумму, порой смехотворную, но необходимую для того, чтобы помочь собственным семьям или решить какие-то неразрешимые проблемы, готовы предоставить свои тела для наших экспериментов. А преступники, приговорённые к смерти? Я давно занимался этим вопросом, ещё со времени самых первых своих опытов, когда такая проблема встала передо мной впервые. Думаешь, я зверь какой-то бесчувственный, и у меня нет никаких моральных устоев?.. Вот ты то и дело вспоминаешь псевдо-Столыпина и бандитского пахана. А спроси, в чьих они телах сейчас обитают? В телах только что погибшего в заключении уголовника и ещё одного уголовника, которого проиграли в карты такие же, как он, отбросы общества, и я оба этих тела выкупил. Кому они нужны, по большому счёту? Души-то их уже давно в аду, а тела – почему бы ими не воспользоваться ради благого дела, в конце концов? Так что это тебя не должно беспокоить.

То, что он говорит, конечно, весьма любопытно, и об этом непременно стоило бы поразмышлять. Хотя и чувствуется в его хитроумных построениях какая-то червоточинка.

– Перво-наперво, – повторяю упрямо, – освободите мою жену. Только после этого продолжим разговор. Считайте, что подопытный кролик взбунтовался и ставит свои условия.

– И всего-то? – профессор тотчас извлекает из кармана телефон и принимается кому-то названивать, отвернувшись от меня и отойдя в сторону, чтобы я не слышал разговор. – Через полчаса она будет дома, и ей даже вручат букет цветов за… за перенесённые неудобства. Ещё что?

– Подождём полчаса.

– Ты мне не доверяешь?

– Нет.

– Почему? Разве я тебя когда-то обманывал? – Гольдберг откидывается на спинку дивана и насмешливо поглядывает на меня. На раскаявшегося грешника он не похож ни капли. – Что ещё сделать для тебя, чтобы ты поверил? Иначе нам будет сложно продолжать сотрудничество.

– О сотрудничестве пока никакого разговора нет, а вот о доверии… Для чего вам здесь глушилки?

– Какие глушилки? – брови профессора удивлённо ползут вверх.

– Вы же их включили, чтобы никто наш разговор не мог прослушать.

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Человек, который привёз меня сюда. Да и вы, профессор, говорили.

– Вот оно что! Я просто попытался слегка напустить тумана и припугнуть тебя, чтобы ты был сговорчивей. На самом деле нет у меня никаких глушилок. Я даже не знаю, что это такое и с чем их едят. Просто детективов по телевизору насмотрелся и дай, думаю, поиграю…

– Значит, наш разговор можно было прослушать с начала и до конца? – моя рука невольно тянется к карману. Скрывать уже нечего, и я извлекаю миниатюрный микрофон наружу.

– Конечно! Можешь позвонить своему коллеге, который на другом конце провода, и проверить.

Сразу же вытаскиваю из кармана телефон и набираю Лёху.

– Всё в порядке, – жизнерадостно хохочет в трубку Штрудель, – слышал вашу занимательную беседу с первого до последнего слова.

– Где ты сейчас?

– В двух шагах от вашего дома. Если что, мне полминуты хватит к тебе подскочить.

– Всё понял. Отбой…

– Ну, убедился? – напоминает о себе профессор. – Можешь даже пригласить своего друга к нам, а то он, бедняга, наверное, изжарился на солнце и устал в машине сидеть, не снимая наушников. Пускай приходит сюда, раз уж в курсе наших дел… Дай-ка догадаюсь, как его зовут: это твой коллега Алекс по кличке Штрудель, верно? Давай, тащи его сюда, я о нём только слышал, а в глаза не видел.

Штрудель является незамедлительно. Специально для него Гольдберг поставил на плиту новую порцию кофе, и Лёха следом за первой чашкой выдувает без промедления вторую. Печенье в лежащей на столе коробке с его приходом заметно уменьшается.

А тут и моя благоверная, наконец, позвонила. Всё, что я выслушал от неё, цитированию не подлежит, и самое приличное во всём этом было утверждение, что я поломал ей жизнь своими идиотскими выходками, и если нормальные люди обходят выгребные ямы стороной, то я непременно должен погрузиться в них по уши и этим ещё гордиться. Единственное, что мне удалось вклинить в стройный частокол её обвинений, это скромное обещание: как только закончу работу, непременно явлюсь домой продолжать сей светский диалог, и ни минутой позже.

Штрудель с профессором прислушиваются к нашей перебранке с огромным интересом, и, когда я обрываю разговор на полуслове, Гольдберг галантно замечает:

– Будешь извиняться перед ней, не забудь извиниться и от моего имени. Букет ей уже отправлен. Я же обещал.

Мне хочется послать этого патентованного негодяя куда-нибудь подальше, а то и сразу начистить физиономию за себя и за супругу, но я лишний раз мстительно делаю зарубку в памяти: когда представится выбор – сажать его или миловать, непременно выберу первое.

– Ну и как? Теперь мы сможем поговорить серьёзно о наших делах? – на лице Гольдберга больше нет снисходительной улыбки. Он теперь сама серьёзность и сосредоточенность. – Всё это время, что ты здесь находился, потрачено нами непродуктивно. А его у меня, повторяю, мало.

Мы с Лёхой переглядываемся, и я утвердительно киваю головой.

8

Мы удобно устраиваемся на диване, и Лёха виновато придвигает к себе поближе печенье:

– С утра маковой росинки во рту не было. Вы уж извините…

Профессор Гольдберг отмахивается от него, как от назойливой мухи, и торжественно провозглашает:

– Как говорят у вас в России: один ум хорошо, а три – лучше…

– Не три, а два, так у нас говорят, – поправляет Лёха.

– Значит, два. Простите, молодой человек, – ехидничает воспрянувший духом Гольдберг, – я переоценил ваши умственные способности… Не обижайтесь, это я шучу.

Лёха и не думает обижаться, хотя я его знаю – в нужный момент напомнит о своих способностях, и тогда уже профессору будет не до шуток.

– Значит, так, – Гольдберг снова серьёзен, и больше веселиться не намерен. – Я открыл вам почти все свои карты. Мне необходимо в кратчайший срок провести эксперимент с переселением души какого-нибудь почившего в бозе музыканта, и тогда мои перспективные работодатели убедятся в том, что такое возможно с Ленноном и Харрисоном. Их не интересуют детали – как я это сделаю, кто будет участвовать, какие я понесу траты, – им нужен лишь положительный результат. Помощников у меня нет – только вы.

– Мы? – удивляется Лёха и смотрит на меня, будто я уже успел договориться с профессором о чём-то, чего он не узнал, прослушивая беседу в машине.

– Ну, раз вы, Алекс, в курсе, – притворно вздыхает профессор, – то придётся и вас брать в долю. Лучше иметь ещё одного союзника, потому что недоброжелателей и завистников у меня и без того хватает. Вы согласны?

Штрудель недоумённо продолжает глядеть на меня и бормочет:

– Согласен, но на тот свет отправляться не хочу. Даже на ознакомительную экскурсию.

– По этой части у нас уже есть специалист, – Гольдберг искоса глядит на меня и подмигивает. – Думаю, и для вас, Алекс, дело сыщется… А пока у меня вопрос, ответа на который я самостоятельно найти не могу. Надеюсь на вашу помощь. Нужно выбрать, кого из музыкантов будем возвращать на этот свет. Нужен, во-первых, такой человек, возвращение которого станет убедительным доказательством для работодателей, что подобное реально возможно. Во-вторых, и это не менее важно, чтобы Даниэль, когда станет беседовать с ним на том свете…

– Стоп! – резко обрываю его. – Я ещё никакого согласия не давал! Все эти перемещения, извините, не простая поездка в командировку на несколько дней! Может, у вас есть ещё кто-то на роль кролика?

– Никого нет, – разводит руками профессор, – да и не хочу никого из посторонних посвящать в наши дела… Смею тебя заверить, Дани, твои труды будут вознаграждены достойно.

– Ладно, посмотрим, – ворчу недовольно, и у меня сразу же начинает неприятно ныть в затылке.

– Так вот, повторяю, очень важно, чтобы музыкант, которого мы наметим для перемещения на этот свет, правильно понял разъяснения Даниэля. Всякие казусы могут случиться, а проколы нам не нужны.

Он замолкает, чтобы мы могли оценить грандиозность его планов и степень нашей ответственности.

– Теперь я хотел бы обсудить главное – кого из великих музыкантов выберем для перемещения. Ведь нам недостаточно какого-нибудь ресторанного лабуха, нам требуется великий музыкант, и для этого нужно детально разобраться в его биографии, характере, причудах.

– Вот тут как раз и будет работа для меня, – подаёт голос Лёха. – Я для вас в интернете чёрта с рогами нарою!

– Нам чёрта не надо, нам надо больше – объективную картину, чтобы мы достоверно представляли, что от человека можно ожидать. Сами представьте, что способен натворить возвращённый с того света человек, если он, скажем, закончил свои дни в психушке или под конец жизни стал полным неадекватом. А среди гениев таких каждый второй.

– Кого-то вы уже наметили? – осторожно интересуюсь, потому что мне страшно не хочется выслушивать прописные истины, которые время от времени любит выдавать профессор, любуясь своим красноречием и эрудицией.

Гольдберг делает глубокомысленную паузу и торжественно выдаёт:

– Первый, чьё имя мне пришло на ум, это Вольфганг Амадей Моцарт. Люблю его музыку…

– Почему Моцарт?! – в один голос спрашиваем мы, и Лёха даже корчит кислую мину:

– Помню, в детстве меня в музыкальной школе заставляли играть Моцарта на фортепиано. Тягомотина была страшная…

– И поэтому ты его невзлюбил? – укоризненно качает головой Гольдберг.

– Нет, конечно, но… Мо-о-оцарт…

– Можно, наверное, его уговорить вернуться в наше время, – предполагаю я, – но получим ли мы нужный результат? Вашим спонсорам, профессор, захочется стопроцентно убедиться, что это именно тот, за кого мы его выдаём, так? Значит, ему нужно будет сразу сесть и сочинить что-то на достойном уровне – симфонию или какой-нибудь фортепианный концерт. Это же потребует немало времени, а долго ждать, как я понимаю, не в интересах работодателя?

– И в самом деле, – сразу соглашается Гольдберг, – я об этом даже не подумал…

– Может, замахнёмся на Элвиса Пресли? – предложил Лёха. – Уж кого-кого, а его все знают и любят. И сочинять ему ничего не надо. Сразу запоёт свои бессмертные хиты. Его голос ни с чьим не спутаешь!

Некоторое время мы раздумываем над Лёхиным предложением, потом Гольдберг отрицательно качает головой:

– Тут, друзья, нужно действовать хитрее. Элвис Пресли, конечно, очень хорошая кандидатура, но… есть одна тонкость. Та же самая звукозаписывающая корпорация получит совершенно бесплатно ещё один источник сверхприбылей. И притом без всяких обязательств перед нами. Почему? Да потому что они непременно заявят, что Элвиса не заказывали, поэтому и платить за его возвращение не станут. А только сунут микрофон в зубы и заставят петь. Такой финал ожидает нас стопроцентно, я эту публику отлично знаю. Своего они не упустят.

– Тем не менее, мы вернём Элвиса Пресли! – Штрудель вдохновляется возможностью выбирать какую-нибудь знаменитость, как товар на рынке. – Этому парню достаточно запеть один из своих хитов, чтобы сразу стало ясно, кто есть кто. Человечество будет благодарно нам!

Профессор вопросительно глядит на меня, но я молчу. А что сказать, если не кому-то, а именно мне, по всем раскладам, придётся первым встречаться с великим Элвисом? Такое было бы, конечно, неплохо и безумно интересно, если бы не один щепетильный момент, который неожиданно приходит мне в голову. В прессе писали, и вряд ли сие проходило по разряду простых газетных уток, что своё земное существование Пресли закончил полным наркоманом со сдвинутой психикой, и ещё не факт, что этот сдвиг не отразился на его душе. О чём с ним тогда говорить и куда его вытаскивать?

Всё это я тотчас излагаю Гольдбергу и Лёхе, и они заметно грустнеют. Самая с виду несложная часть профессорского проекта оказывается вовсе не такой простой, как казалась вначале.

– То есть мы такой вариант окончательно не отвергаем, – с надеждой бормочет Лёха, – но пока придержим на будущее?

– Совершенно верно. Какие ещё предложения? – профессор выжидающе разглядывает нас.

– Мне кажется, – вдруг припоминаю, – нам неплохо подошёл бы Луи Армстронг. Насколько помню из сообщений прессы, жизнь он закончил в здравом уме и рассудке, а по популярности едва ли уступал Пресли.

– Ты уверен, что это правильное решение? – поднимает на меня глаза Лёха.

– Точно! И мне Армстронг очень нравится, – поддерживает меня Гольдберг. – Душевная музыка…

Короче говоря, наш выбор пал на великого трубача и джазового музыканта Луи Армстронга. Больше всех этому рад профессор Гольдберг, но, наверное, вовсе не потому, что является большим фанатом великого джазиста, а потому, что у него снова в помощниках офицер полиции, который после долгих препирательств согласился с ним сотрудничать. Это как бы создаёт иллюзию некоторой безопасности. Хоть этим полицейским оказался не кто-то из больших чинов, с которыми он дружил раньше, а я, доставивший ему в своё время массу неприятностей, но мне, как выходило, он доверял больше, чем кому-то другому.

– Значит так, друзья мои, – принимается ворковать, словно голубь, Гольдберг, разливая остывший кофе по чашкам, – план действий у нас предельно прост. Алекс садится за компьютер и вытаскивает всё, что касается Армстронга. Суток тебе на это хватит?

– Хватит, – кивает головой Лёха.

– Даниэль на основе твоих сведений разработает тактику общения с Армстронгом. Сколько времени тебе на это надо?

– Как только получу материалы, сразу же начну работать. Думаю, в один день уложусь. А потом все вместе пробежимся по плану…

– Мне же останется самое сложное: подобрать человека, который добровольно согласится отдать своё тело Армстронгу, а сам отправится на тот свет.

– Разве вы этого ещё не сделали?

– Есть у меня несколько кандидатов, с которыми уже велись переговоры, но они предназначены для других проектов, с которыми вы пока незнакомы… – тут профессор, видимо, чувствует, что ляпнул лишнее и наговорил того, о чём мы с Лёхой знать не должны, и тотчас замолкает.

– А кто у вас ещё намечен после «Столыпина», наркоторговцев и битлов? – сразу становится в стойку Штрудель. – Если хотите, профессор, чтобы мы работали с полной отдачей, то должны быть до конца откровенным с нами. Ведь мы полицейские, а это кое к чему обязывает.

– Знаете что, друзья, – подхватывается Гольдберг, – давайте сначала сделаем до конца одну работу, и я вас уверяю, что в накладе никто не останется. Мы заработаем очень хорошие деньги – такие, какие вы и представить себе не можете… А потом я вам раскрою карты дальше, если мы продолжим наше сотрудничество, договорились?

– Когда потом? – Лёха впивается в него, словно клещ, и я с интересом поглядываю на своего приятеля – таким я его ещё не видел. – На нас эти дела сегодня висят как нераскрытые, и полицейское начальство каждый день требует результатов.

– Смею уверить, что после возвращения Леннона и Харрисона в наш мир у вас, друзья, просто не будет необходимости продолжать службу в полиции! – Гольдберг победно смотрит поверх наших голов и даже распахивает дружеские объятья. – Это я могу гарантировать на сто процентов!

Мы с Лёхой переглядываемся, но возразить нам пока нечего. Всё сказанное профессором похоже на откровенный трёп, и верить его словам наверняка нельзя, однако очень уж убедительно вещает! К тому же такие заявления с бухты-барахты не делают. Уж, я-то его знаю.

– Скажите, профессор, – вдруг вспоминаю, – раньше у вас была лаборатория и медицинский центр, в которых можно было проводить подобные перемещения, но сегодня, догадываюсь, ничего подобного уже нет? А персонал? Где вы собираетесь всё это выполнять?

Профессор хитро усмехается и, не торопясь, отпивает глоток кофе, потом стучит себя пальцем по лбу:

– Самая главная лаборатория у меня здесь! Неужели ты, Дани, думаешь, что я не смогу что-либо сделать своими руками без помощников? Для тебя не секрет, что всех без исключения бывших сотрудников – а мне их и требовалось-то совсем немного! – обучил я. Значит, и выполнить их работу смогу я один… Я бы и тебя не беспокоил, а самостоятельно курсировал между этим и тем светом, если бы не требовался ассистент с противоположной стороны. Пока в роли посланника ты мне подошёл больше остальных, но при необходимости это может быть и кто-то другой, а вот управлять процессом я уже не могу доверить постороннему… Я всё понятно объяснил? – он встаёт, отряхивает рубашку от невидимых крошек и высокомерно прибавляет: – Методика, которую я разработал, принадлежит всецело мне. Если бы у меня был на сегодняшний день большой штат сотрудников, тогда я бы уже по-настоящему опасался, что не сумею сохранить тайну… и превратить её в денежный поток. В нынешней ситуации мне пока некого опасаться… А в отношении денежного потока, уверяю вас, всё будет, как я обещал. Вы в этом убедитесь, если станете выполнять мои указания чётко и честно.

И тут начинает противно верещать мой телефон. Подношу его к уху и слышу разгневанный голос майора Дрора:

– Даниэль, где ты сейчас? Почему, когда ты срочно нужен, тебя никогда нет на месте? Ты же занимаешься не собственным частным сыском, а работаешь в полиции!

– Мы вместе с Алексом отправились на место перестрелки наркоторговцев, вы это знаете!

– И ты хочешь сказать, что вы с ним всё ещё там?

– Нет, мы обходим дома в округе, – начинаю сочинять на ходу.

– Лейтенант, вас мама не учила в детстве, что врать нельзя, особенно непосредственному начальству?!

– А что за срочность такая, господин майор? Я же не сижу в рабочее время в кафе и не пью пиво! Могу дать трубку Алексу, он вам скажет то же самое.

– Будто я не знаю, что вы заодно. Как у вас в России говорят: два сапога пара, – шеф всё ещё гневается, но первый пар уже выпущен. – Короче, оставь его обходить дома одного, а сам пулей ко мне. Ты здесь срочно нужен. Есть новая информация по Киеву…

Недобро глянув на профессора Гольдберга, я встаю и одёргиваю рубашку:

– Если, профессор, это всё, что вы хотели сказать, то мы вынуждены откланяться. Надо ехать на службу. Срочно вызывают.

– Что-то случилось?

– Начальство интересуется, куда мы запропастились.

Лёха с сожалением отодвигает недопитый кофе, но печенье всё же суёт в рот и тоже встаёт.

– Кстати, профессор, – спрашиваю напоследок, – вы как-то отслеживаете, что происходит с теми, кого вы возвращаете с того света? Какую-нибудь статистику ведёте?

– А зачем? Всегда есть конкретный заказчик, которому нужен определённый человек. Он мне оплачивает работу и получает то, что заказывал. Дальше уже меня не интересует, что они будут делать и чем займутся. Меньше знаешь, крепче спишь.

– И про «Столыпина» вам ничего не известно?

– Абсолютно. Я даже не знаю, в какой он сейчас стране и жив ли. Он что-то натворил?

– Пока не знаю.

Судьба псевдо-Столыпина профессору, чувствуется, и в самом деле не интересна. И это неудивительно. Он крепко жмёт нам руки и напоминает:

– Мы с вами все вопросы решили, так? Жду вас послезавтра утром с полной информацией по Луи Армстронгу и будем действовать. Договорились?.. А я, пока есть свободное время, послушаю-ка нью-орлеанский джаз, освежу его в памяти…

– Что там у Дрора стряслось? – сращивает меня Лёха, едва выходим на улицу. – Ты так побледнел… Подопечные Гольдберга шалят?

– Говорит, что пришла какая-то новая информация из Киева. Наш «Столыпин» – то сейчас в тамошней психушке. Может, заговорил о чём-то, что поставило киевских СБУшников на уши. В любом случае надо нестись к Дрору и узнавать.

В город мы возвращаемся ещё засветло, но Лёха со мной в полицию не идёт, так как дальновидно подозревает, что в конторе его непременно припашут, и вернуться домой быстро не удастся.

– Будет день, будет пицца, – философски острит он, – мои проблемы подождут и до завтра: мертвецы без нашего профессора не оживут, а живым иногда необходимо отоспаться перед новыми трудовыми буднями.

– Не забудь, что обещал Гольдбергу, – напоминаю я. – Компьютер бьёт копытом…

Мне сейчас немного обидно за то, что я, порядком натерпевшийся за сегодняшний длинный и такой напряжённый день, вынужден топать на ковёр к шефу, а мерзавец Лёха в эти минуты, небось, уже вольготно пристраивает в кресле у телевизора своё обширное брюхо и, раскупорив бутылочку пива, готовится мирно провести вечер. И никакие проблемы его не будут беспокоить, разве что компьютер начнёт барахлить и зависать, когда он сподобится поискать информацию по Луи Армстронгу. Я же сегодня перенервничал в поисках похищенной жены, потом вернул её и вдобавок удостоился без санкции начальства новых полулегальных контактов с профессором Гольдбергом, за что мне вполне конкретно могут намылить шею. А если ещё вспомнить, что передо мной ярко замаячила перспектива очередного посещения того света в самое ближайшее время, то о чём ещё говорить?..

Дрор, как всегда, бессонным египетским сфинксом восседает в своём кабинете и, по всей видимости, о скорой пенсии, про которую так любит всем сообщать, пока не помышляет. Перед ним ноутбук, лысина его сверкает, словно надраенная бархоткой, а мужественный армейский подбородок всем своим видом подчёркивает неиссякаемую энергию и решимость разрулить любую, даже самую неразрешимую задачу, стоящую перед израильской полицией.

– Садись, – коротко приказывает он и снова углубляется в ноутбук.

Видимо, начальство таким образом выражает своё недовольство. Если уж полный игнор нерадивого подчинённого неуместен, то хотя бы следует некоторое время промариновать бедолагу в ожидании грядущего разноса за что-то неведомое. Что ж, подождём, пока обиженный шеф оторвёт свой туманный взор от экрана. Мне торопиться некуда, рабочий день у мня ненормированный, хотя, по всем предположениям, пора бы ему уже и закончиться.

В принципе, до откровенных конфликтов с майором Дрором у меня никогда не доходит, так как я давно уже научился избегать острых тем и без причины не дразню гусей. А ведь именно тем любой начальник и отличается от подчинённого, что всегда способен придумать очередную каверзу, предугадать которую невозможно.

– Значит, так, – Дрор, наконец, удостаивает меня своего внимания, – из Киева пришли нехорошие новости. Я даже представить не могу, что ты там нахимичил…

– Каждый свой шаг я описал в отчёте, – пытаюсь подстелить себе соломки, – чуть ли не по минутам.

Дрор надолго задумывается и, наконец, разводит руками:

– Ничего не понимаю! Кто-то из вас врёт – или ты, или Служба безопасности Украины в полном составе! Мне почему-то кажется, что чаша весов склоняется не в твою сторону.

– Что случилось-то? – начинаю невольно нервничать.

Впрочем, наряду с хорошими качествами есть у Дрора одна гадкая черта – любит изматывать подчинённого своими загадками и намёками, мол, вдруг сознается в своих проколах и наговорит на себя чего-то лишнего. Правда, потом сам же неожиданно выдаёт главное, ради чего затевается эта игра в кошки-мышки. Но я уже прошёл эту экзекуцию не раз – больше не поддаюсь. А раздражаться и нервничать раньше времени – первый шаг к поражению в бесконечных противостояниях начальников и подчинённых.

Независимо разваливаюсь на стуле и начинаю изображать человека кристально честного, но предельно уставшего от тяжёлых полицейских будней.

– Догадываешься, почему я тебя пригласил? – начинает игру Дрор.

– Вы же сообщили, что есть какая-то информация из Киева. Исключительно по этому поводу.

– Есть, и очень неприятная, – майор встаёт из-за стола и, заложив руки за спину, расхаживает по кабинету из угла в угол. – Твой псевдо-Столыпин покончил жизнь самоубийством.

– Ничего себе! – только и ахаю. – Как такое могло случиться? Его держали в закрытом лечебном учреждении, в отдельной камере…

– Это что – тюрьма?

– Нет, психушка. Но как он умудрился наложить на себя руки?

Дрор брезгливо мотает головой и бормочет:

– Попросил бумагу и карандаш, чтобы написать кому-то послание…

– И ему это разрешили?

– СБУ распорядилась, мол, вдруг он в своём письме раскроет какие-нибудь секреты. А он накарябал записку и потом на глазах врача воткнул карандаш себе в глаз.

Я сразу же представил, как несчастный бедолага, в теле которого поселился великий российский государственный деятель, протыкает себя карандашом, и меня передёрнуло от брезгливости:

– Ну и что оказалось в этой записке?

Дрор поворачивает ко мне свой ноутбук и показывает пальцем:

– Вот, посмотри. Мне из СБУ переслали её фотографию, но я по-русски прочесть не могу, а онлайн-переводчик, как всегда, лепит всякую ахинею. Прочти и слово в слово переведи мне.

На сканированной картинке – лист, вырванный из простой школьной тетради, на котором красивым размашистым почерком с завитушками написано:

«Уважаемые господа, удерживающие меня в тюрьме совершенно незаконно и без предъявления обвинения!

Я, Пётр Аркадьевич Столыпин, дворянин, рождения 1862 года месяца апреля 14 дня, выпускник естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета, служивший верой и правдой на различных государственных должностях – от губернских до министерских и правительственных, осуществивший ряд государственных и политических реформ в Российской империи, кавалер орденов Святой Анны трёх степеней, Святого Владимира 3-ей степени, Святого Александра Невского, Белого Орла и многочисленных иностранных наград, удостоенный неоднократно Высочайшей императорской благодарности, но погибший в результате покушения в 1911 году месяце сентябре 5 дня, настоятельно и не раз требовал от вас:

– предъявить мне судебный приговор, полицейское постановление или иное официальное решение, по которому я заточён в этот каземат, внятно разъяснить мне причины заточения и сроки моего содержания здесь в соответствии с существующим на настоящий момент российским законодательством;

– предоставить мне квалифицированного адвоката, с которым я мог бы обсудить тактику своего поведения и составить прошение в высочайшие инстанции по моему высвобождению отсюда;

– разыскать неоднократно затребованного мной у тюремного начальства профессора медицины Гольдберга, ныне проживающего на территории Палестины и принявшего самое активное участие в моём перемещении в тело человека, рукой которого писано сие прошение.

Дабы предотвратить возможные инсинуации и кривотолки в отношении вышеупомянутого профессора Гольдберга, я неоднократно сообщал, что у нас с ним существует предварительная договорённость о следующем. Судя по его заверениям, ряд высокопоставленных лиц заинтересован в продолжении моей деятельности на благо Российской империи, и я не возражал против перемещения моей души в новое тело и в нынешнее время. Так как после перемещения наша встреча с этими заинтересованными людьми, имён которых пока не имею чести знать, не состоялась, то считаю необходимым заявить, что моё пребывание здесь крайне неуместно. О чём я, собственно говоря, и хотел официально передать через вышеозначенного профессора Гольдберга в вышестоящие инстанции. Так как наша встреча, по всей видимости, уже не состоится, то полагаю, что обязан совершить обратное перемещение без ведома всех причастных к тому лиц при помощи средств, доступных при моих ограниченных возможностях.

Никого в этом прошу не винить, ибо переход произведён мной в трезвом рассудке и памяти.

Камер-юнкер Двора Его Императорского Величества, Премьер-Министр Российской империи П.А.Столыпин…»

9

Из кабинета майора Дрора я не выхожу, а пулей вылетаю в полном замешательстве. Если до сообщения из Киева всё происходящее казалось мне интересным и захватывающим приключением, благодаря которому я сумею увидеть легендарных музыкантов, ставших для меня, честное слово, почти что небожителями, то теперь появились новые обстоятельства, и они не только настораживают, но и страшат. Игры, увы, закончились. Праздника не предвидится.

Выходит, что проблема перемещения душ не такая уж безобидная и простая забава, как казалось вначале. По злому ли умыслу или нет, но профессор Гольдберг даже не задумывался о том, как будет чувствовать себя представитель иной эпохи в сегодняшнем дне. Не беру бандитов и наркоторговцев, которым в любые времена комфортно и удобно. Обидно за приличных и совестливых людей, каковым несомненно являлся Столыпин. По-разному к нему можно относиться, но в том, что это человек выдающийся и талантливый, сомнений нет. Ему и с современниками, наверное, общаться было не так просто, а что уж говорить про тех, кто ему встретился бы в будущем…

После разговора с шефом передо мной остаётся лишь один вопрос, на который однозначно ответить пока не могу: продолжать ли задуманное с профессором Гольдбергом или обрубить всё на корню? И ведь не посоветуешься ни с кем! Не посвящать же Дрора в свои сомнения!

С одной стороны, как полицейский, обязанный соблюдать букву закона, я должен профессора немедленно задержать. И причин тому предостаточно: бандитская перестрелка с кучей трупов, организованная «питомцем» профессора, потом гибель человека, в обличии которого оказался бывший российский премьер-министр. А сколько ещё остаётся «переселенцев», о которых нам пока ничего не известно, а сам Гольдберг вряд ли признается по доброй воле? Разве мало одного лишь нарушения запрета, наложенного два года назад судебными инстанциями на продолжение его кощунственной деятельности? (Вот, кстати, и всплыло ключевое словечко – «кощунственный», – которое я никогда раньше не применял, а сегодня вот пришлось…)

С другой стороны, в моей голове начинают роиться мысли, которые даже обдумывать мне не по рангу, тем не менее… почему бы и нет? Может быть, благодаря мне и, конечно же, профессору Гольдбергу, мир снова получит великого джазиста и обновлённых битлов! Вдруг эксперимент удастся?! Э-эх… Снова лезу туда, куда меня не просят!

Как поступить, не знаю. Дрор никаких приказов мне не отдал, видимо, полагая, что лейтенант Штеглер в состоянии принять правильное решение без указки сверху, но ведь он и ничего не знает о моих последних контактах с профессором! Лёха, ясное дело, трепаться об этом ни с кем не будет, во-первых, потому что никогда не станет подводить друга, а, во-вторых, он прекрасно понимает, что и ему влетит по первое число за такое самоуправство. Значит, принимать решение только мне.

А может, напрячь Лёху, раз уж он ввязался в игру? Вместе подумаем, что-то решим…

А то больно удобно устроился мой верный соратник! Сидит, небось, сейчас у телевизора, дует пиво, клюёт потихоньку носом и готовится ко сну. А приснятся ему ночью бодрые ливерпульские ребята с гитарами, жизнерадостный кубышка Луи со своим золотым корнетом, сладкоголосый Элвис в павлиньих нарядах.

И совсем Лёхе невдомёк, что у каждого из этих людей в душе может быть такая драма, о которой мы даже не подозреваем…

Лёхе я всё-таки позвонил, обломал пивной кайф. Он внимательно выслушал мой рассказ о разговоре с шефом, потом мои рассуждения, и лишь после всего услышанного глубокомысленно изрёк:

– Мне кажется, что прищучить Гольдберга мы всегда успеем. Он же теперь от нас никуда не прячется.

– И пойдём под суд как соучастники?

– Соучастники чего? Мы с тобой ни в истории со Столыпиным, ни в бандитских перестрелках не замешаны, так? Наоборот, мы эти дела расследуем до последней точки, а для этого в оперативных целях внедряемся в логово врага, то есть к Гольдбергу с его спонсорами. Ты же сам себе не дашь спустить всё на тормозах, я тебя знаю… А старина Луи и битлы – это необходимые и приятные издержки. Выгорит – хорошо, нет – так нет.

– Ничего себе – издержки! Но дело-то как раз не в них, а в том, что души переселяются в тела тех людей, которые фактически после этой процедуры исчезают. Как это назвать? Разве это не предумышленное убийство? Вот тебе ещё один штрих к портрету… Как ни крути и ни морочь голову публике переселением душ и прочей мистической лабудой, но это уголовное преступление. Притом заметь, что все эти безымянные люди – не смертельно больны и не при последнем издыхании. Жить бы им ещё долгие годы и детишек плодить, а их – как расходный материал… Жалкие оправдания Гольдберга и гроша ломаного не стоят, когда дело заходит о ценности одной жизни и ничтожности другой. Тут нарушены абсолютно все моральные нормы, разве это не ясно?!

– Не понимаю, куда ты клонишь. А фразы-то какие плакатные… Предлагаешь обрубить всё разом и задержать преступника? – чувствую, Лёхе не нравится ход моих мыслей, а желание срубить лёгких денег и поглазеть на битлов потихоньку начинает превалировать над разумом. – Ты как хочешь, но я в любом случае завтра опять наведаюсь к профессору, а перед этим натаскаю из интернета информации об Армстронге и, если понадобится, вместо тебя отправлюсь на тот свет на переговоры хоть с самим чёртом. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Я передумал сидеть в кустах…

– Успокойся! Никто никого сдавать пока не собирается.

– А зачем тогда завёл этот разговор?..

И в самом деле, зачем я ему звоню? Что мне от него нужно сейчас? Какие-то конкретные ответы хочу услышать, что ли?

Наверное, просто не могу держать в себе информацию, полученную от Дрора, а ближе Лёхи у меня никого и нет. Голова просто раскалывается.

– Прости, брат, – виновато бормочу в трубку, – хреново мне. Не знаю, как поступить…

– Лучше всего, лети ко мне, – предлагает Лёха после секундной заминки, – у меня есть бутылка водки. Подумаем вместе. А не придумаем ничего – тоже не беда. Расслабимся…

И я несусь к Лёхе, потому что ничего другого мне в голову пока не лезет. И ничем другим, кроме как пить водку с другом в таком состоянии, я сейчас заниматься не в состоянии.

Мне всегда казалось, что самое паршивое, но самое распространённое занятие на свете – это из двух зол выбирать худшее. Лучшего по определению быть не может, если уж стоишь перед выбором. Но выбора-то сегодня у меня как раз и нет. Хоть и кажется, что много вариантов развития событий.

Следовать стандарту и ждать, пока труп твоего врага проплывёт мимо тебя по реке, – ибо нет ничего нового под луной! – тоже не выход. И хоть жизнь полицейского изначально состоит из сплошных протоколов и минимума новаций, и пора бы за долгие годы работы в милиции, а потом полиции со всем этим уже и примириться, но… не могу, не получается. Чтобы не вылететь с треском со своей не особо благодарной, но единственно любимой работы, мне приходится выкручиваться и с утроенной силой раскрывать преступления. Пока это удаётся – а ведь я себя ни в каких шерлоках холмсах не числю, – меня терпят. И терпят мои дурацкие выходки. Надеюсь, дотерпят по пенсии. Иначе останется один путь – на паперть, а там мне никто не подаст даже копеечки из-за наглой физиономии, ну ни капельки не внушающей доверия и сострадания.

С Лёхой наверняка та же ситуация. Хоть толстякам доверяют больше, но паперть для них совсем не вариант. Не сильно они похожи на голодающих. Потому Штрудель, сам того не замечая, идёт по моему пути, а кое-где даже обгоняет.

Короче говоря, после недолгих рассуждений, прерываемых стандартными мужскими тостами и поеданием немудрёной холостяцкой закуски, мы приходим к компромиссному решению – с профессором Гольдбергом отношений не прерываем, потому что в этом есть два неоспоримых плюса: познакомимся с битлами и Луи Армстронгом, а это дорогого стоит, и вдобавок срубим деньжат, которых, как было обещано, заплатят столько, что можно будет оставить неблагодарную службу в полиции. С другой стороны, профессор всё-таки останется под нашим присмотром, и всегда над ним будет висеть дамоклов меч правосудия. То есть наш с Лёхой меч. Докладывать начальству о возобновившихся контактах пока повременим, а если Дрор или кто-то ещё проведают об этом, то всегда можно сослаться на оперативные мероприятия, получать разрешения на которые традиционно не хватает времени. Всё равно ж, братцы, профессор у нас под колпаком и никуда не денется…

До утра мы даже поспали пару часов, так и не покопавшись в компьютере в поисках информации об Армстронге, но перед тем, как поехать на работу, я успел всё-таки позвонить жене и сообщить, что всю ночь провёл в засаде, и непременно вернусь, как только… но придумать ничего не успел, потому что в трубке раздались короткие гудки.

– Если меня припашут к каким-нибудь следственным мероприятиям по поводу наркотической перестрелки, – просит Лёха, усаживаясь в машину, – ты уж сам тогда покопайся в интернете, хорошо? Не подведи меня.

И как в воду глядел. Дрор устроил очередное совещание по итогам работы Лёхиной группы, и ему пришлось мариноваться у него в кабинете почти до обеда. А это намного муторней, чем любое, самое что ни на есть неподвижное сидение в засаде. И при этом дышать в сторону, чтобы никто не уловил запах перегара.

Мне же не оставалось ничего иного, как самому скакать кузнечиком по бесконечным компьютерным ссылкам и в одиночку разбираться в перипетиях жизни легендарного джазмена.

Лёха появляется в обед, когда я уже собрался в полуобморочном состоянии уползти в ближайшее кафе и съесть что-нибудь горячее, а главное, выпить ведро газировки, ибо после ночного застолья в организме свирепствовала африканская сушь.

– ЧП у нас, – выдыхает застоявшиеся пары Лёха и печально садится на край моего стола.

– Это у нас нормальный образ жизни, – отмахиваюсь легкомысленно, – иначе нас не содержали бы налогоплательщики… А что конкретно?

– Сегодня ночью обнаружили труп псевдо-Розенталя. Того, который со скорпионом на руке.

– Как, и его?! – не особенно удивляюсь я. – Это, наверное, оставшиеся ребятишки Тавризи концы с концами сводят. Жаль, конечно, что нас опередили, и мы не успели с ним побеседовать, но всё шло к тому. Такие орлы долго не летают в поднебесье.

– Надо ехать разбираться. Ты со мной?

Неопределённо пожимаю плечами и неожиданно широко зеваю:

– Мне бы дома показаться и заодно подремать дополнительных часика три… А без меня никак?

– Можем, конечно, обойтись, но там есть некоторые странности. Вот и Дрор намекнул, что не мешало бы тебя с собой прихватить.

– Что же ты сразу не сказал? – встаю из-за стола и потягиваюсь. – Поехали, по дороге расскажешь. Только купим чего-нибудь перекусить, а то, чувствую, наш первый визит будет…

– …в морг, – заканчивает за меня Лёха, – который в нашем медицинском центре. Если не поторопимся, клиента отправят в Институт судебной медицины Абу-Кабир, а туда добираться, сам знаешь, сколько.

Мы покупаем по пите с фалафелем[1] и, пока созерцание свежего трупа не испортило нам аппетит, быстро съедаем, сидя в Лёхиной машине.

– Давай, колись, что там за странности? – любопытствую, но пока ещё без особого интереса. – О чём Дрор вещал вам целых полдня?

– Грохнули нашего пациента не совсем стандартным способом. Ты же знаешь, что у любого мало-мальски уважающего себя отечественного бандита всегда пушка в кармане или какая-нибудь граната, чтобы эффектно рвануть конкурента на людях. А тут парня забили битами да ещё припахали пару бедуинов, чтобы те вывезли труп в чисто поле и там сожгли. Нет, чтобы бросить в первую попавшуюся сточную канаву, и пускай потом полиция отмывает его от говна, так нет же – для чего-то позаботились о таком варварском способе утилизации покойника. Неужели в бывшей банде Тавризи мог отыскаться такой отморозок?

– Бедуинов-то хоть взяли? Что они говорят?

– С них всё и началось. Будь они хитрей, отъехали бы подальше от дороги, и всё было бы шито-крыто, никто бы ничего не узнал, по крайней мере, пару-тройку дней. А тут в вечернее время люди из проезжающей машины увидели пламя и позвонили пожарникам, а те уже задержали бедуинов и вызвали полицию.

– Где сейчас эти простодушные сыновья пустыни?

– В обезьяннике. Следователи с ними уже общаются.

– Погнали в морг, а потом к бедуинам, – печально вздыхаю и защёлкиваю ремень безопасности. – Думал, сегодняшний день мирно закончится, и я отосплюсь в своей постельке, а оно вон как закрутилось…

От нашего полицейского управления до корпусов городского медицинского центра совсем недалеко, поэтому уже через полчаса мы спускаемся на лифте в цокольный этаж, где располагается морг – довольно чистенькое помещение со стенами, окрашенными весёлой салатной краской, и двумя сексапильными секретаршами – молоденькими девочками за компьютерами в офисе.

К нам выходит патологоанатом, с которым Лёха по долгу службы встречается довольно часто, и ни слова не говоря ведёт нас в комнату-холодильник. Я тут стараюсь появляться как можно реже, поэтому каждый раз с неподдельным интересом осматриваю помещение, очень напоминающее космический корабль из фантастического фильма – во всю стену тяжёлые металлические дверцы, за которыми мирно почивают пациенты сего скорбного места.

Пока мы топаем в холодильник, искоса поглядываю на патологоанатома и невольно прикидываю, что работка у него похлеще нашей: мы хотя бы в большинстве случаев имеем дело с живыми людьми, которые, правда, порой хуже покойников, а он – только с мертвецами, которых уже ни с кем не сравнишь. Тут волей-неволей станешь или циником, или… впрочем, кем он мог бы ещё стать, так и не успеваю придумать. А врач с усмешкой оглядывается на меня и ехидно интересуется у Лёхи:

– Новенький у вас? В обморок не грохнешься от вида трупешника? – потом протягивает мне руку и вежливо представляется: – Доктор Алхазов… Добро пожаловать!

Самое удивительное, что за время службы в израильской полиции я и в самом деле нечасто удостаивался чести посещать морг. Если и имел дело с покойниками, то чаще всего с виртуальными, то есть в виде протоколов осмотра или у самих тел на месте преступления, где они выглядели не такими печальными и беззащитными, как в морге. А с Лёхой доктор, как видно, старый приятель. Ничего не поделаешь, убойный отдел и его ближайшее окружение.

Распахнув дверцу одной из ячеек, доктор Алхазов вытягивает на поскрипывающих салазках длинный продолговатый мешок из весёлого серебристого пластика.

– Ну, ещё не страшно? – улыбается он и, чуть помедлив, расстегивает молнию на мешке.

Покойник – довольно крепкий мужичок с хорошо развитой мускулатурой – лежит, аккуратно сложив накачанные руки на животе. Сразу обращаю внимание на скорпиона, вытатуированного на бледной с рыжими волосками коже чуть выше правого локтя. Можно было бы и в самом деле подумать, что парнишка прилёг отдохнуть от трудов праведных, если бы голова и верхняя часть тела почти до самой груди не были измочалены в кашу из ошмётков плоти, переломанных костей и почти чёрных сгустков запекшейся крови.

– И теперь не страшно? – продолжает испытывать меня доктор.

– Здорово его отделали, – бормочу, не обращая на него внимания.

– Битами, – подсказывает патологоанатом, – хорошие бейсболисты попались.

– Почему вы решили, что битами, а не какими-то другими подручными вещами – металлическими трубами, например, палками или арматурой?

– Удары были сильные, – Алхазов перестаёт смеяться и деловито отвечает на мои вопросы, – видите, как кости перебиты? От труб, палок и прочего подсобного инструмента следы остались бы – щепки, ржавчина, краска. А тут чистенько и отпечатки специфические. Впрочем, сегодня его заберут в Абу-Кабир и там изучат более тщательно, но при поверхностном осмотре я ничего постороннего в ранах не обнаружил.

– Просто звери какие-то били, – подаёт голос Лёха, – сколько лет работаю в убойном, первый раз такое зверство встречаю.

– Вот и мне показалось, что с клиентом поработали заезжие гастролёры, – вздыхает доктор Алхазов, – помню, у нас в Дагестане однажды была такая же история…

Но что случилось у него на прежней родине, выслушивать не хочется. Получается, что моё мимолётно пришедшее на ум предположение о том, что местным бандитам было бы проще свести счёты с этим псевдо-Розенталем при помощи огнестрельного оружия или взрывчатки, находит своё подтверждение. Тут явно поработал заезжий мясник, который не боится вида крови, или – ещё одно предположение – у него не было возможности достать оружие. Но чтобы у нашего доморощенного киллера не было такой возможности?! Абсурд.

– На что вы ещё обратили внимание, доктор? – прерываю Алхазова, который, размахивая руками, вещает развесившему уши Лёхе историю какого-то жуткого преступления на Кавказе.

– Всё перед вами, – отвлекается от рассказа он, – единственное, мне показалось, что преступник бил битой достаточно профессионально. Видимо, у него уже был опыт, но ни о каких других подобных жертвах в наших палестинах я не слышал.

– То есть вы настаиваете, что поработал заезжий гастролёр?

– Это уже вам решать, а не мне. Покопайтесь в своих архивах… Ещё мне показалось, что жертва почти не сопротивлялась. Или нападение было внезапным, или жертва с нападающим была знакома.

– Почему вы так думаете?

– Посмотрите, все удары произведены в голову и в шею. Ни на руках, ни на теле нет синяков и ссадин, которые возникают, когда человек пытается защититься от ударов. Но это, повторяю, уточнят в институте судебной медицины… Вам хоть имя этого бедолаги известно?

– Пока нет, – мотает головой Лёха, – но мы работаем над этим…

Из морга мы выходим с громадным облегчением. Всё-таки не привыкшему к длительному созерцанию покойников человеку долго находиться в их бессловесной компании невозможно. Если доктор Алхазов был там в своей среде и мог позволить себе шутить или о чём-то занимательно рассказывать, то мы с Лёхой чувствовали жуткий дискомфорт и хотели лишь одного – поскорее выбраться на воздух. Хоть, по логике вещей, полицейский не должен реагировать на подобные ситуации, но ни у меня, ни у Штруделя иммунитет к таким картинкам до сих пор не выработался.

Уже сев в машину, мы некоторое время пытаемся переключиться на что-то другое, а в глазах по-прежнему стоит, вернее, лежит на больничных салазках, обнажённый труп с размочаленной в кашу головой.

Наконец, Лёха спрашивает меня:

– Ну что, возвращаемся в управление и перетрём наши грешные дела с бедуинами?

– Конечно, – отзываюсь я, – а вечером… у тебя в холодильнике больше водки не осталось?

– Про холодильник – ни слова!.. А водку купим, – отрубает Штрудель, включает зажигание и вдруг спрашивает: – Интересно, доктор Алхазов водку тоже в холодильнике хранит или… как? Мне теперь, честное слово, к морозилке подходить страшно…

К нашему приезду задержанных бедуинов уже перевезли из следственного изолятора в управление. И хоть формально к убойному отделу, в котором служит Лёха, отношения я не имею, но Дрор разрешает мне присутствовать на допросах.

Бедуины, отец и шестнадцатилетний сын, живут в деревне недалеко от города, но работают на городском рынке грузчиками в одной из бедуинских лавок. Первым Лёха требует на допрос отца.

Это невзрачный мужичок неопределённого возраста в грязной старой куртке и заношенных джинсах. Мимо таких обычно проходишь, убыстряя шаг и плотнее прижимая к себе сумку с кошельком.

Протокольные вопросы Лёха пропускает и сразу приступает к главному:

– Быстро отвечай: за что убил человека? Пожизненное ты себе уже обеспечил, но от того, как себя поведёшь на допросе, многое зависит для твоего будущего пребывания в тюрьме. В какой террористической организации состоишь?

– Ты что, мой господин?! – тонким сорванным голоском верещит бедуин. – Разве я могу поднять руку на кого-то? Я простой человек, верю в Аллаха, а он запрещает без вины проливать чужую кровь. Я и мухи никогда не обидел…

– Про Аллаха поговорим в другой раз, – зловеще ухмыляется Лёха. Всё-таки умеет он корчить страшные рожи. – Ты мне вот что скажи: откуда этого убитого человека знаешь?

– Я его и в глаза никогда не видел! Мне его люди из машины в машину перегрузили и дали денег, чтобы я труп уничтожил.

– Приказали сжечь?

– Нет, они сказали, чтобы я уничтожил его так, чтобы потом никто не нашёл. Вот мы с сыном и решили его спалить.

– Как звали тех людей?

– Откуда мне знать?! Они на рынке ко мне подошли и предложили заработать.

– Врёшь! Такие вещи незнакомцам не предлагают!

Бедуин пробует повалиться Лёхе в ноги, но наручники, продетые в скобу на столе, не дают.

– Клянусь Аллахом, – верещит он ещё пронзительней, – так всё и было! Я их раньше никогда не видел! Я же простой человек, неграмотный, а они…

– Какие они из себя? – продолжает давить Лёха, не обращая внимания на его клятвы. – Как выглядели? Сколько их было?

– Обычные люди, как мы, как вы… Двое их было. Но не бедуины и не евреи.

– А кто?

– Я не знаю, спросите у моего сына. Он немного по-русски понимает.

– А причём здесь русский язык?

– Сын сказал, что они разговаривали между собой по-русски.

– Так эти люди были русскими?

– Откуда я знаю! Но мы друг с другом разговариваем по-арабски, вы между собой – на иврите, а они – по-русски.

– С тобой они общались на каком языке?

– Они со мной вообще не общались!

Штрудель недоумённо глядит на меня и распоряжается увести перепуганного папашу, а вместо него доставить сына. В отличие от своего родителя юный бедуин держится куда уверенней. Но Лёха с ним разговаривать и не торопится, а сперва внимательно изучает удостоверение личности, потом заваривает себе и мне кофе, а затем на долгие пять минут погружается в компьютер.

Со стороны мне любопытно наблюдать за своим другом, который наверняка разыгрывает стандартный полицейский спектакль, чтобы побольше страха нагнать на парня. Однако тот невозмутимо сидит на стуле и даже позвякивает цепочкой от наручников.

– А ты, оказывается, известная личность, – наконец, заявляет Штрудель, – не первый раз у нас в гостях. Ну и как у тебя дела? Чем занимаешься? По-прежнему учиться не хочешь, зато камни в машины на дорогах швыряешь?

Парнишка ничего не отвечает, лишь отворачивает тёмное лицо и безразлично смотрит в окно. Лёху тишина никак не устраивает, поэтому он хмурится и медленно цедит сквозь зубы:

– Прежде твой папаша отделался штрафом, чтобы тебя отпустили, но сейчас ситуация иная. Во-первых, ты уже совершеннолетний, а это другой спрос и другие сроки, и, во-вторых, за убийство человека и попытку сжечь его труп ты хотя бы знаешь, что тебе и твоему отцу светит?

Лицо парня бледнеет, но он по-прежнему продолжает молчать. Минуту Лёха выжидает, потом медленно и грозно поднимается со своего стула, сжимая кулаки. Хоть это и выглядит устрашающе, но юный нарушитель закона упорно молчит, лишь втягивает голову в плечи и прячет глаза.

– Постой, – неожиданно говорю по-русски, – дай мне побеседовать с ним. Выйди, пожалуйста, на минутку.

И тут бедуин неожиданно вздрагивает и стремительно опускает лицо на руки в наручниках. Лёха это замечает, но молча выходит из кабинета, а я сажусь на его место.

– Что случилось? – спрашиваю, снова переходя на иврит.

– Вы от тех людей? Они вас прислали сюда? – наконец выдавливает парнишка. – Аллахом клянусь, мы с отцом не виноваты в том, что случилось. Нас кто-то увидел с дороги…

– Про каких людей ты говоришь? – я даже не стараюсь играть доброго полицейского. Всё происходит на автомате. Злой же – Лёха, который наверняка сейчас стоит за дверями, а может, отправился за кофе с булочками.

– Ну, про тех, которые нам денег дали, чтобы мы сожгли мертвеца в мешке… Они разве не ваши знакомые?

– Они преступники, которых надо найти и посадить в тюрьму. Ты меня понимаешь? – парень молча кивает, но до конца мне пока не доверяет. – Это нужно, в первую очередь, вам с отцом. Если мы их не найдём, то в суде убийство повесят на вас.

– Но мы же с ними не знакомы, а видели всего один раз. Чем мы можем вам помочь?

– Ты сейчас пойдёшь со мной, и мы сделаем фотороботы, хорошо? Ты же запомнил их лица?

– Конечно. Я их даже сфотографировал на телефон.

– Что же ты сразу не сказал?

– Меня не спрашивали.

– Тебе не страшно было их снимать? – интересуюсь на всякий случай. – Ведь они убили одного человека и наверняка не хотели, чтобы их кто-то запомнил.

– А я сфотографировал до того, как они подошли к нам. Просто баловался и снимал всех подряд, кто мимо проходил…

Звоню Лёхе и требую срочно принести изъятый у задержанного парня телефон. Через минуту Лёха является с пластиковым пакетом, в котором болтается старенький сотовый аппарат. Парнишка недолго копается в нём и, наконец, тычет пальцем:

– Вот они…

10

Майор Дрор, бывший бравый солдафон, прошедший не одну войну и без долгих рассуждений принимавший решения в самых экстремальных ситуациях на поле боя, молчаливо разглядывает бумагу, лежащую перед ним, и покусывает кончик карандаша. В кабинете напряжённое молчание.

– Да, господа офицеры, задали вы задачку, – наконец, выносит он вердикт и вопросительно поглядывает на меня и Штруделя. – Мало того, что у нас куча вопросов с обнаруженным покойником, так ещё и его убийцами оказались какие-то загадочные «русские», если верить задержанным бедуинам.

– Не верить им оснований нет, – отвечаю я, – тем более, есть фотография в телефоне.

– А вдруг ваши бедуины выгораживают себя и подсовывают первый попавшийся снимок?

– Вряд ли они могли договориться заранее и так складно врать. А этот юный пироман и в самом деле немного понимает по-русски.

– Что из этого следует?

– Прежде всего, нужно найти парочку, сбагрившую им труп.

Дрор недоверчиво вглядывается в распечатанный снимок двух мужчин явно славянской внешности, коротко стриженных и с одинаковыми выражениями уличных братков на лицах. Хоть изображение и не особенно чёткое, но видно, что одеты они в кричащие пляжные шорты и майки, а в руках у них только небольшие барсетки. Туристы, одним словом. Израильтяне с барсетками не ходят. У нашего брата всё рассовано по карманам или свалено в дешёвом рюкзачке на плече.

– Алекс, пробей по базам их портреты, – майор, наконец, принимает решение и сразу чувствует себя более уверенно. – Если судить по внешнему виду, то это могут быть или туристы, или недавние репатрианты, хотя… какие мотивы для убийства могли быть у тех или других? – Дрор снова задумывается, потом его взгляд натыкается на Лёху, и он раздражённо машет рукой: – Ты иди, работай. Результаты поисков сразу мне на стол. А с Даниэлем мы ещё немного подумаем.

Ни слова не говоря, Штрудель пулей выкатывается из кабинета. Он и так провёл всё утро на совещании у Дрора, так что этот кабинет ему определённо осточертел.

– Мотивы… – повторяет майор как мантру. – Что нам всё-таки известно по личности убитого? Мы всё утро это обсуждали, но так к единому мнению и не пришли. Осталось узнать, что по этому поводу думаешь ты?

– У меня нет никаких сомнений, что киевское дело псевдо-Столыпина, перестрелка между нашими городскими наркоторговцами и попытка сожжения трупа неизвестного связаны между собой довольно тесно. Всё это – я почти уверен – косвенные результаты деятельности нашего любимого профессора Гольдберга.

– У тебя имеются конкретные доказательства или это только предположения? Составь мне бумагу и положи на стол… Продолжай.

– Личность убитого мы рано или поздно установим, но сейчас более важно отметить факт, что именно он возглавлял в последнее время группировку погибшего Розенталя, притом все подчинялись ему безоговорочно, будто он и есть воскресший наркобарон…

– Утром Алекс об этом докладывал, – кивает головой Дрор, – демонстрировал фотоснимки, сделанные девочкой, живущей рядом с виллой Тавризи, и заключения экспертизы о том, что наш погибший и человек на этих снимках – одно и то же лицо. Но какие у тебя имеются факты касаемо связи его и псевдо-Столыпина с профессором Гольдбергом?

– Посудите сами. Совершенно неизвестный человек в Киеве вдруг провозглашает себя Столыпиным. Когда выясняют его личность, вдруг оказывается, что это преступник, некоторое время назад погибший в местах заключения. Как такое могло произойти? Загадка? Теперь второй случай. Место убитого наркоторговца занимает тоже какой-то опять же никому не известный тип, которого члены розенталевской банды безоговорочно признают за своего ожившего вожака. Тоже загадка? Да и почти с теми же исходными данными.

Дрор морщится и встаёт из-за стола:

– Ты хочешь сказать, что профессор Гольдберг и здесь уже успел засветиться? Ох, и живчик же он! Куда ни глянь, везде отметился! Он же знает, что ты у нас чуть ли не специалист по его очередным аферам, и никуда ему от тебя не деться! Заскучал по тюремной камере?

– Вероятней всего, он в курсе, но не смог удержаться, – я ещё не готов признаваться Дрору во всём происходившем со мной за последние дни, но рано или поздно придётся рассказать ему даже о наших последних договорённостях с профессором. Скрывать это и дальше – только подписывать себе приговор.

– Как думаешь, где он сейчас может находиться? – этого вопроса я опасаюсь больше всего.

Нарисуй я сейчас Дрору полную картину с неизвестными ему подробностями, он, чего доброго, потребует сразу задержать профессора. Причин для этого предостаточно. И никакие уговоры, что возрождение битлов и великого Армстронга не содержит в себе криминала, а наоборот принесет пользу человечеству, Дрора не проймут. К музыке бравый майор не имеет никакого отношения, а вот мы с Лёхой вполне спокойно можем оказаться в числе соучастников предстоящего убийства трёх невинных человек – «расходного материала» для перемещений…

– Пытаемся разыскать его, – гляжу на Дрора чистым и невинным взглядом патентованного лжеца.

– Что ты для этого предпринимаешь? – не отвязывается от меня шеф. – Только не говори, что прошерстил интернет, а результат нулевой. Эта электронная помойка у меня вот где! – он чиркает себя ногтем по шее. – По его старому окружению проходился?

– Пока нет.

Дрор выбирается из-за стола и начинает нервно расхаживать по кабинету, глядя себе под ноги. Это уже признак крайнего недовольства, результатом которого могут оказаться и кары.

– Стареешь, Дани, и ленишься, нюх потерял, – бормочет он обиженно. – Ладно, иди. Сам его поищу по своим каналам, – и уже вдогонку: – Хочешь обижайся, хочешь не обижайся, но нет у меня в этом вопросе к тебе доверия…

Лёху нахожу в отделе у аналитиков. Он настолько увлёкся компьютерными поисками, что не замечает ничего вокруг. Даже остывший стакан кофе в угрожающей близости от клавиатуры и сиротливая булочка на краю стола его не интересуют. Это говорит о многом.

– Как результаты? – хлопаю его по плечу, и он неохотно отрывается от экрана.

– Ты знаешь, компьютер – великая вещь, не перестаю удивляться! Всего пять лет назад мне пришлось бы неделю копаться по картотекам, а сейчас вон – посмотри, – он протягивает мне распечатку с фотографией и столбиком текста.

– Кто это?

– Наш псевдо-Розенталь, а на самом деле Давид Плоткин, новый репатриант из России, приехавший в страну всего полгода назад. На прежней родине его звали Дмитрием Плотниковым, но имя он поменял при оформлении удостоверения личности в аэропорту Бен-Гурион. Одиночка, разведён, прилетел из Санкт-Петербурга.

– Что о нём ещё известно?

– Многого ты хочешь. Эти данные я взял из базы Министерства абсорбции. По нашим же полицейским базам он пока нигде не засветился. Видно, срок ещё маловат.

Отхлебываю кофе из его чашки и пытаюсь фантазировать:

– Чувствую, нужно просить питерских коллег о помощи. У них наверняка информации больше. Парнишка с наколкой скорпиона на руке не мог проскочить мимо их внимания.

– Долгая история – делать официальный запрос, да ещё объяснять, зачем нам это нужно, – Лёха корчит кислую физиономию, хотя всё прекрасно представляет и без меня. – Попробую под этот замес командировку в Питер выпросить у начальства…

– Думаешь, после моего вояжа в Киев они кого-то теперь отпустят за границу, к тому же по этому делу? Хоть вероятность того, что наш Плоткин засветился в России в криминальных разборках, высока, но как ты будешь объяснять, что его тамошний банальный криминал имеет отношение к нашему небанальному? Дрор-то ещё худо-бедно поймёт, потому что в курсе, а кто-то выше, подписывающий разрешение?

– В том-то и беда, – Лёха совсем скисает и, заглянув в опустошённую мной чашку, отправляется заваривать очередную порцию кофе.

Возвращается он с двумя листками, которые ему подготовили аналитики. Те сумели по фотографиям с телефона парнишки-бедуина разыскать среди туристов, пересекавших границу, потенциальных убийц Плоткина-«Розенталя».

– Хоть что-то в утешение, – криво ухмыляется он и принимается читать вслух и комментировать: – Десять дней назад эти двое из ларца – Никонов Сергей и Боровицкий Владислав – пересекли границу в аэропорту Бен-Гурион. Прилетели в качестве туристов с группой христианских паломников. Поселились в Иерусалиме в общежитии при Русской православной миссии…

– Нужно срочно нестись в Иерусалим, – подскакиваю я, – и брать их, пока не поздно…

– Поздно, – Лёха корчит печальную физиономию. – Вчерашним рейсом они отбыли назад в Питер, потому что программа визита закончилась. Пограничный контроль зафиксировал их благополучное отбытие… А если нам подготовить официальную бумагу и отправить в Российскую ФСБ? Или к кому-то из своих бывших российских дружбанов обратиться? У нас же там остались друзья в МВД?

– А сколько времени бумаги будут летать туда и обратно? Мы можем ждать?

Принимаюсь расхаживать по кабинету. Так думается легче. Меньше всего мне хочется сейчас затевать бюрократическую переписку с кем бы то ни было, ведь поручат это дело наверняка мне или Штруделю, а дожидаться результата придётся неизвестно сколько времени. Да и во все детали коллег из России не посвятишь. А к кому ещё наша бумага там на стол ляжет…

– Нет, – решительно собираю листки в кучу и зорким соколом гляжу на Лёху. – Пошли к шефу, будем уламывать на командировку. Меня он сто процентов не отпустит, значит выбор падёт на тебя…

Лёха недоверчиво косится в мою сторону, оценивая, не смеюсь ли я над ним, но ничего не отвечает и отправляется следом за мной к Дрору.

Как ни странно, но шефа уговаривать почти не пришлось. По логике вещей любое полицейское начальство обязано быть консервативным и прижимистым. Но Дрор, и я в этом уже не раз убеждался, совсем другой человек. Может, причина этому – его долгая армейская служба? Даже если кто-то из нас и прокалывался, он никогда не сдавал подчинённого и мужественно брал вину на себя. И хоть в детали каждого дела он не вникал, да на это у него не хватило бы никакого времени, зато имел замечательное чутьё на ситуацию. Фальшь и подтасовки чувствовал мгновенно и тогда уже метал гром и молнии, щедро раздавая пилюли всем, кто попадал под руку – и правым, и виноватым. Опять же, наверное, армейская школа. Не знаю, как Лёха, но я не сразу привык к его характеру. Просто у меня своя шкала жизненных ценностей, в которой любое моё начальство традиционно не на высоте. Однако со временем я несколько переменил своё мнение о нынешнем шефе и стал доверять Дрору гораздо больше, чем он мне. А это, поверьте, дорогого стоит.

Пообещав в течение пары дней утрясти с руководством все дела по Лёхиной командировке, Дрор отправляет его в отдел разгребать рутину, а меня, как всегда, просит задержаться. И тут началось…

– Ты зачем мне наврал, что не встречался с Гольдбергом в последнее время? – с пол-оборота включает он сирену на полную катушку. – Что за игры ты затеял? Кого хочешь обвести вокруг пальца?!

Когда шеф сам себя накручивает и задаёт подобные риторические вопросы, то мешать ему не стоит. Лучше всего дать выговориться, и, когда гнев дойдёт до высшей точки кипения, безо всякой посторонней помощи начнётся естественный процесс остывания. И вот тогда-то уже можно начинать что-то бормотать в ответ и пытаться изображать хорошую мину при плохой игре.

Но Дрор бушует совсем недолго. Он резво выскакивает из-за стола, залпом осушает стакан воды и вдруг замирает, так и не вернув бокал на стол. Взглядом он всё ещё мечет гром и молнии, но гроза заметно пошла на спад:

– Жду твоих объяснений. Что у тебя за новые контакты с Гольдбергом?

Была не была, решаю про себя, всё равно уже дерьмо без всякой посторонней помощи лезет наружу, и, если я даже промолчу, как партизан, и ничего не выдам, внимание к моей персоне всё равно будет повышенное. Каким бы успешным для нашего общего дела ни был результат моих будущих экспериментов с этим чёртовым профессором, Дрор непременно обо всём проведает, и тогда я даже не представляю, что за буча поднимется. Нарушение субординации и излишняя инициатива – это красная тряпка для любого начальства.

– Гольдберг несколько дней назад сам позвонил мне и предложил… – слово за словом выкладываю всё, что знаю об идее звукозаписывающей корпорации вернуть к жизни «Битлз», а перед этим Луи Армстронга. Не забываю упомянуть и о том, что из разговоров с профессором выяснил про киевское дело и дело с наркоторговцами. Тоже его работа. Мелочи, конечно, в копилку следствия, но – полезные мелочи. Кроме того, наверняка у профессора есть ещё какие-то неизвестные подвиги, о которых он вскользь обмолвился, но разведать подробней о них я пока не сумел. Однако учтите, господин майор, ни на мгновение ваш подчинённый лейтенант Даниэль Штеглер не забывал о своей высокой миссии израильского полицейского и о своей главной задаче: ни в коем случае не бросить своими необдуманными поступками тень на нашу доблестную полицию…

При последних моих словах Дрор презрительно хмыкает, нисколько не сомневаясь, что это опять мои ехидные шуточки, тем не менее, всё, что рассказываю, выслушивает с интересом и кое-что даже помечает карандашом на листе бумаги.

– Не заговаривай зубы! Что ты конкретно собираешься предпринимать дальше? – вопрошает он почти мирно. – Хоть ты ни с кем советоваться, как я понимаю, не собираешься, и всегда поступаешь по-своему, но уж сделай милость, информируй хотя бы изредка, какие неприятности нам придётся расхлёбывать после твоих геройских похождений!

– Как только появятся какие-то результаты, в то же мгновение доложу обо всём подробно, а сейчас пока лишь одни слова…

– Слова, говоришь?! – снова заводится Дрор. – А двенадцать погибших в перестрелке плюс труп безымянного бандитского вожачка? А покончивший жизнь самоубийством киевский лже-Столыпин? Это всё слова? Кто у тебя завтра на очереди?

– Но все эти дела уже официально расследуются и без всяких моих секретов…

– И всё-таки хочу тебя ещё раз спросить: почему ты раньше ничего не рассказывал о последних контактах с Гольдбергом? Что тебе мешало? Или полицейские погоны жмут?

– Хотел всё принести уже в готовом виде на блюдечке. Глупо поднимать бурю в стакане воды…

– Не юли! Не люблю, когда лгут в глаза! Прокололся – так признайся.

Наш разговор всё больше начинает напоминать какой-то дурацкий школьный диалог между учителем и провинившимся школяром. Пора идти в наступление, хватит сидеть в обороне.

– Простите, господин майор, но в чём моя вина? Вовремя не заострил ваше внимание на Гольдберге? Так ведь он ни в чём в то время и не засветился, и мы ничего о его новых телодвижениях не знали. Он даже не был в оперативной разработке. Теперь – появились факты, но опять же их нужно доказывать и доказывать…

– Вот и доказывай! Тебе кто-то мешает это делать? Только грань не переходи.

– Да что вы, господин майор! Я чист, как стёклышко, и никогда ничего противоправного не совершал…

– Совершил бы – сел бы! И никто тебя прикрывать не стал бы. Даже я… Ты не представляешь, какие высокие инстанции контролируют этого сумасшедшего живодёра-профессора! И все его контакты со звукозаписывающими фирмами давно известны. А не брали его потому, что всем интересно было, куда это заведёт. Другое дело, что он нередко уходил из-под контроля, даже не подозревая об этом, и заключал какие-то безумные контракты то с махровыми российскими монархистами, чтобы возродить нового Столыпина, то с бандитами, которым вдруг захотелось вернуть к жизни своего взорванного конкурентами Розенталя…

Сообщение шефа не просто шокировало – оно убило меня наповал. Но мне удалось выдавить из себя:

– А ещё что за ним числится?

– Пока неизвестно, – Дрор замолкает и отворачивается к бумагам на столе. – Короче, поступим так. Раз ты опять ввязался в эту… в эту крайне поганую историю, то попробуем использовать ситуацию действительно в оперативных целях. Контактов с профессором Гольдбергом не теряй, но и никаких полётов чёрт-те знает куда и прочих экспериментов, после которых остаются трупы, чтоб больше не было, понял? Не слышу ответа?!

– Понял, – киваю головой и облегчённо вздыхаю. Гроза, видимо, миновала. Всё обошлось без жертв.

– Нам нужно собрать как можно больше материалов и документальных свидетельств противозаконной деятельности профессора, чтобы упечь его уже не на каких-то два года с досрочным освобождением, а надолго. Притом – нужны именно железные факты и показания очевидцев, а не твои соображения. Выводы пускай делает суд… Это ты хоть понял? Ты должен не помогать его бредовым планам, а по возможности противодействовать им и всё время собирать материалы.

Послушно киваю головой, чтобы не дразнить шефа, и гляжу на него глазами досыта наевшейся собаки. Надо же до конца усыпить его бдительность. Если уж обвести вокруг пальца не удалось. Хотя… какое там обвести!

– Затем, – голос Дрора становится мягче, и он снова превращается в бывшего спокойного и невозмутимого начальника, которого я знал всегда, – постарайся выяснить прежде всего, что он ещё натворил, кроме киевского дела и дела наркоторговцев. Сам же сказал, что он намекал на что-то ещё. Нужно переловить всех этих людей-перевёртышей, пока не возникли какие-то непредвиденные ситуации. Учти, что головы откручивать будут нам – мне и тебе, ведь дело уже стоит на контроле у самого высокого начальства. Но мне отвернут в первую очередь. Лично я давно прикрыл бы всю эту мерзость и пересажал всех участников в те места, которые они давно заслужили. Гольдберга – в тюрьму, а тебя – в постовые, чтобы ноги в задницу каждый день вколачивал, гоняясь за хулиганами. А гольдберговских «пришельцев» отправил бы по месту прописки! Да начальство, увы, не даёт…

– Может, и у начальства какие-то секретные планы на нашего профессора? – подсказываю я.

– Какие ещё планы?

– Ну, вдруг им захочется тоже переселиться в тело молодого плейбоя из немецкого порно, – хихикаю неожиданно для самого себя, – чтобы подчинённых девиц совращать. Впрочем, они это делают и так, без всякого переселения…

– Отставить! – рычит Дрор и оглядывается по сторонам, будто в кабинете кто-то нас может подслушивать. – Не смей даже думать о таких вещах! Совсем распоясался, лейтенант, ведёшь себя, как со своими дружками-собутыльниками. Я тебе кто?!

После такого риторического вопроса опасаться Дрора больше не следует. Когда он начинает интересоваться у подчинённых, кто он для них, это означает, что он не просто успокоился, но и настроен весьма благодушно. Эта особенная черта коренных израильтян – мгновенно переходить от гнева к радостному сюсюканью и наоборот – до сих пор удивляет меня, но сам я её, видимо, никогда не приобрету. Не получается, да и, честно говоря, не хочется.

– Вы для меня, господин майор, как отец родной! – проливаю бальзам на его застарелые раны. – Скажу по секрету, что такого начальника у меня ещё не было! И не будет…

– Ладно тебе, – ворчит Дрор, – будто я не знаю, какой ты… на самом деле. Но в тысячный раз повторяю, никакой самодеятельности, ты меня слышишь? О каждом своём шаге докладывай мне лично в любое время дня и ночи… Когда у тебя назначена встреча с Гольдбергом?

– Мне надо с ним для начала созвониться.

– Ты должен быть в курсе, где он находится каждую минуту. Ночью тебя разбудят – без запинки обязан доложить, по какому адресу его можно найти, и на какой подушке он спит. И ещё раз заостряю твоё внимание: никаких путешествий во времени и на тот свет! Иначе мы тебя потеряем и его упустим, ведь кроме тебя он никого близко к себе не подпускает…

– Ну, ещё Алекса…

– Ты уже и Алекса впутал?! То-то я смотрю… Про него пока забудь. Завтра-послезавтра он уедет в командировку в Россию, неизвестно, сколько там пробудет, а потом отправится заниматься исключительно своими покойниками-наркоторговцами. Там тоже работы поле непаханое. У меня лишних людей нет, чтобы отвлекать их от основной деятельности и подключать к тебе. Сам справишься, не впервой.

Вероятно, Дрор уже выдохся, голос его стал тише, а гнев почти сошёл на нет. На миг представляю, что над ним, наверное, тоже немало начальников, которые регулярно дербанят его, как пацана. Только не у нас на глазах, а где-то в своих высоких кабинетах. Каково ему выслушивать постоянные разносы, старому опытному вояке? Я бы пожалел его, да не моё это дело, и он моих порывов наверняка не оценил бы. То есть вполне понятно, почему он пытается отыграться на мне, а сам до конца не уверен, что я буду вести себя после всех разносов, как пай-мальчик. Дрор, конечно, теперь станет более жёстко контролировать меня, но я очень сомневаюсь, что у него это получится. Прятаться ни от кого не собираюсь, но и выкладывать свои планы начальству тоже не готов. Ведь он прекрасно понимает, что, даже отстрани меня от дела – я всё равно его не заброшу, но тогда уже никакой информации никто от меня не получит. Как бы меня ни совестили и ни наказывали…

– У тебя ещё есть ко мне вопросы? – Дрор снова превращается в невозмутимого сфинкса, лысина стандартно поблёскивает на солнышке, пробивающемся сквозь жалюзи на окнах, лицо строго и невозмутимо, а карандаш с обгрызенным концом аккуратно отложен в сторону. – Если вопросов нет, то прошу сегодня к концу дня составить график своих мероприятий и положить мне на стол, чтобы я знал, чем ты занимаешься и где тебя искать…

А вот сочинять планы, которые обязательно нарушу в самое ближайшее время, не люблю больше всего на свете.

– Шеф, я понимаю, что порядок необходим, – начинаю канючить, – но как я могу что-то планировать, если понятия не имею, что выкинет завтра профессор Гольдберг? Вы же его знаете…

– Я и тебя хорошо знаю! Мне ли тебя учить составлять планы? – недобро ухмыляется Дрор. – Надо значит надо. Сядь и сочини что-нибудь… Уйди, не зли меня! Я и так по приказу начальства должен вынести тебе выговор. Или мне сесть и написать его на самом деле?

– Да хоть три подряд!

– Уйди-и-и!..

Часть 2. Поднимаясь на холм

1

…Раньше это поле было сплошь одуванчиковым. А сегодня его из края в край устилают весёлые солнышки ромашек. Я-то думал, что здесь нет смены времён года, а тут всё то же самое, почти как в нашем суматошном мире.

Иду, и мягкие, как вата, тишина и покой окутывают меня. Даже привычная наша торопливость остаётся где-то там, откуда я прибыл, и вязнет, отставая от меня, в невидимой и податливой дымке. Хотя нет, в лицо дышит лёгкий, еле заметный ветерок с запахом дальних скошенных трав. Откуда здесь это? Неужели и тут бывает сенокос?

Присаживаюсь на корточки, и почему-то мне хочется погладить большую ромашку на сочном зелёном стебле. Но я её так и не касаюсь, чтобы не сломать неловким движением… Совсем сентиментальным становлюсь, аж самого себя не узнаю.

– Здравствуй, – раздаётся над моей головой певучий женский голос, – ты снова к нам?

Готов поклясться, что ещё мгновенье назад никого вокруг меня не было, насколько я мог охватить взглядом окрестности. А сейчас откуда-то появилась эта женщина. Поднимаю глаза и молча гляжу на неё. Молодая девушка с милыми, но не броскими чертами лица, волосы не светлые, а какие-то неестественно белые. Из одежды – длинный белый балахон, тяжёлыми складками спадающий до земли.

– А где, – спрашиваю, – этот… как его?.. Харон?

Девушка улыбается и заученно отвечает:

– Лодочник Харон всегда на реке, название которой Лета. А здесь его нет и быть не может.

Имя своё она не называет, но у меня на удивление нет никакого любопытства. Я же не древний грек, и перевозить меня в один конец через Лету не надо. И заводить близкие знакомства с местными обитателями ни к чему – ещё назад возвращаться…

– Ну что? Пойдём? – зовёт меня девушка и осторожно ступает между ромашек.

– Куда?

– Ты же не просто так появился здесь? Тебе кого-то надо найти?

Молча иду за ней, а потом и сам уже не замечаю, как оказываюсь в воздухе и лечу, по-птичьи разбрасывая руки в стороны. Хотелось бы разглядеть, что подо мной, но ничего вокруг не видно, кроме мутного клубящегося облака – ни просветов снизу, ни солнца сверху. Лишь лёгкая, почти невесомая тень летящей девушки впереди…

Я частенько задумываюсь о том, что такое смерть. Просто ли уход из привычного обжитого мира, где всё знакомо и предсказуемо, где все вещи находятся на отведённых им местах, или что-то иное, где всё совершенно иначе, а сам ты, лишаясь своего знакомого и привычного тела, превращаешься во что-то, чему и названия нет? Есть ли в нас пресловутая душа, о которой мы столько говорим и размышляем, но никто её никогда не видел? Верить на слово кому-то? Меня это никогда не устраивало.

Но когда умирал кто-то из близких, мне почему-то становилось безумно жалко себя, ведь я тоже когда-то превращусь в такое же неподвижное тело, с которым заученно прощаются, по которому плачут и после похорон ещё некоторое время помнят, а потом… А потом жизнь снова вступает в свои права – утром выходит солнце, мы встречаемся с друзьями, работаем, спим, ссоримся и шутим, но всегда ощущаем в минуты одиночества и тоски, что за нашей спиной стоит громадный и неизвестный пугающий мир, в который мы рано или поздно обязаны уйти, и это непременно случится, как бы мы этого ни пытались избежать.

С самого раннего детства, когда куры или кролики, которых держали мои родители, погибали, чтобы стать нашей пищей, мне их было безумно жаль. Я вспоминал, как играл с ними, ухаживал и кормил, и вот теперь, по сути дела, изменил им и не смог уберечь от отцовского ножа. В голове у меня не укладывалось, как можно поднять руку на того, кто тебе доверяет?.. Однако в вегетарианца я так и не превратился.

Сегодня я, наверное, знаю намного больше, прочитав массу книг, но едва ли стал мудрее. Ведь мудрость – это, прежде всего, умение поставить себя на чужое место и проникнуться мыслями и болью собеседника. Такое в книжках не вычитаешь. Абстрактной мудрости, то есть накопленных книжных знаний, по-моему, не бывает. Или это не мудрость, а нечто другое – искусственное и нежизнеспособное.

Да и о смерти я едва ли сегодня узнал больше. Грань, за которую никто из живущих не хочет заступать, пусть даже для того, чтобы потом вернуться назад с новым знанием, так и остаётся непреодолимым барьером. Всё, чем сегодня занимается профессор Гольдберг, испокон веков считалось кощунственным и запретным с точки зрения нормальной человеческой психики, не очень-то согласующимся с рассудком. Где-то в глубине души у меня всё время не перестаёт кипеть протест и скрытая ненависть к профессорским экспериментам. Но я каждый раз, по сути дела, остаюсь в стороне. Почему я так поступаю, не могу объяснить. И почему одновременно помогаю ему, когда он обращается ко мне?.. Может быть, причина всему – жгучее испепеляющее любопытство: а вдруг всё-таки ему, а значит, и мне удастся заглянуть туда, куда никто до нас не отваживался заглядывать?! И в той, новой реальности я открою для себя какую-то истину, которая поможет мне… В чём? Каких откровений мне ещё нужно? Не знаю…

Я страшусь и не желаю таких открытий, но… наверное, всё же желаю. По-иному объяснить свои поступки не могу. Может, это какая-то давно накатанная колея, свернуть с которой пока никак не получается?

…Белый балахон девушки развевается чуть впереди. Когда немного отстаю, он почти растворяется в окутывающем нас молочно-сером облаке, и меня немного страшит, что я останусь здесь один, между небом, которого нет, и землёй, которая и не земля вовсе…

– Куда мы летим? – кричу, а голоса своего не слышу.

Девушка поворачивает голову в мою сторону, некоторое время вглядывается в моё лицо и отвечает:

– Разве ты сам себе не поставил цель?

– Но ведь ты сказала, что знаешь, кто мне нужен?

– Не знаю точно, чью душу ты хочешь потревожить, но то, что ты собираешься сделать, не совсем правильно.

– Зачем же ты мне помогаешь?

– Я обязана помогать всем, кто приходит сюда, – кажется, она слегка опечалена, но продолжает лететь дальше и искоса поглядывает, не отстаю ли.

– Для чего всё это? – удивляюсь очередной раз. – Помогают, когда нужно что-то исправить. А что можно исправить… в смерти?

Девушка больше на меня не оглядывается, лишь указывает рукой куда-то вниз:

– Посмотри, вон там те, кто тебе нужен… А смерть – это не конец существования, иначе всё было бы очень просто, однозначно и скучно. Жизнь потеряла бы всякий смысл без тайны смерти… Но тебе этого пока не понять.

– Почему не понять?!

– Потому что ты ещё жив…

Снова вокруг меня поле с ромашками. Но я уже не одинок на нём. И хоть моей спутницы больше нет, теперь повсюду люди, расхаживающие из конца в конец по полю. Иногда парами, но чаще поодиночке. И никто на меня не обращает внимания. Движения людей хаотичны и внешне бесцельны, и ни к кому из них подходить почему-то не хочется.

– Кого ты разыскиваешь, человек не из нашего мира? – слышу шелестящий голос за спиной.

Я даже вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь. Передо мной невысокий моложавый парень с длинными вьющимися волосами, закутанный в греческий хитон.

– Я ищу американского музыканта Луи Армстронга. Ты можешь мне помочь его найти?

– Отчего же не могу? – улыбается парень. – Ты попал туда, куда тебе нужно: здесь место для душ музыкантов. Иди за мной.

Так же, как и за девушкой, отправляюсь следом за ним. Мне хочется спросить, как его зовут, но пока не решаюсь.

Мы проходим мимо двух людей – или душ? – сосредоточенно беседующих и никого не замечающих вокруг.

– Кто эти люди? – наконец, спрашиваю.

– Эти? – по-прежнему улыбается парень. – Толстяк – Дюк Эллингтон, а тот, что поменьше, – Вольфганг Амадей Моцарт. Это наши самые великие пианисты, которым только здесь удалось встретиться и поспорить о своём замечательном инструменте… Жаль, что у нас тут тишина, нет музыкальных инструментов, и они не могут поиграть друг для друга.

– А как же остальные знаменитые пианисты – Лист, Горовиц, Рихтер? – вспоминаю неожиданно.

Но мой спутник ничего не отвечает и идёт дальше.

– Скажи, а где тут, – снова вспоминаю, – Джон Леннон и Джордж Харрисон?

– Кто тебе нужен, скажи точно, – парень замедляет шаг и по-прежнему не перестаёт улыбаться.

– Нет, об этих чуть позже, – смущаюсь и машу рукой, – сейчас мне нужен лишь Армстронг.

– Погляди вперёд. Видишь группу под высоким деревом? – он указывает пальцем. – Там все джазовые музыканты.

– Как твоё имя? – решаюсь, наконец, спросить, чувствуя, что он сейчас исчезнет.

– Орфей…

Великого джазового трубача Луи Армстронга видно издалека. Невысокий полный смешливый старик в центре небольшой компании рассказывает что-то весёлое и непрерывно размахивает руками. При моём появлении все замолкают и принимаются с любопытством разглядывать меня.

– Здравствуйте, – вежливо раскланиваюсь со всеми, – простите, что отрываю вас от беседы, но мне хотелось бы поговорить с господином Армстронгом.

Армстронг минуту размышляет, изучая меня долгим взглядом, потом пожимает плечами:

– Ну что ж, если мистеру угодно пообщаться, то я не возражаю. Времени у меня теперь хоть отбавляй.

Мы отходим в сторону, и мне почему-то не хочется начинать первым. Жду, пока заговорит старина Луи.

– Как ваше имя, молодой человек? – спрашивает он.

– Даниэль Штеглер. У меня к вам одно очень занятное предложение, господин Армстронг…

– Не нужно так официально. Зовите меня Сатчмо, так мне привычней. Этим именем меня называли друзья и газетчики там… – он неопределённо машет рукой в сторону, и в глазах у него вдруг вспыхивает чёрными молниями такая тоска и безысходность, что у меня перехватывает дыхание.

Но, наверное, это хорошо, потому что легче будет вести дальнейшую беседу.

– Скажите, мистер Сатчмо, вам хотелось бы вернуться в мир живых, где вы смогли бы снова взять в руки трубу и исполнять музыку?

Старик отвечает не сразу, но лицо его по-прежнему печально:

– Зачем вы спрашиваете об этом? Вам хочется сделать мне больно?

– Вовсе нет! Просто сейчас появилась такая возможность, – внимательно смотрю на него, но лицо Армстронга безучастно. – Если не возражаете, немного расскажу.

Он молча кивает, и впервые в его глазах появляется светлая искорка интереса.

– Я прибыл к вам из… из мира живых. И вернусь туда спустя некоторое время. Сейчас у нас появилась возможность переселения души умершего в новое тело, чтобы она продолжала существовать снова там, где привыкла. Как будто человек родился заново. Не спрашивайте, как это делается, потому что тонкостей не знаю, но такое существует в действительности…

– Я что-то уже слышал об этом, – кивает головой Армстронг, – у нас здесь ходят разговоры о воскрешении – это можно так называть?.. Напрасно считает кто-то, что загробный мир сильно отличается от того, что там… у вас. Те же сплетни и слухи. Может быть, грубости, зависти и возможностей сделать подлость друг другу меньше, но… есть, – он внимательно оглядывает меня с головы до ног и недоверчиво спрашивает: – А почему я должен верить, что вы оттуда? Как вы это сможете доказать?

– Никак. Просто мне отпущено совсем мало времени находиться здесь, и я скоро исчезну, то есть, вернусь к себе. Но прежде мне необходим ваш ответ – согласие или отказ. Захотите ли вы снова оказаться в мире живых или нет? Вам остаётся только поверить на слово. Вы ведь ничего не теряете. Да и для чего мне нужно было рисковать, искать вас и предлагать такие вещи, если бы мы не могли ничего сделать?

И снова Армстронг замолкает, лишь неторопливо идёт по полю, стараясь не топтать цветущие ромашки. Чувствую, торопить его не нужно, потому что моё предложение – полная неожиданность.

– Даже не знаю, что ответить. Всё это странно и необычно, – бормочет он, и хрипловатый его голос еле слышен, – но… почему я?

– Не понял?

– Почему вы предлагаете именно мне вернуться в мир живых?

– Вы, мистер Сатчмо, великий музыкант, – развожу руками, – и, если вы вернётесь к своему творчеству, то всем будет от этого только радость – новые песни, новые шедевры…

– Перестаньте, ради бога, – Армстронг отмахивается от меня, как от назойливого поклонника после концерта, – я не самый великий музыкант на свете, все это прекрасно понимают. Кроме джаза есть и другая музыка, не менее прекрасная. Но я повторяю вопрос: почему именно я?

– Я люблю вашу музыку, – делаю ударение на слове «я» и вспоминаю слова профессора Гольдберга, но мой собеседник недоверчиво косится на меня:

– И что же вам, мистер Штеглер, особенно нравится в моих работах? – и пока я соображаю, как выкрутиться, прибавляет: – Лучше не лгите, а говорите правду.

Даже не знаю, стоит ли рассказывать о профессоре Гольдберге и звукозаписывающих корпорациях, для которых гениальные музыканты – всего лишь средство извлечения сверхприбылей, но тут Армстронг сам начинает говорить:

– Скажу откровенно. Конечно, мне хотелось бы вернуться в мир живых, взять в руки свой старый добрый корнет, выйти к освещённой рампе и заиграть… Здесь, как вы понимаете, ничего этого нет. А видеть лица людей, которые с жадностью слушают тебя – это ни с чем не сравнимое наслаждение! И не только слушают – сопереживают… Мне очень хотелось бы снова ощутить всё это…

– Так в чём же дело?! – подхватываю с жаром.

– Дело в том, что… – Армстронг срывает на ходу травинку и суёт её в рот. – Дело в том, что есть и в самом деле много замечательных музыкантов, которым я с удовольствием уступил бы место первыми оказаться в мире живых, как бы мне ни хотелось этого самому…

– Какие ещё музыканты?! – недоумеваю я.

– Не знаю, скажут ли вам что-то эти имена, но… Кинг Оливер, Флетчер Хендерсон, Дюк Эллингтон. А великие классики – Бах, Моцарт, Бетховен, Стравинский…

Прикидываю, сколько времени мне осталось находиться тут до возвращения в наш мир. Совсем немного. А всё идёт абсолютно не так, как мы планировали с профессором. Мыто думали, стоит лишь намекнуть гениальному джазисту, что он сможет вернуться к любимому занятию, и он ухватится за такую возможность обеими руками. А оно вон как складывается…

Но как мне поступать? Или, пока я здесь, обратиться к кому-то более покладистому? Но… согласится ли кто-то другой? Что-то всё время ускользает от моего понимания, а что – так и не могу разобраться.

– Итак, вы, мистер Сатчмо, отказываетесь от моего предложения? – останавливаюсь у него за спиной и пристально слежу за реакцией.

– Отказываюсь. Поймите меня правильно, уважаемый. Все мои друзья уже здесь, и мне место среди них. Здесь моя аудитория. Куда я без них…

Горбясь и не переставая покусывать травинку, великий Луи Армстронг возвращается к своим друзьям, а те всё это время молча следят за нами и теперь, словно догадываясь о нелёгком выборе, который ему пришлось сделать, отворачиваются от меня и наблюдают только за ним. В их глазах – немое восхищение и обожание.

Бессильно присаживаюсь на корточки и закрываю глаза. Хоть свою миссию я так и не выполнил, но обиды на великого музыканта нет. Только уважение к человеку, достойно закончившему своё земное существование и даже после смерти – после смерти! – не утратившему величия. Не многим дано такое. Смог бы я поступить так же? Ох, не знаю…

А на душе неожиданно спокойно, тепло и радостно.

– Дани, ты меня слышишь? – это голос профессора Гольдберга. – Я знаю, что ты уже вернулся… Рассказывай, как всё прошло. Порадуй меня…

Прекрасно помню, что после того, как открою глаза, меня будет мутить, и первое время я не смогу даже стоять на ногах. И хоть голова пока соображает очень плохо, нужно подумать о том, как вести себя дальше. Моего визита в загробный мир от майора Дрора, вероятно, скрыть не удастся, значит, надо придумывать для него какую-то вескую причину. Мол, отказаться не мог, и предупредить полицейское начальство не было возможности. Впрочем, как-нибудь выкручусь. Впервой, что ли…

Спустя полчаса мы пьём крепкий сладкий чай. Специально для меня Гольдберг притащил из кабинета глубокое кресло, до которого я с трудом доковылял от дивана. На этом диване находилось моё несчастное тело, пока душа странствовала по загробному миру.

– Значит, не захотел возвращаться к нам, – грустно повторяет мои слова профессор и, глядя куда-то в сторону, крутит ложку в остывающем чае, – очень странное решение… Хотя, наверное, логика в нём есть. Меня другое беспокоит – не поступят ли так же Леннон и Харрисон, или хотя бы кто-то один из них? Тогда вся наша работа ломаного гроша не стоит. И это ужасно! Что ты на это скажешь?

Пожимаю плечами и молчу. Ответить мне и в самом деле нечего. Я думаю лишь о том, как оправдываться, когда моё полицейское начальство поинтересуется, чем я занимался сегодня полдня.

Обидно, что Гольдберга волнует лишь коммерческая сторона дела. Ему и в голову не приходит задуматься о причинах, по которым человек может отказаться от возвращения в наш мир. Или… или это сегодня уже не важно?!

Некоторое время мы сидим и молчим, потом пробую подняться, и профессор Гольдберг следит за моими неуверенными движениями, но сам со стула не встаёт.

– Скажи, Даниэль, – неожиданно спрашивает он, – то, что ты мне рассказал, это действительно правда? Ты меня не обманываешь?

– Я вам давал повод для подозрения? – мало мне того, что еле стою сейчас на ногах, так мне ещё и не верят! Тоже себе – Дрор номер два! – Если вы мне, профессор, не доверяете, для чего тогда позвали?!

– У меня выбора, к сожалению, нет! Ты мне только скажи, что всё было так, как ты рассказываешь, а то… мало ли что тебе твой драгоценный Дрор нашептал, чтобы навредить этому ужасному человеконенавистнику Гольдбергу!

Вздыхаю и говорю, теперь уже специально стараясь, чтобы мой голос звучал предельно жёстко и независимо:

– Майор Дрор распорядился разыскать вас и арестовать. Псевдо-Столыпина и вожачка наркоторговцев вполне достаточно, чтобы открыть дело, вкатать вам новое обвинение и потом вернуть в тюремную камеру.

– И что же ты медлишь? Зачем соглашался на встречу с Армстронгом? – в глазах у профессора загорается недобрый огонёк, но страха в них нет. – Тебя начальство не похвалит, особенно когда узнает, что ты без его ведома общался со мной и посещал тот свет…

И ещё минута тишины, но уже не спокойной и расслабляющей, а злой и даже искрящейся от взаимной ненависти и недоверия.

– Хватит, профессор, – не выдерживаю, наконец, – вы же отлично меня знаете и понимаете, что никакие закулисные игры я не веду. Дрор и в самом деле горит желанием наказать вас, но я, если бы был полностью на стороне своего начальства, ни за что к вам не приехал бы…

Гольдберг опускает голову и трёт глаза кулаками:

– Да, ты прав, наверное. Извини, нервы ни к чёрту…

Делаю несколько шагов по комнате и смотрю на часы:

– Мне пора. Давайте закругляться, профессор. Что будем делать дальше? Какие у нас планы?

– Отдохни недельку, окрепни, а потом всё-таки наведаемся к битлам. Надеюсь, они окажутся сговорчивей… Кстати, где твой друг Алекс? Почему не приехал с тобой? На него вообще можно полагаться?

– Его нагрузили работой в полиции. Между прочим, разгребает перестрелку наркоторговцев.

О командировке Штруделя, думаю, говорить профессору пока не следует. Мало ли как он себя поведёт, если почувствует, что дело раскручивают по полной программе и рано или поздно до него всё равно доберутся. Пускай побудет в сладком неведении.

– Ничего, – устало вздыхает он, – мы и без Алекса справимся. Главное, чтобы ты был в порядке… Ведь ты, Дани, пока на моей стороне? Ты меня не предашь?

В глазах у него такая вселенская тоска и ожидание, что мне становится немного жалко его.

– Не предам, – отвечаю, а сам не очень-то верю своим словам, – конечно же, не предам…

2

Два дня веду жизнь вполне приличного человека – утром исправно являюсь на службу в полицию, сочинил какой-то совершенно идиотский план работы с кучей казённых оборотов, который с обиженным видом отнёс Дрору и вернулся в свой кабинет слушать песни Армстронга, накачанные из интернета. Гольдберг пока молчит, от Лёхи из Санкт-Петербурга тоже никаких известий. Короче, появилась возможность перевести дыхание и поправить здоровье, так как интуиция подсказывает, что оно пригодится ещё не раз для моих нетрадиционных командировок на тот свет. И ни на кого эту не совсем приятную миссию, как получается, не перебросишь. А если говорить честно, то и не очень пока хочется.

Исправно отсиживаю время до обеда, не курю, высовываясь в окно по пояс, а степенно хожу в курилку, даже отстрелял в тире какие-то ежегодно требуемые нормативы.

А самое главное, отношения с женой наладил почти до идеального супружеского уровня. Она, конечно, всё ещё недоверчиво косится на меня, потому что таким незамысловатым и примитивным послушанием наши семейные проблемы ещё не решались ни разу. В отличие от моих полицейских проблем, с которыми худо-бедно как-то справляюсь без оного.

Но не всё так радужно и беззаботно в моей жизни. Раздражает Лёхино молчание. Может, майору Дрору что-то из Питера и докладывают, но лишний раз попадаться ему на глаза да ещё задавать такие вопросы не рискую.

Однако на третий день моему пасторальному существованию приходит конец. Перед самым обедом Дрор срочно вытаскивает меня к себе на очередные разборки. Приказной тон шефа не сулит приятной беседы, и всю дорогу до его кабинета раздумываю, на чём опять прокололся. Явных косяков за собой не припоминаю, но начальство на то и начальство, чтобы глядеть дальше и копать глубже.

Вопреки ожиданиям Дрор не стал брать с места в карьер, а только уставился на меня, будто увидел впервые. Это для меня оказалось почему-то самым неприятным и неожиданным. Он сидит, молча разглядывает мою наглую физиономию и даже, когда я без спроса сажусь на стул, не одёргивает дерзкого подчинённого.

– Гляжу на тебя, – неожиданно выдаёт он спокойным, но слегка подрагивающим голосом, – и вспоминаю, как ты впервые появился у нас в полиции. Вернее, причину, по которой тебя приняли на работу. Ты-то сам ещё не забыл?

– Не понимаю, господин майор, почему вы вспоминаете дела давно минувших дней, – моментально набычиваюсь, – но коли уж хотите меня проэкзаменовать, то напомню: полиция тогда расследовала дело с исчезновением людей…

– Совершенно верно. Люди исчезали во времени, и в этом им помогал сотрудник лаборатории Гольдберга Шауль Кимхи – не забыл такого? Хоть всё и совершалось тайком от Гольдберга, но косвенно он, так или иначе, присутствовал в этом деле. Дух его витал в нём. Ты тогда хорошо поработал, и претензий к тебе не было. После окончания операции, в которой ты действительно проявил себя настоящим полицейским, было принято решение пригласить тебя на службу в полицию. В виде исключения…

– К чему вы это вспоминаете? – теперь уже я удивляюсь. – Дело давно в архиве.

– Просто мне показалось, что практически всё, что ты делаешь, как-то замыкается на противозаконной деятельности нашего резвого профессора. Ну никак без него обойтись невозможно! Он просто твой добрый ангел, Дани. Или, если хочешь, дьявол-искуситель, за которым ты безуспешно гоняешься. Не находишь?

– Был бы на моём месте кто-то другой, то делал бы то же самое и с тем же результатом. А профессора Гольдберга выводил на чистую воду не только я. Вы это прекрасно знаете.

– Но он, как ни странно, каждый раз обходится малой кровью. Тебе это не кажется странным?

– Вопрос не по адресу. Я не прокурор и не судья. А с Гольдбергом мы так и не стали друзьями, о чём нисколько не сожалею. Вы прекрасно понимаете, что у него есть высокие покровители.

– Естественно, – Дрор замолкает и начинает раздражённо перекладывать на столе какие-то бумаги. Потом в упор глядит на меня и выстреливает вопросом: – Если бы вы с ним стали друзьями, тогда уже со мной у тебя начались бы проблемы… Скажи честно: всё это время, что ты общался с ним, у вас были какие-то договорённости, о которых мы не знаем? Спрошу более откровенно: ты ничего от нас не утаиваешь?

– Вы меня в чём-то подозреваете? – в груди у меня холодеет, а во рту даже начинает горчить. – Я вам, господин майор, давал повод сомневаться в моей честности?

Шеф молча встаёт из-за стола и начинает глубокомысленно расхаживать по кабинету, как делает всегда, когда нужно принять какое-то трудное решение:

– Ты знаешь, у меня бы никогда не возникло и тени сомнения в твоей порядочности, если бы наши старые дела, уже закрытые и отправленные в архив, неожиданно не напоминали о себе. Потому и появляются предположения, что не всё в них было доведено до конца, а что-то просто выпало из нашего внимания. Вопрос: случайно или намеренно? Тут уже о чём угодно подумаешь – и о том, что исполнители небрежно отнеслись к своим обязанностям, и о чём-нибудь похуже. Ты не новичок в полицейском сыске, так что упустить что-то по незнанию или наивности вряд ли мог. А значит сразу возникают неприятные подозрения…

– Ничего не понимаю, господин майор! О чём вы говорите? – пытаюсь нащупать почву под ногами и не могу. – Открылись какие-то новые обстоятельства? Я же ничего пока не знаю…

Некоторое время Дрор расхаживает молча, видимо, прикидывая, стоит ли доверять мне дальше и откровенничать с таким интриганом, как я, потом садится за стол и берёт одну из бумаг. Но зачитывать её он не собирается, а только излагает своими словами:

– Думаю, для тебя не секрет, что помимо профессора Гольдберга кто-то ещё занимается подобными экскурсиями в загробный мир, а также переселением душ в тела людей на нашем свете…

Замысловато как-то начинает, но поддержим его добровольными пояснениями:

– Да, Гольдберг что-то рассказывал об этом. Но только вскользь, никаких конкретных деталей. Кто непосредственно этим занимается он, вероятно, и сам в точности не знает. Какая-то конкурирующая фирма. Если она только в действительности существует…

– Ну почему у этих ребят всё так засекречено? Опасаются конкуренции? Не так уж много на свете подобных лабораторий и учёных, чтобы они не были знакомы друг с другом. Что-то лукавит наш профессор. Если темнит, то для чего? С какой целью?

– Гольдберг упоминал лишь о том, что конкуренты намного отстают от него, хоть и идут по следам. Но, ясное дело, что никакими своими секретами он ни с кем не делился и делиться не собирается – он же не дурак, чтобы резать курицу, которая несёт золотые яйца.

– А может, никаких конкурентов в действительности не существует, а профессор их придумывает каждый раз, чтобы перевести на кого-то стрелки? Тебе не приходила в голову такая мысль? Мол, я не я, и грешки не мои?.. Ладно, с этим разберёмся. Но я сейчас о другом… К нам поступила следующая информация из России…

– Алекс нарыл что-то в Санкт-Петербурге?

– Нет, от него пока сообщений не поступало. Информация пришла по линии российской ФСБ из… – Дрор заглядывает в бумаги и читает по слогам незнакомое русское слово, – …из Рязанской области.

– Из ФСБ и прямо к вам на стол? Мы такие популярные уже стали?

– Не юродствуй! К нам бумага пришла из МВД, а туда она попала по официальным каналам от российских спецслужб.

– И что же понадобилось рязанским комитетчикам от нас?

– Странная история. Есть недалеко от Рязани небольшой городок… – Дрор снова заглядывает в бумаги и старательно выговаривает, – Гусь-Железный. Не слышал про такой?

– Первый раз слышу. Таких небольших районных городков в России тысячи.

– Так вот, в этой патриархальной глубинке есть детский санаторий, который находится в здании старинной усадьбы, много лет назад принадлежащей одному из известных российских промышленников.

– Знакомая история, – беззаботно машу рукой, – в маленьких провинциальных местечках самые лучшие строения – бывшие усадьбы помещиков или, как их сегодня называют, олигархов. И что же сучилось необычного в этом детском санатории, если российской ФСБ понадобилось о нем информировать нас?

– Работники санатория сообщили местному участковому, что в последнее время на территорию усадьбы зачастил один бомж. Поначалу думали, что он просто ищет пристанище на зиму, но он вёл себя очень странно. Вся его прежняя жизнь прошла на глазах местных жителей, и для всех он всегда был добрым и миролюбивым парнем, никому не грубил и не лез с кулаками. А тут словно подменили человека – рвётся внутрь корпуса, детишек перепугал, пытается проникнуть в подвалы, а когда его прогоняют, становится злым и агрессивным, угрожает обслуживающему персоналу, а главное, кричит, что это его родовое имение, и никто не имеет права препятствовать ему ходить повсюду, где он захочет. Когда его спрашивали, что он ищет в подвалах, то просто хамил и в самом деле распускал руки.

– Что с него взять? Вероятно, больной человек, – пожимаю плечами, – такое часто случается на почве алкоголизма. Поехала крыша у парня, и возомнил себя невесть кем.

– Очевидцы, которые знали его давно, отметили, что за последнее время он стал совсем другим человеком. Если раньше пил почти ежедневно, но был добрым малым, хоть и до конца опустившимся, то теперь никто его пьяным больше не видел, он начал следить за одеждой, и даже поведение его стало совсем иным. Когда-то это был типичный лентяй и попрошайка, еле волочащий ноги и горбящийся, а сейчас – абсолютно другой человек, даже отдалённо не напоминающий прежнего оборванца.

– Ну, и что из этого следует? Вероятно, перемкнуло у парня в мозгах, и он рассудил, что так жить дальше нельзя, вот и сделал над собой усилие…

– И такое вполне могло случиться, – кивает головой Дрор, – но ты не перебивай, а слушай дальше. Первое время его терпели, но когда он раздобыл где-то кирку и лопату и стал долбить по ночам глухие стены в подвалах, мешая отдыхать детям, то работники санатория забеспокоились, вызвали полицию, и та, наконец, задержала его. И тут началось самое интересное. Хоть имя этого бомжа и было известно, потому что тот уже не раз попадал в полицейские протоколы, но он категорически заявил, что зовут его Баташовым Дмитрием Михайловичем…

– Как-как?! – ахаю я, и у меня отвисает челюсть от изумления. – Это же…

– Да-да, этот человек назвался именем твоего старого приятеля, бандита Бота.

Несколько лет назад я участвовал в полицейской операции в качестве агента под прикрытием. Дмитрий Баташов по прозвищу Бот возглавлял международную преступную организацию по торговле наркотиками и оружием. Меня внедрили туда, и мы вместе с Русланом Дзагоевым по прозвищу Глен стали его самыми близкими доверенными людьми. Когда собралось достаточное количество доказательств для того, чтобы упечь Бота как минимум на пару-тройку пожизненных, решено было взять его на очередной сделке в Израиле, где за подобные преступления, да ещё вкупе с убийствами подельников предусмотрены именно такие сроки заключения, а договориться с судом или подкупить его практически невозможно. К тому же, я находился на своей территории, мне и карты в руки. Но задержать Бота с Гленом мы так и не смогли. Уходя от полицейской погони, Бот разбился в автомобиле насмерть, а Глен сумел скрыться. И тут-то как раз сыграло наше знакомство с профессором Гольдбергом. Мне удалось побывать с его помощью в загробном мире и выяснить у Бота, вернее, у его души место, где Глен мог прятаться. В результате Дзагоев был арестован, а преступная сеть ликвидирована.

– Может, это простое совпадение? – тяну с надеждой. – Мало ли людей с фамилией Баташов на свете?

– Наверное, немало, но не все признаются, – тут шеф сделал многозначительную паузу, – что у них есть ещё и прозвище Бот. А после некоторых весьма любопытных высказываний российские полицейские решили от греха подальше передать этого бомжа спецслужбам. А уж те обратились к нам.

– Что же он такое страшное высказывал? Насколько помню, из настоящего Бота вытащить какую-то информацию было совершенно невозможно. Он-то прекрасно знал, к чему приводит пустая болтовня…

Дрор невесело усмехается и смотрит мне в глаза:

– Если не ошибаюсь, мы сейчас подумали с тобой об одном и том же, а? То есть и здесь, вполне вероятно, приложил руку наш живчик-профессор? И твой покойничек Бот всё-таки добился своего – вернулся в наш грешный мир?

– Не приведи господь, хотя… может, и так, – мрачнею всё больше и больше. – Однако нестыковка получается. Если этот человечек действительно Бот, в чём я пока очень сильно сомневаюсь, то он мог, опять оказавшись в нашем мире, заняться только своим любимым промыслом, то есть торговлей наркотиками. Ну, и ещё оружием. Но без особого шума. Тем более, каналы поставок и кореша у него наверняка сохранились до сих пор. Да и денежные заначки где-то припрятаны. О чём же таком невероятном принялся петь в районной полиции рязанский бомж? Извините, но это не уровень настоящего Бота!

– У меня тоже мелькала такая мысль, – соглашается Дрор, – но наши российские коллеги настоятельно просят помочь разобраться в сложившейся ситуации. У них есть, конечно же, общая информация о том, чем занимался настоящий Бот при жизни и как он погиб, но подробности гибели только у нас. До сегодняшнего дня они им были просто ни к чему.

– А нам-то сегодня зачем весь этот геморрой? Ни мёртвый, ни живой Бот, по большому счёту, не имеет никакого отношения к Израилю, тем более, бомж, о котором вы говорите, сейчас в России, а не у нас. Да и нет ни малейшей уверенности в том, тот ли это Бот, к реинкарнации которого приложил руку наш Гольдберг. Вполне вероятно, что реальный бродяга слышал краем уха какие-то байки про настоящего Баташова и решил привлечь внимание к собственной занюханной персоне, выдавая себя за него. А может, даже подрабатывал у него когда-то мелким дилером. Хотя общение с уличными бомжами – не уровень Бота.

Дрор снова пробегает взглядом бумаги и даже тыкает в одну из них пальцем:

– Нам пишут, что этот бродяга в разговорах с работниками ФСБ выдавал такие вещи, которые мог знать только настоящий бандит, и даже никто из его окружения такого знать не мог. Придумать это, сам понимаешь, невозможно: точные даты, имена, названия мест…

– Скажите откровенно, господин майор, вы тоже думаете, что профессор Гольдберг дошёл до того, что переселил покойного Бота в тело какого-то немытого бомжа? Опять же повторяю, не его уровень. Какая ему с этого выгода? Да и настоящий Бот, насколько я его помню, вряд ли согласился бы на такую реинкарнацию.

– Не знаю. Но если к нам обращаются российские коллеги… Притом, заметь, это не моя инициатива начинать расследование, а приказ с самого верха. У них там тоже какие-то соображения.

– Ах, уже и расследование начато… Ну, и что мы можем сделать для них? Прикажете взять за руку профессора Гольдберга и потребовать выложить все свои секреты без утайки? А потом заставить вернуть Баташова в исходное состояние – на тот свет? Так это в Рязани могут спокойно сделать и без нас – по-тихому завести в каземат и хлопнуть в затылок из пистолета.

– Думаю, этого ни у кого в планах нет. Просто всем, в том числе и нам, хочется внести ясность в эту странную историю…

Честно признаться, мне совершенно не в кайф снова лезть в эти крайне неприятные для меня разборки давно минувших дней. Хотя и не бывает в полиции расследований, заниматься которыми приятно и комфортно, да и публика, с которой начинаешь общение, чаще всего не из высших кругов общества. Тот же Бот… если он и в правду выплыл из небытия.

Дрор потягивается, сидя в кресле, и откровенно зевает:

– Возьми бумаги и внимательно изучи, потом вместе выработаем дальнейшую тактику. Кстати, – он делает эффектную паузу и как бы невзначай замечает, – этот занюханный бомж очень настоятельно требовал у наших российских коллег, чтобы к нему доставили именно тебя, а не кого-то другого, потому что ты и в его подчинённых когда-то ходил, и у него к тебе якобы есть дело, не терпящее отлагательств. Он ФСБшникам и имя твоё называл… Уловил, Дани, пикантность ситуации?

Вернувшись к себе, мрачно усаживаюсь за документы, которые передал мне Дрор, заранее предполагая, что ничего хорошего в них не обнаружу, раз уж там есть упоминание обо мне. Как правило, ни одного путного слова в мой адрес в бумагах от вышестоящего начальства до последнего времени ещё ни разу не написали.

Но читать тут особо нечего, Дрор вроде бы сообщил в разговоре обо всём. В документе, конечно, нет прямого требования срочно отправить полицейского лейтенанта Даниэля Штеглера в командировку на встречу с этим властелином помоек, но интуиция уже подсказывает, что ею всё и закончится, и вышеозначенному полицейскому предстоит исследовать российскую глубинку, куда его совершенно не тянет. За годы, что я прожил в Израиле, всякое со мной происходило, и поначалу я действительно сильно тосковал по стране исхода, а потом неожиданно понял, что тоскуешь-то в большей степени не по географической точке на земном шарике, а по оставленным друзьям и знакомым. Со временем я приобрёл в Израиле новых друзей, а старые, с которыми первое время переписывался и часто созванивался, постепенно отошли на задний план, и сразу ностальгия поуменьшилась.

В своё время мне пришлось достаточно много поездить по России, вернее, по бывшему СССР, и если я где-то не побывал, так разве что на Дальнем Востоке. Хотя в Рязани и в этом, как его, – я снова заглянул в бумаги, – Гусь-Железном, я тоже не был. О чём нисколько не жалею. Видно, теперь придётся исправить сие громадное упущение.

Что ж, соберём информацию о «железном гусе», коли уж мне, судя по достаточно категоричному тону бумаг, придётся потратить на него несколько дней (надеюсь, не больше!) из своей драгоценной жизни. Старина Гугль исправно высветил ряд статей о рязанской замшелой глубинке, но чем больше я читал, тем больше и больше изумлялся обнаруженному.

А выяснилось вот что. В середине восемнадцатого века в мещерских лесах появились братья-промышленники Андрей и Иван Баташёвы… Тут меня и накрыло первой волной подозрений. Наш пресловутый Баташов-Бот – уж не потомок ли этих мещерских первопроходцев? То, что в фамилии буква «ё» сменилась на «о» не говорит совершенно ни о чём – мало ли за минувшие столетия происходило реформ в грамматике? Но то, что это совпадение едва ли случайное, сомнений у меня оставалось всё меньше и меньше.

Братья Баташёвы на месте малолюдной деревеньки, существовавшей издавна, возвели крупный чугунолитейный завод и в устье речки Гусь выкопали искусственное озеро. Благо, в окрестностях будущего городка обнаружились залежи железной руды. Отец Баташёвых, вышедший, подобно известной Демидовской династии, из тульских кузнецов во времена царствования Петра Первого, стал скупать земли и строить на них заводы. Пушки и пушечные ядра, изготовленные на Баташёвских заводах, поставлялись армии, уже начиная с Северной войны со Швецией. Империи Баташёвых со временем стали принадлежать десятки металлургических заводов во Владимирской, Нижегородской, Тульской, Тамбовской, Рязанской и Калужской губерниях. Но столицей империи стал, как ни странно, невзрачный посёлок Гусь-Железный. Братья Иван и Андрей даже отстроили тут свою резиденцию, которую назвали «Орлиным гнездом».

Усадьба «Орлиное гнездо» возводилась с большим размахом: средневековая крепость с массивными стенами из красного кирпича с башенками и бойницами, тянувшимися вокруг на две с лишним версты. Внутри целый комплекс построек: двухэтажный дом-дворец, крепостной театр, оранжереи с тропическими растениями и плодовыми деревьями, парк с гротами, беседками и павильонами, помещения для караульных и многочисленной прислуги… Да уж, олигархи везде умеют устраиваться с удобствами!

А затем пошли сведения интересней. К сожалению, вседозволенность и безнаказанность испортили предприимчивых братцев. Не только крестьяне, но даже окрестные помещики стали побаиваться могущественных соседей. Ссориться с ними было чревато большими проблемами. Известно, что однажды братья украли целую деревню у несговорчивого владельца, не захотевшего её продавать. За ночь все избы и сараи разобрали и перевезли на землю Баташёвых, куда вооруженные слуги угнали и местных крестьян. Оставшийся пустырь перепахали, превратив в ровное поле. Потом чиновники долго ломали голову, куда подевалось селение, в котором проживало несколько сот человек.

Гусь-Железный находился на самой границе Владимирской и Рязанской губерний. Когда туда прибывали посланные губернатором проверяющие, к которым поступали многочисленные жалобы на бесчинства промышленников, Баташёвы «скрывались» в соседней губернии. Их длинный дворец в «Орлином гнезде» был построен таким образом, что одно его крыло располагалось на владимирской земле, а другое – на рязанской. Если приезжали владимирские чиновники, хозяева спокойно переходили на рязанскую половину дома, а гостям объявлялось, что Баташёвых в губернии, мол, нет. Если прибывали ревизоры из Рязани, то «путешествие» господ совершалось в обратном порядке. В «чужой» губернии проверяющие не имели никаких полномочий, а договориться о совместной проверке владимирскому и рязанскому губернаторам так ни разу в голову и не пришло.

А потом братцы разругались друг с другом. Иван Родионович укатил в Муром, а Андрей Родионович остался единственным владельцем Гуся-Железного. Трижды женившись, он наплодил кучу детей, но ни одному из них так и не завещал своих богатств. В итоге в 1801 году Святейший Синод признал единственным законным наследником старшего сына промышленника от первого брака – поручика Андрея Андреевича Баташёва, который, чтобы его не путали с отцом, взял себе имя Андрея Баташёва-Чёрного. Остальных сыновей объявили рожденными вне законного брака и отдали в солдаты, хоть им и удалось отсудить какие-то доли от наследства. Все имущество покойного Андрея Родионовича оценивалось в 6,6 миллиона рублей – сумму по тем временам фантастическую.

В результате долгих судебных тяжб настоящим владельцем Гуся-Железного всё-таки стал один из незаконнорожденных детей – Иван Андреевич Баташёв. В молодости он служил солдатом, причем звался Иваном Гусевым – такую фамилию ему дали по месту рождения. На долю Ивана пришлось 2,7 миллиона рублей – даже в таком «усеченном» виде это было огромное состояние. Однако, став богатым барином и Баташёвым, Иван Андреевич на свою родину возвращаться не пожелал, а остался жить в Петербурге. Там он быстро промотал большую часть наследства и наделал множество долгов. Баташёвы породнились с именитым дворянством, в частности, на Дарье Баташёвой женился герой войны 1812 года генерал Дмитрий Шепелев. Дела на заводе в Гусе-Железном из-за отсутствия хозяйского догляда шли с каждым годом все хуже. Казалось, еще немного, и баташёвский бизнес зачахнет окончательно.

С середины девятнадцатого века и до самой революции завод работал с переменным успехом, у некоторых из Баташёвских наследников лучше, у некоторых хуже, пока комиссары не конфисковали усадьбу и завод, а семидесятипятилетнюю старуху, последнюю из прямых потомков, не расстреляли. В тридцатые годы даже вскрыли фамильный склеп Баташёвых в поисках сокровищ, но он оказался пуст.

От огромного завода в Гусе-Железном практически ничего не сохранилось. Сегодня это поселок городского типа с населением менее трёх тысяч человек в Касимовском районе Рязанской области. В изрядно обветшавшем дворце Баташёвых размещается детский интернат. На месте бывшего театра – лишь поросший деревьями холм из земли и кирпича. Ограда частично обрушилась, запущенным выглядит и старинный парк «Орлиного гнезда» с вековыми липами.

До сих пор в Гусе-Железном ходят многочисленные предания, связанные с усадьбой. Рассказывают о подземных ходах, которые якобы находятся внутри старой крепости. Сохранилось множество легенд и о зверствах Баташёвых, которые будто бы заживо замуровали в подземельях несколько сотен своих рабочих, о скрытом под землёй нелегальном монетном дворе, где чеканили фальшивую монету. Даже парк в этих рассказах именуют не иначе как «Страшным садом». Короче говоря, бывшее «Орлиное гнездо» – и сегодня место удивительно своеобразное и романтичное.

Наиболее зримым памятником Баташёвым ныне является Троицкий собор в центре Гуся-Железного. Его возводили по заказу Андрея Андреевича Баташёва с 1802 по 1868 годы – всего с перерывами 66 лет. Сложенный из каменных блоков огромный храм напоминает средневековое сооружение. Считается, что автором проекта был знаменитый архитектор Василий Баженов – строитель Пашкова дома в Москве.

До сегодняшнего дня в местах бывших усадеб и предприятий время от времени находят клады, а по России ходят по рукам самовары с фирменным клеймом Баташёвских заводов. И хоть в Гусе-Железном чугун и железо уже более столетия не выплавляют, до сих пор сохраняется память о некоронованных владыках таинственного «Орлиного гнезда»…

3

Позвонить до отъезда профессору Гольдбергу так и не успеваю. После того как майор Дрор изучил компьютерные распечатки, выложенные ему на стол, вопрос с командировкой сам собой решился. Ни с кем из начальства согласовывать мой новый заграничный вояж не требовалось, потому что всё, оказывается, уже заранее решено на самом верху. Словно там нисколько не сомневались, что отказаться я не смогу.

Уже в самолёте сажусь у иллюминатора и принимаюсь мрачно разглядывать серое месиво облаков, сквозь которое наш лайнер упрямо продирается к чистому небу. В голове единственная мысль – о том, что, наверное, следовало всё-таки перед отлётом прощупать профессора, не его ли это очередная проделка. Хотя – наверняка его, чья же ещё! Всеядность этого человека меня просто поражает. Постоянно вторгаться в святая святых – извечное таинство жизни и смерти, и ради чего? С одной стороны, всё это сильно попахивает криминалом, притом – по законам любой страны, хоть Израиля, хоть России. С другой стороны, что-то здесь совсем уже неприятное, аморальное, не укладывающееся в голову, за что судят вовсе не земным судом…

Раньше было всё-таки спокойней и проще. Мы проживаем собственные, отпущенные природой годы, в назначенный срок подходим к заветной грани, отделяющей жизнь от смерти, преступаем её – и всё, никакого возврата назад, и никто не знает, что происходит за этой гранью. Сказки, фантазии, философские рассуждения – всё на уровне предположений, не более того. Никаких очевидцев и специалистов по путешествиям туда-сюда. И это логично и гуманно со стороны природы по отношению к своему неразумному детищу человеку. Если есть какая-то высшая сила, то она совсем не случайно лишила нас такой возможности.

Профессор Гольдберг возжелал нарушить сложившийся порядок и создал технологию перемещения душ не только во времени, но и между реальным и потусторонним миром. Тысячный раз терзаю себя вопросом: хорошо это или плохо? Наверное, всё-таки не очень хорошо, хотя те, кто сразу же сообразил, как на этом обогатиться, со мной никогда не согласятся. Жаль, что профессор Гольдберг оказался не на моей стороне.

Не очень уверен, что главное в жизни – деньги, но и они ни для кого из нас не последнее дело. Чего кривить душой, признаюсь, что и я грешен – люблю шелест купюр, хоть крышу от них у меня не сносит. Правда, тот же Гольдберг почему-то уверен, что мент я продажный и поддаюсь на его предложения сразу, лишь он поманит пальчиком. Будто только этого от него и жду… Но едва ли он задумывается, отчего каждый раз возникает какое-то препятствие стопроцентному успеху очередного его начинания. Я не хвастаюсь своими подвигами, но что-то мешает мне помогать ему со стопроцентной отдачей. И это «что-то» каждый раз сильнее моего желания немного разбогатеть.

Если уж быть до конца честным, то, вероятно, всё же есть такая сумма, против которой я не устою и пущусь во все тяжкие. Только вряд ли у кого-то наберётся столько денег, чтобы купить меня с потрохами. Хотя лучше не зарекаться… Всё-таки я и в самом деле, наверное, мент виртуально-продажный, аж самому противен иногда становлюсь!..

Остаток дороги уже в поезде из Москвы до Рязани я ехал почти спокойно, в полной уверенности, что, несмотря ни на какие мои колебания и сомнения, веду и буду продолжать вести относительно праведный образ жизни. Если что-то обо мне потомки и вспомнят, когда я окончательно переселюсь из этого мира в загробный, то это будут только хорошие и правильные воспоминания, за которые мне на том свете не придётся стыдиться… Только вспомнит ли кто-нибудь в самом деле?..

На удивление Рязань оказывается очень симпатичным и уютным городом. После суматошного и шумного Израиля всё здесь выглядит немного старомодным и неторопливым, будто я вернулся на двадцать лет назад в свою бесшабашную и отвязную молодость, где всё мне было доступно, восторги были искренними, жизнь – весёлой и разгульной, а обиды, если таковые изредка и случались, самыми что ни на есть смертельными, но недолгими. Сегодня всё совсем по-другому – то ли я поумнел на своей дурацкой милицейско-полицейской службе, то ли вдобавок ещё и постарел, когда конечная цель впереди видится яснее, чем то, что осталось за спиной, но летишь к этой цели уже не на всех парах, а покряхтываешь и опираешься на палочку… Эх, если бы только в самом деле узнать когда-то свою настоящую цель!

В областном управлении ФСБ меня сразу отводят к начальству, потому что коллеги из Израиля здесь появляются нечасто, и чувствуется, что местной публике весьма интересно, как поведёт себя израильский коп, разруливая непонятки с загадочным бомжом. Об израильских спецслужбах повсюду ходят самые невероятные легенды, но нимба над головой и крылышек за спиной я с собой, увы, не прихватил. За их неимением.

Человек в скромном гражданском костюмчике, представившийся Владимиром Алексеевичем, но не сообщивший своей должности и звания, вежливо усаживает меня в отдельном кабинете напротив себя и сразу раскрывает тонкую папку.

– Зовут нашего задержанного, – заученно докладывает он, – Епифановым Владимиром Георгиевичем. Бывший инженер-конструктор одного из местных заводов, в разводе, отец двоих детей. Остался без работы шесть лет назад, лечился от алкоголизма. Неоднократно доставлялся в Центр реабилитации бездомных, но каждый раз оттуда сбегал. Уголовных преступлений за ним не числится, опасности для общества не представляет…

– Нечто подобное я и предполагал. Асоциальный тип, которым никто не интересуется, и если бы он не стал проявлять активность, всё было бы шито-крыто, – киваю головой. – Приблизительно такая схема и в остальных случаях…

– Не понял, про какие случаи вы говорите? – удивлённо поднимает брови мужчина. – Пожалуйста, поясните, господин… э-э…

– Штеглер, – подсказываю я.

Хоть им наверняка уже немало известно о профессоре Гольдберге, я вкратце излагаю самую последнюю информацию об украинском псевдо-Столыпине, перестрелке между нашими наркоторговцами и их новом предводителе. Факты пока до конца не доказанные, но вероятность высока.

Некоторое время Владимир Алексеевич внимательно вслушивается в мои слова, переваривает информацию. Чувствуется, он слегка шокирован, но старается не подавать виду:

– И всё равно не могу поверить, что переселение душ возможно. Столько историй про это существует, такими мифами всё обросло…

Не хочу его добивать очевидными фактами сразу, поэтому подстилаю соломки:

– Можно допустить, что человек досконально изучит биографию Столыпина и начитается документальных свидетельств, благо, сейчас всё в свободном доступе в интернете. Более того, изображать из себя убитого главаря наркоторговцев тоже несложно, если долгое время до того находиться в преступной среде. Но, согласитесь, люди, которые изображают из себя этих погибших персонажей, не очень подходят по типажу для подобных ролей. А взять вашего бомжа Епифанова? Да его настоящий Баташов-Бот к себе на пушечный выстрел не подпустил бы даже в самые неприглядные моменты своей жизни… Однако, заметьте, некоторая схема перевоплощения всё-таки просматривается почти во всех случаях. Не случайно же вы обратились именно к нам за помощью?

– В том-то и дело, что мы в недоумении, как поступать и какая конкретная помощь в данном случае нам необходима. Можно этого Епифанова тупо закрыть в принудительном лечебном учреждении вроде психбольницы, но чего мы этим добьёмся? Загадки всё равно не решим.

– Какой загадки?

– Его внезапного перерождения в совершенно другого человека. Тем более, откуда он про вас знает, если ни разу не был в Израиле, и вы с ним никогда не встречались? – мужчина встаёт из-за стола, подходит к окну и распахивает форточку. – Закуривайте, и давайте подумаем вместе, что нам дальше делать.

Мы молча выкуриваем по сигарете, но и этот верный стимулятор мыслительной деятельности нам не помогает. Потом я некоторое время изучаю протоколы допросов Епифанова, один за другим выдаваемые мне моим собеседником, но ничего любопытного в них не обнаруживаю. Единственное, что меня заинтересовало, это постоянные требования Епифанова дать ему пообщаться с «офицером израильской полиции Даниэлем Штеглером», то есть со мной. Ко мне у него якобы есть секретное дело, не требующее отлагательств. А один раз он даже упомянул профессора Гольдберга, но как бы вскользь, и ни на какие вопросы о том, кто это и где его искать, отвечать не стал.

По крайней мере, хоть загадку своего появления в Рязани я решил.

– Ну что, – глядит на часы Владимир Алексеевич, – сейчас время обеденное, не возражаете отведать деликатесов в нашей скромной комитетской столовой? А потом, отобедав, сразу навестим Епифанова. Если сначала навестить нашего душистого бомжа, то, думаю, аппетит вы потеряете надолго.

– Неужели всё так запущено? – усмехаюсь, а самому опять невесело.

– Бомж – это не только грязь тела, но и души, – загадочно выдаёт Владимир Алексеевич, убирая бумаги в сейф.

К моему приезду, видимо, всё-таки готовились заранее, поэтому бомжа Епифанова поместили в отдельную довольно чистую камеру следственного изолятора при областном управлении. Вообще-то здесь ему совсем не место, потому что, в принципе, никаких противоправных поступков он не совершил, разве что выдавал себя за другого человека и оскорблял окружающих. Сопротивления при задержании не оказывал, а, судя по протоколам, был несказанно рад подобному развитию событий. Украинские коллеги, насколько помню, расценили подобное поведение псевдо-Столыпина иначе, отправив беднягу прямиком в психушку.

Владимир Георгиевич Епифанов, в чьём теле сегодня обитает бывший наркоторговец Бот, оказывается довольно плотным низкорослым мужиком с длинными мосластыми руками, поросшими редкими рыжими волосиками. Руки сразу приковывают внимание, потому что он ими непрерывно размахивает, даже когда никто с ним не разговаривает. Выражение веснушчатой физиономии с пустыми бесцветными глазами такого внимания не привлекает.

Некоторое время разглядываю его сквозь маленькое окошко в двери, потом мы с Владимиром Алексеевичем входим внутрь. Бот-Епифанов сидит, поджав ноги, на кровати, но, едва натыкается бессмысленно блуждающим взглядом на меня, резво спрыгивает и бросается чуть ли не обниматься. Брезгливо заслоняюсь руками, а сопровождающий меня Владимир Алексеевич даже пробует оттолкнуть его, однако я отрицательно качаю головой.

– Ну, наконец-то! – сиплым пропитым голосом хрипит бомж. – Я им давно про тебя все уши прожужжал. Сколько можно на этой дурацкой шконке париться? Я тут что, прописался?

ФСБшник удивлённо глядит на меня, словно я не всё ему рассказал перед приходом сюда, но ничего пока не говорит.

– Всё в порядке, – киваю ему, – если можно, оставьте нас с этим человеком наедине. Хочу выяснить, действительно ли он тот, за кого себя выдаёт.

– Не положено, – сразу надувается Владимир Алексеевич. – Я обязан присутствовать при вашем разговоре.

– Как хотите, у меня секретов ни от кого нет, – пожимаю плечами, – но будет ли ваш подопечный при вас откровенно беседовать со мной?

– Да мне плевать на всех этих ментов! – неожиданно откликается бомж. – Что они мне могут сделать? Грохнуть в своих застенках? Так мне от этого хуже не станет! Не впервой…

– Помолчите, Епифанов! – ещё больше раздражается Владимир Алексеевич. – А то и в самом деле в настоящую тюрьму попадёте!

– Слушай, Даник, – не обращая на него внимания, вдруг спохватывается бомж, – мне кроме тебя не с кем весточку передать одному человечку… ну, ты знаешь, кому. Догадываешься?

– Стоп, – обрываю его, – прежде всего, мне необходимо чётко выяснить, кто ты и как твоё имя?

– Не догадываешься? Совсем нюх потерял? – бомж криво усмехается и скалит жёлтые неровные зубы в сторону ФСБшника. – У них смекалки набрался?

– Ты у меня, Епифанов, договоришься! – окончательно вскипает Владимир Алексеевич.

И опять бомж никакого внимания на него не обращает:

– Слушай, Даник, чтобы у тебя не было сомнений, я тебе напомню эпизод с погоней в Тель-Авиве, когда машина, в которой я уходил от вас, грохнулась с моста, и я погиб…

– Ты про эти вещи так смело говоришь и никого не опасаешься… – удивляюсь его откровенности.

– А кого мне опасаться? Что может со мной приключиться хуже того, что было? Моё-то нынешнее обличье, – он похлопал себя по рыхлому брюху, – в тот момент наверняка рылось в какой-нибудь местной помойке, жрало, как свинья, отбросы из корыта или бухало цветочный лосьон… Так что сегодня с меня никакого спроса!

– На какой машине ты тогда удирал? – быстро спрашиваю его.

– На «тойоте-королле» зелёного цвета.

– Ничего не путаешь?

– Почему я должен путать, если у меня с памятью полный порядок, а такая же «тойота», только белая, у меня в Москве в гараже до сих пор стоит? Я до неё ещё доберусь рано или поздно. А в той, зелёной, шофёром был здоровый такой дядька, но я его выкинул из-за руля, когда началась перестрелка. Потом я, кажется, попал в кого-то из суданцев-нелегалов, которые сбежались посмотреть на полицейскую погоню…

Сомнений практически не остаётся – это и в самом деле Бот, бывший руководитель международной сети по торговле наркотиками и оружием, в операции по задержанию которого я некогда участвовал. Всё в этой операции мы тогда предусмотрели, кроме того, что он в ней погибнет. Детали, которые он мне сообщил сейчас, кто-то другой знать просто не мог. Я и сам уже подзабыл цвет машины, на которой Бот удирал от полицейской облавы.

– Ну и зачем я тебе понадобился? – спрашиваю, а сам внимательно разглядываю несчастного бомжа, отыскивая в нём чёрточки вальяжного и крайне осторожного Баташова. – Чтобы просто подтвердить всем вокруг, что ты это ты?

– Конечно же, нет. Мне нужно, чтобы ты передал весточку одному человечку…

– Стоп! – снова вклинивается в наш разговор Владимир Алексеевич. – Ничего не понял из того, о чём вы говорите! Даниил, значит, вы его всё-таки знаете? Объясните, про что ваш разговор?

– Потом объясню, – отмахиваюсь от него, совсем как бомж минуту назад. – Про какого человечка ты вспомнил? Учти, что все твои подельники давно сидят и сроки получили немалые.

– Да никого мне из них сейчас не надо! Толку от них! – Бот приближает ко мне своё рябое лицо, и я невольно отшатываюсь, потому что запашок от него, даже от вымытого и в казённой одежде, крайне неприятный. – Мне нужно, чтобы вы с профессором Гольдбергом оказали мне одну услугу. Насколько помню, он и за свою предыдущую работу пока ни копейки от меня не получил, но теперь расчёт будет полный, за всё и даже с лихвой. Пусть не сомневается. Я своё слово держу.

– С Гольдбергом я сейчас не общаюсь.

– А ты пообщайся. В твоих же интересах. И тебя не обижу, хоть ты меня тогда и сдал…

Даже усмехаюсь нахальству этого рыжего хозяина помоек:

– А кто меня может обидеть? Ты, что ли?

Но тут уже окончательно становится на дыбы ФСБшник и даже начинает подталкивать меня к выходу:

– Всё! На сегодня беседы закончены! Сперва хочу услышать все объяснения от вас, – он тычет в меня пальцем, потом недобро глядит на Баташова, – а с тобой у нас будет особый разговор!

– Подожди, начальник, – похоже, на Бота его угрозы никакого впечатления и в самом деле не производят, – дай со старым корешем попрощаться, а? Дай руку ему хоть пожать за то, что не оставил голимого арестанта без подогрева в вашем сыром каземате!

Владимир Алексеевич глядит на часы и, потихоньку успокаиваясь, бурчит:

– Разговорился не по делу… Сейчас вы, Даниил, всё подробно мне изложите, а потом мы решим, стоит ли продолжать дальше ваши загадочные переговоры!

Бот протягивает мне руку, и я машинально пожимаю её. И вдруг чувствую, как в мою ладонь ложится крохотный скатанный в трубочку клочок бумаги.

– Будь умником, Даник, – насмешливо поёт мне вслед Бот. – Если нам на этом свете свидеться больше не придётся, то… всё равно будь умником, ты меня понял? Встретимся всё равно, не сомневайся…

Мы с Владимиром Алексеевичем выходим на свежий воздух. Повсюду уже темно. После затхлых и кислых ароматов прогорклой пищи, насквозь пропитавших помещения следственного изолятора, за воротами дышится легко, улица благоухает сиренью, от запаха которой я почти отвык.

– Сегодня уже поздно, – бормочет ФСБшник, закуривая сигарету и доставая из кармана ключи от машины. – Отвезу вас сейчас в гостиницу, а утром побеседуем.

Хоть мне и хочется поскорее остаться одному и прочесть записку Бота, однако коротать остаток вечера в гостиничном номере в чужом городе, где ни знакомых, ни друзей у меня нет, невыносимо. Для меня это самое неприятное и тоскливое время, что может быть в командировке.

– Володя, – неожиданно обращаюсь к нему на «ты», – ничего, что я так, по имени?

Он утвердительно кивает головой.

– Понимаешь, тут весьма непростая и необычная ситуация. Мы можем, конечно, поговорить о ней и завтра, а сегодня… Давай зайдём куда-нибудь, вместе поужинаем, выпьем по рюмке, не возражаешь? А тогда и беседа легче пойдёт…

Владимир Алексеевич молча открывает машину, жестом указывает на место рядом с собой, когда мы усаживаемся, заводит двигатель и, по-прежнему немного дуясь, говорит:

– Знаю я тут одно кафе, которое допоздна работает, и музыка там не грохочет. Поговорим…

Заметив, с каким интересом я разглядываю проносящиеся за окном местные достопримечательности, он немного обиженно спрашивает:

– Ты раньше в Рязани был? Если нет, то покажу тебе город… Хотя всё-таки лучше завтра, когда светло будет. А сейчас мы едем на улицу Садовую, там у нас такая архитектура, которой ты у себя в Израиле никогда не увидишь, – и, заметив мой удивлённый взгляд, прибавляет, – памятники русского деревянного зодчества. Там же и кафе, про которое я тебе говорил.

Мы проезжаем мимо Кремля и величественных соборов, названий которых не спрашиваю, потому что всё равно не запомню, а потом вдоль дороги потянулись невысокие деревянные домики, игриво поглядывающие на нас чистенькими окнами в резных наличниках. Одинаковых среди них не наблюдается. Впрочем, любоваться этой красотой действительно лучше при свете дня. Обязательно попрошу его завтра снова прокатиться здесь – хоть что-то останется в памяти.

Кафе, в которое мы пришли, маленькое и уютное, с невысокими потолками и полами, застеленными полосатыми половиками. По краям у стен массивные столы и резные деревянные стулья. На стенах какая-то деревянная крестьянская утварь. Тепло здесь и по-домашнему уютно.

Молчаливый официант, видимо, знакомый Владимира Алексеевича, быстро притаскивает нам тарелки и горшочки с местными деликатесами, кувшин с напитком и в завершение – литровую бутылку водки. Как же без этого…

– Странная история получается, – медленно, словно с трудом отыскивая слова, говорит Владимир Алексеевич, – всю жизнь я занимался сугубо будничными и скучными вещами. Поиски скрытых и явных врагов только с первого взгляда кажутся интересным и захватывающим занятием, а на самом деле девяносто девять процентов работы – бесполезная бумажная рутина и обман самого себя. Впрочем, что я тебе рассказываю? Ты и сам раньше работал в советской милиции, а там почти то же самое… И вот теперь я столкнулся с этими вашими переселениями душ, в которые до сих пор никто у нас не верит, и вдруг самолично – не хочу говорить за других! – начинаю ощущать себя ничтожным муравьём, который всю жизнь суетится попусту, таскает с утра до ночи ненужные травинки, а в небо так и не заглядывает. Не знаю, как у остальных, да только вряд ли иначе…

С интересом слушаю и примеряю его слова на себя. Хоть мы сегодня живём, по сути дела, в разных мирах, но ничего это не меняет. Он встретился с таким впервые, а я в теме уже давно, но разве от этого у меня больше ясности? Ощущение какого-то подвоха в этой новой реальности по сей день не оставляет меня. Что-то во мне упорно противится принять эти фантастические перемещения во времени и в мирах за происходящее в действительности.

– В общих чертах я, конечно, знаком со всем, что происходило у вас, – продолжает ФСБшник, глядя куда-то в сторону и беспрерывно смахивая невидимые пылинки с пёстрой домотканой скатерти на столе. – Знаю о твоей роли и роли вашего профессора Гольдберга, но никак не могу ответить себе на один странный вопрос: как вся эта ваша деятельность согласуется с нормами морали? Мы-то с тобой всё-таки из одного теста, и испокон веков нас учили, что жизнь человеческая – это жизнь, а смерть – это смерть. И не иначе. Они разделены, как песок в песочных часах, и можно находиться только в каком-то одном состоянии. Перевернуть часы, чтобы песок начал перетекать в обратном направлении, не по силам человеку, и на этом построено наше существование… И вдруг находится ваш безумный профессор, который с лёгкостью берёт на себя роль Всевышнего и нарушает сложившийся тысячелетиями порядок! Как это понимать? Как вообще вы, израильтяне, к этому относитесь?

– Думаешь, мы какие-то особенные люди? – эхом отзываюсь я. – Меня тоже такие мысли постоянно мучат. Ещё с того времени, когда профессор впервые начал использовать глубокий гипноз в своих экспериментах, который послужил основой для его нынешней технологии перемещения. Это было несколько лет назад… Не знаю, как подобные вещи расценивают наши и ваши религиозные авторитеты, но почему-то не сомневаюсь, что тоже отрицательно. И хоть для меня уже нет сомнений, что методика Гольдберга реально работает, однако моё отношение к этим трансферам… – и вдруг меня неожиданно прорывает: – Вспоминаю себя маленьким мальчиком, которого грубо обидел или даже ударил кто-то из взрослых, – такая тогда была опустошающая обида, безысходность и беззащитность, что даже слезами не можешь всё выплакать. Словно ты на краю – и ни туда, и ни сюда… Понимаешь?

– Понимаю, – Владимир Алексеевич наполняет рюмки и впервые глядит на меня прямо, не отводя глаза в сторону. – Скажи честно: мы по одну сторону баррикады?

– Как сам-то думаешь?

Он отворачивается и глядит в окно, не переставая смахивать пылинки со скатерти.

Что я могу ему ответить? Мне почему-то кажется, что он и его сослуживцы считают меня чуть ли не пришельцем из иного мира, где всё иначе и даже представления о морали совсем противоположные. Контора, духом и плотью которой он жил всё это время и наверняка живёт до сих пор, всегда недоверчиво относилась к нам, уехавшим из России за лучшей долей. Даже сегодня, когда границы между странами стали отжившим атрибутом истории, это недоверие не исчезает. А тут ещё какие-то совершенно непонятные вещи, в которых мы барахтаемся, как слепые котята…

– Давай лучше будем говорить только о Боте и об этом бомже, – не дожидаясь меня, он опрокидывает в рот рюмку и цепляет вилкой капусту с тарелки. – Мне ещё нужно отчёт писать о вашей с ним встрече. Да и твоё начальство непременно захочет знать подробности…

В гостиницу возвращаюсь далеко за полночь. Мы крепко выпили, и я слово за словом выложил своему собеседнику всё, что знал, про Баташова-Бота и его подельников, потом историю его гибели в Тель-Авиве, а на закуску рассказал о своём путешествии в загробный мир именно для встречи с его душой. На вопрос, для чего я понадобился ему сегодня, если он и в самом деле уже переселился в тело бомжа Епифанова, чему в их управлении всё ещё упорно отказываются верить, несмотря на очевидные факты, я ответил, что ничего предположить пока не могу, но время покажет. На том мы и расстались.

И уже перед тем, как лечь в кровать, вспоминаю о «маляве», которую передал мне бомж. Нетрезво нащупав её в кармане, вытягиваю наружу и разматываю трубочку. Всё-таки Бот находился не в тюрьме, где всякая переписка запрещена, поэтому легко раздобыл у своих надзирателей четвертушку тетрадочного листа и карандаш. На листике мелким убористым почерком написано:

«Андрей Родионович Баташёв. Мой предок. Передай ему, чтобы прибыл сам. Я один не справляюсь. Гольдберг поможет, он в курсе»

Кто такой этот Андрей Родионович, понятия не имею, но кое-какие подозрения сразу начинают роиться в моей нетрезвой голове. Ну, ничего, завтра разберусь.

После такого оптимистического решения мешком падаю в кровать. И уже перед тем, как погрузиться в сон, лениво рассуждаю про себя: какой всё-таки негодяй этот профессор Гольдберг! Куда ни ткнись, везде успел наследить. Не приведи бог, чтобы мне опять пришлось отправляться в загробное царство, которое осточертело хуже горькой редьки!

А ведь придётся…

4

Утро начинается с похмелья, чего уже давненько со мной не бывало. Наверное, с самого моего переезда в Израиль. Выскакиваю из гостиницы на улицу, на автопилоте добегаю до ближайшего продуктового ларька, где покупаю пару пива, и так же торопливо возвращаюсь к своему компьютеру.

Но в голове у меня посветлело не от выпитой залпом первой бутылки, а от информации о человеке по имени Андрей Родионович Баташёв, которую выдаёт мне порция за порцией всезнающий Гугль.

Выясняется, что предком нашего бандита Бота оказался тот самый Баташёв, про которого до сих пор ходят легенды в известном мне Гусе-Железном. Если раньше я только предполагал это, но у меня были огромные сомнения в их родстве, то теперь всё становится на свои места. Хоть это и выглядит совершенно невероятно. Да и прямых доказательств пока никаких.

Я освежил в памяти, что Гусь-Железный был основан братьями Баташёвыми – Иваном и Андреем, а спустя некоторое время Андрей остался полноправным владельцем завода и окрестных земель. Постепенно богатый заводчик превратился в местечкового разбойника. Бросив заводские дела, жил лишь строительством своего огромного особняка да выездами в Москву, где на вечеринках и балах напоказ сорил бешеными деньгами.

Но таких развлечений ему оказалось мало, и он устроил охоту на местных бандитов, и продолжал заниматься их истреблением до тех пор, пока не остался единственным разбойником на всю округу. Люди в тех краях пропадали по-прежнему, да и грабежи продолжались. Только приписывали их теперь не лесным робин гудам, а самому помещику Баташёву.

Ужасы обрастали дикими подробностями и становились местными легендами, которым суждено было дожить до наших дней. У помещика имелись покровители в столице, в частности, князь Потемкин, который дозволял творить все, что тому вздумается. Но когда Потемкин скончался, к промышленнику нагрянули проверяющие из Москвы с самыми конкретными намерениями выявить наличие в усадьбе «Орлиное Гнездо» тайного монетного цеха, о котором ходили слухи. К разочарованию столичных чиновников, никаких признаков скрытых кладов и огромных богатств не обнаружилось. Не нашли проверяющие и явных нарушений.

Слухи о ненайденных кладах Баташёва обросли пылью и паутиной долгих лет, но так и остались неподтверждёнными. Вплоть до сегодняшнего дня здесь не иссякает поток кладоискателей…

Ещё несколько дней назад свою командировку в Рязань я представлял как банальную и рутинную консультацию с российскими коллегами, тем более что при всех загадочных исходных данных задержание Бота в личине бомжа особого интереса для нас, израильтян, в общем-то, не представляло. Теперь ситуация резко изменилась. И в самом деле, к Боту мы, в принципе, никакого отношения не имеем, потому что израильского гражданства у него не было, да и выплыл он сегодня из небытия не у нас, а в российской глубинке. Погиб при задержании в Израиле? Верно, но это ничего не меняет. Туда ему и дорога. Миндальничать и лить слёзы по бандиту никто не собирается. Тем не менее, оставаться в стороне уже не получится.

Профессор Гольдберг, имевший к нему некоторое отношение, получил за свои подвиги по полной программе, и его уголовное дело давно закрыто. Максимум, чем я могу помочь местным правоохранителям здесь, в Рязани, это своими личными впечатлениями по всем вопросам давно минувших дней, но никаких иных телодвижений производить без санкций моего руководства просто не имею права.

У местных сыскарей возможностей расследовать это загадочное происшествие куда больше, чем у нас, им и флаг в руки. Помочь – безусловно, помогу, чем могу, но без особого рвения…

Жаль, что я не добрался до этой информации ещё до приезда сюда. А ведь мог хотя бы теоретически предположить, что наш Бот-Баташов и владелец заводов и пароходов Андрей Родионович Баташёв связаны какими-то узами родства. Тогда бы, возможно, и возник закономерный вопрос: что понадобилось Боту в бывшем владении своего предка? Не иначе как зарытые и до сих пор не обнаруженные клады. Других вариантов нет. Родственнички пообщались по душам в загробном царстве, и Бот отправился на разведку. Но почему не сам Андрей Родионович? При всей его скрытности, если верить источникам, он вряд ли доверил бы такое дело даже самому близкому человеку.

От раздумий меня отрывает стук в дверь. Это мой вчерашний собутыльник, с которым мы так качественно провели время в кафе – памятнике русского деревянного зодчества.

– Доброе утро, – приветствует меня Владимир Алексеевич, – как себя чувствуешь? Как голова?

Физиономия и у него слегка опухшая, а под глазами синяки.

– Нормально, – отвечаю и киваю на пустые бутылки, – уже поправился.

– А вот это напрасно. У нас ещё много вопросов, которые надо прояснить, – он деловито присаживается на стул и оглядывается по сторонам. – Давай, приводи себя в порядок, а завтрак в номер я уже заказал, сейчас доставят.

Пока чищу зубы и отмокаю в душе, он тихо дожидается меня и оживает лишь тогда, когда официант из гостиничного ресторана вкатывает в номер тележку с завтраком. Бутылка «Ессентуков» – сегодняшний выбор моего коллеги – сиротливо маячит среди тарелок. Это, вероятно, всё, что мы можем позволить себе утром. Но мне легче, потому что я до этого уже поправился пивом.

Яичница оказалась превосходной, но местному кофе до нашего израильского, конечно, далековато.

– Ну, какие соображения будут? – интересуется Владимир Алексеевич, не отрывая тоскливого взора от минералки.

Хитрить перед ним незачем, поэтому я излагаю всё, что родилось в моей голове с утра. Хотя не сомневаюсь, что их аналитики рано или поздно придут к тем же выводам и без моих подсказок.

– Давай, Володя, разбираться во всех наших персонажах. Твой бомж…

– Епифанов, – подсказывает он.

– Фамилия бомжа в данном случае не имеет никакого значения. Так вот, в его тело и в самом деле переселена душа погибшего преступника Баташова Дмитрия Михайловича. Как он погиб и где, вам хорошо известно, так что повторять не будем. Как я подозреваю, Бот ни в Рязани, ни тем более в Гусе-Железном никогда прежде не бывал, ведь так?

– Вероятно, так, – пожимает плечами Владимир Алексеевич, – но это можно проверить.

– Думаю, не стоит… Идём дальше. Тело для переселения души, в принципе, можно выбрать произвольно в любом уголке земли, но – тут внимательно следи за моей мыслью – выбран этот несчастный бомж именно в Гусе-Железном. Заметь, что профессор Гольдберг, который, вероятней всего, приложил к этому руку, понятия не имеет ни о Рязани, ни о её районных городках. А выбран, повторяю, именно Гусь-Железный. Теперь вопрос: почему?

– И почему?

– Потому что здесь жил в конце девятнадцатого века предок нашего Баташова – Андрей Родионович Баташёв.

– Слышал про такого. И что это значит?

– Володя, ты меня удивляешь! Если ты местный житель, то наверняка должен знать, какие легенды ходят про этого вашего дракулу!

Владимир Алексеевич мотает головой и снова тянется за спасительницей-минералкой:

– Тут у нас кладоискателей уйма круглый год, и все они разыскивают сокровища, которые этот мифический Баташёв спрятал на территории своей усадьбы «Орлиное гнездо». Думаешь, погибший наркоторговец туда же подался?

– Более того, он абсолютно уверен, что эти пока ненайденные богатства – его законное наследство. А узнать точные координаты закладок он мог у самого Андрея Родионовича…

– На том свете?! – чувствуется, что ФСБшник всё ещё до конца не доверяет моим рассказам о путешествиях в загробный мир.

В их архивах наверняка есть информация о разработках профессора Гольдберга, да и к общению со мной он основательно подготовился. Однако стопроцентной уверенности в том, что всё это происходит в действительности, у него пока нет.

Делаю эффектную паузу, чтобы мой собеседник дозрел до конца и свалился с ветки, и торжественно выдаю:

– На твоём месте я бы тоже счёл это полным бредом. Но я лично был на том свете, общался с настоящим Ботом и… и со многими другими, кого сегодня в живых нет. То есть могу твёрдо сказать, что всё это существует, и два мира – этот и тот – наша новая реальность. Верим мы в неё или нет, личное дело каждого трудящегося, но ничего уже не изменить.

Минут десять мы сидим молча, и я даже успеваю спокойно доесть яичницу, а Владимир Алексеевич к своей даже не притрагивается. Потом, наконец, растерянно признаётся:

– Ты меня, Даниил, честное слово, сразил наповал своей инфой! Даже не знаю, как на это реагировать… Заканчивай завтрак, и поехали в управление, побеседуем с шефом, пускай он принимает решение, что дальше делать.

– Мы же собирались снова Бота навестить, уже забыл?

– Какой Бот, о чём ты! – Владимир Алексеевич отчаянно машет руками. – Никуда он не денется! Поехали к шефу – он разрешит, тогда хоть подселяйся и живи с ним в одной камере…

Начальник Владимира Алексеевича, седой коренастый мужчина в генеральском кителе, мне не понравился с первого взгляда. Что-то в его облике настороженное и недоброе, хотя отнёсся он ко мне достаточно ласково и гостеприимно. Едва мы появляемся в его кабинете, он сразу подхватывается из-за стола, неторопливо подходит ко мне широкими шагами и вместо стандартного рукопожатия чуть ли не обнимает и хлопает по плечу.

– Наслышан про вас, господин Штеглер, – зычным генеральским голосом трубит он дежурные фразы. – На операциях, в которых вы участвовали, можно воспитывать молодёжь, приходящую на службу в органы госбезопасности. Вас очень ценят в израильской полиции и спецслужбах, нам это известно. Какое, кстати, у вас звание?

– Лейтенант.

– Всего лишь? Что же это вас так недооценивают ваши начальники? Может быть, вы прогадали, уехав в Израиль? У нас наверняка уже получили бы полковника!

– Что случилось, то случилось, – честно признаюсь, не люблю, когда знакомство начинается с подобных заявлений. – Меня в моей жизни сегодня всё устраивает. Не будем это обсуждать.

– Не будем, – соглашается генерал. – Давайте перейдём к нашим делам.

Примерно полчаса ввожу его в курс дела, и он не перебивает, лишь постоянно что-то помечает в блокноте, недовольно поглядывая при этом почему-то на своего подчинённого. Сразу же невольно отмечаю, что историю профессора Гольдберга он слушает очень внимательно, зато злоключения Бота и полицейскую операцию по его поимке почти не воспринимает, хотя, на мой взгляд, это должно было бы интересовать его не меньше. Может, российские спецслужбы, невольно прикидываю про себя, уже закрыли вопрос с покойным наркоторговцем, но имеют какие-то свои виды на профессора? Впрочем, мне, как обычному полицейскому, это должно быть по барабану. Тут уже начинается территория дипломатов и спецслужб, вторгаться на которую простому лейтенанту совершенно не по рангу. Мне и своих служебных заморочек хватает.

Однако, когда я приступаю к рассказу о том, как сумел вычислить предполагаемую связь Бота, находящегося сейчас в Рязани, с его предком с того света, он жестом останавливает меня и с ласковой бесцеремонностью заявляет:

– Думаю, Владимира Алексеевича можно освободить от дальнейшего разговора, а мы с вами ещё побеседуем… Володя, – он пристально глядит на скромно притулившегося в уголке на стуле моего вчерашнего собутыльника, так за всё время не сказавшего ни слова, – ты можешь идти. Подготовь, пожалуйста, справку по Епифанову – всё, что есть на него с самого рождения и до сегодняшнего дня. Короче, сам знаешь…

Владимир Алексеевич в ту же секунду, не глядя на меня, грустно удаляется. Не сомневаюсь, что ему очень хочется послушать продолжение разговора, но с начальством не поспоришь. Да и трубы у бедняги горят – надо тушить.

– А теперь давайте поговорим более откровенно, – генерал резво подхватывается со своего места и пересаживается на стул рядом со мной. – Для начала познакомимся поближе. Зовут меня Евгением Николаевичем Папковым, можете обращаться ко мне по имени-отчеству, – заметив мой удивлённый взгляд, поясняет: – Мы не на официальном приёме… Я курирую все вопросы, связанные с переселением душ, и не особенно заинтересован, чтобы подчинённые обладали такой же полной информацией по этой теме, как и я. Соблазны, понимаете ли… Так вот. Вся предыстория, которую вы сейчас излагали, мне известна. В деле борьбы с терроризмом и распространением наркотиков наши и ваши спецслужбы выступают единым фронтом.

Увидев, как я слегка морщусь от дежурных фраз, он усмехается и ещё ближе придвигается ко мне:

– Более того, раскрою карты дальше, чтобы и вы были со мной более откровенны. За разработками вашего профессора Гольдберга мы следим с самого их начала, даже выходили с ним на контакт и – чего уж тут скрывать! – переманивали к себе, обещали всё, что только пожелает. Но при всей его неумеренной любви к деньгам он неожиданно отказался. Патриот, видите ли, своей страны. В этом нет ничего плохого, и мы это по достоинству оценили. Знаете ли, с уважением относишься к человеку, у которого есть какие-то моральные принципы…

– Это всё общие слова, – перебиваю его, – давайте говорить о конкретных вещах. Кто такой профессор Гольдберг, мы знаем, и так же прекрасно знаем, как его легко купить – всё дело в сумме. Так что не нужно петь ему дифирамбы.

– Сурово вы к нему относитесь, но… согласен с вами, – кивает головой генерал. – Хорошо, что мы понимаем друг друга с полуслова… Но перейдём к семейке Баташёвых, ради которой вы к нам, собственно говоря, и приехали. Надеюсь, для вас уже не секрет, какова цель появления в наших краях погибшего бандита Бота? Вы, как я понимаю, уже ознакомились с историей их семейных кладов?

– В общих чертах, насколько удалось выяснить из интернета…

– Интернет – это великая сила… – с лёгкой усмешкой потирает руки генерал. – Хотя вся информация в нём – на уровне сказок о раскопках и неудачах самодеятельных кладоискателей, ребятишек с улицы. Мы в свою очередь тоже пробовали провести негласные поисковые работы на месте развалин усадьбы «Орлиное гнездо», но там кое-что уже восстановлено и занято санаторными постройками, так что это оказалось весьма затруднительно. Персонал санатория резко против любых несанкционированных земляных работ на их территории. Общественное, знаете ли, мнение на их стороне, и с этим не поспоришь. Поэтому нашу деятельность там мы временно свернули, но сосредоточили изыскания на определении точного местоположения кладов. Притом, как на это указывают некоторые косвенные упоминания из архивных документов, их было заложено несколько, то есть Андрей Родионович поступил вполне разумно, не складывая все яйца в одну корзину.

– Простите, – снова перебиваю его, – это, конечно, не моё дело, но хочу спросить: неужели в этих мифических кладах такие несметные богатства, что на их поиски тратят столько сил и энергии, каждый раз терпят неудачу, но поиски не прекращают? Стоит ли ломать понапрасну копья? Может, там ничего и нет?

– А этого никто пока не знает, и мы не знаем. Но, судя по легендам о той роскоши, которую позволял себе при жизни старик Баташёв, добра там немало. Тем более он, по всей вероятности, и в самом деле занимался тайной чеканкой монет из золота и серебра, но никаких прямых свидетельств тому нет. Зато есть несколько упоминаний из разных источников, что эта секретная мастерская осталась ненайденной вместе с погребёнными в ней людьми.

– Всё это безумно интересно, – замечаю я, – и поиски кладов, и монетная мастерская, и сокровища двухвековой давности, но мне непонятно одно: какова во всём этом моя роль? То, что я понадобился сегодня Боту, ещё можно как-то объяснить, ведь ему нужна связь с Андреем Родионовичем, да и у профессора Гольдберга в роли связного с потусторонним миром выступаю я. Но на этом информация, которой я обладаю, заканчивается. Если и были какие-то договорённости между Ботом, его предком и профессором, то договаривались они тет-а-тет, совершенно не поставив меня в известность и не поинтересовавшись моим мнением. Кто я для них?

– Неужели у вас на этот счёт нет собственного мнения? Каких-то догадок? – ехидно усмехается генерал.

– Представьте себе, нет! Во-первых, все эти перемещения туда-сюда – процедура не шибко приятная, и каждый раз после неё мне необходимо некоторое время на восстановление, так что основное, чем занята моя голова по возвращении, – это раздумьями о пользе или вреде перемещений, а то и простой до безобразия мыслью: какого чёрта я сюда каждый раз лезу? Понимаю, что моё драгоценное здоровье мало кого интересует, поэтому всем, невзирая на мундиры и звёздочки, заявлял и заявляю: рисковать им или нет, решаю только сам, без оглядки на чьи-то пожелания или приказы. Повторять подвиг Александра Матросова не собираюсь. Точка. И потом, у меня есть своё полицейское начальство, с которым вы, как я понимаю, тесно контактируете. Так вот, за каждое несанкционированное передвижение не только между тем и этим светом, но и от своего кабинета до курилки, я получаю втык. Ни больше, ни меньше. Ваша дружба с моими шефами, как я понял, этим втыкам не помеха. Этого я тоже больше не хочу.

Тут я, конечно, сгущаю краски и перевожу стрелки на себя и своё здоровье, хотя слушать об этом моему собеседнику абсолютно неинтересно. Но нужно же показать самоуверенному комитетчику, что я не лыком шит, а он мне вовсе не начальник.

– Что касается вашего руководства, – отмахивается генерал, – так с ним у нас проблем никогда не было и не будет, – он кивает на телефон. – Один звонок – и…

– Ладно, это всё лирика. Так зачем я вам всё-таки понадобился? Насколько понимаю, вы прекрасно владеете ситуацией, с моим начальством обмениваетесь информацией по телефону. Стоило мне в такую даль лететь и казённые деньги тратить?

– Понимаете, уважаемый Даниил, вы не совсем верно оцениваете ситуацию, с которой мы столкнулись. Действительно, главная и основная цель затеянной нами операции – выяснение точного места нахождения баташёвских кладов. Тайну эту старик Баташёв унёс в могилу. Казалось бы, найти их уже никогда не удастся, если не поможет случай. Когда этот случай представится – сегодня или через сто лет, никто до последнего времени не знал. Однако едва мы стали по своим каналам получать информацию о работах вашего профессора Гольдберга, нас неожиданно осенило, что именно это может здорово помочь. Ведь мы давно разрабатывали преступный синдикат современного Баташова, и сходство их фамилий, даже без ваших сегодняшних откровений, давно натолкнуло нас на мысль об их отдалённом родстве…

– И это родство подтвердилось? – непроизвольно интересуюсь я.

– Нет. Прямых доказательств обнаружить не удалось, однако это мало что меняет. Более того, мы прикинули, что на внешнем сходстве фамилий можно сыграть, если уж представился случай… Но вернёмся к Гольдбергу. Поначалу, когда мы вышли на него, он заведовал секретной лабораторией, которую курировали ваши спецслужбы, и не только общаться, но даже обменяться парой слов с нашим представителем он отказался. Его можно понять – человек не хотел рисковать, ведь в случае даже малейшей огласки он мог лишиться всего, в том числе, и головы. Потом у него начались неприятности, и во всём оказалась виновата его обыкновенная человеческая жадность. Сам себе вырыл яму… Уверяю вас, мы к этому непричастны никоим образом. Его лабораторию прикрыли, сам он отделался чисто символическим сроком, а вот уже когда вышел на свободу, то оказался более сговорчивым и небрезгливым к нашим предложениям…

Некоторых деталей я не знал раньше, поэтому тут же реагирую:

– И что же это были за предложения?

– Перед нами стоит целый комплекс задач, в которых пригодилось бы его умение переселять души, но попробовать для начала мы решили с самой простейшей – разыграли партию с псевдо-Баташёвым, которая закончилась неудачей. Вам об этом известно. Следующий этап – поиск баташёвских кладов. Составив психологический портрет Андрея Родионовича, мы пришли к выводу, что типом он был крайне подозрительным и скрытным. Почти ни с кем никогда не сходился и даже с родным братом, как вам уже, наверное, известно, рассорился в пух и прах. Естественно, если уж при жизни он не раскрыл никому своих секретов, разве сделает это после смерти? Но тут мы придумали нестандартный шаг: убедить для начала бандита Баташова в том, что он прямой наследник гусь-железновского заводчика, подбросить ему идею с кладами, а дальше уже они между собой договорятся на том свете. Благодаря профессору Гольдбергу мы отправили своего человека на встречу с Ботом, который, представившись рязанским краеведом, изложил тому всё необходимое. Что происходило дальше, вы знаете. Бот разыскал своего предка и предложил на пару с ним вернуться в наш мир, достать клад и жить в личинах совершенно других людей, ни в чём не испытывая недостатка. Наш «краевед» при их разговоре, понятное дело, не присутствовал, но наживка сработала. Мы получили информацию, что Бот выходил на Гольдберга, пообещал щедро заплатить за собственное возвращение и «дядюшкино», но сперва должен прибыть сам как бы на разведку, а потом вытащить на свет божий Андрея Родионовича, передав весточку через вас…

На минутку генерал замолкает, пристально наблюдая за моей реакцией, затем выкладывает, видимо, один из своих козырей:

– А вы, небось, решили, что мы не догадаемся, для чего он потребовал доставить к нему именно вас, и, как послушные телята, пошли у него на поводу? Это же, извините, задачка с одним неизвестным. Мы на сто процентов были уверены, что он захочет передать послание для Андрея Родионовича. Так и случилось. Он сказал вам что-то такое, чего никто посторонний знать не должен, а вы, вернувшись к профессору Гольдбергу, должны будете отправиться в загробный мир на встречу с «дядюшкой». Ведь сказал же? Не отпирайтесь, потому что ваша встреча целиком записана скрытой камерой. Моего подчинённого обмануть несложно, но камеру-то не проведёшь? И даже если вы, как сейчас передо мной, станете категорически отказываться от предстоящего визита на тот свет, то профессор Гольдберг будет давить на вас, ведь возвращение Баташёвых и находка клада сулят ему хорошее вознаграждение. Да и вас они не обидят. Я не ошибаюсь, и разговор об этом уже был?.. Если, конечно, дурная наследственность не взыграет в ком-то из «родственничков», и вместо благодарности они вас обоих не прирежут…

Молча слушаю его и всё никак не могу решить, рассказывать ли Евгению Николаевичу о записке, которую передал мне бомж Епифанов. Потом всё-таки прикидываю, что так просто от меня комитетчики теперь не отвяжутся, поэтому со вздохом говорю, изображая раскаявшегося воришку, которого ухватили за руку:

– Бот просил меня передать своему родственнику, что ничего у него не получается с поисками, поэтому требуется его личное присутствие.

– И это всё? – генерал мне явно не доверяет.

– У вас же есть съёмки – проверьте.

– Проверяли и ещё раз проверим, не сомневайтесь, – он на мгновенье замолкает, с интересом разглядывая меня, потом ласково сообщает: – Впрочем, это не важно. Что он мог вам сказать? Никакого клада на территории усадьбы Бот не нашёл – это изначально подразумевалось, ведь точных координат «дядюшка» ему по вполне понятной причине не сообщил. Да и был бы дураком, если бы сообщил. А Андрей Родионович далеко не дурак, хоть и душегуб, судя по описаниям.

Он мельком глядит на часы, и я понимаю, что наш разговор подходит к концу.

– Короче, поступим так. Вы, лейтенант, спокойно отбывайте к себе домой, а профессор Гольдберг, думаю, сам вас найдёт. Вполне допускаю, что у него задействованы ещё какие-то каналы общения с Баташёвыми, пока неизвестные нам, но если уж Бот пытается связаться через вас, то выбор у него наверняка небогатый.

Кажется, моя миссия и в самом деле заканчивается. Но не мешало бы прояснить последний вопрос.

– Вы, уважаемый Евгений Николаевич, так пока и не поинтересовались, согласен ли я участвовать в вашем грандиозном проекте, – мне почему-то хочется поскорее выйти отсюда на свежий воздух, а козни, которые плетутся в этом кабинете, всё больше и больше отдают неприятным душком. – Учтите, моё начальство категорически запретило мне продолжать общение с Гольдбергом. Вряд ли оно изменит своё решение даже несмотря на вашу просьбу. Более того, профессор ото всех скрывается, так как понимает, что его вполне могут задержать, ведь за ним числится ещё немало грешков. Да и мне лишний раз не хочется путешествовать на тот свет, о чём я уже говорил. Лучше уж при таком раскладе мне послушно выполнять приказы руководства и не лезть на рожон.

– Монаршего гнева боитесь? – усмехается генерал. – Насколько мы знаем, на своей прежней оперативной работе в советской милиции вы вели себя более рискованно.

– Видно, постарел, – отшучиваюсь невесело. – Да и какой смысл сегодня рисковать понапрасну? Во имя чего, спрашивается?

Генерал отворачивается и сухо бормочет:

– Своего начальства, повторяю, можете не опасаться, я с ним все ваши действия согласую. А риск – благородное дело. И хорошо оплачиваемое. Вас же это интересует?

Ссориться и доводить дело до скандала мне не хочется. Лучше расстаться без конфликтов, а по возвращении домой настоятельно попросить Дрора и всех остальных боссов, которые стоят над ним, отстранить меня от этого дела. Сошлюсь на пошатнувшееся здоровье.

– Больше с Ботом встречаться не собираетесь? – напоследок интересуется генерал. – Это ваше последнее слово, лейтенант?

– А зачем это теперь? – встаю со стула и уже посматриваю на дверь. – Мне домой ехать пора.

– Да, кстати, – вдруг вспоминает Папков, – до нас дошла информация, что у вас в Израиле собираются создавать новый отдел по расследованию случаев, связанных с переселением душ и перемещениями в пространстве и времени. Автономный и с большими полномочиями. Ничего не слышали?

– Откуда такие сведения? – удивляюсь я. – Лично мне ничего не известно.

– А начальником этого отдела собираются назначить вас, лейтенант Даниэль Штеглер, – закончил генерал. – А может, присвоят и следующее офицерское звание. Но вашу кандидатуру пока не утвердили. Много вопросов, знаете ли… Так что в ваших интересах успешно завершить нашу совместную операцию. Вам так не кажется? Мои рекомендации тоже кое-чего стоят…

5

…Снова иду по одуванчиковому лугу. В какой-то момент одуванчики незаметно исчезают, и вместо них вокруг уже расстилается море ромашек, молчаливо поглядывающих на меня своими желтыми зрачками. Иду и пытаюсь вспомнить, для чего я здесь опять – и не могу. В голове лёгкий туман, а в висках уже привычная ноющая боль.

Меня немного покачивает, и ноги заплетаются в упругих, как плети, стеблях ромашек. Но я упорно иду и жду, когда меня окликнет тихий и спокойный голос очередного проводника. Может быть, той самой девушки в лёгких развевающихся одеждах, что однажды встретилась мне.

Но никого вокруг нет. Даже странно…

Где я? Глаза слезятся, боль в висках не стихает. Вокруг туман, но я знаю, что скоро он должен рассеяться. Однако он висит плотным упругим занавесом, давящим на глаза своей белизной.

Почему так долго вокруг меня никого нет? Такого ещё ни разу не было…

Самое страшное, наверное, в жизни – оказаться одному на таком незнакомом бесконечном лугу, когда неожиданно начинаешь осознавать, что вокруг тебя всегда был мир, который ты придумал для себя тёплым и уютным, а потом оказалось, что всё это было лишь иллюзией. Твоё воображение – как воздушный шар, ещё вчера проносивший тебя по жизни, – неминуемо сдувается и тает, тает, тает одуванчиком, с которого облетают пушинки. Ты больше не в силах строить свои излюбленные хрустальные замки, надёжней которых для тебя ничего не было. Твой причудливый и волшебный мир давно уже погружен в туман, и в нём он даже не рушится, а просто незаметно растворяется, не оставляя после себя ничего.

Распахиваю руки, и они тонут в этих страшных и неподвижных молочных клубах. Пытаюсь кричать и звать кого-то, а голоса нет…

Только туман вокруг и ромашки, теряющие свои пушинки, а ноги всё больше и больше вязнут, и нет сил пошевелиться…

Тишина взрывается жизнерадостной мелодией телефонного звонка. С трудом продираю глаза и осматриваюсь вокруг. Тёмный номер рязанской гостиницы, мерцающий экран так и не выключенного телевизора, лёгкий холодный ветерок из приоткрытой форточки… Оказывается, я спал, и всё это мне лишь снилось. Хорошо, что только снилось…

Мобильник звонит яростно, не умолкая. Гляжу на циферблат часов на стене – шесть утра. За гостиничным окном темнота и редкий моросящий дождь, секущий по стеклу.

Подношу аппарат к уху и слышу далёкий и такой родной в эти минуты голос Штруделя:

– Даник, привет! Я тебя не разбудил, дорогой?

– Как ты думаешь? – ворчу сквозь зубы, но без обиды. – Шесть утра! Все нормальные некоррумпированные менты ещё в постели!

Но Лёха не обращает внимания на моё ворчание и принимается рассказывать:

– Я пока в Питере, но вчера вечером звонил шефу доложить обстановку, и он мне сообщил, между прочим, что ты тоже в командировке в России. Вот веселуха-то! Может, нам с тобой и не стоило уезжать в Израиль? Хотя лучше всего получать зарплату там, а тратить её здесь!

Туго соображаю после тяжёлого сна, поэтому на подобный юмор не реагирую. В глазах всё ещё ромашки, разглядывающие меня, однако туман потихоньку рассеивается.

– И это всё, что ты хотел мне сообщить?.. Как у тебя дела? – безразлично спрашиваю, но на самом деле очень рад звонку, потому что снова попытаться заснуть и продолжать смотреть прерванный сон для меня сейчас невыносимо. Лучше уж развеяться трёпом с коллегой.

– В принципе, довольно банальная история. Обычная бандитская рутина. Даже не сюжет для очередного криминального сериала. Могу повеселить, если хочешь.

– Валяй.

– Была в Питере одна не бог весть какая бандитская группировка – крышевали ларьки и магазинчики мелких торгашей, наезжали на бизнесменов средней руки, содержали пару подпольных публичных домов. И вот однажды они решили сорвать крупный куш – ограбить инкассаторскую машину. Дело для них незнакомое, потому они сразу же и погорели по собственной глупости. Перестреляли инкассаторов, но и сами полегли под пулями подоспевшего ОМОНа. Все до единого за исключением одного братка – догадываешься кого?

– Дмитрия Плотникова, который со скорпионом на руке?

– Ага. Он-то и стащил мешок с деньгами. Сумма там была не очень большая – где-то около двухсот тысяч долларов, поэтому он решил скрысятничать и не делиться бабками с оставшимися членами группировки. Хоть и отлично понимал, негодяй, что его, как единственного выжившего, начнут разыскивать и питерские менты, и свои же коллеги. А ведь ещё нужно было отслюнявить долю в общак, так что на него вдобавок обиделись и бандиты покрупнее. Короче, обложили пацана со всех сторон. Поэтому он, не мешкая, улизнул на землю обетованную, так как имел в предках евреев. Тем более что готовился к отъезду уже давно, выжидая удобного случая, чтобы свалить не с пустыми карманами. Приехав в Израиль, он благополучно при оформлении документов поменял имя на Давида Плоткина и стал вести жизнь простого репатрианта, до поры не афишируя украденных денег. Ни в каких новых делах он участвовать, вероятно, больше не собирался, чтобы не засветиться…

– Стоп! Об этой его израильской жизни тебе тоже удалось узнать от питерских ментов?

– А как ты думаешь! У них же есть контакты с нашими службами. Обмен оперативной информацией и пятое-десятое…

– Почему же тогда нам с тобой не было ничего известно об этом мальчике-попрыгунчике?

– Разве мы с тобой такими парнишками интересовались? Не засветись он в делах с профессором Гольдбергом, мы бы сто лет про него не знали. Когда же из Питера пришла информация о его подвигах, то наверняка какие-то наши службы принялись отслеживать клиента, правда, не шибко активно. Что взять с простого репатрианта, который исправно ходит в ульпан[2] учить иврит и потихоньку бухает в тоске по покинутой родине?

– Об этом тебе тоже сообщили?

– Нет, это мои догадки. Ну, и опыт…

– И это всё, что тебе удалось нарыть в Питере?

– Не совсем. Самое интересное в том, что Плоткина-Плотникова очень скоро выследили питерские бандюки, под которыми ходила его разгромленная банда. У них тоже, оказывается, есть свои люди в Израиле. Вот тогда-то они и отправили в туристическую поездку двух засветившихся у нас братков – Никонова Сергея и Боровицкого Владислава. Им было приказано забрать деньги и показательно проучить Плоткина. Чтоб другим неповадно было.

– Помню эти имена. Значит, они и в самом деле приезжали с единственной целью грохнуть дурачка, в которого к тому времени уже переселили дух Розенталя, а потом благополучно отбыли назад в Питер. Интересно, деньги-то хоть у него забрали?

– Питерские коллеги утверждают, что ничего при них не было, а ведь братков приняли сразу в аэропорту Пулково.

– Где же тогда эти двести тысяч?

– Где-то здесь. Нам их и искать, пока питерские бандиты к нам новых посыльных не зарядили… Я вернусь в Израиль завтра. Хотелось бы ещё денёк-другой тут погулять, да билет на самолёт уже в кармане… А ты когда собираешься домой? Кстати, сам-то с какой целью отбыл в славный русский город Рязань? Я ж так пока и не поинтересовался.

– Длинная история. Приеду, расскажу.

– Короче, разыщем с тобой украденное Плоткиным, поделим и тогда заживём!

– Даже не думай об этом! – сразу начинаю притворно беспокоиться. – С ума сошёл, что ли?

– Шучу я так… Давай, до встречи!

Почти до девяти валяюсь в кровати и без интереса переключаю телеканалы на большом плоском телевизоре на стене. Но, видно, я уже основательно привык к нашему израильскому телевидению с болтливыми крикунами-ведущими в мятых рубахах и каркающими звёздочками местного разлива в блестящей дешёвой бижутерии, поэтому всё, что сейчас проносится перед глазами, кажется пресным, скучным и малоинтересным.

Но ровно в девять в дверь осторожно стучат. Не успеваю поинтересоваться, кому я понадобился в такую рань, как дверь распахивается, и на пороге возникает печальный Владимир Алексеевич, которого вчера генерал так бесцеремонно выставил из кабинета, когда решил поговорить со мной по душам.

– Доброе утро, – лицо его невозмутимо, а голос ровный и глухой. – Генерал Папков хочет встретиться с вами, господин Штеглер, прямо с утра. Ведь времени у нас не так много, потому что сегодня вечером вам нужно отбыть в Москву – ваш самолёт завтра в десять утра вылетает из Шереметьева.

– Ошибаетесь, – кисло улыбаюсь, но меня немного коробит его официальный тон, – у меня билет на послезавтра. А сегодня я, вопреки вчерашнему решению, всё-таки решил ещё раз встретиться с бомжом Епифановым и только после встречи побеседовать с генералом. К тому же, вы обещали показать мне город днём. Русское деревянное зодчество…

– Генерал решил, что встречаться с Епифановым вам больше не следует…

– А еще мне не мешало бы лично съездить в Гусь-Железный и осмотреться там. Это, по-моему, было обговорено между нашими начальниками с самого начала.

– Я выполняю только приказы своего начальства. Если хотите, сами поинтересуйтесь у генерала при встрече.

– Ну, хоть позавтракать-то я успею?

Владимир Алексеевич глядит на часы и кивает:

– Гостиничный буфет уже работает. Конечно, успеете…

Завтракать со мной он отказался. Не ведаю, что произошло с этой публикой за ночь, но отношение ко мне заметно изменилось. Вместо показного добродушия и стандартного гостеприимства от моего сопровождающего веет теперь если не откровенной враждебностью, то прохладной демонстративной вежливостью уж точно. К тому же он снова перешёл с «ты» на «вы» – что у них изменилось за ночь?

В кабинете генерала всё так же, как при моём вчерашнем визите. Кажется, Папков за это время даже не сдвинулся с места – по-прежнему неторопливо просматривает бумаги и в ответ на моё «здравствуйте» жестом указывает на стул напротив.

– Можешь быть свободен, – кивает он Владимиру Алексеевичу, – но далеко не отлучайся. Закончим разговор с нашим гостем, и ты его отвезёшь.

– Не понял, – не дожидаясь, пока он обратится ко мне, начинаю удивлённо, – у меня была запланирована трёхдневная командировка, и я собирался ещё раз побеседовать с Ботом-Епифановым, потом съездить в Гусь-Железный, чтобы познакомиться с усадьбой «Орлиное гнездо». А что в результате? Вы меня отправляете восвояси уже на второй день. О каком полноценном расследовании может идти речь при таком отношении?

– Не кипятитесь, лейтенант, – генерал насмешливо разглядывает меня и откидывается в кресле, – по-моему, мы ещё вчера выяснили всё, что вам необходимо. И даже более того.

– А вот теперь я не понимаю совсем ничего. Поясните…

– Что тут непонятного? Мы с вами разговаривали вчера начистоту, и я надеялся на вашу честность и искренность. Всю информацию, которую мы собрали, я выложил вам без остатка, а вы? Вы же меня обманули, разве не так? – он медленно раскрывает ноутбук, лежащий на столе, щёлкает по клавише и поворачивает экран ко мне. – Вот, посмотрите.

И я тут же вижу крупным планом, как Бот, пожимая мне руку, передаёт свою крошечную записку. Скрытая съёмка велась со стороны, но техники, видимо, ночью поработали и увеличили момент передачи «малявы».

– Что скажете? – генерал внимательно разглядывает меня, но лицо его по-прежнему остаётся невозмутимым.

– В записке нет ничего такого, что оказалось бы секретом для вас, – пробую оправдаться. – Пустячок…

– Почему же вы ничего о ней не сказали? Только не говорите, что забыли.

– Ничего не забыл! Вот, пожалуйста, – вытаскиваю мятую бумажку из кармана и бросаю на стол перед генералом, но тот даже не глядит на неё.

– Думаете, я не представляю примерного содержания этого, с позволения сказать, пустячка? Хотите, даже не заглядывая в него, скажу, чего хочет от вас Бот? Или мы не об этом вчера разговаривали?

Молча сижу и впервые за долгие годы виновато прячу глаза. Так стыдно, как сегодня, мне не было уже давно. Наверное, с тех пор, как меня ловили на вранье ещё в школьные годы.

– А просит он, – безжалостно полосует меня на куски генерал, – чтобы вы, вернувшись домой, разыскали Гольдберга, и тот отправил вас на встречу со стариком Баташёвым. А вы уже передали бы на словах, что ничего у Бота не получается, и нужно или выдать более точные координаты клада, или самолично явиться в Гусь-Железный… Ведь угадал? Мы же всё время крутимся вокруг одного и того же. Признайтесь, лейтенант…

– В целом, да, – бормочу глухо.

– Ну и как мне после этого продолжать с вами общаться? – голос генерала потихоньку наполняется железом. – Как вам верить? Как мы вообще сможем работать дальше?

– Прошу меня извинить, генерал, – сейчас у меня одно желание, детское и неистовое, поскорее убраться отсюда. Встаю и делаю шаг к выходу из кабинета. – Согласен с вами: мне нужно уезжать прямо сегодня. А общение – прекращать.

– Сядьте, я вас не отпускал! Мы ещё не закончили разговор, – генерал тоже встаёт, и голос его неожиданно становится совершенно спокойным. Он ждёт, пока вернусь на место, и продолжает, как ни в чём не бывало. – Нам надо составить план ваших дальнейших действий… Заберите свою записку, и на досуге ещё раз перечитайте – не помешает. Я ничего не стану сообщать вашему начальству об этом инциденте, но пусть он послужит вам хорошим уроком. Если лейтенанту Штеглеру в будущем придётся возглавить отдел в израильских спецслужбах, о котором я говорил, то, думаю, вы поймёте мою обиду… А теперь непосредственно о делах.

Он выходит из-за стола и начинает важно расхаживать, заложив руки за спину.

– Когда вернётесь домой, нужно будет, не откладывая, как бы вам это не претило, действительно встретиться с профессором Гольдбергом и чётко дать ему понять, что вознаграждение, обещанное Ботом, он получит только при условии нахождения клада Баташёвыми. Никаких авансов и предоплат…

– Думаю, он это прекрасно понимает и без моих напоминаний, – эхом отзываюсь я.

– Лишний раз напомнить не повредит. Но тут может возникнуть одна проблема. Он непременно поинтересуется: как вы сумели встретиться с Ботом, если тот в настоящее время находится в России? А вы как оказались в России и что там делали? Неужели ваше начальство в курсе всех этих вещей? И если оно в курсе, то неужели российская ФСБ оказалась в стороне? Профессор Гольдберг далеко не дурак, и это будут его первые вопросы к вам. Нам нужна легенда для него.

И в самом деле, я пока об этом даже не думал. А генерал хищным вороном нарезает круги вокруг меня, хитро кося глазом, и голосок у него уже ласковый и добрый:

– Вероятно, рановато вам ещё в начальники, лейтенант: не можете решить такой простой оперативной задачки. А жаль.

– Что вы предлагаете? – огрызаюсь я.

– Просто врать никогда не надо. И вообще, враньё – очень нехорошая штука. И опасная, как вы некоторое время назад изволили убедиться. Лучше всего говорить правду, но… выборочно. Ту её часть, что сыграет в вашу пользу, не скрывать, а то, что вам не подходит, благоразумно утаить до времени. Тогда никто не наступит на хвост с разоблачениями.

– Не очень хорошо понимаю. Поясните.

– Охотно. На вопрос о том, как вы оказались в России, честно признайтесь, что воскресший Бот был сразу задержан полицией, и для доказательства, что он не занюханный помойный обитатель, в чьём обличье сегодня прозябает, а авторитетный бандит, вернувшийся с того света, потребовал встречи с вами, ведь никто, кроме Даниэля Штеглера из израильской полиции не сможет подтвердить российским коллегам, кто он такой.

– Ну и что нам это даст?

– Вы честно сообщите о своей встрече с бомжом, на которую вас пригласили российские спецслужбы для прояснения ситуации. Короче, всё, что и происходило. Далее поведаете профессору Гольдбергу о том, что видели в Рязани. Можете для убедительности сдобрить рассказ проклятиями в адрес комитетского генерала Папкова, выкручивавшего вам руки во время встречи с ним. Или даже процитируйте генерала, заявившего о том, что ФСБ интересует не столько сам Бот, сколько баташёвские клады. Мол, тупые российские комитетчики зациклились на этом, и ни о чём другом слушать не хотят. В сказку про клад он поверит. Если профессора заинтересуют правовые моменты, то убедите его, что в качестве бомжа Бот ничего противозаконного не совершал, то есть с него и спроса никакого. Беднягу, конечно, помаринуют некоторое время в каталажке и отпустят с миром. Кому он нужен такой?

– Ну а дальше?

– А дальше ещё проще. Профессор обязан заглотить наживку, после чего спокойно отправит вас к старику Баташёву, вы ему передадите просьбу наследничка, а там уж действуйте по ситуации. Или Баташёв сообщит вам точные координаты клада, чего наверняка не случится, или потребует, чтобы его чёрную душонку переселили в кого-нибудь в нашем мире, а здесь он самостоятельно займётся поисками своих схронов. Что нам, собственно говоря, от него в итоге и требуется.

– Не уверен, что это понравится моему руководству.

– Это не ваша забота. Я улажу с ним все проблемы. Кто ваш непосредственный начальник?

– Шеф нашей городской полиции майор Дрор.

– Не знаю такого. Я обычно решаю вопросы на более высоком уровне. Но вы, Даниил, можете совершенно не беспокоиться – ваш майор Дрор и слова не скажет… Вам по-прежнему не хочется путешествий на тот свет?

– Угадали.

Генерал, наконец, возвращается на своё место и, не глядя на меня, начинает перекладывать на столе какие-то бумаги:

– Выбор у вас, господин Штеглер, небогатый. Или вы становитесь в перспективе начальником нового отдела, чего я искренне вам желаю, или вылетаете из полиции с волчьим билетом. Оба варианта, поверьте, нам по силам. Мы давно работаем в связке с вашим руководством, и оно нам никогда до последнего времени не отказывало… Вы, может быть, даже решили, что я поймал вас за руку и теперь пытаюсь завербовать в шпионы? Успокойтесь и дышите ровно – в этой ипостаси вы нас не интересуете. Шпионить друг за другом – это осталось в далёком прошлом. Есть более эффективные методы работы… Нам нужен непосредственно сам профессор. В этом вы нам и поможете. И ваше начальство с удовольствием поможет, не сомневайтесь…

Невольно усмехаюсь и впервые за сегодняшнее утро смотрю на генерала смело и прямо:

– Неужели мои шефы знают, что существует на свете такой благословенный город Рязань, комитетчики которого в состоянии управлять их действиями?

– А кто вам сказал, лейтенант, что я из Рязани? Я, как и вы, здесь только в командировке…

По улице, застроенной симпатичными домиками с резными карнизами и коньками на крышах, мы с Владимиром Алексеевичем всё-таки, как он и обещал, проносимся с ветерком. Правда, нигде не останавливаемся, потому что торопимся к московскому поезду.

За местными достопримечательностями почти не слежу, беспрерывно раздумывая о последнем разговоре с генералом Папковым, «маляве» Бота и сокровищах, спрятанных в усадьбе «Орлиное гнездо». Мне и в самом деле страшно не хочется снова участвовать в опытах профессора Гольдберга, реанимировать с того света каких-то давно истлевших помещиков-извергов, хитрить и изворачиваться перед ними, чтобы выяснить секреты стародавних кладов. А они, эти клады, может, давно уже кем-то найдены, но об этом, ясное дело, отыскавший счастливчик не станет трубить во все трубы.

А больше всего не хочется участвовать в погоне за сокровищами, которые достанутся людям с повадками кровавых НКВДшников тридцатых годов. И ведь, судя по уверенности, с которой генерал даже не уговаривал, а требовал от меня участия в поисках, им и в самом деле многое по плечу – даже воздействовать на моё любимое начальство. Интересно, бравый вояка Дрор в курсе того, что какой-то генерал из Рязани (или – откуда он?) может дёргать за ниточки, чтобы все мы послушно выполняли его требования? А ведь Дрору вовсе не сокровища нужны, а сам профессор и неопровержимые улики его прегрешений… Или я чего-то до конца пока не знаю?

– Володя, так и будем молчать всю дорогу? – говорю напоследок, когда впереди уже маячит железнодорожный вокзал, но мой попутчик лишь вздыхает и глядит на дорогу перед собой, не отзываясь.

Останавливаемся у самого входа, и я достаю сумку с вещами из багажника:

– Ну ладно, будь здоров!

– Подожди, – тихо говорит Владимир Алексеевич, – ты обижаешься, наверное, да? Не надо, люди у нас неплохие, ты это и сам прекрасно знаешь. Просто так нескладно вышло…

– Для чего ты мне это говоришь? Всё нормально…

– Я должен это сказать. Не по чьей-то просьбе, а сам, от себя. И генерал Папков, поверь мне, не самый плохой мужик, только ситуация сложилась такая нестандартная, что никто не знает, что делать и что приключится завтра… Раньше, понимаешь, мы работали на какую-то идею – хорошую или плохую – неважно, но были по-своему искренними и честными, верили в тогдашние светлые идеалы. А сегодня во всём деньги, деньги и только деньги… Люди с катушек съехали – никаких принципов, никакой морали. Неужели так повсюду? И у вас так же?

Задумываюсь о том, что движет нами, израильтянами, но однозначный ответ так и не приходит на ум.

– Всё в порядке, – повторяю и пожимаю ему руку, потом пробую улыбнуться, только не очень это получается. – Не поминай, брат, лихом! Славно мы с тобой тогда посидели, долго буду вспоминать.

– Мне почему-то кажется, что это не последняя наша встреча, и ты когда-то снова приедешь к нам, – лицо Владимира Алексеевича светлеет, и он улыбается в ответ. – Ведь от поисков старых кладов так легко не отказываются. Раз уж за это ухватились наши столичные генералы, то они доведут дело до конца. А мы и вы у них чернорабочие, на которых можно всех собак вешать…

– Так этот генерал Папков приехал в Рязань из Москвы?

Владимир Алексеевич боязливо оглядывается:

– Я тебе ничего не говорил… Ну, бывай!

Некоторое время гляжу вслед его машине, потом поправляю сумку на плече и отправляюсь в здание вокзала.

6

И уже в Шереметьево за два часа до отлёта мне неожиданно звонит профессор Гольдберг.

– Привет, дорогой, – слышу его бодрый голос в трубке, – жду твоего звонка, как мы договаривались, а ты, наверное, опять забыл. Что у тебя за девичья память?

– Простите, профессор, – отвечаю, а на душе досада: ведь знал же, что он позвонит и станет отчитывать, как провинившегося школяра, а как оправдываться, так и не придумал, – просто я сейчас в командировке за границей, вы об этом знаете, да и времени не было…

– Куда тебя занесло?

– В Россию. Между прочим, в Гусь-Железный. Вам знакомо это название?

Некоторое время в трубке молчание, потом снова раздаётся голос Гольдберга, но уже на полтона ниже:

– Значит, ты в курсе наших дел?

– Как видите.

– Тем лучше. Собственно говоря, я собирался рассказать тебе и об этом проекте, но чуть позже. После того, как закончим с нашими любимыми «Битлз». С ними, думаю, у нас проблем возникнуть не должно, и мы управимся за несколько дней, а вот с весёлой семейкой бандитов Баташёвых… Короче, у меня есть некоторые сомнения, но о них поговорим, когда вернёшься. Скоро тебя ждать?

В Израиле я буду уже к вечеру, но встречаться с Гольдбергом сразу по приезде не хочется. Нужно прийти в себя, привести мысли в порядок, всё разложить по полочкам.

– Через пару-тройку дней позвоню вам.

– Не затягивай, потому что меня уже торопят заказчики…

В самолёте беру газету, которую выдали на входе в салон, погружаю туловище в кресло у окна и притворяюсь спящим, чтобы не участвовать в стандартном дорожном трёпе с попутчиками. За четыре с половиной часа полёта мне нужно неторопливо и основательно обдумать ситуацию, в которую я попал, ведь раньше у меня практически никогда не было столько свободного времени подряд. Кто-то всегда отвлекает, звонит телефон, да и на одном месте я чаще всего усидеть просто не могу. А тут – тишина, ровный гул турбин за бортом, щебетанье похожей на куклу Барби стюардессы о высоте, температуре за бортом и безмерной любви экипажа лайнера к своим пассажирам…

А мне действительно предстоит решить нелёгкую задачу. Когда на ковре у начальства я стану докладывать о результатах поездки в Рязань, оно непременно распорядится, чтобы я не тянул кота за хвост и отправлялся на встречу со стариком Баташёвым. Уж, российские ФСБшники непременно напоют обо всём моим шефам. Портить отношения с дружественными спецслужбами им, естественно, не захочется, а значит, меня снова возьмут за шкирку и отправят в преисподнюю. Но именно перед этим и начнётся самое неприятное – выяснится, что, вопреки строгому запрету, общаться с Гольдбергом я не прекращал, то есть вполне мог вести какую-то двойную игру. Это для моего начальства равносильно красной тряпке для быка. Даже если будут твёрдо знать, что никакой игры я не вёл.

В шахматных партиях, ежедневно разыгрываемых всевозможными спецслужбами, принимать решения дозволено только большим фигурам, а я в этих играх, увы, пока даже уровня рядовой пешки не преодолел. Каждый раз, когда я завершал какое-то дело и с сознанием выполненного долга докладывал, что добро восторжествовало, а злодеи наказаны, обнаруживалось, что есть какой-то более глубинный слой, до которого я не добрался, и там всё выглядит совсем иначе. Иногда наоборот. Рамки добра и зла изначально размыты, и всё вовсе не так однозначно, как кажется на первый взгляд.

Ну, хорошо, станет известно, что я общаюсь с опальным профессором, – что из того? Он-то в принципе как раз всем и нужен, как главное звено в этих многоходовых комбинациях спецслужб и бандитов. Да и разыскивать его теперь не надо – зачем ему прятаться и от кого? От своих перспективных работодателей? Вопрос в другом: захочет ли Гольдберг после того, как с ним когда-то нехорошо поступили, общаться со старыми обидчиками? Ведь их-то он прекрасно знает. И поимённо. Даже, пожалуй, лучше меня. На его месте я бы сто раз задумался. Хотя… все мы находимся на своих местах, хороших или не очень, мягких или жёстких, так что за профессора ничего решать не стоит.

А дальше начнётся самое паршивое. Если согласие отовсюду будет получено, то мне, хочу я того или нет, придётся отправляться на поиски Баташёва – отвертеться не получится…

В висках неприятно кольнуло, будто я снова бреду по одуванчиковому полю, и у меня привычно кружится голова. Просто наваждение какое-то, честное слово!

А ведь моё начальство даже пока не представляет, что у Гольдберга в этот самый момент не бандиты Баташёвы на уме, а Джон Леннон и Джордж Харрисон. К тому же едва ли звукозаписывающая корпорация, заказавшая их перемещение в наш мир, заинтересована в преждевременной огласке предстоящего появления музыкантов, и никакие израильтяне или российские ФСБшники им не указ. И хоть о планах по возвращению битлов моим боссам известно, но в перспективе даже за это достанется на орехи лишь мне. А кто же ещё может стать крайним? Мол, почему своевременно не доложил? Кто из нас занимается оперативной разработкой профессора? И вообще, что это за тайны мадридского двора у вас с ним?

И погорел тогда очередной раз бедный Штирлиц! Тут уже не новый отдел получу, как обещал генерал, в старом бы удержаться…

А самолёт тем временем уже отрывается от взлётной полосы, и где-то внизу, под чуть подрагивающим крылом, быстро тают в сером клубящемся мареве редкие вереницы огоньков. Гляжу в окно, и через некоторое время, когда лайнер выходит на крутой вираж, подо мной распахиваются до самого горизонта постепенно сжимающиеся квадраты городских кварталов, рассечённые оживлёнными змейками шоссе. Москва…

Серый туман редеет, и мы всё выше и выше забираемся в клочковатые белые облака. С каждой минутой их всё больше. Звук турбин за толстым стеклом иллюминатора становится тише, и я, кажется, незаметно погружаюсь в какую-то ленивую и бездумную дремоту…

…Как и раньше, лечу в белом тумане. Он повсюду – снизу, сверху, со всех сторон. Где-то впереди, почти растворяясь, парит в облаках маленькая фигурка. Кто это? Мой старый или новый проводник? Не могу разобрать. Но вместе с ним – кем бы он ни был! – мне не страшно, а наоборот, легко и спокойно, словно я здесь уже свой, в этом странном мире. Будто очередной раз возвращаюсь в хорошо знакомое и почти обжитое место, где мне всегда рад кто-то до поры неизвестный, и я ему рад, потому что опасаться тут мне совершенно некого.

Кого я снова ищу? Ничего не помню, потому что привычная головная боль отсекает мои слабо шевелящиеся мысли от ленивой памяти. Я даже чувствую эти мысли – клубок каких-то неторопливых червяков, застрявших в груди под горлом. На что-то более приличное они не тянут…

Мне уже не хочется вглядываться вперёд, потому что с каждой минутой мой сопровождающий всё дальше и дальше…

Белое молочное марево потихоньку сгущается и начинает темнеть. Головная боль выдавливает глаза изнутри. Размахиваю руками и пытаюсь дотянуться до лица, но они проваливаются в пустоту.

И тут мне, наконец, становится страшно. По-настоящему страшно…

Стюардесса легонько тормошит меня за плечо:

– Кушать будете?

Беру пластиковый поднос с какими-то крохотными плошками и прошу водки. Блестящий лобик Барби на мгновение приходит в движение, она разглядывает моё лицо, мокрое от слёз, но ничего не говорит, лишь протягивает на ладошке маленькую бутылочку «Финляндии», а потом, чуть помедлив и оглянувшись на других пассажиров, ещё одну.

– С вами всё в порядке? – дежурно спрашивает она и, не дожидаясь ответа, проходит дальше.

Машинально вытаскиваю телефон и тупо разглядываю его, хотя помню, что в самолёте связи нет, поэтому никто мне сюда не позвонит, и я никому не позвоню. Вот и хорошо. Отвинчиваю хрустнувшую пробочку на «Финляндии», и глоток водки немного встряхивает меня.

Странная ситуация, однако, получается. Когда скапливается тысяча дел, и все рвут меня на части, чувствую себя на удивление прекрасно. Постоянно нужно крутиться, хватать кого-то за руку, стараться самому не подставиться под бандитскую пулю – тогда я в своей тарелке. А вот очутился в командировке, где дел, в принципе, тоже много, но нет привычной беготни и спешки, тут же начинаю вянуть, как какой-то инфантильный нежизнеспособный цветок. Одуванчик, чёрт бы его побрал… Вот и в самолёте каждый раз чувствую себя кисло. Ну не моё это занятие – спокойно сидеть и обдумывать свои поступки. Даже водка не помогает.

Впервые за время полёта оглядываю полутёмный салон, но ничего интересного для меня нет. Кто-то дремлет, а кто-то, как и я, уныло поглощает принесённый стюардессой стандартный паёк. Однако приятное тепло незаметно разливается в груди – видно, недооценил я волшебную силу алкоголя, значит, пора усугубить второй «Финляндией». Хватит киснуть, всё равно надо будет когда-то отдаваться в руки профессору Гольдбергу и всем, кому я уже через пару часов после приземления стану жизненно необходим. Никуда от этого не денешься. И моих отказов никто не примет.

Хоть проживу оставшееся до встречи с преисподней время весело и без соплей…

А самолёт тем временем уже начинает снижаться. Я и не заметил, как пролетело время. Немного закладывает в ушах, свет в салоне зажигается, и стюардесса-Барби пластмассовым голосом из динамиков напоминает о том, что нужно пристегнуться. Выглядываю в окно, а там уже темно-зелёные морские волны внизу заметно светлеют, отступая перед надвигающимся берегом с его светящимися бесконечными кварталами большого Тель-Авива. Фонари цепочками, площади, залитые светом в сгущающемся сумраке, сияющие неоновыми рекламами небоскрёбы, тянущиеся растопыренными пятернями в небо, – всё это вырастает на глазах, пока на смену неожиданному разгулу света и красок не открываются ровные и бесконечные белые трассы посадочных полос аэропорта.

Я дома. В месте, которого полжизни остерегался, но всё-таки приехал сюда и понял, что лучше его для меня нет. Как же непросто я шёл к этому – с трудом привыкал, негодовал на себя и окружающих, с чем-то пытался смириться и всё-таки не смирился… Я снова возвращаюсь в место, которого иногда я просто боюсь, потому что уже завтра здесь продолжится моя привычная сумасшедшая жизнь, но я не могу сюда не вернуться…

Только жизнь ли это, если приходится время от времени отправляться на тот свет?

Даже не успеваю ещё выйти из здания аэропорта, как меня подхватывает под руку молодой незнакомый парень и заученно чеканит:

– Господин Штеглер? Меня прислали за вами, – он суёт мне в нос какое-то удостоверение, которое я не успеваю прочесть. – Машина здесь недалеко. Вы поедете со мной… – и в ответ на мой недоумённый взгляд хмыкает: – Да не бойтесь, ничего страшного. Это не похищение.

– Откуда вы знаете, что я должен прилететь этим рейсом? У меня же был билет только на завтра.

– В каком веке живём, господин Штеглер? – хитро подмигивает парень. – Разве сегодня можно что-то утаить?

И в самом деле, какие сегодня могут быть секреты, раздумываю невесело, вот уже до помещика Баташёва добрались, а я-то вообще как на ладони!

– Мой шеф в курсе, что вы меня забираете?

– Майор Дрор? Конечно, в курсе. Но вначале вам необходимо встретиться с нашим руководством, а потом мы вас доставим прямиком в кабинет к вашему.

Странно как-то получается. Какое-то очередное начальство, про которое я ни сном, ни духом… Больше всего на свете не люблю, когда кто-то решает за меня, куда мне идти и что делать. Дать дёру, что ли? Мельком поглядываю на парнишку, с которым справиться будет несложно, но потом всё-таки прикидываю, что это всегда успеется. Тем более, я на своей территории. Как какой-нибудь, блин, Добрыня Никитич, который набирается силушки от родной земли… Повременим пока. Пока.

Машина ожидает нас около выхода из терминала. Как правило, такое не разрешают никому, даже пронырам-таксистам. Самое близкое место для стоянки служебного транспорта высокопоставленных персон метрах в пятидесяти отсюда. Выходит, что парнишка, встречавший меня, представляет такую контору, которой никто не указ, в том числе всевластное аэропортовское руководство.

– Куда мы едем всё-таки? – интересуюсь, усаживаясь на заднее сиденье. Мой сопровождающий уже рядом с шофёром, который так же, как и он, в простенькой тёмной маечке и джинсах без опознавательных знаков.

– В Центральное управление полиции.

– Что я там забыл? – удивляюсь я. – У меня знакомых там нет. Вернее, есть, наверное, но не из тех, кто может прислать за мной встречающего.

– Приедем, всё узнаете, – неопределённо отвечает парень и больше не глядит в мою сторону. – Тот, кому вы понадобились, может не только встречающих посылать. Уж, поверьте мне…

На выезде из аэропорта к нам пристраивается кортеж из двух полицейских пикапов с мигалками, и мы стремительно несёмся к городу, уверенно рассекая поток автомобилей в привычной вечерней пробке. Вероятно, я ещё не совсем пришёл в себя после перелёта, поэтому расслабленно сижу на заднем сидении и поглядываю в окно. В голове приятная пустота. Видно, «Финляндия» ещё не выветрилась.

– И всё-таки скажи, приятель, – легонько хлопаю по плечу парня, – что от меня понадобилось тому, кто может не только встречающих посылать? Я же обязан результаты своей командировки доложить в первую очередь своему начальству, а уж оно – как решит. Как-то некрасиво получается. Субординацию не соблюдаем.

Мой сопровождающий на мгновенье оглядывается на меня, но ничего не отвечает.

Из приёмника льётся спокойная музыка, от которой я помимо желания принимаюсь слегка клевать носом, но когда начинаются новости, водитель приглушает звук. Странно всё это.

– Сделай новости погромче, – прошу его, – а то меня не было в стране несколько дней. Мало ли что произошло без меня. Интересно же.

– Не торопитесь, всё узнаете, – парень выключает радио окончательно, и в салоне наступает тишина, лишь слышно, как шуршат шины по асфальту, и полицейский фургончик спереди разгоняет короткими квакающими звуками сирены замешкавшихся водителей, занявших нашу полосу.

При такой скорости дорога из аэропорта до Центрального управления полиции занимает минут тридцать. Сперва без интереса разглядываю серые невзрачные дома пригородов, мимо которых мы проносимся, но потом, когда улица заметно расширяется, а дома становятся современными и высотными, настроение у меня почему-то портится. Какое-то неясное предчувствие острыми коготками начинает царапать моё недоверчивое сердечко.

Куда меня везут? Говорят, что в Центральное управление, а я им сразу же почему-то должен верить! Ну да, сунул этот парень мне в нос какое-то удостоверение, но я только скользнул по нему взглядом, а мог бы попросить в руки и внимательно изучить. Однако теперь уже поздно. Ладно, подождём. Пока ничего плохого мне не сделали, и мы в ответ никого обижать не будем.

Через несколько минут спереди по ходу машины вырастает высокий, напоминающий шершавую шахматную ладью корпус Центрального полицейского управления, и мне становится заметно легче. Значит, не обманули, и подхватили меня в аэропорту именно мои коллеги. Только для чего я им? Неужели я и сам завтра не явился бы на службу? Правда, не сюда, а к Дрору. Подарил бы всем друзьям и заодно майору по магнитику, целый пакет которых купил на рязанском железнодорожном вокзале. Этакую хрень почему-то сегодня стало модно привозить из заграничных поездок в качестве сувениров, и радуются им неимоверно…

– Следуйте, пожалуйста, за мной, – я даже не заметил, как мы остановились у главного входа, и мой сопровождающий распахнул дверь автомобиля.

– А мои вещи?

– Побудут пока в багажнике.

Но едва выхожу из машины и делаю несколько шагов по направлению к входу, ко мне подлетают двое полицейских в форме, и один из них отрывисто командует:

– Лейтенант Штеглер, протяните, пожалуйста, руки. Вы задержаны.

– Ничего себе! – ахаю удивлённо. – Объясните, что происходит?!

– Руки! – требует полицейский, и мне не остаётся ничего иного, как протянуть руки, на которых тотчас защёлкиваются новенькие воронёные наручники.

Спорить или пытаться освободиться сейчас бесполезно. Я на их территории, и здесь они могут сделать со мной всё, что угодно. Наверняка очень скоро всё устаканится, меня освободят и принесут извинения. Это какая-то глупая ошибка.

Двое полицейских ведут меня внутрь, и я послушно следую за ними и помалкиваю, потому что разговаривать с этими простыми исполнителями чужого приказа не о чем. Меня приводят в какую-то комнату, где нет ничего, кроме пустого стола и окна, забранного тонкой металлической решёткой. Усаживаюсь на стул около стола и принимаюсь ждать.

И ждать приходится довольно долго. А может, здесь просто минуты тянутся в сто раз дольше, чем обычно? Особенно когда руки скованы, и неизвестно, что случится через минуту.

Наконец, в комнату заходит невысокий пожилой мужчина с чёрной щёткой усов под носом а-ля Саддам Хуссейн. В руках у него два пластиковых стаканчика с кофе. Он молча садится напротив меня и ставит один стаканчик передо мной, а из второго отпивает сам.

– Кофе хотите? – вместо приветствия спрашивает он.

– Руки освободите, – требую хмуро. – Не хочу я вашего кофе! Объясните, что происходит.

– Не торопитесь, – качает он головой и представляется, – следователь по особо важным делам подполковник Ройтман. Говорите по-русски?

– Да.

– Замечательно, – он достаёт очки из нагрудного кармана рубашки, водружает на нос, раскрывает папку, которую всё время держал под мышкой, минуту изучает содержимое и, наконец, задаёт свой первый вопрос: – Скажите, лейтенант Штеглер, вам хорошо знаком профессор Гольдберг?

– Не понимаю, чем вызван ваш интерес, подполковник. Если вы в теме, то вам это должно быть прекрасно известно. Надеюсь, что моё задержание – чья-то дурацкая самодеятельность, которую нужно как можно скорее заканчивать…

– Я вам задал вопрос, лейтенант.

– Вы можете связаться с моим непосредственным начальством, и оно удовлетворит ваше любопытство.

– Сейчас мы беседуем с вами, и не нужно меня отсылать к начальству. Если потребуется, я созвонюсь с вашим шефом, и вы тут же получите приказ изложить мне всё, что знаете. Не верите? Хотите убедиться?

– Хорошо, спрашивайте.

– Повторить вопрос?

– Не надо… Конечно, я знаком с профессором Гольдбергом.

– Когда вы с ним встречались последний раз?

– Даты точно не помню, но это было несколько дней назад.

– И всё-таки постарайтесь вспомнить.

– В командировку я уехал три дня назад, а с профессором мы встречались за пару дней до отъезда.

Подполковник Ройтман что-то помечает на листе бумаги и снова поднимает глаза на меня:

– Значит, точную дату назвать не можете. Или не хотите?.. А где вы с ним встречались?

– На какой-то квартире, но это была явно не его квартира. Он живёт, насколько я знаю, на собственной вилле в Рамат-Авиве.

– Адрес квартиры?

– Не помню! – я начинаю потихоньку заводиться. – Для чего вы всё это спрашиваете? И почему я в наручниках, как какой-то преступник?!

– А вы не догадываетесь?

– О чём я должен догадаться?! Требую, чтобы вернули мой телефон, который забрал ваш сотрудник, и я сейчас же позвоню своему начальству и обо всём доложу.

– Не торопитесь, – недобро усмехается полковник Ройтман, – с вашим начальством мы безусловно свяжемся, когда в этом возникнет необходимость.

– В наручниках я вам не скажу больше ни слова!

Некоторое время подполковник Ройтман разглядывает меня, словно какую-то диковинку, потом тихо говорит:

– А вам не интересно узнать причину, по которой вас задержали?

– Ну, и какая же причина?

– Дело в том, что сегодня утром профессора Гольдберга нашли убитым…

7

После обеда я и вернувшийся два часа назад из командировки Штрудель сидим в кабинете у майора Дрора на экстренном совещании. Настроение у всех хуже некуда, хотя в самый первый момент после известия о гибели профессора мне стало неожиданно легко и спокойно от того, что больше путешествий на тот свет не предвидится. Однако потом до меня дошло, что всё с его смертью только усложняется. Чтобы закрыть наши дела с псевдо-Столыпиным и с перестрелкой наркоторговцев, так или иначе необходимо присутствие главного героя – профессора Гольдберга. Хотя бы как свидетеля. А без него – труба. Что теперь делать?

В том, что лично я не пускал пулю в лоб профессору, было ясно с самого начала. В это время я летел в самолёте и даже в кошмарном сне предположить не мог, что кто-то готов поднять на него руку. Но в центральной полиции, к которой территориально относится Рамат-Авив, а именно здесь на собственной вилле и нашли профессора мёртвым, моментально открыли дело, и местные шерлоки холмсы принялись рыть землю носом. Им не составило труда выяснить, что больше всего контактов за последнее время с профессором было именно у меня. Но что это за контакты, они так и не узнали, потому что остальные материалы засекретили спецслужбы, и сыщикам сразу дали понять, что сюда соваться не следует. Даже на самый последний отчаянный их вопрос, нет ли у меня предположений, кто мог быть заинтересован в смерти профессора, ответа они не получили и удовольствовались моим честным словом, что лично мне нет никакого интереса избавляться от фигуранта. Даже через подставных лиц.

Казалось, майор Дрор сейчас удручён больше всех. Он уже не похож на бравого и подтянутого армейского служаку, принимающего волевые решения и не терпящего возражений подчинённых. Скорее – на уставшего от жизни старика, с подрагивающими руками и печальным остывшим взглядом.

– Мне всего два месяца до пенсии, – тоскливо провозглашает он, словно мы, негодяи, делаем всё, чтобы такого не произошло, – и такая неприятность! Честно признаюсь, мне совсем не жаль этого профессора-афериста – он давно уже ходил по грани, но чтобы всё оборвалось в один момент… А сколько у нас нераскрытых дел по его вине останется? Взяли бы его, честное слово, неделю назад со всей его шайкой-лейкой спокойно и безо всякого напряга, и прекратились бы его мерзкие эксперименты. Тогда и на пенсию можно было бы отправляться с чистой совестью. А где нам теперь концы искать?

Я пока помалкиваю, потому что не хочу добавлять дёгтя в его медовую бочку страданий, а в голове крутятся назойливые мысли о том, что и в самом деле со смертью главного исполнителя наступит полный кавардак со всей этой публикой, поменявшейся телами. При профессоре была хоть какая-то надежда навести порядок и вернуть мёртвых туда, где им положено находиться, а живых – в этот мир и в их тела. Пускай дожидаются перемещения на тот свет естественным путём, когда придёт время.

Дрор пока до этой жуткой мысли не добрался, поэтому не буду подсказывать – не стоит сыпать соль на кровоточащие начальственные раны. Пускай закончит стартовые стенания и приступит к непосредственным руководящим обязанностям. Вот тогда-то и прочувствует до конца гнусность нашей патовой ситуации. До пенсии ему всё-таки ещё далековато – целых два месяца! – успеет насладиться решением этой головоломки.

Лёха тоже молчит, хотя намеревался дать полный отчёт о своём питерском вояже. Впрочем, и до него дойдёт очередь.

– Ладно, проехали, – Дрор вытирает мокрой салфеткой лоб и лысину, приосанивается и снова превращается в себя прежнего. – Приступим к нашим делам. Сперва Алекс доложит о том, что прояснил в своей командировке, потом ты, Даниэль. В конце решим, как действовать в новых непростых обстоятельствах.

Лёха некоторое время выжидает, потом с видом уставшего махрового опера, раскрывшего аферу века, провозглашает:

– В принципе, дело с убийством Плотникова или, по-нашему, Плоткина можно считать завершённым. Двое фигурантов – Никонов Сергей и Боровицкий Владислав – задержаны, как мы уже знаем, сразу по возвращении из Израиля. Наши питерские коллеги за время их отсутствия прошерстили оставшихся членов банды, от которых и выяснили, с какой целью те отбыли в Израиль. К сожалению, это случилось позже известных событий, и предотвратить убийство ими Плоткина не удалось. Цель их поездки была весьма банальной: деньги, взятые при ограблении инкассаторов, наш фигурант присвоил и скрылся от подельников, но те его быстро вычислили по спискам вылетающих из Питера, а дальше уже дело техники. Никонов и Боровицкий разыскали его здесь, но, так и не получив денег, зверски убили и отбыли домой…

– И где эти деньги сейчас? – в глазах Дрора загорается огонёк любопытства.

– Будем искать. На днях придёт официальный запрос из Питера, и, более того, если нужно, они пришлют в помощь своих оперов.

– Одно мне непонятно во всей этой истории, – неожиданно приходит мне в голову, – как заурядный питерский браток смог стать новым Розенталем в Израиле? Как он попал к профессору Гольдбергу? Ведь, удрав от подельников, он вовсе не собирался продавать своё тело кому-то для опытов? Наоборот, деньги у него были – самое время притаиться где-нибудь на квартирке, купленной через подставного человечка, в каком-нибудь тихом курортном местечке и жить в собственное удовольствие… Ничего не понимаю!

Дрор сперва разглядывает меня мутным непонимающим взглядом, потом переводит его на Лёху и, наконец, изрекает:

– Ещё в этом не хватало разбираться! Других проблем нам мало!

– Сам Плотников, безусловно, ничего уже никому не расскажет, – Штрудель косится на меня недовольным взглядом, будто я поймал его на подтасовке, и что-то помечает на листе бумаги. – Профессор Гольдберг, к сожалению, тоже. Если, конечно, Даниэль специально к нему не отправится на тот свет для выяснения этого вопроса. Но отправиться туда в нынешней ситуации он может, как и любой из нас, естественным способом, а вот вернуться…

Тут он понимает, что сморозил глупость, и виновато замолкает, прикрыв рот ладонью.

– Всё понятно, – Дрор на минуту задумывается, потом вздыхает: – И в самом деле, можно считать дело с перестрелкой наркоторговцев закрытым. Все, кому пришло время переместиться на тот свет, уже там. Меньше хлопот правоохранительным органам. Оставшиеся подельники задержаны, и пускай суд решает, что с ними делать… – он мотает головой, словно сбрасывает морок, и прибавляет: – Оформляй, Алекс, отчёты, документы и сдавай дело в архив. Слышать про эту публику больше не хочу! Питерские опера приедут, пускай сами и ищут деньги. Мы им, конечно, поможем, но… А вот что нам действительно необходимо узнать, так это как Плоткин-Плотников попал к Гольдбергу? Вы, господа офицеры, всё-таки постарайтесь прояснить вопрос. Хоть это, в целом, и не изменит общей картины… Теперь давай ты, Даниэль.

Мой рассказ о душегубе-заводопромышленнике Баташёве Дрор и Лёха выслушивают с неподдельным интересом. Кое-что им было, конечно, известно, но многое стало просто откровением. А более всего их поразил факт предполагаемого родства нашего бандита Бота с этим почти сказочным российским персонажем.

– Али-Баба и сорок разбойников! – восхищённо выдыхает Лёха. – Везёт же тебе, Даник, попадать во всякие сказочные приключения! Осталось на ковре-самолёте полетать, в сапогах-скороходах побегать и Бабу-Ягу в избушке на курьих ножках трахнуть!

Однако Дрор не столь оптимистично настроен:

– Ну а нам-то что делать в этой ситуации, ведь профессора Гольдберга больше нет, а значит, всё повисло? Чувствую, российские коллеги серьёзно настроены довести дело до конца и найти эти древние клады. Кто им теперь поможет? Ведь ещё день-два, и они начнут бомбить нас депешами.

– Поезд ушёл в один конец, то есть на тот свет, и догнать его уже не получится, – снова пробует острить Штрудель, но смешно от его слов никому не становится.

– На нет и суда нет, господин майор, – развожу руками и чувствую, как моя физиономия против желания начинает лучиться, – сам-то я уже никуда не смогу отправиться, даже если захотел бы. А я не хочу. Если только лет этак через тридцать-сорок естественным способом.

Дрор минуту размышляет, потом недовольно глядит на меня и выдаёт, словно выстреливает:

– Неужели у Гольдберга никаких помощников не осталось, которые были бы знакомы с его методикой? Напряги память, Даниэль.

– Вы же знаете, что у него в последнее время даже собственной лаборатории не было, в которой он проводил бы свои опыты. Публикации в научных журналах, наверное, сохранились, но без специалиста кто с этим станет разбираться?

– Я имею в виду людей, которые работали с ним раньше. Неужели ты их не помнишь?

И вдруг до меня доходит, на что намекает Дрор. Мне сразу плохеет, и внутри начинают скрести кошки. Вероятно, стукнуть кулаком по столу и просто скомандовать он сейчас не имеет морального права, потому что я резко воспротивился бы и отказался, и никто меня не смог бы заставить рисковать жизнью никакими приказами. Поэтому шеф и старается всё выставить так, будто решение проблемы само пришло в мою светлую голову, а он тут сбоку-припёку.

– Вы имеете в виду Шауля Кимхи, его бывшего помощника и ученика? – протягиваю печально.

– Его самого.

– Так они уже вместе сто лет не работают… не работали. Да и Шауль, насколько я знаю, занимается совсем другими вещами.

– Ну и пускай занимается, чем хочет, но методики-то Гольдберга всё ещё помнит и, главное, знает тебя и Алекса. Вы с ним сумеете договориться.

– Не очень уверен, что он согласится, даже если мы его и найдём. А я понятия не имею, где он сейчас.

– Нужно всё равно попробовать поговорить с ним. Это наш шанс. У тебя не получится, я подключусь. А найти его мы сумеем, не сомневайся.

– Давить на него будете? Ведь сто процентов, что он откажется! – исподлобья гляжу на Дрора, но по его лицу ничего прочесть нельзя. Из начинающегося разваливаться будущего пенсионера он сразу превращается в строгого непреклонного начальника, который до своего ухода ещё ого-го сколько кровушки попьёт из подчинённых. – А если Шауль отправит меня на тот свет, а назад вернуть не сможет или не захочет? Из элементарного протеста.

– Вы с ним поссорились, что ли?

– Нет, но что-то меня сомнения гложут. Если скрипач долго не играет на скрипке…

– Какой из него скрипач?! – Дрор мгновенно вскипает. – Ты понимаешь, что перед нами дело, можно сказать, с международным резонансом, а ты какие-то антимонии разводишь – скрипочка, хочет-не хочет… Надо сделать – сделай. А мы поможем. Не заставляй отдавать приказы!.. Ну к кому мне ещё обратиться, кроме тебя, Дани?!

Из кабинета Дрора мы с Лёхой отправляемся на улицу. Сидеть в управлении больше не хочется, и в самый бы раз с тоски зелёной выпить сейчас пива… нет, даже не пива, а водки! Вряд ли кто-то из коллег донесёт начальству, что мы ушли пьянствовать среди белого дня. А донесёт – никто ничего нам не сделает. Надо использовать преимущества, которые даёт наше сегодняшнее незавидное положение.

– Что ты так расстроился? – принимается утешать меня Лёха. – Я думаю, что майор, по большому счёту, в чём-то прав. Сам посуди, столько сил ты положил на распутывание делишек этого долбанного профессора, дошёл, можно сказать, до самого апофеоза – и всё так бездарно обрывать? Да ни за что не поверю, что у тебя пропал всякий интерес к этому делу!.. Конечно же, есть некоторые опасения, что без Гольдберга могут возникнуть проблемы с перемещениями, но… кому я об этом говорю?! Ты, бывший российский мент, когда-то трусил? Риск – благородное дело!

Сперва я хотел сказать ему, что риск здесь ни при чём, и для кого-то вся эта история и в самом деле выглядят как сказка про Али-Бабу, а для меня она каждый раз – дикие головные боли и всё увеличивающиеся периоды восстановления до нормального состояния. Как ни оценивай, но не проходят эти дурацкие полёты между мирами бесследно, и не предназначен наш бедный организм для таких перегрузок. Потом я всё-таки подумал, что если уж Лёха не понял этого раньше, а он прекрасно всё знает и помнит, то и сейчас не поймёт.

– Ладно, проехали, – вздыхаю, – сейчас мы идём просто пиво пить…

В ближайшем кафе, где мы приземляемся, разыскиваю в своём телефоне номер Шауля Кимхи и без особой надежды звоню. Как ни странно, Шауль отзывается сразу и тут же узнаёт меня, будто мы расстались с ним только вчера.

– Как жизнь, Дани? – бодро интересуется он. – Чувствую по голосу, что у тебя всё в норме.

– Если бы так, – вяло мямлю, – сплошные проблемы.

– Ты ещё в полиции служишь или нашёл что-то более приличное?

– Что для меня может быть приличней? Уборка улиц?.. Твоя помощь нужна…

– Если ты о том, про что я подумал, то ни в коем случае. У меня сегодня совершенно иная жизнь, и ни с кем из старых знакомых я не общаюсь. Даже наш любимый профессор Гольдберг – не забыл его? – с полгода назад звонил мне и приглашал в какой-то очень денежный проект, но я категорически отказался.

– Нет больше Гольдберга. Погиб он…

– Как погиб?! Что ты несёшь?!

– Погиб. Вчера утром нашли его застреленным на собственной вилле. Совсем недавно я общался с ним, но даже предположить не мог…

Некоторое время Шауль ошарашенно молчит, видимо, переваривает информацию, потом с трудом выговаривает:

– Я тоже предположить такого не мог. Думал, что он вечный и непотопляемый, да и с людьми всегда ладил, так что врагов, способных поднять на него руку, в принципе быть не могло, а оно вон как вышло…

– Ошибаешься, брат, врагов у него было предостаточно. Он уже давно ходил по грани.

– Нашли убийц?

– Ищут. Хотя он в последнее время был такой скрытный, что никто и предположить не мог, где он и что у него на уме.

– И даже ты не знал? Ты же с ним, говоришь, общался.

– Представь себе, даже я. Да и о чём ему со мной говорить, ведь я у него был только подопытным кроликом, которого ни в какие секреты не посвящают.

– Когда похороны?

– Не знаю. Наверное, не так быстро, ведь следствие только началось. Экспертиза и прочее. Он сейчас в Институте судебной медицины Абу-Кабире, в морге.

– Когда всё закончится, сообщи мне. Обязательно подъеду на кладбище.

– Мне бы тебя пораньше увидеть. Предположим, сегодня.

– Зачем?

– Дела у нас кое-какие остались незавершёнными, – и сразу чувствую, как на том конце устанавливается напряжённая тишина. – Потому и звоню тебе, ведь обратиться больше не к кому.

– Если это связано с нашими прошлыми делами, то я, повторяю, категорически против. И не уговаривай. Грех это великий.

– Что-то ты раньше о грехах не думал. Неужели верующим стал?

– Я им и не переставал быть, – Шауль вздыхает и вдруг начинает говорить горячо и сбивчиво: – Просто иногда следует оглянуться назад и посмотреть на свои поступки. Порой волосы дыбом встают от ужаса. Понять невозможно, как ты такое мог допустить… И потом, приходит время что-то кардинально менять в своей жизни.

Уж чего-чего, а разговаривать на темы морали и нравственности мне сегодня совершенно не в кайф. Я далеко не праведник, и когда для того, чтобы в мире стало меньше зла и несправедливости, необходимо преступить какие-то границы, легко иду на это. Закрывать глаза или надевать розовые очки я так и не научился. Не всегда это легко, хотя есть иной вариант – отгородиться от мира бронёй веры, перевалить установление вселенской справедливости на высшие силы и заботиться лишь о своей бессмертной душе. Так оно легче и спокойней. А главное, ответственности никакой. Но не мой это вариант…

– И всё-таки нам надо с тобой встретиться, – обрываю его грубовато, – или я тебе уже совсем противен? Хотя бы в память о профессоре Гольдберге не отказывайся.

– Вот умеешь ты наступить на больную мозоль и потоптаться по ней! – ворчит Шауль, но чувствую, что ему безумно интересно, что же я такое задумал. – Когда и где?

Всё-таки осталось в нём что-то от прежнего лучшего и самого толкового ученика профессора Гольдберга.

Шауля Кимхи я сразу даже не узнаю. Встретиться мы договорились в одном из ресторанчиков в центре города, потому что ему не хотелось светиться перед знакомыми. Даже с Лёхой, которого прекрасно знал, он не пожелал пересекаться, поэтому попросил меня явиться без него.

Едва я его увидел, то сразу понял причину такой конспирации.

Шауль одет в чёрный костюм, белую рубаху, и из-под чёрной кипы на голове выглядывают пейсы. Короче, за то время, что мы не встречались, он стал религиозным человеком, полностью соблюдающим все предписания.

– Вот не думал, что подашься в ортодоксы! – ахаю удивлённо. – Решил грехи молодости замолить?

– Если будешь продолжать в таком тоне, – надувается Шауль, – то лучше не продолжай. Сразу уйду.

– Нет, что ты, извини! – спохватываюсь я. – Просто всё это так неожиданно…

– Ничего неожиданного в мире нет. Я много раздумывал о том, что мы делали раньше. И ведь ни сомнений, ни угрызений совести ни у кого из нас тогда не возникало! Мы совершенно не предполагали, что каждый наш поступок – даже самый безобидный и незначительный! – всегда оставляет какой-то след в нашей душе, в нашем сознании, даже в этом мире. Тем не менее, мы были уверены, что поступаем верно, а от того, что делаем, будет только польза. По крайней мере, не будет большого вреда. Но как мы можем оценивать что-то, если, по большому счёту, абсолютно не знаем, что такое хорошо и что такое плохо? А мы смело шли напролом и ничего не боялись… – увидев, что меня немного коробит от высокопарности его слов, он мотает головой, но упрямо продолжает: – Проблема не в том, что раньше у человека не было возможности перемещаться между мирами – живым и мёртвым, – а в том, что это всегда было глубоко аморально. С какой стороны ни посмотри. Неслучайно Всевышний не дал человеку такой возможности. А мог бы дать, если бы захотел… Мы же рады стараться. Не задумываясь о последствиях, создали механизм перемещения, возгордились появившимися возможностями и теперь населяем мир монстрами и образами людей, которые давно выполнили свою земную миссию, и им место там, где все должны находиться до Страшного суда. И только на Страшном суде будут взвешены наши поступки и вынесен окончательный приговор… А если нас вдруг не окажется под рукой у Того, кто всё это вершит, и мы будем странствовать в каких-то других мирах?!

– И что же это будет за приговор? – всё ещё не до конца воспринимая серьёзность его речей, интересуюсь игриво.

– Каждому по заслугам. За хорошее душа человека получит хорошее, за плохое… В том, что мы делали с профессором Гольдбергом, ничего хорошего не было. Возможно, у тех, кто участвовал в этих перемещениях, и были добрые намерения, но никто не хотел заглянуть глубже, определить настоящую ценность своих побуждений и, в конечном счёте, ужаснуться содеянному… Даже мысль о таких погружениях в чужие эпохи порочна. Нам дарован крохотный клочок от вечности, и мы должны существовать лишь в нём, а всё остальное – не для нас, а для наших предков или потомков… Ты хоть в этом со мной согласен?

Неуверенно пожимаю плечами и виновато бормочу:

– От меня в то время ничего не зависело. Меня только ставили перед фактом: если этого не сделаешь, всем вокруг будет ещё хуже. Выбор небогатый, и раздумывать о нём было некогда.

– Неуклюжее оправдание! – Шауль даже сжимает кулаки и трясёт ими в воздухе. – Никто не хочет видеть в себе виноватого. Мол, виноваты обстоятельства, какой-то недоброжелатель, отсутствие выбора… Это нормально? Все мы одинаково виноваты! И хоть больше всех повинен профессор Гольдберг, это нисколько не умаляет нашей вины, а безвыходность ситуации здесь не причём… Ну, теперь ты со мной согласен?

Немного подумав, киваю головой, а потом не выдерживаю и говорю:

– Складно объясняешь, но не задумывался ли ты о том, что если уж и произошло что-то неправильное, то это нужно кому-то исправлять? Или оставлять на волю Всевышнего, который, если захочет, то покарает виноватого, а если не заметит, то всё быльём порастёт?

– Не говори такие вещи. Зло никогда не остаётся без наказания…

Мы постепенно забираемся в такие дебри, в которых я начинаю запутываться, а Шауль себя здесь чувствует как рыба в воде. Это может растянуться на час и больше, а мне вовсе не хочется терять время на бесполезную полемику. Хоть я и люблю в хорошей компании за кружкой пива потрепаться об абстрактной природе добра и зла, но сегодня не тот случай.

– Слушай, брат, – хлопаю его по плечу, – всё это безумно интересно, но… я полицейский, и передо мной поставлена конкретная задача. После смерти профессора Гольдберга остались некоторые незавершённые дела. Разве это не зло, когда умершие люди под каким-то предлогом возвращены в наш мир, а те, в чьи тела их переселили, находятся там, куда им по всем раскладам пока рановато? Это справедливо? Вот мне и поручено навести среди них порядок. Но как это сделать, если кроме Гольдберга и тебя никто в этом помочь не сможет? Однако профессора уже нет, значит, остаёшься ты. Понимаешь, куда клоню?

Шауль замолкает, лишь покусывает кончик бороды, которой раньше не носил, и это меня немного смущает. Его смуглое, почти чёрное лицо сразу покрывается потом. Он отводит взгляд и безразлично следит за проходящими мимо нас людьми. Не буду его пока торопить. Пускай сам всё обдумает и взвесит. Хуже, если захочет посоветоваться со своим равом, как всегда поступают ортодоксы, когда не могут принять верное решение самостоятельно.

– Знаешь, – говорит он тихо и по-прежнему не глядит на меня, – я, наверное, всё-таки откажусь. Столько времени уже прошло, да и я давно не занимался гипнозом. К тому же, я себе дал зарок после наших последних приключений даже не думать об этом. Ты уж меня прости…

– Значит, зло так и останется безнаказанным?

– Есть кому и без нас вершить суд и наводить справедливость…

– Ты уверен, что есть? – начинаю уже не на шутку злиться упёртости товарища. – И всем этим людям, которые, сами того не ведая, попали под раздачу, понятно будет это объяснение? На каком свете ты им это собираешься объяснять?

– Я никому ничего не собираюсь объяснять, – Шауль отворачивается от меня и тяжело вздыхает. – Это всё, о чём ты хотел со мной поговорить?

– И всё-таки подумай ещё раз.

Никаких других аргументов, чтобы убедить его, у меня нет. Понимаю, что он во многом прав, и вся эта возня вокруг перемещения душ между мирами крайне аморальна и недопустима ни с религиозной точки зрения, ни со светской. Но раз уж её затеяли некоторое время назад, и все мы в ней активно участвовали, то нужно это как-то завершать. Так просто развернуться и уйти, как намеревается сделать Шауль, наверное, не совсем честно. Но как это объяснить ему, если он и слушать меня не хочет?

– Я тебе ещё раз позвоню через пару дней, хорошо? – говорю напоследок. – Подумай…

Шауль ничего не отвечает и, даже не попрощавшись, поспешно уходит по улице, а я гляжу ему вслед до тех пор пока его чёрная кипа не исчезает за головами и спинами прохожих…

А среди ночи он вдруг звонит мне и сообщает, задыхаясь:

– Ты знаешь, я беседовал со своим равом, и он сказал, что для спасения человеческих душ можно поступиться самыми суровыми запретами. Единственное, чего нельзя, это отправлять человека в загробный мир, даже если он сам возжелает и станет умолять.

– Но я-то в любом случае должен оказаться там хотя бы на короткое время! – мне сразу становится немного веселей, потому что хоть что-то сдвигается с мёртвой точки. – Ты это прекрасно понимаешь.

Некоторое время Шауль молчит и переводит дыхание, а мне снова начинает казаться, что сейчас он возьмёт и откажется, но теперь уже навсегда. Однако он отвечает:

– Хорошо. Но мне нужно знать все детали. До самого последнего нюанса.

– Узнаешь, я тебе обещаю. Давай встретимся утром, не откладывая, потому что время не терпит.

– Я приеду к тебе прямо сейчас…

8

…В этот раз любоваться одуванчиковым полем мне некогда. Шауль Кимхи отпустил мне всего два часа, и я клятвенно пообещал ему вытащить из профессора Гольдберга имена всех, кого надо вернуть в наш мир. Притом потребовал сделать это в первую очередь, а уж потом беседовать, если хватит времени, с Баташёвым, про которого я случайно обмолвился.

Иду по бескрайнему полю и раздумываю о том, что мечта встретиться и поговорить с Джоном Ленноном и Джорджем Харрисоном, наверное, так и останется мечтой, хотя при отсутствии профессора эта тема как бы уже сама собой закрылась. Эх, о другом бы сейчас размышлять, а я почему-то думаю о битлах, и ничего другого в голову не приходит.

И в голове – тихая звенящая мелодия «Чудака на холме»…

Никто на этот раз меня не сопровождает. Пытаюсь вспомнить тех, кто был со мной раньше, и почему-то не могу.

Прошлый раз поле было сплошь усеяно ромашками. А сегодня снова одуванчики. Видно, что-то и здесь меняется время от времени.

Сколько мне ещё идти? Вглядываюсь вперёд, а там бесконечное шевелящееся марево, сливающееся с серым небом на горизонте, и над всем этим редкие неподвижные облака. С каждым шагом становится тяжелей идти, и снова начинают стучать в висках сухие молоточки. Присаживаюсь на какой-то почти незаметный холмик и обхватываю голову руками.

Отчего сегодня такое угнетённое состояние? Может, от того, что здесь всегда неподвижно и тихо? Пытаюсь вспомнить свою беспокойную и, наверное, совершенно неправедную жизнь, в которой были радости и печали, очень короткие минуты настоящего восторга и долгие, бесконечные часы разочарования. Всё было… Не было лишь такой высасывающей душу вселенской пустоты и покоя. Видно, это самая большая кара человеку – потому в этот неподвижный мир никто по доброй воле не стремится…

Но когда-то здесь оказаться всё равно придётся. Как и всем на земле. И если сейчас есть какая-то потаённая и сладкая надежда на то, что сумею хотя бы ещё разок вернуться в мир живых, то потом ничего уже не будет. Хорошо это или плохо – не знаю. Даже не хочу думать об этом…

Наверное, тогда всё же будет легче, потому что не будет никаких ожиданий и соблазнов. Буду, как все, кто поселился здесь навечно, бродить по одуванчиковому полю, бессмысленно касаться круглых белых головок, провожать взглядом разлетающиеся пушинки. А что ещё тогда останется?

Будто у меня сегодня вариантов больше…

– Дани, привет, наконец-то ты прибыл, – раздаётся голос за спиной, – давно тебя жду.

От неожиданности вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной профессор Гольдберг, но совсем не такой, каким я его знал раньше. Грустный постаревший человек, но единственное, что даже здесь в нём остаётся неизменным, это глаза – пронзительные и сверлящие, с маленькой чертовщинкой, не позволяющей смотреть в них долго. С такими горящими глазами он всегда рассказывал о своих работах, о своих проектах.

– Давно тебя жду, – повторяет он. – Почему так долго тебя не было? Я ни капли не сомневался, что ты догадаешься разыскать Шауля, чтобы вытащить меня отсюда… Поэтому ничего и не опасался.

– Совсем ничего? – машинально спрашиваю. – Значит, вы решили, что я непременно отправлюсь вытаскивать вас отсюда? Неужели мы такие близкие друзья?

Гольдберг некоторое время разглядывает меня, потом качает головой, словно укоряет за непонятливость:

– Обрати внимание, я даже не интересуюсь, с ведома ли начальства или по собственной инициативе ты прибыл сюда. Хотя знаю, что без ведома своего шефа ты вряд ли здесь появился бы.

– Опять у вас с моим начальством какие-то закулисные игры, о которых я не знаю? – бормочу недовольно.

– Вовсе нет! Профессор Гольдберг сегодня чист перед законом, как слеза, и никаких игр с его представителями больше не ведёт! – он горделиво приподнимает голову и, сорвав одуванчик, игриво засовывает себе за ухо. – Просто твоё начальство не может так легко распрощаться со мной и лишить себя многочисленных возможностей, которые открылись бы для него, если бы оно со мной дружило. Да и не только твоё начальство…

– Не переоцениваете себя, профессор?

– Конечно, нет! Ведь смерти, как ты уже убедился, по большому счёту, нет. Есть лишь бесконечное перемещение между мирами, но не для всех… Смерти нет для нас… для тех, кому ещё осталось что сказать окружающим!.. Ну, и для тех, кто может позволить себе раскошелиться за удовольствие стать бессмертным…

Слушать такие откровения мне неприятно, но никуда не денешься. На кого он сейчас намекает, пока не уточняю, потому что он никогда в этом не признается. Остаётся лишь ждать подходящий момент, чтобы выяснить, сколько перемещений уже сделано и где в настоящий момент находятся перемещённые люди. Патетику оставим в стороне.

Нутром чую, что профессору не терпится загрузить меня своими новыми проектами. Фантазии ему не занимать, и даже здесь он не успокаивается. А тут ещё подопытный кролик по доброй воле явился на заклание…

Но было бы глупо снова пойти на поводу у этого полубезумца, от делишек которого у всех окружающих только неприятности. А ведь придётся, наверное. От бессилия хочется выругаться, да не могу…

Странно, но об одной вещи я совершенно не подумал: профессор Гольдберг едва ли что-то расскажет, пока его самого не вернут в наш мир. Это же станет его непременным условием, которое должно было быть понятным с самого начала!

А может, мне его попробовать шантажировать, как того же старика Баташёва? Мол, не вернём в мир живых, пока не выдашь требуемой информации…

Времени на обдумывание у меня нет. Шауль примчался ко мне сегодня ночью и потребовал, если уж заняться этим, то всё завершить сразу, чтобы никогда потом к этому не возвращаться. По его тону чувствовалось, что он с великим трудом решился на такой крайне греховный поступок, даже невзирая на разрешение рава, а вот способен ли он будет на подобное ещё раз, никто не знает. Вероятней всего, нет. Какие бы планы ни строили наши начальники и российское ФСБ, я всё-таки на стороне Шауля.

Молча разглядываю Гольдберга и вижу, как он прямо на глазах преображается – становится прежним живчиком с быстрыми, почти лихорадочными движениями, энергией, бьющей через край… Мне даже кажется, что мы снова сидим с ним в каком-нибудь кафе в центре Тель-Авива, сейчас зазвонит телефон у него или у меня, появятся какие-то люди, и нужно будет снова куда-то бежать и что-то улаживать…

– Я времени зря не терял, – продолжает профессор, – всё равно долго задерживаться здесь не собираюсь, и ты мне поможешь в этом.

– В чём? Пообщаться с битлами?

– С ними я уже общался, – Гольдберг недовольно морщится и прибавляет, – те ещё фрукты, оказывается! Может, у тебя получилось бы лучше, ведь ты моложе меня и разбираешься в их музыке, но… Об этом чуть позже. Сейчас для меня главное – выбраться отсюда, и я подскажу, что вам с Шаулем нужно сделать для этого. Дам адрес человечка, в чьё тело я должен переселиться. Его семье уже предварительно заплачено, и никаких претензий ни от кого не будет. Они ждут.

Больше всего на свете мне не хочется разговаривать на эту тему. Если уж человек попал сюда естественным путём, значит, здесь ему и место. Каким бы замечательным и гениальным при жизни он ни был. Не нужно тревожить прах. Или душу.

Но Гольдберг, похоже, всерьёз собрался жить вечно и даже в мыслях не держит, что всё может быть иначе.

Не очень уверен, что кому-то, кроме меня, было бы интересно, чтобы профессор оставался здесь и не возвращался в наш мир, а вот вернуть тех, в чьи тела перемещены чужие души, действительно необходимо. Да и с баташёвской семейкой надо что-то решать – тут уже не отделаешься отговоркой, мол, не сумел договориться… Времени же катастрофически мало – того и гляди, Шауль выдернет меня отсюда.

А если взять и сразу выложить всё Гольдбергу начистоту? Как он отреагирует?

Нет, лучше выжду удобный момент, потому что искать Баташёва всё равно придётся, и профессор от меня ни на шаг не отстанет.

– О чём размышляем? – подозрительно разглядывает меня Гольдберг. – Кстати, у меня к тебе вопрос: что с расследованием моего убийства? Задержали стрелка?

– Я этим делом не занимаюсь, – пожимаю плечами, – а вам самому разве неизвестно, чьих это рук дело?

– Понятия не имею. Всё произошло так неожиданно, никаких угроз и предупреждений не поступало. Я и представить такого не мог. Потому и спрашиваю.

– Может, конкурирующая фирма?

– Какая ещё конкурирующая? – профессор самодовольно усмехается. – Разве ты ещё не догадался, что нет у меня никаких конкурентов! Слухи о том, что кто-то работает в том же направлении – в Америке, России или Эмиратах, – чистейшей воды вымысел. Может, тамошние ребятишки что-то и пытаются сделать, нахватавшись верхушек из моих публикаций в научных журналах, но ведь и я, согласись, не полный идиот, чтобы делиться всеми своими секретами с учёным сообществом. Даже Шауль всего не знает, хотя был моим первым учеником. Что-то я, конечно, ему передал, но не всё.

– Кому же вы всё-таки помешали? Кого-то подозреваете?

– Вернёмся – попробую разобраться. В чужой личине сделать это будет проще и безопасней. Да и ты мне, думаю, поможешь. Ведь поможешь, Дани?

Не хочется ничего обещать, как не хочется и его возвращения. Чтобы вся эта свистопляска с путешествиями на тот свет продолжалась и дальше, а я опять был курьером между мирами.

– Между прочим, – наконец, приступаю к главному, – мой бывший приятель Бот, которого вы в своё время переселили в тело рязанского бомжа, велел передать вам привет и отыскать своего древнего родственничка. Я с этим бомжом общался в Гусе-Железном.

– Ну, и как тебе мой питомец? Хорош? – ухмыляется профессор. – Впрочем, всё так и было задумано. Он должен был выйти на тебя, если попадёт в руки к властям… Ну и как его успехи? Он сделал то, ради чего отправлялся в реальный мир? Надеюсь, ты ему помог?

– Нет, – мне не хочется уточнять, что кроме Бота в игре ещё и российские комитетчики, и прибыл я сюда именно для встречи с Баташёвым, а вовсе не спасать профессора.

– Если он прислал тебя сюда, значит, у него так ничего и не получилось? – задумчиво переспрашивает Гольдберг.

– Не получилось. Бота задержали в родовом поместье Баташёвых, и теперь он сидит под надзором тамошних спецслужб.

Гольдберг огорчённо чешет нос, но настроение у него всё ещё неплохое:

– Неприятное известие, но ожидаемое. Что теперь делать будем? А что, кстати, Бот просил передать своему предку и мне заодно?

– Вы ему нужны, чтобы отправить старичка Андрея Родионовича в наш мир. А тому он велел шепнуть, что ничего самостоятельно разыскать не может. Нужна помощь самого хозяина кладов.

– Это, в принципе, и предполагалось. Если бы Бот что-то нашёл без его помощи, для чего ему тогда, спрашивается, понадобился бы этот древний помещик живым?

Профессор вздыхает и привычно стреляет взглядом на правую руку, где должны были бы находиться часы, но часов в загробном мире ни у кого нет. Да и для чего они здесь?

– Пошли, Дани…

– Куда? У меня времени почти не осталось. Мне бы успеть к Баташёву.

– К нему и пойдём.

Андрей Родионович Баташёв оказался грузным неопрятным стариком с длинной до плеч нечёсаной шевелюрой, сидящим в окружении каких-то бесцветных молчаливых людей, опасливо и в то же время с обожанием поглядывающих на него. Вероятно, он что-то рассказывает им, но сразу настороженно замолкает, заметив меня и профессора Гольдберга.

– Опять что-то от меня хочешь? – скрипучим голосом протягивает он, сверля Гольдберга ненавидящим взглядом. – Я же сказал, что буду говорить только с этим паршивцем Димкой, который назвался моим потомком, а в это я, между прочим, не особенно верю. Откуда мне знать, что он не самозванец? Что тебе от меня ещё надо?!

– Поговори с ним по-русски, – выталкивает меня вперёд Гольдберг, – а то я пробовал с ним побеседовать по-французски, так он двух слов связать не может. А хвастался, что у них в высшем свете все только по-французски между собой общались. И он, мол, не какой-нибудь неграмотный лавочник или деревенский кузнец, а человек образованный, при деньгах…

– Здравствуйте, – вежливо подхожу к Баташёву, – я встречался с Дмитрием Михайловичем, вашим пра-пра-пра… уж и не знаю, в каком колене внуком.

– Ты-то что за гусь такой?! Где с ним встречался? – недоверчиво косится на меня бывший разбойник.

– В Гусе-Железном, – моментально ориентируюсь я, хотя мы виделись с Ботом только в следственном изоляторе Рязани, а до вотчины Баташёвых я так и не добрался.

– Говоришь, в Гусе-Железном? – переспрашивает старик, медленно встаёт, отряхивает руки и широким жестом закладывает их за спину. – Ну и что Димка там делает?

– Вы же его туда и послали. Ищет клад.

– Нашёл? – в настороженных глазках старика вспыхивает хитрая смешинка.

– Пока нет, но хочет, чтобы вы тоже отправились туда и помогли ему.

– Естественно, без меня он ничего не найдёт! А то ишь, чего захотел! Думал, что я ему все свои секреты выложу за красивые глазки? И на что я ему тогда нужен буду?.. Ты мне вот что, соколик, скажи. Ты вправду побывал там, в моих бывших владениях? А может, врёшь, как все тут? Димка, небось, подговорил тебя облапошить старика, чтобы я всё выдал, и тогда мои сокровища ему одному достанутся. Рожа-то у него ещё та бандитская, в тёмном переулке ножик запросто в бок сунет и не задумается. А может, этот паршивец вообще где-нибудь за углом притаился и поджидает, когда я тебе откровенничать начну!

Слушаю брюзжание этого почти выжившего из ума старца и удивляюсь – какие люди раньше были неприятные! Впрочем, сейчас едва ли лучше…

– Ну и зачем ему эти ваши секреты, если он здесь, а не там? – начинаю заводиться. – Что он здесь с ними делать будет?

– И то верно, – сразу соглашается Баташёв, почёсывая кончик острого загнутого вниз носа. – Так ты и в самом деле оттуда прибыл?

– Можете спросить этого человека, что пришёл со мной. Вы же его знаете – благодаря ему появилась возможность возвращаться в мир живых.

– Он мне тут уже голову морочил, плёл всякие небылицы про Димку. Только я ему не верю, потому что лопочет он на каком-то непонятном языке и утверждает, что это французский. А я что, французского не знаю? Он меня за последнего лапотника держит?! – старик ни с того ни с сего свирепеет и чуть ли не впивается мне в руку своими цепкими пальцами с длинными грязными ногтями. – Он по-русски ни слова не понимает, а как можно верить такому человеку?!

Профессор Гольдберг за моей спиной внимательно вслушивается в наш диалог и, вероятно, догадывается, что разговор идёт о нём.

– Давай-ка, парень, отойдём в сторону, – наконец выдаёт Баташёв, – чтобы французишка нас не подслушивал… Говори, что тебе Димка-паршивец велел передать.

– Понимаете, Андрей Родионович, этот «французишка» – именно тот человек, который может переправить вас отсюда в наш мир. И никто, кроме него, это сделать не способен. Так что ссориться с ним не следует, а то придётся ещё двести лет ждать, пока кто-то другой такое придумает…

– У меня не горит!

– Но ваш-то Димка уже там и велел передать, что без вас с поисками не справится.

Баташёв отвечает не сразу. Некоторое время он расхаживает из стороны в сторону, исподлобья поглядывая на профессора Гольдберга недовольным взглядом. Потом снова оттаскивает меня подальше от него и шепчет в ухо:

– А почему этот умник сам оказался здесь? Он что, тоже помер? Зачем же он другим предлагает воскрешение, а сам себя не вытаскивает? Что-то вы меня, судари, дурите!

Прикидываю про себя, что времени у меня остаётся всё меньше и меньше, а я вынужден его тратить на бесцельные уговоры этого хамоватого барина.

– Короче, – отхожу от него на два шага и говорю громко, чтобы слышали окружающие, – у вас, уважаемый, два варианта. Первый – вы доверяете профессору, и он за соответствующее вознаграждение, переправляет вас в мир живых. Делиться сокровищами всё равно придётся, иначе вы вообще их не увидите, навсегда оставшись здесь. Этот вариант предложен вашим потомком Дмитрием Михайловичем Баташовым, и вы с ним поначалу были согласны. Потому он и ждёт вас там… Второй вариант – вы продолжаете приятное времяпрепровождение в загробном мире и наслаждаетесь своими никому нераскрытыми секретами, а мы, – делаю ударение на этом слове, – рано или поздно всё равно докопаемся до кладов, но вам тогда уже ничего не светит. Второй вариант, чувствую, вам подходит больше, а?

– Если за всё это время никто не докопался до кладов, то как вы, сударь, это сделаете сейчас? – Баташёв презрительно ухмыляется, но в глазах у него уже злость и испуг.

Однако я воодушевлён своей длинной тирадой и чувствую, что потихоньку этот старый рязанский дракула начинает прогибаться:

– Раньше и в самом деле искать клады было трудно, а сегодня появились такие приборы, которыми просвечивают насквозь любые стены и землю. Хотите узнать, почему их до сих пор не использовали? Просто всё это время окружающие считали сокровища в Гусе-Железном легендой и старым преданием, а теперь Дмитрий Михайлович Баташов вернулся в наш мир и потихоньку к этим кладам подбирается…

Моё вдохновенное враньё, кажется, попадает в десятку. Старик Баташёв погружается в глубокое раздумье, не сводя с меня настороженного и недоверчивого взгляда. Да и профессор Гольдберг, не понимая, о чём я так жарко живописую, присел на корточки и тоже посматривает на меня с интересом.

Наконец Баташёв отворачивается в сторону и глухо интересуется:

– Так что ты предлагаешь? Твой-то каков интерес во всём этом? Ты чего такой шустрый?

– Тоже хочу заработать! – заявляю нахально, потому что только это будет ему понятно.

– Переведи французишке, что я согласен, – Баташёв отворачивается и отходит к своей компании, которая бессловесно дожидается его, но напоследок оборачивается и грозит пальцем. – Но учти, много не дам! Не вами накоплено, не вам и тратить… Когда хоть отправляемся?

Мы с профессором снова одни на одуванчиковом лугу. Наверняка мне осталось совсем немного времени до возвращения отсюда, но главного я пока так и не выяснил: кто из пришельцев с того света находится в мире живых, чтобы вернуть их назад, а тех людей, в чьих телах они существуют сегодня, вернуть к нам.

– Профессор, – говорю Гольдбергу, – Шауль мне поставил одно условие перед тем, как отправлять сюда…

Гольдберг удивлённо поднимает брови:

– Неужели Шауль осмеливается ставить какие-то условия? Быстро же он вырос! А ведь был тише воды, ниже травы. Меня не стало, он и задрал нос…

– Он сегодня совсем другой. Не такой, каким вы его знали. Просто вы его давно не видели.

– Ну, и какой же он теперь?

– Верующий. Кипа, пейсы, ни шага без разрешения рава…

– Что ты говоришь! – непритворно удивляется профессор. – И что же его подвигло на такой отчаянный шаг?

– Думаю, вы могли бы догадаться.

Гольдберг на минуту задумывается, а потом разочарованно тянет:

– Вот оно что! Совесть загрызла! Когда постоянно решаешь вопрос «жить – не жить», притом не для себя, а для кого-то, то волей-неволей задумываешься: уж не равен ли ты и в самом деле в своём могуществе Всевышнему? Но эта иллюзия быстро заканчивается, когда начинаешь понимать, что ты всего лишь получил в руки механизм для перемещения между жизнью и смертью, а твоя воля и твоё желание здесь не причём. Ни замысла, ни творения здесь нет – ты всего лишь простой исполнитель… Меня такие сомнения тоже мучили поначалу, но я вовремя от них избавился, но не таким радикальным способом. А Шауль… Ну, ничего, вернусь и вправлю ему мозги. Он неглупый парень, просто немного растерялся…

Некогда мне рассуждать о моральных аспектах жизни и смерти и перевоспитании Шауля Кимхи, поэтому грубовато его обрываю:

– Профессор, я обещал Шаулю выяснить, кто ещё из ваших… пациентов находится в нашем мире.

– Зачем это ему? Хочет расставить все фигурки по местам?

– Это не только ему, это всем надо…

Гольдберг удивлённо разглядывает меня, словно видит впервые, и слегка подрагивающим голосом спрашивает:

– Так и ты с ним заодно? Вот не ожидал!.. Может, и мне не место с вами, а лучше остаться здесь навсегда? Грохнули профессора какие-то неизвестные негодяи – туда ему и дорога, да?

– Ну зачем вы так? – мне вовсе не хочется, чтобы разговор принимал такой оборот, и Гольдберг на меня злился.

Хотя… куда ему деваться?.. Тут уже во мне снова заговорил дотошный и расчётливый мент: других вариантов вернуться в мир живых у него нет, поэтому побурлит немного, поворчит на Шауля и на меня и – согласится на наши условия. И тогда… впрочем, так далеко не заглядываю. В реальном мире при любом раскладе с ним будут общаться совсем другие люди, и отвязаться от них вряд ли удастся. Мне б самому от них отвязаться…

– Поступим так, – профессор Гольдберг снова невозмутим и собран, никакой растерянности в его глазах больше нет. – Для начала мне нужно вернуться в мир живых, потому что здесь я ничего сделать не сумею. Уж, не знаю, какие вы там игры затеяли, но без меня у вас всё равно ничего не получится. Шауль меня заменить не сможет, потому что, ты и сам знаешь, кроме техники гипноза он ни на что другое не способен. А тут требуется реальное перемещение душ. Такое никто, кроме меня, не сделает… Пускай он меня вытащит хотя бы на пару часов, мне этого вполне достаточно. Остальное уже без его помощи доведу до ума… И ещё немаловажная деталь. Если кто-то примется меня шантажировать на предмет передачи моей методики в чужие руки, то сразу заявляю: её у меня никто не получит. Лучше здесь останусь на веки вечные…

– Да не об этом разговор, профессор, – раздражённо мотаю головой, – как вы не понимаете?! Никто вас обманывать не собирается…

– Всё, закончили разговор! – Гольдберг решительно взмахивает рукой и отворачивается. – Не хочу в этом разбираться! Обо всех деталях переговорим, когда я вернусь в мир живых. Не раньше. И о людях, – он криво ухмыляется и даже не глядит в мою сторону, – чьи души в чужих телах, и о баташёвских кладах, и о битлах. Всё только там… А вообще-то, мне немного жаль, Дани, что ты больше не со мной. Полиция тебе оказалась ближе личной независимости и настоящей свободы – что ж, твой выбор. Хотя я почему-то всегда думал, что в тебе больше человека, чем закомплексованного киборга-полицейского…

9

В самолёт, летящий в Россию, мы погружаемся целой делегацией. Главный у нас – генерал Папков, который специально прилетел в Израиль, чтобы встретить вернувшихся из небытия профессора Гольдберга и Андрея Родионовича Баташёва. Ну, и, конечно, меня. Нужен-то ему, в принципе, только один Баташёв, а мы – бесплатное дополнение, но без нас до Баташёва он не добрался бы. На Гольдберга он тоже строит какие-то планы, а вот я для него теперь настоящий балласт. Он и не потащил бы меня с собой, и в этом я был с ним абсолютно солидарен, но тут уже заартачились все наши шефы – от майора Дрора и выше.

Дрор с начальством не пожелали выпускать из рук сенсационное расследование, в котором их подчинённый принимал такое деятельное участие, и хоть в Рязани наши возможности, ясное дело, предельно ограничены, меня всё равно отправили за компанию с этой публикой на поиски старинного клада. Как я ни убеждал всех, что не наше это дело – разыскивать за границей чужие сокровища, но кто же станет меня слушать и откажется от лишней галочки в победных рапортах?

Гольдбергу я по-прежнему нужен с чисто утилитарной целью – как помощник и соратник, к тому же, кроме меня, поговорить на иврите ему не с кем. Да и генералу Папкову требуется как-то общаться с ним, и я тут уже гожусь не только в качестве переводчика, но и в качестве человека, который полностью в теме. А ведь с профессором он раньше не общался вовсе и понятия не имеет, что от того ожидать. Но, судя по всему, планы на нашего ожившего мертвеца у генерала и в самом деле далекоидущие.

Профессор Гольдберг по-прежнему демонстративно дуется на меня, но я для него связующее звено со всей этой публикой, от которой наверняка можно что-то поиметь в будущем. Притом в случае непредвиденного конфликта он наверняка рассчитывает, что я, как соотечественник, всё-таки встану на его сторону.

А вот кому я совершенно без надобности, так это старику Баташёву, для которого каждый шаг в мире живых сулит миллион открытий, и ему в настоящий момент вообще никто не нужен. Он лишь испуганно и изумлённо пялится на всё вокруг и, кажется, не выходит из ступора от увиденных чудес. Глядя на него, невольно поражаешься, насколько всё-таки привычные вещи из двадцать первого века могут шокировать человека середины девятнадцатого.

Ко всему меня немного напрягает то, что профессор Гольдберг теперь находится в теле молодого мускулистого парня-бедуина, а старик Баташёв – в теле невзрачного мужичка лет сорока с довольно пропитым рябым лицом. Для меня Гольдберг всегда был вальяжным и уверенным в себе израильтянином с породистым европейским лицом. Свой выбор для переселения в тело бедуина он объяснил тем, что тот был изначально здоров и физически крепок, семья его больших денег не затребовала, так как парень – один из двенадцати братьев, лишиться которого взамен на довольно приличную сумму в их среде в порядке вещей. Такие уж там нравы, чего я совершенно не понимаю. Но профессор меня заверил, что никаких претензий и бунтов со стороны многочисленных бедуинских родичей не предвидится.

Кроме нас в самолёт садятся ещё двое молчаливых мужчин, подчинённых генерала, которым велено далеко не отходить от возвращённых с того света Гольдберга и Баташёва. И в довесок к нашей весёлой компании – молоденькая девушка-врач, тоже из группы Папкова. По всей видимости, генерал не хочет никаких неожиданностей, поэтому она тащит с собой большой чёрный рюкзак с медицинскими инструментами и препаратами на все случаи жизни. Когда это объяснили профессору Гольдбергу, тот лишь презрительно хмыкнул, но ничего не сказал.

Больше всего, как я и предполагал, его расстраивает присутствие в нашей компании российского генерала и его людей.

– Что же такое получается, – интересуется он у меня на иврите, чтобы окружающие не поняли, – о кладе этого разбойника Баташёва теперь знаем не только мы, но и российские спецслужбы? А сам-то Баташёв понимает, кому всё достанется, если что-то найдут при их участии? А какова будет наша с тобой доля?

– Думаю, он пока вообще ни во что не въезжает, – развожу руками, – да ему сейчас и не до этого. Посмотрите на него.

Для человека из девятнадцатого века увиденные медицинская лаборатория, в которой его «оживляли», автомобили, аэропорт и сейчас самолёт, естественно, кажутся чем-то запредельным. Даже самый первый момент, когда присутствующий при его пробуждении генерал вытащил из кармана сотовый телефон и кому-то позвонил, шокировал Баташёва и привёл в состояние тихого ужаса. Рука его потянулась перекреститься, а губы непроизвольно зашептали:

– Свят, свят, свят!

Гольдберг, быстро освоившись в новом теле, сразу после пробуждения попросил всех удалиться и дать хотя бы несколько часов для адаптации Баташёва в непривычном для него мире. Покосившись на скромно сидящего в уголке Шауля Кимхи в чёрной кипе, безучастно покручивающего кончики пейсов и беспрерывно бормочущего молитвы, генерал направился к выходу, поманив меня за собой. Но Гольдберг жестом попросил меня остаться.

– Кто этот человек с таким неприятным холодным взглядом? – спросил он.

Мне не оставалось ничего иного, как выложить всё начистоту, потому что я уже опасался: если профессор узнает правду от кого-то другого, то вполне может прекратить со мной любые отношения. А мне этого пока не надо, да и никому из моих начальников такое не понравилось бы.

И вот мы, наконец, всей компанией летим в самолёте. Я и профессор сидим вместе, за нами Баташёв с девочкой-врачом, рядом с которой он чувствует себя спокойней, за ними генерал с одним из охранников. Второй охранник – чуть спереди и наискосок изображает задремавшего, однако я подмечаю, как он то и дело поглядывает на нас из-под журнала, которым накрыл лицо.

Настроение довольно кислое, и разговаривать ни с кем не хочется. Я лишь вспоминаю, как мы некрасиво расстались с Шаулем. Переселяя в новое тело душу профессора, он не преминул напомнить мне, что делает это только для того, чтобы навести порядок в мире живых и мёртвых – всех вернуть туда, где они должны находиться. Такой у нас уговор. Заставить же Гольдберга это сделать я обязан сразу и без всяких условий.

Но всё в тот день пошло совсем не так, как рассчитывал Шауль. Выскочивший из соседней комнаты, как чёрт из табакерки, Папков потребовал немедленного возвращения Баташёва следом за Гольдбергом, всех же остальных пока отставить. Жалкий лепет Кимхи он даже слушать не пожелал. Тот, ни слова не говоря, хлопнул дверью и ушёл, а Баташёвым через некоторое время занялся вернувшийся к жизни профессор.

Я хотел было побежать за Шаулем, но мне не дали. Мавр своё дело сделал, может быть свободен. А вот вы, лейтенант Штеглер, как раз – нет.

Некоторое время Шауль Кимхи, правда, дожидался меня в коридоре, потом попробовал самостоятельно дозвониться до майора Дрора, но тот просто отказался разговаривать с ним на эту тему.

Наверное, мне следовало чуть позже позвонить Шаулю и попробовать разъяснить ситуацию, но я не знал, как это сделать и какие аргументы привести. Короче говоря, просто смалодушничал. Да и будет ли он со мной общаться после всего, что произошло? По сути дела, его просто обманули, грубо и нагло, и вряд ли послужит утешением то, что никакого моего интереса в этом нет, а я всего лишь мелкая сошка в генеральских играх.

Кажется, друга в его лице я потерял окончательно. Обидно всё это. По мне, так лучше уж не терять одного старого друга Шауля Кимхи, чем приобретать пару новых из наших или иностранных спецслужб…

– Слушай, Дани, – наклоняется ко мне бедуин-Гольдберг, и я даже вздрагиваю от неожиданности, – объясни, наконец, что происходит? Меня не было на этом свете всего несколько дней, но откуда взялись все эти люди? Нас ведь должно было быть только трое – я, ты и этот средневековый бандит. Твоя, что ли, работа?

– Бот попался в Гусе-Железном. Стал разыскивать клад на месте бывшей усадьбы, а там таких кладоискателей, как он, сразу берут за шкирку.

– И он им всё выложил? Что-то не похоже на него.

– Так уж получилось. Хотя они и без него многое знали.

– И всё равно не понимаю, – Гольдберг отпивает глоток воды из пластикового стаканчика, который ему принесла стюардесса, и откидывается на спинку кресла. – Надо теперь придумать, как их всех облапошить.

– Смеётесь, профессор? Это же спецслужбы! Когда мы прибудем на место и приступим к поискам, нас таким плотным колпаком накроют, что мышь не проскочит.

– Мышь не проскочит, а мы должны. Мы не мыши… Надо переговорить с Баташёвым и перетащить его на нашу сторону, но чтобы эти церберы не видели. Сумеешь?

– Что я ему скажу?

И опять минута молчания. Однако профессор Гольдберг долго в тишине сидеть не может, и мысли его уже бегут дальше:

– Меня один вопрос интересует: кто ещё в курсе этой нашей поездки?

– Да все поголовно! – удивляюсь вопросу. – Разве без участия нашего полицейского начальства мы смогли бы сейчас выехать из страны и сидеть в этом самолёте?

– У меня создаётся впечатление, что для этого российского генерала вообще никто не указ, тем более наше полицейское начальство! – усмехается профессор. – Тебе не кажется, что нас просто используют? Мы же теперь на чужой территории! У здешних спецслужб найдётся тысяча причин оставить нас не у дел, ведь им нужен, как я догадываюсь, лишь Баташёв. Привезут его, накачают всякими сыворотками правды, он им всё и выложит. И он тоже станет отработанным материалом… А мы-то зачем?

– Ну, не знаю… Может, вас, профессор, они собираются использовать ещё для чего-то.

– Этого-то я и опасаюсь. Попасть к ним в рабство я вовсе не хочу.

– Зачем же вы поехали?

– У меня был выбор? Хотя, наверное, мог под каким-нибудь предлогом отказаться. Как-то сразу об этом не подумал. Надеялся, что отыщем с Баташёвым его сокровища, получим свою долю и спокойно вернёмся домой. А теперь уже сомневаюсь. Живым бы из этого переплёта выбраться.

– Что же вы предлагаете?

– Пока не знаю. Лучше, наверное, всё-таки поговорить с Баташёвым с глазу на глаз, растолковать ему ситуацию, если он сам ещё не въехал. Уверен, что он будет на нашей стороне.

– И что потом?

– Попробовать каким-то образом отвязаться от этой публики и действовать уже по ситуации. Хорошо бы куда-то от них скрыться.

– Где вы собираетесь скрываться? В Рязани?

– Почему в Рязани? В Гусе-Железном. Это же, насколько я знаю, место захолустное. Там будет легче. Ты же был там во время командировки?

– Нет. Дальше Рязани меня не пустили. Там, кстати, сегодня и находится наш Бот-Баташов, который уже обследовал усадьбу «Орлиное гнездо»…

– Оставь его, он нам больше не помощник. Сами управимся. Нам бы только в самом деле суметь скрыться. Подумай, как с Баташёвым поговорить, чтобы эти, – он кивает на охранника, прикрывшегося газетой, – не заподозрили…

– Ну хорошо, предположим, скроемся где-нибудь, а что потом? Сколько времени там просидим? А дальше куда подадимся?

– Не знаю. Что-нибудь придумаем…

Разговаривать на эту тему и строить планы наиглупейшего побега от всесильной российской ФСБ не хочется. Просто не представляет наш наивный профессор, что это невозможно. Да ещё в рязанском захолустье, где каждый человек на виду. Бот, которого в недальновидности и в неумении конспирироваться не обвинишь, и тот продержался совсем недолго. А что говорить об израильтянине Гольдберге, который абсолютно не знаком с тамошними реалиями, и обо мне, который с этими реалиями расстался больше двадцати лет назад?

– Чувствую, тебе не особенно хочется зарабатывать себе новые проблемы, – Гольдберг косится на меня и печально вздыхает. – Для чего мы тогда всё это затеяли?

– Это вы затеяли, профессор, а я тут ни при чём. Подопытного кролика никто не спрашивает – его ставят перед фактом…

– Перестань, уже надоели твои причитания о кроликах! Полицейский ты или нет?!

Отворачиваюсь к иллюминатору и стараюсь больше не смотреть в его сторону. Обидно, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. Но ни при каком раскладе в новую авантюру с побегами в России я больше не полезу. Всё, сыт по горло! Более того, довезу этого дремучего средневекового душителя до места и сразу потребую, чтобы меня отправили назад. И помогли доставить к самолёту профессора Гольдберга. Пусть только этого не сделают! В Израиле нас уже встретят, и там с ним свои пускай разбираются. А я раз и навсегда открещусь от всех этих полётов между мирами, и пускай меня ставят хоть улицы патрулировать, хоть карманников за руку хватать – всё одно лучше…

Вот только вряд ли Гольдбергу теперь так легко дадут вернуться домой. Да и мне с ним заодно…

– Вопрос у меня к вам, профессор, – вспоминаю неожиданно, – по одному вашему прошлому делу…

– А почему ты решил, что я тебе стану что-то рассказывать? – удивляется Гольдберг и обидчиво щурится, разглядывая меня. – Чтобы накрутить себе дополнительный срок? Ведь у вас на меня и без того уже целая куча доказанных эпизодов – так это говорят на вашем полицейском языке?

– Эти дела, как вы сами понимаете, после вашей смерти закрыты и сданы в архив. Так что к вам никаких формальных претензий у полиции сегодня нет. Одна деталь осталась невыясненной.

Видно, профессору льстит, что полицейские без его помощи не могут разобраться в каких-то деталях, поэтому он сразу забывает все свои обиды:

– Ну, и что ты хотел узнать?

– Душу наркоторговца Розенталя вы переселили в тело убогого российского бандита, который скрывался в Израиле с украденными у подельников деньгами. Как он попал к вам?

– А, ты про этого наивного дурачка! Насколько знаю, он, прибыв в Израиль, принялся напропалую кутить и в итоге напоролся на карточных катал, которые его не только раздели до нитки, но он им ещё и задолжал столько, сколько в руках никогда не держал. Родственники погибшего Розенталя выкупили его у картёжников и передали мне для переселения души своего предводителя. Он и пикнуть не посмел, а то его в ту же секунду порезали бы на куски и скормили рыбам. Операцию оплатили сполна, но сумму я тебе, ясное дело, не назову… Ответил я на твой вопрос?

– Вполне.

– Теперь у меня к тебе вопрос: кто меня всё-таки убил?

– Вопрос, повторяю, не по адресу. Наверняка дело сейчас передали Алексу. Может, у него что-то прояснилось по этой теме. Вернёмся домой, поинтересуюсь. А у вас есть предположения, кто бы это мог быть?

Гольдберг некоторое время раздумывает, потом неопределённо разводит руками:

– Понятия не имею. Может, у меня и в самом деле нарисовались какие-то неизвестные конкуренты, которые тоже занимаются переселением душ? Только зачем им меня… того?

Некоторое время сижу, прикрыв глаза, и прокручиваю в голове печальную и предельно глупую эпопею неудачника Плотникова-Плоткина, поселившего в своём теле душу наркоторговца Розенталя, но так неудачно засветившегося перед своими же питерскими братками, от которых удрать так и не удалось.

А потом я и сам не заметил, как задремал, и мне на сей раз ничего не снилось. Ни этот свет, ни тот.

Как иногда всё-таки хорошо – провалиться в глубокий сон без сновидений…

Но его через некоторое время прерывает тихий разговор сзади. Это Андрей Родионович Баташёв беседует с девушкой врачом.

– Скажи-ка, милая, почему мы сидим в этих неудобных креслах и чего-то ждём? Мы же должны ехать в Гусь-Железный, как мне пообещали. Кто-то должен за нами прийти?

– Нет, – смеётся девушка, – мы не сидим, а летим.

– Как летим? Мы же, я помню, зашли в какую-то странную повозку, потом она очень быстро поехала. А дальше всё стихло. Остановилась, что ли?.. Как же мы можем лететь?

– Это самолёт.

– Само-лёт… – повторяет по слогам Баташёв. – И что же, эта повозка сама летает?! Она же тяжелей воздуха и на птицу нисколько не похожа! Быть такого не может… Ты, уж, ври-ври да не завирайся!

– Выгляните в окошко, – ещё задорней смеётся девушка, – там облака, над которыми мы пролетаем.

Некоторое время стоит тишина, потом снова раздаётся настороженный голос Баташёва:

– А эта птица нас когда-нибудь из себя выпустит?

– Выпустит, не сомневайтесь! Вот прилетим в Москву…

– Мне в Москву не надо. Мне надо туда, где я жил раньше, – в Гусь-Железный.

– А из Москвы поедем уже к вам.

– Сразу нельзя, что ли? Зачем кругами петлять? Скажи своей птице…

При ином раскладе я с удовольствием повеселился бы с этим необычным человеком из позапрошлого века и смешливой девушкой-врачом, но сегодня мне не до веселья. Эх, поскорей бы всё закончилось…

– Сударь, вы не спите? – кто-то тормошит меня за плечо, и я открываю глаза.

Это Баташёв. Он слегка привстал со своего кресла сзади и навис надо мной:

– У меня к вам просьба. Даже неудобно как-то говорить, но не могу… Вы не знаете, где бы я мог здесь, э-э… опростаться? Не при людях же…

– Вам в туалет надо?

– Куда? – он непонимающе смотрит на меня. – Ну да, наверное, туда…

Поднимаюсь и веду его по проходу. На настороженный взгляд Папкова жестом показываю в конец салона. Сразу же встаёт один из охранников и молчаливо следует за нами.

У дверей самолётного туалета Баташёв манит меня за собой и шепчет:

– Пошли вместе, у меня к тебе разговор. Никакого мне вашего туалета не нужно.

Мы неловко протискиваемся в узкое пространство, не рассчитанное на двоих, и я захлопываю дверку перед самым носом охранника. Третьего, даже если бы мы захотели, сюда не поместить.

– Слушайте, сударь, ответьте на один вопрос: сколько нахлебников на мою душу вместе с вами? – невзрачный мужичок, в чьём теле сегодня душа Баташёва, пристально разглядывает меня, и я даже чувствую его несвежее дыхание. Видно, профессор Гольдберг, разыскивая для него тело, сильно не заморачивался. Это наверняка один из парковых бичей, ночующих на лавках, которого никто никогда не хватится.

– Этот вопрос не ко мне. Меня лишь попросили встретиться с вами и передать слова вашего потомка Дмитрия Баташова, который…

– Оставьте его в покое! Он там, и мне совсем не интересно, что с ним произошло, а мы здесь. С вами этот учёный французишка, который занимается колдовством и переселяет души из преисподней в этот мир, и с ним я тоже немного знаком. Но откуда взялись остальные? Государевы чиновники, полагаю, которым нужны мои припрятанные сокровища?

– Вероятно, да. Но что вы от меня-то хотите? Я их не приглашал, можете мне поверить.

Мужичонка вытирает пот, выступивший на лбу, и злобно шипит, обнажив свои гнилые, давно нечищеные зубы:

– Я вообще никому не верю! И никогда не верил. А вам и этому французишке на свою беду поверил… Куда мы сейчас едем?

– Вам же сказали – в Москву, а оттуда в Рязань…

– Нам нужно избавиться от всех этих людей.

– Вы шутите? Как от них избавишься?

Баташёв пристальным взглядом сверлит меня и вдруг тихо шепчет:

– Я этим сам займусь, а вы мне только помогите. Найдите хотя бы нож…

– Какой ещё нож?!

– Ну, не этим же пользоваться? – в ладони у него оказывается пластиковый одноразовый ножик, который выдавали вместе с обедом. – Придумайте что-нибудь. А мы с вами вдвоём – я повторяю, вдвоём, и никого больше! – доберёмся до моих сокровищ, и я вас не обижу.

– А как же ваш потомок Баташов?

– Димка? А что он сделал для того, чтобы мне помочь? Мне и ваш французишка, по большому счёту, не нужен. Только вы и я.

– Почему же вы меня выбрали? – усмехаюсь невесело.

– А я никого, повторяю, кроме вас и его, тут не знаю. Но с ним – как мне с ним общаться, если он по-русски ни бельмеса не смыслит?.. Так поможете?

Из самолёта в Шереметьево мы выходим по длинному гофрированному рукаву. Стараюсь идти за Баташёвым, который не отпускает от себя девушку-врача, и настороженно поглядываю на него. Это подмечает генерал Папков и незаметно дёргает меня за рукав:

– О чём вы секретничали в туалете? Что он вам говорил?

– Ничего особенного, – мне не хочется делиться с ним планами Баташёва, хотя это, наверное, и неправильно. – Человек напуган всем, что видит вокруг, вот и спрашивает у меня совета.

– Совет? В туалете? Тайком от остальных? – не доверяет генерал. – Странно…

– А вас он просто побаивается, потому что не знает. Со мной же встречался на том свете.

– Ох, не верю я вам. Что-то вы крутите! – но от меня отстаёт, хотя на всякий случай показывает жестом своим охранникам держаться ко мне и к Баташёву поближе.

В сопровождении местного полицейского и аэропортовского служащего нас быстро проводят в сторону от общего потока пассажиров и по каким-то длинным пустым коридорам, минуя таможенный и пограничный контроль, выводят в закрытый дворик. Тут нас ожидает минибус с тонированными стёклами и полицейская машина с работающей мигалкой. Ещё минута, и мы уже несёмся по пустынной дороге из Шереметьева среди тускло светящихся фонарей и каких-то едва различимых в сгущающемся сумраке рекламных щитов.

Неожиданно Баташёв, всё время настороженно наблюдавший за происходящим и не подававший ни звука, громко заявляет:

– Сперва поехали в самый лучший ресторан, раз уж мы сподобились оказаться в первопрестольной. Есть хочу! Надеюсь, господин начальник не будет против?

Мы с профессором Гольдбергом и девушкой-врачом сидим сзади и пристально наблюдаем, как поведёт себя Папков, расположившийся на правах хозяина рядом с водителем. Оба охранника сидят справа и слева от Баташёва.

– Вы, Андрей Родионович, совсем недавно обедали в самолёте, – оборачивается Папков, воспринимая поначалу просьбу Баташёва за шутку, – неужели успели проголодаться?

– Ай-яй-яй, как не стыдно, господин начальник, – неожиданно начинает плаксиво причитать Баташёв, – вы же специально столько сил и времени потратили, чтобы разыскать меня, вытащить с того света и получить в конце концов заветные баташёвские сокровища, а теперь скупитесь на кусок хлеба для их хозяина? И после этого вы решили, что я вам всё выложу, как на духу?

– Приедем на место, – раздражённо откликается генерал, – там получите любой обед, какой захотите. Никто на вас экономить не собирается. Уже через час…

– Не хочу ждать! – Баташёв даже расталкивает охранников по обе стороны от себя. – Хочу сей момент в самый лучший ресторан столицы. Вам напомнить, сколько времени я тут уже не был?.. И чтобы шампанское рекой лилось, икры бочонок, осётр на блюде, и всё такое. Цыгане чтобы пели! Гулять хочу… вот с ней… – он оборачивается и хватает за руку девушку-врача. – Тебя, милая, как зовут?

– Люба, – машинально бормочет девушка.

– С Любой-Любовью гулять хочу! Вы меня слышите, господин начальник?

Некоторое время генерал размышляет, потом машет рукой и командует водителю:

– Вези в ресторан какой-нибудь. Тот, что поближе…

– Не в какой-нибудь, а в самый лучший! – подсказывает Баташёв и удовлетворённо откидывается на спинку сиденья. – И чтобы цыгане…

Всё обошлось, конечно, без цыган и разгульного веселья, которого требовал помещик. Но водки и шампанского он выпил изрядное количество, хотя компанию ему никто не составил. Лишь врач Люба под его нажимом осушила бокал шампанского, испуганно поглядывая при этом на генерала, а тот с мрачным видом поглощал за соседним столиком заказанный антрекот и запивал его минералкой.

Никаких эксцессов за время обеда не случилось, хоть я и ожидал, что Баташёв что-нибудь выкинет напоследок.

До Москвы доезжаем спокойно и располагаемся на ночь в указанной генералом гостинице без названия.

Баташёву выделяют отдельный номер под неусыпным присмотром охранников, а нас с профессором Гольдбергом размещают в двухместном номере в другом конце коридора.

И уже перед тем, как заснуть, Гольдберг сладко зевает, потягивается в своей кровати и лениво спрашивает:

– Слушай, Дани, я обратил внимание, что этот Баташёв стащил нож, которым резал мясо в своей тарелке. Он на кого-то напасть собирается? Зачем ему нож? Неужели у русских испокон веков принято воровать в ресторанах предметы сервировки?

– А чем русские хуже израильтян? – парирую немедленно. – Нож какой был – из металла?

– Конечно. В приличных ресторанах одноразовые приборы не подают…

10

Утром чуть свет в наш номер стучится генерал Папков.

– Как спалось на новом месте? – усмехается он и потирает глаза. – Не замёрзли в наших российских снегах? Медведи на улицах и казаки с шашками не снились?

– Ночь прошла спокойно, – отшучиваюсь, но в душе готов к любым поворотам, – какими судьбами спозаранку, Евгений Николаевич?

– Хотел у вас поинтересоваться, – он проходит в комнату и без спроса усаживается в кресло, – может, вы с профессором пока останетесь в Москве и с нами не поедете? Организуем вам билеты в Большой театр на балет или оперу, экскурсию по живописным местам Подмосковья – всё, что пожелаете. А в рязанской глубинке вам и делать-то особенно нечего. Скучно вам там будет. В Москве интересней.

– А как же Баташёв с его кладом?

– Ну, здесь-то мы и сами как-нибудь справимся. Раскрутить его – рутинная работа. Он нам разыщет даже такие клады, которые сам не прятал… Шучу, конечно.

Если говорить честно, то меня предложение остаться в Москве устраивает на сто процентов. Никаких денег мне больше ни от кого не надо, да, судя по всему, их и не предвидится, если уж государство пытается наложить руку на ещё не найденные сокровища. Другое дело, как к предложению повеселиться отнесётся профессор Гольдберг, которому вряд ли понравится банальная экскурсия по российским достопримечательностям вместо поисков клада.

– Мы вам сильно мешаем своим присутствием? – спрашиваю на всякий случай.

– Вы нам вообще никак помешать не можете. А что вам делать в Гусе-Железном? – похоже, шутки закончились, и генерал нетерпеливо глядит на часы. – Командировку вам отметят, когда захотите, в гостинице живите хоть ещё пару недель, всё будет оплачено. Начальству вашему я отзвонюсь с благодарностями. Объясните своему соседу, что и он в накладе не останется… Кстати, вы не забыли о нашем разговоре по поводу вашего назначения в новый отдел и присвоения следующего офицерского звания? Всё на мази, один звонок…

– Боюсь, что этого-то как раз моему коллеге объяснить я не смогу. Профессор Гольдберг – учёный, который согласился вернуть с того света всю эту весёлую семейку Баташёвых именно из коммерческих соображений. Он заинтересован в поисках клада. Это его работа, за которую он хочет получить достойное денежное вознаграждение.

– Насколько помню, он и сам вернулся с того света наподобие этих разбойничков. Без вашей помощи ничего не произошло бы. Да и с законом у него, как я понимаю, не всё чисто, – Папков краем глаза глядит на лежащего в кровати Гольдберга и интересуется: – Он по-английски понимает? Могу я с ним сам побеседовать?

– Пожалуйста, не буду вам мешать.

Быстро подхватываюсь и несусь мыться, бриться и любоваться на себя в зеркало. И уже устроившись под горячим душем, принимаюсь неторопливо размышлять.

Мне и в самом деле нисколько не интересно, о чём они там договариваются. Единственное, что вдруг подумалось: если ещё пять минут назад я собирался рассказать генералу о ноже, украденном Баташёвым в ресторане, то теперь не стану. Если в моих услугах эти ребята не нуждаются, то и никакой информации от меня они и не получат. Пускай сами разбираются, если Баташёв начнёт бунтовать и кидаться на кого-то с оружием. А я бы с громадным удовольствием побывал в Большом театре вместо районного посёлка в рязанской глуши. В прежней-то своей жизни, когда я работал в российской милиции, о театре даже мечтать не мог. Вернее, мечтать-то мог, а вот попасть…

Выйдя из ванной, вижу, как профессор Гольдберг нервно курит у распахнутого окна, а генерала в номере уже нет.

– Ну, о чём договорились? – интересуюсь вкрадчиво.

– Да пошёл он! – огрызается Гольдберг, не оборачиваясь. – Я ему сказал, что, если мы не поедем разыскивать клад все вместе, то я подниму шум в мировых средствах массовой информации. О тайных поисках чужих сокровищ российской разведкой узнает весь мир.

– И что? Российская разведка от этой страшной новости сильно перепугалась? – усмехаюсь я. – Или у этих сокровищ есть какие-то хозяева?

Профессор докуривает сигарету и выбрасывает её в окно, потом поворачивается и смотрит мне в глаза:

– Знаешь, какое у меня сложилось мнение об этом надутом и вечно недовольном солдафоне?

– Интересно, какое?

– Мне кажется, что все эти поиски, как бы точнее выразиться, полулегальные. И не очень уверен, что российская ФСБ в курсе этих поисков. Под прикрытием спецслужб генерал Папков прокручивает свои шкурные делишки. Посему и широкая огласка ему не нужна. Догадываешься, как он отреагировал на мои угрозы?

– Согласился, чтобы мы поехали с ним в Гусь-Железный?

– Естественно, а куда он денется! И гонорар сполна выплатит, лишь бы шума не было… И ещё, знаешь, что он мне сказал?

– Что?

– У них якобы много возможностей заткнуть мне рот, так что мне лучше не рыпаться. Ведь меня-то убили, оказывается, его люди и по его непосредственному приказу. Он мне только что в этом признался.

– Для чего? – у меня даже челюсть отвисает от удивления.

– А он правильно рассчитал, что на том свете я долго не задержусь и непременно вернусь назад. Тогда со мной легче будет разговаривать. Это же акция устрашения. Чтобы покладистей был и охотнее с ним сотрудничал… Разве официальные структуры так ведут дела?

– И что вы решили?

Гольдберг отходит от окна и молча садится на кровать. Руки его слегка подрагивают:

– У меня такое впечатление создаётся, что свою миссию на земле я уже до конца выполнил. Напрасно я, наверное, ввязался во всю эту историю. А значит, пора туда, откуда я прибыл…

Из Москвы мы выехали уже не в минибусе и без полицейской машины с мигалкой. Генерал Папков решил не затягивать с отъездом, и мы погрузились в два серых «фольксвагена» сразу после завтрака, на котором нам уже не подавали ресторанных разносолов. Несмотря на требования Баташёва, утренней чарки для бодрости и здоровья он не получил. Все ограничились горячим кофе, пить который он наотрез отказался, заявив, что этого омерзительного дьявольского зелья не знает и знать не хочет.

Баташёва и одного из охранников генерал усаживает в первую машину вместе с собой. Нас же с профессором Гольдбергом отправляет во вторую. Врача Любы с нами больше нет. Видно, Папков рассудил, что истосковавшегося почти за двести лет по женщинам Баташёва провоцировать больше не стоит, пускай занимается непосредственно поисками клада. В нас же с профессором никакой опасности он не видит, поэтому и охранника к нам уже не приставляет. Израильтяне для него сейчас как бы довесок, от которого нет ни пользы, ни вреда.

Мы с Гольдбергом сидим на заднем сидении и разглядываем бритый затылок незнакомого шофёра, неотрывно следящего за впереди идущей машиной, отставать от которой ему не велено. Но молча крутить баранку парню, видно, скучно, поэтому он включает приёмник с какой-то музыкой, но и она ему не нравится, поэтому он говорит, не оборачиваясь:

– Николаем меня зовут. Давайте хоть поболтаем о чём-нибудь, а то молчать всю дорогу – так и заснёшь за рулём, не дай бог…

– А долго ехать? – спрашиваю.

– Нет, не долго, – охотно отвечает он, – отсюда до Рязани сто восемьдесят километров. Часа два с половиной ехать. Можно было бы и быстрее, но там на одном дорожном участке ремонт. А потом ещё до Касимова сто шестьдесят пять километров. Там уже дорога похуже. Но к обеду будем на месте.

– Причём здесь Касимов? – я уже слышал раньше название этого районного центра, но не запомнил, далеко ли от него цель нашего путешествия. – Сколько от него до Гуся-Железного?

– Какой Гусь-Железный? – удивляется шофёр. – Евгений Николаевич велел привести вас в Касимов, покатать по живописным окрестностям и подождать, пока он вернётся за вами.

– Что-то ты, брат, путаешь! – настораживаюсь я. – Мы едем в Гусь-Железный вместе с генералом, и это не обсуждается. У тебя есть телефон, чтобы с ним связаться?

Парень замирает, видно, догадываясь, что сморозил что-то не то, и тут же врёт:

– Телефона у меня нет. Но в Рязани обязательно остановимся на заправке. Тогда с ним и обсуждайте, что хотите. А я что – простой водила. Мне сказали везти, вот и везу…

Профессор Гольдберг не понимает нашего диалога и без интереса глядит в окно, может быть, даже не догадываясь о том, что заготовил нам коварный «солдафон», как он назвал генерала. Я же мрачно грызу ногти. Наконец, профессор замечает моё состояние и спрашивает:

– Дани, что-то случилось? Какие-то проблемы?

– Пока нет, но могут возникнуть, – раньше времени устраивать переполох не хочу. Лучше в самом деле дождаться остановки, где и возьму генерала за жабры. Никуда он не денется – вместе поедем с Баташёвым до самого его «Орлиного гнезда». А там хоть трава не расти…

Но Рязань мы проскакиваем без остановки. Прикидываю, что сейчас может происходить в машине с Баташёвым и генералом, но сквозь тонированное заднее стекло впереди идущего автомобиля ничего не видно, и их «фольксваген» идёт ровно, без рывков. Значит, там пока спокойно.

Дорога и в самом деле скоро становится хуже – появляются выбоины и ухабы, поэтому скорость мы сбрасываем, но автомобиль спереди только прибавляет ход и начинает постепенно уходить.

– Слушай, приятель, у меня срочное сообщение для генерала, – хлопаю шофёра по плечу и изображаю крайнюю нервозность, – мы забыли сказать ему одну важную вещь… Ну-ка, быстренько набери его номер!

Рука парня непроизвольно тянется к боковому карману, в котором лежит сотовый телефон, но он вовремя догадывается, что я его развожу. В отместку он слегка приоткрывает полу пиджака, из-под которой выглядывает рукоятка пистолета в наплечной кобуре.

– Вам же было сказано, уважаемый, – недовольно ворчит он, – что приедем в Касимов, там и подождём генерала. А когда он вернётся, все свои дела с ним и обсудите. Неужели непонятно?

Откидываюсь на спинку и принимаюсь размышлять. Вырубить этого парнишку за рулём, конечно, труда не составит, но что делать дальше? Догонять Папкова с Баташёвым? Предположим, догоню. Что им скажу? Может… и в самом деле посидеть в этом провинциальном Касимове? Тут наверняка есть какие-то достопримечательности… Только как к этому отнесётся профессор? То-то и оно…

– Дани, что происходит? – дёргает меня за рукав обеспокоенный Гольдберг. – Не понимаю, почему мы отстали от машины с генералом? Он нас пытается обмануть?

– Пока не знаю, – отмахиваюсь недовольно, – но что-то здесь нечисто.

– Что делать будем?

Ох, этот постоянный вопрос «что делать будем?», встающий в день по десять раз!

– Подождём, – нащупываю свой телефон в кармане, но номера Папкова я не знаю. – Позвонить своим в Израиль всегда успеем. Но скоро, чувствую, понадобится. Только чем они смогут помочь нам оттуда?

– Ну вот, – печально разводит руками профессор, – этого мне меньше всего хотелось. Может, как-то по-хорошему договориться с этими солдафонами? Я же им наверняка понадобился не только для вытягивания с того света Баташёва – значит, они ко мне прислушаются.

– Плохо вы, профессор, солдафонов знаете. Повсюду они одинаковые – хоть здесь, хоть у нас. Выпустить пулю в лоб – пожалуйста, а дальше примутся размышлять…

– Что ты этим хочешь сказать? – на лице у Гольдберга уже откровенный испуг.

Чувствую, что напрасно сейчас стращаю его, ведь ничего плохого пока не произошло.

– Подождём немного, – отворачиваюсь к окну и без интереса разглядываю первые дома показавшегося впереди городка Касимова, тихого, провинциального и даже, несмотря на ветреную осеннюю погоду, утопающего в тёплом, почти патриархальном покое. В первый момент кажется, что мы неожиданно вернулись лет на сто назад, и вот-вот из-за угла выползет телега с запряжённой в неё лошадью, которой управляет какой-нибудь экзотический мужик в фуфайке и шапке-ушанке. Но всё это, конечно, уже не так, потому что на крышах домов – спутниковые тарелки, и мимо нас проскакивают вполне современные машины и автобусы. Да и гуляющая по улицам молодёжь одета ничем не хуже, чем, скажем, в Москве или Тель-Авиве.

И вдруг в кармане нашего водителя звонкой трелью взрывается телефон. Не обращая на нас внимания, он подносит его к уху, и в тишине салона мы отчётливо слышим голос Папкова, который нервно кричит нашему шофёру:

– Вы где сейчас?

– Только въехали в Касимов.

– Остановитесь и ждите нас. Мы к вам сейчас подъедем, – и уже куда-то в сторону: – Чёрт бы вас всех побрал, работничков хреновых…

Чертей я не опасаюсь, потому что нигде – ни на этом свете, ни на том – с ними ещё не встречался, но то, что их поминает бравый генерал, меня несказанно воодушевляет. Видно, не всё развивается по его строгому генеральскому плану, в котором нам суждено просидеть в полной изоляции в этом идиллическом Касимове, а сам Папков тем временем раскрутит Баташёва на поиски клада, о котором мы так ничего и не узнаем в итоге. Скажет, подлец, что поиск завершился неудачей, и всем хорошо – и нашему начальству в Тель-Авиве, и его собственному в Москве. Меня спокойно отправят домой, а Гольдберг останется в ловушке – его-то фактически нет среди живых, и с ним можно делать всё, что угодно…

Но что могло произойти такого, что нарушило наполеоновские планы генерала?

Пока раздумываю о причинах происходящего, в конце улицы показывается знакомый серый «фольксваген» и, резво подкатив к нам, останавливается. Первым из него выскакивает Папков и, не глядя в нашу сторону, распахивает заднюю дверь своего автомобиля.

– Вот ваши друзья, – громко, чтобы мы слышали, сообщает он сидящему в салоне Баташёву, – никто их от вас не прячет!

– Подай руку, хочу выйти, чтобы самому на них посмотреть, – раздаётся скрипучий голос помещика, – а то в этой вашей тесной повозке все косточки затекли. Да и ты, генерал, собеседник не самый приятный…

Нехотя Папков протягивает руку, и Андрей Родионович, покряхтывая, выбирается наружу. Некоторое время старик осматривается по сторонам, потом недовольно бурчит:

– Где мы сейчас?

– В Касимове. Это городок такой в Рязанской области.

– Что, я Касимова не знаю? Не он это, врёшь ты всё! – Баташёв ещё раз оглядывается по сторонам и подходит к нашей машине. – Как, судари, себя чувствуете?

Пожимаю плечами и недоумённо гляжу на него.

– Умеешь управлять такой повозкой? – Баташёв хитро косится на меня и подмигивает.

– Конечно, – отвечаю, ещё не чувствуя подвоха.

И тут происходит неожиданное. Резким движением Баташёв выдергивает из-за руля нашего водителя и отшвыривает его в сторону. В руках у него металлический нож, украденный в ресторане, и он грозит им бросившемуся к нам генералу:

– Только подойди ещё на шаг – порешу! – и уже мне: – Быстро трогай повозку, и поехали!

– Куда? – развожу руками непонимающе.

– Я скажу, куда. Уж касимовские места я хорошо знаю, – Баташёв, не выпуская ножа из руки, быстро садится на переднее сиденье машины и хлопает ладонью по рулю. – Ну, я жду, быстро садись!

Выброшенный на асфальт водитель уже целится в него из пистолета, но Папков истошно кричит:

– Не надо, отставить! Пускай едут… Далеко не уйдут!

– Ну что ты ждёшь, аспид? – рычит Баташёв и грузным медведем шевелится на своём месте. – Жить надоело?

Включаю зажигание и, поглядывая на замерших на дороге генерала и водителя, трогаю.

– Жми на полную железку! – командует Баташёв. – И другу своему скажи, что всё в порядке, а то он трясётся от страха, как заячий хвост…

Мы выезжаем из Касимова и несёмся по каким-то дорогам, которые указывает Баташёв. Выходит, не забыл он эту местность, хоть с конца восемнадцатого века она и изменилась до неузнаваемости. Погони за нами пока нет, но я не сомневаюсь, что в самом скором времени появится.

– Ты, паря, не грусти, – весело воркует Баташёв и в глазах у него безумный блеск, от которого становится по-настоящему страшно, – мы от этих царёвых чиновников уйдём. И раньше я уходил, и сегодня уйду!.. Знаю я тут потаённые местечки, где отсидимся. А потом наведаемся в Гусь-Железный и все припрятанные камушки и золотишко добудем из-под земли. Вернемся в Москву, а там я найду людишек, с которыми можно договориться. Деньги все любят, так уж испокон веков повелось… Что молчишь?

– Что я вам скажу, Андрей Родионович? – вздыхаю и поглядываю назад, где непременно скоро покажутся преследующие нас машины. – Плохо это всё, не отстанут от нас эти люди, и никакие деньги не помогут…

– Вот ты думаешь, что я – какой-то замшелый пень, который ничего не понимает и понять не может, потому что жил чёрт-те знает когда? Ведь думаешь, да? Небось, даже уверен, что если вы понаделали этих самодвижущихся повозок и железных птиц, на которых летать можно, так уже и своих дедов переплюнули? Ничего подобного! Неужели ваши нынешние чиновники взяток не берут и более добродетельны, чем те, что были в наше время? Человек-то не меняется, это во все времена прекрасно знали… Потому не надо на меня высокомерно поглядывать, я же всё вижу. Ваш генерал со своими стражниками, твой лекарь-французишка… – Баташёв косится на притихшего Гольдберга и снова вонзает в меня свой безумный взгляд. – Говорю тебе, паря, держись за меня – не пропадём…

– А ваш потомок, которого вы на разведку сюда послали? – как ни странно, но мне интересно его слушать, потому что не такой уж он профан, как оказалось, этот средневековый разбойник и душегуб.

– Ты про Димку, что ли? Да какой он мне наследник?! Мой внук и мой правнук – эти и в самом деле мне наследники, а тех, кто появился после них, я и знать не хочу… Какая мне польза от него? Я послал его узнать, что да как, так ведь он не только ничего не выяснил, а ещё подмоги запросил и шуму наделал! Пустой человечишка, как и все вокруг. Вьются, как осы, вокруг мёда. Даже твой французишка из таких – палец о палец не ударил бы, если бы деньгами не пахло… А ты, вижу, не такой. Потому тебя и позвал. Держись за меня, повторяю, не пропадёшь…

Вслед за леском, который мы проскакиваем на одном дыхании, вдруг открывается широкая река, через которую перекинут мост.

– Вот там за мостом, – радостно бормочет Баташёв, – пара моих заповедных мест, где можно затаиться на время. Переждём, а потом дальше в Москву отправимся…

Но когда мы подъезжаем ближе к мосту, я вижу, что середину его перегораживает пара полицейских машин, а на асфальте уже расстелена лента с колючками.

– Всё, приехали! – выдыхаю и краем глаза смотрю на Баташёва, который тоже разглядывает машины и даже скрипит зубами от злости:

– Разворачивай телегу, едем назад!

В зеркале заднего вида уже просматривается, как по просёлку из леска выворачивают на главную дорогу ещё две полицейские машины.

– И сзади… Оглянись! – пытаюсь нащупать ногой педаль тормоза, но только ещё сильней давлю на газ.

– Гони вперёд! – хрипло вопит Баташёв. – Эх, была не была, дальше пекла нас не сошлют!..

Скрип ломающегося железа, какая-то красная кровавая пелена, накатывающаяся на лицо вместе с треснувшим ветровым стеклом, шип и визг ободов по асфальту, истошные крики на русском и иврите…

А потом тишина и беспамятство.

…Я иду по незнакомому полю среди сочной высокой травы. Нет ни привычных ромашек, ни одуванчиков. Вокруг меня тишина. Или даже не тишина, а какой-то едва различимый то ли свист, то ли гул, словно где-то недалеко от этого места город со своими неясными и неумолчными шумами.

Неужели я опять в этом месте, где был уже не раз, и попадать куда больше не хотел? И всё же попал…

Для чего я здесь? Кто меня сюда отправил? Кого я должен снова найти?

Хочу оглянуться и посмотреть по сторонам, но что-то мне мешает поднять голову, словно неимоверный груз давит на плечи. И ещё в горле всё пересохло…

Я иду и не могу остановиться, потому что знаю, что необходимо куда-то попасть, а куда – так и не вспомню. Мне хочется вслух проговорить чьи-то имена – живущих или умерших, – но и этого не могу, потому что сам не знаю, где мне разыскивать тех и других. На каком свете. Миры перемешались в бесформенное и гулкое месиво звуков и красок…

Снится это или я вижу наяву?

Пытаюсь закрыть руками глаза, но не получается. Лишь у виска, до которого удаётся с трудом дотянуться пальцами, бьётся тонкая горячая жилка, и её так не хочется отпускать…

И вот я уже птицей парю среди этих перемешавшихся миров, пытаясь нащупать точку опоры или хотя бы рукой-крылом зацепиться за лёгкий воздушный поток, который сейчас, наверное, прочнее самых прочных бетонных опор… Мне ни капельки не страшно, но я не могу всё время существовать между мирами, где всё так зыбко и неопределённо! И никого нет…

Уж лучше свет или мрак, только не это разноцветное мельтешение красок и звуков. Я задыхаюсь, глаза мои слепнут, но не хочу умирать. И не хочу жить…

Вдруг словно какой-то громадный стеклянный шар с оглушающим треском рассыпается вокруг меня, и сверкающие звонкие осколки мелькают повсюду, чтобы ещё через секунду раствориться в лёгком налетевшем ветерке. Как мне его сейчас не хватает!

Мне удаётся закрыть глаза руками, и сразу мельтешение вокруг стихает. Стихают и звуки, лишь чей-то далёкий и очень знакомый голос зовёт меня по имени. Я бы откликнулся, если бы смог…

Теперь вокруг меня пустыня. Вернее, высохшая земля, на которой когда-то благоухали растения, но от всей этой роскоши сегодня остались только колючки и ломкие хрустящие скелетики веток.

Какая-то тихая, едва слышная и знакомая звенящая музыка. А может, вовсе не музыка, а певучий шум ветра. Или даже не шум, а только его ожидание…

На вершине холма, к которому я иду, одинокий человек. Хочу позвать его, но непослушные губы только выдавливают почти беззвучные хрипы. А этот человек задрал голову вверх, где в бездонно синем небе гуляют целые хороводы звёзд, и ничего вокруг себя не замечает. Наблюдать за этими хороводами, как мне начинает казаться, самое важное и необходимое занятие в жизни… или в смерти?

Чудак какой… Я тоже хочу взобраться к нему на этот холм, но у меня пока не получается. Что-то, наверное, навсегда мной утеряно или… так и не приобретено. Поэтому пока не могу.

Но я наберусь сил и снова буду раз за разом пробовать подняться, чтобы так же, как и он, оказаться на вершине холма и смотреть, смотреть, смотреть… И больше мне ничего никогда не понадобится…

– Дани, очнись! – доносится до меня очень знакомый голос, обладателя которого я вспомнить никак не могу. – Ты жив и будешь жить. Всё закончилось, и теперь ты уже никогда не…

Но я не хочу слушать, потому что я всё ещё там – на вершине холма, и мир вращается бесконечным звёздным хороводом в моих закрытых глазах…

Я и есть, наверное, тот самый чудак на холме.

Краткие биографии исторических личностей, чьи имена упоминаются в романе

Пётр Аркадьевич Столыпин (2 [14] апреля 1862 – 5 [18] сентября 1911) – государственный деятель Российской империи. В разные годы занимал посты уездного предводителя дворянства в Ковно, Гродненского и Саратовского губернатора, министра внутренних дел, премьер-министра. В российской истории начала XX века известен в первую очередь как реформатор и государственный деятель, сыгравший значительную роль в подавлении революции 1905-1907 годов. В апреле 1906 года император Николай II предложил Столыпину пост министра внутренних дел. Вскоре после этого правительство было распущено вместе с Государственной думой I созыва, а Столыпин был назначен премьер-министром.

На новой должности, которую он занимал вплоть до своей гибели, Столыпин провёл целый ряд законопроектов, вошедших в историю как столыпинская аграрная реформа. Её главным содержанием было введение частной крестьянской земельной собственности. Принятый правительством закон о военно-полевых судах ужесточал наказание за совершение тяжких преступлений. Впоследствии Столыпина резко критиковали за жёсткость проводимых мер. Среди других мероприятий Петра Аркадьевича на посту премьер-министра особое значение имеют введение земства в западных губерниях, ограничение автономии Великого княжества Финляндского, изменение избирательного законодательства и роспуск II Думы, положившие конец революции 1905-1907 годов.

Во время выступлений перед депутатами Государственной думы проявились ораторские способности Столыпина. Из личных черт характера современники особенно выделяли его бесстрашие. На Столыпина было совершено одиннадцать покушений. Во время последнего, исполненного в Киеве Дмитрием Богровым, Столыпин получил смертельное ранение, от которого через несколько дней умер.

Джон Леннон. Имя, полученное при рождении Джон Унстон Леннон, впоследствии изменено на Джон Уинстон Оно Леннон (англ. John Winston Ono Lennon). Годы жизни: 9 октября 1940 года – 8 декабря 1980 года. Британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель. Один из основателей и участник группы The Beatles («Битлз»), один из самых популярных музыкантов XX века. После распада The Beatles начал сольную карьеру, но в 1980 году был убит фанатом.

Кроме музыкальной деятельности, Леннон был известен и как политический активист. Свои взгляды он высказывал как в песнях, так и в публичных выступлениях. Леннон проповедовал идеи равенства и братства, мира и свободы. Это сделало его кумиром хиппи и одним из самых значительных общественных деятелей 1960-х – 1970-х годов.

В 2002 году медиакорпорация Би-би-си провела опрос для определения ста величайших британцев всех времён. Джон Леннон удостоился восьмого места в этом престижном списке. Также Леннон занял сразу две строчки в списке 50 величайших исполнителей всех времён по версии журнала Rolling Stone: 1-ю – в составе The Beatles и личную – 38-ю. Британский журнал Classic Rock включил Леннона в список величайших гитаристов всех времён.

Джордж Харрисон (англ. George Harrison; годы жизни: 25 февраля 1943 – 29 ноября 2001). Британский рок-музыкант, певец, композитор, писатель, продюсер, получивший наибольшую известность как соло-гитарист The Beatles. Харрисон занимает 21-е место в списке 100 величайших гитаристов всех времён по версии журнала Rolling Stone («Роллинг Стоун»).

Хотя авторами большинства песен The Beatles являлись Джон Леннон и Пол Маккартни, Харрисон также написал и исполнил ряд песен, вошедших в каждый из альбомов группы. В 1971 году Джордж стал первой рок-звездой, организовавшей крупный благотворительный концерт – «Концерт для Бангладеш». Он также получил известность как кинопродюсер. В 1965 году вместе с другими битлами был награждён Орденом Британской империи. Другой наградой Харрисона с The Beatles был «Оскар», который музыканты получили в 1970 году за «Лучшую звуковую дорожку» к фильму «Пусть будет так». В 1990 году в честь Харрисона была названа малая планета 4149, открытая 9 марта 1984 года. В 2002 году был посмертно награждён премией Британской академии кино и телевизионных искусств BAFTA за выдающийся вклад в развитие киноискусства. 15 марта 2004 года Харрисона приняли в Зал славы рок-н-ролла как сольного артиста. 1 августа 2006 года его включили в аллею славы Мэдисон-Сквер-Гарден (за «Концерт для Бангладеш»). Как участник The Beatles и The Traveling Wilburys, а также за свою сольную карьеру Джордж Харрисон в общей сложности получил 13 премий «Грэмми».

Умер Харрисон 29 ноября 2001 года в Лос-Анджелесе от рака лёгких и рака мозга.

Луи Армстронг (англ. Louis Daniel «Satchmo» Armstrong; годы жизни: 4 августа 1901 – 6 июля 1971). Американский джазовый трубач, вокалист и руководитель ансамбля. Оказал (наряду с Дюком Эллингтоном, Чарли Паркером, Майлсом Дейвисом и Джоном Колтрейном) наибольшее влияние на развитие джаза и сделал многое для его популяризации во всем мире.

Армстронг рано начал петь в небольшом уличном вокальном ансамбле, играл на барабанах и за несколько лет натренировал свой слух. Первое музыкальное образование получил в исправительном лагере-интернате для цветных подростков в 1913 г. Освободившись, начал ходить по клубам и играть на одалживаемых инструментах в местных оркестрах. Его взял под своё покровительство Кинг Оливер, считавшийся тогда лучшим корнетистом города. Сам Луи Армстронг считал его своим настоящим учителем. В 1922 г. Оливеру понадобился второй корнетист, и он пригласил Армстронга в Чикаго играть в ресторане «Линкольн Гарденс» в своем оркестре Creole Jazz Band. В составе «Креольского джаз-бэнда» Оливера в Чикаго Армстронг сделал свои первые записи.

В 1924 г. легендарный джазист женился на пианистке Лил Хардин, и по настоянию жены начал самостоятельную карьеру. К этому времени окончательно сформировался собственный стиль Луи Армстронга – яркий, импровизационный и изобретательный.

В 1925 г. музыкант вернулся в Чикаго и там много и успешно работал. Именно в этот период сделал исторические записи со своим лучшим студийным составом Hot Five. В этот же период Армстронг отказался от корнета, полностью перейдя на трубу, полюбившуюся ему из-за более яркого звучания. В 1929 г. Луи Армстронг окончательно перебрался в Нью-Йорк. Наступила эра биг-бэндов, и он сконцентрировался на танцевальной, популярной тогда свит-музыке (sweet music). Армстронг принёс в этот музыкальный стиль свою яркую индивидуальную манеру, свойственную хот-джазу, и быстро стал звездой национального масштаба.

В 1930-е годы Луи Армстронг много гастролировал, выступал со знаменитыми биг-бэндами, участвовал в киносъемках в Голливуде. В 1933 г. вновь стал руководить джаз-бэндом. Затем начались проблемы со здоровьем: он перенёс несколько операций, связанных с лечением травмы верхней губы, а также операцию на голосовых связках.

В 1947 г. Джо Глейзер, его менеджер, собрал для Армстронга ансамбль All Stars («Все звезды»). Первоначально это действительно был оркестр всех звезд – в него тогда входили кроме Луи Армстронга другие знаменитые мастера джаза. Впоследствии музыканты часто менялись и, благодаря своему участию в группе, многие малоизвестные до тех пор джазмены приобретали большую популярность. All Stars ориентировались на исполнение в стиле «диксиленд», а также джазовые обработки популярных песен, причем последние преобладали в репертуаре ансамбля. К середине 1950-х годов Луи Армстронг был одним из самых знаменитых в мире музыкантов и шоуменов, снялся более чем в пятидесяти фильмах. Госдепартамент США присвоил ему неофициальный титул «Посол джаза» и неоднократно спонсировал его мировые турне.

В дальнейшем популярность артиста продолжала возрастать благодаря его неутомимой и разносторонней творческой деятельности. При его содействии был организован ряд филармонических джазовых концертов. Классической стала сделанная им и Эллой Фицджеральд в 1950-е годы запись оперы Гершвина «Порги и Бесс».

В 1959 г. Армстронг перенёс инфаркт, и с этого момента здоровье уже не позволяло ему выступать в полной мере, однако он не прекращал концертную деятельность.

В 1960-е годы Армстронг работал чаще в качестве вокалиста, записывая как новые версии традиционных композиций в стиле госпел, так и новые песни. В конце десятилетия здоровье артиста резко ухудшилось, но он продолжал работать. 21 января 1971 г. он в последний раз играл и пел в телешоу The David Frost Show («Дэвид Фрост Шоу») со своим старым партнером по сцене Бингом Кросби. В марте Армстронг и его All Stars ещё две недели выступали в «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Но очередной сердечный приступ заставил его лечь в больницу, где он пробыл два месяца. 5 июля 1971 г. Армстронг попросил собрать оркестр для репетиции. 6 июля он скончался: сердечная недостаточность привела к отказу почек.

Он был одним из творцов американского искусства. Человек яркой индивидуальности, Армстронг завоевал всемирную известность. Его блестящий талант и благородство обогатили нашу духовную жизнь, сделали её более насыщенной.

Братья Баташёвы

Основателем династии считается тульский Оружейной слободы купец и промышленник Иван Тимофеевич Баташёв (умер в 1734 г.) – устроитель заводов в Туле, Липецке и Олонце. В Туле неподалёку от завода находилась усадьба Баташёвых (не сохранилась до наших дней). Недалеко от усадьбы на берегах реки Тулицы был разбит сад из двух частей, остатки которого в настоящее время известны как Баташёвский сад.

Дело в Туле продолжили его сыновья Александр (умер в 1740 г.) и Родион (умер в 1754 г.) – тульские железных заводов промышленники, а затем и внук, Андрей (Родионович).

Семья известна своими заводами в Выксе, Сынтуле и Гусе-Железном, Унженском (в селе Ермолово) и другими. Братья Баташёвы: Андрей (1724 – 19 декабря 1799) и Иван (15 августа 1732 – 28 января 1821) Родионовичи – крупнейшие сталепромышленники, основатели и владельцы полутора десятков заводов. Славились своим чугуном, являлись поставщиками оружия Адмиралтейств-коллегии.

С именем братьев Баташёвых (больше с Андреем Родионовичем, его суровом нравом) связано множество легенд как в Выксе, так и в Гусе-Железном, например, легенда о подземном ходе, фальшивомонетничестве.

Андрей Родионович был старообрядцем. Мельников-Печерский в своём романе «В лесах» описал братьев Баташёвых. Герои романа графа Салиаса «Владимирские мономахи» тоже списаны с братьев.

В Выксе Баташёвы построили, кроме завода, большую известную усадьбу, Рождественскую церковь и плотину. В Гусе-Железном поражала своей роскошью усадьба с парком и оранжереей, не сохранившейся до наших дней, и Троицкая церковь в готическом стиле.

Усадебный дом Баташёва на Яузской улице в Москве – яркий памятник столичного зодчества эпохи классицизма, с 1878 г. в нем открыта яузская больница, ныне там располагается московская городская больница № 23. В 1812 году именно этот дом был выбран Жокеном Мюратом для своей штаб-квартиры, но пробыл он там всего один день, после чего переехал по другому адресу. После ухода французов из Москвы дом-дворец на Швивой горке был отделан заново с соответствующей роскошью – затрачено более 300 тыс. рублей. На время коронации Николая I дворец был нанят за 65 тыс. рублей для герцога Девонширского, английского посла.

18 января 1783 года Екатерина II подписала Указ о восстановлении братьев Андрея и Ивана Баташёвых во дворянстве. В 2001 году в Выксе им был установлен памятник.

Сноски

1

Фалафель – блюдо, представляющее собой жаренные во фритюре шарики из измельчённого нута, иногда с добавлением фасоли, приправленные пряностями. Подаётся с питой – лепёшкой из пшеничной муки. Самый популярный израильский фастфуд.

2

Ульпан (студия) – учебное учреждение или школа для изучения иврита. Под этим термином понимают как профессиональные, так и любительские курсы или кружок по изучению языка иврит.

Content

Лев Юрьевич Альтмарк
Чудак на холме

Часть 1. Спускаясь с холма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 2. Поднимаясь на холм

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Краткие биографии исторических личностей, чьи имена упоминаются в романе

Сноски