Лев Альтмарк

Стражи времени

Милое дитя, со временем

Ты увидишь линию,

Прочерченную между хорошим и плохим,

И увидишь слепца, стреляющего в мир.

А пули летят, собирая жатву…

Sweet child, in time

You’ll see the line

The line that’s drawn between the good and the bad

See the blind man shooting at the world

Bullets flying taking toll…

Deep Purple – Child in Time (In Rock, 1970)

СЫНУ ИЛЬЕ

© Альтмарк Л., текст, 2019

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2019

© ИП Суховейко Д. А., издание, 2019

Часть 1

Отец

1

Ах, как быстро бежит время! Не успеешь оглянуться, а самое хорошее, доброе и счастливое, что было в жизни и чем не удалось в полной мере насладиться, уже позади…

Настоящее? Да когда же кто-то из нас был доволен своим настоящим?! Всегда отыщется какая-то застарелая болячка, которая не даёт покоя. Непременно возникнет и какой-нибудь отвратительный человечишка, мешающий своим присутствием твоему существованию. Про деньги, которых хронически не хватает, чёрт бы их побрал, даже говорить не хочется…

О будущем вообще промолчу, ведь размышления о нём чаще всего просто портят настроение. Особенно когда перешагнул определённую возрастную черту – для каждого она своя. И вот тогда-то всё, что пройдено и закрепилось в памяти яркими пятнами, как бы напрочь отсекается, и остаёшься один на один с неясными перспективами, уже не такими радостными, какими они казались ещё вчера. Почти физически ощущаешь, как время, словно величественный и неподвластный никому водопад, рушится гигантскими потоками куда-то вниз. А вслед текущей воде смотреть не хочется. Страшно стоять на краю водопада, у самой бездны, и аналогии возникают при этом всегда какие-то неприятные. Шаг вперёд – и…

Одно остаётся – ностальгически вспоминать о милом прошлом, как бы ни пытался о нём ещё вчера забыть (ведь не всё в нём было на самом деле милым и приятным!), печально покачивать лысеющей маковкой и в расстройстве пускать прозрачную старческую соплю…

А что ещё делать бывшему менту, у которого раньше ни дня не проходило без приключений? И хоть большим количеством погонь и перестрелок похвастаться не могу, но… всего было понемножку. На телесериал средней паршивости хватит.

Однако совсем не об этом вспоминается время от времени, а, большей частью, о добром и хорошем. Чаще всего – о личном хорошем.

Дети? Дети – они всегда быстро взрослеют! Оглянуться не успеешь, а твой розовый ангелочек, которого ты грудничком укачивал на руках перед тем, как отправить на ночь в кроватку, и получал, как высшую заслуженную награду, тёплую, растекающуюся струйку на майке, уже подрос. Беспомощный карапуз превратился в милого мальчугана, упорно складывающего из кубиков свои первые замки. Затем – детский сад и школа, пролетающие мгновенно. Да оно и немудрено: где российскому менту, а потом полицейскому – бедняге, находящемуся в вечной запарке, – находить время, чтобы следить за взрослением сына? Игровые приставки, компьютеры… Наблюдаешь за всем этим со стороны и уже без удивления начинаешь понимать, что сын весьма скоро превратился в юношу со своим непростым характером и интересами, разбираться с которыми тебе предстоит, будто ты встретил совершенно незнакомого человека. Это не твоё второе «я», как ты загадывал, это вполне сложившийся мужчина, похожий на тебя лишь внешне, – в чём-то жёсткий и непримиримый, поглядывающий на отца всё чаще свысока, а в чём-то – по-прежнему тот самый милый, нежный, любимый мальчуган, при взгляде на которого ты умилялся и представлял, что горы перевернёшь, лишь бы ему было хорошо и комфортно рядом с тобой… А что в итоге? Горы так и остались неперевёрнутыми, а перед сынишкой непременно встанут уже свои вершины, покорить которые ему придётся уже без твоей помощи. Не по силам тебе это будет…

Беспокойна и непредсказуема жизнь сперва российского, а потом израильского мента… Впрочем, у кого она лёгкая и комфортная? Гоняешься за преступниками, подставляешь время от времени лоб под пули, и они иногда, в отличие от бутафорских, киношных, попадают не только в злодеев, но и в тебя. Хотя последнее, то есть подставлять лоб, наверное, самое простое. Сложнее – не подставлять, вернее, не доводить дело до перестрелок, о чём в тех же крутых сериалах снимать не любят. Не интересно это, знаете ли, и не зрелищно… А самое тяжёлое – это ежедневное, высасывающее мозг ожидание нового преступления, которое никто без тебя раскрыть не сумеет. Или этот другой традиционно откажется, потому что все вокруг привыкли: такими вещами занимаешься ты и никто больше. Гений, блин, местного сыска…

В этом бесконечном ожидании проходит жизнь, а к концу её вдруг открываешь банальную истину: преступников меньше не стало, и никаких вершин ты не покорил. Когда же рано или поздно отгремят финальные фанфары, и тебя проводят на заслуженный отдых, то всё, что тебе останется, это подрагивающие руки, рубцы от старых ран и какое-то непонятное сожаление о прожитых годах, в которых, по большому счёту, ничего радостного и интересного для тебя не было. Даже сын, твоё зёрнышко и самая твоя большая любовь на свете, – и тот уже взрослый и практически чужой для тебя человек. Проворонил ты его со своей дурацкой службой. Прожил жизнь запрограммированной кукушкой, которая снесла яйцо, подбросила в чьё-то гнездо и вернулась к своей привычной кукушечьей жизни… У сына свой мир, в который тебе хода нет. Да и раньше не было. Он тебя по-прежнему любит и заботится о тебе, слушает твои слова и отвечает на вопросы, но сердце его уже не с тобой…

Что остаётся тогда? Сидеть со стариками на лавочке, вспоминать, как раньше хорошо жилось? Всё в руках спорилось, и любые проблемы решались без усилий? И что люди были прежде лучше, чем сегодня? Не хочется, ох, как не хочется такого прозябания, потому что мозги ещё худо-бедно работают, кое-какие силёнки в плечах остались, вот только… головные боли, опостылевшие старые раны и усталость. Ежедневная и изматывающая, которую никаким отдыхом не победишь. Было б настоящее дело, которое не терпит отлагательств, когда нужно куда-то спешить и за кем-то гнаться, выкручиваться из неприятных ситуаций и переигрывать умного и коварного врага, тогда не оставалось бы времени задумываться о болячках. Да они бы и сами от тебя отстали. Просто не угнались бы за тобой. Хотя бы на короткое время…

Да, о сыне. Пока он был юным и совсем беспомощным, я, как ни странно, нисколько не обращал на него внимания. С самого его рождения жена уяснила, что рассчитывать на посильное участие с моей стороны в воспитании ребёнка вряд ли получится. Мент – что с него взять? И я иногда не вспоминал о нём неделями, не знал даже, дома ли он и что у него за душой. Стыдно признаваться самому себе, но так оно и было… А вот сейчас, когда жизнь резко поменялась, вдруг нахлынула на меня запоздалая отцовская любовь. Аж невольную мужскую слезу вышибает… Нет ничего печальней и смешней, наверное, чем сентиментальный мент.

Впрочем, что-то я не по делу разговорился. Не о том бы сейчас толковать, а старческое нытьё лучше оставить в стороне. Или собрать волю в кулак и вообще постараться не ныть. Особенно на людях.

– Илья, – интересуюсь время от времени у сына, – как дела? Хоть бы изредка делился со стариком своими проблемами. Понимаю, что с замшелым пнём молодому баобабу разговаривать не о чем, и тем не менее…

– Всё нормально, папа! – каждый раз отвечает он и смеётся. – Занимаюсь своими делами. Тебе это вряд ли интересно будет.

Его слова можно истолковать как «не твоего ума дело, папа». Поначалу я очень обижался на такие ответы, потом понял, что, окажись я на его месте, выдавал бы, наверное, то же самое. По молодости мы всегда жестоки к старшим и даже не замечаем, как некоторые наши фразы их обижают. Но если ты сам – старший, то стараешься держать марку и изо всех сил пытаешься скрыть обиды, хотя очень остро реагируешь на раны, невольно наносимые близкими людьми. А они этого не чувствуют. Просто им недосуг тратить на нас время, другие у них интересы и другие скорости…

И ведь это повторяется из поколения в поколение. Вряд ли я был лучше или отзывчивей сына, когда пребывал в его нынешнем возрасте. Да и его наверняка ожидает то же самое, когда у него появятся свои дети.

Сижу сейчас у компьютера и раздумываю, какими бы ещё буковками пощёлкать, чтобы из них сложилось что-то более или менее внятное, описывающее моё нынешнее состояние. Выплесну на страничку свои переживания – может, легче станет коротать остаток жизни…

Тем более что бывший мент, вернее, бывший полицейский, не может по определению сидеть без дела. Вот я и сижу у компьютера, словно восторженный юноша, сочиняющий любовные стишки воображаемой подружке и свято уверовавший, что это нетленные шедевры, за которые его кто-нибудь погладит по головке или хотя бы пожмёт руку…

– Пап, закрой за мной дверь! – доносится голос сына.

– Куда ты на ночь глядя?

Задавать подобный вопрос двадцатипятилетнему парню, наверное, не совсем уместно, но он, проводя ночи напролёт за ноутбуком и сочиняя какие-то неизвестные мне мудрёные программы, редко в такое время уходит из дома. Днём у него университет, после – компьютер. Даже на девушек ни минутки не остаётся. Эх, я в его годы… Впрочем, тогда у нас не было компьютеров. Выживали как-то без них…

– У меня встреча с одним человеком, – отвечает Илья и застёгивает куртку на молнию. – Скоро вернусь.

На плече у него сумка с любимым ноутбуком, в котором он хранит свои секреты. Его сын даже в университет почти не носит, обходится простеньким планшетом.

– А ноутбук зачем с собой берёшь? – недоумеваю я.

Но он только машет рукой и говорит напоследок:

– Я сам дверь закрою, ложись спать, не жди меня…

Наверное, мне и в самом деле не следует так плотно опекать его. Упущены счастливые мгновенья. Взрослый парень, а я всё никак не привыкну, что он уже не тот малыш, с которого я пылинки поначалу сдувал… Правда, потом очень быстро это занятие оставил.

Ещё полчаса бьюсь над непослушными строчками, а потом выключаю компьютер и отправляюсь спать. Всё равно ничего умного в голову больше не придёт. Уже проверено.

Может, книжку на сон грядущий почитать? Впрочем, бессонницей мы не страдаем, отсыпаемся за годы ночных бдений на милицейско-полицейской службе. Но подъём у меня всегда ровно в шесть. Так уж мой организм устроен, и переделать его невозможно. Утро вечера мудренее – на собственной шкуре проверено. Только становимся ли мы от таких оптимистичных прогнозов и в самом деле по утрам мудрее?

Каждый раз просыпаюсь от пения птиц. Многие в Израиле позавидуют такому сладкому пробуждению, потому что не во всех наших новостройках деревья обступают жилые многоэтажки, и ветки с ночующими на них птичками заглядывают в твои окна. Мне жутко повезло с квартирой. Хоть в чём-то, да повезло.

С рассветом думается лучше. Вот и приходит мне в голову первое утреннее, хоть и банальное, но всё-таки откровение: сетовать на судьбу глупо. Всякое бывало у меня – и взлёты, и падения. Первые случались реже, зато вторые продолжались дольше. Тем не менее, я неисправимый оптимист. Поэтому, наверное, ещё тяну лямку, несмотря на мою бурную и беспокойную прежнюю жизнь.

В квартире тихо. Жена бесшумно собралась на работу и уже отбыла. До пенсии ей десять лет, то есть, по израильским меркам, она вполне молодая и работоспособная дама. Да и я огурец хоть куда, а закончил трудиться только потому, что выслуга накопилась и прочие служебные прибамбасы, позволившие раньше большинства простых смертных отправиться на прокорм в пенсионный фонд. Многие из наших полицейских отставников спокойно занимаются каким-нибудь бизнесом, загодя, ещё на службе, ищут и находят престижные места на «гражданке». А я не умею искать. Не заточен на такие мудрёные поиски. Потому и прозябаю у компьютера, стараясь написать что-то эпохальное. Конан Дойл или Борис Акунин из меня никудышный, но… не боги горшки обжигают.

Долго лежать в постели я не привык, посему подхватываюсь в свои стандартные шесть утра и несусь умываться, а потом незамедлительно жарить яичницу и варить кофе. Как правило, готовить приходится для себя и сына, который полночи сидит со своим ноутбуком, а потом с трудом продирает глаза, ведь ему, бедняге, нужно лететь в университет и постараться не опоздать.

– Илья, – кричу ему, – уже полседьмого, вставай! Кофе на тебя варить?

Тишина. Чувствую, поздновато отпрыск вернулся домой, теперь голову от подушки оторвать не может. Дадим ему ещё пять минут нирваны и снова начнём тормошить.

Но и на второй мой призыв никто не откликается. А время уже поджимает. Неужели его дома нет? Выглядываю в окно на автостоянку, где рядом с моей машиной всегда стоит крохотный синий «рено» сына, и он на месте. Значит, парень дома, но на мои призывы не откликается. Как правило, даже к своим друзьям, которые живут в двух-трёх кварталах от нас, Илья не ходит пешком. Эх, я в его годы…

Дверь в комнату сына не заперта на ключ. Обычно, когда он ложится спать, то всегда запирается. Для чего ему это, не знаю, но так уж он привык. Вот скрытный бурундук!

В комнате пусто. Кровать не расстелена, нет и ноутбука на столе. Значит, Илья так и не возвращался домой.

Некоторое время раздумываю о том, что же могло случиться, потом набираю его номер телефона, вслушиваюсь в долгие гудки, но никто не отвечает.

Наливаю себе чашку кофе и сажусь размышлять, где бы он мог быть. Сегодня с утра ему в университет, но рюкзак, который он всегда берёт с собой, рядом с письменным столом. Да и без завтрака он никуда не выходит. Так уж у нас заведено.

Может, познакомился с какой-нибудь девицей и заночевал у неё? Сие вполне вероятно, но не очень на него похоже. Не тот он человек, чтобы принимать спонтанные решения, и если бы такая ситуация возникла, то наверняка мне или матери сообщил бы, чтобы дома не волновались.

До вечера особенно не беспокоюсь. Однако к приходу жены уже не нахожу себе места. Просто я знаю свою прекрасную половину, которая начнёт меня долбить из тяжёлой артиллерии, мол, как это случилось, что за весь день, дорогой муженёк, ты так и не удосужился выяснить, где твой единственный сын пребывает? Какой ты отец после этого? За старое принялся, и на все домашние дела тебе плевать, будто не увольнялся со своей проклятой полицейской службы? Жена никак не может понять, что двадцатипятилетний отпрыск далеко уже не беспомощный малыш, который и шага ступить не может без отцовской поддержки. Да и ростом он выше нас с супругой почти на голову.

Телефон сына так и не отвечает, а где его искать, ума не приложу. Правда, я пока ничего и не предпринимал. Лучше выйду и прогуляюсь, а то дома совсем прокисну от безделья. И к артобстрелу любимой жёнушки традиционно не готов. А его не миновать.

Уже выходя из подъезда, по привычке сую руку в почтовый ящик и вытаскиваю всё, что накопилось за вчерашний день – несколько писем со счетами за воду, газ и электричество, пёстрые проспекты магазинных скидок, которые сразу же автоматом отправляются в мусорное ведро. Среди бумаг взгляд натыкается на узкий белый конверт без марки и адреса.

Кручу его в руках и раздумываю: откуда он взялся? И нам ли он? Может быть, какая-то новая рекламная акция? Заглядываю в соседние почтовые ящики, но там таких писем нет. Значит, это послание предназначается кому-то из нас. Но как оно попало именно сюда, если на нём нет адреса? Кто-то специально пришёл и бросил его? И почему конверт не подписан? Ведь посыльный мог спокойно подняться в квартиру и вручить из рук в руки. Так гораздо проще. Но, видно, встреча с адресатом в планы посыльного не входила.

Возвращаю всю корреспонденцию назад и выхожу из подъезда с письмом в руке, на ближайшей лавочке присаживаюсь и разрываю конверт. На единственном листе, вложенном внутрь, аккуратно напечатано на русском языке:

«Здравствуйте, господин Штеглер! Ваш сын находится у нас, и ему пока ничего не угрожает. Нам нужно встретиться и обсудить одну очень важную тему. После этого он вернётся домой. Мы знаем, что вы бывший полицейский, поэтому убедительно просим не начинать поисков и не подключать к ним своих коллег. Это не в ваших и не в наших интересах. Если встреча не состоится, то виноваты в этом будете только вы, а значит, Илья окажется в опасности».

Тупо кручу лист в руках, будто где-то на нём может скрываться дополнительная информация, но ничего не нахожу.

Вот тебе и номер! Никогда бы не подумал, что подобные классические трюки с похищением детей всё ещё практикуют какие-то неизвестные злодеи. Но что им от меня понадобилось? Текст вроде бы стандартный – такие страшилки сочиняют ушлые борзописцы для сценариев бесчисленных детективных сериалов. Обычно ещё добавляют в конце письма главное требование: сына получите в обмен на миллион долларов мелкими купюрами, или что-нибудь аналогичное. Но у меня не только миллиона – даже пяти тысяч не наскребётся, и все мои друзья и недруги об этом прекрасно знают. Едва ли похитители предполагают, что я способен от безысходности ограбить банк, чтобы добыть такую сумму. Тем более что они упомянули про полицию.

Однако о деньгах ни слова. Что же им тогда от меня могло понадобиться? Связей у меня уже не осталось никаких – ни в полицейских кругах, ни в прокурорских. Знакомых и бывших сослуживцев, конечно, полно, но это не те люди, которые ради меня расшибутся в доску. Бизнесом, как многие бывшие коллеги, я не занимаюсь. Все мои старые расследования, которые я вёл на службе, давно закрыты и пылятся в архивах, так что ниточка вряд ли может тянуться к былым делам и обиженным бандитам, отправленным мною за решётку… Чёрт бы их побрал, этих конспираторов! Хоть бы намекнули, чего от меня хотят…

Но и сын тоже хорош! Наверняка что-то скрывал, собираясь вечером и прихватив с собой компьютер. Мог бы парой фраз обмолвиться, чтобы я знал, куда он навострил лыжи. Так ведь из него и в лучшие времена клещами слова не вытянешь! Стоп… А сейчас времена плохие, что ли? Пока же ничего ужасного не случилось, хотя в письме неизвестные злодеи и угрожают…

Снова перечитываю послание, и там нет ни одного упоминания о том, каким образом похитители собираются со мной встретиться. По телефону, что ли, сообщат? Снова какую-то писульку в ящик подбросят? У сигаретного ларька подстерегут, чтобы выдвинуть свои требования?

Набираю номер телефона своего старинного приятеля Лёхи Штруделя, с которым мы начинали милицейскую карьеру сперва в российской милиции, а затем продолжили уже в израильской полиции. Правда, я закончил свою бурную правоохранительную деятельность в чине капитана и благополучно причалил к пенсионной пристани, а он – моложе, поэтому ещё продолжает блюсти закон. Только, в отличие от меня, дослужившегося до шефа отдела специальных расследований, он уже в чине майора и теперь благополучно прозябает в должности начальника нашего городского управления. Короче, местная полицейская шишка.

– Аллё-у! – слышу его бодрый тенорок, так и не превратившийся за годы этого прозябания в командирский баритон. – Рад тебя, бродягу, слышать! Сто лет не объявлялся, а мне недосуг с тобой связаться, текучка, понимаешь ли, заела.

– Всех бандитов переловил? – интересуюсь вежливо. – Или на развод кого-нибудь оставил?

– Сказанул тоже! Если я их всех переловлю, то меня живо на пенсию к тебе спровадят, и нашу контору за ненадобностью прикроют. Но мы будем существовать вечно и никогда без работы не останемся. Сам знаешь… Что интересного расскажешь? Ведь ты так просто никогда не звонишь.

– Слушай, Лёха, помоги в одной щекотливой ситуации…

Штрудель моментально настораживается, потому что по собственному опыту знает – ерунду просить не стану, а то, что попрошу, так или иначе будет связано для него с некоторыми неудобствами. Голосок его сразу становится более сухим, а фразы – отрывочными:

– Слушаю тебя, Даник.

– Помоги пистолет достать. Позарез надо!

– Оп-па! Простенько, но со вкусом. Ты что, на охоту собрался? Зачем он тебе? За годы службы не наигрался с оружием?

– Говорю же, что надо. Ты меня знаешь: по пустякам просить не стану. Вероятнее всего, он мне не пригодится, но для уверенности не помешает. Верну, когда больше не понадобится, лишнего дня не задержу.

– Ничего не понимаю. Тебе кто-то угрожает? Хоть объяснил бы, в чём интрига, а то сразу: дай, и всё. Как маленький ребёнок, честное слово. Ты же понимаешь, что это категорически запрещено, а сам толкаешь меня на должностное преступление!

– По телефону объяснять?

– Нет, конечно, – Лёха некоторое время мнётся, видимо, глядит на часы. – А давай-ка мы, как раньше, в нашем любимом румынском ресторанчике встретимся? Посидим, былые сражения вспомним, пивка пригубим, и ты мне про свою беду расскажешь. Чувствую, ты для меня что-то занимательное приготовил. Через полчаса освобожусь, подкатывай. Но… на пушку ни при каком раскладе не рассчитывай! Понял?

Минуту размышляю, а потом соглашаюсь. Деваться сейчас мне и в самом деле некуда, не возвращаться же домой, где меня жена расстреляет прямой наводкой и, по всей видимости, даже без артподготовки. И никакое оружие ей не понадобится… А Лёха, может, что-то и посоветует.

– Идёт. Значит, через полчаса…

В ресторанчике оказываюсь раньше Штруделя. Старик-хозяин знает нас с Лёхой уже не первый год, поэтому, ни слова не говоря, приносит бутылку пива и блюдце с солёными орешками, потом отправляется к большому плоскому телевизору, висящему на стене, и приглушает звук. Всё, что нужно его постоянным посетителям, он помнит и не забывает: шума мы с Лёхой не одобряем, а таких заведений, как у него, в округе добрый десяток. Всегда сменить можно.

Лёха появляется минут через пятнадцать. И хоть в это весеннее время на улице ещё не жарко, он уже обмахивается сложенной газетой и брезгливо смахивает ладонью пот со лба.

– Привет, Даник, – выдыхает он и сразу отпивает большой глоток пива из услужливо протянутой хозяином новой бутылки. – Давай, колись, что там у тебя стряслось.

– Пистолет принёс? – деловито интересуюсь я, хотя знаю, что этого он никогда не сделает. Я бы на его месте тоже пистолет никому не давал. Даже самым лучшим друзьям.

– Ага, разбежался, – смеётся Лёха, – ты бы хоть для начала в курс дела меня ввёл. Маленький, что ли? Да и не имею я права оружие направо и налево раздавать. Тебе ли это объяснять?

– Сына у меня похитили. Вот и вся история.

– Илюху?! – недоумевает Штрудель. – Что ты говоришь?! Кто? Когда? Зачем?

Молча протягиваю конверт с письмом, полученный от похитителей, и он его долго изучает, перечитывает и так же, как я, оглядывает с обеих сторон.

– От кого это? Что им от тебя могло понадобиться? – задумчиво спрашивает Штрудель. – У тебя никаких предположений нет?

– Абсолютно.

Лёха снова отпивает пива и, не выпуская листок из рук, рассуждает:

– Думаю, нужно дождаться, пока эти негодяи ещё раз с тобой свяжутся, и тогда уж их брать. И никакого оружия не надо для этого. Я дам тебе в помощь пару толковых ребятишек, плюс оцепим район предполагаемой встречи. Обвешаем тебя камерами и микрофонами. Короче, стандартный прикид. Никуда они не денутся. Будут сидеть за решёткой, как миленькие. Если, не дай Бог, придётся стрелять, то и без тебя найдётся человечек, который это сделает.

– Не хочу. Я сам все вопросы решу. Мне нужно лишь оружие. И то скорее для понта, чем для дела. Не уверен, что понадобится применять силу. Зачем лишний шум?

– Ты, Даниэль, совсем не понимаешь, что этого я не могу? Сколько тебе повторять?! Или сам из другой системы? Даже если бы я был министром внутренних дел, всё равно не смог бы вытащить пистолет из кармана и дать тебе! При том, что у тебя есть, вернее, раньше было на него разрешение, – Лёха вздыхает и пристально смотрит на меня. – А вообще-то, мне кажется, что всё это просто дурацкий розыгрыш. Давай подождём денёк-другой, а дальше начнём предпринимать какие-то действия.

– А где я всё это время находиться буду? – усмехаюсь невесело. – Жена мне за этот денёк-другой всю печень выклюет. Не у тебя же на диване ночевать!

– Можешь и в моей берлоге на диване, ничего страшного. Ты меня не стеснишь.

Некоторое время мы сидим молча. Наконец, встаю:

– Значит, не дашь ствол? Это твоё последнее слово?

Лёха разводит руками:

– Извини, брат, не дам. И не проси. Ты на моём месте точно так же поступил бы.

– Ну, тогда прощай.

– Постой, Даник! – пытается ухватить меня за рукав Лёха. – Давай всё обсудим трезво и не будем пороть горячку. Для чего-то же здесь мы с тобой собрались…

Но я его уже не слышу. Проходя мимо хозяина ресторанчика, сую ему двадцатку и выхожу на улицу. Штрудель тоже подскакивает и пытается меня остановить, но я быстро сажусь в машину и включаю зажигание. Лёха стучит по стеклу, но я не обращаю на него внимания, вжимаю газ и быстро выруливаю с автостоянки.

2

В Старом городе в это не такое уж позднее время всегда безлюдно. Многочисленные магазинчики закрыты, на витринах опущены металлические жалюзи, потому что, не будь их, всевозможная асоциальная публика, населяющая здешние тёмные углы, мигом разграбила бы и разнесла все эти мелкие лавочки на атомы. Если бы тут ещё в придачу ко всему не светили редкие фонари, совсем была бы труба. Подземное царство со своими монстрами и вампирами, не иначе.

А ведь днём здесь всегда шумно и многолюдно. Однако толпы туристов, любующихся на средневековую, частично восстановленную мечеть и лепящиеся вокруг неё отреставрированные домишки-патио времён британского мандата, к вечеру непременно рассасываются. Расположенные повсюду ресторанчики и кафе тоже закрываются часов в восемь за отсутствием клиентов, так что повсюду на некоторое, весьма непродолжительное время наступает тишь и благодать.

Потом на улицы выходят обитатели трущоб и клиенты небольшого реабилитационного центра для вставших на кривую дорожку исцеления наркоманов. Сюда-то мне и надо. У этой публики можно достать всё, что душе угодно. Конечно, в обмен на дозу или деньги. Но дозы у меня нет, да и не было никогда. Попробуем договориться иначе. Как? Пока не знаю, ведь с деньгами у меня тоже полный крах. Одно знаю: пистолет здесь найти вполне возможно, а уж как-нибудь забрать его я попробую. С подобным народом церемониться не стоит, да и кое-какие навыки из прошлой весёлой жизни остались. Грубость и напор, а там пускай хоть в комиссию по правам человека или в ООН жалуются. В местную полицию – не рискнут. Здесь они давно как кость в горле. В отличие от сердобольной ООН.

Медленно качу по пустынным улицам, сворачиваю в полутёмные переулки, заблудиться в которых не опасаюсь. На самом деле Старый город не так уж велик, да и по прежней своей службе мне приходилось в нём бывать нередко. Так что я тут не гость, географию этих полу-трущоб худо-бедно знаю.

А вот и первый клиент. Тощий высокий парень в зимней куртке с надвинутым на глаза капюшоном одиноко стоит, прислонившись к фонарю, и делает вид, что смотрит куда-то в сторону, а на самом деле внимательно следит за редкими проезжающими автомобилями.

– Эй, приятель, подойди-ка сюда! – притормаживаю у фонаря, но наружу голову не высовываю. – Да не бойся, дело у меня к тебе есть.

– Что тебе надо? – парень делает два шага по направлению к дороге, но близко не подходит.

Не заглушив мотора, выхожу из машины и медленно закуриваю.

– Угостил бы… – он делает ещё два шага вперёд и тянет руку.

– На вопрос ответишь? – спрашиваю и кручу в воздухе сигаретой.

Он осторожно берёт её, прикуривает от моей зажигалки и глядит сквозь меня мутным безразличным взглядом наркомана:

– Что ты хочешь? Девочку? А может, мальчика? Так это мы запросто, – он машет рукой. – Тут через два дома. Я тебя провожу, только полтинничек подбрось за подсказку…

– Нет, мне девочку не надо. Тем более, мальчика, – делаю небольшую паузу и выдаю: – Мне бы пушку какую-нибудь.

– Это не ко мне, – бедолага разводит руками и роняет сигарету. – Я такими вещами не занимаюсь.

– А кто занимается, знаешь? – пристально наблюдаю, как он с трудом присаживается на корточки и шарит по асфальту в поисках упавшего окурка. – Тебе, я вижу, тяжеловато нагибаться. Может, косячок освежит память?

– А есть?

– В обмен на человечка, у которого можно достать пушку.

Парень с трудом поднимается, суёт погасший бычок в карман и начинает меня рассматривать. В глазах его уже некоторый интерес к моей персоне.

– А деньги у тебя есть? Всё-таки пушка не сто шекелей стоит…

– Если спрашиваю, значит, есть. Давай, соображай скорее.

– Одного косячка мало будет. Ты мне ещё шекелей двести подбрось, тогда скорее вспомню.

– Не многовато ли за одну наводку?

– Не многовато. И первый косячок прямо сейчас…

– Обойдёшься! Всё потом.

– Тогда я не согласен.

– Ну и не надо, – разворачиваюсь и открываю дверцу машины, однако парень слабо хватает меня за рукав:

– Постой! Поехали, так и быть, я тебе покажу. Только дай слово, что не кинешь меня. Ведь не кинешь?

– Поехали. Много болтаешь…

Парень, видимо, давно уже не моется, а от его заношенной куртки вообще несёт какой-то кислятиной. Но ничего, потерпим, лишь бы показал место, где можно добыть пистолет. Конечно же, никому ни за что платить я не собираюсь. А чтобы справиться с этими наркоманами и доходягами, думаю, мне хватит нахальства и старых полицейских навыков.

Проезжаем пару переулков, сворачиваем в сторону большого городского рынка, уже закрывшегося в это вечернее время, и останавливаемся у какого-то невзрачного дома – типичного бомжатника, на порог которого вряд ли когда-то ступала нога приличного человека.

– Всё, приехали, – командует мой завшивленный проводник, – тут этот человек живёт. Но я внутрь заходить не буду, сам иди. Я тебя подожду в машине. Ты мне пока косячок оставь, я спокойно подымлю. Потом заплатишь мне двести шекелей, как договорились, и я пойду своей дорогой.

Ни слова не говоря, выхожу из салона и вытаскиваю своего попутчика за шиворот наружу. Он почти не упирается, видно, ни на что другое не рассчитывает.

– Подождёшь меня здесь, – коротко говорю ему, – если всё будет в порядке, тогда посмотрим. Как зовут человечка, у которого есть пистолет?

Парень снова пристально разглядывает меня и бормочет:

– А ты случайно не коп?

– Разве копы поодиночке на такие дела ходят?.. Как зовут этого человека?

– Ханан…

– Ну, смотри, если ты меня подставил, я тебя потом из-под земли достану, – угрожающе мотаю перед его носом кулаком и толкаю входную дверь.

Двери в этот дом, видимо, никогда не запираются, поэтому я сразу оказываюсь в большом грязноватом, плохо освещённом помещении с низким закопчённым потолком. Вдоль стен нагромождена всевозможная разнокалиберная мебель – столики, тумбочки, старые ободранные кресла, покосившийся шкаф с пыльными полками, на которых навален какой-то бесформенный хлам.

На низкой продавленной тахте спит, накрывшись грязным тонким одеялом, парочка неопределённого возраста, а за столом, уставленном пластиковыми стаканчиками и тарелками с объедками, восседает в ободранном кресле грузный небритый мужик в белой несвежей майке.

– Ты Ханан? – спрашиваю у него.

– Ну, я. А тебе что здесь надо? – мужик непонимающе смотрит на меня и тянется за большим кухонным ножом, лежащим на столе.

– Хочу у тебя одну вещицу купить, – говорю, а сам не свожу взгляда с ножа. – Мне твой адресок кореша дали.

– Нет у меня никаких корешей!.. А кто из них именно? И кто ты такой?

– Какая тебе разница? Мне пистолет нужен. У тебя есть?

Мужик молча разглядывает меня, потом отрицательно мотает головой:

– Вы, уважаемый, адресом ошиблись. Если бы марихуаны или чего-нибудь посерьёзней попросили, я бы ещё подумал, связываться с вами или нет, а насчёт пистолета… Я человек мирный, в криминал не лезу. Мне стрелять не в кого…

– А если подумать? – решаю играть ва-банк. – Я ведь не за сто шекелей пришёл у тебя пушку покупать…

– А за сколько?

– Тысяча устроит?

Мужик отрицательно мотает головой:

– Полторы.

– Ну, это уже серьёзный разговор, – мне не привыкать играть в такие игры, но здесь главное – не заиграться. – Хочу посмотреть игрушку.

– Деньги покажи сначала.

– Будем торговаться или в гляделки играть? – демонстративно разворачиваюсь и делаю шаг к двери. – Не ты один, Ханан, есть на белом свете. Поищу кого-нибудь другого, кто понятливей тебя…

– Стой, – мужик медленно встаёт со своего кресла. – Никуда не надо ходить. Подожди.

Неловко переваливаясь с ноги на ногу, он ковыляет к узкой дверце, ведущей в кладовку, и принимается перебирать там какие-то картонные коробки и свёртки с тряпьём.

Неожиданно одеяло на тахте начинает шевелиться, и из-под него высовывается нечёсаная голова какой-то крайне потрёпанной дамы. Тонкая дряблая рука, похожая на куриную лапку, нашаривает на столе пачку сигарет и зажигалку и вдруг повисает в воздухе.

– Э-э, мальчики! – раздаётся низкий прокуренный голос. – Вы знаете, кто это? Это же мент, я его уже раньше видела! Кто его сюда привёл?!

Тут же в кладовке что-то с грохотом падает, и оттуда высовывается Ханан. На его лице крайнее удивление, а в руках и в самом деле пистолет.

– Это правда?! – хрипло интересуется он у меня. – Ты – мент?! Как ты осмелился явиться сюда? Я же тебя сейчас завалю, как бешеную собаку! И никто тебя здесь искать не станет…

Дальше медлить уже нельзя. Одним прыжком подскакиваю к нему, бью по руке, и пистолет отлетает под стол, а сам я ловко, как учили на занятиях по рукопашному бою, уворачиваюсь, хотя Ханан даже не успевает отреагировать на удар. Он непонимающе глядит то на меня, то на куриную лапку с незажжённой сигаретой.

Подхватываю упавший пистолет и медленно говорю честной компании:

– Значит, так вы принимаете всех, кто приходит сюда? За такое неуважение к гостям забираю пушку бесплатно.

– Э-э, так не пойдёт, мужик! – скрипит из угла Ханан и потирает ушибленную руку. – Я же тебя всё равно разыщу и прибью, как собаку. Хоть ты и полицейский…

– Не советую, – распахиваю дверь и напоследок говорю ему: – Жаль, что я больше не работаю в полиции, а то бы мы с тобой иначе поговорили. И в другом месте…

Теперь нужно вовремя скрыться, пока эта весёлая компания не опомнилась и не пустилась в погоню. Никто не знает, есть ли у них ещё оружие, а становиться мишенью для подобных деклассированных личностей вовсе не хочется. Они и в самом деле запросто пальнут в любого. Всякой гадости можно от них ожидать.

У машины меня по-прежнему дожидается долговязый парнишка в куртке. Вероятно, он слышал, что произошло в жилище Ханана, и в самый бы ему раз унести ноги, но желание получить дармовой косячок и затребованные двести шекелей сильней чувства опасности.

– Спасибо тебе, братишка, за наводку, – говорю ему, – но всё закончилось скандалом, поэтому никакой договорённости между нами больше нет. Сам виноват, что у тебя дружки такие отмороженные!

– Ну, хоть пятьдесят шекелей отстегни, а? – клянчит мой невольный проводник и тянет руку. – Я же тебя ждал, никуда не уходил… И машину твою стерёг, чтобы её никто…

Сперва мне хочется припугнуть его отнятым пистолетом, потом прикидываю, что парень наверняка дошёл уже до грани и, чего доброго, коньки отбросит прямо посреди улицы. Да ещё ему предстоит держать ответ перед Хананом и его братией за слив квартиры менту.

– На, и чтоб я тебя больше нигде не видел, – протягиваю купюру в пятьдесят шекелей, и он поспешно, насколько позволяют подгибающиеся ноги, улепётывает в темноту по пустынной улице. – Ты меня хорошо понял?

– Да, – доносится до меня его слабый голос. – Чтоб ты сдох, мент проклятый…

Никаких разборок мне больше не надо, и самое лучшее – как можно скорее исчезнуть отсюда, пока развесёлая компания Ханана не прочухалась и не поняла, как я их нагло развёл. Всё-таки лишиться пистолета, который, вполне вероятно, уже засвечен в каком-нибудь мокром деле – не шутка. Тем более, они знают, что он попал сейчас в руки полицейского. Пускай даже и пенсионера. Бывших ментов, как говорится, не бывает. Хотя я и поспорил бы с этим утверждением.

Из Старого города вылетаю на полной скорости, вжимая педаль газа до упора. Неважно, что никакой погони за мной нет, просто хочется поскорее выбраться из этого душного сумрака на оживлённые многолюдные улицы, где светятся витрины всё ещё работающих магазинов, ходят автобусы, отовсюду доносится музыка, и, главное, вокруг тебя нормальные адекватные люди, а не какие-то обкуренные упыри.

И только притормозив на стоянке возле большого торгового центра, перевожу дыхание и осматриваюсь по сторонам. Но никому не интересен немолодой дядька, сидящий в старенькой облупившейся «мицубиши». Видно, кого-то ожидает или сам приехал поразвлечься.

Вытаскиваю конфискованный пистолет и с интересом разглядываю. Конечно, это не бравый армейский «иерихо», который был у меня раньше, когда я носил форму. Из той пушки можно было слона повалить, и дальность стрельбы у неё – будь здоров. Заполучить сегодня подобную игрушку в личное пользование я даже не рассчитывал. Да и в каких слонов я стрелять собираюсь?

В моих руках старенький потёртый браунинг венгерского производства. Приглядываюсь и с удивлением обнаруживаю, что дата его изготовления – 1951 год. Другими словами, этот стрелковый ветеран старше меня, пенсионера, на добрую пару лет! Интересно, стреляет ли он ещё?

Вытаскиваю обойму – в ней три патрона, но этого пока хватит. В принципе, ни в кого палить я не собираюсь, просто оружие в кармане придаст уверенности, когда наступит черёд беседовать с похитителями сына. Да и дома у меня есть коробочка, в которую я время от времени складывал неучтённые патроны, сэкономленные на полицейских стрельбах в тире. Впрочем, никто там особенно боезаряды не считал.

Засовываю пистолет в бардачок своего не менее ветхого росинанта, потому что таскать его с собой, ясное дело, нельзя. Право на ношение оружия у меня пока есть, но просроченное. Мог же спокойно продлить, но какой резон тратить деньги и время на прохождение обязательного ежегодного курса в тире, ведь пистолет мне никто больше не выдаст, а покупать его за свои кровные я не собираюсь? Видно, не стоило всё спускать на тормозах. Но… как можно было предусмотреть такую ситуацию, как сегодня?

Вылезаю из машины и топаю в торговый центр. Развеюсь немного и заодно куплю сигарет. Но едва вхожу внутрь, как в кармане звонит телефон. С опаской вытягиваю аппарат, потому что это вполне могут быть похитители сына. К разговору с ними я пока не готов, хоть и с нетерпением жду, чтобы он поскорее состоялся.

Но, слава всем телефонным богам, это пока жена:

– Куда ты запропастился? То тебя из дома не выкуришь, чтобы за хлебом в магазин сходил или мусор выбросил, а теперь исчез куда-то, и ни слуху ни духу о тебе. Где, кстати, Илюша?

Юлить или скрывать похищение сына, наверное, глупо, и дальше тянуть нельзя, поэтому говорю:

– Понимаешь, дорогая, нашего Илюшу похитили. Кто – пока не знаю, но пытаюсь выяснить.

Несколько секунд в трубке гробовая тишина, потом жена вкрадчиво спрашивает:

– Ты шутишь так глупо, что ли? Какое похищение? Сериалов про бандитов насмотрелся, и теперь тебе черти мерещатся? Говори сейчас же, где Илюша? Он вернулся из университета?

– Он ушёл из дома ещё вчера вечером, и больше я его не видел. Телефон не отвечает, можешь сама проверить…

Как заправский сыщик, жена приступает к допросу:

– Что он говорил перед уходом?

– Ничего особенного. Взял с собой ноутбук и сказал, что скоро вернётся. Но не вернулся…

– И ты ничего за это время не предпринял?

– Я даже предположить такой ситуации не мог. Правда, меня немного удивило утром, что дверь в его комнату не заперта.

– Это не удивить тебя должно было, – взрывается жена, – а насторожить! Ты своего сына не знаешь?!

– А потом нам в почту подбросили письмо…

Слово за словом выкладываю всё, что произошло со мной сегодня, только о пистолете, естественно, ничего не говорю, а потом вдруг вспоминаю:

– Ты в почтовый ящик не заглядывала, кстати, когда с работы возвращалась?

– Думаешь, там будет ещё одно послание от похитителей? Сейчас схожу, посмотрю.

Пару минут не отрываю трубку от уха, пока жена спускается на первый этаж, потом слышу её разочарованный голос:

– Ничего нет… Думаешь, те, кто его похитил, снова напишут? А что им от нас надо – денег?

– Не знаю, но денег пока не просили.

– Ты в полицию обращался? Что твой дружок Штрудель говорит?

– Говорит, чтобы не пороли горячку и подождали пару дней. Он это будет держать на контроле.

– Ну да! – сразу закипает супруга. – У него же своих детей нет, вот ему и чужих не жалко! Позвони ему снова и надави как следует. Пускай поторопятся. Вы же друзья, он тебе не откажет. Или мне самой ему звонить?

Хуже всего, когда женщины начинают решать вопросы вместо мужиков, поэтому резко её обрываю:

– Знаешь что, дорогая, не трогай Штруделя. Сам с ним разберусь. Он пока ничем не может помочь. Тебе что нужно: чтобы в полиции дело о похищении открыли и бюрократию развели или чтобы сын поскорее нашёлся?

– А что ты делаешь для того, чтобы он поскорее нашёлся? – не успокаивается жена. – Где ты сейчас вообще? Тебя случайно тоже не похитили?

Дальше продолжать разговор в таком тоне, наверное, уже перебор. Резво выключаю телефон, но напоследок отстреливаюсь от благоверной:

– Короче, ни о чём не волнуйся, дорогая, ложись спать, а я наведаюсь в пару мест и вернусь домой. Завтра утром начну ставить полицию на уши. Если, конечно, Илюша к этому времени не объявится.

Ни в какие пару мест наведываться я, конечно, не собираюсь, сказал это для красного словца, чтобы успокоить жену. Да и домой сейчас возвращаться – страшное дело. Естественно, моя любимая половина спать ни за что не отправится, а будет всю ночь терзать меня расспросами и обвинениями.

Поскорей бы уж эти долбаные похитители объявились! Тут мне венгерский артефакт 1951 года и пригодился бы! Ох, и отыграюсь же я на злодеях, поразмахиваю перед их носами пистолетным дедушкой…

3

Почти до трёх часов ночи мы с женой сидим на кухне. За это время я выслушиваю полный перечень всевозможных обвинений в свой адрес: и в бесчувственности, и в грубости, и в полицейском мужланстве, и в том, что у меня наверняка на стороне есть баба, к которой никогда не зарастала моя тропа, а я, подлец этакий, всегда прикрывал свою гнусную похотливость занятостью по службе. Что же касается отношения к сыну, то я вообще, по её версии, законченный негодяй и душегуб.

Но в три часа всесильный сон всё-таки сморил супругу, и, хоть она из-за похищения Ильи собралась завтра не идти на работу, я всё-таки уговариваю её отправиться спать и не прерывать трудовые будни, ведь ночным бдением поиску не поможешь, а я ещё немного посижу на кухне и подумаю, что предпринять.

К шести утра пачка сигарет, купленная в торговом центре, подходит к концу, а экран компьютера, от которого я не отрываюсь, бессмысленно листая какие-то пустопорожние интернетовские страницы, начинает двоиться в глазах. От выпитого за ночь крепкого кофе сердечко постукивает изнутри по грудной клетке довольно неровно, поэтому решаю, что нужно выбраться на улицу и пройтись по свежему воздуху. А заодно ещё раз проверить почтовый ящик.

Неожиданный телефонный звонок застигает меня на лестнице.

– Здравствуйте, Даниэль, – доносится до меня приятный и уверенный мужской баритон. – Вы, наверное, ждёте сообщения от нас?

– Жду! Что это за номер с похищением? – голос мой злой и хриплый, и хоть я понимаю, что грубить или наезжать до поры до времени на незнакомца опасно, сдержаться всё равно не могу. – Что вы себе позволяете?!

– Спокойно, – отвечает баритон, – давайте с вами обсудим ситуацию мирно и без скандалов.

– Мирно?! Вы считаете, что после того, что вы сделали, я буду с вами мирно общаться?!

– А у вас вариантов нет…

Тут я немного сбавляю обороты, потому что вариантов у меня действительно нет, и если этот негодяй оборвёт разговор, то где его искать потом, ума не приложу.

– Что вы хотите от меня? Ведь вы сына похитили, чтобы выдвинуть какие-то условия?

– Вам? Условия? – усмехается мой неизвестный собеседник. – Громко сказано… А вы себя не переоцениваете?

– Зачем же вы тогда звоните? Денег вам надо?

Но он игнорирует мой вопрос, видимо, придерживаясь ранее заготовленного плана:

– Для начала нам необходимо обсудить несколько деталей, от которых зависит наше дальнейшее общение.

– Какие детали?! Без всяких условий, сию секунду вы отпускаете моего сына, и я тогда пообещаю, что максимум день-два не стану вас разыскивать, чтобы усадить за решётку. А мне это удастся, можете не сомневаться.

Вероятно, такая моя реакция подразумевалась незнакомцем, поэтому он сухо обрывает меня, никак не реагируя на угрозу:

– Сейчас без пятнадцати семь. Ровно в полвосьмого жду вас в торговом центре БИГ. Сорока пяти минут, чтобы добраться, вам вполне хватит. Знаете, где он находится?

– Знаю.

– Там есть довольно симпатичный ресторанчик «Мексикано». Приходилось бывать? Он в это время ещё закрыт, но вы туда подъедете, и мы встретимся у входа. Подождёте пять минут, и я к вам подойду. Договорились?

– Не опасаетесь, что устрою слежку за вами? Я же бывший мент…

– Нет. Во-первых, вам это не выгодно, потому что, если я замечу что-то подозрительное, то просто исчезну. В лицо-то вы меня не знаете. Во-вторых, не пытайтесь меня перехитрить, потому что ничего у вас не получится. Да это никому и не нужно – ни мне, ни вам. Вы это позже поймёте…

И короткие гудки в трубке.

К ресторанчику «Мексикано» подъезжаю раньше назначенного срока. Позже, когда все заведения вокруг уже откроются, тут будет полно людей, и на дорогах возникнут неизменные пробки. Но сейчас здесь только уборщики в своих ядовитых жёлтых куртках, которые неторопливо заметают в совки вчерашний мусор и злыми волками поглядывают на прохожих. Уж я-то хорошо знаю их тихую и бессильную ненависть к любому, кто потенциально может бросить окурок или бумажку от мороженого мимо мусорной корзины. Побывал в своё время в этой жёлтой казённой шкуре. Тяжкая ноша для бывшего интеллигента – прислуживать негодяям-грязнулям, которые только и норовят показать тебе твоё незавидное место в этой жизни.

Останавливаюсь напротив входа в ресторан, но из машины не выхожу. Подожду, пока минутная стрелка на часах подберётся к шестёрке. И всё время раздумываю, стоит ли брать с собой своего венгерского друга, если придётся покидать автомобиль и куда-то идти. Кстати, надо было проверить, стреляет ли он вообще, хотя… где я собрался стрелять? В этом людном месте? И в кого? Совсем крыша поехала…

На всякий случай выгребаю из кармана прихваченные из дома патроны и извлекаю пистолет из бардачка. Щелчок – и магазин послушно выскакивает. Поспешно набиваю его патронами, не забывая поглядывать по сторонам.

Но вокруг пока пусто. Даже уборщики разбрелись куда-то.

Что всё-таки понадобилось похитителям от меня? Уже тысячный раз задаю себе этот вопрос и никак не могу на него ответить. Был бы я, скажем, каким-нибудь бизнесменом, у которого можно отжать прибыльный бизнес… так ведь нет же. Накоплений на банковском счету за время службы в полиции у меня не прибавилось, а вот долгов год от года становится больше. Фамильных драгоценностей, на которые кто-то положил бы глаз, у меня тоже нет. Разве что коллекция пластинок «Битлз», которые я собирал ещё со школы и которые считаю самым большим своим сокровищем. Но на них вряд ли позарится какой-то безумец, да ещё таким экстремальным способом. Жена – и та время от времени покушается вынести их на помойку, потому что загромождают полквартиры…

Я даже не сразу замечаю мелькнувшую рядом лёгкую тень. Кто-то стучит пальчиком в закрытое стекло. Быстро прячу пистолет под сиденье и выглядываю в окно.

Около машины стоит высокий атлетического вида парень в странном наглухо застёгнутом комбинезоне. Пепельные волосы, правильные черты, большие серые глаза. Его, наверное, можно было бы назвать красавцем, на которого с первого взгляда западают женщины любого возраста, если бы не какое-то показное высокомерие и безразличное выражение лица. Словно перед тобой стоит не человек из плоти и крови, а античная ожившая скульптура.

Встречал я таких нарциссов, не вылезающих из спортзала и таскающих мешками из специализированных магазинов какой-то специальный корм для мускулов. Честно признаться, скучно мне с этими людьми. На уме у них одни витамины и минералы, собственные бицепсы, трицепсы и прочее мясное богатство. Ну, не попадались мне среди них мыслители…

Мужчина снова стучит в стекло и говорит с ехидной усмешкой:

– Ну, и долго вы, Даниэль, сидеть будете? Выходить не собираетесь?

Подтыкаю ногой пистолет подальше под сиденье и открываю дверь.

– Не хотите немного прогуляться? – вежливо осведомляется атлет. – Заодно побеседуем.

– Мой сын у вас? – прикидываю про себя, что вести беседы с ним мне не о чем, а действовать нужно резко и жёстко. – Что вы от меня хотите?

– Вы так и останетесь в машине, а я буду стоять перед вами? – почти издевается надо мной красавец-качок.

Неловко вылезаю наружу и прикидываю, что я ему едва до подбородка достаю. Если дело дойдёт до рукопашной, то шансов у меня немного. Тушей задавит. А пистолет – под сиденьем, и до него не добраться.

– Короче, что вам надо от меня?

– Долгая история. Идёмте… – этот перец широким хозяйским жестом указывает мне на открытую веранду ресторана. – Присядем там и поговорим.

Не дожидаясь ответа, он широкими шагами идёт к входу, а мне остаётся только его догонять.

Усаживаемся за ближайший к выходу столик, и мужчина начинает:

– Мы давно присматриваемся к вашему сыну. Последние лет двадцать…

– Стоп! – обрываю его. – Какие двадцать лет?! Ему всего двадцать пять. Вы что, присматриваетесь к нему с пяти лет? Кто вы? Хватит темнить и городить чепуху, выкладывайте всё начистоту, иначе разговора не получится!

– Я же обещал, что всё объясню, – красавец слегка улыбается, но лицо его при этом сразу становится серьёзным и деловитым. – Только не перебивайте меня… Я не оговорился – мы действительно следим за ним уже двадцать лет, и его будущие разработки нам очень важны. Идеи и программы для компьютеров, которые он начал создавать ещё в студенческие годы, а потом совершенствовал всю свою жизнь, настолько гениальны и неповторимы, что их смело можно причислить к произведениям искусства. А шедевры, сами знаете, один к одному скопировать невозможно…

У меня начинает потихоньку складываться впечатление, что я беседую с сумасшедшим, рассказывающим мне о каком-то постороннем человеке, которого он пытается выставить моим сыном. При другом раскладе я посмеялся бы над ним, а то и вызвал бы санитаров психбольницы, если бы Илья и в самом деле не был кем-то похищен. И, может быть, этим самым атлетом с совершенно нарушенными причинно-следственными связями в его красивой черепной коробке.

– Извините, про кого вы мне рассказываете? – на всякий случай интересуюсь осторожно. – Вы меня случайно ни с кем не спутали?

– Вас же зовут Даниэлем Штеглером? – усмехается мужчина. – А сына вашего – Ильёй?

– Да. Но о каких шедеврах вы толкуете? Илья учится в университете. Да, на компьютерного программиста, но ничего особенного до сих пор не сделал, насколько я знаю.

– Ошибаетесь, сделал. Вернее, ещё сделает. Только этого никто у вас пока даже предположить не может. Придёт время, и об этом заговорит весь мир. Даже ваш прекрасный сын пока не осознаёт, насколько гениальную вещь подарит человечеству в будущем.

Шарики за ролики заезжают у меня окончательно, и я мотаю головой:

– Откуда вы знаете, что произойдёт в будущем? Ведь вы же, как я понял, сейчас именно об этом речь ведёте? Мы, извиняюсь, не ведаем, что случится с нами завтра, а вы…

– А я знаю, потому что прибыл оттуда. Из этого самого будущего, – качок пристально разглядывает меня, словно заранее предчувствует мою реакцию. Взгляд у него спокойный и внимательный, и на психа он совершенно не похож. Хотя… много ли психов я видел на своём веку?

– Простите, откуда вы точно? Я вас, наверное, не совсем правильно расслышал.

– Из 2070 года.

– Шутите? Фантастических фильмов насмотрелись?

– Уж кому-кому, а вам, бывшему полицейскому Даниэлю Штеглеру, должно быть хорошо известно, что перемещение во времени вполне возможно. Вам же самому доводилось заниматься этим, не правда ли? В полицейских архивах ваши похождения задокументированы довольно подробно. И пресса, которая в свободном доступе… Или думаете, что разработки покойного профессора Гольдберга, с которым вы работали, не заслужили дальнейшего изучения и практического использования после окончаний ваших путешествий и его физической смерти? Сие вам должно быть понятно более, чем кому-либо другому…

– Вот вы о чём… – что-то неприятное колет слева в груди, и сразу же перехватывает дыхание. – Я-то думал, что всё осталось в прошлом. Уже несколько лет никто об этом не вспоминает. Многих участников даже нет в живых. Как и самого профессора…

– Как видите, не всё кануло в Лету. Кое-что перешло и в будущее. Вот мы оттуда и решили наведаться в ваше время.

Наверное, на моём лице отражается крайнее изумление, потому что этот древний римлянин из будущего начинает улыбаться и, вероятно, решает дать мне минутку, чтобы привести мысли в порядок. Думаю, такие же лица были у тех, кого я встречал, путешествуя во времени. Некоторое недоверие и изумление, что ли. А может, и нет, потому что почти никому в своих путешествиях я так откровенно, как он, не признавался, из какой эпохи прибыл.

– Что же всё-таки вам понадобилось в нашем времени? И что это за трюки с похищением сына? Какое он имеет отношение к моей бывшей работе? Разве вы ещё не уяснили, что ничего в прошлом менять нельзя, чтобы в будущем не произошло каких-нибудь непредсказуемых коллизий? Если вы внимательно изучали наши архивные полицейские дела, то там чуть ли не в каждой строке сквозит эта мысль.

– А мы ничего и не собираемся менять ни в вашем времени, ни в нашем. Нам нужны лишь гарантии, которые обеспечит ваш Илья, чтобы ему и через полвека жилось спокойно. И заодно всем нам. В крайнем случае, это позволит слегка подкорректировать наше настоящее, которое как раз и есть ваше будущее, – он хмыкнул. – Светлое будущее…

Сказать о том, что последняя его фраза меня сильно озадачивает, это значит не сказать ничего. Единственное, что мне удаётся выдавить из себя:

– И что же в этом настоящем и там, откуда вы, по вашим словам, прибыли, такого нехорошего, что его требуется корректировать? Даже несмотря на строгий запрет.

Волей-неволей втягиваюсь в разговор, хотя мне очень этого не хочется. Мне бы вытащить сына, а потом послать этого мраморного гостя из будущего подальше. Или упечь в психушку, где ему самое место.

Но собеседник чуть ли не читает мои мысли:

– Давайте, уважаемый Даниэль, не будем разводить бесполезные философские споры. Толку от них никакого. Вы же неглупый человек и всё прекрасно понимаете с полуслова.

– Что я понимаю?! Я даже не до конца уверен, что вы меня не разыгрываете! Почему я должен верить, будто вы прибыли сюда из другого времени?

Мужчина пристально разглядывает меня и молчит, потом с досадой качает головой и отвечает:

– Вы же отлично понимаете, что никаких вещественных доказательств оттуда быть не может. Более того, отправлять вас в иные эпохи, как вы к тому привыкли, чтобы что-то доказывать, я не собираюсь и не имею на это полномочий. В прошлое – вы и без моей помощи можете наведаться, хоть в доисторическую эпоху, хоть в любую иную, а вот в будущее – даже на минуту вперёд никто вас не перенесёт. И вы это должны прекрасно знать, ведь вам это объясняли тот же профессор Гольдберг и… как его… ваш приятель Шауль Кимхи, сменивший его после смерти.

– Вы и о нём знаете, – протягиваю невесело. – Хорошо же вы в архивах покопались…

На самом деле, я почему-то сразу этому красавцу поверил. С большой натяжкой, но поверил, только признаваться в этом пока не спешу. Каким-то шестым чувством ощущаю, что этот человек не такой, как мы. Что в нём такого необычного, точно не сказал бы, но – не наш он, это точно.

Нашариваю сигарету в кармане, и он настороженно следит за моей рукой. Видимо, опасается, как бы я не сделал чего-то нехорошего. Но я достаю пачку и прикуриваю, от чего он брезгливо морщится и отворачивается.

– Конкретно, что от меня нужно? – специально выдыхаю дымок, чтобы клубы рассеивались в его сторону.

– Вот это другой разговор, – мужчина облегчённо вздыхает и кладёт руки на стол. – Давайте объясню всё по порядку, и после этого, я уверен, у вас не останется вопросов…

Он удобно устраивается на стуле и одёргивает свой комбинезон.

– В наше время, то есть через пятьдесят с лишним лет, ваш Илья станет достаточно крупным и известным учёным. На основе своей программы, сочинённой ещё в молодости, то есть как раз в это самое время, в котором мы сейчас находимся, он создаст целый комплекс компьютерного обеспечения. С помощью этого комплекса можно будет почти со стопроцентной гарантией прогнозировать будущее на много лет вперёд. Без всяких гипнозов, дорогостоящих путешествий в иные эпохи и секретных технологий профессора Гольдберга. Вы мне сейчас скажете, что нет такой компьютерной программы, которую не смогли бы взломать хакеры, тем более через пару-тройку десятилетий, да ещё с их неограниченными возможностями, и будете отчасти правы. Но не до конца. Потому что ваш сын предусмотрительно позаботится о том, чтобы именно с его программами это было невозможно. Даже при элементарном исследовании кодов включается какой-то внедрённый Ильёй вирус, уничтожающий программу полностью, и даже самые лучшие наши компьютерщики никак не могут с ним совладать. Были прецеденты, и не раз… Я уже обмолвился в самом начале, что любое настоящее произведение искусства можно с какой-то долей приближения скопировать, но шедевром копия никогда не станет. Программа Ильи – вневременной шедевр, расшифровать который не удаётся даже нашим специалистам. То есть точное её подобие не работает, как оригинальная программа… Вам понятно то, о чём я говорю?

– В общих чертах, – пожимаю плечами и неожиданно прикидываю, что в таком случае с сыном – а он непременно доживёт до 2070 года – ничего плохого ни тогда, ни сегодня случиться не должно. По крайней мере, в результате этого похищения, если его можно так назвать.

– Так вот, – продолжает незнакомец. – Как вы понимаете, эта программа станет той единственной лазейкой, позволяющей хотя бы окольными путями заглянуть на много лет вперёд, если уж физически или хотя бы виртуально такое невозможно. Центр по предсказанию будущего, основанный им, станет невероятно популярным и востребованным. Естественно, Илья будет привлекать к себе всеобщее внимание, потому что создал относительно простой и эффективный механизм: спрогнозировав стопроцентно грядущие события, можно без опаски пытаться воздействовать на них из настоящего. И это реально заработает! Как? Например, потенциального террориста, который и в мыслях пока не держит того, чтобы через двадцать лет взорвать бомбу в летящем самолёте или на людной площади, можно уже заранее изолировать или хотя бы держать под пристальным наблюдением. Но это положительный пример. Не стану распространяться об отрицательных, тут фантазия нарисует вам любую, даже самую страшную картину… Илья Штеглер будет в наше время, наверное, наиболее популярным и медийным человеком на земле. За ним начнётся форменная охота. Притом гоняться будут не только безумные девицы и экзальтированные типы, возомнившие его чуть ли не новым мессией, или правительственные организации, для которых его прогнозы жизненно необходимы в утилитарных политических целях, но и всевозможные тёмные личности. Авантюристы никак не смогут пройти мимо такой прекрасной возможности изменить мир в своих корыстных интересах. Охота за секретами Ильи приобретёт массовый характер, и в неё вступят даже секретные службы отдельных недружественных нам режимов. А значит, и мы должны реагировать на это соответствующим образом, предупреждая их попытки.

– Простите, а кто такие «мы»? – перебиваю его настороженно.

– Мы? – мужчина слегка усмехается и сверлит меня взглядом. – Скажем так, ваши и его доброжелатели из будущего. С достаточно широкими возможностями и полномочиями.

– Полиция или какая-то спецслужба? Или… мафия?

– Не совсем. Организация, которая уже давно контролирует всевозможные перемещения во времени, резко участившиеся в нашу эпоху. Мы так и называем себя «Службой охраны времени». Но нас чаще зовут более кратко – «Стражами Времени».

Он распахивает свой комбинезон и демонстрирует эмблему на майке – маленькую голографическую картинку, на которой филин сидит на песочных часах и следит своими круглыми глазами-блюдцами за тем, как из верхнего сосуда в нижний заметно пересыпается серебристая струйка песка.

– В какой стране вы находитесь?

– Мы находимся в ведении Всемирного правительства. Через полвека понятие государства превратится из политического в этнографическое и географическое. Большинство стран, конечно, сохранится, но их правительства останутся скорее как дань национальной традиции, не более того. Появятся, конечно, и некоторые недружественные территории, противопоставляющие себя мировому сообществу, но это уже будет редким исключением… Простите меня, я не имею полномочий подробно рассказывать о том, что будет через пятьдесят лет. Вероятно, догадываетесь, почему.

Неуверенно киваю головой и спрашиваю:

– Всё-таки не понимаю главного. Что вам нужно конкретно сегодня от Ильи и, тем более, от меня? Для чего вам понадобился такой дешёвый трюк с его похищением? Он же никуда не денется в ваше, не такое уж далёкое время! И, если верить тому, что вы рассказываете, он с вашей серьёзной организацией не в контрах. Тогда бы с ним спокойно обо всём и договорились. Я-то вам для чего? Меня, чувствую, в 2070 году уже не будет. Ведь не будет?

– Увы, да. Бессмертие – это недостижимая мечта человечества во все века. Да оно, наверное, и не нужно. Если уж высшие силы изначально не даровали его нам, значит, на то есть веские причины… Теперь о главной цели моего появления здесь, и почему мне требуется именно ваша помощь. Ведь мы же с вами не соперники, а союзники, так? – заметив мой удивлённый взгляд, мужчина продолжает более уверенно и, как мне показалось, даже несколько взволнованно. – Илья – крепкий орешек, и делиться своими секретами ни с кем не собирается. Я его прекрасно понимаю. Остаться в истории изобретателем великой компьютерной программы, конечно, почётно, но не прибыльно. А вот остаться её единоличным владельцем, к которому все идут на поклон и платят любые деньги за лицензию – это совсем другое дело. Коммерчески это просто золотая жила, и лишаться её глупо. И убедить Илью передать своё детище в надёжные руки, чтобы оно послужило на благо всего человечества, практически невозможно. Он аргументирует свой отказ тем, что если программа попадёт к людям, у которых на уме только меркантильные интересы, то от этого может быть плохо всем без исключения. Будучи уже достаточно зрелым мужем, он на все уговоры отвечает, что лучше унесёт свой секрет в могилу, но ни с кем им не поделится. И дело, мол, не в личном обогащении за счёт уникальной разработки, а в беспокойстве за судьбы человечества. Такой у него якобы бзик…

– И вы решили, что если Илью в почтенном возрасте уломать не получается, то, может, удастся уговорить, пока он ещё юн и, по простоте душевной, готов пойти на компромисс? – ехидно досказываю я.

– Да. Потому меня и отправили в ваше время. Я должен был встретиться с вашим сыном, разъяснить в общих чертах всё, что произойдёт через пятьдесят лет, хотя он и сам может это прекрасно спрогнозировать уже сейчас. То есть его нужно просто подтолкнуть к единственно верному решению. Пусть его замечательное изобретение по-настоящему послужит людям… Но Илья даже сегодня категорически отказался от сотрудничества. Это, конечно, неприятно, но мы предполагали, что такое может случиться, и, как запасной вариант, решили надавить на него через вас, его отца. Вы же для него – авторитет?

– Если бы так, – невесело усмехаюсь. – Какой я авторитет?

– Но это ещё не всё. Тут у нас произошёл небольшой прокол. Всё, что мы задумывали с визитом в ваше время и посещением Ильи, к сожалению, стало известно некоторым людям, противостоящим «Стражам Времени». Они не скрывают того, что, попади уникальная программа вашего сына в их руки, они начнут продвигать свои идеи, убирать неугодных лидеров, представляющих потенциальную угрозу в будущем, выстраивать, в конце концов, геополитику так, как им выгодно. Грубо говоря, то же самое, что и мы, но со знаком минус. Однако воспрепятствовать нашей будущей встрече с молодым Ильёй Штеглером у них не было никакой возможности, поэтому они решили вслед за мной отправить своего шпиона, чтобы хоть как-то помешать нашему контакту. Ну, и, конечно, самим попытаться вытащить его секреты…

– Поэтому вы моего сына и похитили?

– Да, чтобы уберечься от них. Одновременно и вас, Даниэль, попросить посодействовать нам и сделать сына сговорчивей. Вы же разумный человек, он вас послушается.

– Думаете, мне это удастся?

Мужчина неопределённо пожимает плечами и бормочет:

– Попытаемся. А вы уж нам помогите, пожалуйста.

Некоторое время мы сидим молча, и я всё никак не могу поверить в реальность его слов.

К нам подскакивает молоденькая официантка из только что открывшегося ресторана «Мексикано»:

– Здравствуйте, молодые люди! Что-нибудь будете заказывать?

– Крепкий кофе, пожалуйста, – отвечаю и гляжу на своего собеседника. – А вам что?

– И мне кофе. В наше время кофе, к сожалению, стал невкусным и пресным, потому что зёрен почти не осталось. А те, что есть, стоят таких бешеных денег…

Официантка уходит, и я, наконец, нарушаю молчание:

– Я вас почти понял. Но мне нужен ответ на главный вопрос: где сейчас Илья? Когда я смогу с ним увидеться?

– Очень скоро. Только нам нужно быть предельно осторожными, ведь наши недоброжелатели наверняка уже где-то рядом, и необходимо принять меры предосторожности. Не знаю, что у них на уме и что они собираются делать, но…

Неожиданно он вздрагивает и начинает вглядываться в происходящее за моей спиной. Пытаюсь обернуться, но не успеваю. Что-то шипящее и обжигающее проносится мимо меня, и мой собеседник, негромко вскрикнув, валится на стол. Невольно пригибаю голову и никак не могу отвести от него взгляда. Из развороченного виска сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей растекается тёмная лужица крови.

Звуки вокруг меня постепенно смолкают, и лишь какая-то звенящая тишина давит на виски. Но длится это всего мгновенье. За спиной неожиданно раздаётся резкий хлопок взревевшего мотоциклетного мотора, и краем глаза мне удаётся различить сгорбленную спину байкера, зигзагами и на большой скорости удаляющегося от нашего ресторана…

4

Видно, нервы у меня совсем ни к чёрту. Не знаю, что со мной произошло, но я открываю глаза, лёжа на неудобных брезентовых носилках «скорой помощи», и упираюсь затылком в асфальт. Вокруг суетятся какие-то люди, нисколько не обращая на меня внимания. Краем глаза замечаю, что площадка вокруг веранды затянута полосатой лентой, и за ней толпятся зеваки. Молоденькие девчонки в полицейской форме отгоняют чересчур назойливых любителей селфи с лежащим на носилках беспомощным человеком, то есть со мной.

– Ну, всё в порядке у нас? – спрашивает меня бородач в белом халате поверх легкомысленной пёстрой майки и с одноразовым шприцем в руке. – Сейчас сделаем укольчик, и вы окончательно в себя придёте.

– Вы – доктор? – спрашиваю и не слышу своего голоса. – Что со мной произошло?

– Вероятно, вы были сильно напуганы выстрелом и потеряли сознание. Ничего серьёзного. Хотя я бы на вашем месте прошёл обследование в своей больничной кассе и более пристально следил за здоровьем. Всё-таки вы, извините, уже не юноша безусый.

– Спасибо, доктор, я сам разберусь, – пытаюсь встать с носилок и только неловко перекатываюсь на асфальт, подняться с которого мне помогают два молчаливых ассистента эскулапа.

– Сажайте его ко мне в машину, – слышу знакомый голос и оборачиваюсь.

Это уже прикатил на место происшествия начальник городской полиции Лёха Штрудель. Лучший мой друг Лёха, который никогда меня не оставит в беде.

– Даник, как ты? – озабоченно спрашивает он и обнимает меня за плечо. – Тебя не задело?

– Как видишь, – пожимаю плечами и отряхиваюсь от пыли.

– Заметил стрелка? Из чего он стрелял? – Лёха сыплет вопросами, но меня мутит, и я снова чуть не падаю. Хорошо, что он вовремя подхватывает меня под руку.

Хозяйским взглядом Штрудель обводит огороженное лентами место преступления и всё ещё лежащего между столиками и стульями моего загадочного собеседника, имени которого я так и не успел узнать, потом кричит кому-то из полицейских:

– Всё тщательно проверить, криминалистам – собрать улики, составить протоколы, и через два часа жду всех в своём кабинете на совещание! – и уже мне: – Поехали…

– Там моя машина стоит… – указываю пальцем на дорогу.

– Дай ключи, – протягивает руку Лёха, – её подгонят к управлению.

– Я бы сам хотел…

– В таком состоянии тебе за руль лучше не садиться.

– И всё-таки я хотел бы сам.

Лёха подозрительно разглядывает меня и тихо говорит:

– У тебя в машине что-то не то? Признавайся!.. Ага, догадываюсь: пушку, небось, достал где-то? Ведь достал же?

Отталкиваю его руку и молча ковыляю на негнущихся ногах к своему железному коню.

– Стой, Даник! – доносится мне в спину. – Ладно, веди сам, но следуй строго за мной. Договорились? Побеседуем, подпишешь протоколы, – сам знаешь, без них никуда не деться, – а потом топай на все четыре стороны.

Молча киваю ему и сажусь за руль. Пяткой нащупываю пистолет под сиденьем и завожу двигатель.

Уже у Лёхи в кабинете немного прихожу в себя. Звон в ушах исчезает, а кофе с булочками, услужливо выложенными на стол хозяином, оживляет меня окончательно.

– Теперь давай, рассказывай всё по порядку, – Лёха усаживается в кресло за своим начальственным столом и кладёт перед собой чистый лист бумаги. – Вся эта история, как я догадываюсь, связана с исчезновением Ильи? Это был его похититель? – и, глянув на мои насупленные брови, быстро прибавляет: – Ты уже и меня опасаешься? Думаешь, что искать в одиночку сына тебе будет легче?

Отпиваю глоток кофе, который Лёха так и не научился варить, закуриваю сигарету и печально вздыхаю:

– Я и сам уже, честно говоря, запутался. Что здесь правда, а что вымысел, хоть разрази, не пойму. В одном пока не сомневаюсь: Илью действительно похитили, хотя и похищением я бы это уже не назвал. Скорее попыткой уберечь его от будущих напастей таким экстремальным способом…

По округлившимся глазам своего друга вижу: он абсолютно уверен в том, что я всё ещё не оправился от шока, если несу такую околесицу. Но он иногда умеет и помолчать, чтобы дать выговориться.

– Помнишь, как я путешествовал во времени? Так вот, история повторяется, только путешествую уже не я, а к нам прибыли гости из будущего.

– Ты это серьёзно?! – Лёха пристально разглядывает меня, и наверняка его терзают сомнения: может, меня необходимо в самом срочном порядке отправить на обследование к психиатру или подержать несколько дней в больнице?

Однако пропажа моего сына и убийство какого-то незнакомого человека, с которым я беседовал – это всё-таки серьёзно. Не тот Лёха человек, чтобы делать скоропалительные выводы. Моя школа – ещё оттуда, из суровой российской милиции.

И тут меня вдруг прорывает. Быстро и захлёбываясь, передаю ему рассказ о сыне, который поведал перед смертью мой собеседник, и Лёха внимательно слушает, не перебивает, лишь что-то помечает карандашом на листе бумаги.

После того, как я заканчиваю, он встаёт и начинает расхаживать по кабинету из угла в угол:

– Ошеломил ты меня, брат, честное слово… А этот человек… ну, тот, которого убили, не называл своего имени?

– Нет. Я не успел спросить.

– Какие-нибудь доказательства, что он действительно прибыл из другого времени, он тебе предоставил?

Пожимаю плечами и неожиданно вспоминаю:

– Когда он распахивал свой комбинезон, у него на майке была очень необычная голограмма: сова на песочных часах.

– Что же в ней необычного?

– Песок в этих часах пересыпался.

– И это всё? – Лёха почти с усмешкой смотрит на меня и протягивает руку за очередной булочкой.

Неожиданно я взрываюсь:

– Небось, ты решил, что я на старости окончательно сбрендил после этих долбаных путешествий во времени, и мне теперь повсюду черти мерещатся?! А что мне ещё остаётся делать, ведь у меня сын пропал! Понимаешь – сын пропал! Ты никогда не был женат, и у тебя нет сына, поэтому можешь хихикать надо мной в своё удовольствие. А у меня от всего этого и в самом деле крыша едет! Кто его похитил? С какой целью? Где держат?.. Никто пока ответить не может. Вот и ищу какие-то зацепки… А в этой истории всё хотя бы внешне логично и закономерно. Хоть она и кажется фантастической. Почему? Да потому что других вариантов у меня просто нет! Или ты можешь предложить что-то иное? Говори – послушаю… А ведь я звонил тебе в самом начале, но ты просто отмахнулся и предложил подождать… Вот я и дождался!

– Ты у меня, между прочим, просил не совета, а пистолет, – эхом откликается Лёха, – и я не сомневался, что ты его всё равно где-нибудь достанешь. Я не спрашиваю, где ты его взял, но мне очень не хотелось и сейчас не хочется, чтобы ты с кем-то затевал войну. Но разве ты меня послушаешь?

– Не послушаю! – отрубаю зло. – Но ведь ты никакой другой помощи не предложил!

– А какую бы помощь ты хотел?

– Не знаю! – я страшно злюсь на Лёху, но не за то, что он затеял такой импровизированный допрос, которого в данной ситуации никак не избежать, а за то, что отвлекает меня от чего-то более важного. Но от чего – я и сам бы сейчас хотел знать.

Некоторое время мы молчим, лишь я почти с ненавистью посматриваю на своего закадычного друга, а он, наоборот, выглядит крайне виноватым, но спокойным.

– В общем, предлагаю поступить так, – вздыхает он и идёт заваривать новый кофе, – нам нужно в первую очередь выяснить, что за человек беседовал с тобой, откуда он взялся и какое отношение имеет к исчезновению Ильи. Не слова мне нужны, а вещественные доказательства. При этом отставим в сторону всякие фантастические версии, будем исходить из реальной обстановки… Учти, я пока не до конца уверен, что действительно произошло похищение…

– А это не аргумент? – вытаскиваю из кармана смятый конверт с письмом от похитителей. – Я тебе его уже показывал…

– Уж больно это послание красиво написано, – Лёха косится на листок, потом морщится. – Почему-то у меня нет к этому письму особого доверия, уж извини… Давай дождёмся протоколов с места убийства и заключений экспертов, следак из прокуратуры тоже чего-нибудь нароет, потом сядем думать… А сейчас я бы тебе посоветовал отправиться домой и привести себя в порядок. Обещаю, что буду держать тебя в курсе дела от начала до конца… Кстати, пистолет, который у тебя в машине под сиденьем…

– Откуда ты знаешь?

Лёха невесело ухмыляется:

– Чтобы я не знал повадок своего бывшего ментовского шефа Даниэля Штеглера?! Так вот, пистолет ты бы лучше мне принёс, от греха подальше. Ну и, конечно, сообщил, откуда он у тебя.

Молча встаю и направляюсь к двери, а в спину мне Лёха прибавляет, словно заколачивает гвозди:

– И почтовый ящик дома на всякий случай проверь ещё раз. Мало ли что. Вдруг там новое письмо от похитителей лежит. Тогда у тебя появится какая-нибудь другая версия… А дело о похищении Ильи мы откроем сегодня же, не сомневайся…

Никаких новых писем в почтовом ящике нет. Пистолет из машины я решаю пока не забирать, лишь заматываю его в ветошь, засовываю в чёрный пластиковый пакет и перекладываю в багажник под запаску.

Жена ни о чём меня не спрашивает, потому что уже видела в новостях репортаж об убийстве неизвестного мужчины у ресторана «Мексикано» в торговом центре БИГ и, естественно, разглядела моё лицо среди потерпевших. Оказывается, байкер, застреливший моего собеседника, уходил на такой скорости, что сбил ещё двух человек – парня и девушку, не успевших отскочить в сторону.

Естественно, у жены много вопросов ко мне, и в другой ситуации она непременно обрушила бы их водопадом на мою бедную голову, но сегодня, видно, на лице у меня написано что-то совсем уже необычное, и это её не на шутку озадачивает. Всё-таки она мудрый и осторожный человек. Моя верная половина не первый год живёт с таким неудобным для совместного существования типом, как я, и хорошо изучила, до каких пределов можно доводить стандартный семейный скандал. Ей вовсе не хочется, чтобы добрейший и покладистый плюшевый медведь, каковым я всегда стараюсь казаться, дошёл до точки кипения, превратился в жуткого монстра и пошёл крушить всё, что попадётся под руку. Случались уже такие конфузы. Слова «жуткий монстр» – из её лексикона.

Но и дома не могу найти себе места. Самое обидное и невыносимое, что где-то там, – даже пока не представляю, где, – что-то происходит и меняется: Штрудель вытягивает какую-то информацию от криминалистов и экспертов, следователи наверняка уже нарыли какие-нибудь детали от очевидцев, а бандит, застреливший человека, тоже не сидит на месте и строит какие-то новые коварные планы.

А главное – сын. Где он? Кто с ним сейчас?.. Я же спокойно сижу дома и ничем не могу ему помочь.

Проклятая пенсия, когда тебя уже нигде всерьёз не воспринимают! До неё ты был человеком, к чьим словам прислушивались, поступками которого интересовались, а были и такие людишки, что тебя побаивались, потому что ты что-то весил в обществе и мог кому-то здорово насолить. А теперь – хочешь того или нет, – превращаешься в унылого тряпичного клоуна, и даже самые близкие друзья поглядывают на тебя с иронией и откровенным сожалением. А ведь дело далеко не в возрасте! Статус, блин…

Тут бы в самый раз от такой вопиющей несправедливости нырнуть в холодильник, вытащить запотевшую водку, оставшуюся после последнего визита ко мне того же Лёхи, и выпить, чтобы наступила хоть какая-то ясность мыслей – или наоборот… но не буду. Не время сейчас, потому что я каждую минуту должен быть готов подхватиться и нестись выручать сына. И, хоть мой любимый Илья давно посматривает на батюшку откровенно свысока, мол, старичок пытается косить под молодого, а силёнки-то у него уже – тю-тю! – вот и задыхается батя, когда быстро поднимается по лестнице, кое-какие очевидные вещи не может вспомнить сразу, короче, годы берут своё…

Неправда, я ещё повоюю, сынок, ты ещё удивишься своему отцу. Я тебе докажу…

Но где его разыскивать? Прокручиваю в памяти разговор со своим погибшим собеседником и даже пробую поставить себя на его место. Где бы я мог спрятать похищенного человека в совершенно чужом городе, если нет ни знакомых, ни заранее заготовленных укрытий? Вряд ли человек из 2070 года может обладать какими-то сверхъестественными возможностями, чтобы перехитрить нас на нашей территории… Самое обидное, что настроен-то он был, как мне показалось, совсем не враждебно, то есть с ним можно было договариваться! И такая досадная нелепость…

Неожиданно меня посещает совершенно абсурдная мысль: а если не искать сына сейчас, в нашем времени, ведь ясно же было сказано, что ничего плохого с ним не случится, и он продолжит работу над своей пресловутой программой и дальше. То есть, мне достаточно перенестись на десяток лет вперёд, чтобы убедиться в его безопасности. Хотя бы для того, чтобы проверить сказанное. Может, такое всё-таки удастся, несмотря на то, что человеку запрещено путешествовать в будущее? Вдруг для меня высшие силы сделают исключение!

А может, и искать его пока не имеет смысла – всё скоро само собой уладится. Зачем ломать голову? Просто стиснуть зубы и переждать какое-то время, но… нет, не смогу сейчас сидеть и глупо пялиться на часы. Сам себя сживу со света, если уподоблюсь китайскому болванчику, только покачивая головой и не двигаясь с места. Тем более, вон уже и человек погиб по совершенно непонятной причине…

Я когда-то переносился в прошлое, и в этом мне помогал мой старый приятель Шауль Кимхи. Это ученик и главный ассистент покойного профессора Гольдберга, разработавшего систему перемещения во времени, и Шауль уже неоднократно приходил мне на выручку. Правда, каждый последующий раз – всё с большим и большим скрипом. Совесть его замучила, видите ли, потому что в гибели людей, участвовавших в этих импровизированных путешествиях, он чувствовал собственную вину, хотя, по большому счёту, ни в чём виноват не был. Ко всему, Шауль стал, в конце концов, крайне набожным, и ничего против этого я не имел бы, если бы его прежняя деятельность изначально не была запретной по всем религиозным канонам. Он это знал всегда, но кто может угадать, когда в нас произойдёт переоценка ценностей? Вот он и искупает свои вчерашние грешки сегодняшними молитвами и изучением святых книг. Получается ли это у него – не знаю.

Ни о каких перемещениях во времени он, естественно, и слышать больше не хочет, но сегодня ничего не поделаешь – побеспокою его, отвлеку от богоугодных занятий, ведь причина-то у меня нестандартная. Шауль понять должен. Человек он мягкий, отзывчивый и очень порядочный. И, главное, в ситуацию въезжает с полуслова.

Номер его телефона отыскиваю сразу, хоть мы и не общались последние года два, не меньше.

– Шауль, привет, дорогой! – голос мой звучит, наверное, неестественно, потому что стараюсь выглядеть бодрым и энергичным, а хочется только свалиться в кровать, зарыться лицом в подушку и выть волком от бессилия. – Как твои дела? Как сам?

– Дани, это ты? – Шауль узнаёт меня, как всегда, сразу. – Рад тебя слышать, давно ты не звонил. Как жена? Как сын?

– Беда у меня, брат. Сын пропал. Вернее, его похитили.

– Ты обратился в полицию? Хоть ты уже и на пенсии, но они же тебя помнят и наверняка всё вверх дном перевернут.

– В том-то и дело, что от полиции пока мало пользы. Нет у них никакой информации о похитителях…

Слово за словом выкладываю ему всё, что произошло: о письме в почтовом ящике, о встрече с гостем из будущего, о его убийстве каким-то неизвестным байкером. Шауль слушает молча, не перебивает, лишь время от времени участливо вздыхает.

– Вот такая у меня беда, – заканчиваю свой печальный рассказ, – что бы ты посоветовал?

– Почему ты у меня спрашиваешь? Я не полицейский.

– В том-то и дело, что совершенно не знаю, к кому обратиться. Все концы обрублены, и я сейчас как рыба, вытянутая из воды.

– Если человек, убитый на твоих глазах, в самом деле гость из будущего, и он сказал, что твой сын станет великим учёным, значит, тебе нечего волноваться… Хотя… мне кажется, что тут есть одна проблема.

– Какая?

– В будущем всё, может быть, и сложится так, как он тебе изложил, но только при одном условии: если в прошлом, то есть в сегодняшнем дне, ничего не изменится. До него же никто не навещал нас из будущего и не пытался вмешаться в ход времени? Вероятней всего, нет. Или мы об этом ничего не знаем. Он же сам тебе об этом и рассказывал. Но теперь этого посланца из будущего застрелили. Значит, прошлое для них уже в чём-то изменилось, не так ли?..

– Ты хочешь сказать, что и будущее, возможно, теперь станет каким-то иным?! – раньше эта мысль мне в голову совершенно не приходила, и у меня сразу бегут мурашки по коже, а руки начинают мелко подрагивать.

– Я до конца ни в чём не уверен, потому что не знаю деталей, – бормочет Шауль, – но не исключена вероятность…

– Слушай, – моментально взрываюсь я, – мне нужно срочно попасть в это дурацкое будущее, чтобы убедиться в том, что с моим сыном всё в порядке. В этом у меня уверенности теперь нет… Кровь из носа как нужно попасть! И ты мне должен в этом помочь!

– Как я это сделаю?

– Ты же понимаешь, о чём я… Мы с тобой уже совершали путешествия в прошлое. Да, они не всегда заканчивалось успешно, и виной всему были обстоятельства, но мы-то были ни при чём. Знаю, брат, что ты против любых перемещений, но войди в моё положение – выручай! Мне нужно перенестись буквально лет на десять вперёд и на каких-нибудь полчаса максимум. Я только увижу сына, посмотрю, что ему ничто не угрожает, и мигом назад. Иначе я просто с ума сойду…

Говорю ещё долго и бессвязно, умоляю Шауля, даже обещаю ему деньги, хотя он никогда в жизни их у меня не возьмёт, угрожаю какими-то несуществующими карами, а он молчит и лишь тяжело дышит в трубку.

Когда, наконец, выбиваюсь из сил и уже не знаю, что прибавить, он тихо отвечает:

– Я бы очень хотел тебе помочь, Дани, но не могу. Просто не могу. Методика, разработанная профессором Гольдбергом, работает только на прошлое. В будущее перемещать наше сознание она не может. Ты же это прекрасно знаешь.

– Но почему?! Неужели это не одно и то же?.. Да, я слышал, что такое невозможно, но никто мне не объяснил, почему!

– Могу объяснить, но ты до этого и сам мог бы дойти… Ты меня слушаешь?

– Слушаю.

Несколько секунд в трубке стоит тишина, потом Шауль начинает рассказывать:

– Всё, что происходило, каким-то образом уже зафиксировано в подсознании человека. Это явление до конца не исследовано, но религиозные авторитеты и мыслители косвенным путём доказали, что такое существует. А мы – и ты в том числе! – смогли подтвердить это своими скромными опытами. То есть, уже и учёные подбираются к доказательству этого… Предполагают, что будущее тоже где-то записано, но в каких-то иных сферах, куда нам доступ пока закрыт. Был бы жив профессор Гольдберг, может, он и попытался бы решить эту задачу, но его, увы, нет… Ты меня понимаешь? Вероятно, когда-то появятся технологии перемещения не только в прошлое. Твой сын, может быть, уже стоит на пороге этого открытия. Однако говорить об этом пока рано. Так что прости меня, Даниэль. Очень сочувствую тебе и хочу помочь, но не могу. Если понадобится что-то другое, что в моих силах, то во всём можешь рассчитывать на меня, а здесь я только развожу руками…

Дальше разговаривать с ним не хочу и бросаю трубку. Он и в самом деле, наверное, ничего не может сделать, поэтому как на него обижаться? Что я к нему пристал? Но…

обидно, до слёз обидно. Горечь какая-то в душе от того, что остаюсь один на один со своей бедой. И даже Шауль с его светлой головой и золотыми руками уходит в сторону…

Однако телефон оживает снова. Это Штрудель.

– Слушай, Даник, какие странные вещи происходят, – голос у него взволнованный и необычайно растерянный. – Твоего погибшего собеседника мы доставили в лабораторию к медицинским криминалистам, и они готовы были приступить к стандартной протокольной экспертизе, но он неожиданно… исчез.

– Как исчез? Куда? Ожил и скрылся?

– Вряд ли. Его раздели и положили на каталку, а одежду отправили к нашим аналитикам. Так вот, каталка в операционной осталась, простыня, которой он был накрыт, не тронута, а его самого нет! И от одежды сохранился только пластиковый пакет, в который её положили. Всё исчезло, кроме какого-то ключа на цепочке, который обнаружили в кармане его комбинезона. Эксперты сейчас пытаются что-нибудь вытянуть из этого ключа, но сам понимаешь…

– Как такое могло произойти? Выкрали этого покойника, что ли?!

– Что я тебе могу сказать? Скандал у нас теперь нешуточный… Да, и ещё. Следователь из прокуратуры собирается с тобой побеседовать более подробно. Они уже дело открыли и хотят допросить тебя как свидетеля. Когда сможешь к ним подъехать?

5

– Даниэль Штеглер? Здравствуйте. Я много слышал о вас и о тех полицейских операциях, в которых вы когда-то участвовали. Давно хотел познакомиться с вами лично. Жаль, что это происходит при таких, не совсем приятных обстоятельствах…

Мужчина, сидящий передо мной за соседним от Штруделя столом, приветливо разглядывает меня. На следователя прокуратуры он совсем не похож, потому что достаточно молод и вовсе не напоминает стандартного крепыша, который постоянно качается в спортзале и всем своим видом показывает, что перейти от словесных баталий к рукопашным для него – плёвое дело. У парнишки длинные вьющиеся волосы, заплетённые в дреды и связанные в косичку, редкая бородка и очки а-ля Джон Леннон.

– Меня зовут Галь Лозинский, – заметив мой недоумевающий взгляд, сообщает он, – я начал работать следователем совсем недавно, и это моё, пожалуй, первое самостоятельное дело…

Лёхи с нами нет. Видимо, он деликатно удалился, но распорядился допрашивать меня не в одном из многочисленных кабинетов управления, а в собственном, начальственном.

– Пожалуйста, задавайте вопросы, – сухо отвечаю ему, – но честно признаюсь, у меня очень мало информации. Тем более такой, которая была бы интересна следствию.

– Мне интересна любая информация, связанная с нашим делом.

– С нашим?

– Простите, я оговорился. С убийством вашего знакомого и исчезновением сына. Мы уже объединили два этих дела в одно. Так что оно теперь и наше… Расскажите, пожалуйста, всю предысторию, вплоть до выстрелов в ресторане «Мексикано».

Вздохнув, начинаю излагать ему на излюбленном прокурорами и следователями казённом языке протоколов историю про то, как обнаружил исчезновение сына, потом нашёл в почтовом ящике письмо от похитителей, про телефонный звонок и нашу утреннюю встречу с незнакомцем в торговом центре. Откровенничать о том, что он представился мне посланцем из будущего, пока остерегаюсь. Иначе беседа с этим Галем затянется надолго, ведь он совершенно не в теме перемещений во времени и, вполне вероятно, послушав меня, сочтёт психом, у которого крыша поехала от фантастических книжек и кино. Это в лучшем случае. В худшем – заинтересуется всерьёз и захочет сам влезть во все детали. А это десятки архивных папок и гигабайты старых компьютерных файлов. К тому же от меня тогда не отвяжется и будет морочить голову день за днём. Достаточно того, что о моей эпопее знает Лёха, от которого тоже пока никакой пользы.

Лозинский слушает внимательно и не перебивает, лишь периодически поглядывает на диктофон, записывающий мой рассказ. Когда дохожу до выстрела из неизвестного оружия, разворотившего висок моему собеседнику в ресторане, то замолкаю. Теперь послушаем, что в ответ на мои откровения выдаст юный прокурор.

Некоторое время он тоже молчит, видимо, переваривает услышанное, хотя ничего нового в моих словах для него, по всей видимости, нет. Наверняка уже изучил собранные материалы. Потом всё-таки интересуется:

– Как вы думаете, с какой целью был похищен ваш сын? Есть же какие-то предположения…

– Ума не приложу. До сих пор никаких конкретных требований никто мне не выдвигал.

– То есть, даже подозрений нет, кто мог стать похитителем?

– Нет.

– Может, у вас есть какие-то соображения о том, кто мог устроить охоту на похитителя вашего сына, когда вы с ним встретились, вероятно, для обсуждения условий возвращения?

– Понятия не имею.

– И ничего не можете сказать об этом неизвестном убийце-байкере?

– Я его видел только со спины, и то какую-то секунду… А вы меня, небось, уже подозреваете в сговоре с ним?

Но Лозинский не реагирует на мой вопрос, лишь задумчиво крутит в пальцах одну из своих косичек:

– Странная, однако, ситуация получается, не находите? Вашего сына похитили? Да. С какой целью? Неизвестно. Но похититель, тем не менее, решил с вами встретиться, наверняка предполагая выдвинуть какие-то требования. Логичный поступок с его стороны. Но ничего, судя по вашим словам, не успел озвучить, потому что в этот самый момент появляется новый персонаж, который никак не вписывается в планы вашего собеседника. Более того, этот байкер убивает его, тем самым обрубая все концы. Спрашивается, для чего? Кому это нужно?

– Я бы это и сам хотел узнать.

– Если бы я не был заочно знаком с вами, Даниэль, то предположил бы, что байкер – ваш человек, с помощью которого вы собирались захватить похитителя. Но что-то пошло не так, и ему пришлось стрелять на поражение… Как вы считаете, имеет право на жизнь такая версия?

– Да предполагать такое – просто глупость неимоверная! – потихоньку начинаю заводиться. Этот юный прокурорский Шерлок Холмс уже нащупывает ножкой грань, чтобы её переступить и нарушить мирное течение нашего диалога. Мирной беседой я бы это уже не назвал. Просто иезуит какой-то, честное слово!

– А как вам противоположная ситуация: байкер был в сговоре с похитителем, но что-то они между собой не поделили, – продолжает вдохновенно фантазировать Лозинский. – После этого байкер решил этаким экстремальным способом всё перевести на себя. Значит, он должен непременно в скором времени объявиться и заявить о себе. Наверняка парень знает, где скрывают похищенного, иначе не решился бы на убийство. Ну, и, конечно, следом за этим он обязательно выдвинет какие-то собственные условия. Как вы думаете?

– Может быть. Только никто пока не появлялся. А от всевозможных предположений у меня голова раскалывается. Могу ещё десяток версий вам сочинить. Разве вы не понимаете, что чем меньше фактов, тем больше версий?

– Ещё времени мало прошло, – легкомысленно машет рукой Лозинский. – Если принять мою версию за основу, то долго затягивать этот новый фигурант не станет, выйдет на вас.

– Вы предлагаете сидеть и ждать?

– А есть иной вариант? Полиция уже ищет его. Или вы знаете, как байкера найти, но держите это пока от всех в секрете?

– Послушайте, молодой человек, я вам давал повод мне не доверять?

Этот Галь, сам того не замечая, с пол-оборота уже завёл меня. Мало мне своих проблем, так ещё он морочит голову. Если он всерьёз думает, что может в чём-то помочь своими версиями и подозрениями, то сильно ошибается. Всё-таки я бывший мент, а не парень с улицы. А бывших ментов, как известно, не бывает.

– Вот, посмотрите, – Галь протягивает мне небольшой целлофановый пакетик, в котором лежит обычный английский ключ на тонкой металлической цепочке. – Вам это знакомо?

– Первый раз вижу.

– Самое странное и абсолютно не укладывающееся в голову состоит в том, о чём вам уже сообщил майор Алекс: труп вашего ресторанного собеседника каким-то невероятным образом исчез. И его одежда, которая находилась в лаборатории у экспертов, тоже исчезла. Почему-то остался только этот ключ, который лежал в кармане его комбинезона. Вы никак не можете объяснить эту невероятную ситуацию?

Пожимаю плечами и ещё раз прикидываю про себя, что, начни я сейчас рассказывать ему о перемещениях во времени и о посетившем меня собеседнике из будущего, всё только окончательно запутается, и этот дотошный юноша, впервые получивший возможность вести такое серьёзное расследование, действительно замучает меня своими расспросами.

– Можно посмотреть ключ? – спрашиваю у него.

– Пожалуйста, – Галь внимательно следит, как я верчу в руках единственную улику, оставшуюся от убитого, и ожидает моей реакции.

Ключ как ключ, ничего особенного. Такие замки ставят на каждую вторую входную дверь. Но откуда он взялся у моего погибшего собеседника? Квартиру, что ли, снимал где-то?

Как раз для меня, побывавшего в иных эпохах, нет никакой загадки в исчезновении тела пришельца и его одежды. Всё, что переместилось во времени, так или иначе, возвращается назад. Моё пребывание в прошлом, насколько помню, покойный профессор Гольдберг ограничивал парой часов, но потом эти небольшие промежутки постепенно увеличивались. Может, в будущем учёные научатся растягивать их на неограниченный срок, но, судя по исчезновению моего собеседника, к 2070 году этого не произошло. Более того, даже мёртвое тело не осталось, а тоже вернулось туда, откуда прибыло. Это для меня было новостью, хотя и вполне предсказуемой.

А ключ? Ключ, как подсказывает логика, из нашего времени, а не доставлен визитёром из будущего. Может быть, за дверью, которая им заперта, и находится мой пропавший мальчик? Где же тогда эту дверь искать?

– Ответьте мне на такой вопрос, – прерывает мои размышления Лозинский, – чем занимается ваш Илья, помимо обучения в университете? Какие у него интересы, увлечения?

И тут я неожиданно задумываюсь ещё больше. Что я знаю о сыне? Да ничего, если говорить честно! В те редкие часы, что мы находились дома вместе, я его просто не замечал, и он потихоньку привык обходиться без опеки своего взбалмошного папаши. Ну да, парень учится в университете. Девушки у него пока нет, и он вечерами подрабатывает в охране, а потом до полуночи у компьютера сидит и чуть свет уезжает на занятия. Какие у него интересы, помимо этого? Что ему интересно? Ведь не может молодой парень в его возрасте совершенно ничем не увлекаться!

– Знаю, что у него раньше была самодеятельная рок-группа, в которой он играл на гитаре, но сейчас всё это заглохло. Компьютеры – его главная любовь, и учится он на программиста. Девушки нет. Подработка в охране несколько дней в неделю – это деньги на карманные расходы…

– Иными словами, вы просто не в курсе интересов своего сына, – Лозинский, кажется, такой ситуацией опечален не меньше, чем я. – Вы кого-то из его друзей знаете?

– Простите, уважаемый Галь, но если, по одной из ваших многочисленных версий, похищение Ильи организовано им самим и его друзьями, и я даже догадываюсь, какую цель похищения вы предполагаете, то вы глубоко ошибаетесь. Деньги? Он прекрасно осведомлён о моём финансовом состоянии… К тому же не настолько плохо я знаю своего сына, чтобы заподозрить его в подобных глупостях.

– Не обижайтесь, я пытаюсь нащупать какую-нибудь зацепку…

– Вам лучше сосредоточить внимание на этом ключе. И на отпечатках пальцев, которые оставил мой погибший собеседник на столике в ресторане.

– Этим уже занимаются эксперты, – Лозинский глядит на часы и вздыхает. – У вас ещё есть какая-то информация для меня? Если нет, то я вас не задерживаю…

…Теперь я уже и в самом деле не могу найти себе места. В полиции мне делать нечего. Хотя, если появится какая-то свежая информация о сыне, то здесь она окажется в первую очередь. Штрудель, конечно, будет держать меня в курсе, но это мало радует. Ни разу ещё я не оказывался в такой тупиковой ситуации, когда нет никаких концов, а сам я совершенно растерян и не знаю, на какую луну выть.

Ключ и сохранившиеся отпечатки пальцев? Даже если бы этот ключ сейчас лежал у меня в кармане, куда бы я с ним пошёл и где бы искал ту дверь, которую он запирает? И что могут дать отпечатки пальцев человека, который ни по одной базе данных никогда не проходил? Если он и в самом деле прибыл из будущего, то в наше время ещё даже не родился!

На выходе из управления меня встречает Лёха и возвращает в свой кабинет.

– Что ты собираешься предпринимать? – настороженно спрашивает он. – Я же тебя знаю, старина, ты сидеть без дела не сможешь. Главное, прошу, чтобы ты ни в какие авантюры не лез, а то натворишь глупостей…

– Если бы у меня были какие-нибудь зацепки! А без них… – вздыхаю грустно. – Мне бы для начала этого подонка-байкера найти, ох, я бы из него душу вытряс! Ведь была же какая-то причина, по которой он стрелял в человека? И наверняка знал, кто это и с какой целью мы встречаемся… Камеры наблюдения вокруг проверили?

– Поблизости от того места, где вы сидели, камер нет, но на отрезке дороги, по которой убийца уходил, есть несколько камер. Мы их уже отработали, тем более время преступления зафиксировано вплоть до минуты. На трёх из этих камер есть снимки твоего байкера. Вот, можешь посмотреть…

Кадры на экране компьютера довольно мутные, потому что наружным камерам владельцы окрестных магазинов особого значения не придают, и висят они скорее для антуража и пущей солидности заведения. Повсюду зафиксирован щуплый, похожий на мальчишку, мотоциклист, лица которого различить невозможно из-за тёмного стекла на шлеме, опущенного до самого подбородка. Через плечо у него переброшена сумка на длинном ремешке. В неё, вероятно, он сунул оружие, из которого убил моего собеседника.

– Номер байка пробили? – интересуюсь я.

– Конечно. Он уже второй день в угоне. Кто бы сомневался…

И, хоть никаких проблесков пока нет, мне становится немного легче. Может быть, от того, что я снова попал в свою привычную ментовскую среду, где не нужно говорить много, так как твой партнёр всё понимает с полуслова, а если партнёр хороший – такой, как Лёха, то он и мыслит с тобой синхронно.

– Что по оружию?

Штрудель отрицательно мотает головой и лезет в стол за новой порцией фотографий:

– Тут вообще сплошная загадка. Даже непонятно, из какого типа оружия стреляли. То, что это не обычный пистолет, очевидно. Посмотри на рану на голове убитого – словно отверстие прожжено узконаправленным снопом огня…

– Пулю вытащили?

– В том-то и дело, что нет никакой пули! Только дыра диаметром пять сантиметров… Ты где-нибудь такое встречал?

Некоторое время рассматриваю фотографии, но меня почему-то интересует больше не жуткая рана на виске убитого, а его выражение лица. Спокойное и даже беззаботное, словно человек не подозревал о такой незавидной участи, хотя хорошо помню, как он говорил что-то о конкурентах, которым также понадобился мой сын, и об их весьма неблаговидных планах… И в будущем то же самое – во всём конкуренция. Неужели без неё никак?

Разглядывая его, помимо желания начинаю вспоминать о своих путешествиях в прошлое. Нельзя сказать, что мне не было в них страшно, ведь меня предупреждали, что если со мной, не дай Бог, случится что-то нехорошее, то при возвращении назад могут возникнуть огромные проблемы. Всё-таки смерть – даже виртуальная и невзаправдашняя – это большой удар по психике, и не только по психике. Никто не знал, что реально может произойти в такой ситуации…

Но вот одно до сих пор мне не совсем ясно, да и не было до последнего времени возможности прояснить для себя: может ли человек, подобный моему погибшему собеседнику, вернувшись в своё время, опять совершить путешествие в прошлое, то есть к нам? Живым ли он вернётся в своё время после того, что с ним здесь случилось? А далее, уже зная, чем всё закончилось при первом своём визите, сумеет ли избежать нового летального исхода? Если такое возможно, то не потеряна надежда, что я рано или поздно снова увижу этого «Стража Времени», как он себя назвал. Тем более, миссии своей он пока не выполнил… Но это всё пока, к сожалению, вопросы, а следом за ними – домыслы и фантазии, которые мой практический, ментовский ум принимать отказывается. Да и мёртвым мой загадочный собеседник был сегодня не понарошку, а взаправду – своими глазами видел дыру в его голове ещё до того, как он таинственно исчез. Так что, как ни крути…

Никакими своими соображениями делиться с Штруделем пока не собираюсь и не хочу тратить время на разъяснения и неминуемые последующие споры. Вряд ли это что-то добавит к полицейскому расследованию. К тому же, меня, как непосредственного участника событий, привлекать к участию в деле, догадываюсь, он не собирается. Разве что в качестве свидетеля и потерпевшего. Пенсионерам – место на завалинке, а молодым – дорогу. То есть, всяким галям с косичками…

– Мы бросили все силы на поиски байка, – прерывает мои размышления Лёха, – найдём его, думаю, в ближайшее время. Вряд ли убийца сумел далеко уйти. Где-нибудь его уже бросил.

– Прекрасно, – вздыхаю я, – но для меня всё-таки главное – отыскать не байк, а сына.

– Конечно, – кивает головой Лёха. – Понимаю твоё нетерпение. Я уже зарядил людей, чтобы начали поиски на территории близлежащих кварталов вокруг вашего дома. Сам посуди, Илья свою машину оставил на стоянке, то есть куда-то ушёл пешком. Если предположить, что отправился на встречу с твоим гостем из будущего, то и у того тоже не было машины. Откуда ему её взять? Да и в ресторан «Мексикано», который от вас на весьма приличном расстоянии, он прибыл, судя по всему, не на личном транспорте. Максимум, на такси, что мы тоже проверяем. Краж и угонов транспортных средств, за исключением, конечно, байка, который у нас есть на снимке, не зафиксировано. Так что наиболее вероятно, Илья, если где-то и заперт, то в радиусе нескольких кварталов в вашем районе. Ну, или, как вариант, в торговом центре, где вы встречались и где много складских помещений… Теперь по поводу ключа. В большинстве современных квартир установлены двери металлические, на которые обыкновенных английских замков не ставят. Стоит пройтись по подъездам – посмотреть… Так что круг поисков сужается. Это или старые постройки, в которых тонкие деревянные двери, или вообще подсобные помещения и сараи. Ну, или склады в торговом центре, но там тонких дверей по определению быть не может, и замки посерьёзней – амбарные… За пару-тройку дней мои люди основательно прочешут территорию. Если ничего не нароют, будем думать дальше.

– Всё это пока предположения и фантазии, – беспрерывно перебираю стопку фотографий и пытаюсь на них отыскать какую-нибудь зацепку, которая не бросилась в глаза с первого взгляда. – Понимаешь, брат, я даже домой идти не могу. Как я жене в глаза смотреть буду?

В дверь кабинета легонько стучат, потом входит незнакомый мне полицейский и с ним немолодая, полная женщина с испуганным лицом.

– Вот, разыскали даму, с чьего телефона звонили, – сообщает молоденький парнишка в форме и косится на меня, – вы просили этого человека, когда найдём, доставить прямиком к вам.

На мой недоумённый взгляд Лёха охотно разъясняет:

– Твой погибший собеседник звонил тебе с какого-то номера? Звонил. Вот мы и нашли хозяина, вернее, хозяйку того телефона.

Кивком головы он отправляет полицейского, а женщине жестом указывает на стул.

– Не понимаю, почему меня задержали! – возмущается дама, но видно, что она сильно напугана. – Я же ничего не нарушала…

– Простите, как вас зовут? – вежливо интересуется Штрудель.

– Хана Винер… Но в чём дело?

– Объясните, Хана, как получилось, что с вашего телефона вот этому человеку, – он указывает пальцем на меня, – позвонил незнакомый мужчина, которого через некоторое время убили?

– Кого убили?! – лицо женщины сразу покрывается потом. – Этого симпатичного вежливого парня убили?! Когда? За что?!

– Как этого парня звали? – Лёха не хочет вступать в полемику, ему нужны конкретные ответы. Так в своё время я учил его вести допросы.

– Не знаю! – женщина пожимает плечами. – Я вышла погулять с собакой, а тут он навстречу и очень вежливо попросил телефон на одну минутку, потому что сильно торопился, а свой мобильник, как назло, забыл дома.

– И вы ему сразу дали? Незнакомому человеку? А если бы он схватил и убежал?

– Я ему и не хотела сначала давать! Говорю, мол, у меня сейчас мигрень жестокая, и мне нужно срочно позвонить своему врачу, чтобы посоветовал какое-нибудь обезболивающее… Ну, наврала, конечно. Подумала, начну при нём болтать с кем-нибудь из подруг, а он ждать не станет и уйдёт, так как было видно, что и в самом деле торопится…

– Ну, и?

– Голова у меня действительно побаливала. Так вот, этот парень отвечает мне, мол, не надо никаких таблеток, давайте я вам без лекарств мигрень полечу… Поводил руками надо мной, какие-то точки на шее нажал, и боли как не бывало. Честное слово, экстрасенс какой-то… Ну как же ему после этого не дать позвонить?

– Вы слышали, о чём он говорил по телефону?

– Вот ещё! – обиделась Хана. – Зачем мне это? У меня после того, как мигрень пропала, такая лёгкость наступила, такое счастье, что я как пьяная была. Стояла и только по сторонам смотрела.

– Что-то он ещё вам сказал после окончания разговора?

– Поблагодарил. А я спросила: только ли головную боль он так снимать умеет или что-то ещё? У меня ведь спина болит, поясница и колени… А он усмехнулся, но тоже прямо на улице нажал на какие-то точки, поводил руками – и всё, с того времени я даже не вспоминаю о болячках!.. Жаль, что такого хорошего человека больше нет. А может, вы, господин майор, что-то путаете, и вовсе не его убили? Ну, не верю я, что у такого золотого парня какие-то враги могли быть…

После ухода Ханы мы с Лёхой молча сидим и стараемся не смотреть друг на друга. Увы, её рассказ не приблизил разгадку ни на шаг. Хотя с самого начала было ясно, что звонить наш убитый будет с чужого телефона, только… только где он мой номер взял? Впрочем, если Илью похитил он, то вполне мог воспользоваться его мобильником, а там номер вбит в память. Но звонить с его аппарата было бы, наверное, неосмотрительно, потому что, ясное дело, полиция уже начала разыскивать похитителя и после звонка мигом определила бы его местонахождение. Гораздо безопаснее выключить его вообще, а телефон попросить на улице у какой-нибудь доверчивой дамы. Что он, в конце концов, и сделал.

– Мне кажется, – рассуждает Лёха, – что этот загадочный байкер, как правильно предположил Галь, должен рано или поздно выйти на тебя. Только как он это сделает? Письмо подбросит или позвонит? Но с какого телефона и на какой? Иначе какой ему был смысл убивать твоего собеседника? Мог спокойно обойтись и без этого.

– Тем более, неизвестно, у кого из них Илья, – подхватил я.

– При этом им понадобился почему-то ещё и ты. Чем ты им приглянулся?

На этот вопрос я отвечать не собираюсь, а только пытаюсь уйти от него:

– Если бы хотели похитить меня, что им помешало сделать это сразу? Я-то на виду и ни от кого не прячусь.

– То-то и оно. Не понимаю мотивов их поступков.

– Что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока кто-то снова засветится и объяснит свои мотивы? Тот же самый беглый байкер.

– А что ещё остаётся? Сам предлагай.

Снова вздыхаю и встаю со стула:

– Пойду, пожалуй. Не могу сидеть на одном месте…

И только когда выхожу на улицу, в кармане у меня оживает телефон. Моментально сердце в груди начинает учащённо колотиться, я выхватываю трубку и подношу к уху.

– Привет, Даник, – слышу голос Шауля Кимхи, – я много раздумывал после нашего разговора, и, кажется, у меня появилось решение…

– Лечу к тебе!

– Подожди. Сперва мы это обсудим у тебя дома – сам к тебе приду…

6

В гостях у Шауля Кимхи я прежде не был. Даже в самом начале, когда мы только познакомились, нам с Лёхой удалось побывать только на вилле его родителей, живших не в самом бедном пригороде Тель-Авива, но домой к себе Шауль ни меня, ни коллег никогда не приглашал.

В те достославные времена он работал в секретной исследовательской лаборатории, которой руководил профессор Гольдберг, и, естественно, ни о каких близких контактах с ним и дружбе разговора и быть не могло. На разных социальных ступенях мы находились. Он – элитный учёный, ассистент профессора с мировым именем, а мы с Лёхой – новые репатрианты, в самом начале своей профессиональной полицейской карьеры, а значит, почти в самом низу израильской социальной лестницы. Потом, когда наша эпопея с розыском людей, путешествующих во времени, закончилась громадным скандалом, Шауль надолго исчез из поля моего зрения. Если говорить честно, то мне совершенно не хотелось с ним больше встречаться. Уже потом, когда всё-таки пришлось встретиться, я с удивлением обнаружил, что после всех предыдущих драматических событий и потрясений он в корне изменился: стал религиозным, перестал водиться с прежними богемными знакомыми и сослуживцами, а свою прошлую деятельность в лаборатории раз и навсегда расценил как крайне кощунственную и аморальную. По доброй воле столкнул себя с верхней ступеньки, хотя мог бы вполне там оставаться, если бы не был столь принципиальным и правильным…

Хоть я человек и абсолютно светский, но понял его и не осуждал. Да и сегодня не осуждаю, когда он отказался использовать своё умение перемещать человека во времени, даже не глядя на то, что это необходимо в совсем уже благих целях. Раньше-то он использовал эту уникальную возможность направо и налево, чтобы тайком от начальства подзаработать, но… переборол себя, в конце концов, и одумался. Конечно, тогда не обошлось без моей помощи.

Сейчас же ситуация совершенно безвыходная, и если в ней показался хоть малейший просвет, и Шауль обратил на него внимание, то честь ему и хвала.

Хожу из угла в угол и с нетерпением поглядываю на часы – когда же он появится?

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть и оторваться от своих невесёлых дум. Ну, вот и он, наконец-то, вздыхаю облегчённо…

– А идея у меня простая, – говорит Шауль, даже не отдышавшись с дороги. – Попробуем тебя переместить по времени не вперёд, как ты хотел, а, скажем, на неделю назад. Ну, в те дни, когда твой Илья ещё был дома, и никто никого не похищал. Это у нас получится.

– Что это даст? – спрашиваю, а у самого уже перехватывает дыхание от предчувствия нового поворота в моём деле.

– Просто отговоришь сына покидать дом в тот злополучный вечер, когда он пропал. Тогда его не похитят.

– Думаешь, он меня послушает?

– Отец ты или нет, в конце концов?! Кулаком стукни по столу, голос повысь… Правда, проблему с похитителями это не решит. Они всё равно потом будут искать встреч с ним. Но, по крайней мере, ты уже будешь в курсе и сумеешь что-то предпринять. Да и никаких перестрелок между этими инопланетянами не случится. Может быть…

– Проблему это и в самом деле не решит, а только отсрочит. Сына могут похитить и не в тот день, а, например, через три дня, через неделю. Да и отправился он на встречу со своим похитителем, насколько я знаю, по доброй воле. Никто его не принуждал. Не могу же я ходить с ним везде под ручку! Да он мне и не поверит…

Шауль некоторое время молчит, потом идёт на кухню, наливает себе стакан воды и залпом выпивает.

– Тогда я не знаю, как его уберечь, если ты сам этому противишься, – он присаживается в кресло и начинает обмахиваться газетой. – По крайней мере, у тебя хоть появилась бы возможность узнать, куда Илья собирается и кто за всем этим стоит. В конце концов, мог бы и проследить скрытно. Мне ли тебя учить полицейской работе? И всё бы ты тогда узнал, притом не со слов какого-то неизвестного мужика, подсевшего к тебе в ресторанчике. Лишними такие сведения никогда не бывают.

Следом за ним я тоже отправляюсь на кухню и выпиваю стакан воды.

– Убедил, – присаживаюсь рядом с Шаулем и взмахиваю рукой. – Ни за что не подумал бы, что ещё раз соглашусь путешествовать во времени, да ещё добровольно. Но никуда не денешься – других вариантов, наверное, действительно нет…

Дома у меня проводить задуманное, конечно же, нельзя. Никто не знает, сколько времени понадобится, чтобы решить все мои проблемы и предотвратить похищение, но, ясное дело, что за час-полтора не управимся. И ведь самое ужасное будет, если в этот самый момент вернётся моя дражайшая половина и обнаружит бездыханное тело своего ненаглядного мужа и сидящего рядом с ним незнакомого религиозного товарища в кипе и с пейсами. Даже представлять не хочу её реакцию. И ведь ничего же ей не объяснишь.

– К твоему приятелю Алексу, как я понимаю, в гости тоже нельзя? – усмехается Шауль. – Он теперь большой начальник в полиции и никогда этого не одобрит.

– Не будем дразнить господина майора, – киваю в ответ, – у меня уже были с ним не совсем приятные беседы по поводу сына. Раньше-то он понимал меня с полуслова, а сегодня он – начальник, я – пенсионер. Разные галактики…

– Так и быть, поехали ко мне, – вздыхает Шауль, – я по-прежнему живу один, и нам никто не помешает.

После увольнения из секретной исследовательской лаборатории на виллу к родителям или в прежнюю шикарную квартиру, где он жил раньше, Шауль так и не вернулся. Наверняка для его высокопоставленного отца это увольнение, как и потеря сыном социального статуса, были бы убийственными, если бы старик об этом, конечно, узнал. Поэтому Шауль поступил верно – сохранил всё в тайне и резко ограничил общение с родителями.

Теперь он снимает маленькую квартирку в небогатом религиозном квартале. Живёт по издавна заведённому здесь распорядку – замкнуто и почти никого к себе в гости не приглашает. Я не исключение. Но сегодня случай неординарный, поэтому, несмотря на косые взгляды обитателей района, мы и едем в его берлогу. По дороге заезжаем в аптеку, где Шауль закупает целый ворох капельниц, шприцев и каких-то лекарств.

– Зачем? – спрашиваю удивлённо. – Мы же раньше прекрасно обходились без всего этого.

– Раньше обходились, – качает головой Шауль, – но и ты тогда был моложе. А сегодня ты – пенсионер. Вдруг сердечко забарахлит или ещё что-нибудь нехорошее с тобой приключится…

Чертыхаясь про себя на всех друзей и знакомых, для которых с выходом на пенсию я перестал быть полноценным человеком, а превратился чуть ли не в засохший артефакт, еду дальше.

Жилище Шауля разглядывать некогда, да и ему, чувствуется, не очень хочется знакомить меня со своим нынешним убогим образом жизни и затягивать нашу процедуру. Жестом он указывает на широкую тахту в углу своей единственной комнаты и деловито сообщает:

– Твой сын пропал одиннадцатого июня, верно? Значит, нам с тобой нужно вернуться по времени приблизительно на неделю назад. Скажем, в третье или четвёртое число. Устраивает? Никаких иных пожеланий нет?

Отрицательно мотаю головой и укладываюсь на тахту. Протягиваю Шаулю на всякий случай свой телефон:

– Если кто-то позвонит, пока меня… э-э, не будет… то ответь, пожалуйста. Может, придёт новая информация от похитителей, тогда говори от моего имени. А вдруг и сам Илья объявится…

Пару минут Шауль читает шёпотом какую-то молитву, при этом хмурится и закрывает глаза, потом быстро пересаживается на тахту рядом со мной и произносит заученные фразы:

– Сейчас я начну считать в обратном порядке от десяти до одного, а ты повторяй за мной. Твои веки станут всё тяжелее и тяжелее. Впрочем, ты это и так знаешь… А при словах «Мент – везде мент» ты заснёшь.

– Откуда ты эти слова знаешь? – усмехаюсь невольно. – Да ещё на русском…

– От вас с Алексом постоянно слышал. Вот и запомнил. Так что пускай и станут эти слова для тебя кодом…

…Не знаю, где я сейчас нахожусь. Вокруг меня какой-то чёрный клочковатый дым. Пытаюсь разогнать его, но ничего не получается. Руки вязнут в нём, как в киселе, и я даже ощущаю его липкие плотные комки, забирающиеся под рубашку.

Где я? Должен же был оказаться у себя дома, рядом с комнатой сына. По крайней мере, так я загадывал перед путешествием. А что сейчас вокруг меня?

Под ногами какой-то слежавшийся песок и камни. Присаживаюсь на корточки и ощупываю землю, потому что глядеть по сторонам мешает всё тот же чёрный дым… Странно, но вблизи от моего дома нет никаких каменистых участков – повсюду асфальт, трава, плитки. Что-то, наверное, Шауль напутал!

Пробую идти по этому песку с камнями, потому что стоять и ждать, пока дым рассеется, нет времени. И сразу в лицо мне начинает дуть влажный холодный ветер с запахом гари и одновременно гнили и плесени. Как будто впереди болото, в котором я непременно увязну…

Но я же знаю, что всё происходит не на самом деле – моё подсознание вытащило из каких-то неведомых глубин памяти этот песок и эти камни, чёрный дым и ожидание болота. Тело-то моё никуда не переместилось – оно по-прежнему в комнате Шауля, а сам он сидит рядом и ждёт моего возвращения…

Впереди ничего не видно, и я вытягиваю руки, чтобы не наткнуться на какую-нибудь незримую преграду. И, конечно, сразу же натыкаюсь – передо мной шершавая каменная стена, отвесно уходящая вверх. Пытаюсь озираться по сторонам, но проклятый дым застилает обзор.

Какая-то горечь и обида из-за того, что я попал не туда, куда хотел, и теперь вынужден ощупывать какую-то холодную влажную стену вместо того, чтобы заниматься поисками сына, перехватывают горло спазмом, и я пробую что-то отчаянно выкрикнуть, выругаться, но даже голоса своего не слышу. Да и кого мне тут звать?

Ну что за невезение? Мне же ничего сверхъестественного не нужно, а тут такое…

Отдёргиваю руки от стены и закрываю ладонями лицо – а оно мокрое от слёз… Слёзы-то зачем?

И сразу вокруг меня начинает закручиваться вихрями чёрный дым, который отталкивает мои руки от стены, снова забивается под рубаху сырыми влажными лапами, и устоять на месте уже невозможно.

Мне не страшно, а только обидно. Всё это кажется глупой игрой и не игрой одновременно. Что-то грозное и непонятное окружает меня. Где я?!

Почему такая… несправедливость?

Какие-то неприятные плотные потоки воздуха закручиваются вокруг моего тела, неожиданно поднимают вверх и куда-то с рёвом несут. В ушах начинает тикать сумасшедший оглушающий секундомер, и каждый новый удар его молоточков всё глубже и глубже вколачивает свои невидимые секунды-гвозди в мою голову. Хватаюсь за виски, потом зажимаю уши, а удары не стихают, лишь грохочут всё громче и громче…

– Дани, очнись! – голос Шауля доносится откуда-то издалека. Грохочущий безумный секундомер сразу сбивается с ритма, и вихрь, в котором я беспомощно барахтаюсь, постепенно стихает. – Подожди, приятель, сейчас сделаю укольчик, и тебе станет легче.

Укола шприца не чувствую, зато по левой руке стразу пробегает бодрящий весёлый холодок, и я тут же пытаюсь открыть глаза.

– Что-то, наверное, пошло не так, – это опять голос Шауля. – Ты вёл себя неспокойно, бился и отталкивал мои руки, когда я пытался тебя удержать… Удалось сделать то, что хотел?

Пробую что-то проговорить, но губы меня не слушаются, поэтому только отрицательно мотаю головой.

– Но куда-то же ты попал? – не отстаёт от меня Шауль.

– И сам не знаю, где я был… – это первое, что мне удаётся прошептать. – Какой-то чёрный дым, стена…

– А твой дом и сын?

– Ничего этого не было. Словно что-то мешало мне туда попасть…

Шауль молчит, только разглядывает меня, и на его лице полное недоумение.

– Сколько времени я отсутствовал? – медленно прихожу в себя и даже пытаюсь встать с тахты, но Шауль мне не позволяет:

– Полежи немного. Сейчас измерю давление, дам таблетку, и тебе станет лучше.

– Объясни, что со мной происходило? – не успокаиваюсь. – Какое-то незнакомое место, в котором я никогда не был. А должен был оказаться дома… Где я очутился в действительности?

– Говорю же, что не знаю. С такой ситуацией мне ещё не приходилось встречаться…

Не обращая на него внимания, спускаю ноги с тахты и требую:

– Дай руку! Помоги встать.

Как ни странно, особой слабости не чувствую. Слегка кружится голова, но получается сделать пару шагов до стола.

Крепкий кофе, который Шауль приготовил спустя некоторое время, приводит меня в чувство окончательно.

– Как думаешь, что это всё-таки могло быть? – спрашиваю у него и с жадностью отпиваю из чашки.

– Может, тебе подспудно что-то не давало вернуться в то время? – Шауль задумчиво тянет слова. – Какой-то экран ты поставил в своём сознании, сам того не осознавая… Других объяснений у меня нет.

– Ты это сейчас придумал, или такое уже было раньше? Ну, с кем-нибудь из твоих подопечных при перемещении во времени?

– Нет, раньше не было…

Некоторое время мы неподвижно сидим, но разговаривать больше не о чем. Потом я поднимаюсь и протягиваю руку Шаулю:

– Спасибо, брат, за помощь. Жаль, что у нас ничего не получилось.

– За что благодаришь? Я же тебе не смог помочь! – в глазах у него такая тоска и такое отчаяние, что мне становится его жалко. – Прости меня…

– Ну, что ты говоришь! – усмехаюсь невесело и иду к дверям. – Я всё понимаю…

– Тебя проводить?

– Не надо…

Весь остаток дня не нахожу себе места. Мне всё время кажется, что я чего-то не доделал, что-то упустил, хотя мог бы более основательно продумать детали. И с Шаулем всё сложилось неправильно. Раньше-то у него удавались любые перемещения и куда угодно. Навык гипноза утратил, что ли? Или специально сделал что-то не так, чтобы я впредь не обращался к нему с подобными просьбами? Хотя нет, не такой он человек, чтобы обманывать и вредить исподтишка. Прости, брат, за подозрения…

В глубине души чувствую, что в случившемся виноват, наверное, только я сам. Но в чём – не могу разобраться… Может, виноват в том, что прожил свою жизнь без оглядки, не жалея ни себя, ни окружающих? Топал к какой-то неясной цели, не обращая ни на кого внимания? Считал, что важнее её ничего на свете нет. Ни сын, ни семья, ни друзья… Делил свой мир только на чёрное и белое, а всего остального просто не замечал. И вот дотопался – цели не достиг, а сил уже не осталось…

Сижу сейчас и вместо того, чтобы куда-то бежать и что-то предпринимать (какое, однако, дурацкое казённое слово!), рассуждаю о недостигнутых целях и прочей чепухе… Может быть, причина всех моих проколов в том, что я никогда никому и ни во что не верил? И профессия мента здесь ни при чём. Только предлог, чтобы списать на неё свою беспомощность…

Ведь посмеивался же над людьми, искренне верующими и соблюдающими религиозные предписания, никогда не скрывая этого! И всегда повторял при этом глупейшую банальщину, мол, сначала позаботься о хлебе насущном, а уж потом о спасении души. Ну, и чего в результате добился? Сделал ли для кого-то доброе и хорошее, за что тебя будут помнить?.. Главное, ещё прибавлял, чтобы костюмчик хорошо сидел, а всё остальное – ерунда… А может, всё как раз совершенно наоборот, и сытое брюхо просто не позволяет задумываться о высоком и вечном? О том, ради чего мы приходим в это мир?..

Ох, нужно заканчивать с этими сумбурными и бессвязными мыслями – только доведу себя до ручки, а пользы не будет никакой!

Телефон весь день молчит – ни похитители не объявляются, ни Лёха со своими доблестными операми не тревожат. В принципе, Штрудель – человек обязательный, и, если бы у него появились какие-то подвижки, непременно сообщил бы… Значит, у него пока пусто.

Жена чувствует, что со мной творится неладное, поэтому не пристаёт с расспросами, а молча сидит у телевизора, однако вместо экрана глядит куда-то в сторону. Мне бы подсесть к ней, обнять, попробовать успокоить и утешить – да только что я скажу? В руках у неё телефон, и она постоянно набирает номер сына – вдруг произойдёт чудо, и он откликнется.

Но чудес у нас давно не происходит. Не отвечает телефон Ильи.

Хожу из угла в угол и пытаюсь выудить из головы хоть какие-то новые, более связные мысли. У меня всегда бывает так, когда ситуация безвыходная. Зацепишься за какое-нибудь словечко, мусолишь его и перекатываешь во рту, как круглый камешек, потом следом за ним выплывает ещё одно слово, ещё камешек, а там, глядишь, вырисовывается неожиданное решение – пускай абсурдное и неправильное, но, в конце концов, за ним приходит следующая идея, уже более реальная и верная, и так до тех пор, пока идея не дозреет окончательно. Ментовская практика, ещё оттуда…

Но зацепиться пока абсолютно не за что. В голове пусто, вот только знакомые осточертевшие молоточки просыпаются и начинают уже реально всё сильнее колотить по вискам. Было такое не раз, и всегда это заканчивалось дикой головной болью, от которой никакие таблетки не помогают.

Лучше прилягу и попробую заснуть. Всё равно сегодня ничего не случится.

И сразу проваливаюсь в сон, как в какой-то чёрный бездонный омут…

…Снова у меня под ногами песок и камни. Шаг за шагом продираюсь сквозь надоевший чёрный дым и чувствую, как он заметно редеет. Вокруг пока ничего не различить, но хотя бы уже слегка проглядываются мои руки, ощупывающие пустоту, по которой иду.

Неужели гипноз Шауля продолжается? Или это что-то другое?.. Шауль, брат, отзовись! Объясни, что происходит! Кроме тебя, никто не объяснит…

Жду, когда мои руки упрутся в стену, которая преграждала дорогу прошлый раз.

А дым постепенно редеет, и теперь это уже не дым, а скорее полупрозрачный туман, сквозь который просматриваются какие-то неясные контуры вдали. Но что это, ещё не видно.

И стены пока нет, а только песок и камни, по которым ступаю. Шаги мои всё уверенней, и идти намного легче, потому что туман почти рассеялся, и впереди – извилистая дорога, петляющая среди валунов. С каждым пройденным шагом камней становится всё больше, но дорога упрямо огибает их и поднимается вверх.

Впереди на горизонте гора, на самой верхушке которой… Господи, да это же старинный замок! Куда меня занесло? Вот ещё – не хватало попасть в какую-то детскую сказку! В детство впадаю, что ли?! Но никуда не денешься – вокруг пустынная и безлюдная степь, теряющаяся в тумане. Остаётся только идти по камням к этому замку. Больше некуда.

А дорога становится всё круче и круче, правда, и замок, если поднять вверх голову, всё ближе. Уже различаю его зубчатые стены, шахматные башенки, закрытые ставни на окнах мрачного внутреннего здания.

Где же обитатели этой сказки? Наверняка должны быть наподобие каких-нибудь игрушечных валетов с алебардами, важных вельмож в камзолах, дам в корсетах и с веерами, рыцарей с копьями на конях… Боже, какую ерунду иногда вытаскивает память из своих потаённых уголков! В карточного дурака судьба, что ли, решила со мной поиграть?

Зачем я поднимаюсь в замок? Для чего он мне?.. Наверное, потому, что идти больше некуда – вокруг безжизненная степь, и от горизонта до горизонта – только мрачная равнина и небо. А ещё – совершенно наивная и инфантильная уверенность в том, что всё закончится хорошо, в какие бы сказочные передряги я ни попал. И даже хорошо, что попал… Мне же обещали! Кто? Неизвестно, но сказки должны всегда заканчиваться хорошо. Неизменная вера в чудо в любом возрасте…

Ох уж эти сказки, с которыми, как мне казалось, я навсегда распрощался ещё в детстве!..

Подъём становится ещё круче, и, чтобы удержаться, приходится помогать себе, хватаясь за камни. Смотрю по сторонам, но дорога заканчивается, и нигде не видно дорожки или тропинки, ведущей к воротам замка. Как же поднимаются наверх его обитатели?

…И опять перед глазами стена. Но это уже не просто стена, а мощное крепостное укрепление, окружающее замок. Сколько его ни оглядываю, ворот не видать. В замешательстве останавливаюсь и поднимаю голову к верхним оконцам, одно из которых неожиданно распахивается, но за ним мрак.

– Остановись, путник! – откуда-то, вероятно, из этого оконца доносится голос. Какой он – не могу разобрать. Мужской или женский, низкий или высокий, громкий или тихий… Может, вообще возник только в моей голове? Или это отголосок ветра?

– Остановись, путник! Ты ведь пришёл сюда за разгадкой своей тайны?

А дальше тишина, и спустя минуту голос повторяет свой вопрос.

– Нет у меня никакой тайны, – еле слышно шепчут мои губы, – хочу лишь найти своего сына, а для этого мне нужно вернуться на неделю назад. Это всё, что я хочу.

Шепчу еле слышно, но мой невидимый собеседник меня слышит:

– Ты пока не можешь этого сделать!

– Почему? – почти выкрикиваю. – Я уже не раз путешествовал во времени! В разных эпохах побывал – что тут сложного? Всего какие-то пару дней, и я вернусь назад!

А в голове уже проносится мысль: зачем я рассказываю об этом какому-то неизвестному голосу, обладателя которого даже не вижу? О чём его прошу? Как он мне может помочь?!

– Ты не сумеешь этого сделать, путник! – повторяет голос. – Потому что раньше ты путешествовал в такие эпохи, где тебя ещё не было. Ты тогда ещё не родился. А сегодня захотел попасть туда, где ты уже есть, и хотя бы короткое время оказаться самим собой в двух лицах. Это противоестественно, и такого мы допустить не можем…

– Кто мы?

– «Стражи Времени».

– Какие ещё «Стражи Времени»? Что за ерунда? Откуда вы взялись на мою голову?!

– Вернись, путник, домой, а когда ты понадобишься, мы призовём тебя.

– Ничего не понимаю – куда меня нужно призывать? Мне лишь бы сына найти, а всё остальное…

Но меня никто не слышит, лишь непонятным шелестящим эхом раскатывается:

– Тебя позовут! Иди…

Лежу в темноте с открытыми глазами. Светящиеся цифры на часах показывают полтретьего ночи. На лбу испарина, а во рту, наоборот, пересохло.

Что со мной происходит? Совсем дошёл до ручки. Чертовщина какая-то постоянно мерещится…

Тихо, чтобы не потревожить прикорнувшую рядом жену, встаю и перебираюсь на кухню, где света не включаю, но долго, почти до самых первых рассветных лучей, стою у открытого окна и курю одну сигарету за другой…

7

Сны я обычно не запоминаю. Иногда, правда, остаётся утром неприятное ощущение, если снилось что-то плохое, а ночь прошла беспокойно, но это только ощущение чего-то пережитого, невзаправдашнего – никаких подробностей и деталей. Или ещё, бывает, например, что весь день чувствуешь себя неважно, и тогда спишь некрепко, с частыми болезненными пробуждениями. Сон, который неожиданно прерывается, не успевает забыться, стоит в глазах и запоминается уже надолго. Однако всё равно ясно понимаешь, что это всего лишь разгулявшееся воображение…

Но что происходило со мной этой ночью? Почему приснившееся никуда не исчезает? Вполне отчётливо помню звуки и краски, подошвы ног всё ещё ощущают острые камни, ладони до сих пор гудят от уколов колючего кустарника на скалах, за которые цеплялся, когда карабкался в гору. И главное – в ушах не смолкает эхо таинственного голоса, остановившего меня у стены замка…

Растираю виски, пью воду, мотаю головой – но не получается сбросить этот морок… Совсем я расклеился. Пенсионе-е-ер…

Жена в мою сторону не смотрит, словно я – главный виновник пропажи сына. Она лишь молча собирается и уходит на работу. Я же остаюсь наедине со своим кошмарным сном, который по-прежнему не отпускает меня и постоянно вертится в памяти.

Психика у меня, надеюсь, крепкая, и с ума я ещё не сошёл, прокручивая в голове приснившиеся картинки. Но и сидеть в четырёх стенах совершенно не хочется, поэтому выскакиваю на улицу под надуманным предлогом – проверить в машине своего венгерского железного друга, спрятанного в багажнике.

Пока спускаюсь по лестнице, меня настигает телефонный звонок.

– Привет! – жизнерадостно кричит в трубку Штрудель. – Как ночь прошла?

На дежурный вопрос – дежурный ответ:

– Прекрасно… Есть какие-нибудь новости?

– Есть. Правда, не очень утешительные. Нашли мы дверь с замком, к которому подходит ключ нашего загадочного покойника.

– Ну, и…?

– Ильи там нет… Впрочем, что об этом по телефону говорить? Подъезжай в управление, тут и пообщаемся. Тем более что есть некоторые вопросы, над которыми нам следовало бы вместе голову поломать.

– Что-то серьёзное?

– Как тебе сказать…

– Уже еду.

Вид у Лёхи сейчас такой, что, вероятно, краше в гроб кладут. Он мрачно сидит в своём кабинете, бывшем кабинете нашего прежнего бравого начальника майора Дрора, и, хоть в полную силу работает кондиционер над головой, Лёхин лоб покрыт крупным потом, а небритые щёки он постоянно вытирает клочками туалетной бумаги из рулончика, лежащего поверх служебных документов. Белые обрывки застревают в его щетине, и Лёха брезгливо стряхивает их себе на рубашку.

Молча пожав мне руку, он без подготовки выпаливает заранее заготовленную речь:

– Мы нашли место, в котором прятали Илью. Это рабочая бытовка на территории бывшего завода металлоконструкций в промышленной зоне. Располагается в трёх километрах от торгового центра, где произошло убийство твоего незнакомого собеседника. Илья в этой комнатке находился предположительно два дня. Сейчас его там нет, но остались его вещи – сумка с ноутбуком и портмоне с удостоверением личности и кредитными карточками. Мы даже успели проверить – с карточек никаких денег не снято. Так что цель похищения, как я предполагаю, не денежный выкуп. Но что тогда? Ещё одна загадка…

Лёха тянется к графину с водой и стакану. Пока он отвлёкся, успеваю задать вопрос:

– Кто хозяин бывшего заводика?

– Про хозяина известно одно: он находится сегодня не здесь, потому что завод закрыт, а помещения бытовок он сдаёт для проживания нелегальным рабочим.

– И где же он сейчас?

– Обитает в собственном доме на севере, под Хайфой. Корни его из России, в стране проживает уже полсотни лет, но по-русски разговаривает весьма прилично. Раньше занимался крупными подрядами – изготавливал металлоконструкции для химических предприятий, и на его заводе в лучшие времена работало почти сорок человек. Сейчас подрядов практически нет, поэтому лавочку он прикрыл, оборудование распродал, и громадный производственный корпус стоит пустой. Возможно, тоже выставлен на продажу… Мы его вызвали, завтра должен приехать и появиться у нас.

– Считаешь, что он может быть причастен к похищению Ильи?

– Вряд ли, ведь его здесь последнее время не было, но нужно в этом убедиться.

– А что с нелегалами?

– Всего их там четверо. Живут в комнате по соседству с бытовкой, в которой содержали Илью. Троих мы взяли, а четвёртый, по их словам, уже вторую ночь не появляется. Друг с другом они знакомы слабо, потому что почти не общаются, так как вкалывают с утра до ночи. Рано утром уходят на работу и возвращаются только переночевать. Деньги за проживание каждый из них платит раз в три месяца персонально Вольфу…

– Какому Вольфу?

– Так зовут хозяина заводика. Вольф Шварц.

– Этих нелегалов, надеюсь, уже задержали?

– Конечно. Тем более, что причина есть – у всех рабочие визы просрочены. Ты с ними пообщаешься сегодня же. Один из них – гражданин Узбекистана, другой – Украины, третий – Молдавии. Откуда четвёртый – предстоит выяснить, потому что никто из них с ним близко не знаком. Он среди них новенький.

– Сам-то лично с ними уже пообщался?

– Откуда! Их ночью задержали, а я на службе появился только в восемь. Мне сразу обо всём и доложили.

– Ну, так чего мы ждём? – нетерпеливо подскакиваю со стула и чуть ли не хватаю Лёху за шиворот.

– Подожди, – отмахивается он, – так просто вытащить их из обезьянника и начать допрашивать нельзя! Есть соответствующая процедура. Ты же, бывший мент, в курсе…

– Какая процедура, к чертям собачьим?! – взрываюсь я. – Давай, вызывай по одному прямо сюда в кабинет! Я им устрою процедуру…

– Ох, подведёшь ты меня под монастырь! Ты-то уже бывший, а я пока нет… – вздыхает Лёха, но куда-то звонит и командует поочерёдно доставить к нему задержанных.

Пока мы ждём, он заваривает свой невкусный кофе и ставит передо мной чашку, потом мрачно садится в кресло и отворачивается.

– Перестань дуться! – примирительно хлопаю его по плечу. – Поставь себя на моё место, как бы ты себя повёл?

– Не знаю! – бубнит Лёха обиженно. – Но и ты поставь себя на моё место! Знаешь, сколько людишек за мной сегодня подглядывает и ждёт не дождётся, чтобы я на чём-то прокололся? Не знаешь! Ты-то всегда был опером, и притом хорошим, так что никто под тебя не копал, а начальником полиции не был и представить себе не можешь, какой это понос…

– Возвращайся назад в убойный – и все вопросы с желудком решатся, – усмехаюсь невольно.

– Ага, решатся…

Почти три часа мы безвылазно сидим и допрашиваем нелегалов, поселившихся на заводе разорившегося промышленника Вольфа Шварца. Если бы не приобретённая за годы службы закалка, нас можно было бы выносить из Лёхиного кабинета вперёд ногами.

Но выяснить удаётся немного. Самым разговорчивым оказался, как ни странно, маленький смуглый узбек, который приехал в нашу страну чуть больше года назад и всё это время вкалывал на всевозможных стройках. Негодяи-прорабы с удовольствием брали его чернорабочим, потому что трудился он за троих, довольствовался половинной зарплатой и, конечно же, никогда слова поперёк не сказал. Боялся, бедняга, депортации, которой его периодически стращали все, кому не лень.

О том, что в соседней бытовке кто-то пару дней находился, он даже не подозревал, потому что после возвращения с работы замертво валился на свой матрац и спал беспробудно до шести утра, потом подхватывался и снова убегал на стройку. Выходные у него случались не каждую неделю, но уж если случались, то он или отсыпался на пару недель вперёд, или относил заработанные деньги кому-то из соотечественников, кто мог с оказией переправить их родным в Узбекистан.

Никого из посторонних или незнакомых людей рядом с их комнатой он не встречал. Да и попасть к ним в бытовки довольно сложно, потому что заводские ворота заперты и никогда не открываются, а к железной двери в административный корпус, через которую можно пройти внутрь, у каждого есть свой личный ключ, выданный Вольфом. Разве что кто-то из своих приведёт постороннего на территорию, но это его мало интересует…

Последние его слова меня настораживают: если никто, кроме этих четырёх работяг, попасть на территорию завода не может, значит, кто-то из них, как минимум, должен был видеть, кто и как доставлял Илью в комнатку рядом с их бытовкой. А может быть, даже сами принимали участие в этом.

– Отправляй этого фрукта назад в обезьянник, – киваю Штруделю, – похоже, он и в самом деле не при делах.

– Ой, меня же депортируют! – хнычет узбек. – Вы – хорошие люди, помогите мне, пожалуйста, остаться здесь хотя бы ещё на полгода. Я же единственный, кто кормит мою большую семью в Андижане…

Честное слово, мне искренне жалко этого парня – работает, как вол, деньги до копеечки отсылает домой, ни на что не претендует… Эх, поменять бы его и его коллег на наших тунеядцев, которые обивают пороги Института национального страхования, выколачивая всевозможные пособия, а сами ничего тяжелее стакана с кофе и сигареты в руках не держали… Сколько бы проблем государство одним махом тогда решило!

Пока мы ожидаем следующего задержанного, Штрудель предлагает:

– Давай с ними поиграем в хорошего и плохого полицейского. Классика жанра. Ты будешь безутешным папашей, а я злым ментом…

– Будто я и так не безутешный папаша! – огрызаюсь, но ничего прибавить не успеваю, потому что в кабинет вводят следующего задержанного – молдаванина.

В отличие от предыдущего своего коллеги, этот сразу переходит в атаку:

– Что я такого натворил? За что меня арестовали? Ну да, закончилась у меня виза три месяца назад, так ничего страшного – я тут навсегда оставаться не собираюсь, а только заработаю ещё немного денег и сам уеду домой! Честное слово, уеду!

– Тебя не арестовали, а пока задержали. Эти свои байки будешь в иммиграционной службе рассказывать… Тебя доставили сюда совсем по другому поводу, – Лёха повышает голос и в самом деле изображает из себя злого и несговорчивого мента, готового порвать любого, кто станет поперёк закона. – Ты лучше сейчас сиди тише воды, ниже травы и внятно отвечай на вопросы, которые тебе задают. Понял?

Молдаванин сразу сникает и даже прикрывает рот ладонью.

– Вот перед тобой человек, – Лёха указывает на меня пальцем, – у которого недавно похитили сына. Злодеи держали его в соседней с вами бытовке. И не отнекивайся, что в чужие дела носа не суёшь и ничего не знаешь… А теперь слушаю тебя. Расскажи обо всём, что видел. Если этому господину не понравится твой ответ, то я просто выйду на пять минут в коридор, а он знает, что делать…

Тут Лёха, конечно, сильно перебирает, и, если кто-то из завистников, на которых он мне жаловался, и в самом деле узнает о таком допросе задержанного гастарбайтера, которого пока ни в чём не обвиняют, хреново ему придётся. Впрочем, что для лучшего друга, то есть для меня, не сделаешь – вот он и старается…

Некоторое время молдаванин ошарашенно переводит взгляд то на него, то на меня, потом совершенно другим тоном – тихим и спокойным – говорит:

– Мы с друзьями и в самом деле ничего не знаем. Кто мы такие? Я простой тракторист и шофёр, который приехал в Израиль немного подзаработать, и в чужие дела не лезу. Мне наш хозяин господин Вольф так и сказал: будешь сидеть тихо и никуда не высовываться, всё будет шито-крыто, никто тебя не тронет…

– Я тебя не о хозяине спрашивал, – напоминает Лёха, – ты о деле говори.

Некоторое время молдаванин молчит, лишь хитро разглядывает опять то Лёху, то меня, но в глазах его нет ни капли страха.

– Слушай, начальник, – говорит он и неожиданно цыкает зубом, – давай баш на баш: я тебе рассказываю всё, что знаю, а ты меня отпускаешь с миром и не стучишь в иммиграционную службу, а?

– Сидел, что ли? – недоверчиво спрашивает Лёха.

– Было дело. Ну, так как?

– А если не отпущу?

– Тогда никакого разговора не получится, – притворно вздыхает молдаванин, – и я поеду на родину раньше времени, но за счёт израильской полиции.

– Не боишься перед отъездом и здесь в тюрьму загреметь?

– За что? За недоносительство? Так в нашей тюрьме я уже посидел. Посижу и в вашей. У вас, говорят, там йогуртами кормят и творожком. И ишачить, как папу Карло, не заставляют…

– А кто же без тебя твою семью содержать на родине будет? Из тюрьмы-то йогурты на волю не передашь…

Сижу в сторонке, слушаю препирательства Лёхи и задержанного, и всё больше во мне закипает ярость на своего бывшего подопечного. Ведь в подобном диалоге между ментом и задержанным всегда побеждает не тот, кто прав, а тот, у кого характер крепче. Сегодня Лёха, как видно, оказался слабоват против этого тщедушного, занюханного нелегала. Плохую он у меня прошёл школу ментовского искусства, так в анналы истории и запишем.

– Короче, – медленно встаю со своего стула и обращаюсь к Штруделю, – ты, кажется, собирался выйти на пять минут и оставить нас с этим фертом один на один? Дай-ка я сам пообщаюсь с ним. Сделай заодно кофе и принеси полотенце, чтобы руки потом вытереть…

Лёха молча встаёт и выходит из-за стола, но молдаванин тут же спохватывается и начинает быстро и сбивчиво лепетать:

– Не надо, начальник, не уходи! Мне скрывать на самом деле нечего. Зачем на себя чужие косяки брать, да ещё ни за что по шее получать?!

Но Лёха, видимо, менять своего решения не намерен. Тайком подмигнув мне, он неторопливо выходит из кабинета и демонстративно запирает дверь на ключ.

Некоторое время мы сидим молча, потом я подхожу к съёжившемуся молдаванину и кладу руку на его плечо:

– У тебя есть дети?

– Да, – тихо отвечает он, – двое. Мальчик и девочка.

– Сколько им?

– Парню уже шестнадцать, – сразу расцветает молдаванин, – а девочке пять.

– Чего такой большой промежуток между ними?

Молдаванин хитро усмехается:

– Так ведь отсидка у меня была восьмилетняя после рождения сына.

– За что попал?

– Соседскую машину с приятелем угнали, потом её разобрали на запчасти и продали.

– Разве у вас в Молдове так много дают за кражу машины?

– Так мы же соседа вдобавок… того… Не хотел машину добром отдавать.

И говорит всё это он с такой ласковой улыбкой, будто рассказывает о том, как выпивал вчера с мужиками, ну и помахал с ними кулаками по пьяному делу.

Убираю руку с его плеча и вздыхаю:

– А вот моему сыну двадцать пять. Через месяц двадцать шесть исполнится. Его похитили…

– Мои соболезнования, начальник. Но я-то здесь при чём?

– Держали его в бытовке рядом с вами. Тебе уже об этом сказали. Вот и хочу узнать обо всём, что ты видел.

– Ну, ладно. Раз уж ты мне про детей моих напомнил, да и разговариваешь не как с последней скотиной, как все тут у вас, а как с человеком, то расскажу. Только я, честное слово, мало что видел. Мы же, сам понимаешь, целый день на работе, а если есть свободное время, то или в магазин за продуктами ездим на велосипеде, или бельишко стираем и отсыпаемся. Нам Шварц даже телевизор свой старый подогнал, да только смотреть его некогда. Поверь, друг с другом даже не общаемся, но не потому, что не о чем, а потому, что сил не остаётся на беседы… Дай сигаретку, что ли, начальник!

Хоть в полиции запрет на курение в помещениях не отменён ещё со времён прежнего начальника, майора Дрора, но теперь тут в начальниках Лёха, который раньше бегал дымить в туалет или на улицу, но у себя в новом кабинете наверняка тайком от подчинённых грешит потихоньку. Или по-прежнему по инерции терпит до выхода на свежий воздух.

Достаю сигарету и протягиваю ласковому убийце.

– Лица человека, которого держали в соседней бытовке, – охотно начинает молдаванин, – никто из нас не видел. Когда его привезли три дня назад, все мы уже спали, потому что была глубокая ночь. Мы хотели было выйти из своей комнаты и посмотреть, что происходит, но дверь оказалась подпёртой снаружи. Мы давай орать, мол, что за дела, и решили, что это Вольф с кем-то приехал, но оказалось, что Вольфа с теми людьми нет. Чей-то голос ответил, что всё в порядке, и мы можем не беспокоиться, только пусть выйдет наш старший, и ему всё объяснят…

– Ну, и ты вышел?

– Нет, у нас же старший не я, а Петро. Он к ним и выходил.

– Кто такой Петро?

– Наш сварщик, который с Украины. Вы же его повязали вместе со всеми. Он сейчас в вашем обезьяннике парится.

– И что ему эти люди сказали?

– Сами у него и спросите!

– Но вам он что-то рассказывал?

– Ничего особенного. Ему дали денег, чтобы купил продуктов и дважды в день относил еду пленнику в его каморку. Ну и, конечно, нам немного перепало.

– А сам-то ты к пленнику не заглядывал разве? Не любопытно было, что ли?

– Если честно, то нисколько. Меня – извини, начальник! – здесь только деньги интересуют. А всё остальное – это ваши проблемы…

Больше с ним разговаривать было, наверное, не о чем. Звоню Штруделю и прошу:

– Забирайте этого фрукта и приводите последнего!

– Э-э, начальник, – напоминает о себе молдаванин, – так что с нашим уговором?

– С каким уговором?

– О том, что вы меня отпустите в обмен на информацию…

– Фильмов про шпионов насмотрелся, приятель? Как я тебя могу отпустить? Я даже в полиции не работаю. Давай топай назад в обезьянник, а в иммиграционной службе решат, что с тобой делать.

– Ну, ты хоть словечко там замолви, что я неоценимую помощь полиции оказывал. Бескорыстно…

Перед нами с Лёхой сидит здоровый дядька, бритый почти наголо, с хорошо накачанными мышцами. Из одежды на нём треники и белая несвежая майка.

– Давай знакомиться, Петро, – говорю ему миролюбиво и уже прикидываю про себя, что каждое слово из него придётся вытаскивать чуть ли не клещами.

– Вы уже и имя моё узнали? – глухо интересуется он. – А что вы ещё знаете?

– Тебе есть что скрывать?

Петро молча пожимает плечами, но ничего не отвечает. Видимо, он после задержания полицией смирился с тем, что его непременно теперь депортируют, потому и обсуждать ничего ни с кем не собирается. Нужно его как-то попытаться разговорить.

– Думаешь, так легко от нас молчанием отделаешься? – Лёха тоже это понимает и, как вижу, миндальничать с ним не собирается. Играть же роль злого полицейского ему, как видно, понравилось. – Помимо того, что ты здесь находишься нелегально, так ещё и срок себе намотаешь за участие в похищении человека! Всем вам почему-то кажется, что израильская тюрьма – санаторий, так ты вполне сможешь убедиться, что это не совсем одно и то же…

– Что вы меня пугаете? – Петро впивается в него ненавидящим взглядом. – Да мне после того, что я от вас пережил в Донецке, сам чёрт уже не страшен!

– От кого – от нас?!

– От российских оккупантов! А вы с ними заодно!

Лёха недоумённо таращит глаза то на него, то на меня. Но я вовремя прихожу на помощь:

– Что-то ты, парень, путаешь – где мы, а где твой «оккупированный» Донецк! Ты сейчас в Израиле, и отвечать будешь только перед израильским законом. И никто нам не указ – ни Россия, ни твоя незалежная Украина.

– Украину не трожь! – Петро вскакивает, но Лёха его ласково успокаивает:

– Быстро сел на место! Попросить принести наручники?

– Я не нелегал, а беженец! – сразу сникает Петро и садится. – Прошу это учесть… Что вы от меня хотите?

– Вот это конструктивный разговор… Ты же общался с человеком, которого содержали в соседней бытовке? Вот и доложи всё, что о нём знаешь.

– А что про него докладывать? Парень как парень. Спокойный такой, вежливый, никто его за шкирку к нам не тащил, сам пришёл со своей сумкой. Мы с мужиками даже подумали, что он просто переночевать на пару дней сюда попросился…

– Сам пришёл или его кто-то привёл? Что за люди?

– Один из наших. Ну, тот, который четвёртым с нами жил. Но и о нём ничего особенного сказать не могу, потому что он сам подселился в нашу бытовку всего несколько дней назад и ни с кем из нас вообще не разговаривал. Да и видно было, что он не из наших – хиляк какой-то, не похож на работягу.

– Как думаешь, это знакомый Вольфа Шварца?

– Да кто ж его знает! Но Вольфа с ним ни разу не видел.

– У кого же он на постой просился?

– Понятия не имею. Может, просто по нахалке вселился, а кто из нас троих с ним спорить станет? Захотел среди нас пожить – живи на здоровье, места всем хватит.

– Где он ключ взял от входной двери?

– У меня был запасной, я ему и дал. Не ночевать же парню на улице!

– Какой он из себя?

– Говорю же, что дохлый какой-то. Совсем как пацан, но не сильно молодой. Физиономия у него постная, будто он не от мира сего. И одет странно…

– Что в его одежде странного?

– Не знаю. Но мы так не одеваемся.

– У него случайно не было на груди эмблемы с филином и песочными часами, и чтобы в часах песок пересыпался?

– Чего не было, того не было. А может, просто не обратил внимания…

8

Больше часа мы с Лёхой слово за словом вытягиваем из Петра информацию о том, что происходило с моим сыном. Выясняется, что привёл его в бытовку именно четвёртый их компаньон, который был одет в почти такую же униформу, как и мой убитый собеседник, только филина с часами на груди у него никто не заметил. Но пообщаться с сыном ни Петру, ни его соседям по комнате не удалось.

– Что ещё можешь рассказать о вашем четвёртом жильце? – не успокаивается Лёха. – Он же о чём-то говорил с вами? Не может быть, чтобы всё время молчал.

– Он даже не смотрел в нашу сторону, – машет рукой Петро, – мы с ним и перебросились-то всего парой слов. Кто он и откуда, не сказал, а поглядывал на нас, будто пан на холопов. Мы с молдаванином собирались ему морду при случае набить, если будет продолжать в том же духе, но он быстро исчез и больше не появлялся.

– Как сам считаешь, откуда он мог быть? – интересуется Лёха. – Украина, Россия, Средняя Азия или ещё откуда-нибудь?

– Не знаю, – пожимает плечами Петро, – но только не наш он, не рабочая косточка. Да и вообще, какой-то тип подозрительный.

– Почему ты так решил? – тут же становится в стойку Лёха.

– Так мне показалось. А ночевал он у нас всего две ночи. Больше его никто не видел.

– Где же он теперь может прятаться?

– Ты это у меня спрашиваешь? – впервые за всё время Петро кисло улыбается. – Всё, начальник, устал я. Нечего мне тебе больше сказать. В камеру хочу, назад, на нары!

– Какие тебе тут нары? – сразу заводится Штрудель. – Домой вернёшься – там тебя действительно нары ждут!

– Только не надо про дом, – сразу мрачнеет Петро, – разбомбили мой дом…

– А семья твоя где сегодня живёт? – спрашиваю я.

– Жена и дочка в том доме остались…

Лёха тут же сбрасывает обороты:

– Ты так спокойно говоришь об этом, будто…

– Вот только не надо меня ни в чём укорять! И жалеть не надо! – перебивает его Петро. – Я мог бы взять в руки автомат и пойти убивать… только кого?! Таких же людей, как сам, у которых тоже, может быть, родные погибли?! Своих же братьев убивать – самое гнилое дело…

– А кто для тебя свои?

– Да уже и не поймёшь!.. Поэтому всё бросил и приехал сюда, подальше от войны. И не деньги для меня главное…

– Подальше от войны… От неё разве убежишь? – задумчиво повторяет Лёха и вопросительно смотрит на меня. – Пожалуй, можно заканчивать. У тебя есть ещё вопросы?

Отрицательно мотаю головой, и украинца уводят.

– Поехали, осмотрим бытовку, в которой держали сына, и комнату нелегалов, – вздыхаю и тру виски, которые уже давно гудят. – Может, какие-нибудь зацепки там остались.

Штрудель лениво глядит на часы и бормочет:

– Всё, что было в бытовке, мы уже забрали. Сумка с компьютером Ильи, тарелки и стаканы, из которых он ел и пил, даже простыню с матраца, на котором спал, – всё это сейчас в нашей лаборатории. Подтвердится, что пленником был действительно Илья – вернём тебе его вещи.

– Хотелось бы самому посмотреть место, на котором ночевал этот четвёртый человечек. Что-то он у меня повышенный интерес вызывает.

– Я тебя понимаю, – по-прежнему мнётся Лёха. – Но там всё сейчас опечатано.

– Распечатаем…

У дверей Лёхиного кабинета чинно восседают на стульях два пожилых джентльмена. Один из них – маленький румяный старик с близко посаженными хитрыми глазками и сладкой улыбочкой – тотчас подскакивает и протягивает Лёхе руку:

– Позвольте представиться – Вольф Шварц, предприниматель и владелец здания бывшего завода металлоконструкций. Меня просили срочно приехать к вам в управление, но что за причина, так и не сказали. Со мною мой адвокат.

Лёха вопросительно глядит на меня:

– Я, наверное, останусь побеседовать с господином Шварцем и его адвокатом, а ты, Даник, езжай сам. Тебе дать кого-то из полицейских в сопровождающие?

– Не надо, сам справлюсь.

Наверное, стоило бы поприсутствовать при беседе с хозяином завода, хотя Лёха и без меня прекрасно вытащит из этого хитрого жучка, явившегося сюда сразу с адвокатом, всё, что необходимо. Тем более, что беседа будет наверняка больше формальной и протокольной, чем полезной для поисков сына, ведь всё это время Шварца в городе действительно не было, и вряд ли он в курсе происходящего на его закрытом заводике. Хотя, с другой стороны, всех, кто ночует у него в подсобках и кому выдавал ключи от входной двери, знать должен.

– Простите, вас назвали Даником? – неожиданно интересуется у меня Шварц по-русски. – Я не ослышался?

– Для кого Даник, а для кого Даниэль, – неохотно отвечаю ему.

Не люблю панибратства со стороны незнакомых людей, тем более, если они с первого взгляда не вызывают во мне симпатии.

– А фамилия ваша случайно не Штеглер? – не обращая внимания на моё недовольство, спрашивает Шварц.

– Случайно Штеглер. Откуда вы мою фамилию знаете?

– Долгая история. Но нам с вами нужно обязательно встретиться в приватной обстановке и кое-что обсудить. Уверяю, вам это будет крайне интересно.

– О чём мне с вами разговаривать? Мы же совершенно не знакомы! – тут уже приходит черёд удивляться мне.

– Если подождёте окончания нашей протокольной беседы с господином начальником полиции, то тогда всё и узнаете, – Шварц хитро усмехается и даже потирает от удовольствия свои маленькие холёные ладошки. – Мы могли бы, скажем, посидеть потом в каком-нибудь кафе и выпить по чашечке кофе… Вы кофе любите? Уверяю, этот разговор более необходим вам, чем мне…

Всё это время Лёха с интересом вслушивается в наш диалог и с удивлением поглядывает то на меня, то на разорившегося промышленника.

– Между прочим, – напоминает он, – если то, что вы собираетесь сообщить господину Штеглеру, как-то связано с пропажей его сына, то этот разговор лучше провести в моём кабинете и в моём присутствии.

– От вас, уважаемый господин майор, – разводит руками хитрый лис, – у меня никаких секретов нет и быть не может. Если тема нашей беседы и связана с пропажей мальчика, то очень отдалённо. Вам это потом и сам господин Штеглер подтвердит. Но мне кажется, что в конфиденциальности нашего диалога будет заинтересован в первую очередь именно он…

– Ничего не понимаю, – разводит Штрудель руками, – господин Шварц, вам не кажется, что вы находитесь в полиции, а не на вечеринке, где все друг с другом свободно шушукаются? И вы это позволяете себе в присутствии начальника этого заведения!

Чувствую, что сейчас Лёха разойдётся не на шутку. Дружба дружбой, но начальнические погоны иногда требуют сдвигать брови даже в присутствии самых близких людей. А мне сейчас только не хватает успокаивать его вместо того, чтобы заниматься своими делами!

– Слушай, – легонько похлопываю его по руке, – я всё-таки поеду и посмотрю бытовки, а вы тут общайтесь, разбирайтесь во всех вопросах, может, и последующей «приватной» беседы со мной не понадобится. А через час я, надеюсь, вернусь. Тогда посмотрим.

И поскорее исчезаю, чтобы не передумать, хотя – признаюсь откровенно – мне уже больше хочется и в самом деле посидеть с этим Шварцем. По пустякам интересоваться моей особой этот странный тип вряд ли стал бы. До последнего времени такого не случалось, а тут один незнакомец за другим, одна загадка за другой…

Промзона – местечко не для слабонервных. Каждый раз, когда попадаю сюда, мне почему-то кажется, что кто-то недобро подглядывает за мной из-за угла и всё время нашёптывает в уши: зачем ты здесь? Какого рожна явился? И хоть тут внешне всё, как повсюду в городе, – полно всевозможных мебельных салонов, ресторанчиков, автомобильных мастерских, маленьких заводиков, – долго находиться здесь не получается. Да и не хочется. Словно сама атмосфера подсказывает: сделал, дружок, своё дело – гуляй отсюда. Не твоё это место, чужой ты тут…

Бывший завод Шварца – длинный грязно-жёлтый корпус, огороженный глухим ржавым забором с покосившимися, давно просевшими воротами. Двухэтажное административное здание, вплотную примыкающее к корпусу, выглядывает на проезжую часть улицы четырьмя подслеповатыми, пыльными окнами. Невысокое крыльцо ведёт к рыжей облупившейся двери, которую сопровождающий меня полицейский, молодой сухощавый эфиоп, открывает с трудом: ключ заедает в замке, и дверь, как и ворота, просела на петлях. Но мы всё равно оказываемся внутри, и парнишке, чувствую, это тоже не очень нравится. Побаивается, что ли, громадного нежилого помещения, где вполне могут и черти водиться?

– Где бытовки для рабочих находятся? – спрашиваю у него. – На каком этаже?

– Они не здесь, – машет рукой эфиоп и манит за собой, – они в производственном корпусе.

– А что в этом здании сейчас осталось? – интересуюсь на всякий случай.

– Тут на втором этаже хозяин оборудовал себе маленькую квартирку, – усмехается полицейский, – говорит, что иногда остаётся ночевать, чтобы каждый раз домой за двести километров не возвращаться. Наверное, девочек сюда привозит…

– Это он тебе в полиции рассказал? – строго спрашиваю у него. – Или ты сам придумал?

Эфиоп расцветает и скалит белозубую улыбку:

– Я бы на его месте так и поступал…

– Как отсюда попасть в бытовки?

– Нужно пройти административное здание до конца, и там есть дверь прямо в цех. А в цеху уже лесенка на второй этаж, где бытовки и складские помещения.

Мы проходим по тёмному коридору, и повсюду такая тишина, что в ушах звенит.

– Господин Даниэль, вам не кажется, что кто-то тут есть? – шепчет эфиоп за спиной. – Какие-то звуки непонятные…

Оборачиваюсь и гляжу на его лицо в крупных каплях пота:

– Эй, полицейский, ты что, струсил? Какие звуки? Фильмов ужасов насмотрелся? Где-то, наверное, окно не закрыто, вот ветер и гуляет. А может, голуби залетели.

Дверь из коридора в цех распахнута, и в первый момент мы даже щуримся от яркого солнечного света из фрамуг под самым потолком, заливающего громадное пустое пространство. Повсюду и в самом деле многочисленные голуби, обжившие это место.

– Как тебя зовут, парень? – спрашиваю полицейского, чтобы его немного взбодрить.

– Моше, – по-прежнему шепчет эфиоп, но пот с лица смахивает и переводит дыхание.

– Значит, по-русски будешь Мишкой, – усмехаюсь и хлопаю его по плечу, но он всё ещё настороженно озирается по сторонам.

Сегодня громадное пространство совершенно пусто. Голые стены, бетонные полы с остатками фундамента под станки, лишь в дальнем углу несколько покосившихся стеллажей с какой-то пыльной, ржавой арматурой. Да ещё груда старых автомобильных покрышек, наваленных под лестницей, ведущей на второй этаж.

– Нам туда? – показываю пальцем на дверь наверху, к которой ведёт лестница.

– Да, – отвечает слегка осмелевший Моше, но первым не идёт, ждёт меня.

Голуби нас не боятся, и, когда мы проходим через цех к лестнице, лишь лениво уворачиваются и неохотно взлетают, громко хлопая крыльями, чтобы через секунду снова сесть на прежнее место.

За дверью – небольшой полутёмный предбанник с металлическими шкафами для рабочей одежды. Кроме шкафов, тут ещё четыре двери.

– Первая, – объясняет Моше, – это комната, в которой живут нелегалы, вторая – бытовка, в которой держали пленника, третья – кухня, четвёртая – душ и туалет.

– Начнём с комнаты, где был мой сын, – сдираю бумажку с полицейской печатью, которой заклеена дверь, и открываю замок взятым у Моше ключом. – Побудь снаружи, а я тут сам посмотрю.

Комнатушка совсем маленькая, как раз на длину низкого топчана с несвежим солдатским матрацем. Больше здесь ничего нет. Узкое пыльное окно у потолка почти не пропускает свет, поэтому в помещении, наверное, всегда нужно зажигать лампу в плафоне, забранном толстой металлической сеткой.

Сколько времени здесь провёл Илья? Сутки или больше? По крайней мере, одну ночь тут точно ночевал… Где же он теперь?

Никаких следов его пребывания здесь не осталось, видно, полиция подчистила всё основательно. Да и вещей-то у сына с собой никаких не было – одежда на нём, а рюкзачок с компьютером и портмоне с документами сейчас у криминалистов…

Снаружи из коридора, где остался дожидаться меня Моше, внезапно раздаётся какой-то шум, крики, удары и, наконец, сдавленный стон. Пытаюсь распахнуть дверь, но что-то мягкое подпирает её с той стороны. С силой выдавливаю её и слышу, как вниз по лестнице стучат чьи-то дробные шаги.

У самого порога на полу лежит мой полицейский напарник с большой кровоточащей ссадиной на лбу.

– Жив? – тормошу его, и он, постанывая, приподнимается на четвереньки. – Кто это был?

– Откуда я знаю? – Моше мотает головой, но глаз не открывает, лишь ладонью пытается зажать рану на голове. – Я решил, пока вы в комнате, посмотреть кухню и туалет, а он как выскочит оттуда и сразу же меня ударил чем-то тяжёлым…

– Кто он?!

– Мужчина какой-то.

– Погоди, я сейчас вернусь.

Бросаюсь за неизвестным обидчиком, но его уже и след простыл. Даже когда я сбегаю по лестнице и оглядываю громадное пустое пространство цеха, его уже не видно, лишь слышно, как хлопает входная дверь в административном корпусе, а уж на улице догнать его тем более не получится.

Медленно возвращаюсь к несчастному Моше, который уже пришёл в себя, разыскал какое-то грязное полотенце и обмотал себе голову.

– Как этот мужчина выглядел? Попытайся вспомнить, – спрашиваю, хотя понимаю, что вряд ли бедняга сумел разглядеть человека, выскочившего из туалета или кухни, как чёрт из табакерки.

– Высокий такой. Почти на голову выше меня. Ну, и плечи – во! – с испугу Моше показывает руками какие-то невероятные размеры, и я сразу понимаю, что никакой информации от него получить больше не удастся. У страха глаза велики. А его обидчик мог быть на самом деле маленьким, щуплым и узкоплечим. Как тот загадочный байкер. Этого уже не проверишь.

Без особого интереса осматриваю комнату, в которой живут нелегалы. Как я и ожидал, там четыре лежака, и возле каждого вещи – сумки, рюкзаки, какие-то пакеты. Но всё это только возле топчанов узбека, молдаванина и украинца. Около четвёртого, на котором ночевал неизвестный, никаких вещей нет. И застелен он, в отличие от предыдущих трёх, аккуратно, словно на нём никто никогда не спал.

Странно всё это. Какой-то необычный сосед попался нашим, самым обычным гастарбайтерам. Инопланетянин или… путешественник во времени?.. Тьфу ты, придёт же такое в голову! Уже и мне начинают повсюду черти мерещиться. Хотя…

На всякий случай, осматриваю кухню и туалеты, но скорее уже не в поисках каких-то следов своего сына, а для порядка. Вдруг попадётся что-то любопытное. Хоть наши полицейские сыщики тут наверняка всё осмотрели, но могли какую-то мелочь и пропустить.

Однако ничего они не пропустили, потому что тут просто ничего не было изначально.

– Ну что, Мишка? – говорю эфиопу, который неотступно следует за мной и по-прежнему с трагическим видом держится обеими руками за голову. – Поехали в управление, здесь нам делать больше нечего. Завезу тебя по дороге в медицинский центр, там тебе рану продезинфицируют. Будешь как новенький…

В полицейской машине, которую мы оставили у входа в административный корпус, за руль теперь сажусь я. Моше располагается рядом, и я сразу замечаю, что он о чём-то напряжённо размышляет.

– Не беспокойся, – говорю ему, – начальству я доложу, что ты вёл себя героически: пытался задержать незнакомца и вступил с ним в рукопашную, но тот оказался проворней. Фактор, так сказать, неожиданности.

– Не об этом я думаю, – отмахивается он. – Просто пытаюсь понять, кем он мог быть.

– Ну, и кем?

– Странный он какой-то человек. Ни на кого не похож.

– Вот даже как!

– Понимаете, господин Даниэль, у каждого из нас есть свой запах… Не улыбайтесь, это действительно так. Вы-то их не слышите, потому что курите, кушаете всякую неправильную пищу и просто не обращаете внимания на такие мелочи. Или вы так не думаете?

– Может быть, но как-то и в самом деле не обращал на это внимания, – с интересом вслушиваюсь в его слова и прикидываю, что в чём-то он, наверное, прав.

– Так вот. Все люди имеют свои запахи. Не знаю, так это в точности или нет, но от арабов и бедуинов, например, всегда пахнет лёгким дымком костра, даже если они не живут в палатках, какими-то острыми и сладкими пряностями. У коренных израильтян, тех, которые здесь родились, тоже ароматы устоявшиеся – кофе и всевозможные шампуни…

– Ну, это очень спорные утверждения! Неужели так пахнут все без исключения?!

– Конечно, нет, но в большинстве… Мои земляки-эфиопы – это неистребимый пивной дух вперемешку со сладковатыми приправами, которые мы всегда добавляем в пищу…

– То есть, что мы едим, тем и пахнем? Арабы – жареным барашком, израильтяне – кофе, эфиопы – пивом… – улыбаюсь я. – А мои собратья из России тоже чем-то пахнут? Водкой, наверное?

– От русских почему-то всегда немного пахнет потом. Не потому, что они не моются, а просто организм у них к израильскому жаркому климату никак до конца привыкнуть не может, – Моше с осторожностью поглядывает на меня, потом опускает глаза. – Не обижайтесь, господин Даниэль! Это только моё мнение, я об этом никому ещё не говорил, кроме вас…

– Ладно, проехали! – мне, конечно, неприятно, что он подметил такую особенность моих соотечественников, но… может, он и прав. Я об этом никогда не задумывался.

Некоторое время мы едем молча, и чувствую, как Моше исподлобья поглядывает на меня. Видно, прикидывает, сильно ли обидел меня своими наблюдениями.

– А скажи мне, – вдруг вспоминаю я, – как пах тот человек, который ударил тебя?

Моше опускает глаза и тихо говорит:

– В том-то и дело, что никак не пах! Ну, абсолютно никак. Такого ещё ни разу со мной не было. Даже не пойму, кто он и откуда…

9

– Если не возражаете, уважаемый господин Штеглер, – заливается соловьём Вольф Шварц, – я хотел бы пригласить вас в свою любимую итальянскую пиццерию «Неаполитано», которая находится в торговом центре БИГ. Отужинаем фирменной пиццей, выпьем по бокалу лёгкого итальянского вина. А адвоката я отпустил. Его услуги сегодня не понадобились…

Что-то мне в последнее время везёт на всякие национальные кухни в этом благословенном торговом месте! Правда, в «Мексикано» на моих глазах убили человека, но… не будем проводить аналогии, чтобы не накаркать новой беды. Если ещё и в «Неаполитано» грохнут кого-нибудь при мне, добровольно сдамся в психушку…

– Простите, – вздыхаю невесело, – но у меня сейчас совсем нет времени. У меня, если вы слышали, сына похитили, и нет ни настроения, ни желания веселиться в пиццериях.

– Кто вам сказал, что мы идём веселиться? У нас с вами будет крайне серьёзный и важный разговор, откладывать который нельзя. Я давно уже планировал разыскать вас, просто сейчас случай подвернулся познакомиться с вами лично. Притом совершенно неожиданно.

– А раньше удобного случая не было?

– Наверное, был, да только я не торопился, – признаётся Шварц и виновато отводит глаза. – Не хотел форсировать события и считал, что всё должно произойти естественным путём.

– Загадками говорите…

– Сейчас, к сожалению, пропал ваш сын, и это каким-то непостижимым образом связано с моим неработающим заводиком. Вот и весь повод для сегодняшней нашей встречи.

– Случайность, как вы думаете, или нет? Может, просто совпадение?

– Вот в этом я и хочу разобраться с вашей помощью…

После таких слов, конечно, уже не остаётся ничего иного, как собраться и поехать с ним в пиццерию. Но с Лёхой, который беседовал со Шварцем до меня, успеваю переброситься парой слов наедине.

– Я отправил два патрульных экипажа покататься по промзоне. Вдруг этого гастарбайтера, который ударил нашего Моше, найдут. Далеко он не уйдёт. Наверняка это тот, четвёртый.

– Что тебе Шварц о моём сыне сказал?

– Говорит, что этих троих – узбека, молдаванина и украинца – знает уже давно, и они раньше у него на заводе работали, а потом, когда предприятие закрылось, перебрались на стройку, но проживать в его бытовке остались. О четвёртом понятия не имеет и никогда его не видел. Приблудный какой-то. Кто-то из нелегалов, кажется, украинец ему позвонил и сказал, что парень бродил по промзоне и попросился на постой на несколько дней. Цена за проживание его устроила. Но на самом деле ничего не заплатил и исчез. Шварц сам сейчас в недоумении и в обиде. Он за каждую копейку трясётся.

– Я тебя про сына спрашивал.

– О нём Вольф вообще ничего не знает. Его в эти дни здесь не было, и кто чем занимался, он совершенно не в курсе… А что ему, кстати, от тебя понадобилось? Чего он к тебе липнет, как банный лист? Мне это странным показалось.

– Сегодня и выясню…

Пиццерия «Неаполитано», как я и рассчитывал – довольно приличное тихое местечко. И весьма недешёвое. Это заметно с первого взгляда, потому что публики в заведении немного, и почти нет молодёжи. Из колонок под потолком струится хрипловатый бархатный голос Челентано, пицца свежая и душистая, кондиционер не шумит – что ещё нужно, чтобы спокойно и приятно провести остаток дня? Только не в моём положении.

– Как вам здесь нравится? – улыбается Шварц и заранее, наверное, предполагает мои восторженные восклицания.

Но радовать его не собираюсь. И вообще, у меня сейчас настроение – хуже некуда: Илья так и не отыскался, а всё, что я делаю, ни к каким результатам не приводит. Видно, потерял отставной бравый мент былую сноровку, а значит, правильно меня выперли на пенсию – ни на что уже не гожусь!

– Сколько лет в стране проживаете? – интересуется Шварц, заметив мою кислую физиономию. – И откуда сюда приехали?

Немного странно слушать, как к тебе обращаются на «вы», ведь в Израиле всем всегда говорят «ты». Но вовсе не из неуважения, просто в иврите нет слова «вы», и мы это калькой переносим на русский язык. Никто на такие мелочи после года-другого проживания в ивритской среде уже не обращает внимания.

– Скоро будет двадцать два года, – вздыхаю я, – сына сюда привезли трёхлетним малышом… А приехал я из России, из города Брянска. Слышали про такой?

Шварц неуверенно поводит плечами и продолжает:

– А я приехал в Израиль как раз перед самой шестидневной войной в шестьдесят седьмом году и сразу на фронт попал. Родился же в пятидесятом в Таганроге. Уже и не помню, что это за город, хоть и заканчивал там восьмилетку.

– Как вас в шестьдесят седьмом выпустили в Израиль? Был ведь железный занавес – даже в Болгарию туристом разрешали выезжать только по решению комиссии райкома…

– Моя мама родом из Западной Украины. Мы с ней поехали якобы навестить родственников, оттуда вместе с ними перебрались в Румынию, а уж из Румынии…

– А ваш отец? – невольно заинтересовался я его эпопеей, хотя ничего необычного в ней не было: многие до него и после таким долгим, но единственно доступным способом добирались до Земли Обетованной.

– Отец? – переспрашивает Шварц. – Отец никуда не мог уехать, да он никуда и не собирался. Тем более, что евреем он не был, а был итальянцем.

– Вот даже как! – удивляюсь я. – Итальянец в России? Как он туда попал? И как ему там жилось? На родину не тянуло?

– Наверное, тянуло, – пожимает плечами Шварц, – но мы об этом практически ничего не знали. Да и не жил он с нами, потому что у него была другая семья, а с мамой… с мамой они просто встречались. Когда я появился на свет, он перестал к нам приходить, но всегда поддерживал деньгами… Вы, может быть, даже слышали его имя – Роберто Орос ди Бартини, или, как его звали в России, Роберт Людвигович Бартини.

– Увы, нет.

– А такие имена вам знакомы – Королёв, Ильюшин, Яковлев, Антонов, Мясищев?

– Кажется, что-то связанное с космосом и авиацией?

– Совершенно верно. Это эпоха создания первых советских самолётов и космических ракет. Мой отец был одним из их создателей. Его даже называли «самым выдающимся изобретателем в истории авиации». Академик Королёв его своим учителем считал.

– Почему же о нём так широко не трубят, как об остальных?

– Сами не догадываетесь, почему? Да и жизнь у него была весьма непростой…

В этот момент молоденькая девочка-официантка приносит нам тарелки с горячей пиццей, и Шварц тут же тянется за бутылкой с вином:

– Давайте поднимем тост за авиацию и за космос!

Гляжу на часы и недовольно сообщаю:

– Мы тут с вами уже двадцать минут сидим и беседуем почему-то про российскую авиацию и космонавтику. Всё это прекрасно и занимательно, но неужели вы думаете, что у меня нет более важных дел на сегодня?

– Вы меня, наверное, неправильно поняли, уважаемый господин Штеглер, – на лице у Шварца всё ещё улыбка, но в глазах уже ни капли веселья. – Всё, о чём я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нашему последующему разговору.

– Тогда давайте без долгих прелюдий!

– Как скажете, – Шварц ставит бутылку на место и отодвигает в сторону тарелку с пиццей. – Я почти не знал своего отца. На то много причин. Во-первых, он был засекречен и трудился в таких организациях, о которых не только беседовать, но и упоминать было опасно. Только сейчас стало известно широкому кругу, что он занимался разработкой летательных аппаратов, которые не только намного опережали иностранные аналоги, но и были порой технически невыполнимы из-за отсутствия необходимых технологий и материалов. Он просто бурлил идеями, и не было для него нерешаемых задач. Поэтому его и берегли, как зеницу ока, при всей кровожадности и подозрительности тогдашних властей. Кроме того, я уже говорил, у него была другая семья, а с моей матерью он никогда не жил, хотя очень любил её и меня. Может, в конце концов, он и ушёл бы к нам, но в те времена развод для людей его уровня был равносилен самоубийству и краху карьеры. Его и без того в тридцать восьмом году арестовали по стандартному обвинению в связях с Тухачевским и шпионаже на разведку Муссолини. Отсидев положенную десятку в «шарашках», он не избавился от страха и до конца своих дней опасался даже собственной тени. Но без своего главного дела жизни обойтись, безусловно, не мог, поэтому продолжал успешную изобретательскую карьеру даже в тех, практически тюремных условиях – других вариантов у него не было…

– Всё это, повторяю, прекрасно, но какое всё это имеет отношение ко мне и моему сыну?

– Не торопитесь, дайте досказать… С матерью он познакомился, когда переехал работать в Таганрог в 1948 году. А в 1950 году родился я. Спустя два года отец уехал в Новосибирск, а мы с матерью остались одни до самого нашего отъезда на Западную Украину, потом – в Румынию и уже оттуда – в Израиль. Однако связей с отцом мы никогда не теряли. Окольными путями он передавал или переводил нам деньги, писал письма, интересовался, как мы живём. Даже когда мы обосновались в Израиле, он продолжал переписываться с нами до самой своей кончины в конце 1974 года… И вот однажды, года за два до его смерти, я получил от отца очень странное письмо, в котором совершенно ничего не понял, но, как и все послания от него, не выбросил, а сложил в шкатулку. Разбираться в том, о чём он меня просит, мне было некогда, потому что я работал с утра до ночи, развивал бизнес, а вот сейчас, когда завод закрылся, и у меня появилось свободное время, наконец, смог спокойно сесть и перечитать все его послания нам с матерью. Но это письмо было адресовано именно мне, и оно резко отличалось от остальных. В нём он просил меня… впрочем, зачем пересказывать? Я сделал копию и покажу вам.

– Вы считаете, что мне это будет интересно? И удобно читать чужие письма?

– Там есть и про вас… – Шварц достаёт из кармана сложенный листок и протягивает мне.

«14 июля 1972 года.

Здравствуй, мой дорогой сын!

Как мне не хватает вас с матерью! Пока мы жили в одной стране, мне было достаточно и того, что я мог в любой момент собраться и приехать к вам, даже если мы находились далеко друг от друга. Моё начальство, наверное, позволило бы мне это. Сегодня мы уже в разных странах, и встретиться нам невозможно. Я невыездной, а вас никто назад в СССР не пустит. Возможно, в будущем люди смогут передвигаться по миру свободно, без виз и ограничений, но к тому времени меня уже не будет.

Я внимательно слежу за всем, что происходит у вас в Израиле. Очень переживал, когда пять лет назад была Шестидневная война[1], в которой вы выстояли и победили. Даже знаю, что ты, мой сын, мой дорогой и любимый мальчик, воевал и, слава Богу, уцелел. Не сомневаюсь, что и в следующей войне, которая случится осенью 1973 года[2], всё сложится для тебя благополучно. Не спрашивай, откуда я знаю про будущую войну. Знаю, и всё. Я не Вольф Мессинг, и у меня нет дара предвидения. Но это не предвидение – это совсем другое, о чём ты со временем, надеюсь, непременно узнаешь.

Вероятно, письмо, которое ты держишь в руках – моё последнее или одно из последних писем к тебе, потому что я протяну от силы ещё год-два, и меня не станет. Мне это тоже известно. Хочу попросить тебя об одном одолжении. Конечно, я мог бы сделать это и сам, но меня опекают настолько плотно, что любой мой поступок, не связанный с основной деятельностью, сразу вызывает у контролирующих органов – надеюсь, ты догадываешься, каких? – тысячу вопросов. Не хочется подставляться самому и подставлять людей, которые об этом даже не догадываются. Остаётся надеяться лишь на тебя, потому что больше мне и попросить некого. Ты это непременно должен сделать, хотя бы в память об отце, который тебя так беззаветно любил, любит и будет любить всегда.

Мне необходимо разыскать одного человека и попросить его об одной услуге. Настолько для меня важной, что даже затрудняюсь придумать что-то более важное. Сейчас он живёт в России, но время для беседы с ним ещё не наступило. Он на несколько лет моложе тебя и студент. Вряд ли в настоящее время он в состоянии оценить и до конца разобраться в том, о чём я его хочу попросить. Более того, это может показаться ему с первого взгляда фантастическим и абсурдным. Должно пройти много лет, пока этот человек повзрослеет и станет тем, с кем можно разговаривать. Я бы это сделал сам, но, увы, у меня такого длительного промежутка времени на ожидание нет.

Зато оно есть у тебя, мой сын. Я тебе назову его имя ниже, а сейчас просто объясню суть моей просьбы.

Ты этого, наверное, не знаешь, но, помимо моей основной деятельности – конструирования летательных аппаратов, много сил я отдал исследованию философской концепции пространства и времени, а точнее, многомерности этих понятий. Я доказал, что время имеет не одно измерение – от прошлого к будущему, а целых три. Это меняет человеческие представления о Вселенной и нашем месте в ней. Иными словами, при соблюдении некоторых необходимых условий мы можем перемещаться в будущее или прошлое без ущерба для того времени, в котором в настоящий момент находимся. И это знание позволит когда-то создать механизм для такого перемещения.

Человек всегда хотел покорить время, и многие великие умы не раз задумывались над тем, как это осуществить. Но почему это никогда раньше никому не удавалось? Этот вопрос мучил меня, ведь наше поколение вряд ли многим отличается от поколений ушедших. Можешь считать меня безумцем, но я однажды понял, что нас оберегают от этого какие-то могущественные и вполне реально существующие силы, опасающиеся недальновидного людского вторжения в естественный ход развития мироздания.

А потом я неожиданно получил подтверждение своей догадки. Ко мне явился человек, который представился «Стражем Времени», и сообщил, что мои предположения верны. Более того, он рассказал, что в ином – шестимерном – пространстве, предугаданном мной, существует очень серьёзная служба «Стражей Времени», которая оберегает мир от любых непродуманных манипуляций с естественным течением событий. Когда возникает критическая ситуация, они отправляют своих посланников предотвратить попытку проникновения в святая святых Создателя и не дать миру погрузиться во вневременной хаос.

До одного из таких катаклизмов остаётся чуть меньше ста лет. Деталей посланник мне не поведал, но заявил, что это очень серьёзно, и я просто обязан им помочь.

Почему именно на меня пал выбор, спросил я у него. И услышал совершенно шокирующий ответ: «Потому что ты, Роберто Орос ди Бартини (он так и назвал меня – моим настоящим именем, а не переиначенным на русский манер Робертом Людвиговичем!), ты – один из нас, «Стражей Времени». Ты даже сам пока не осознаёшь, что эта миссия давным-давно возложена на тебя. В своей сегодняшней деятельности ты намного опережаешь эпоху именно благодаря тому, что мы негласно помогаем тебе. И это необходимо для прогресса, чтобы у человека не появилось желания искать обходные пути в покорении времени. Как хочешь это можешь истолковывать, но ты уже давно в рядах борцов со всемирным хаосом и злом…»

Вероятно, мои слова выглядят чересчур красивыми и напыщенными, но иначе это, поверь, не выскажешь.

Теперь о моей просьбе. Я уже сказал, что человек, с которым мне крайне необходимо встретиться, в моё время ещё юн и не готов к получению такой важной информации. Но приблизительно через сорок пять – пятьдесят лет, то есть примерно в 2017–2018 году, он будет жить, как и ты, в Израиле, и там ты сможешь его найти и передать мою просьбу. Ему предстоит выйти со мной на контакт, и он к тому моменту уже будет знать, как это сделать. Не пытайся навязаться к нему в попутчики – этого тебе не надо. У нас ещё появится впереди такая возможность, я тебе обещаю.

Теперь о главном: имя этого человека – Даниэль Штеглер. Он пока, повторяю, ни о чём не подозревает, но ты должен убедить его в том, что наша встреча крайне необходима. Как бы это абсурдно ни выглядело на первый взгляд.

Прощай, мой сын. Прости, что при жизни я так мало уделял тебе внимания и не смог быть с тобой рядом.

Твой любящий отец Роберто Орос ди Бартини…»

Пицца на нашем столе давно остыла, а мы к ней так и не притрагиваемся.

– Что скажете, уважаемый Даниэль? – осторожно интересуется Шварц.

– Если это не какой-то дурацкий розыгрыш, – только и могу ответить, – то я просто в шоке.

– Вы что-нибудь поняли в этом письме? Лично для меня здесь абсолютная китайская грамота! Какое-то передвижение во времени, какие-то измерения пространства… Кто кому может навредить этим? Каким образом? Прошлое, будущее… Для меня есть, извините, только настоящее, в котором мы существуем, а что будет завтра, меня мало волнует. До этого завтра ещё надо дожить, что совсем непросто. Поймите меня верно, ведь я особого образования так и не получил, а то, чем всю жизнь занимался, было простым и понятным: завод, типовые проекты и подряды, чертежи, заказы, которые нужно выполнять в срок, брать ссуды в банках, отдавать… Завтрашний день был для меня, да и не только для меня – за горизонтом.

Не знаю, что ему ответить, лишь молча кручу в руках салфетку.

– А скажите, – нарушает молчание Шварц, – отец пишет, что у вас есть какая-то возможность встретиться с ним. Тут я уже совсем запутался! Каким образом?! Он же умер ещё в 1974 году и похоронен в Москве на Введенском кладбище. Неужели кто-то разрешит копаться в его могиле? И потом, что это за встреча живого и покойника?! Мистика какая-то.

– Вы правы, господин Вольф, – отвечаю, – это и в самом деле ни в какие ворота не лезет…

– Простите, – удивляется Шварц, – про какие вы ворота говорите?!

– Это выражение такое русское, когда имеют в виду полный абсурд.

– Значит, всё, о чём пишет отец, – Шварц запинается и с трудом выдавливает из себя, – это… абсурд? Вам тоже так кажется?

– Не знаю. Мне надо это обдумать и взвесить. Более детально разобраться в его словах… Вы могли бы копию письма отдать мне?

– Да, конечно. Я её сделал специально для вас. Но… одно мне совершенно непонятно. Если в письме, как вы утверждаете, полный абсурд, то откуда отец всё-таки смог узнать про вас? Как он сумел предположить, что через полвека я встречу вас именно в Израиле? Ведь у вас же в семидесятые годы наверняка даже мыслей не было перебираться сюда, ведь так? Откуда ему задолго до вашего рождения было известно ваше сегодняшнее имя? Как вас звали в России?

– Даниилом.

– Вот и я про то! А он пишет – Даниэль. Так, как вас зовут сегодня в Израиле, о чём вы никак не могли предположить заранее. Что скажете?

– Да в письме не только это удивляет…

– А что ещё?

– Всё абсолютно! – мельком поглядываю на часы и отмечаю, что время уже вечернее, и никуда сегодня я больше не попаду.

А куда мне ещё нужно попасть? Сам не знаю. Поиски сына не сдвинулись с места ни на миллиметр.

– Скажите, – припоминаю неожиданно, – когда при нашей встрече в полиции я говорил вам о том, что занят поисками пропавшего сына, вы ответили, что, может быть, наша беседа будет косвенно связана и с этим, что вы имели в виду?

Шварц пожимает плечами и разводит руками:

– Я уже, честное слово, и сам каким-то мистиком становлюсь. Начинаю думать, что всё в этом мире взаимосвязано, и ничто так просто не происходит. Если наша встреча была предсказана ещё полвека назад, то и пропажа вашего сына наверняка каким-то образом может быть привязана к ней по времени. А значит, всё это совсем не случайно… Может, я выражаюсь не совсем грамотно, но вы меня, надеюсь, понимаете.

Встаю из-за стола и протягиваю ему руку:

– Мне нужно идти. Спасибо вам, господин Шварц, за информацию и письмо вашего покойного батюшки. Честное слово, я пока не знаю, что мне с ним делать и как поступать. Но буду думать…

– Вы меня будете держать в курсе дела? Всё-таки Бартини – не чужой мне человек…

10

Этим вечером перечитываю письмо, полученное от Шварца, ещё дважды, но никакой ясности не наступает. Наоборот, у меня возникает всё больше и больше вопросов, ответов на которые нет. Даже залезаю в интернет, где об этом засекреченном гениальном изобретателе информации сегодня уже достаточно много, но и от неё пользы тоже почти никакой.

Да, это был великолепный конструктор, прошедший совершенно фантастический жизненный путь, который едва ли кому-то другому оказался бы по силам.

На всякий случай распечатываю его биографию и скрепляю листок с полученной от Вольфа копией письма. А потом ложусь на диван и снова перечитываю:

«…Бартини Роберт Людвигович (Роберто Орос ди Бартини) – советский авиаконструктор, учёный. Родился в Фиуме (Риека, Югославия). Окончил офицерскую и лётную школы, Миланский политехнический институт. Член итальянской коммунистической партии. После фашистского переворота в Италии, по решению ИКП был направлен в Советский Союз для помощи молодой республике в области авиации. Советская карьера Бартини началась на Научно-опытном (ныне Чкаловском) аэродроме, где он занимал должность главного инженера и начальника отдела. В 1928 году возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов. Здесь им был предложен проект 40-тонного морского бомбардировщика и экспериментального истребителя «Сталь-6».

Тогда же по рекомендации М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором ОКБ НИИ ГВФ. В 1933 году на его самолёте «Сталь-6» установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На базе поставившей рекорд машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект вскоре закрыли как не соответствующий тематике гражданского института. Чуть позже был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка», который экспонировался на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч. Тогда же был построен дальний арктический разведчик, который мог садиться на лёд и воду.

В 1937 году Роберт Людвигович был арестован. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини (от которого он когда-то бежал!). Его приговорили к десяти годам лагерей и пяти – «поражения в правах». До 1947 года он работал в заключении, принял участие в проектировании Ту-2. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Р. Л. Бартини, разработавшее два проекта: сверхзвуковой одноместный истребитель типа «летающее крыло» и зенитный истребитель-перехватчик с четырьмя двигателями В. П. Глушко и стреловидным крылом. Этот истребитель должен был развивать невиданную ранее скорость, но… осенью 1943 года ОКБ было закрыто.

Позднее Р. Л. Бартини выполняет рабочее проектирование и строительство новых транспортных самолётов совершенно революционной конструкции. Первый из них – уникальный магистральный транспортный самолёт, позволявший перевозить танки и грузовики. Были также пассажирский и санитарный варианты с герметическим фюзеляжем. Проект самолёта был готов уже осенью 1944 года, и даже начата его постройка на заводе имени Димитрова в Таганроге, однако в июне 1948 года постройка почти готового самолёта была прекращена, поскольку Сталин посчитал использование нового самолёта непозволительной роскошью, так как уже имелся самолёт конструкции Ильюшина.

Далее – специальный тяжёлый военно-транспортный и десантный самолёт, опять же, не имевший аналогов среди ранее существовавших. Проект разрабатывался в 1947 году, был утверждён, и самолёт в том же году рекомендован к постройке, однако по неизвестным причинам ОКБ было закрыто. Впоследствии эти наработки были использованы при создании транспортных самолётов Антонова.

С 1948 года, после освобождения, и по 1952 год Бартини работает в ОКБ гидроавиации Г. Бериева. Позднее Бартини был откомандирован в Новосибирск и назначен начальником отдела перспективных схем Сибирского научно-исследовательского института авиации им. С. А. Чаплыгина. Здесь производились исследования по управлению летательными аппаратами на дозвуковых и сверхзвуковых скоростях, созданию нового типа сверхзвукового крыла. Будучи великолепным математиком, Бартини буквально вычислил такое крыло без особенно дорогих продувок и существенных затрат. На основании этих исследований он создаёт проект совершенно нового типа самолётов. Проект Р. Л. Бартини, представленный в 1955 году, планировал создание сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королеву, который помог обосновать проект экспериментально.

В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в проектное бюро в подмосковных Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П.В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. «Стратегические треуголки», помимо прекрасных лётных характеристик, были по тем временам верхом совершенства. Комиссия, в работе которой приняли участие ведущие представители авиаразработчиков, дала положительное заключение по проектам, однако правительственное решение о постройке самолётов так и не было принято. Несмотря на это, в 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой.

Именно в этот период у Бартини рождается ещё одна выдающаяся идея: создание крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает на завод им. Димитрова в КБ Г. М. Бериева в Таганроге, специализировавшийся на гидросамолётах. Здесь в соответствии с концепцией «безаэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта – «Вертикально взлетающие амфибии». Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 г. работы над этими летательными аппаратами были прекращены под давлением конкурентов из бюро имени Бериева, работавших над другими типами летающих лодок. Всего же на счету Роберта Бартини насчитывается более шестидесяти законченных проектов самолётов.

В 1967 году Бартини был награждён орденом Ленина. 14 мая 1997 года, в день 100-летия со дня рождения, в фойе ОКБ имени Бериева появилась мемориальная доска Р. Л. Бартини…»

Всё в этом материале замечательно и безумно интересно. Биография гениального авиаконструктора и в самом деле представляет собой потрясающий документ эпохи развития авиации, но я искал в ней не занимательные исторические факты, а совсем другое. Мне хотелось ответить на главный вопрос: какое отношение имел Бартини к перемещениям во времени? Ведь наверняка поэтому я и понадобился ему, хотя, конечно, он мог бы выбрать адресата для письма и посерьёзнее меня.

Кто такие «Стражи Времени», к которым он причислял себя в письме? Что это за персонажи из детского фантастического фильма? Ну, они-то ладно, существуют или нет – вопрос десятый, а я-то тут каким боком? Какое отношение имею к сказке? А ведь это словосочетание я уже встречал… И где – оно мне приснилось! Туман, дорога, средневековый замок, голос… Ерунда полная – как такое вписывается в нашу современную и совсем нефантастическую жизнь?

Мне совершенно не верится, что бывают такие невероятные совпадения: письмо полувековой давности от незнакомого человека вдруг перекликается с моим вчерашним сном – совершенно сказочным и нереальным? Неужели фраза из письма застряла в моей памяти, а потом выползла в сновидениях в виде сказочки с этими замками и горными дорогами? Бред, да и только… Пора, видно, записываться на приём к психиатру, пока санитары сами не приехали за мной.

И в то же время – тревожное и странное ощущение, что всё это происходит неспроста. Какие-то чёрные тучи сгущаются – надо мной ли? Прав был, наверное, разорившийся заводопромышленник Вольф. Ну, не бывает таких поразительных совпадений – всё взаимосвязано и имеет свою строгую причинно-следственную связь!..

Но для чего всё это? Для чего?!

Дома гробовая тишина. Жена готовится на работу в ночную смену, однако меня демонстративно не замечает. Видно, считает, что во всём, как всегда, виноват я со своей нерасторопностью и нерешительностью. Шевелился бы чуть активней, сын давно бы уже вернулся.

Сижу у окна, тоскливо разглядываю тёмные кроны деревьев и курю, наверное, уже сотую сигарету за сегодняшний день. В голове пусто – думать ни о чём не хочется, и виски начинают привычно побаливать.

А тут и Лёха нарисовался по телефону:

– Привет, Даник! Ну, что нового? Хотел поинтересоваться, что тебе интересного поведал хитрый жук Шварц? С нашими-то поисками хоть каким-то краем это связано?

– Об отце своём рассказывал. Легендарной личностью, оказывается, был его покойный папашка, – весь разговор и содержание письма передавать Штруделю не хочу. Хоть он мне и самый близкий друг, но в этих делах вряд ли помощник. Он только всё усложнит своими полицейскими заморочками. Да и нет у меня сейчас сил что-то ему пересказывать.

– Зачем же ему ты понадобился? – не отстаёт Лёха. – Не из тех он людей, чтобы делать что-то без дальнего прицела. Что он от тебя хочет?

– Не знаю. Он ничего не просил. Может, я ему чем-то понравился, и он возжелал просто излить мне душу.

– Первый раз тебя встретил, и ты ему уже понравился? Ох, мой бывший шеф, и темнишь ты что-то! Он же про тебя расспрашивать начал, едва явился в полицию. До твоего прихода. Словно не его вызывали, а он сам приехал тебя разыскать. У меня даже впечатление сложилось, что ради своих нелегалов он никуда не торопился бы, а отправил к нам одного адвоката разруливать непонятки, но соизволил приехать лично только ради тебя. Как считаешь?

– Не такая уж я особа достопримечательная, чтобы из-за меня проехать полстраны, хотя… Ну, не могу сейчас тебе всего рассказывать, пойми меня верно! И врать не хочу. Но не потому, что собираюсь от тебя что-то скрывать, просто очень долго придётся разъяснять. Чуть позже обязательно это сделаю. Ты же знаешь, что у меня от тебя секретов нет…

– Каждый раз ты так! – похоже, Лёха готов серьёзно обидеться.

Слышу, как он сопит в трубку, видимо, собираясь выдать что-нибудь совсем трагическое, от чего я растаю и потрачу полночи на изложение нашей беседы со Шварцем, биографии его итальянского родителя и рассказа о загадочных «Стражах Времени».

– А что у вас нового? – стараюсь перевести разговор в другое русло. – Не нашли разбойника, который из-за угла так подло настучал по голове бедняге Моше?

– Шуточки у тебя какие-то несмешные, – всё ещё дуется Штрудель, но, кажется, потихоньку отходит. – Нет, не нашли. Он как в воду канул. Я же отправлял два патрульных экипажа в промзону, и они опросили больше сотни человек. Даже работающих там арабов, а уж у тех память на лица великолепная, и каждого нового человека они на раз вычисляют. Никто подозрительного незнакомца, крутившегося вокруг заводика Шварца, не видел… Кстати, нашёлся байк, на котором удирал убийца твоего собеседника в «Мексикано». Сняли отпечатки – результат стандартный: ни по каким нашим базам этот человечек не засветился… Честное слово, какое-то нашествие инопланетян!

– Инопланетян, говоришь? – повторяю задумчиво. – Ну да, почти инопланетян… Что дальше делать планируете?

– Завтра утром собираю на совещание всех наших спецов плюс прокурорских, – вздыхает Лёха, – будем думать, что предпринять. Давай и ты подгребай вольным наблюдателем, посидишь в уголке, послушаешь. Может, подбросишь умную мысль.

– Хорошо, буду, – наверное, пора уже пожелать Лёхе спокойной ночи и выключить телефон, но вдруг вспоминаю: – Скажи, а ваши эксперты просмотрели компьютер Ильи? Есть что-нибудь интересное или необычное? Давно собирался спросить.

– Этим компьютером занимался и всё ещё, наверное, занимается наш гений Ави из экспертной лаборатории. Ты же его помнишь? Так вот, он был у меня уже дважды, вчера и сегодня, и просто разводит руками, мол, чепуха какая-то творится с этим ноутбуком. Его владелец придумал настолько хитроумную систему защиты, что не только не даёт просмотреть содержимое файлов, но и не позволяет скопировать их ни на какой носитель! Дальше пользовательского интерфейса не пускает! Разве такое возможно? Приплюсуй к этому, что наш Ави не вчера родился и сел за компьютер. Любые, самые закрытые базы данных и секретные файлы элементарно взламывает, а тут просто облом…

Конечно, приятно слышать столь лестные похвалы в адрес любимого отпрыска, в котором, если признаться честно, даже не подозревал таких талантов. Удивить нашего признанного компьютерного гения Ави – это дорогого стоит! Девяносто девяти процентам программистов сие не по силам.

А сынок мой хорош! Что я до последнего времени знал о нём? Да ничегошеньки! А ведь был уверен, что, сдувая с него пылинки и одновременно не замечая порой его присутствия, стопроцентно выполняю свой отцовский долг, и этого вполне на будущее достаточно. Выходило, что нет.

А он тихой мышкой сидит у себя в комнате, тихонько щёлкает по клавишам, нам с матерью не мешает. Одно время увлёкся, насколько помню, компьютерными игрушками, но это быстро прошло – не азартный он человек. Даже хакерством, было дело, пробовал промышлять, накачал каких-то программ из интернета, но, опять же, рассудил, мол, не его это призвание – дурить народ и шарить по чужим карманам с помощью интернета… Даже и не упомнишь, когда Илья вдруг занялся компьютерным сочинительством. Ну, прямо-таки в Бальзака или Моцарта от программирования превратился!

Если до того я хоть что-то понимал из его объяснений, то теперь уже чаще молчал, когда он пытался мне растолковать свои высокомудрые изыскания, а вскоре сын и это перестал делать. Видно, догадался, что я не разбираюсь в высоких материях, и в перспективе просветов не видится, потому и тратить силы на объяснение своих грандиозных задумок такому дремучему питекантропу, как я, больше незачем. Если по каким-то бытовым вопросам я ещё мог ему что-то подсказать и дать совет, то в этой сфере от меня уже польза нулевая, а значит, я становился для него совершенно бесполезным артефактом…

– Во сколько завтра совещание? – после долгой паузы спрашиваю у Лёхи.

– В девять утра… Шеф, скажи честно, у тебя всё в порядке? – Штрудель настороженно следит за моей реакцией. – Ты ни в какую новую авантюру не вляпался? А то я тебя знаю…

– Мне и тех приключений, что уже свалились на мою бедную голову, достаточно.

– Ничего, Даник, разрулим! – обещает он и недоверчиво прибавляет на прощанье: – А за твоим сегодняшним собеседником Шварцем мы, на всякий случай, приглядим. Он ещё тот жук…

Супруги дома нет, и я сижу в полной тишине. Не хочется ничего делать, и лучше бы завалиться спать, да сна ни в одном глазу. Пытаюсь очередной раз прокрутить в голове ситуацию с пропажей сына, а вместо этого лезет всякая чепуха вроде посланий полувековой давности от легендарного авиаконструктора, пожелавшего со мной каким-то образом встретиться! Ну, разве это, повторяю себе, не абсурд?! А сказочные «Стражи Времени»?! Тут, честное слово, приляжешь, как белый человек, подремать, а они опять попрут в моих снах косяками… Плохо, когда сны начинают приходить не только во сне, а уже и наяву, а вместе с ними и навязчивые мысли – может, мне и в самом деле пора на полный покой, пока отдельные палаты в психушке конкурентами не заняты?

Вот разыщу сына, а дальше видно будет.

Надо бы продумать варианты общения на завтрашнем совещании в полиции, а голова нисколько не варит. Это не усталость, а какое-то затмение… Принять, что ли, проверенный временем народный стимулятор мышления?

Лезу в холодильник за водкой и какой-нибудь закуской на скорую руку, но не успеваю даже распахнуть дверцу, как слышу, что в дверь кто-то стучит. Мельком гляжу на часы на стене – почти одиннадцать вечера. Кто бы это мог быть? Приличные люди в такую темень по гостям не ходят… Сердечко неожиданно начинает биться – а вдруг Илья вернулся? Но… вряд ли это он, ведь у него есть собственные ключи…

Быстро иду к дверям и выглядываю в глазок, но там ничего не видно. Наверное, ночной гость не включил свет в подъезде.

– Кто там?

После секундной заминки слышу глуховатый голос:

– Соседи снизу. Вы нас затопили. У вас потекла канализация.

Распахиваю дверь, и тут же что-то тяжёлое обрушивается на мою голову. Пытаюсь заслониться руками, но второй удар – ещё сильнее первого – полностью выключает меня…

11

…Старое и основательно подзабытое ощущение выхода из тяжёлого болезненного сна, когда не получается пошевелить даже пальцем, а в ушах звон, и картинка в глазах никак не становится резкой. Сразу оживают болезненно пульсирующие жилки на висках, а во рту сушь, будто с серьёзного бодуна. Такое было, когда я приходил в себя после ранений.

– Ну, пришёл в себя, мент? – слышу хриплый, слегка надтреснутый голос. – Давай, открывай глаза, не притворяйся покойником! Этот номер у тебя не пройдёт…

Но глаза открывать пока рановато. Прежде, чем что-то предпринимать, надо разобраться, кто это так неожиданно ворвался ко мне среди ночи и, как бедняге Моше совсем недавно, настучал по голове. Поизображаем беспамятство, а тем временем прикинем, как наказать обидчика. Бить себя я и в лучшие годы никому не позволял, а сегодня, когда стал слабым и беззащитным пенсионером, мне это тем более не нравится… Короче, последнее слово всё равно будет за мной. Теперь мой черёд доказывать, что я, хоть и не супермен, но тоже чего-то стою.

– Эй, приятель, что молчишь? – напоминает о себе обидчик. – Думаешь, у меня есть желание с тобой возиться?

Кто-то грубо хватает меня за воротник и трясёт. Оказывается, меня уже примотали липкой лентой к стулу. Притом мои руки связаны в очень неудобном положении – сзади, за спинкой. Всё-таки придётся открывать глаза – не затягивать же игру в молчанку до бесконечности.

Оп-па, меня посетил мой старый друг Ханан, у которого я так удачно разжился пистолетом – венгерским дедушкой-парабеллумом! Уж этому-то что надо? Явился за оплатой?

А где его друзья-наркоты – уже вылезли из-под своего вонючего одеяла?

Но сейчас с Хананом двое каких-то незнакомых молодых парней восточной наружности, лениво шарящих по шкафам в нашей квартире. А вот это совсем никуда не годится! Конечно, я не возражал бы, чтобы они нашли бриллианты или пачки денег, которых у нас с женой отродясь не водилось, но копаться без спросу в чужих вещах – недопустимо и пошло. Неосмотрительно они это делают, ох, неосмотрительно!

– Доброе утро, мент! Ты меня узнаёшь? – скрипит Ханан. – Как думаешь, зачем я пришёл?

– Пистолет назад хочешь?

– И пистолет тоже. Но ты мне теперь должен дополнительно три… нет, пять тысяч шекелей за причинённые страдания! И ни шекелем меньше!

Невольно усмехаюсь, потому что ничего, кроме улыбки, этот комический персонаж вызвать не может. И Ханан это замечает:

– Смешно тебе? Посмотрю, как смеяться будешь, когда начну тебя на куски резать.

– А ты когда-нибудь такими вещами занимался?

– Вот на тебе и поучусь!

Сразу заметно, что предводитель мелких торговцев наркотой чувствует себя не очень уверенно. Меня-то он примотал к стулу и посадил посреди комнаты, а сам уселся на диван и никак не может удобно пристроить своё отвисшее брюхо. Поэтому елозит из стороны в сторону, перебирает руками биту, которой, вероятней всего, меня вырубил в дверях, и всё время поглядывает на двух своих помощников – молодых парней, ещё не добитых наркотой до овощного состояния, но с глазами уже навыкате и с полностью отсутствующим взглядом.

– Нет у меня твоего пистолета! Ни черта он не стреляет – ствол ржавый и боёк сбит. Да и пружина почти рассыпалась… Так что выкинул я его в мусорный бак от греха подальше.

– Не ври, мент, это хорошее оружие! – Ханан начинает нервничать, что мне, собственно говоря, и требуется. – Где ты его прячешь? Отдашь – мы спокойно уйдём и тебя не тронем. Ведь правда, парни?

Его бойцы послушно кивают головами и приступают к новому этапу поисков: начинают вышвыривать из серванта посуду.

– Скажи своим дружкам, чтобы не ломали и не били здесь ничего, а то никакого разговора не получится!

– Ага, – радуется Ханан, – значит, договоримся… Парни, быстро сели на диван!

– Зачем? – бурчит один из них. – Я тут в вазочке триста шекелей нашёл. Может, где-то ещё припрятано.

– Говорю, сядь на диван, значит, садись и сиди! – сдвигает мохнатые брови предводитель, и уже мне: – Итак, где пистолет? И не забудь, ты мне ещё денег должен. Те, которые нашли в вазочке, не в счёт.

– Я же сказал, что выбросил пистолет в мусорный бак.

– А мусорный бак уже вывезли, да? – заканчивает за меня Ханан.

– Нет, не вывезли пока. Я его только сегодня вечером выбросил.

– И где же этот мусорный бак находится?

– Во дворе.

Некоторое время Ханан размышляет, потом хитро грозит мне пальцем:

– Я тебя понял. Мы сейчас выйдем во двор, а ты шум поднимешь. Угадал? Дешёвый трюк!

А ведь и в самом деле, я хотел вывести их из квартиры, и, если ещё руки будут развязаны, то даже в одиночку с ними справился бы. Гляжу в полглаза на Ханана и замечаю, как он тяжело дышит, хотя всю работу за него наверняка выполняют его обкуренные бойцы. Видно, сердечко у мужичка пошаливает, да и остальной ливер ни к чёрту.

– Короче, – торопит он меня, – мы тут долго засиживаться не собираемся. Выкладывай пистолет, отсчитывай деньги – и разбежались с миром.

– Разбежались? – всё ещё пытаюсь разозлить его, чтобы он в запале совершил какую-нибудь ошибку. – А если я завтра приду к тебе и разнесу твою халупу в пух и прах? Я же помню, где ты живёшь.

Некоторое время Ханан раздумывает, словно решает сложную математическую задачу, потом поднимает вверх палец:

– Ничего страшного! Один ты не придёшь – побоишься, а в компании со своими ментами ты мне ничего не сделаешь. Пистолет? Какой пистолет, господа? Никто его не видел, а ваш русский коллега был пьян в доску, как у них принято. Дело стряпаете уголовное? Так оно даже до суда не дойдёт – его любой, самый начинающий адвокатишка вмиг развалит.

– А ты, братан, подкован, оказывается! – невольно ухмыляюсь. – Сидел, что ли?

– Имел уже счастье общаться с вашим братом! Не первый день на свете живу… Я тебя поначалу сразу грохнуть хотел, потому что ты меня здорово в тот раз обидел. А сейчас думаю, что не стану руки марать – всё равно ты никакого вреда причинить мне не сможешь, а пистолет и деньги вернёшь.

– Ой, спасибо тебе, спаситель ты мой! – начинаю уже откровенно издеваться.

– Грохнуть тебя не грохну, – продолжает Ханан, не замечая иронии, – а вот ножичком буду резать до тех пор, пока всё не выложишь.

– Как же я тебе выложу, если привязан к стулу?

– А ты назови местечко, где пистолет припрятал и деньги хранишь. Мы сами заберём и уйдём. А твои домашние вернутся, тогда тебя и развяжут. Понял?

– И ты думаешь, что на этом мой интерес к тебе закончится?

Ханан хмурится и задумчиво чешет пятернёй под мышкой. Новая задача требует незамедлительного решения, и его подопечные снова принимаются с интересом поглядывать на него.

– Ты прав, мент, – неуверенно бормочет он, – надо тебя всё-таки грохнуть, потому что в покое ты меня не оставишь. Знаю я вашего брата…

– Не боишься, что потом и пары дней на свободе не проходишь, потому что следов вы сейчас оставили у меня в квартире немерено, и вас уже завтра возьмут тёпленькими?

– Пускай сперва поймают!

Чувствую, что Ханан струхнул окончательно, не просчитав таких вариантов развития событий, но не хочет выглядеть полным размазнёй перед своими подопечными. Но и для меня это уже не совсем удобно, потому что запаниковавший потенциальный преступник может и в самом деле натворить глупостей от отчаяния.

– Ладно, – говорю ему, – убедил ты меня. Верну твой пистолет, только развяжи руки.

– Нет! – Ханан даже белеет от злости и указывает пальцем на одного из парней. – Сейчас я прикажу Рони, и он тебе палец отрежет. Если и тогда не скажешь, то отрежет второй…

– Ты с ума сошёл? – отзывается Рони. – Почему я? Сам режь пальцы, твой же пистолет!

– Принеси нож с кухни…

– Сам и иди на кухню за ножом, – огрызается Рони и обиженно отворачивается от своего кровожадного предводителя.

– Ладно, мы с тобой ещё поговорим! – ворчит Ханан и тяжело встаёт.

Но дойти до кухни не успевает, потому что входная дверь, которую горе-бандиты не успели запереть, явившись ко мне, с грохотом распахивается, и в квартиру вваливается несколько спецназовцев в масках и бронежилетах.

Мои спасители отчаянно орут, вероятно, для того, чтобы сбить с толка Ханана и его друзей, а те и так послушными оловянными солдатиками валятся на пол, прикрывая головы руками и даже подвывая от страха. Ханан чуть медлит, но его грубо толкают, и он подкошенным снопом укладывается на осколки недавно разбитого хрусталя из серванта.

– Как ты, Даниэль? – спрашивает меня старший из спецназовцев, с которым я раньше знаком не был. – Они тебе ничего плохого не успели сделать?

– Не успели, – выдавливаю, а у самого губы предательски подрагивают.

Эти невзаправдашние грабители не причинили мне никакого урона, если, конечно, не считать разгромленной квартиры, но нервы-то у меня не железные…

– Как вы узнали, что у меня эти… гости?

– Сейчас появится начальник и всё тебе разъяснит, – усмехается спецназовец. – Скажи, у тебя точно всё в порядке?

И в самом деле, нервы у меня ни к чёрту. Что же это я распустил себя? Раньше в таких суровых передрягах бывал, что представить себе трудно, а сейчас – какая-то клоунада…

В висках привычно начинает ломить, а сердечко колотится, как паровой молот, да ещё в придачу почему-то продохнуть не могу. Сижу с закрытыми глазами и хватаю губами воздух. Жду, пока кто-то за моей спиной разрежет ленту, которой меня примотали к стулу.

А когда меня уже освобождают полностью, то не могу удержаться и начинаю валиться на пол. Меня вовремя подхватывают и укладывают на диван, от которого всё ещё пахнет противным сладковатым потом Ханана.

– Ох, неймётся тебе, Даник, – раздаётся над моим ухом, – ты к себе всякие неприятности, как магнит, притягиваешь. Честное слово!

Открываю глаза и вижу над собой грустно улыбающуюся родную физиономию Штруделя.

– Лёха, откуда ты узнал, что у меня гости?

– Потом расскажу, а сейчас… – Лёха оборачивается и говорит кому-то за спиной: – Зовите ребят из «скорой помощи», пускай клиента забирают и приводят в чувство.

– Стоп! Никуда меня забирать не надо! – пытаюсь протестовать и даже слегка приподнимаюсь, но сил почему-то совершенно нет.

– Вот видишь, брат, как тебе сейчас плохо! – успокаивает меня Лёха и придерживает за руку. – Пару дней полежишь в больнице, окрепнешь, никто тебя там долго держать не собирается.

– Сын…

– Ну, разве ты в таком состоянии боец? Ты же за последнее время столько перенёс, что не приведи Господь, а уже не пацан безусый…

– Ну да, – огрызаюсь, – ты ещё про пенсионера скажи…

Двое бородатых ребятишек в жёлтых врачебных курточках ловко и умело подхватывают меня и перекладывают на носилки.

– Лёха, – зову товарища, – и всё равно скажи, как ты узнал, что у меня такие баталии дома разворачиваются?

Штрудель одёргивает выбившуюся из брюк форменную рубаху и машет мне рукой:

– Сейчас мы этих гавриков отвезём в полицию, оформим на нары, а потом я к тебе приеду. Там и поговорим. Хорошо? Дождёшься меня?

Мне отчего-то немного обидно, что я расклеился ни с того ни с сего на глазах у своего старинного товарища, но ничего поделать с собой не могу:

– Только обязательно приезжай…

В тот день Лёха так и не приехал. Зато меня, едва доставили в больницу, напичкали успокоительными таблетками, от которых я отбрыкивался, как мог, однако эскулапы заставили выпить их чуть ли не силой, после чего я вырубился и проспал без всяких сновидений до самого утра, когда уже начали разносить по палатам завтрак.

От больничной еды отказываюсь, потому что в рот ничего не лезет, лишь прошу у медсестры принести телефон. Лёха отзывается не сразу, но хорошо, что хоть отзывается, а то у меня в голове уже крутятся всевозможные панические мысли, мол, все неприятности, которые судьба запланировала отпустить мне до конца жизни, вдруг вывалились одновременно и сейчас. Кто-то сверху побаивается, что я раньше срока склею ласты и лишусь удовольствия наслаждаться этими неприятностями в полной мере и в полном ассортименте. Тем же, которые снизу – рогатым и хвостатым, – так им вообще всё по барабану, потому что я уже давно их клиент на самую серединку раскалённой сковородки…

– Привет, Даник, – сразу начинает спешно тараторить Лёха, – прости, что не приехал, как обещал. Хотя мне врачи сразу шепнули, что, если уж ты попал к ним в объятия, то долго разговаривать нам в любом случае не дадут. Для них я никакой не начальник. Пару дней тебя гарантированно продержат, витаминчиками нашпигуют, чтобы бегал, как молодой, а потом – пожалуйста, забирайте пациента и беседуйте, сколько пожелаете.

– Ты на мой вопрос не ответил, – мрачно напоминаю ему, – как вы узнали, что ко мне незваные гости явились? Кто сообщил? Соседи, что ли, шум услышали?

– Других вариантов у тебя нет? – Лёха прямо-таки торжествует и закатывается радостным смехом. – Хоть ты для меня и авторитетный гуру, но, видно, теряешь нюх… Я же всё это время прекрасно понимал, что ты не доверишься полиции и начнёшь собственное расследование. Ведь так? И даже не предполагал, а был абсолютно уверен в этом с самого момента исчезновения Ильи. Ты же вдобавок ещё и сам усугубил ситуацию, когда пришёл не только сообщить об этом, но и попросил у меня оружие. Дать его тебе я, естественно, не мог, но нисколько не сомневался, что ты его непременно где-нибудь раскопаешь. После этого… – он делает глубокомысленную паузу и выдаёт: – После этого я решил, что за тобой нужен глаз да глаз. Поставить наружку – не выход. Во-первых, это даже мне, начальнику полиции, нужно обосновывать, а у меня, кроме подозрений, ничего нет. Во-вторых, ты ещё тот жук и мигом просчитаешь тех, кто следит за тобой. Потому и навтыкал тебе жучков. Пару в квартире и маячок в заднем кармане твоих джинсов. Ты – человек самоуверенный, и даже предположить не мог, что кто-то на такое отважится. Как я, а?

– Ну и негодяй же ты! – невольно вырывается у меня, а втайне я уже прикидываю, что на его месте поступил бы, наверное, так же. Я-то себя хорошо знаю: переубедить меня или заставить сделать что-то такое, чего не хочу – напрасные хлопоты. – Всё-таки мог бы сказать…

– Что, я тебя не знаю? Ты бы всё это мигом ликвидировал.

– Естественно… Что с Хананом и его братцами делать будете?

– Получат то, что заслужили, не сомневайся. Сам-то Ханан поначалу не мычал, не телился. А потом надавили на него, и тут же запел про то, как ты силой якобы отнял у него пистолет, незаконно проникнув в его убогое жилище.

– Откуда у него пистолет, сказал?

– Стандартный трюк: нашёл неделю назад на улице, но в полицию не сдал, а решил придержать у себя на всякий пожарный. Видите ли, живёт он в неблагополучном районе, где уличная преступность спит и видит, как бы его, несчастного, обидеть. Овечкой невинной прикинулся, мол, даже понятия не имел, что держать дома незарегистрированное оружие запрещено. А сам уже не раз привлекался за торговлю наркотиками и за организацию притонов.

– Да бог с ним, с этим Хананом! Он меня больше не интересует… Что нового по сыну?

– Пока ничего, – вздыхает Лёха. – Ищем…

– Выбили вы меня из колеи, заперев в больницу! – ворчу недовольно. – Вполне мог бы отлежаться денёк дома…

– Ну, и что бы ты потом стал делать? Тебя бы оставили в покое, ты сразу помчался бы неизвестно перед кем размахивать левым пистолетом, отнятым у наркоторговцев. Ты же полицейский, хоть и на пенсии, и должен понимать, чем это рано или поздно может закончиться… Кстати, пистолет мы нашли в багажнике твоей машины и изъяли. Так что имей в виду. Я, конечно, всё замну, никакой огласки не допущу, но… Даник, больше в такие игрушки не играй, а то никакая прослушка не поможет, если начнёшь бодаться с серьёзными людьми!

Ответить мне ему нечего, потому что он, по большому счёту, совершенно прав. Просто какое-то временное затмение на меня нашло…

– И ещё, – вспоминает Лёха, – извини, брат, что вторгаюсь в твоё личное пространство. Но твой разговор с Вольфом Шварцем мы тоже прослушали.

– Кто «мы»?

– Ну, я. Кроме меня, никто о нём не знает. Так я распорядился. Одно непонятно: почему ты не захотел мне ничего рассказывать, когда я спрашивал? Считаешь, что мы уже не друзья?

Последние его слова меня не на шутку бесят:

– Хоть ты мне и друг, но не начальник! Ты действительно вторгаешься в моё личное пространство! За такие поступки морду бьют!

– Успокойся! Мне почему-то кажется, что все эти вещи, завертевшиеся вокруг пропажи Ильи, и в самом деле как-то связаны между собой. Да и Шварц с его замшелым письмом – не в стороне. Интересно было бы узнать его содержание…

– Как это ты ещё не умудрился у меня по карманам пошарить, когда я спал?

– Понадеялся на то, что ты – человек здравомыслящий, и рано или поздно сам обо всём расскажешь. А ведь мы вместе с тобой, если помнишь, любые горы раньше сворачивали, и никаких секретов друг от друга у нас не было…

Часть 2

Сын

1

Весь день у меня температура, а тело ломит так, будто я накануне разгружал вагоны с тяжёлыми мешками, совсем как когда-то в счастливой студенческой юности. Лежать на больничной койке мне невмоготу, и я часто подскакиваю, бесцельно болтаюсь по коридору нашего отделения, однако быстро устаю, тогда присаживаюсь где-то или выхожу на балкон, чтобы выкурить очередную сигарету с тамошними завсегдатаями.

Жена дважды приходила ко мне, утром и вечером, глядела на меня печальным и укоризненным взглядом, но ни о чём так и не сказала. Да и мне сказать ей было нечего. Так мы и проводили время – помолчим полчаса рядом друг с другом, а потом она уходит. Оставленные ею апельсины и яблоки незамедлительно перекочёвывают в тумбочку рядом с кроватью. Есть мне ничего не хочется – нет ни аппетита, ни желания.

К вечеру мне совсем хреново – нигде не могу найти себе места. Даже выходить на балкон не тянет – в горле першит от табака, и кашель душит.

Ковыляю к посту медсестры в холле нашего отделения и прошу молоденькую девочку, которая клюёт носом около компьютера:

– Милая, дай таблеточку снотворного, чтобы уснуть.

– У вас что-то болит? – участливо спрашивает она. – Может, хотите обезболивающее?

– Нет, только таблетку, чтобы уснуть и проспать до утра. А утром лучше будет – я себя знаю.

– Вы врач? – девушка с интересом принимается меня разглядывать.

– Нет, но хорошо знаю свои болячки…

Выданная таблетка и в самом деле помогает. Ещё не дойдя до своей палаты, начинаю зевать, и силы окончательно оставляют меня, едва доползаю до кровати…

…И снова эта знакомая дорога с ухабами и камнями, тонущая в сером ватном тумане. Но иду по ней уже не наощупь, потому что помню с прошлого раза: скоро она пойдёт в гору, и мне придётся карабкаться наверх чуть ли не на четвереньках. С каждым шагом будет всё тяжелей, однако впереди уже не полная неизвестность…

Страха, который преследовал меня вначале, больше нет, а наоборот, какое-то нетерпеливое и радостное ожидание. Неясное предчувствие всё время подсказывает: ты должен был сюда непременно вернуться, потому что это необходимо именно тебе. И ничего плохого с тобой здесь не случится. После подъёма, там, у высоких стен, – откуда только такая уверенность, и сам не представляю! – тебе откроются новые горизонты, о которых ты всегда мечтал, но они до последнего времени были для тебя недостижимы. Ты их просто не видел. Сегодня – выбор за тобой, потому что ты переходишь на новую ступень. Ступень – чего? Не торопись, со временем узнаешь.

С каждым шагом всё дальше за спиной будут оставаться твои бесконечные хлопоты и волнения, а проблемы, которые всегда мешали жить, отныне покажутся несущественными и легко решаемыми. Непременно решаемыми – для чего же тогда подниматься?

В сердце пусто – настолько пусто, что уже не остаётся ни любви, ни ненависти. Странная пустота, которой никогда раньше не было. Даже не верится, что такое могло произойти.

Вместо любви – запоздалое сожаление. И ещё обида на самого себя за высокомерие и пренебрежение к тем, кто когда-то нуждался в моей поддержке. И ведь человеку требовалось, по сути дела, совсем малого – не клятв и признаний, не показного добродушия и снисходительного похлопывания по плечу, а всего лишь твоего внимания. Пускай даже молчаливого. И ещё – чуточку сочувствия. Чтобы человек знал: ты рядом и всегда подставишь плечо в трудную минуту. Всего-то. Может быть, это никогда и не понадобится, но уверенность должна быть. И это, наверное, намного важней показной лживой любви…

Ненависть? Как лёд, она растает, когда поймёшь, что главный твой враг – не кто-то посторонний, а твой антипод, созданный лишь собственным воображением и прячущийся внутри тебя. И даже не в сердце – в мозгу. Под какими личинами он только ни выступает! Разумная осторожность, упрямство, злопамятство, настороженность, нежелание вникать в чужие проблемы… Антипод, которого ты пестовал и вынашивал в себе, как самого любимого и дорогого ребёнка, не любит света, а ты его всё-таки попробуй вытащить наружу, напоказ. Он – эгоист, который всегда боготворит лишь себя, нежным ядом лести вытравливающий из тебя остатки благоразумия. Он будет противиться, но ты всё равно пробуй бороться с ним вопреки его протестам, и назло ему поступай иначе, чем он требует от тебя. С добротой и участием относись к окружающим, даже к тем, кто тебя ненавидит или обидел…

Легко это говорить, а вот сделать… Делать день ото дня…

Сумбур какой-то в голове, но он, как ни странно, не мешает мне продолжать дорогу.

…Почему я сейчас раздумываю о каких-то высоких и совершенно посторонних материях вместо того, чтобы заниматься необходимым – искать сына? Для чего я упрямо карабкаюсь на эту надоевшую гору к придуманному сказочному замку?! Или… это и в самом деле надвигающееся безумие, как расплата за неправедную жизнь? Что меня толкает вперёд? Пресловутая и вытравливаемая, но так и не вытравленная – как её ещё называют – гордыня?

А может, бросить всё и вернуться назад? Но куда?! Сзади меня пропасть, которая ожившими оползнями со змеиным шипеньем настигает меня, едва не хватает за пятки, и поэтому нужно торопиться, пока она не погребла меня в своей бездонной глубине. Торопиться в гору…

Помню, что в прошлом сне – или не сне? – я всё-таки добрался до стен замка, но внутрь так и не попал. Какой-то странный голос из тёмного окна разговаривал со мной. О чём – уже едва ли вспомню…

Ах, да, я сказал ему тогда, что хочу найти сына, а мне было велено не беспокоиться и отправляться назад. Куда назад – к своим заблуждениям и грехам? Начинать всё с нуля?

Так же, как и тогда, туман незаметно рассеивается, и впереди вырастает высокая, уже знакомая стена, окружающая замок. Те же башенки на углах, те же закрытые ставни на окнах. Но как мне всё-таки попасть внутрь? Или опять вернусь назад ни с чем? Если уж я здесь, значит, для чего-то шёл сюда?

– Ты хорошо сделал, что оказался здесь снова, – голос невидимого собеседника, как и в прошлый раз, возникает из ниоткуда.

Всё повторяется. Оглядываюсь по сторонам и задираю голову вверх, но опять ничего над собой не вижу.

– Где ты и кто ты? Почему ты скрываешься? – пытаюсь выкрикнуть как можно громче, но мне почему-то с великим трудом удаётся выдавливать из себя слова. – Хочу, наконец, увидеть твоё лицо.

– Это для тебя так важно? Я могу показать тебе любое лицо, даже твоё собственное, только что это изменит? Внешность обманчива и ничего не говорит о её обладателе. Или ты явился сюда вторично только для того, чтобы решить эту ничтожную задачу?

– Я уже говорил, что сына хочу вернуть…

– Тебе было сказано, что не о чем волноваться. Сын вернётся к тебе, потому что пока он не в состоянии обойтись без твоей помощи. Но ты должен, прежде всего, сам узнать, чем ему сможешь помочь. Иначе все твои путешествия бессмысленны.

– Если ты можешь принимать любые обличия, значит, наверное, способен объяснить мне, что происходит? Для чего понадобился весь этот маскарад? И кому? Если у тебя есть какие-то условия и требования, то скажи…

Некоторое время стоит тишина, и мне даже слышно, как ветер шуршит плотными воздушными потоками по шершавым камням, из которых сложена стена.

– Твоего сына сейчас здесь нет, – снова оживает голос, – но, если понадобится, он тоже придёт сюда.

На мои вопросы невидимый собеседник явно не обращает внимания, но я упрямо твержу:

– Понадобится – кому?

– Всем.

– Он, как и я, никому ничего не должен, а нужен лишь мне, потому что я его отец. Ты же сказал, что он пока не может обойтись без меня, а я ничего не могу сделать, чтобы ему помочь! Скажи, что нужно, и я в доску разобьюсь, но сделаю…

– Почему-то раньше ты его почти не замечал и никогда не интересовался, чем он живёт и какие у него интересы. Что сейчас изменилось? Можешь ответить?

Не знаю ответа, лишь переминаюсь с ноги на ногу и упрямо повторяю:

– Это всё-таки мой сын, и я обязан знать, что с ним происходит, а, кроме того, я просто чувствую, что ему требуется помощь…

– И ты знаешь, какая помощь от тебя ему нужна сегодня?

– Пока нет, но для начала я хочу лишь вернуть его домой, а дальше он пускай поступает, как сочтёт нужным. Я ему не сторож… Попросит о помощи – я в доску разобьюсь…

– Ты всю жизнь поступал, как эгоист, и даже сейчас пытаешься самому себе лгать. Стремясь помочь сыну, красуешься перед самим собой благородством и отцовским бескорыстием. Ты и сейчас считаешь, что всё время поступал правильно?..

– Не знаю… И в этом вся моя вина?

– Это вина не только твоя, а всех нас, но в ней нет роковой ошибки, а всего лишь заблуждение. Мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим, пытаемся учиться чему-то, но отторгаем то, что нам не по нраву. Для настоящего знания и его постижения время ещё не наступило.

– Какое время? Для какого знания?

Мне очень не нравится, как складывается разговор. Во-первых, до сих пор неизвестно, с кем говорю, а это всегда ставит в неравные условия. Во-вторых, мне кажется, что мой таинственный собеседник просто не слышит меня, и для него главное – только донести свою мысль. А в-третьих, я всё ещё не понимаю, что ему от меня надо, и почему он отделывается какими-то общими высокопарными фразами. Кому я здесь действительно мог понадобиться, ведь не по своей же воле я повторно сюда попал?

– Не торопись всё узнать сразу, – голос несколько смягчается, но от этого мне не становится спокойней. – Ты прошёл по жизни отмеренный тебе путь достойно, и мы знаем, что порой перед тобой стоял такой суровый и нелёгкий выбор, который многим оказался бы не по силам. Но ты выдержал испытания с честью, поэтому тебе и было отправлено послание…

С интересом вслушиваюсь в старомодные обороты речи, но всё, что он говорит, по-прежнему для меня покрыто мраком, и никакой ясности не наступает:

– Какое послание? О чём вы?

– С тобой встречался Вольф Шварц, который и сам не догадывался, что передаёт тебе наше послание…

– Письмо от его отца, авиаконструктора Бартини?

– Он был не только авиаконструктором – он был одним из нас… Не перебивай и дослушай до конца! Спустя некоторое время всё узнаешь подробно…

А я и не собираюсь перебивать, потому что не только пытаюсь вникнуть в слова своего таинственного собеседника, но и стараюсь ухватить какую-нибудь ниточку, ведущую к разгадке. Однако запутываюсь всё больше и больше. Голова по-прежнему отказывается соображать, хоть в ней потихоньку и складывается какая-то причудливая мозаика. В этой мозаике постепенно находится место всему, происходившему за последнее время: и исчезновению сына, и появлению загадочных людей, выдающих себя за пришельцев из будущего, и ворвавшимся в мою квартиру убогим наркоманам с их реликтовым пистолетом, и письму, доставленному Шварцем, и этим невероятным, но таким реальным полуснам-полуяви… Неужели причина всему – эта пока даже не сочинённая программа сына?!

От этих мыслей мне неожиданно становится легче, словно я приблизился к разгадке, но отчего-то всё равно тоскливо и жалко самого себя, что хоть волком вой. Давно мне так плохо не было. Какие-то события случаются одно за другим, и ты вроде бы в них участвуешь, тратишь силы и нервы, но ничто по-прежнему от тебя не зависит. Ты даже не статист в этих непонятных событиях, происходящих одно за другим, а немой зритель с галёрки, мнение которого совершенно никого не интересует. И голос твой никому не слышен, как бы ты ни надрывался.

Чего стоит только эта странная встреча у стен сказочного замка, от которой мозги закипают ещё больше…

– Теперь слушай внимательно, – продолжает голос, – переходим к главному. От твоей точности и исполнительности зависит многое. Ты пока даже не представляешь, насколько это важно для всех. Ты меня слушаешь?

– Да, – еле слышно шепчут мои губы.

– Тебе необходимо отправиться в прошлое – ты знаешь, как это сделать, – и встретиться с Роберто Оросом ди Бартини. Да-да, с Робертом Людвиговичем Бартини, авиаконструктором, чью весточку тебе доставил его сын, Вольф Шварц…

На мгновение голос замолкает. Его владелец, видимо, ожидает моей реакции. Однако я уже перегорел и со стороны похож, наверное, на безвольную тряпичную марионетку, висящую на верёвочках, которыми управляет неизвестно кто.

– Бартини объяснит тебе всё, что потом необходимо сделать…

– А если я откажусь перемещаться в прошлое?

– Это будет с твоей стороны необдуманно и неправильно, хотя ничего, по большому счёту, не изменит. Но ты не откажешься, потому что ты не безумец, который малодушно согласится ждать сына до конца своих дней, не попытавшись ничего сделать для него… Ты понимаешь, о чём я говорю? Весь мир будет жить, как и прежде, – дети будут вырастать, дарить старикам внуков, радоваться большим и маленьким открытиям и видеть, как всё вокруг меняется. А ты останешься один на один со своим ожиданием и горьким разочарованием от упущенного шанса, ведь твоё время тогда навсегда остановится! Можешь поверить, что самое страшное для любого живущего – это знать, что у него был шанс что-то поменять, но он им так и не воспользовался.

– А сын… Что будет тогда с сыном?!

– Он самостоятельно справится со всеми своими проблемами, но ты его потеряешь уже навсегда. Другие ему окажут помощь, которую он ждёт от тебя. И другие станут ему ближе, чем ты.

– Но у меня больше не получается перемещаться по времени! – раздражённо откликаюсь я. – Совсем недавно хотел было отправиться на несколько дней назад, чтобы уберечь сына от похитителей, и не смог…

– И ты не понял, почему такое перемещение тебе не удалось? Я же тебе в прошлый раз об этом рассказывал!

– Что-то вспоминаю…

– Раньше ты перемещался в те эпохи, в которых тебя ещё не было. Годы и столетия оставались до твоего рождения. А последний раз тобой было выбрано время, в котором ты уже существовал. Какова была бы твоя реакция, если бы ты случайно наткнулся даже не на своего двойника, а на самого себя?! Как такое можно допустить? Одна душа на два тела? Который из них ты – настоящий? Это бы тебя уничтожило. Поэтому ты и не смог этого сделать. Тебе уже было рассказано про это.

– Почему бы меня это уничтожило? – снова недоумеваю и от бессилия даже скребу ногтями каменную стену, у которой по-прежнему переминаюсь с ноги на ногу.

Но мой невидимый собеседник, кажется, опять не слышит вопроса:

– Возвращайся домой. Соберись с силами и отправляйся к Бартини. Он ждёт тебя… Ни о чём не беспокойся. И ещё раз повторяю: ты должен запомнить всё, что скажет Роберто. И не только запомнить, но и сделать всё, что он попросит…

– Больной, просыпайтесь, – тормошит кто-то край одеяла. – Через час будет врачебный обход, и до этого вам нужно привести себя в порядок, а нам – сделать несколько утренних анализов.

Молча лежу и не открываю глаза. Не сразу вспоминаю, что всё ещё нахожусь в больнице, куда меня упёк позавчера Штрудель.

Пока медсестра катит к кровати стойку с измерительными приборами и меняет в капельнице пустые пузыри с физраствором и лекарствами на полные, без интереса поглядываю в окно. А там уже утро. Я и сам не заметил, как проспал всю ночь крепко и, кажется, без сновидений…

Без сновидений ли? А что тогда со мной было? Откуда снова взялся замок и голос, отправлявший меня на встречу с авиаконструктором?!

Как ни странно, но чувствую себя бодро, словно заново родился на свет. Голова светлая и не болит, руки-ноги целы. Идеи, хоть их сейчас и не сильно много, но бурлят и пенятся. Что я здесь прохлаждаюсь? Надо выбираться отсюда и снова приниматься за поиски сына. Или – отправляться к Бартини?

Теперь я уже догадываюсь, чем нужно заняться в первую очередь…

Из одежды на мне лишь пижамные штаны и безразмерная рубаха с весёлым узорчиком из больничного логотипа. Меня в такой униформе сразу же охрана на выходе из медицинского центра остановит.

Ничего не поделаешь, придётся обращаться к Штруделю. Больше не к кому. За годы милицейской, а потом полицейской службы друзей себе я как-то не нажил, а вот врагов… Лёха же – больше, чем друг.

Трубку он берёт сразу, будто ждёт моего звонка.

– Лёха, привет! Твоя помощь требуется.

Отвечает он, чуть помедлив, видно, подозревает меня в очередном подвохе. Когда начинают разговор с таких слов, – и он уже не раз убеждался в этом, особенно когда я обращаюсь, – значит, назревает что-то для него не очень приятное. Тем более сегодня, когда он – начальник полиции, а я – вольная птица на пенсионерских хлебах, с которой и спроса-то никакого.

– Слушаю тебя, Даник.

– Забери меня отсюда. Я уже здоров, бодр и готов к новым свершениям, как юный пионер.

– К каким свершениям? Опять задумал ввязаться во что-то непонятное? Если бы ты не был моим другом, я бы уже давно на тебя какое-нибудь дело по мелкому хулиганству состряпал, чтобы остудить твою буйную головушку. А так – вынужден терпеть все твои выходки…

– Произвол творишь, господин начальник полиции! Не по понятиям поступаешь!

– Ну, да. Даже невзирая на твои седины и заслуги перед родным сионистским отечеством…

– Короче, не до шуток мне сейчас. Вытаскивай меня отсюда срочно. И одежду мою привези, а то я тут во всём больничном. Кто-нибудь меня увидит в таком прикиде, заплачет от жалости.

– Прежде ответь на вопрос: что задумал? Пока не скажешь, пальцем не пошевелю.

– Между прочим, меня и без твоей помощи через день-два выпишут. Тогда ты от меня никакой информации вовек не получишь. Жаль будет только, что время потеряю на бесполезную лёжку здесь. Ты меня знаешь – заяц трепаться не будет…

– В том-то и беда, что знаю этого зайца, – обречённо вздыхает Лёха. – Сейчас за тобой кого-нибудь пришлю, а то сам не могу – очередная проверка нагрянула, будь она неладна!

– Про одежду не забудь…

Каждый звонок Шаулю Кимхи даётся мне нелегко, и перед тем, как набрать его номер, всегда приходится настраиваться на долгую и многословную беседу, в которой ни в коем случае нельзя ляпнуть чего-то необдуманного, чтобы, не дай Бог, не задеть чувств глубоко религиозного человека. Шауль далеко не глуп и, конечно же, всё понимает с полуслова, потому хитрить или говорить полуправду при нём не прокатывает. И неискренность он сразу замечает, после чего до него уже не достучаться. Лучше уж выложить всё как есть, даже самое паршивое и неприятное, а потом потихоньку, шаг за шагом, перетягивать его на свою сторону. Главное, чтобы это было убедительно и правильно до него донесено.

Потихоньку настраиваюсь на разговор, потому что сегодня это будет вдвойне сложно, ведь последнее наше общение закончилось не очень приятно. Мне и так всегда было крайне тяжело уламывать его отправить меня в прошлое, а тогда произошёл форменный облом: перемещение просто не удалось. Теперь-то мне уже понятно, почему. Наверное, и в самом деле было бы полным конфузом встретить самого себя таким, каким я был всего несколько дней назад. Вряд ли это оказалось бы для меня интересным и значимым событием, а ведь не исключена вероятность разочароваться в своей точной копии. Конечно, можно было бы постараться избежать прямого контакта, но… неисповедимы пути Господни, а уж наши – тем более. Поэтому, наверное, «Стражи Времени» (существуют ли они в действительности или только в моём разгулявшемся воображении?) не позволили мне переместиться, не допустили даже вероятности нашего прямого контакта.

Вот только как объяснить расстроившемуся Шаулю задним числом, что он ни в чём не виноват и способностей к гипнозу не утратил? Да и не поверит он мне, соберись я ему поведать всё от начала до конца. Мне-то всегда была уготована роль подопытного кролика, а рассуждали и принимали решения другие. Подумает, небось, что я окончательно сбрендил и выдаю желаемое за действительное. Лезу со своими дилетантскими рассуждениями в высокие научные материи, куда по определению мне доступа нет.

Так ничего и не придумав, набираю его номер, и он откликается сразу.

– Привет, дорогой! – начинаю бодрым голосом, а про себя думаю: какое тут может быть веселье, когда у меня всё кувырком, а если и есть просвет, то совсем крохотный. – Как твои дела? Как сам?

– Привет, – откликается Шауль, но энтузиазма и радости от общения со мной в его голосе не заметно. – Мои-то дела – ерунда, одна и та же ежедневная рутина, а вот у тебя что нового? Что с сыном?

– Пока ничего. Ищем…

– Слушай, – перебивает меня Шауль, – я тогда перед тобой так и не извинился за то, что у нас ничего не получилось. Не понимаю до сих пор, в чём причина.

– Об этом я и хотел поговорить. То наше перемещение и не должно было получиться! Мне объяснили сведущие люди, мол, невозможно, чтобы в какое-то конкретное мгновение человек существовал одновременно в двух лицах – был самим собой настоящим и самим же собой, но перенесённым из будущего или прошлого. Есть вещи, которые природа категорически не допускает.

– А-а, вот оно что! – тянет Шауль изумлённо и одновременно обрадованно. – Как это я раньше не догадался! А ведь мог бы… Значит, перемещение возможно только в то время, в котором человек ещё не родился, или в то, когда его уже нет на свете… Как всё просто, оказывается! Горе мне, олуху, что до такой очевидной вещи не смог самостоятельно додуматься! Это же лежит на поверхности!

Честно признаться, до меня сия истина доходила гораздо труднее. А что в этом необычного? Шауль всё-таки учёный-экспериментатор, у которого за спиной богатая теоретическая и практическая база, а я… я обычный мент. Точнее, оба мы с Шаулем уже бывшие. И у обоих, как выясняется, нюх дал сбой.

– Тогда наша задача с предотвращением похищения твоего Ильи становится принципиально неразрешимой, – продолжает рассуждать Шауль, и сразу его голос утрачивает жизнерадостные нотки. – Теперь даже не знаю, что делать и как тебе помочь.

– Есть вариант, – начинаю осторожно подводить Шауля к главной мысли. – Мне довелось встретиться с людьми, имеющими косвенное отношение к похищению…

– Почему ты их сразу не задержал?! Они же преступники, а ты полицейский, хоть и отставной!

– Всё не так просто. Это не те люди, которые его похитили, но они могут реально помочь в поисках, поэтому хочу использовать эту возможность. Иначе никакого просвета.

– Пока ничего не понимаю. Я-то в чём конкретно могу помочь?

– Можешь, и даже очень можешь, но у меня к тебе просьба несколько необычная. Мне нужно снова переместиться в прошлое, чтобы встретиться с одним господином, который, как выясняется, давно ждёт встречи со мной. И переместиться следует именно в то время, когда меня ещё не было на свете… Может, моя просьба прозвучит для тебя как совершенная абракадабра, но это так.

Шауль некоторое время молчит, потом осторожно спрашивает:

– Может, я чего-то не расслышал или неправильно понял: человек из прошлого ждёт встречи с тобой? Как такое может быть? Если тебя в то время ещё не было, откуда он мог знать о тебе? В какие, кстати, годы тебе надо попасть?

– Конец сороковых – начало пятидесятых двадцатого века. Я-то родился позже. А нужный мне товарищ дожил до середины семидесятых, хоть мы с ним в эти годы ни разу не встречались.

– Заинтриговал ты меня. Какой же информацией он должен обладать, чтобы без его помощи ты не сумел найти своего сына в настоящем времени?

– Пока сам точно не знаю, но найти Илью можно только после встречи с ним.

– Как тебе это стало известно?

– Не спрашивай, ничего пока не могу объяснить. Знаю – и всё. Потом расскажу, когда всё закончится и сын отыщется.

И снова в нашем разговоре пауза.

– Хорошо, я сделаю всё, что просишь, если уж взялся тебе помогать, – голос Шауля звучит решительно, а фразы отрывисты и категоричны. – Но в положительном результате абсолютно не уверен. И ещё: я требую у тебя полной информации по человеку, к которому ты собираешься, – кто он, чем занимался, каковы его возможности. Только тогда решу, не опасен ли твой визит к нему для тебя, для всех нас, для мира…

– Ого, – удивляюсь я, хотя подспудно ожидал такой реакции, – ничего себе, как ты заговорил!

– Всевышний создал нас как инструмент совершенствования вселенной, но – исключительно как инструмент. Все кардинальные решения мы принимаем не сами, а только выполняем его волю…

– Стоп-стоп-стоп! Прекрати сейчас об этом, – машу я руками, очень довольный тем, что Шауль так быстро согласился.

Ему только дай волю порассуждать о божественном мироустройстве, и это может продолжаться часами. На всякий случай, прибавляю:

– Если надо, то подготовлю для тебя все материалы по этому человеку, и ты убедишься, что опасаться тут нечего и некого. Но – чуть позже.

– Как его хоть зовут?

– Роберто Орос ди Бартини, российский авиаконструктор итальянского происхождения.

– Готовь материалы сейчас, а потом решим… Когда ты собираешься к нему в гости?

– Давай завтра, а сегодня я, честное слово, покопаюсь в интернете, чтобы и самому узнать, чего ожидать от этого Роберта Людвиговича.

– У него несколько имён?

– Нет, его так звали в России, где он прожил остаток жизни…

2

Радоваться пока особо нечему, но я не могу сдержать невольную улыбку. Впервые за последние несколько дней появилась хоть какая-то призрачная надежда на то, что всё закончится благополучно, и Илья вернётся домой живым и невредимым.

Ради этого я готов отправиться не только в прошлое к загадочному изобретателю-итальянцу, как требуют «Стражи Времени», а хоть к чёрту на кулички. Если никаких иных вариантов поиска сына пока нет, то и этот сгодится. Понимаю, что одних туманных обещаний, услышанных то ли во сне, то ли ещё неизвестно где, явно недостаточно, но какие у меня есть иные варианты?

Жена моего оптимизма не разделяет. Да и рассказывать ей бесполезно, потому что она моим словам не верит. Оттого дома у нас по-прежнему гробовая тишина.

Ещё раз позвонив Штруделю и убедившись, что полиция ничем новым порадовать меня не может, усаживаюсь на кухне с ноутбуком и начинаю искать материалы по Бартини для Шауля. Заранее предчувствую, что будет довольно много сведений о самолётах, которые он изобретал. В другой ситуации было бы весьма интересно почитать об этом в образовательных целях, но сейчас мне не хочется тратить время на пустяки, гораздо важнее найти нечто другое: ответить на вопрос – какое отношение имел изобретатель к проблеме перемещения во времени? Что заставило и, главное, позволило ему заглянуть в будущее почти на семь десятилетий вперёд, чтобы передать своё загадочное послание для полицейского Даниэля Штеглера, чьи родители в то время даже ещё не познакомились друг с другом?

Итак, начнём с Википедии. Тут биография Бартини описана подробно, и я с пристальным вниманием вчитываюсь в каждое слово.

«Роберт (Роберто) Людвигович Бартини (настоящее имя – Роберто Орос ди Бартини (итал. Roberto Oros di Bartini); 14 мая 1897, Фиуме, Австро-Венгрия – 6 декабря 1974, Москва) – итальянский аристократ (родился в семье барона), коммунист, уехавший из фашистской Италии в СССР, где стал известным авиаконструктором. Физик, создатель проектов аппаратов, чья работа базируется на новых принципах. Автор более 60 законченных проектов самолётов. Комбриг. В анкетах, в графе «национальность» писал: «русский».

Мало известный широкому кругу общественности, а также авиационным специалистам, он был не только выдающимся конструктором и учёным, но и тайным вдохновителем советской космической программы. Сергей Павлович Королёв называл Бартини своим учителем. В разное время и в разной степени с Бартини были связаны: Королёв, Ильюшин, Антонов, Мясищев, Яковлев и многие другие. Основные труды созданы в области аэродинамики, в литературе встречается термин «эффект Бартини».

Помимо авиации и физики, Р. Л. Бартини занимался с переменным успехом космогонией и философией, опубликовав на тему физических размерностей две статьи в научных журналах, не признанные научным сообществом…»[3]

Да уж, непростой он был человек, этот секретный авиаконструктор Бартини! Экзотическое для России происхождение, безоговорочный переход из стана врагов в стан коммунистов и сразу же взлёт на самую вершину благодаря собственному таланту. Такое стремительное восхождение далеко не каждому в тогдашнем СССР было по силам. А интересней всего, что он не ограничился авиацией и космонавтикой, – ведь трудиться в такой сфере для многих учёных было бы потолком мечтаний, – но и занимался также космогонией и философией…

Кстати, что такое космогония? Надо будет при случае поинтересоваться.

«…В 1900 году жена вице-губернатора Фиуме (ныне город Риека в Хорватии), барона Лодовико Ороса ди Бартини, одного из видных вельмож Австро-Венгерской империи, решила взять на воспитание трёхлетнего Роберто, приёмного сына своего садовника. В то же время, существует информация, что садовнику сына подбросила мать, некая молодая дворянка, забеременевшая от барона Лодовико. В 1912 году гимназист Роберто увидел в Фиуме демонстрационные полёты русского авиатора Харитона Славороссова. Они поразили воображение и перевернули его судьбу. Бартини страстно увлёкся авиацией на всю жизнь. Владел несколькими европейскими языками. Участник Первой Мировой войны. Окончил офицерскую школу (1916 г.), после чего был отправлен на Восточный фронт, в ходе Брусиловского прорыва пленён вместе с ещё 417 тыс. солдат и офицеров Центральных держав, попал в лагерь под Хабаровском, где, как предполагается, впервые встретился с большевиками. В 1920 году Роберто вернулся на родину. Его отец уже вышел в отставку и осел в Риме, сохранив звание государственного советника и привилегии, которыми пользовался у Габсбургов, несмотря на смену подданства. Однако сын не воспользовался финансовыми возможностями отца (после смерти ему осталось более 10 млн долларов), – на миланском заводе «Изотта-Фраскини» он был последовательно разнорабочим, разметчиком, шофёром и одновременно за два года сдал экстерном экзамены в авиационном отделении Миланского политехнического института (1922 г.), получив диплом авиационного инженера (окончил Римскую лётную школу в 1921 году).

С 1921 года – член Итальянской коммунистической партии (ИКП), которой и передал баснословное отцовское наследство…»

По биографии этого человека можно, наверное, снять увлекательный приключенческий фильм. Насколько знаю, жизнь всевозможных засекреченных учёных довольно скучна и однообразна, а смысл существования для них ограничивается лишь виртуальным миром науки и той достаточно узкой сферой деятельности, в которой они преуспели. А у Бартини – сплошная смена декораций, событий, людей… Космогония, блин!

«…После фашистского переворота в 1922 году ИКП направила его в Советский Союз. Его путь пролегал из Италии через Швейцарию и Германию в Петроград, а оттуда в Москву. С 1923 года жил и работал в СССР: на Научно-опытном аэродроме ВВС (ныне Чкаловский, ранее – Ходынское лётное поле) сначала лаборантом-фотограммистом, потом – экспертом технического бюро, одновременно стал военным лётчиком, а с сентября 1928 года возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов в Севастополе. После этого работал вначале инженером-механиком авиаминоносной эскадры, затем – старшим инспектором по эксплуатации материальной части, то есть боевых самолётов, после чего получил ромбы комбрига в 31 год (ныне не существующее звание, между полковником и генерал-майором). С 1929 года – начальник отдела морского опытного самолётостроения, а в 1930 году его уволили из ЦКБ за подачу в ЦК ВКП(б) докладной записки о бесперспективности создания объединения, подобного ЦКБ; в том же году по рекомендации начальника ВВС П. И. Баранова и начальника вооружения РККА М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором СНИИ Гражданского Воздушного Флота. В качестве производственной базы для конструктора был отведён Завод опытных конструкций ЦАГИ. В 1932 году в СНИИ были начаты проектные работы по самолёту «Сталь-6», на котором в 1933 году был установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На основе рекордной машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект закрыли в конце 1934 года как не соответствующий тематике гражданского института. Осенью 1935 года был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка». В 1936 году самолёт представлялся на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч…

14 февраля 1938 года Роберт Бартини был арестован НКВД СССР. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Решением внесудебного органа, так называемой «тройки», Бартини приговорили к обычному для таких дел сроку – 10 лет лишения свободы и пять – «поражения в правах».

Заключённый Бартини был направлен на работу в закрытое авиационное КБ тюремного типа, то есть «шарашку», где работал до 1947 года. Принимал участие в работе по бомбардировщику «Ту-2» под руководством А. Н. Туполева, также находившегося в заключении. Вскоре Бартини по его просьбе переводят в группу заключённого Д. Л. Томашевича («бюро 101»), где проектировали истребитель. Это сыграло злую шутку в судьбе Бартини – в 1941 году трудившихся с Туполевым освободили, а сотрудники «101» вышли на свободу только после войны.

С приближением немецких войск к Москве был эвакуирован в Омск. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Бартини…

В 1946 году Бартини был освобождён и с 1948 года работал в ОКБ на территории завода имени Димитрова в Таганроге. С 1952 года Бартини – главный инженер перспективных схем летательных аппаратов в Сибирском НИИ им. С. А. Чаплыгина. Здесь он создаёт проект сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королёву, который помог обосновать проект экспериментально.

В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в ОКБ в Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П. В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. Среди советского высшего военно-политического руководства протекцию Р. Л. Бартини оказывал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Практически сразу же после снятия его с должности Министра обороны СССР осенью 1957 года был закрыт целый ряд проектов Бартини и прекращены работы над почти готовыми самолётами и некоторыми другими перспективными образцами…

В 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой…

Именно в этот период Бартини замыслил проект крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает в Таганрог, на завод им. Г. Димитрова, в КБ Г. М. Бериева. Здесь в соответствии с концепцией «без-аэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта. В 1976 году один из этих аппаратов был преобразован в экраноплан. Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 году работы над этими летательными аппаратами были прекращены…

Похоронен в Москве на Введенском кладбище. На памятнике надпись:

«В стране Советов он сдержал свою клятву, посвятив всю жизнь тому, чтобы красные самолёты летали быстрее чёрных»…[4]

Кое-что из этого я уже читал раньше, но опять не нахожу ничего такого, что натолкнуло бы меня на мысль о причинах, заставивших этого неординарного изобретателя, умершего почти полвека назад, заинтересоваться ничем не примечательным израильским полицейским Даниэлем Штеглером, то есть мной, у которого какие-то неизвестные люди, опять же, спустя полвека, похитили сына. Даже если бы мы жили в одно время, в одной стране и в одном городе, то это вряд ли что-то прояснило бы. Даже самой крохотной зацепки нет…

Но чем дальше я читаю, тем становится теплее.

«…Бартини прежде всего известен как выдающийся авиаконструктор, которого газета «Красная Звезда» даже назвала «Гением предвидения». Но он также, после ряда согласований и поддержки со стороны академика Б. Понтекорво, опубликовал статью по теоретической физике в журнале «Доклады Академии наук СССР» в 1965 году, стиль и содержание которой были необычными и казались настолько бессмысленными, что научное сообщество посчитало её юмористическим розыгрышем.

После публикации статьи Бартини Бруно Понтекорво получил письма сразу от нескольких «сумасшедших», упрекавших его в том, что он украл у них идеи, а также ему позвонили из Отдела науки ЦК КПСС и стали интересоваться, не является ли эта статья розыгрышем…

Доктор физико-математических наук Б. Штерн в статье от 2008 года считает статью Бартини либо остроумным розыгрышем, либо же грустной историей, «когда талантливый в своей области человек «теряет ориентиры» и с головой погружается в бредовые изыскания в поисках основ Мироздания». Он же упоминает многочисленные попытки «расшифровать» статью, приписывая смысл формулам и фразам и домысливая «опущенные для краткости» фрагменты…

Тем не менее, полноценная научная оценка статье пока не дана, а публикуется она в основном на сайтах российских последователей Рериха и «Академии тринитаризма»…

Современные последователи Бартини утверждают, что им была создана уникальная теория шестимерного мира пространства и времени, которая получила название «Мир Бартини». По их словам, в противоположность традиционной модели с четырьмя измерениями (три измерения пространства и одно времени), этот мир построен на шести ортогональных осях. По утверждению последователей этой теории, все физические константы, которые Бартини аналитически (а не эмпирическим путём, как это было сделано для всех известных констант) вычислил для этого мира, совпадают с физическими константами нашего реального мира. Также, по утверждению последователей теории, Бартини занимался анализом размерностей физических величин – прикладной дисциплиной, начало которой положил на заре XX века Н. А. Морозов. Бартини, по утверждению современных его последователей, опирался на исследования Дж. Бурнистона Брауна по теории размерности…»[5]

В тысячный раз начинаю комплексовать из-за того, что слабо интересовался в своё время физикой, математикой и философией, иначе мне было бы сегодня куда понятней прочитанное. Но даже сейчас мой нюх полицейской ищейки подсказывает, что именно в этих, пока непонятных для меня словах начинает брезжить какой-то неясный лучик разгадки. Иными словами, этот загадочный учёный всё-таки подбирался в своих теоретических работах к проблеме пространства и времени.

Однако… какая мне польза от всего этого? И без того я уже знаю, что Бартини занимался решением этой задачи. Но механизмов-то перемещений он так и не создал! По крайней мере, я ничего об этом пока не нахожу. Для чего тогда высоколобый мудрец из приснившегося замка так упорно отправляет меня к нему? Мне совсем не в кайф разбираться во всех философских хитросплетениях учёного, у меня нет на это ни времени, ни желания. Мне бы только вернуть сына. Неужели стоит городить такую мистическую галиматью, чтобы в конце дать простой и ясный ответ: пойди туда-то, надень наручники на того-то, надави на него – и он выдаст, куда твоего сына спрятал. А ведь этим, так или иначе, всё должно закончиться. Никакие другие варианты меня не устраивают.

Но мне упорно почему-то вколачивают в мозги мысль, что без Бартини найти сына не смогу. Что ж, остаётся пока подчиниться и надеяться, что это поможет. Хоть и не очень-то это моё занятие – разбираться в теориях, но ничего другого на горизонте пока не маячит… Только этого мне, отставному менту и пенсионеру, сегодня не хватает!

И всё же… такими ли эти работы были чисто теоретическими? Судя по информации, Бартини был человеком деятельным, с практической жилкой – всё, что рождал его острый ум, старался претворить в жизнь, воплотить в реальность. А чем, скажите, ещё может заинтересовать исследователя такое понятие, как время, если не возможностью перемещаться в нём в прошлое или будущее? Цель вполне конкретная и, наверное, в его представлении реальная. Вот он и искал какие-то решения.

Растираю горящие щёки и смахиваю со лба выступивший пот. Пока ещё не знаю, как мне прочитанное сможет помочь, но я уже вцепился в непонятные словосочетания мёртвой бульдожьей хваткой и не успокоюсь, пока не разберусь до конца. Дерзай, бывший мент, это уже твоя работа…

«…Атмосфера тотальной секретности в советском авиастроении ограничила использование этого метода прогнозирования только узкой группой «допущенных» специалистов. С 1972 года материалы о Р. Л. Бартини изучаются в Институте истории естествознания и техники АН СССР и в Научно-мемориальном музее Н. Е. Жуковского…»[6]

И сразу же натыкаюсь на несколько цитат и высказываний о Бартини:

«… академик Королёв скульптору Файдыш-Крандиевскому: «Мы все обязаны Бартини очень и очень многим, без Бартини не было бы спутника. Его образ вы должны запечатлеть в первую очередь».

Авиаконструктор Яковлев: «Что это мы тут шумим? У нас же есть Бартини – вот и поручим проблему ему! Уж если он её не решит, значит, она принципиально нерешаема…».

В 60-летнем возрасте Бартини отличался внешней привлекательностью: классические черты лица, спортивная, подтянутая фигура. Поэтесса Н. В. Образцова, работавшая под его началом, говорила о нём: «Это был настоящий римлянин».

Как-то Бартини спросил своего коллегу М. П. Симонова: может ли одна отстающая система догнать ушедшую далеко вперёд другую? Речь шла о США и СССР. Симонов признался, что в подобное не верит. Бартини же сказал: «А если бежать наперерез?!»…[7]

Можно копаться в интернете бесконечно, отыскивая всё новые и новые материалы по загадочному авиаконструктору, но мозги уже серьёзно закипают, и я чувствую, что количество моих сегодняшних открытий больше не собирается переходить в качество. Скорее наоборот. Да и мысли о грядущей психушке приобретают вполне реальные очертания.

Захлопываю ноутбук и иду на кухню к распахнутому окну курить последнюю на сегодня сигарету. Потом сразу отправимся спать, потому что завтра предстоит нелёгкий день.

Всё-таки ожидания меня не обманывают, и хоть клубок загадок, забивших мою несчастную голову, никак пока не разматывается, но хотя бы нащупывается вожделенная ниточка, за которую можно ухватиться и потянуть. И я эту ниточку не упущу. Не в моих это правилах.

Ох уж эти ниточки… Твержу это как мантру.

Докуриваю сигарету и выбрасываю окурок в окошко. Теперь можно идти в кровать.

Но когда я, привычно потирая гудящие виски, топаю по тёмному коридору в спальню, мой телефон вдруг оживает в заднем кармане джинсов и начинает весело трещать на всю притихшую квартиру.

И высвечивается номер Ильи…

3

– Алло, сынок, это ты?! – кричу в трубку. – Где ты сейчас?!

Некоторое время на той стороне молчание, лишь что-то слегка потрескивает, потом слышу незнакомый мужской голос:

– Даниэль Штеглер?

– Да. Кто вы?

– Мы с вами пока не знакомы…

– Да мне плевать, знакомы мы или нет! Где мой сын? Откуда у тебя его телефон? Если что-то с ним случилось, я тебя из-под земли достану и порву…

Когда всю жизнь ходишь с оружием и понимаешь, что в любой момент может возникнуть ситуация со стрельбой, то чувство опасности – нет, оно не исчезает, но слегка притупляется. Если тебе угрожают вооружённые преступники или террористы, к этому привыкнуть невозможно, но… как-то всё равно привыкаешь. Иной, более мирный образ жизни при моей профессии, увы, не прокатывает, и нет во всём этом никакой романтики киношного Дикого Запада, а экстремальные ситуации случаются гораздо стремительнее, но реже, зато сами по себе жёстче, злей и подлей. Не скажу, что мне приятно ходить в шкуре героя и отчаянно подставлять лоб под пули… но такое, увы, случается. Как случается и со многими моими соотечественниками-израильтянами, которые ни к полиции, ни к армии никакого отношения не имеют. Вынуждены мы пока так жить, к сожалению, и ничего не поделаешь – не придумали для нас другого земного шарика, где навсегда установлены мир и покой, а скрытые или явные враги давно уничтожены…

Сейчас же, когда неизвестный человек заговорил с телефона моего сына, острая бритва опасности полоснула по сердцу, и сдержаться я не могу. Гнев, слёзы, бессилие и даже какие-то давние отголоски страха – всё это выплёскивается наружу в одно мгновение. Хоть и следовало бы сдержаться и раньше времени не дразнить своего неведомого собеседника, но не могу…

– С вашим сыном пока всё в порядке, – невозмутимо отвечает мужчина, – более того, у вас скоро появится возможность побеседовать с ним по телефону.

– Почему только по телефону?!

– Таково моё условие.

– Где он сейчас? – начинаю немного успокаиваться, потому что понимаю – напором и криком ничего сейчас не добьёшься. Лучше подумать, как перехитрить неизвестного переговорщика, чтобы вытащить из него хоть какие-то сведения о местонахождении Ильи.

– Он находится в совершенно безопасном месте. Всё у него в порядке, можете не беспокоиться… Я ответил на ваши вопросы? Теперь могу переходить к своим?

– Нет, вы мне не ответили на главный вопрос: где он сейчас? Я же всё равно его найду, но тогда с вами у меня будет совсем иной разговор! Не такой вежливый, как сейчас.

Мужчина ухмыляется и охотно сообщает:

– Ну, если вам так угодно… Всё равно эта информация вам никак не поможет. Он сейчас находится… как бы объяснить понятней? – в другом времени.

– Тело его здесь? – сразу пробую уточнить. – А сознание, значит, в другом времени? Я правильно вас понял?

– О, так вы, уважаемый, оказывается, в теме! – сразу короткие ехидные смешки в трубке прекращаются. – Замечательно! Нам проще будет говорить на одном языке.

– На каком языке? О чём говорить? Что вы от меня хотите услышать?

– Думаю, мы с вами при таком удачном раскладе всё сумеем решить и по телефону. Нам даже встречаться не потребуется… Ведь, насколько я помню, ваша встреча с моим коллегой закончилась весьма печально.

– С каким ещё вашим коллегой?

– Торговый центр БИГ, кафе «Мексикано». Человек, которого застрелил неизвестный байкер. Вспомнили?

– Вы хотите сказать, что этим байкером были вы, и вы его убили…

– Браво, господин полицейский! Проявляете чудеса смекалки… Да, я тоже прибыл из того же 2070 года, как и ваш погибший собеседник. Но то, что произошло между нами, это сугубо наши внутренние разборки, которые никого в вашем времени не касаются. Считайте, что ничего этого не было. От погибшего же, насколько я понимаю, не осталось никаких следов, верно?

– И вы тоже из этих… как их… «Стражей Времени»? Как и этот погибший?

– Нет, я из другой фирмы. Хотя это, наверное, не совсем верно. Но это для вас, уважаемый, повторяю, не принципиально важно. Мы ни с кем не конкурируем, да и те же «Стражи Времени» ни с кем не конкурируют… Скажем так: мы идём параллельными курсами к одной цели, но разными путями.

– Не понял, поясните.

– Ну, если настаиваете… «Стражи» пытаются решать глобальные проблемы мироздания, а мы – всего лишь мелкие, почти бытовые проблемы конкретного времени, и ни нам, ни им собирать урожай с чужих грядок не требуется… Впрочем, для чего вам это знать? Вас же, извините, в те годы уже не будет, так что – простите за глупый каламбур! – покойтесь себе на здоровье под своей могильной плитой. Никто ваш прах в светлом будущем не потревожит.

Такие шуточки мне совершенно не по нраву. Я и сам при случае не прочь позубоскалить, но в загробные темы без нужды никогда не лезу. Дурно это попахивает. Может, к концу двадцать первого века такое и будет проходить за нормальный юмор, но в наше патриархальное время за это можно и схлопотать.

– Короче, что вам от меня надо? – решаю теперь изъясняться кратко и только по теме, но при этом всё-таки попытаюсь вытащить этого «гробового юмориста» на визуальный контакт. – Хватит лирики и вашей глупой иронии. Я не очень уверен, что по телефону мы о чём-то серьёзном сможем договориться. Нам нужно встретиться. Или вы боитесь, что на вас кто-нибудь станет покушаться во время беседы?

– Совершенно не боюсь. По одной простой причине: некому на меня охотиться. Кроме вас, обо мне и знать никто не знает. Ведь я же ещё, извините, даже на свет не родился! Так что цирковых представлений со стрельбой и погонями больше не предвидится. Да и вам, если задумаете совершить что-то нехорошее, нет в том никакой выгоды. Концы обрубите и сына навсегда потеряете. Себе будет дороже.

– Хочу уточнить одну деталь: так вы не шутили, а вполне ответственно сказали, что именно вы убили моего собеседника в «Мексикано»? И не опасаетесь признаваться в уголовном преступлении?

– Нет. А что вы можете сделать? Арестовать меня? Тогда я уже через минуту исчезну, и вам будет, повторяю, только хуже – сына никогда больше не увидите. Ведь вам мой покойный коллега уже подбрасывал письмо в почтовый ящик, в котором ясно было указано, что полицию к поискам лучше не подключать. И это не пустое пожелание. Достаточно и того, что вы сам бывший полицейский… А вы не вняли просьбе и своих коллег всё-таки позвали на помощь. Как вам после этого верить? Так что косвенной причиной гибели моего «напарника» могло послужить невнимательное чтение присланных вам инструкций…

– Уже не письма, а инструкций?

– Именно так.

– Но и вы своей цели в итоге не добьётесь, если исчезнете без разговора со мной!

– А вы уже разобрались в том, какова моя цель?

– Догадываюсь. Получить от моего сына его будущую компьютерную программу и все коды к ней. Или хотя бы получить уверенность в том, что он это сделает, когда всё будет готово. Но уговорить его выдать собственные секреты, как вы предполагаете, смогу лишь я, его отец. Ведь так?

– Приятно иметь дело с человеком, который всё понимает с полуслова, – неожиданно хвалит меня незнакомец, – настоящий аналитический склад ума. Мент, одним словом… Вы, надеюсь, способны рассчитать и последствия от собственных поступков – верных или опрометчивых. Тех, которые могут помочь или навредить вашему сыну. Прозорливость и умение увидеть перспективу – это, чувствую, ваши профессиональные качества. Ведь так? Значит, используйте их себе во благо. Всем от этого будет польза.

Но на его откровенную и нагловатую лесть не реагирую, лишь продолжаю наступать:

– Предположим, я соглашусь побеседовать с сыном, но у меня нет никаких гарантий, что он меня послушается и сделает всё, о чём я его попрошу. И беседовать с ним до того, как он окажется дома, сами понимаете, не получится. Не по телефону же! Так что это и в ваших интересах – не затягивать с возвращением… Когда я его увижу?

– Не торопитесь, уважаемый господин Штеглер. Мне нужно всё подготовить и, главное, быть до конца уверенным, что ваш Илья не откажется от предложения. Вы же не маленький и понимаете, что одного вашего обещания поговорить с ним недостаточно. Мне требуется стопроцентный результат от ваших переговоров.

– Какие гарантии я могу вам дать?

– Пока не знаю.

– Что же вы собираетесь делать?

– Ещё не придумал. День-два, и я свяжусь с вами снова…

И короткие гудки в трубке.

Перед тем, как отправиться к Шаулю, решаю на всякий случай навестить Лёху в полиции. Вдруг там нарыли что-то новое, что может пригодиться. Конечно же, рассказывать о предстоящем перемещении в прошлое для встречи с авиаконструктором Бартини я никому пока не собираюсь. Лёха и так знает больше, чем надо. А нагружать начальника полиции лишней информацией – только ставить себе палки в колёса. Лёха, как человек дотошный и аккуратный, начнёт влезать в тему и, если не поможет, то, конечно, и не навредит, но голову заморочит и отнимет драгоценные часы, которых мне и так не хватает.

Вернувшись из медицинского центра домой, на всякий случай тщательно проверяю свою одежду на предмет жучков и прочих шпионских премудростей. Прошлый раз Лёха меня развёл просто мастерски – никогда бы не подумал, что лучший друг станет проделывать со мной такие подлые штучки. Хотя, с другой стороны, это позволило полиции вырвать меня из клешней разбушевавшейся шпаны с их предводителем Хананом. Тут уже и не поймёшь, хорошо это или плохо. Но, при любом раскладе, я получил крепкий щелчок по носу, как мент, утративший профессиональный нюх. И глупо оправдываться тем, что мент я уже бывший и не обязан всё время находиться в полной боевой форме.

Штруделя сейчас на месте нет, зато на глаза мне попадается наш с Лёхой бывший начальник отдела – капитан Феликс Винтерман. В отличие от Лёхи, быстро преодолевшего все карьерные ступеньки до майора и начальника городского полицейского управления, Филя – так мы его ласково звали между собой – полностью застопорился на своей прежней должности начальника отдела по расследованию убийств и сумел перескочить всего лишь одну ступеньку, с лейтенанта до капитана.

С ним у нас отношения были традиционно холодные и почти официальные, потому что я нередко доставлял ему массу неприятностей своей независимостью и несоблюдением протоколов, без которых, сами понимаете, для мелкого карьериста служба в полиции – не служба. Правда, после того, как меня отправили на пенсию, он несколько оттаял, подобрел и стал относиться ко мне с некоторым пиететом, но не более того. Так жалеют уличных собачек с перебитыми лапками и хитромордых просителей милостыни на паперти.

– Приветствую, господин капитан, – пожимаю его пухлую ручку с тщательно подпиленными ноготками, – как жизнь? Не укатали сивку крутые служебные горки?

– Всё нормально, – кисло улыбается он, – упираемся потихоньку. А тебе как живётся на пенсии? Старички на лавочке у подъезда ещё не задолбали своей политической активностью?

Острота явно неудачная, но он счастливо хохочет в полный голос. Ему и раньше шутки не часто удавались.

– Куда ваш великий шеф полиции делся?

– Был с утра, а потом поступил вызов от какой-то женщины. Думали, что самый рядовой, каких десяток на день поступает, и отправили по адресу патрульную машину. А там какая-то нештатная ситуация, поэтому потребовалось подкрепление, а следом за ним и всё начальство туда рвануло.

– Криминал какой-то, небось? Море крови и расчленён-ка, разбросанная на три гектара?

– Тьфу на тебя, чернушник! Не сглазь! Нет там никакого криминала. Был бы убой, меня бы с отделом уже давно подняли на крыло и первыми отправили на место преступления. Разговаривал бы я сейчас здесь с тобой… Говорю же, что ситуация нештатная, потому начальство крылышки расправило и полетело разбираться. А в детали меня никто не посвящал… Позвони Алексу и поговори с ним сам – вы же друзья закадычные. Может, он и ответит.

– Не буду беспокоить, – отмахиваюсь, – мне только хотелось узнать, есть ли что-нибудь новое по моим делам.

– Да вроде бы ничего, хотя я не в курсе, – пожимает плечами Винтерман и глядит на часы. – Тут меня за главного оставили, так что извини, не могу тебе много времени уделить. Но ты всё равно не забывай нас, заходи, когда скучно на пенсионерской лавочке станет, – он снова громогласно хохочет и без особого восторга прибавляет: – Мы тебе всегда рады…

На улице жарко, а ближе к полудню синоптики вообще обещали пекло. Мелкими перебежками несусь через двор полицейского управления к машине и сразу врубаю кондиционер на полную катушку. А он, подлец, привычно барахлит – кашляет и выдаёт первые прохладные струи воздуха с очень неприятным запахом горелой резины. Минут через пять запах улетучится, и я, если выживу в этой газовой камере, буду ехать в относительном комфорте. Если можно назвать комфортом сорок за бортом и тридцать с лишним внутри салона автомобиля.

Ничего, и так доберусь до Шауля Кимхи, лишь бы всё задуманное удалось.

По дороге опять начинаю терзаться сомнениями: может, всё-таки стоило поднапрячься и сообщить Штруделю о том, что я вновь нарушаю самим собой установленное табу и отправляюсь в путешествие во времени? Но тогда он потребовал бы незамедлительно выложить полный расклад по причинам, сподвигшим меня на этот героический шаг, и мне было бы довольно трудно убедить его, не открывая главной интриги, в том, что это крайне необходимо и не терпит никаких отлагательств. Может быть, так и вправду следовало бы поступить. По крайней мере, не таким беззащитным чувствовал бы себя в будущем путешествии. Реальной помощи, конечно, Лёха оказать не сможет, однако, сами понимаете, когда кто-то тебя ждёт, беспокоится и хотя бы морально поддерживает, это совсем другое дело. Сил прибавляет, что ли, и уверенности…

Дверь квартиры Шауля Кимхи распахивается, едва только подхожу к ней.

– Ну, наконец! – глаза его лихорадочно блестят, и сразу заметно, что он полон решимости творить добро, а морально-этическая сторона вторжения в прошлое наверняка после долгих размышлений и колебаний им успешно положена на лопатки. Хорошо, что всё это произошло ещё до моего появления, и дополнительных разъяснений и уговоров не требуется.

В комнате Шауль организовал для нашего предстоящего действа самую настоящую медицинскую палату. Рядом с диваном, на котором будет некоторое время покоиться моё бесчувственное тело, уже установлена неизвестно откуда взявшаяся аппаратура для медицинской диагностики, стойка с навешанными готовыми капельницами, ещё какие-то приборы непонятного назначения. На мой удивлённый взгляд Шауль невозмутимо отвечает:

– Помню, с каким трудом ты выходил из гипноза раньше. Поэтому не хочу сейчас рисковать. Всё-таки я ещё и врач отчасти. А ты уже, извиняюсь, не юноша, и с тобой, неровен час, что-нибудь может случиться. Не хочу брать дополнительный грех на душу – их на мне и так чересчур много…

– Ну, спасибо, друг! – посмеиваюсь. – Умеешь ты приободрить человека в трудной ситуации!

Но далее Шауль веселиться не собирается. Лицо его становится серьёзным, и он спрашивает:

– Помнишь мою просьбу? Прежде, чем начнём, мне необходимо убедиться, что у тебя благие намерения, и ничего необдуманного и опасного совершать в прошлом ты не собираешься.

– Ты мне всё ещё не доверяешь?

– Не в этом дело. Хотя, наверное, и в самом деле, не очень доверяю… Раньше, в наших экспериментах с профессором Гольдбергом, я хоть чётко знал, какова твоя цель и что ты будешь в этом прошлом делать, потому что ты отправлялся решать не только свои, но и наши общие проблемы. Тогда, по крайней мере, всё для меня было ясно и понятно. Сейчас ты собираешься разыскивать похищенного сына. И это мне тоже понятно. Первая твоя попытка нырнуть в прошлое, чтобы предотвратить похищение, нам не удалась. И это очень плохо. А что на сей раз ты хочешь предпринять? Какую альтернативу нашёл?

Никуда не денешься, придётся ему, наверное, рассказывать о письме, которое адресовал мне покойный батюшка разорившегося заводчика Шварца. А потом, чтобы связать это послание с исчезновением сына, придётся доложить и о своих вещих снах, в которых я встречался с загадочными «Стражами Времени». Что-то скрывать от него сейчас глупо. А следом за этим потянется убийство незнакомца в ресторанчике – короче, всё, что произошло, от начала и до конца… Только поверит ли Шауль в этот невероятный калейдоскоп внешне не связанных друг с другом событий? Не сочтёт ли меня окончательно свихнувшимся от свалившихся на мою голову бед?

Но Шауль слушает внимательно, не перебивает и даже иногда согласно кивает головой. Я же мельком поглядываю на него и слежу за реакцией. Мне казалось поначалу, что он с первых слов станет резко возражать и обвинять меня в беспочвенном фантазировании, ведь я-то уже насмотрелся на коренных израильтян, которые, при всей своей внешней простоте и благожелательности, ничего не принимают на веру и во всём требуют вещественных доказательств. Да я и сам, наверное, становлюсь потихоньку таким. Ничего не поделаешь – жестоковыйный мы народ ещё с библейских времён. А сегодняшние времена – они сильно изменились, что ли?

После того, как заканчиваю рассказ, он некоторое время задумчиво расхаживает по комнате, потом молча отправляется на кухню заваривать кофе. А я с напряжённым вниманием слушаю, как он позвякивает за стеной чашками и кофейником и что-то негромко бормочет.

На часах полдень. Почти час с лишним потерян на рассказы, а ведь можно было бы уже… Но торопить его не хочу, пускай дозреет. Наконец, Шауль возвращается ко мне с двумя чашками горячего кофе.

– Да, интересно ты рассказываешь, – говорит он неторопливо и ставит передо мной чашку. – Одного понять никак не могу: для чего ты всё-таки понадобился этому гениальному авиаконструктору из прошлого? Какие-то предположения у тебя есть? Если он собирается передать через тебя послание человечеству, разве не мог написать книгу или статью и опубликовать в печати? Если же ты понадобился для чего-то другого, то для чего? И почему именно ты, а не кто-то другой? Какой из тебя, извини за прямоту, передатчик? И кому это послание будет адресовано? А больше всего не понимаю, для чего потребовалась такая странная форма передачи, если можно было оставить какую-нибудь потайную рукопись для потомков? Неужели это было бы сложней, чем городить такую запутанную комбинацию с тобой и твоими перемещениями во времени? Стоит ли игра свеч? Нет ли здесь какого-то подвоха?

– Во-первых, в те времена свободно публиковаться в печати было просто невозможно. Если бы Бартини попытался что-то сообщить человечеству открыто, не согласовав свои взгляды и намерения с кураторами от науки, тысяча препятствий встало бы перед ним. В конце концов, это сочли бы политическим инакомыслием, какие бы благие и безопасные для властей идеи в его голове ни созревали. Он ведь не был ни официальным идеологом тогдашней системы, ни признанным в научном сообществе философом, для которого некоторое вольнодумие традиционно допускалось. К тому же, Бартини уже отсидел десятку в сталинских лагерях, а это клеймо на всю оставшуюся жизнь. Ты даже не представляешь, что происходит с психикой нормального человека после такого испытания. Я уж не говорю о вечном страхе, навсегда поселившемся в его душе, и этот страх, поверь мне, ничем не вытравить и за годы… А во-вторых, мне кажется, что мой разговор с Бартини будет, – каким бы это ни казалось абсурдным, – всего лишь о моём сыне и его компьютерной программе прогнозирования будущего. Сегодня этой программы пока не существует, но Илья создаст её через некоторое время. Я это знаю.

– Всё равно не понимаю, каким образом Бартини смог узнать о том, что появится только через сто с лишним лет? – Шауль смотрит на меня широко открытыми недоверчивыми глазами. – Неужели у этого итальянца-изобретателя был пророческий дар, такой же, как у наших библейских праотцов? Ни за что не поверю, что такое в последние столетия возможно…

– Мне кажется, что тут всё проще и банальней. Хотя не менее фантастично… – задумчиво чешу лоб и выдаю мысль, которую только сейчас мне удаётся кое-как сформулировать – Вдруг секрет состоит в том, что он уже тогда владел возможностью путешествовать во времени? Как – не знаю, но владел. Заглянул, скажем, в 2070 год – да-да, не в прошлое, а в будущее, чего мы не умеем! – и вернулся назад с новыми знаниями, почёрпнутыми оттуда. Разве сюда не вписываются многие его изобретения, обгоняющие на десятки лет собственную эпоху? Может, и праотцы наши библейские поступали так же – не какие-то туманные видения с картинами грядущих бедствий посещали их, а они просто переносились в будущее и возвращались назад с конкретной информацией. Тебе такое не приходит на ум?

В глазах у Шауля неподдельное отчаяние, и он хватается за соломинку:

– Но уже не раз доказано, что перемещаться можно только в прошлое! Причём здесь будущее? Да ещё какие-то компьютерные программы… Разве можно непостижимый дар предвидения, который давался только избранным и самым достойным, уложить в сухие математические формулы?!

– Может, мы просто не всё об этом знаем! Тот же Бартини рассматривал время как величину многомерную, то есть оно способно двигаться не только от прошлого к будущему, но и наоборот. Не знаю, доказано ли сегодня это ещё кем-нибудь, но он писал о таких вещах с уверенностью…

Шауль нервно подхватывается со стула и начинает метаться по комнате, потом исчезает на кухне, и я слышу, как он вновь принимается молиться, как молился совсем недавно. А потом наступает продолжительная тишина, и мне уже становится тревожно – что он там замолк? Не наложил ли на себя руки от нахлынувшей на него чудовищно кощунственной информации? Или сейчас вернётся и просто откажется продолжать то, ради чего мы собрались?

Эх, напрасно я сегодня этот разговор затеял! Мог бы как-то обойти острые углы…

Но вскоре он появляется, и глаза его немного влажные от слёз, однако сам Шауль спокоен и держится абсолютно уверенно:

– То, о чём мы рассуждаем, только предположения. Ничего мы не докажем, пока сами в этом не убедимся. И никакой нам интернет не поможет. Надеюсь, что рано или поздно это разъяснится… Остался у меня один маленький вопрос. Как думаешь: если твой Бартини мог самостоятельно перемещаться во времени, то почему он всё-таки позвал тебя к себе, ведь ему, наверное, было бы проще самому прибыть в наше время для встречи с тобой или с тем, кому его послания предназначены. Зачем разыгрывать такую многоходовую комбинацию с письмами и прочим?

– Понятия не имею! – развожу руками. – Пойми, всё, о чём мы говорим – только предположения, и я ничего не утверждаю! Откуда мне знать, как всё происходило в действительности и что у него было на уме?!

Вероятно, у Шауля ещё немало вопросов, но он лишь машет рукой и выдыхает:

– Ладно, закончим! Можно разговаривать об этом до бесконечности… Ты готов к путешествию?

– Готов.

– Тогда начнём. Точное место и время?

– Российский город Таганрог. Время… Ну, пускай это будет лето 1950 года. До 1948 года с Бартини встретиться, наверное, проблематично, потому что он находился в закрытой «шарашке» в статусе заключённого, то есть под пристальным наблюдением вертухаев, а потом, после формального освобождения, надзор за ним, может, уже не был таким строгим…

– А если взять дату попозже, после того, как Сталин умер? Ведь после 1953 года наверняка госбезопасность оставила учёного в покое?

– Ты даже в таких деталях осведомлён? – невесело усмехаюсь в ответ на наивные предположения Шауля. – Ничего там, по большому счёту, со смертью тирана не изменилось, потому что госбезопасность при любом режиме – государство в государстве. Судя по всему, Бартини, отбарабанивший в «шарашке» свою десятку от доски до доски, так до конца жизни от страха перед этим репрессивным аппаратом не избавился. Могу предположить, что мне ещё придётся приложить немало усилий, чтобы разговорить его и убедить, что я – именно тот, кого он ждёт… Да и в 1953 год мне попасть не удастся.

– Почему?

– Это год моего рождения. Возникнет та же ситуация, что и при нашей последней попытке перемещения…

– Сколько времени планируешь пробыть там?

– Если всё будет складываться удачно, думаю, день, максимум, два.

– Тогда вперёд…

Поудобней устраиваюсь на диване, где всё это время будет находиться моё бренное тело, и Шауль присаживается рядом:

– Ну, готов? Поехали. Закрой глаза. Считаю до десяти, а когда услышишь свою любимую ключевую фразу «Мент – везде мент», тебя уже здесь не будет…

4

…У Азовского моря специфический аромат, не похожий ни на какие другие. Прежде я тут никогда не бывал, потому что в детстве родители всегда возили меня в Крым или на Кавказ, а вот сюда мы так ни разу и не добрались. Сегодня я уже вдыхаю запахи Средиземного, Мёртвого и Красного морей, но это совершенно другие запахи. А вот на берегу Азова я впервые – хотя бы так, виртуально…

Обнаруживаю себя сидящим на выкрашенной в ядовито зелёный цвет скамейке на парковой аллее. Откуда-то из-под развесистых крон деревьев эхом разносятся залихватские марши. Белый жестяной колокольчик радиовещания немного дребезжит и гнусавит, покачиваясь на деревянном столбе рядом с танцплощадкой, но никто на него внимания не обращает.

Вокруг довольно многолюдно. Сижу я, оказывается, в городском парке культуры и отдыха. В двух шагах от меня мороженщица с большим белым ящиком на колёсиках под пёстрым матерчатым зонтом. Позади – дощатый ларёк с газетами, папиросами и прохладительными напитками в бутылках. Курорт начала пятидесятых…

– Гражданин, с вами всё в порядке? – слышу голос из-за спины.

За скамейкой, на узкой полоске гравия, отделяющей газон от асфальтированной дорожки, стоит молодой парнишка-милиционер в белой летней гимнастёрке, затянутой портупеей. На боку у него плоский кожаный планшет и пистолет, неуклюже выглядывающий из неудобной дерматиновой кобуры.

– Я вас, гражданин, спрашиваю, – повторяет он нетерпеливо и почёсывает нос в рыжих конопушках, – у вас всё в порядке?

– Да, – отвечаю, – просто присел отдохнуть немного. Жарко сегодня.

– А вы из отдыхающих, – не отстаёт от меня милиционер, – или местный?

– Из отдыхающих.

– А из какого санатория?

Чёрт побери, он мне уже надоел со своими вопросами! Чего, спрашивается, привязался? Гулял бы себе среди курсирующих парами девушек, заигрывал бы с ними, так нет же… Выдавливаю сквозь зубы:

– Названия не помню – только сегодня утром прибыл.

– А документики ваши можно посмотреть?

– В номере оставил.

И сразу замечаю, как рука милиционера тянется к кобуре:

– Давайте-ка, гражданин, пройдём в отделение милиции и там разберёмся, кто вы, откуда приехали и в каком санатории остановились.

– Не пойду я никуда! Что я там у вас не видел?! – пытаюсь изобразить упёртого, слегка выпившего отдыхающего, который расслабился на солнышке и которому сейчас море по колено.

– Нет, пройдёмте! – парнишка неловко вытаскивает пистолет из кобуры, но путается в ремнях и чуть его не роняет.

Пожалуй, дальше продолжать препирательства не стоит. Я подхватываюсь со скамейки и быстрым шагом ухожу по парковой аллее, чтобы затеряться среди людей, которых становится всё больше и больше.

Но милиционер не отстаёт, и я слышу, как за спиной цокают по асфальту металлические подковки его начищенных кирзовых сапог. Ныряю в высокий кустарник и пытаюсь скрыться среди густых деревьев, но натыкаюсь на кованую ограду и останавливаюсь.

Неудачно как-то всё складывается. Не успел попасть в этот провинциальный пыльный Таганрог, как сразу же напоролся на своего коллегу. Не хочется его обижать, но придётся.

А он уже настиг меня и, остановившись в двух шагах, целится из пистолета прямо в грудь. Ну, вот ещё не хватало – пулю схлопотать в придачу ко всем моим неприятностям!

– Слушай, сержант, – обращаюсь к нему, – я же ничего не нарушил, что ты привязался? Ну, забыл человек документы в номере отеля – что ж из-за этого его в милицию тащить? А в это время где-нибудь рядом какой-то бандит у человека кошелёк отнимает!

– Про какой отель и про какой номер вы, гражданин, говорите?! – недоумевает парень.

И тут я вдруг начинаю понимать, что в эти достославные времена гостиничные комнаты в провинции номерами не называли! Может, и были номера для постояльцев в каких-то дорогих столичных отелях… стоп, и тут слово опять не то – в гостиницах! – а здесь…

– Вы, гражданин, откуда вообще к нам в город прибыли? Учтите, у нас тут вокруг режимные объекты, и если вы, простите за выражение, иностранный шпион, то тем более вас нужно проверить. Вот и одежда на вас какая-то странная… – он указывает пальцем на мои джинсы, и его лоб покрывается крупными капельками пота. – Ну-ка, быстро поднял руки вверх – и вперёд! В отделении разберёмся, кто ты такой…

Следовать с ним в отделение милиции мне совсем не хочется, хотя, конечно, интересно было бы посмотреть, как работали мои коллеги семьдесят лет назад.

Он не ожидает резких телодвижений с моей стороны, поэтому без особых усилий ухожу в сторону от прицела, резким ударом выбиваю пистолет и сразу же ребром ладони укладываю его на траву.

– Плохо вас учат задерживать подозреваемых! – нравоучительно сообщаю парнишке, а он изумлённо таращит на меня глаза и лежит, раскинув руки, даже не делая попыток подняться. – Не нужно приближаться к противнику на расстояние удара и, вместо того, чтобы глядеть в глаза, изучать его одежду.

Поднимаю пистолет и отряхиваю от пыли.

– Вот смотри, как можно надолго обездвижить задержанного, – в шутку целюсь из пистолета в парня, и он начинает истошно вопить:

– Вы что, гражданин?! Вы же поднимаете руку на представителя закона! Эта «вышка» без разговоров!

– Никого я убивать не собираюсь, – смеюсь и протягиваю ему руку. – Вставай, у меня к тебе пара вопросов. Ответишь правильно, тогда отпущу и никому не скажу, как ты тут валялся, а пистолет попал в руки «иностранного шпиона».

– Пистолет для начала верните! – похоже, что милиционер потихоньку приходит в себя. – Я требую!

– Пистолет пока побудет у меня, – помогаю ему подняться и даже отряхиваю перепачканную в пыли белую гимнастёрку.

– Ничего я вам говорить не буду, пока оружие не вернёте!

– Значит, не верну. Тебе же потом хуже будет, когда начальство узнает.

Парень стоит в двух шагах от меня и потирает бок, которым, видимо, здорово приложился при падении:

– Что вы хотите узнать?

– Мне надо найти одного человека, который работает в ОКБ имени Бериева. Знаешь такое предприятие?

– Кто же его не знает! Это наш авиазавод… А зачем он вам? Вы же на него всё равно никак не попадёте. Там режим настолько строгий, что даже нас, милицию, туда пускают, если только пропуск заранее заказан. И сделать это может лишь наше начальство, да и то в исключительных случаях…

– А мне на завод и не надо. Мне надо, говорю же, одного человека найти.

– Какого человека?

– Ты всех, кто там работает, поимённо знаешь?

– Конечно, нет. На заводе тысячи рабочих. Но я могу помочь, у меня подру… одна знакомая девушка в отделе кадров работает, можно с ней поговорить. Только оружие сначала верните…

Конечно же, до конца доверять этому с виду простоватому парнишке-милиционеру нельзя. Самые большие неприятности доставляют как раз такие лопухи, как он.

– Пушку верну только после того, как с твоей знакомой девушкой побеседуем, – прячу пистолет себе под майку и киваю в направлении аллеи за кустами. – В какую сторону идти?

Вместе мы неторопливо, словно прогуливаясь, идём по аллее к выходу из парка мимо летней эстрады, на которой аккордеонист, скрипач и барабанщик наигрывают какую-то слащавую мелодию. Милиционер всё время настороженно поглядывает на меня, но молчит, лишь пробирается сквозь толпу гуляющих людей, а их ближе к вечеру в парке становится всё больше и больше.

Наконец, мы проходим сквозь арку рядом с билетными кассами и оказываемся на площади, посреди которой возвышается, словно воткнувшийся в небо шероховатый палец, большой бронзовый памятник вождю пролетариата на чёрном мраморном постаменте. Основоположник указывает своей протянутой дланью на стоящий в другом конце площади Дворец культуры с колоннами, увитыми по фасаду мигающими разноцветными лампочками. Пока ещё не стемнело, а они уже горят, и на самом видном месте между колоннами – громадный, подрагивающий на ветру портрет Сталина…

И хоть до моего фактического рождения остаётся ещё несколько лет, да и понимать, что вокруг происходит, я начал, наверное, ещё лет через пятнадцать, всё это сейчас кажется мне настолько знакомым и нисколько не забытым, что у меня даже начинает сосать под ложечкой, по спине пробегают мурашки, а сердцебиение учащается. Даже чудится на мгновенье, что сейчас откуда-то из-за угла выйдет мой молодой папа в широких летних брюках и тенниске на молнии, совсем как на фотографии, которая хранится в нашем семейном альбоме…

Хотя нет – папа в это самое время находился в воркутинском лагере, и ему ещё оставалось несколько лет до освобождения…

Таганрог находится довольно далеко от города в средней полосе России, где я родился, провёл детство и юность, но разве где-то могло быть по-другому? Те же парки, те же площади, те же памятники и Дворцы культуры. Только портреты вождей время от времени менялись…

– Граждане! – неожиданно начинает истошно вопить мой милиционер посреди площади. – Этот преступник захватил меня в заложники, отнял оружие и теперь…

Но договорить он не успевает, потому что я реагирую мгновенно – бью его уже без сожаления изо всех сил пистолетом по затылку, забрасываю ствол подальше в кустарник за оградой и быстро протискиваюсь сквозь толпу. Как ни странно, но взгляды людей скрещиваются не на мне, а на милиционере, а тот, подвывая, демонстративно катается по асфальту. Белую его гимнастёрку сразу заливает кровь из разбитой головы.

Бегу по полуосвещённой улице, потом выскакиваю на проезжую часть и, сам не ожидая от себя такой прыти, одним махом переваливаюсь через борт какой-то медленно ползущей полуторки. Там уже, распластавшись на заплёванном полу, пытаюсь перевести дыхание. Где-то вдали оживают свистки милиционеров, но они становятся всё тише, зато теперь я слушаю надрывно завывающий мотор автомобиля и потихоньку перевожу дыхание.

Не очень удачно начинается мой визит к знаменитому изобретателю Бартини, ведь я уже бесцельно потратил почти полдня, а где он и как на него выйти, пока не выяснил. Жаль, что не сообразил поинтересоваться у Вольфа Шварца: вдруг у него сохранился адрес, по которому жил его отец в Таганроге. Хотя вряд ли он мог этот адрес сберечь – не настолько это важно для сына, которому тоже предстоит родиться ещё через несколько лет.

И сам не замечаю, как мои глаза начинают слипаться. Сердце успокаивается, и руки почти не подрагивают. Если бы не ухабы на дороге и не жёсткие доски настила, может, задремал бы…

Вздрагиваю от необычной тишины вокруг. По телу словно проехал трактор – от неудобного лежания на досках ломит поясницу, на локте синяк непонятного происхождения. Иными словами, покатался, как в благословенной студенческой молодости, в кузове грузовика. Только тогда всё спокойно сходило с рук и синяков не оставалось, а вот теперь… Но до моих студенческих лет ещё ого-го сколько времени…

Слышу какие-то голоса и осторожно выглядываю из-за дощатого борта.

Вокруг уже темно, светятся редкие фонари, покачиваясь в своих жестяных чашках на деревянных столбах вдоль дороги. По обе стороны улицы – одноэтажные частные домики, которые окружают кустарник и яблони за невысокими заборами. Окна повсюду пока светятся, но народу на улице немного. Видимо, здесь рано ложатся спать, как и на любой рабочей окраине, где особых развлечений нет, а чуть свет почти каждому обитателю этих скромных построек нужно бежать на завод.

Полуторка, из которой выглядываю, остановилась напротив единственного здесь открытого допоздна магазинчика или местной забегаловки, дверь в которую распахнута, и изнутри доносятся голоса подвыпившей публики.

Некоторое время прикидываю, что заходить внутрь мне совершенно незачем, потому что там вряд ли можно встретить засекреченного итальянца-авиаконструктора, но ведь у кого-то так или иначе придётся выяснять, где находится Конструкторское бюро, в котором трудится Бартини. Да и ночевать под кустом на улице или в кузове полуторки совсем не хочется. Вряд ли до утра получится уладить все свои дела или хотя бы что-то узнать. Так что, хочу я того или нет, а нужно искать не только Роберта Людвиговича, но и ночлег на эту ночь.

Осторожно перелезаю через борт и соскакиваю на землю. По-прежнему никого вокруг нет, поэтому осторожно подбираюсь к забегаловке, но заглянуть внутрь не успеваю, потому что из дверей на улицу вываливаются два подвыпивших мужичка и направляются прямиком ко мне.

– Здоров, дед! – громко выдаёт тот, который держится на ногах покрепче.

Второго развезло больше, и он просто висит у него на руке, безвольно перебирая ногами.

– Это ты мне? – спрашиваю настороженно.

– А кому ещё? – хохочет мужик. – Где ты тут других дедов видишь?

И в самом деле, размышляю про себя, мужичкам навскидку вряд ли больше тридцати лет, а у меня волосы с сединой, бородёнка сивая, да и мордашка не первой свежести. Для них я наверняка древний старикан…

– Чего замер? – продолжает веселиться мужик. – Небось, в кармане блоха на аркане, а трубы горят?

– Ну, где-то так… – развожу руками и прикидываю, какая мне может быть польза от этого подвыпившего весельчака.

– Не горюй, дед, – не успокаивается мужик, – ты тут постой минутку, а я сейчас Кольку до дома провожу, а то парень ослаб малость. Он недалеко живёт, в двух домах отсюда. Сдам его жинке с рук на руки и вернусь. Выпьем с тобой. У меня праздник, понимаешь ли, а все вокруг слабаки по этой части…

– Какой у тебя праздник?

– Сын родился.

– Поздравляю…

Мужик приосанивается и тянет на себя почти уснувшего товарища:

– Принимаю поздравления! Но… ты, дед, никуда не уходи, понял? Дождись меня! Васька Пугач если сказал, то это закон!

– Это ты Васька Пугач?

– А кто же ещё! Я, конечно! – мужик неловко протягивает руку и прибавляет. – Василий Петрович Пугачёв, слесарь четвёртого разряда. Вот так-то, дед, это тебе не шуточки…

Дожидаться его, чтобы потом пьянствовать с ним за компанию, совершенно не хочется, но это пока единственный человек, с которым могу пообщаться, и он, может быть, даст мне какую-нибудь наводку, если не упьётся окончательно.

– Пойдём, помогу тебе довести человека до дома, – предлагаю я.

– А вот это по-людски! – радуется Васька и перекладывает руку уснувшего товарища мне на плечо.

Идти и в самом деле недалеко. Третий дом от забегаловки – жилище притомившегося Кольки.

– Внутрь заходить не будем, – заговорщически шепчет Пугач, – а то его Натаха нам бошки поотрывает. Уложим на крыльце, а там или он сам проснётся, или Натаха утром на смену пойдёт и его обнаружит.

– А ему утром на работу не надо?

– Конечно, надо! Проспится, как миленький, и ещё полторы нормы завтра даст. А без этого нельзя – на голую зарплату, без премии за перевыполнение плана, долго не протянешь. С голоду подохнешь… И прогуливать, сам знаешь, нельзя – запросто в саботажники запишут, и тогда хоть в гроб ложись.

Спящего Кольку укладываем на лежанку с голой панцирной сеткой под раскидистым деревом недалеко от дверей и сразу же отправляемся назад к пивной. В сгустившемся сумраке Васька Пугач несколько раз спотыкается, и мне приходится поддерживать его под руку.

Но внутри заведения светло, накурено и шумно. Какой-то лысый низкорослый дядька в круглых металлических очках стоит между столиками и, жестикулируя кружкой пива, громко рассказывает:

– Так вот, я и говорю, что площадь и парк МГБ-шники, как фрицы из кино, оцепили, и у всех поголовно документы проверяют. Мол, этот самый иностранный шпион выстрелом в голову убил двух наших милиционеров, а потом скрылся в толпе, где его дожидались сообщники…

– Откуда знаешь про шпиона-то? – не выдерживает кто-то из гуляющей публики.

– Говорят, что он на каком-то непонятном языке спрашивал у милиционера, мол, где тут у вас в городе военные объекты, потому как он, дескать, собирается совершить на них злодейскую диверсию!

– И милиционер его так сразу и понял? – хихикает тот же голос. – Без переводчика?

Дядька в очках даже расплёскивает пиво из кружки и повышает голос:

– А что ты думаешь? Их, милиционеров, учат по одному лишь слову вычислять иностранного вредителя! Или ты не доверяешь нашим органам?!

– Да ладно тебе! – тушуется оппонент. – Иди лучше к нам, водка выветривается…

– Нет, ты мне скажи, – не успокаивается дядька, – сам бы ты смог определить, кто шпион, а кто нет? Не сможешь! То-то и оно! А я смогу…

– Ну-ка, попробуй!

Дядька обводит всех присутствующих мутным, почти безумным взглядом:

– Вас-то тут я всех знаю, и не один год. А вот среди нас новый гражданин, – его взгляд останавливается на мне, – его-то мы сейчас и проверим.

Следом за ним все присутствующие поворачивают лица в мою сторону и начинают разглядывать крайне недоверчиво.

– Вот скажите, уважаемый, – подозрительно начинает дядька, – как ваше имя?

Неприятный холодок пробегает у меня по спине, но я отвечаю:

– Даниил.

– Ага, а документики у вас с собой имеются, товарищ Даниил?

– Нет, я их в санатории оставил, в своей комнате.

– Так вы, значит, отдыхающий! А в каком, извиняюсь, санатории остановились?

Названий местных санаториев, естественно, не знаю. Значит, придётся импровизировать:

– В профсоюзном…

– Понятно. А давно вы приехали к нам в Таганрог?

– Сегодня утром.

– А вот скажите мне ещё…

– Да перестань ты, Михалыч, – не выдерживает кто-то, – разве не видишь, что это наш советский гражданин? Какой бы иностранец, не успев приехать, сразу помчался бы в пивнуху жажду заливать вместо того, чтобы на море корабли пересчитывать или секретные предприятия фотографировать?

Михалыч поднимает указательный палец вверх и веско замечает:

– Да я это, ребята, сразу понял, просто дай, думаю, вас повеселю! Ты на меня, товарищ Даниил, не серчай, лучше двигай к нам за стол, а то и в самом деле водка выветривается. Познакомлю тебя с ребятами из нашей бригады. О себе уже за столом расскажешь, кто таков, откуда, какую болячку лечить приехал. Интересно же мужикам знать…

– Нет! – неожиданно подаёт голос Васька Пугач. – Дед Данила – мой гость! Он специально прибыл из Калуги поздравить меня с рождением сына! Я его уже давно к себе звал, а он, зараза, только сейчас прикатил…

Вероятно, его уже прилично переклинило, потому он и принял меня за кого-то из своих дальних родственников, но это как раз мне на руку. Отправляюсь за столик к компании Васьки, где трое основательно выпивших его друзей разливают по стаканам очередную бутылку.

– Давай, дед, со свиданьицем! – Васька поднимает стакан и обводит всех нетрезвым взглядом. – Ну, хлопцы, выпьем за Петра Васильевича, сына моего, первенца! Чтоб ему войны не видать, а жить в нашей стране и новым трудовым успехам радоваться!

Какой-то усатый сухой мужик в выцветшей гимнастёрке с орденом Отечественной войны и колодкой планок под ним сразу же выкрикивает вслед за счастливым папашей, обращаясь не столько к нему, сколько ко всем присутствующим:

– За Родину, за товарища Сталина!

Все тут же дисциплинированно выпивают, и мне не остаётся ничего другого, как пригубить из своего стакана. Васька это тут же замечает и толкает меня в бок:

– Ты, дед, не бойся, тут чужих нет. Пей и закусывай, сколько душа пожелает. А этого Михалыча не опасайся – хоть он и известный стукач, и всё про всех всегда выпытывает, но тут у него номер не пройдёт. Если полезет в бочку, будет с Пугачом дело иметь!

И погрозил кому-то неизвестному тяжёлым кулаком.

5

Утром просыпаюсь в общежитии у Васьки. Жена его пока в роддоме, поэтому в комнате всё вверх дном, видно, гулянка началась здесь ещё вчера утром, а потом переместилась в пивнушку.

– Вставай, дед Данила, – трясёт он меня за рукав, – мне на смену пора. А тебя, наверное, в санатории хватились и с собаками ищут.

И хоть я выпил вчера совсем немного, но голова раскалывается. Отвык, видно, от таких буйных гулянок. С трудом сползаю с тахты, на которую меня уложил радушный хозяин, и наливаю себе полный стакан воды из грязного залапанного графина.

– Что-то ты, дед, слабоват, – замечает Васька, который вчера пил без остановки, а сегодня выглядит как огурчик. – Хорошо всё-таки намедни с ребятами отдохнули, как считаешь?

На будильнике, стоящем среди окурков на столе, полседьмого. Васька уже в рубахе, мятых брюках, очищает свой старый потёртый пиджак от пыли и извёстки, в которую вчера вымазался неизвестно где.

– Давай, собирайся скорее, – торопит он, – провожу тебя до автобусной остановки, а сам бегом на завод. А то у нас только попробуй опоздать – под суд попасть можно, как саботажник. Строго у нас с этим делом…

– И что же это за завод такой серьёзный? – интересуюсь как бы между делом.

Васька приосанивается и примеряет кепку перед маленьким круглым зеркальцем в дверце шкафа:

– Непростой у нас завод – самолёты строим! Почтовый ящик. Нашу оборонную промышленность укрепляем!

– Да ну! – подзуживаю его. – И ты, небось, там пропеллеры прикручиваешь к мотору деревянными болтами?

– Эх, ты, деревня лапотная! – укоризненно качает головой Васька. – У нас такие самолёты производят, каких ни у кого в мире ещё нет. И не скоро появятся… А я в заводской котельной тружусь слесарем. Моё хозяйство – трубы да вентили. А в те ангары, где самолёты собирают, нас, котельщиков, даже близко не подпускают. Да и не наше это дело – совать нос в чужие секреты…

– А говоришь, что всё про самолёты знаешь!

– Кто – я говорю?! Да разрази меня гром такие вещи кому-то говорить – за это сразу тюрьма. Да и знать про них нашему брату, простому работяге, не положено.

– Вот бы хоть одним глазком посмотреть на эти ваши хвалёные самолёты!

– Даже не думай про это.

Мы выходим из общежития, и Васька вдруг спрашивает:

– А скажи мне, пожалуйста, как ты вообще оказался в нашем районе? Я ещё вчера хотел спросить. Ведь твой санаторий на берегу, и до нас от него далековато. Тут же заводской район, и отдыхающие здесь почти не появляются – нечего им у нас смотреть.

– Одного своего родича ищу, – принимаюсь сочинять на ходу, – уже лет двадцать не могу его найти, а хотелось бы.

– И он живёт у нас на районе? – брови у Васьки сдвигаются к переносице, как вчера вечером в пивнушке у стукача Михалыча. – Откуда тебе про это известно?

– Я знаю, что он авиаконструктор и живёт в Таганроге. А где же ему ещё находиться, если не в этом районе?

– Как фамилия?

– Бартини. Зовут Робертом Людвиговичем.

Некоторое время Васька напряжённо размышляет, потом вздыхает:

– Не знаю такого. Может, он и трудится у нас, да только они все засекречены и своих имён никому не раскрывают. Даже те, которые вольные. А есть ещё на заводе «шарашка» – так она огорожена, и там их никто не видит. У них общежитие на территории, и в город они не выходят. А те, которые расконвоированные, так тех совсем немного, но с нами, простыми работягами, они почти не общаются. Белая кость, понимаешь ли. Да и нам это не с руки. За ними, сам знаешь, следят. Кому нужны лишние неприятности?

Наверное, пора уже не ходить вокруг да около, а спрашивать напрямую:

– Вот бы мне пообщаться с кем-нибудь из этой белой кости? Глядишь, и нашёл бы своего родича. Не мог бы ты мне помочь? С меня за помощь накрытая поляна…

– Какая поляна? – удивляется Васька.

– Ну, там, где я живу, так называют хорошую выпивку под хорошую закуску. Отблагодарю, то есть…

Некоторое время Васька размышляет, потом неуверенно говорит:

– Вызвать кого-то из «шарашки» за проходные не получится. Вохра не даст, а если и получится, то всегда стукачок рядом найдётся, который проследит и доложит куда следует. Тебе же этого поноса не нужно, как я понял?

– Верно понял.

– А внутрь тебя без пропуска не пустят. У нас даже отдел кадров – и тот за проходными. Чтобы к ним попасть, надо сперва до их начальства дозвониться, потом они, если решат с тобой побеседовать, то пропуск выпишут, да ещё будут тебя проверять не меньше месяца.

– Но что-то ведь можно придумать? По глазам вижу, что можно… Давай, брат, придумывай, а то у меня путёвка закончится, а с родичем так и не встречусь!

Некоторое время мы идём по улице молча и уже прошли остановку, до которой собирался проводить меня Васька.

– Можно придумать следующее. Только ты слушай и не перебивай, – Васька снимает кепку и вытирает ею пот, выступивший на лице. – Есть у нас заводская столовая, у которой два входа, и один из них – с улицы. То есть, все желающие, даже не заводские, могут зайти и пообедать. Второй вход в столовую находится с другой стороны, с территории завода. Правда, там на дверях стоит вохровец, дядей Пашей зовут, но с ним всегда можно договориться. Если, скажем, опоздал на смену или проспал, то, чтобы тебя не оштрафовали, чешешь не через главные проходные, а через дядю Пашу.

– И так можно попасть на завод всегда, когда захочешь?

– Конечно, нет. Столовая открыта с улицы для всех желающих два часа утром, два часа в обед и два часа вечером. А когда идут на обед заводские, снаружи дверь закрывается.

– Я тебя понял, Вася. Если, скажем, прийти туда утром, где-нибудь в кладовке спрятаться и дождаться, пока двери откроют для заводских, то можно спокойно с людьми пройти на территорию?

– Не всё так просто, – Васька даже грозит мне пальцем. – Дядю Пашу тоже надо суметь пройти, а без пропуска к нему не суйся.

– Где же взять этот пропуск?

– А пропуск в стеклянной таре в любом магазине продаётся! Только смотри, чтобы дядю Пашу не спалить, а то до него уже был один вохровец, которого за руку поймали.

– Тоже за водку пропускал?

– Нет, там другая история. Тот мужик помогал какие-то дефицитные приборы из цехов выносить. Червонец ему, как расхитителю народного имущества, дали и – будь здоров. Поехал на Колыму белых медведей пасти.

– Чего же так много ему дали?

– Пособником закордонных врагов оказался – наши чекисты его потом живо раскололи, сам признался, что он английский шпион и работает на японскую разведку…

Купить «пропуск в стеклянной таре» мне не на что, а просить денег у Васьки Пугача не хочется. Может, он по широте душевной и дал бы, но видно же, что человек небогатый и лишних накоплений не имеет, а вернуть их я ему не смогу, даже если очень захочу. Разве что через семьдесят лет его сыну Петру Васильевичу.

Уже около самой проходной нас встречают друзья из бригады, с которыми мы вчера пировали, и Васька отвлекается на них, а я незаметно исчезаю в толпе, чтобы не привлекать к себе внимания. Хватит и того, что засветился на площади с милиционером и в забегаловке среди выпивающей публики. Михалычей везде и во все времена хватает.

Придётся теперь придумывать, как разыскивать Бартини иным способом, однако вариант с рабочей столовой отбрасывать пока не будем. А лучше всего, пока суть да дело, сразу отправиться туда, и там уже размышлять.

Здание заводского общепита видно издалека. Оно совсем недалеко от проходных, и к нему ведёт такая же аллея, как и к главному входу. Широкие, крашеные синей облупившейся краской двери сейчас закрыты на большой амбарный замок, и на табличке указано, что столовая откроется для посетителей с улицы только в десять утра. Гляжу на большие круглые часы над проходными – пятнадцать минут восьмого.

Пока разглядываю табличку и прикидываю, на что же мне потратить такую кучу времени, прежде многолюдная площадь перед проходными резко пустеет. Никто не хочет опаздывать на смену. А мне куда податься, чтобы не быть на виду?

Некоторое время болтаюсь около закрытых дверей столовой, потом отхожу к газетному киоску и пытаюсь читать в свежем номере выставленной в витрине газеты «Правда» очередную статью вождя народов, но в голову ничего не лезет. Одна лишь мысль не даёт покоя: как найти моего авиаконструктора?

Предположим, дождусь открытия столовой, а потом даже спрячусь в какой-нибудь подсобке, чтобы выйти оттуда, когда дядя Паша откроет дверь на территорию завода. Может быть, сумею перехитрить его и каким-то образом пробраться за проходную. А что дальше? Наверняка исследовательские лаборатории и экспериментальные участки, где может находиться учёный, имеют повышенную секретность, и попасть туда будет ещё сложнее, чем за проходные. Там наверняка свои охранники – уже не чета дяде Паше, и с бутылкой к ним не подкатишь. Иными словами, проколоться при таком раскладе куда больше шансов, чем встретиться с Бартини.

Чувствую, как у меня начинает гудеть голова, но не от вчерашней попойки с Пугачом, а как это было раньше – ломит в висках, глаза начинают болеть и слезиться, воздуха не хватает для дыхания…

За газетным киоском – тенистый скверик с лавочками. С трудом доползаю до первой из них и чуть не падаю. Перевожу дыхание и даже закрываю глаза, чтобы немного отдышаться.

Обидно, что я тут бесцельно трачу драгоценное время на поиски какого-то неизвестного мне человека, который якобы должен сказать что-то важное, вместо того, чтобы искать сына. Сколько дней его уже нет? Со счёта сбился… А я, выходит, не придумал ничего умнее, как поверить в какие-то приснившиеся сказки и безоглядно броситься в очередные приключения, с которыми, как мне казалось, давно уже завязал!..

Чья-то рука легко ложится мне на плечо, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Кто вы? – даже заикаюсь слегка и невольно тянусь к поясу за пистолетом, которого у меня, конечно же, нет. Дурацкая милицейская привычка, доведённая до автоматизма, – сразу хвататься при малейшей опасности за оружие. Тоже мне, ковбой с Дикого Запада…

За моей спиной стоит незнакомец, нижняя половина лица которого закутана в белый тонкий шарф. Глубоко посаженные чёрные глаза, тонкий нос, седина на висках, выглядывающая из-под надвинутой на глаза щегольской шляпы.

– Тихо! – шепчет мужчина и подносит палец ко рту, прикрытому шарфом. – Я тот, кто вам нужен. Пойдёмте со мной.

– Вы… – у меня даже отвисает челюсть от удивления.

– Да, я – Роберт Бартини…

По дороге он объясняет:

– Не удивляйтесь пока ничему, но мне заранее было известно о том, что вы появитесь именно сегодня и станете искать меня именно здесь, около предприятия. Даже место и час вашего появления я знал.

– Откуда? – изумляюсь я.

– Долгая история, позже расскажу. Или сами со временем догадаетесь. А сейчас идёмте ко мне домой, нам предстоит очень долгая беседа, крайне необходимая мне, вам и… всем вокруг.

Говорит он глуховатым голосом с приятным грассированием, но очень чётко и красиво. Так произносят слова иностранцы, отлично выучившие русский язык, но всё время опасающиеся, что собеседник их не поймёт. Исконные носители русского языка относятся к своей речи более раскованно и небрежно. Да и у наших израильтян, родившихся в ивритской среде, во рту чаще всего каша, которой они не замечают, зато уверены, что все вокруг поймут их и так.

Ответить мне пока нечего, поэтому молчу. И, как мне было велено, стараюсь не удивляться.

– Я живу тут неподалёку, – он указывает рукой на несколько однотипных двухэтажных домиков барачного типа, – это общежития для инженерно-технического персонала. У меня отдельная комната, и в ней можно спокойно посидеть и пообщаться. Никого из соседей сейчас нет – все на работе.

– А вы?

– Я специально бюллетень взял у врача, чтобы с вами встретиться. Да я и в самом деле не очень хорошо себя чувствую.

После своих слов Бартини покашливает, но сразу же вытаскивает из кармана растрёпанную пачку «Беломора», достаёт мятую папиросу и закуривает.

– Это из-за вас, Даниэль, вчера весь центр города перекрыли? – слегка усмехается он и косится в мою сторону. – Наделали же вы шума своим появлением! Не ожидал от вас такой прыти!

– Вот откуда вы узнали, что я прибыл! – хватаюсь за соломинку.

– Совсем нет. Я же сказал, что знал о вашем прибытии раньше. Впрочем, повторяю, скоро вы и так всё поймёте.

По захламлённому полутёмному коридору общежития мы проходим почти в самый его конец, и Бартини отмыкает ключом дверь, обитую толстым растрёпанным войлоком. Заметив мой недоумённый взгляд, поясняет:

– Шума не люблю – мешает работать.

В единственной комнате на окнах плотные шторы, и вместо абажура на лампе, свисающей с потолка – самодельный конус из ватмана, окрашенного приглушённой зелёной краской.

– Яркий свет не переношу, – снова поясняет он, – у меня после болезни зрачки не сужаются. Паршивая, знаете ли, ситуация… Вот так, в полутьме, и приходится всё делать. Живу, как упырь какой-то… Да вы присаживайтесь. Хотите чай или кофе?

– Всё равно…

Себе он заваривает странную крепчайшую смесь из чая и кофе и туда же кладёт две ложки сгущёнки.

– Вот, придумал себе бронебойный напиток, – ухмыляется он, – бодрит и мозги прочищает…

Пока он возится с кипятком и чашками, осматриваюсь по сторонам. На стенах какие-то странные росписи по штукатурке. Одна стена выкрашена в ярко-красный цвет, и около неё стоит письменный стол, заваленный бумагами и чертежами, а на нём небольшая настольная лампа с таким же самодельным зелёным абажуром. Потолок – голубой, под цвет неба. На остальных стенах незамысловато намалёваны поверхность моря с барашками волн и островки с экзотической растительностью. Снизу темнеет слегка пузырящаяся, вероятно, от неровной поверхности штукатурки зеленоватая вода, а у той стены, где стоит кровать изобретателя, вообще темно – зелень сгущается до черноты. Видимо, там импровизированная пучина.

– Такой антураж я придумал себе, чтобы лучше думалось и работалось, – поясняет Бартини, заметив моё любопытство. – Люблю море…

– А как ваши соседи это воспринимают?

– Что мне соседи? Я для них всегда был наивным чудаком, у которого в голове только новые проекты самолётов и ничего житейского. Вот они меня и сторонятся, потому что я не такой, как они. Меня же такая ситуация абсолютно устраивает. Я и не возражаю против того, чтобы поддерживать имидж человечка не от мира сего, лишь бы в друзья не набивались и в гости не ходили. Большое количество знакомств, понимаете ли, никогда не заканчивается ничем хорошим. На своей шкуре уже не раз проверил. Да что я вам говорю – вы же наверняка знаете цену подобному навязанному общению, потому что успели пожить при социализме…

Кроме письменного стола и кровати, в комнате ещё обеденный стол и пара расшатанных венских стульев. Бартини замечает моё любопытство к его хозяйству и виновато сообщает:

– А что вы хотите – мне до конца срока ещё немало, да и в заключении каждый день как год. Даже когда тебя уже расконвоировали и позволили жить за территорией предприятия, это мало что меняет. Каждый твой шаг контролируют… Разумом понимаю, что такое освобождение – никакая не свобода, а всего лишь иллюзия свободы – предельно наглая, глупая, мерзкая и отвратительная игра между сильными и слабыми. Между хищником и жертвой. Но никуда пока с этой протоптанной колеи не сойдёшь – другой попросту нет, потому и приходится терпеть… Главное, чего они добиваются, – он кивает головой куда-то в сторону зашторенного окна, – чтобы их смертельно боялись. Даже если человек совершенно ни в чём не виновен, ему в мозги уже изначально вбивают мысль, что он не может быть абсолютно чист и безгрешен. В подобных играх они дьявольски хитры и изобретательны. И им это всегда удаётся – когда сила не помогает, тогда ломают психику всем поголовно – и себе, и жертве – нищетой и безысходностью. После же этого остаётся только уверовать в то, что без личной жертвы никакого светлого будущего не построить – и всё, маленький напуганный человечек готов терпеть любые лишения и ждать до бесконечности. Чего ждать – не суть важно, но – ждать. Одно утешение и остаётся для него – работа. До изнеможения, до рвоты – лишь бы не остаться вне коллектива таких же, как ты, послушных и безгласных исполнителей. Но среди них, по крайней мере, не так страшно… У меня, к счастью, есть любимое дело, которое мне нравится, но есть и то, что никому из окружающих неподвластно, – путешествия во времени…

Всё, что он говорит, слушаю без интереса, однако последние слова заставляют меня вздрогнуть:

– Вы сказали: путешествия во времени? Я не ослышался?

– Не ослышались. А что в моих словах необычного для вас, Даниэль? Если уж вы сумели прибыть сюда, то прекрасно понимаете, о чём я говорю. Тем более, что и сами не раз попробовали этот потрясающий наркотик – странствия по эпохам, а значит, помимо желания начинаете смотреть на мир совершенно другими глазами.

– Не знаю, – неуверенно пожимаю плечами, – я вроде бы никак не изменился, и взгляды мои остались прежними. Да и свободы у меня от этих новых возможностей больше не стало. Хотя ещё неизвестно, что понимать под свободой…

– Чувствую, вы этого и в самом деле ещё не поняли. А может, просто отказываетесь понимать и упрямо продолжаете считать, что мир, в котором вы живёте, – самый удобный и комфортный для вас, то есть ничего переделывать в нём не стоит. Каким он был создан до вас, таким пускай и остаётся. Лишь бы хуже не стал… Но теперь, когда вы можете реально сравнивать и оценивать то, что предстаёт перед вашими глазами, никуда вам от этого не деться. Время заставит вас это сделать, как бы вы от этого ни отмахивались. Вы обязательно прозреете.

– О чём вы говорите?! – тут уже я недовольно приподнимаюсь со стула, но Бартини жестом просит меня вернуться на место. – Все мои полёты были не чем иным, как полётом воображения! Не реальным полётом, как на ваших замечательных самолётах, а только полётом воображения – фантазией! И сейчас, наверное, со мной творится то же самое. Извините за прямоту, но привожу в пример нашу сегодняшнюю встречу: как я могу общаться из моего двадцать первого века с человеком, которого уже нет почти полстолетия! Разве это можно принимать за реальность?!

– Но вы всё-таки сидите здесь, – невольно улыбается Бартини, – пьёте паршивый третьесортный чай, потому что лучше достать не получается, разглядываете мою убогую обстановку, а до этого разбили голову вполне реально существовавшему милиционеру и скрылись от него. Как это объяснить? И потом – что такое, по-вашему, реальность?

Мотаю головой из стороны в сторону и развожу руками:

– Ничего не могу объяснить! Но вы же серьёзный учёный и должны понимать, что всё происходящее со мной – всего лишь сон, гипноз, игра воображения, обман самого себя, в конце концов. Я и в нашем веке не очень-то могу ответить себе на этот вопрос: где реальность, а где вымысел? Да и что это может изменить для меня?

– В том-то и беда, что стоит нам попытаться заглянуть за границу привычных понятий и коснуться того, чего объяснить в привычных для нас терминах пока не получается, нас тут же охватывает паника. Земля из-под ног уходит. Мы пытаемся закрыть глаза, нырнуть поглубже в свою ракушку и задраить наглухо двери от всего, что не укладывается в наши укоренившиеся понятия… А не получается! Джинн сомнения уже выпущен из бутылки! И тогда нам приходится принимать новые правила игры и, стиснув зубы, смиряться с тем, что даже сон – самый чёткий, зримый и осязаемый – имеет в основе своей нечто выходящее за пределы нашего понимания, с чем мы родились и к чему притерпелись. Мы это по-прежнему заученно называем фантастическим и неправдоподобным, и это действительно так, но только в нашей старой, стандартной системе координат. Стоит же сделать один маленький шажок вперёд…

– К чему вы завели разговор об этом? Чтобы окончательно меня запутать?

– Нет. Просто заставить отказаться от привычных стереотипов… Чтобы вы подняли голову и перестали бубнить о том, что земля стоит на трёх китах, а поглядели вокруг себя и вверх.

– Шестимерное пространство? – подсказываю я. – Время в трёх измерениях, когда можно двигаться назад или вперёд, или вообще его остановить? Никак не могу себе этого представить…

– Похвально, что вы успели уже узнать о моей теории, – лицо Бартини расплывается в довольной улыбке. – Приятно иметь дело с человеком внимательным и способным интересоваться тем, что выходит за рамки школьного учебника… А значит, вы, наверное, обратили внимание на то, что везде и всегда, даже без привязки к теориям, чем бы вы ни занимались, встаёт, в конце концов, вопрос о самом, наверное, важном аспекте бытия – времени? Не о банальных часах, минутах и секундах на наших механических устройствах, а о времени как необходимом условии нашего существования и существования окружающего мира, таком же безальтернативном, как и пространство… Вы мне сейчас опять скажете, что никогда не задумывались об этом, потому что не испытывали в том необходимости, и всю жизнь занимались лишь самыми утилитарными задачами – полицейскими расследованиями и поисками людей, отправившихся в иные эпохи. Ни о каком времени как о категории бытия даже не размышляли. Лишь вычисляли преступников и, может быть, даже раскрывали их грязные делишки, спрятанные в толще лет. Встречались с великими людьми прошлого, но там даже для вас, человека совестливого и порядочного, было полно соблазнов попробовать повернуть стрелки совсем уже не механических часов вспять и что-то тем самым изменить… Однако в ваших поступках всегда присутствовала одна крохотная, но важная деталь, до которой вы додумались самостоятельно, даже сам того, наверное, не осознавая. Вы жёстко противились тому, чтобы кто-то посторонний пытался изменить прошлое с целью получить какую-то выгоду в настоящем или будущем. Возможно, от этого была бы какая-то ощутимая польза не только для него, но и для истории, однако и последствия могли бы быть самыми непредсказуемыми, а главное, необратимыми. Шансов поровну. Этого-то вы и опасались… Ведь было же? Разве это не пример вашего подспудного понимания, что временем управлять, наверное, можно, но лучше в механизмы управления пока не соваться и другим не позволять?

– Ну, с этим-то всё было просто и логично, – пытаюсь прервать поток славословий в свой адрес, – и не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о такой простой вещи, лежащей на поверхности.

– А вот многие из ваших современников в этом не уверены, – печально кивает головой Бартини, – или, наоборот, считают, что менять что-то в ином времени вполне нормально и допустимо, и коли уж появилась такая возможность, то грех ею не воспользоваться. Притом в реальности управления подобными манипуляциями они нисколько не сомневаются. В отличие от вас, человека, повторяю, совестливого и сомневающегося…

Слушаю его и никак не могу сообразить, куда он клонит? Для чего все эти попытки убедить меня в том, какой я хороший? А причём здесь многомерность времени? С какой целью вообще затевалась наша встреча? Неужели только ради того, чтобы выдать расхожие лозунги о добре и зле плюс собственные соображения о путешествиях по эпохам? В своём окружении не отыскал благодарного слушателя?

Помощник или продолжатель его гениальных теорий из меня никудышный – к науке я не имею никакого отношения! А если говорить честно, то и желания заниматься ею на старости лет у меня нет. Для чего же ему понадобился какой-то не очень сильно искушённый в теориях мент из будущего? Как он не понимает, что встретиться с ним я согласился только потому, что мне нужно вернуть домой сына, а всё остальное – по барабану? От этих воображаемых полётов в прошлое мне и раньше не было ни пользы, ни удовольствия – один вред. А в нынешнем моём состоянии уже и возраст не тот, чтобы возвращаться к подобным молодецким забавам. Мне бы спокойно дожить остаток лет, и ничего поворачивать вспять я не хочу. Даже назад в молодость не рвусь. Не желаю, как бы это ни было заманчиво, становиться первооткрывателем чего-то нового и необычного. Мне сегодня и среди банальных обывателей, каковым я являюсь в своём пенсионерском статусе, неплохо…

– Догадываюсь, о чём вы сейчас размышляете, – Бартини внимательно следит за выражением моего лица и всё подмечает. – Вам бы лишь сына вернуть, наверное, а всё остальное – не ваше дело, угадал?

– Вообще-то, именно так, – киваю головой, – это пока всё, что мне сегодня необходимо. Но в нашем времени все поиски зашли в тупик, и я пока совершенно не представляю, что делать дальше. Кроме того, у меня был какой-то странный сон, где было ясно сказано, что всё рано или поздно уладится, и волноваться нечего, потому что мой Илья непременно отыщется… Если вам хоть немного по каким-то своим каналам удалось выяснить, кто я такой, то вы должны были бы сразу понять, что я не тот человек, который станет пассивно ожидать, пока всё придёт в норму. А тут ещё ваш наследник, Вольф Шварц, передал мне странное послание от вас. Если говорить честно, то оно окончательно запутало меня. Тут у любого голова кругом пойдёт – это письмо из прошлого в моё настоящее, а до того появились какие-то странные люди, выдающие себя за пришельцев из будущего, и всё это на фоне фантастических снов со сказочными замками и голосами, а в итоге – сегодняшняя встреча с вами…

Сразу замечаю, что авиаконструктор слушает меня невнимательно, но покачивает головой и даже слегка усмехается. Потом он молча встаёт со своего поскрипывающего стула и копается в чертежах и бумагах, сваленных на письменном столе. Наконец, извлекает какую-то небольшую картину без рамки, нарисованную на картоне масляными красками:

– Вот, посмотрите. Вам это ничего не напоминает?

На листе картона изображён остров посреди бушующих волн. И даже не остров, а поднимающаяся из воды крутая скала с неприступными стенами на вершине, внутри которых замок, более напоминающий высокий маяк. На самой верхушке маяка – шпиль, уходящий в низкие облака, и на нём сияет белый ослепительный огонь. Всё на картине, нарисованной, по всей видимости, самим хозяином комнаты, набросано грубыми мазками, словно Бартини торопился написать необходимый антураж, но заострять внимание на деталях не стал, ведь главное для него было в другом. Белое пламя прорисовано более тщательно, и исходит оно из сияющего кристалла на вершине замка. Кажется, кристалл прописан даже не красками, а чем-то иным – сияющим и искрящимся…

Как это похоже, невольно подумал я, на то, что мне снилось! Только в каменной стене на картине уже появились ворота, которых раньше я так и не нашёл. И сияющего кристалла на верхушке маяка я прежде не видел. Просто, наверное, так высоко не поднимал голову…

Бартини некоторое время выжидает, лишь пристально следит за моей реакцией, а потом вкрадчиво спрашивает:

– Именно это вам приснилось, Даниэль?

– Да, – протягиваю озадаченно, – только кристалла и пламени не было…

– Вы и не могли их увидеть тогда.

– Почему? Что сейчас изменилось?

– Этот кристалл в состоянии увидеть только «Стражи Времени». И ещё те, кому они доверяют…

6

– Человек по своей природе, вопреки логике и здравому смыслу, импульсивен и легко поддаётся чужеродному влиянию, порой противоречащему его натуре. Нас на самом деле легко убедить, что белое – это чёрное, и наоборот, хоть мы поначалу этому сопротивляемся. С другой стороны, какими бы мы ни были податливыми, слабыми и безвольными, в наш мозг почти с самого рождения вбита мысль о невозможности изменить предначертанное. Стереотипы мышления. Согласны со мной?..

Его глаза сверлят меня, и я не могу смотреть в них – отвожу взгляд.

– …Но безрадостным и убогим виделось бы нам будущее, если бы где-то в глубине души у каждого не теплилась потаённая искорка бунтарства. Очень трудно, но каждому из нас всё-таки можно вбить в голову кощунственную идею о том, что именно ему по силам стать вершителем судеб. Не только своей судьбы, но и судеб окружающих его людей. И мы, в конце концов, начинаем в это наивно и отчаянно верить, считая, что какая-то иная справедливость, всегда казавшаяся недостижимой и абстрактной, но без которой теперь жить невозможно, должна восторжествовать. И тогда мы в одно мгновение перерождаемся. Всё наше трудолюбие, усердие и фантазия с этого момента подчинены стремлению отыскать механизм, благодаря которому мы, наконец, станем равным вершителю, создавшему мир и нас в нём. Надо только постараться и суметь переломить себя, своё недоверие, свою мнительность и осторожность… Вам, Даниэль, по силам такое представить?

Для чего он всё это рассказывает мне? Голос Бартини глуховат, тем не менее, каждое слово он выговаривает чётко и уверенно, словно уже не первый раз читает эту лекцию очередному своему студенту из будущего. Молча сижу перед ним и только растираю виски, стараясь унять нарастающую боль. Как она сейчас некстати!.. А может, эта боль – защитный рефлекс?!

– Самое универсальное и вожделенное орудие, которым хотел обладать человек испокон веков – это машина времени. Кажется, получишь её в своё распоряжение – и одним махом сумеешь удовлетворить не только жажду познания, но и обретёшь долгожданное бессмертие, скрываясь в других эпохах от назойливой старухи с косой и песочными часами… Но редко кто отваживается задать себе вопрос: а нужно ли, по большому счёту, это бессмертие? Для чего оно тебе? Ведь после этого придётся отвечать на ещё один, не менее коварный вопрос, ответа на который не может быть априори: была ли реальная польза от тебя для мироздания за тот короткий промежуток времени, что отпущен природой? Пускай даже не польза, а хотя бы какое-то минимальное оправдание твоего существования? Стоит ли его продлять?

Исподлобья поглядываю на Бартини и замечаю, как лицо его заметно преобразилось – стало бледным и болезненно землистым, под глазами увеличились тёмные круги, губы подрагивают. Но на щеках всё равно играет лихорадочный румянец. Видимо, не без труда ему даётся наша лекция. И в то же время, чувствуется, без неё невозможно – словно он специально для таких слушателей, как я, заготовил её и берёг. Единственное, чего не могу понять: что он хочет от меня, рассказывая об этом?

– Развитие цивилизации не стоит на месте, и человеку с каждым днём открывается всё больше и больше. Он уже не может существовать без поисков и находок. Как бы природа ни противилась, но мы всё смелее вторгаемся в её тайные механизмы, отыскиваем точки опоры, чтобы всё перевернуть на свой лад. И это всё чаще получается. Не всегда наши вторжения ведут к прогрессу, и не всегда мы успеваем осознать, насколько неразумное действо совершили, чтобы успеть остановить его или предотвратить…

– Кто – «мы»? – перебиваю его. – Кому по силам, кроме Всевышнего, брать на себя функцию Высшего суда?

Бартини пристально вглядывается в моё лицо и отвечает:

– Я говорю о «Стражах Времени»… Да, Даниэль, эти слова вам не приснились. И замок, который я изобразил на картине, а вы до того увидели во сне, не плод моей или вашей болезненной фантазии. Он существует вполне реально, и это замок «Стражей». Почему о нём никто из окружающих не знает? Да потому, что он находится в другом пространстве – в шестимерном мире, где временем можно управлять. И возник этот замок не вчера – он всегда там существовал.

– Кто же всё-таки эти загадочные «Стражи Времени»? Почему никто никогда о них не слышал? Это какой-то элитарный клуб, в который попадают избранные? Вроде… – тут я непроизвольно хмыкаю и не могу удержаться, – закрытой масонской ложи?

– Вовсе нет, – лицо изобретателя по-прежнему серьёзное и даже грустное. – Туда попадают только люди, которые искренне и бескорыстно могут стать хранителями самой великой ценности нашего мироздания – Времени.

– Неужели это такая великая ценность? Ценность – это то, чем можно распоряжаться, тратить, отнимать у соседа, гордиться и даже хвастаться перед ближним. А Время? Оно вне нас…

Бартини неловко поднимается со стула и снова ставит чайник с водой на электрическую плитку. Потом разматывает свой белый шарф и что-то под ним нащупывает.

– Не будем сейчас об этом. Давайте поговорим о другом… Когда вы видели во сне замок, то не увидели кристалл на его шпиле, из которого исходил белый огонь, ведь так? Вы его и не могли увидеть, потому что когда-то давно, ещё в незапамятные времена, кристалл раскололся. По преданию, меньший его осколок был вделан в кольцо легендарного царя Соломона, а из большего выточили чашу Святого Грааля. Но, кроме этого, осталось ещё много крохотных осколков, которыми до сих пор владеют десятки посвящённых, выполняющих свою тайную миссию в разных странах и разных мирах…

– Что-то я читал об этом, – припоминаю недавно попавшую мне в руки книгу. – Кажется, последователи Рериха называли этот кристалл Чинтамани, и находился он на вершине Башни Шамбалы. Красивая легенда, но крайне неправдоподобная, как и всё в подобных преданиях.

Я и в самом деле, заинтересовавшись после чтения книги судьбой Николая Рериха[8], отыскал ещё и научно-популярную статью в журнале, но, конечно же, ни деталей, ни других названий не запомнил. А сейчас происходит что-то невероятное, и всё всплывает слой за слоем в памяти, будто я эту занимательную и таинственную историю знал и никогда не забывал.

Бартини молча протягивает мне руку, и на его ладони неожиданно вспыхивает ослепительным радужным светом крохотный кристаллик, вделанный в простую серебряную заколку:

– Вот один из этих осколков…

К вечеру моя голова совсем отказывается соображать. Сижу на том же поскрипывающем венском стуле, пью четвёртую или пятую чашку водянистого кофе из цикория, растираю гудящие виски и всё пытаюсь сосредоточиться на том, что без устали рассказывает Бартини. А ему словно не терпится выговориться, будто всю свою предыдущую жизнь он готовился к этой нашей встрече, и вот, наконец, встреча состоялась. Хотя, наверное, Роберт Людвигович прекрасно понимает, что пройдёт совсем немного времени, и я буду вынужден покинуть его, вернуться в своё время, потому и торопится. Из-за этого на некоторые мои вопросы даже не отвечает, а пропускает их и говорит, говорит почти без остановки…

– Повторю ещё раз: ни о чём не беспокойтесь, Даниэль. Вашему сыну ничто не угрожает. Скоро окажетесь дома и с ним непременно встретитесь. Всё будет замечательно…

– Почему вы об этом так уверенно говорите? – перебиваю его. – Или вам удалось побывать в нашем времени и всё узнать в подробностях?

– Да, я побывал у вас, – кивает головой изобретатель, – потому что у меня скопилось там несколько неотложных дел. Одно из них – познакомиться с вашим сыном и убедиться в том, что ничего плохого с ним не произойдёт, а его будущее изобретение не попадёт в руки плохих людей.

– Даже так! Тогда для чего я здесь? Вы же могли сами обо всём договориться с ним.

– Мне не удалось его убедить. – Бартини печально разводит руками. – Он даже слушать меня не захотел. Общего языка мы с ним не нашли.

– Значит, у вас была изначально некоторая неуверенность в будущем развитии событий, если вы решили убедиться лично? НЕ всё в руках у «Стражей»?

Не знаю, зачем я задаю этот вопрос. Отчего-то мне хочется отыскать какие-то изъяны в словах собеседника, а может, просто услышать ещё раз, что всё с сыном закончится хорошо. Но Бартини, кажется, опять меня не слышит:

– Дело в том, что у посланцев из будущего, с которыми вам уже удалось пообщаться, главная цель – выведывать у вашего сына секрет гениальной компьютерной программы, прогнозирующей почти со стопроцентной вероятностью грядущие события. Эта программа станет широко известной и безумно популярной, потому что способна принести много пользы или, если хотите, много вреда человечеству. Её обладатель сможет управлять будущим. Через полвека после вас на программу начнётся самая натуральная охота, будут плестись интриги и даже погибнут люди. У вашего же Ильи хватит мудрости не только создать её, но и закодировать так, что доступ к ней сможет получить только тот, чью кандидатуру он сочтёт достойной. Это, согласитесь, очень нелёгкий выбор и большая ответственность. Поэтому он будет долгое время никому её не передавать и выдавать лицензию на кратковременное пользование только тому, кому доверяет.

– Простите, – перебиваю снова, – но это мне уже сто раз повторяли. До сих пор не могу разобраться в одной вещи. Может, вы разъясните?.. Мне казалось, вернее, меня убеждали, что путешествия во времени – это всё-таки что-то виртуальное, когда человек никуда не перемещается физически, а его подсознание всего лишь рисует образы прошлого, заложенные в нём. Но – только прошлого, а не будущего, которое просто не может находиться в памяти. Генетически или как-то иначе – не знаю. Об этом я не раз слышал от наших учёных. Не находите в этом никакого противоречия с этой пресловутой будущей программой?

Бартини, наконец, слегка улыбается и даже всплёскивает руками:

– Вот он, типичный и вполне ожидаемый парадокс стандартного трёхмерного пространства и одномерного времени! Если вы не допускаете возможности скачкообразного движения времени вперёд, вспять или вообще его способности останавливаться, то иной картины и не получите… Тем не менее, реальность шестимерного мира вполне очевидна, и я это доказал. А кроме всего, это позволяет нам совершать невероятное: оказываться в любой точке пространства и в любой эпохе – даже в такой, когда нашей человеческой цивилизации ещё не существовало или она уже перестанет существовать!

– Опять каким-нибудь косвенным способом: во сне или под гипнозом? Что нам это даёт? Всё равно ничего не понимаю! – никак не могу успокоиться, словно цепляюсь за последнюю соломинку. – В нашей реальности испокон веков существовало только три координаты пространства и всего одна – для времени, движущегося от прошлого к будущему. И мы это реально можем пощупать руками! Что же это всё-таки за трёхмерное время, как его понять? Как его ощутить?

Мой собеседник с сожалением глядит на меня и вздыхает:

– Хорошо, потратим ещё полчаса на теорию, так и быть. Хотя мне казалось, что вы уже давно на моей стороне… Представьте себе мир, в котором мы существуем, в виде киноленты: наше сознание перескакивает от кадра к кадру через некие разрывы непрерывности – чёрные щели небытия. А дальше… Лучше я прочту вам небольшую цитату из того, что подготовил для своей будущей статьи:

«Передо мной качается маятник часов. В своих крайних положениях маятник останавливается, между этими положениями он находится в движении. Качание маятника я заснял киноаппаратом. Последовательные положения маятника на киноленте отображены рядом, они присутствуют тут неподвижно и в одинаковой мере. Но все кадры несколько смазаны: во время экспозиции маятник переместился, центр груза изображён не точкой, а чёрточкой. Когда я увеличивал скорость съёмки, длительность экспозиции сокращалась и чёрточка становилась короче. Что же будет в пределе? Очевидно, я получу вереницу неподвижных дискретных точек, плотно прилегающих друг к другу: тут точка есть, потом она исчезает и появляется рядом. Это та же самая точка? Или исчезла одна, а появилась другая? Что есть движение – сумма неподвижных положений или сумма исчезновений и появлений? Как возникает движение? Куда исчезает и откуда появляется точка? Уничтожается ли она, когда исчезает, или существует попеременно в бытие и инобытие?»[9]

– Теория, теория… Но как самому обыкновенному человеку, не имеющему представления о ваших умственных построениях, попасть в это шестимерное пространство? – давно собираюсь задать этот прямой вопрос, и вот, наконец, решаюсь. – Одно дело – снимать точки на кинокамеру, другое – реально присутствовать. Всё-таки наша жизнь – не кинолента!

– Человек очень противоречиво устроен. С одной стороны, его полностью удовлетворяет данность, в которой он существует, и менять в ней он ничего не собирается, предпочитая извлекать максимум удобств из того, что есть под рукой. Я уже говорил об этом… С другой стороны, он всегда надеется на нечто более комфортное и продвинутое, хотя для его достижения нужно отказаться от того, на чём стоял прежде. Притом отказаться безвозвратно. И это каждый раз ввергает нас в ступор… Вот вы, Даниэль, совершенно реальный и прагматичный человек, и в вашей полицейской работе нет никакой лирики и абстрактной философии, а ведь рассказывали же мне о своём удивительном сне. Что для вас сон? Только ли простая игра воображения или отражение каких-то скрытых воспоминаний и переживаний? Вы не верите в него, и одновременно вам интересно находиться в нём, хоть и страшновато. Вот уже ваше первое сомнение… Может, это и прошло бы, не оставив никаких зарубок в вашем сознании, если бы не повторялось с завидной периодичностью. Как такое расценить?

Бартини вопросительно глядит на меня, но что ему ответить, совершенно не знаю. Усмехнувшись, он продолжает более спокойно и уверенно:

– Скорее всего, это можно было бы определить, выражаясь в расхожих терминах, которые появятся только в ваше время, как свободные путешествия ментального тела по различным мирам. Сказочным, фантастическим, древним – не суть важно. Даже по тому же открытому мной шестимерному пространству, если хотите, потому что оно существует вокруг нас и в нас, а мы до сих пор в него не верим… Вы пока считаете всё это только игрой разгулявшегося воображения, хотя реалистичность увиденного вас шокирует.

– Но лично я ничего не вижу! – подхватываюсь я.

– А замок? А те же «Стражи», что беседовали с вами? – Бартини теперь смотрит на меня, не отрываясь. – Всё, что вокруг – всего лишь отображение того, что внутри нас… Шокирующая, но очень верная истина: исчезнем мы – и наш мир исчезнет… И вот тут мы волей-неволей начинаем задумываться: ох, неспроста это, если происходит с таким завидным постоянством…

Он победно оглядывает меня, словно спорщик, положивший на лопатки своего оппонента, и продолжает, уже слегка сбавив обороты:

– Однако, чтобы управлять подобными путешествиями во времени и сделать их действительно полезными, необходимо провести громадную работу над собой и своим сознанием. Без этого вы как в закрытой комнате, из которой выбраться не можете, так как ключа от дверей у вас нет. Вы глядите в окно, за которым идёт настоящая жизнь, но – без вас… Я бы даже сравнил это с трудами средневековых алхимиков, пытавшихся извлечь золото из всего, что их окружало. Думаете, для них основной целью было банальное получение драгоценного металла? После ряда неудач до них очень быстро доходила пренеприятная истина, что без собственного совершенствования и порой очень болезненного перерождения внутреннего «я» во что-то качественно иное и более высокое, традиционными способами ничего сделать невозможно. Что это за новое «я», и каким оно должно стать в итоге – вот в чём главная загадка. Материальная и духовная сферы нашего бытия наглядно сливались воедино и доказывали, что они исконно неразделимы, и никакое развитие их по отдельности просто невозможно. Большинство бедняг-алхимиков так и остались чудаковатыми и неудачливыми экспериментаторами, трудов и стараний которых никто не оценил и уже вряд ли оценит. А они и не пытались никому ничего доказывать, потому что доказательство ничего, по сути дела, не меняло. Это было лишь попыткой жалкого оправдания своего существования. Главное, что происходило с ними, – внутреннее перерождение, которым мало кто из окружающих интересовался. От них требовали лишь пошлого золота…

Пытаюсь опять ухватиться за словечко, как за соломинку, и спрашиваю:

– Я как-то ещё могу объяснить интересы тех, кто требовал от них золота, а какова практическая ценность этих духовных перерождений? Не для них самих, а для окружающих?

Бартини вздыхает и, словно очередной раз не расслышав моего вопроса, продолжает:

– Что же это за перерождения такие, и почему они никогда не были доступны любому желающему? Это – прежде всего переход на новую ступеньку проникновения в иные миры. Постижение истин более высокого уровня. Генезис, так сказать, нашей мыслительной деятельности. Потому и не каждому было подобное доступно, как и не каждому жизненно нужно… Вот что такое настоящее золото алхимиков…

Всё меньше понимаю его, хотя чувствую, что рассказанное им выстрадано, тысячу раз обдумано, но… опять возвращаюсь к началу: почему он всё-таки выбрал меня для своих откровений? Тот ли я собеседник, который ему в действительности нужен?

– Простите, Роберт Людвигович, – впервые называю его по имени, – мне пора возвращаться в моё время. То, что вы говорите, безумно интересно и требует длительного и неторопливого обдумывания, но у меня этого времени сейчас нет. Я хотел бы всё-таки вернуться к своему первому и самому главному вопросу: для чего я вам понадобился? Вы хотите передать через меня какое-то послание? И потом… я хотел бы что-то конкретное узнать о сыне. Вы же не раз упоминали о нём…

На долгие минуты Бартини замолкает, лишь сидит на своём стуле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Кажется, он снова погружён в размышления, меня не слышит и даже не смотрит в мою сторону.

– Прежде чем расстаться с вами, я хотел бы рассказать ещё о некоторых вещах, – наконец, произносит он. – Вы готовы ещё немного послушать?..

Молча киваю головой.

– …Я бываю в вашем времени так же, как и в любом другом времени прошлого и будущего. Более того, признаюсь откровенно, что никому ничего передавать не требуется, ведь любое послание до нужного человека я могу донести сам, без посредников. Неудача с посещением Ильи, в принципе, ничего не меняет… По роду деятельности я слежу за развитием авиации и космонавтики, и некоторые идеи, которые без особой огласки можно реализовать у нас сегодня, заимствую из разработок моих последователей, которым предстоит родиться ещё, может быть, через десятилетия. А мои сегодняшние коллеги каждый раз удивляются, почему я как бы падаю в обморок на несколько часов в самые неподходящие моменты и потом самостоятельно, без посторонней помощи, прихожу в себя. Для них моё поведение – чудачества талантливого авиаконструктора. Или какая-то непонятная болезнь. Возвращаюсь же с новыми идеями и проектами, которые уже без меня доводят до ума мои коллеги-конструкторы, что искупает, по всеобщему мнению, все мои «причуды»… Это, так сказать, внешняя сторона моей деятельности. Остальное же, связанное с проблемами Времени и «Стражами», то есть то, в чём состоит моя настоящая жизнь – секрет для окружающих, и знать об этом никому не обязательно. Тут мне действительно потребовалась некоторая ваша поддержка… Чтобы было понятней, я, наверное, всё-таки задержу вас ещё ненадолго и расскажу в нескольких словах о школе «Атон», которая у меня была когда-то, хоть рассказ этот напрямую и не связан с тем, о чём хочу вас попросить… Просто информация к размышлению.

– «Атон»? Какое-то, по-моему, древнеегипетское слово…

– Атон – так древние египтяне называли солнечный диск. Он считался у них воплощением великого бога Ра, его видимым телом. Вероятно, он-то и был самым первым мистиком, перешагнувшим грань, разделяющую видимый мир и миры, имеющие бесконечное количество измерений… Много раз уже мы с друзьями собирались и обсуждали эти вопросы. А кто-то из них в шутку даже назвал наши посиделки школой Атона… Но так было раньше. Сегодня всё потихоньку умирает, и такие наши встречи просто уже невозможны по весьма объективным причинам.

– И кто же эти ваши друзья?

– О, среди них немало тех, кто вам хорошо известен! Не могу отказать себе в удовольствии похвастаться… Перечислю лишь некоторых. Многих из них, к сожалению, сегодня уже нет, и восполнить их потерю некем… Максимилиан Волошин, Владимир Маяковский, Александр Грин, Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Сигизмунд Кржижановский, Алексей Толстой, Леонид Леонов, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Евгений Шварц, Иван Ефремов, Лазарь Лагин, Николай Носов, Илья Ильф и Евгений Петров, Владимир Набоков… Как видите, люди неординарные и творческие, и у каждого из них, так или иначе, в создаваемых произведениях проскальзывали идеи, которые мы горячо обсуждали. А сколько имён я ещё не назвал…

– Ничего себе! – удивляюсь совершенно искренне. – Неужели всё это происходило здесь, в Таганроге, за стенами «шарашки»?

– Конечно, нет. Разные времена и разные места… Но дело даже не в этих замечательных людях, работы которых, если копнуть поглубже, просто пронизаны идеями шестимерного пространства, объясняющего абсолютно любые загадки и снимающего покровы мистики и волшебства со всего, что с нами происходит. Разве вы не заметили, что во всех книгах этих авторов, – даже в самых весёлых и жизнерадостных, – сквозит некоторое сожаление о быстротечности бытия, но не без робких попыток раздвинуть рамки нашего традиционного мышления? Вирус, который я привнёс в их писательские души, потихоньку проникает и в сердца читателей. Чего, собственно говоря, я и добивался. Может быть, с первого взгляда это не так заметно, но – присмотритесь внимательней, вчитайтесь в их книги, перечитайте повторно… Мои друзья, подобно средневековым алхимикам, о которых я упоминал, искали золото истины в своих сюжетах, и находили его крупицы… И это было настоящее золото!

Бартини снова замолкает, и чувствуется, что он готовится сказать мне самое главное. Некоторое время мы сидим в полной тишине, и даже за окном уже не слышно никаких звуков.

Оказывается, день пролетел, а я этого даже не заметил. Соседи по общежитию, вероятно, улеглись спать, и даже в гулком коридоре, где шаги разносятся эхом, стоит полная тишина. Лишь слегка постукивает под порывами ветра плохо закрывающаяся входная дверь в барак.

– Я придумываю самолёты, – наконец, произносит Бартини, – и всем, кто меня окружает сегодня, кажется, что покорение пространства – высоты, дальности и скорости – предел наших человеческих мечтаний. Если раньше можно было обогнуть землю на морском корабле за несколько недель, а сегодня уже за часы на самолёте или в скором будущем – за минуты на космическом корабле, то у всех создаётся обманчивая иллюзия, будто время нам подвластно, и мы, в конце концов, его победим. Как победили своими слабосильными моторами пространство. Но это же абсурд! И абсурд – повсеместный… «Стражи Времени» молчат и пока не мешают нам радоваться своим заблуждениям, лишь бы мы неосмотрительно не вторгались в святая святых – естественный ход истории, то есть не нарушали течения времени. Ваш сын Илья, пожалуй, первый, кто предложил относительно безопасный рычаг, с помощью которого можно без ущерба для мироздания всё-таки воздействовать на время – поворачивать его в нужном направлении, предсказывая будущее, и тем самым им управлять. Но этот рычаг, как он пророчески рассудил, нельзя доверять безумцу, у которого всегда найдётся тысяча причин совершать необдуманные и корыстные поступки. Поэтому мы и решили, что ваш сын может и должен стать одним из «Стражей Времени», так как заслужил это, сам пока не осознавая, в какие сферы вторгается. Он имеет право узнать тайны управления временем. Эту высокую и ответственную миссию «Стражи» возлагают только на наиболее достойных. Лишь бы он не поддался на уговоры плохих людей и не совершил роковую ошибку…

Меня немного коробит от вычурных и торжественных фраз, едва ли уместных в полунищенской обстановке общежития для расконвоированных зеков самолётной «шарашки». Но, видимо, этот момент нашей беседы для Бартини крайне важен и жизненно необходим, потому иначе говорить он не может.

– Простите, Роберт Людвигович, вы сказали, что тоже состоите в этих таинственных «Стражах Времени»…

– А как бы иначе я узнал о них и потом рассказывал вам? Ведь я же прекрасно осведомлён и об экспериментах по перемещению во времени ваших соотечественников, и даже то, что вы сейчас сидите передо мной, удалось осуществить только благодаря их разработкам. Но если бы «Стражи Времени» почувствовали хотя бы минимальную угрозу, исходящую от ваших учёных, ни одно из этих путешествий допущено не было бы. Вы уже убедились в этом, когда попробовали совсем недавно отправиться на несколько дней назад, чтобы предотвратить похищение сына. Но там была совсем другая причина, о которой вы знаете.

– Вы что-то можете рассказать о людях из будущего, которым мой сын понадобился?

– Поверьте, Даниэль, это настолько мелкое и незначительное недоразумение, что я даже не заострял бы на нём внимания. Главное, что никакого вреда ему в итоге не будет. Для меня гораздо важней, чтобы вы передали Илье, когда он вернётся, мою просьбу.

– Почему не вы сами? Вам же, как я понял, совсем несложно переместиться в любое время в будущем и встретиться с ним ещё раз.

– Переместиться можно, но как убедить человека, если он чему-то противится и не собирается общаться ни с кем из посторонних? Это, пожалуй, самое большое препятствие, преодолеть которое мне не по силам. Поэтому нам и нужно прежде, чем беседовать с вашим сыном, заручиться вашей поддержкой. К вам же Илья прислушается? Да и мы уже посылали к вам нашего человека, одного из «Стражей», но он трагически погиб на ваших глазах. Можно было бы, безусловно, предотвратить это несчастье, если бы мы изначально не посчитали задачу простой и легковыполнимой. Даже не предполагали, что сюда вмешаются посторонние люди, пожелавшие управлять временем в собственных корыстных интересах. Всего не предусмотришь. Хотя честно скажу: у нас с самого начала возникали сомнения в том, что визит нашего «Стража» закончится стопроцентной удачей. Но мы, к великому сожалению, отнеслись к этому легкомысленно и потому поплатились. Уже потом, когда убийство произошло, мы стали размышлять о том, как исправить ситуацию. Следом за нашим погибшим посланником с той же миссий мог бы отправиться кто-то другой, может быть, даже я, но вряд ли, повторяю, ваш сын мне поверил бы. Кто я для него? Какой-то авиаконструктор из прошлого, чьё имя даже в ваши дни практически мало кому известно, потому что всегда было засекречено. Начни я ему сразу рассказывать, как и вам, о «Стражах Времени», он тем более не поверил бы, ведь каждый из нас всё-таки человек своей эпохи: моя – начало и середина двадцатого века, а его – на столетие позже. Вы даже представить себе не можете, насколько на разных языках мы разговариваем. Даже если бы Илья меня выслушал, то, несомненно, потребовал бы каких-то вещественных доказательств, а их просто не существует в трёхмерном мире.

Невольно усмехаюсь:

– А я, значит, способен поверить вам сразу и безоговорочно?

– Если вы сейчас сидите здесь и слушаете меня, значит, отчасти поверили. Или хотя бы задумались о том, что говорю. С вами мне разговаривать легче.

– Что же я должен передать Илье?

– Для начала доходчиво и на понятном ему языке расскажите обо мне. Пусть поищет материалы в интернете, которых там немало. А вы ему, в свою очередь, поможете понять их правильно, потому что это новое поколение даже воспринимает одни и те же слова уже не так, как мы с вами…

– Сомневаюсь, что он прислушается ко мне. Но попробую.

– …Потом поведаете о «Стражах» и о замке, который вам приснился. В этом замке Илья непременно рано или поздно сам окажется.

– Вам бы этот рассказ удался лучше. А мне… я же так и не попал внутрь замка! Он это сочтёт как какую-то наивную сказку, не тянущую даже на фильмы, которые он смотрит по телевизору.

– Вы – отец, и вам он доверяет больше, чем кому-то постороннему. А то, что он внешне грубоват и колюч, так это игра, мальчишеский максимализм, через который проходят все, пока, наконец, не поймут, что только родителям обязаны всем. Отцу – своими взглядами на мир, матери – любовью, добротой и отзывчивостью. Да что я вам об этом говорю – разве вы сами не знаете? Он непременно услышит вас.

Невольно улыбаюсь и отвожу глаза в сторону:

– И что он должен сделать потом?

– Он сам во всём разберётся, не нужно ему больше никаких подсказок. На этом вы свою миссию выполните… И ещё. Вот, передайте ему. Это переместится вместе с вами в ваше время, когда вы покинете меня.

В его руке – маленькая серебряная заколка, на которой поблёскивает и не гаснет даже в сгустившейся темноте крохотный искристый кристаллик…

7

В комнате у Шауля темнота, хоть глаза выколи. Да оно и понятно – два часа ночи, если верить светящемуся циферблату настольных часов. Сам хозяин не прилёг на кровать, а сидит рядом со мной в кресле и крепко спит. Дыхание его ровное, и он слегка похрапывает.

Не стану будить его, дождусь утра. Да и мне самому не мешает выспаться. Хоть и чувствую себя относительно нормально – голова после возвращения, как ни странно, не раскалывается, слабости нет, а что ещё нужно для полного счастья? Но отдых всё равно не помешает.

Однако… заснуть не получается. Всё обдумываю наш разговор с Бартини. Больно уж он был фантастическим и, если говорить честно, не совсем правдоподобным. Я-то давно уже перестал быть наивным юнцом, кое-что повидал в жизни и побывал в куче самых невероятных приключений, но с такой ситуацией никогда прежде не сталкивался. Можете мне, как бывшему российскому, а потом израильскому менту, поверить…

Хотя, признаюсь честно, иногда что-то в мозгах заклинивает, и – понеслась телега по кочкам, бросаюсь с головой в омут… Сын в этом плане на порядок серьёзней своего умудрённого опытом папаши.

С одной стороны, в рассказе Бартини всё строго и наукообразно, комар носа не подточит, хотя многие вещи мне просто не понятны. Особенно про шестимерный мир и всякие морально-этические выкладки. Я же не физик, не математик и не философ – как мне оценить достоверность его утверждений? Остаётся принимать на слово. А я, как каждый мент, к этому не привык.

Ну, да ладно, предположим, что так оно и есть. Но… «Стражи Времени»? Кто они всё-таки такие? В каких делах засветились? Если они существуют уже давно, как говорил Бартини, то почему никто о них ничего не знает? Два загадочных человечка, которые, судя по всему, что-то не поделили между собой при похищении моего сына, – пришельцы из будущего, и один из них состоял в этих «Стражах». Так он, по крайней мере, представлялся мне… Но что-то не позволяет принимать на веру его слова. Ну, не получается у меня это, хоть ты тресни!

И Бартини, кстати, никакой мне не указ, хоть и уверял, что один из них – действительно представитель этой могущественной организации, а второй – из конкурирующей фирмы, в чём этот второй лично признавался мне в телефонном разговоре. Как бы я ни хотел в это поверить, всё пока покрыто мраком. Как-то всё это неправдоподобно выглядит.

И потом… почему эти хвалёные «Стражи Времени», такие могущественные и прозорливые, допустили гибель своего посланника, если им ничего не стоит отслеживать действия любого человека в любой промежуток времени? Да будь у меня такая возможность, я бы со стопроцентной точностью разузнал, когда раздастся роковой выстрел из неизвестного оружия, и нашёл бы способ схватить за руку преступника! Или… эта смерть входила в их далеко идущие планы и должна была произойти на моих глазах, чтобы у этого недоверчивого мента уже не оставалось никаких сомнений в достоверности? Непонятно. И очень неприятно…

Однако всё это прелюдии. Не получен ответ на самый главный вопрос. «Стражи Времени» не скрывают, что похищение сына – дело их рук. То есть вся эта история затеяна только с их подачи. Для чего им понадобилась такая многоходовая комбинация, разыгранная в наше время? Чтобы перенести войну с конкурирующей фирмой из своего времени в наше, и при этом потерять своего человека? Не вижу логики… Или в будущем за такие рискованные штучки пришлось бы отвечать перед тамошним законам, а у нас – и так сойдёт? Никто ни за что не в ответе…

А может, затеяно всё только для того, чтобы я согласился отправиться к авиаконструктору Бартини за получением инструкций и советов? Не мелковато ли? Ох, и намудрили они что-то…

Неужели нельзя было пойти по более простому пути – никого не похищать, а просто, после неудачи с Ильёй, явиться ко мне и неторопливо разложить всю ситуацию по полочкам? Разве я их не выслушал бы и не помог бы? Или «Стражи» решили перестраховаться и надавить на меня, поставив в безвыходную ситуацию, ведь у такого строптивого и несговорчивого сына вполне и батюшка мог бы оказаться крепким орешком.

Нахватались небось наших сегодняшних стереотипов о том, что менты – люди недоверчивые, упёртые и недалёкие, вот и не рискнули выйти на меня сразу без своих хитроумных танцевальных номеров. А что, если говорить по существу, этим «Стражам Времени» требовалось от меня? Всего лишь, чтобы я согласился поведать сыну, когда он отыщется, о своих сновидениях и замках? Не мелковато ли? Заведи я с ним разговор о программе, которой у него в это время нет даже в задумках, как бы он воспринял слова своего буйного батюшки? Не стал бы вертеть пальчиком у виска? То-то и оно… Может, они в чём-то и правы.

Раньше бы я, как действительно недалёкий и упёртый мент – а я умею сыграть любого персонажа! – просто посмеялся бы над подобными предложениями и послал всю эту публику подальше. Наверняка ответил бы этим «Стражам», что никого уговаривать не собираюсь, а та непонятка, о которой идёт разговор, случится ещё через полвека, и это проблема для них, а не для нас, так что сами её, ребята, и разруливайте. А сейчас не морочьте голову пенсионеру, не мешайте пить пиво.

Так я и ответил бы раньше, а вот сейчас… сейчас я побывал у авиаконструктора Бартини, послушал его. И ещё – заколка с кристаллом, которую он мне дал…

И тут же в мою ладонь впивается тонкая иголка этой заколки. Подношу её к глазам, и даже в полной темноте кристаллик вспыхивает слабым огоньком – может быть, отсветом от редких фонарных лучей, пробивающихся с улицы сквозь полузакрытые жалюзи, а может… а может, и отсветом от далёкого, никому здесь не видимого огня со шпиля сказочного замка…

Даже не знаю, что подумать. Мне ведь чётко вколотили в голову мысль о том, что ничего из другого времени притащить с собой никогда не удаётся. А тут – заколка, которую передал мне почти семьдесят лет назад Бартини…

– Дани, ты вернулся? – уже ставший стандартным вопрос, которым каждый раз после моего путешествия во времени кто-нибудь пробуждает меня от сна.

Открываю глаза и разглядываю стоящего надо мной Шауля:

– Давно уже. Сколько сейчас времени?

– Почти семь. Что же ты меня сразу не разбудил? – Шауль виновато чешет седую щетину на подбородке. – Я тебя всю прошлую ночь ждал, глаз не сомкнул, а тебя всё не было. Весь день сидел рядом с тобой, а потом задремал и пропустил…

Пытаюсь встать, и он меня на всякий случай хватает под руку.

– Ну, как? – не выдерживает он. – Как там в СССР?

– Ничего интересного, – мне и в самом деле пока не хочется ни о чём никому рассказывать. Прежде нужно, чтобы в собственной голове наступила хоть какая-то ясность. – Давай кофе пить, что ли, а то после цикория…

– Какого цикория? – удивляется Шауль. – Нет, видимо, тебе надо ещё полежать и прийти в себя. А то ты ещё не отошёл…

Но на кухню всё-таки отправляется, и я слышу, как он гремит кастрюлями на плите, освобождая конфорку для кофейной турки.

– Кстати, – доносится его голос, – совсем забыл сказать: тебе за эти сутки Алекс раз восемь звонил, но я не отвечал, потому что он сразу бы понял, что ты у меня в гостях, а если ты у меня, значит, опять отправился в путешествие по времени.

– Правильно сделал, что не отвечал, – говорю ему и тянусь за телефоном, лежащим на столе.

Пропущенных вызовов от Лёхи и в самом деле восемь, притом звонить он начал ещё позавчера вечером, сразу после того, как Шауль отправил меня в путешествие, а последний звонок был в час ночи, перед самым моим возвращением.

Закуриваю сигарету, высовываюсь в окно и подношу трубку к уху:

– Лёха, привет! Ты искал меня? Какие-то новости? – и выдаю на всякий случай только что пришедшее в голову: – А то я в полном раздрае был, потому что немного на грудь принял, и так меня развезло, что весь день в лёжку провалялся, только сейчас немного пришёл в себя. Траванулся чем-то, что ли?

Обычно Штрудель с первого слова различает, когда я говорю неправду, и незамедлительно обижается, но сейчас пропускает мои слова мимо ушей и сразу вываливает целый ушат новостей:

– Во-первых, хочу тебе сообщить, что мы Илью разыскали ещё позавчера ночью…

– Ух ты! – перебиваю его и чуть не роняю из рук телефон от волнения. – Где он сейчас, лечу к нему…

– Не торопись! – остужает меня Лёха. – Тут возникли некоторые проблемы. Мы его нашли в бессознательном состоянии, и сейчас он в медицинском центре…

– Есть опасность для жизни?!

– Врачи говорят, что нет…

– Всё равно еду! Для меня самое главное – его увидеть.

– Даник! – настаивает Штрудель. – Говорю же тебе: остынь! Успеешь к нему, он там под присмотром. А ты мне сейчас нужен.

– Зачем?

– Через час будем проводить допрос одной женщины, которую задержали вчера…

– Какая женщина? О чём ты?!

Но Лёха меня не слушает. Забыл, наверное, что я уже не полицейский:

– Значит, так. Сейчас за тобой заедет наша машина и доставит в управление. Где ты находишься?

– Я… я в гостях у Шауля Кимхи.

– Не понял… – удивлённо тянет Лёха. – Опять куда-то путешествовал? Ты же клятвенно обещал, что больше никаких перемещений во времени! За старое взялся?

– Никому я ничего не обещал! – обижаюсь, хотя и понимаю, что, наверное, не следовало раньше срока выдавать свои секреты. Впрочем, рано или поздно он всё равно обо всём узнает. – Объясни по-человечески, для чего я понадобился на допросе какой-то неизвестной мне женщины? Или я с ней знаком?

– Нет. Но это необходимо. Просто у неё в квартире нашли твоего сына…

Первым встречаю в управлении следователя прокуратуры Галя Лозинского, с которым однажды общался в кабинете Штруделя. На нём всё те же очки а-ля Джон Леннон, но длинные волнистые волосы затянуты в более тугую, чем прошлый раз, косичку. Видно, достал кого-то своим псевдобунтарским и совсем не прокурорским обличием.

– Здравствуйте, господин Штеглер, – вежливо тянет он руку, – после первой нашей встречи я загадал, что мы с вами непременно снова пересечёмся. И, видите, не ошибся. Пойдёмте в допросную комнату, сейчас туда приведут задержанную. Вы же именно для этого приехали в полицию? Майор Алекс подойдёт чуть позже.

– Моё присутствие на допросе обязательно? – интересуюсь на всякий случай.

– В принципе, нет, но, думаю, это никому не повредит. А вам будет прямой интерес.

Конечно же, не мешало бы уточнить, какими фактами уже сейчас располагает прокуратура в отношении соучастницы похищения моего сына, но опыт подсказывает, что таких вопросов раньше времени задавать не стоит. Всё устаканится само собой. Да и большого интереса к ней у меня уже нет – сын-то найден, а закон разберётся, как с ней поступать.

Лёха встречает нас в коридоре, но от Галя отделывается лёгким кивком, а на меня подозрительно поглядывает и ничего пока не говорит. В дверях допросной всё же притормаживает и шепчет мне в ухо:

– Потом мы с тобой ненадолго задержимся, и ты расскажешь о своих ночных подвигах. В больницу к Илье тебя лично отвезу…

Перед нами – худенькая немолодая женщина в модной узкой юбочке, гипюровой кофточке с воланами и с неожиданно роскошной русой косой, свисающей с плеча. И без слов видно, что дама из недавних российских репатриантов, потому что местная публика так не одевается ни в будни, ни в праздники. Для наших не избалованных парижскими изысками модниц самая распространённая одежда – майки и шорты или, если уж предстоит отправляться на торжество, то в ход идут блеск, мишура, яркие попугайские ткани и обязательный перебор с бижутерией. Коса – это вообще что-то запредельное. Не для нашего климата такая роскошь.

– Почему вы меня арестовали и продержали ночь в этом вонючем тюремном гадюшнике? – бурно возмущается дама. – Я что вам – преступница? Кого-то убила или ограбила?

– Во-первых, здравствуйте! – вежливо, но решительно обрывает её Галь. – Я – следователь прокуратуры Галь Лозинский.

Чувствуется, что русский язык он основательно подзабыл, но ни я, ни Штрудель помогать ему не собираемся. Пускай сам выкручивается, если уж взялся за это нелёгкое дело. Он ещё в самом начале своего прокурорского пути, и знать языки ему необходимо. В нашей многоязыкой стране без этого невозможно. Меня, кстати, в своё время как следует помурыжили за незнание иврита при приёме на службу в полицию. Спасибо Лёхе – помог выкарабкаться…

Мы с ним усаживаемся за соседний стол и с интересом ждём, как будет развиваться беседа.

– Представьтесь, пожалуйста, – вежливо просит даму Галь и кивает в нашу сторону, – у нас присутствует полицейское руководство, которому также интересно пообщаться с вами.

– А если я не хочу ни с кем из вас общаться?! – дама всё ещё негодует, но гнев её уже пошёл на спад. – Вы мне для начала обвинение предъявите, чтобы я знала, за что арестована.

– Вас никто не арестовывал, – вставляет слово Лёха, – вас только задержали для выяснения некоторых обстоятельств. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что это за обстоятельства?

– Задержали на всю ночь и заставили просидеть в вашем паршивом клоповнике?! И это всего лишь для разговора?! Ничего себе…

– Ну, во-первых, камеры у нас чистые и отремонтированные, кровати со свежим постельным бельём, – тотчас заступается за свою вотчину Лёха, – а, во-вторых, вы, наверное, рассчитывали, что мы вас в пятизвёздочный отель поместим?

– Сто лет бы мне не видеть ни вас, ни ваших отелей! – ворчит дама. – У меня и так проблем выше крыши, а тут ещё вы…

– Простите, – прерывает её Галь, – но я попросил вас представиться. Не будем отходить от протокола.

Женщина тяжело вздыхает и, отвернувшись в сторону, начинает медленно цедить слово за словом:

– Имя моё Алла Якубова. В стране уже четыре года. Работаю в университете на уборке помещений. Разведена, двое детей… Всё! Что вы ещё хотите услышать?

– Ваши соседи сообщили в полицию, что у вас в последнее время поселился какой-то странный мужчина, который привёл молодого человека, явно не желавшего с ним идти. Это отметили многие. С тех пор этот второй больше не появлялся и от вас не выходил. То есть, можно предположить, что его насильно удерживали в вашей квартире. Когда дежурный наряд полиции приехал к вам по сигналу соседей, вы долго не открывали дверь, а потом, когда всё же открыли, то вашего приятеля полицейские не обнаружили, зато нашли молодого человека, находящегося в бессознательном состоянии. Как вы можете это объяснить? Кто эти люди и как они у вас оказались?

– Что тут объяснять? – женщина вздыхает и пристально разглядывает Галя. – Вот скажите, вас ваша зарплата устраивает?

– Какое это имеет отношение к моему вопросу?

– Самое прямое! Я работаю, как последняя собака, на этой поганой уборке по двенадцать часов в день, а денег всё равно ни на что не хватает. Квартира-то у меня съёмная, и хозяин месяц назад очередной раз отплату повысил. А коммунальные услуги? А электричество, телефон и прочее? Всё это растёт не по дням, а по часам, а зарплата – нет. Да и у меня, кроме того, есть какие-то личные расходы, ведь я, извините, пока что женщина, а не вьючное животное…

– Сыновья у вас взрослые? Они вам не помогают?

– Старший сын сейчас в армии – какой из него помощник? А младшего вы же сами и упекли за решётку. Подбросили мальчику наркотики, чтобы выгородить кого-то из деток высокопоставленных родителей…

– Госпожа Якубова! – моментально вскипает Штрудель. – Срок вашему сыну дал суд, а не полиция! Мы лишь провели расследование и задержали его с поличным… Так что не надо чепуху городить! Не согласны с решением суда – можете обжаловать. Но это уже вопросы не к нам, а к своему адвокату.

– Давайте не будем уходить в сторону, – Галь морщится и недовольно глядит в сторону Штруделя. – Расскажите, госпожа Алла, как в вашей квартире появились люди, из-за которых соседи обратились в полицию.

Некоторое время женщина раздумывает, опустив голову, потом отчаянно машет рукой:

– А что тут рассказывать? Я ведь, между прочим, ещё не древняя старуха, и мне иногда требуется мужчина… Вот я и познакомилась с тем парнем…

– С каким парнем? Опишите его внешность.

– Ну, он такой невысокого роста, стройный, телосложение – просто закачаешься! А главное, интеллигентный и культурный, не то, что наше уличное хамло…

– Зачем вы так про всех? – ещё больше обижается Лёха, хотя о его вотчине разговор больше не идёт.

– Уж я-то знаю, про что говорю! – дама даже взмахивает кулачками в воздухе. – После того, как мы развелись с моим вторым мужем, у меня были приятели – так им лишь бы поскорее в койку девушку затащить, а дальше…

– Уважаемая госпожа Якубова, – снова морщится Галь, – всё это безумно интересно, но к делу не относится. Расскажите, о чём вы беседовали с этим мужчиной, что он рассказывал о себе, о своих друзьях… Как, кстати, его имя?

– Он не представился.

– Как же вы к нему обращались?

– Милый, – прошептала Алла и покраснела, – и он ко мне так же обращался.

– И вы у него даже документов не попросили?

– А зачем? Замуж я уже ни за кого не собираюсь, а это так, встреча для здоровья…

Начинающий прокурор Галь густо краснеет, но, стиснув зубы, выдавливает:

– После окончания нашего разговора мы попросим вас пройти в лабораторию и сделать его фотопортрет… А что вы можете рассказать о молодом человеке, которого ваш приятель привёл с собой?

– Парнишка чуть старше моего сына, ну, того, который в армии.

– Они появились у вас вместе?

– Конечно, нет! Сперва я познакомилась с этим… ну, вы понимаете, про кого я. Два дня он прожил у меня, а на третий привёл парня и сообщил, что это его дальний родственник, который пробудет у меня пару дней, максимум, три. И никому не помешает, потому что ляжет спать и проспит долго.

– И у вас никаких подозрений не возникло? Ничто не насторожило в поведении вашего нового знакомого?

– А что могло насторожить? Как мужчина, он…

– Опять вы про это! Неужели ваш приятель так ничего о себе и не рассказывал?

– Почему же не рассказывал? Он сообщил, что в стране у нас в командировке, но теперь, после знакомства со мной, собирается бывать чаще. Правда, я ему не очень поверила, потому что все вы говорите одно и то же, а на деле… Да я больше ни о чём и не спрашивала. Зачем мне выслушивать заведомое враньё? И ни в какую командировку он больше сюда не приедет…

– Почему вы так решили?

– Я это сразу увидела. Глаз у меня намётанный.

Галь вопросительно смотрит на нас, но ни мне, ни Штруделю добавить пока нечего.

– Все эти дни спящий парень так и не просыпался? – наконец, спрашиваю я. – Воды попить, в туалет сходить…

– Нет.

– И вас это не насторожило?

Алла удивлённо смотрит на меня и выдаёт:

– Я, между прочим, с утра до ночи на работе. Откуда мне знать, просыпался он или нет? Может, и просыпался. Мне, что, в туалете за ним подсматривать?

– Ну, и где сейчас этот ваш командировочный жиголо?

– Вторую ночь уже не появляется.

– А где он может быть в настоящее время, вы не знаете?

– Господин полицейский, – возмущается женщина, – ваша жена много знает, где вы бываете в течение дня?

– У меня нет жены! – надувается Штрудель. – А с такой работой, как эта, никогда и не появится.

Мельком поглядываю на часы на стене и толкаю локтем Лёху:

– Слушай, мы уже начинаем толочь воду в ступе. Давай заканчивать, и поехали в больницу. Надо Илью навестить. А с ней пусть по протоколу общается ваш косматый Галь.

– Да, и ещё, – вдруг вспоминает Алла, – мой приятель говорил, что ему необходимо разыскать какого-то человека в нашем городе. Мол, как только он его найдёт и решит с ним все вопросы, то сразу заберёт от меня этого спящего парня.

– Наверное, он меня имел в виду, – шепчу Лёхе.

– У вас в квартире остались какие-то его вещи? – не успокаивается Галь.

– А вы будто не знаете? Ваши же полицейские весь дом перерыли. Да у него ничего с собой и не было. Лишь комбинезон из одежды и сумка, с которой он никогда не расставался. Спать ложился – клал рядом с подушкой.

– А вы в эту сумку между делом так и не заглянули? – невольно усмехается Лёха. – Интересно же, какие он секреты в ней прячет! Где ваше женское любопытство?

– Представьте себе, не заглянула! – похоже, что беседа надоела уже не только нам, но и самой Алле Якубовой. – Господа полицейские, объясните толком: в чём я всё-таки провинилась? Или отпускайте, если предъявить нечего, мне здесь каждая лишняя минута в тягость…

Лёха важно встаёт из-за стола, совершает променад взад-вперёд мимо не сводящих с него глаз Галя и Якубовой, потом глубокомысленно изрекает:

– Думаю, что у господина Лозинского больше вопросов к вам нет, поэтому мы вас отпускаем домой, но… – тут он поднимает палец кверху, – у нас к вам громадная просьба: если ваш приятель вдруг появится, тут же сообщите нам. Он, естественно, спросит, куда делся оставленный им парень. Ответьте, что тот проснулся и сам, ни слова не говоря, ушёл.

– Неужели вы думаете, что я не соображу, что ответить? – согласно кивает головой Алла, и её русая коса покачивается в такт. – Так я свободна?

Она сейчас пообещает всё, что угодно, лишь бы от неё поскорее отвязались.

После её ухода Галь некоторое время сидит на своём стуле, словно окаменев, потом спрашивает:

– И вы её, господин майор, так просто отпустили? Она же, по сути дела, нам так ничего и не сообщила, а теперь встретит своего кавалера и всё ему расскажет. Может, они сообщники и замышляют какие-то новые похищения…

– Думаешь, к ней никто не приставлен? Да за ней теперь будет слежка по двадцать пять часов в сутки. Нам бы только на этого жиголо выйти…

8

Садимся с Лёхой в полицейскую машину, чтобы ехать в медицинский центр к Илье, но тот не торопится включать зажигание, а, уткнувшись взглядом в рулевое колесо, о чём-то напряжённо размышляет.

– Знаешь, – говорит он, – мне очень не нравится, что этот дамский угодник, который утащил твоего Илью, теперь разыскивает тебя. Для чего ты ему? Охота на тебя не закончилась? Это же, по всей видимости, тот, кто стрелял в твоего собеседника в БИГе. Как считаешь?

– Наверняка он, но… это долгая история, – пожимаю плечами. – Я и сам в точности всех деталей не знаю.

– Хитришь ты что-то! – не доверяет мне Лёха. – С каких это пор у тебя секреты от лучшего друга?

– С тех пор, как ты начальником стал, – смеюсь, но Штрудель наверняка чувствует фальшь. – Говорю же тебе, что это долгая история, но когда-нибудь тебе подробно расскажу. Сразу, как всё успокоится…

– А когда у нас всё успокоится? Ты-то сам в это веришь? – Лёха заводит машину и трогается, но от меня обиженно отворачивается. Наверняка такого недоверия от своего закадычного друга он не ожидал.

– Значит, так, – сквозь зубы выдавливает он, не глядя на меня, – хочешь ты или не хочешь, но я за тобой устанавливаю наблюдение. Пока твоей жизни угрожает опасность, рядом с твоей драгоценной персоной будет день и ночь находиться пара моих ребятишек.

– Как за этой мадам Якубовой?

– Да, как за ней! Пока ты, мой бывший шеф, не перестанешь играть в Шерлока Холмса. Что это за детский сад?! – Лёха сам себя заводит, бьёт кулаком по баранке, отчего даже машину начинает мотать из стороны в сторону. – И жучков тебе наставлю и по карманам рассую – только попробуй их выбросить!

– Ты ещё дрон запусти, чтобы двадцать четыре часа в сутки снимал меня с высоты птичьего полёта, – ехидно подсказываю ему.

Конечно же, дразнить лучшего друга не следовало бы, но впервые за последние несколько дней настроение у меня повысилось, и сдерживать себя я не мог. Всё-таки Илья нашёлся, да и я для себя сделал неожиданное и запоздалое открытие: оказывается, никого дороже, чем он, для меня на свете нет! Всё остальное – фигня. Ни за что не подумал бы, что стану таким сентиментальным на старости лет. А ведь прежде не обращал на сына особого внимания и порой даже не замечал его неделями, но при этом распинался в горячей отцовской любви к нему. И вот на ж тебе…

– Давай, господин начальник, перестанем ругаться, – миролюбиво хлопаю Лёху по коленке, – всё равно мы с тобой уже столько лет в одной упряжке. Как ни крути, но пара неразлучных гнедых. Вот такие у меня сегодня лошадиные аналогии… Поверь, в том, что Илья нашёлся, только твоя заслуга. Я же со своими самодеятельными расследованиями даже с мёртвой точки поиски не сдвинул. С меня за это не только накрытая поляна – луг выпивки и закуски…

– Да брось ты, Даник, – отмахивается Штрудель, – разве у меня были какие-то иные варианты? Нашёлся парень – и слава Богу. Будем отныне считать, что дело почти закрыто. А этого негодяя, который от нас прятался в койке сексуально озабоченной университетской уборщицы, рано или поздно разыщем. Никуда он не денется с подводной лодки – на нём же убийство…

– Не терпится уже окончательно дело закрыть? Что ж, твоё решение, – отворачиваюсь и смотрю в окно, но Лёха чутко просекает мои реакции. – У меня есть ещё несколько маленьких вопросиков, которые надо до конца прояснить. Но здесь уже ваши полицейские танки и самолёты, честное слово, не понадобятся – сам справлюсь…

– И, конечно же, опять тайком ото всех в какие-нибудь новые бяки полезешь, из которых тебя придётся всей деревней вытаскивать! – невесело шутит Лёха.

– Да ни в жисть! – клянусь я, демонстративно складывая пальцы крестиком. – Следи лучше за дорогой…

– Ты мне ещё не рассказал, что у Шауля Кимхи дома делал! Учти, я с тебя живого не слезу, пока всего не узнаю!

– Дойдёт дело до поляны – выложу всё, как на духу!

У палаты, в которой лежит сын, полицейский с автоматом. На мой немой вопрос Лёха тихо отвечает:

– Предосторожность излишней не бывает!

У постели Ильи – моя жена.

– Явился, наконец? – устало спрашивает она. – Ночами где-то чёрт тебя носит – молодость вспомнил, что ли? Бес в ребро? А Илюша тут один…

– Перестань чепуху городить, – отмахиваюсь, – не начинай! Всё позже объясню…

На лице сына – ни кровинки. Но выглядит он спокойным и безмятежным, будто и в самом деле сладко спит.

Рядом с кроватью – диагностические приборы с мигающими синусоидами и бегающими цифрами. Мельком поглядываю на них и, хоть ничего в этих цифрах не понимаю, но на душе всё равно становится легче. Всё будет в порядке. Если можно назвать порядком то, что мальчик пока в бессознательном состоянии.

Что же всё-таки такое – гипноз? Мне-то отлично известно, что ничего хорошего в нём нет, потому что сам не раз путешествовал под гипнозом во времени. Неужели тот, неизвестный мне второй гость из будущего, отправил сына в подобное путешествие? Или это «Стражи Времени» постарались? От них тоже чего угодно можно ожидать. Совсем я запутался в этих пришельцах – кто из них свой, кто чужой… Но мне сейчас не до выяснений. Важней разобраться: куда сына отправили – в какую эпоху и в какое место? Рано или поздно он вернётся, не сомневаюсь… или всё-таки сомневаюсь? Поинтересоваться, что ли, у Шауля?

– Вы его отец? – раздаётся за спиной незнакомый голос.

Оборачиваюсь и без интереса разглядываю невысокого круглолицего полного мужчину в белом врачебном халате, наброшенном на пёструю полосатую футболку и в кокетливой белой пилотке на макушке.

– Я – заведующий этим отделением доктор Ворохов. Мы могли бы с вами побеседовать? Только не здесь, а в моём кабинете.

Кабинет заведующего отделением находится в конце коридора, рядом с комнатой для медсестёр. Доктор Ворохов неспешно усаживается в кресло за письменный стол, единственным украшением которого является неработающий компьютер, удобно укладывает на колени своё объёмистое брюшко и важно приступает к беседе:

– Расскажите, пожалуйста, господин Штеглер, всё, что вам известно об исчезновения вашего сына. Желательно с подробностями. Когда его привезли к нам, я пытался выяснить это у сопровождавших полицейских, но никто из них ничего вразумительного сообщить не смог.

Собственно говоря, прикидываю про себя, этот Ворохов, наверное, неплохой мужик, и утаивать от него ничего не надо, тем более, что эпопея с похищением сына закончилась, а от доктора требуется только привести Илью в нормальное состояние, не более того. Скрывающегося пришельца из будущего, надеюсь, Лёха со своими операми и без меня поймает, если тот, конечно, не успеет улизнуть в свою эпоху. Впрочем, он в любом случае улизнёт. А врач… чего ж, спрашивается, не побеседовать с хорошим человеком?

И я начинаю рассказывать. Конечно же, грузить заведующего отделением историями о перемещении во времени не собираюсь – уж больно неправдоподобными они выглядели бы в моём изложении. Да и много это времени отнимет. Но об уникальной компьютерной программе прогнозирования будущего, которую ещё только предстоит разработать сыну, вещаю не без гордости, и от неё протягиваю ниточку к неким злоумышленникам, покусившимся на изобретение и потому похитившим его с целью получения этой злополучной программы.

Доктор слушает внимательно, не перебивает, лишь позвякивает ложкой в пустой чашке из-под кофе и поглядывает на меня хитрым и недоверчивым мефистофельским взглядом. Обещанный кофе он так и не заварил. Наконец лёгким жестом останавливает мои словесные излияния и спрашивает:

– Всё это прекрасно и занимательно, уважаемый господин Штеглер, но давайте перейдём от фантастических историй непосредственно к вашему сыну. Мне нужно выяснить причину его нынешнего состояния. Скажите, он наркотические вещества никогда не принимал?

– О чём вы, доктор?! Какие наркотики? Возьмите у него анализ крови – сами во всём убедитесь!

– Просто такое состояние иногда возникает под воздействием психотропных препаратов. Порой даже после одноразового употребления, если человек раньше ни разу не пробовал… Теперь следующий вопрос: он никогда прежде не обращался к психиатру?

– Конечно, нет. Почему вы об этом спрашиваете?

– То, что с ним сейчас происходит, отдалённо напоминает кататонический ступор, то есть некое психомоторное расстройство, когда больной может длительное время находиться в одном и том же положении и ни на какие внешние раздражители не реагировать…

– Никогда такого не было! По крайней мере, я этого не замечал.

– Эпилепсия?

– Доктор! – укоризненно тяну я. – Говорю же вам, что он всегда был здоров. Уж можете мне поверить – от вас скрывать этого я бы не стал.

– И никогда не жаловался, что слышит какие-то голоса, которые пытаются с ним общаться, а никто другой в его окружении их не слышит…

Начинаю не на шутку раздражаться:

– Не понимаю вас: мальчик всего лишь находится в бессознательном состоянии, а вы его уже в буйно помешанные записали!

Доктор Ворохов грустно качает головой и говорит, не сводя с меня взгляда:

– Это вы меня, к сожалению, не понимаете. Мне хочется выяснить причину его состояния, ведь, судя по вашим словам, с ним такого раньше не случалось.

– А вы не могли бы предположить, что он просто находится в состоянии гипноза?

– Гипноза? – переспрашивает доктор и задумывается. – Его кто-то гипнотизировал? Вам что-то об этом известно?

Никуда не денешься: придётся рассказывать о наших экспериментах с Шаулем Кимхи и о том, что лично я находился в этом состоянии уже не раз. Это напрямую не относится к сыну, но всё же в этом мире связано друг с другом, как мне уже не раз твердили в последнее время. Может, теоретически я не силён во всех тонкостях этого состояния, но уж на практике такого добра наелся досыта.

Ворохов снова слушает меня долго и внимательно, потом со вздохом говорит:

– Что-то я читал в специальной литературе об опытах покойного профессора Гольдберга и его ученика Шауля Кимхи, с которыми вы общались, но, насколько знаю, продолжения в широкой практике эти эксперименты не получили и в медицинском сообществе положительных откликов не нашли, – он морщится и ожесточённо чешет лоб, потом его вдруг осеняет: – Так вот почему мне ваша фамилия сразу показалась знакомой! Вы же с ними работали! На первых страницах газет о вас в своё время много писали…

Отвожу глаза в сторону и мрачно сообщаю:

– Мой сын находится в состоянии гипноза – это я почти точно знаю. И, может быть, его сознание даже отправлено в другую эпоху. Как тогда, во время экспериментов в лабораториях профессора Гольдберга.

– Ну, в это я не очень верю, – радуется моему признанию доктор, – потому что никаких фактических подтверждений тому, что вы предполагаете, нет, а вот сам по себе гипноз… – тут его радость несколько утихает, – с ним-то как раз не всё так просто.

– Почему?

– Вплотную проблемами внушения и самовнушения я не занимался, но со специальной литературой знаком. Так вот, состояние гипноза вовсе не похоже на сон. Оно не может быть вызвано против воли гипнотизируемого. Если всё происходило так, как вы рассказываете, то ни за что не поверю, что ваш сын активно помогал незнакомому человеку производить над ним соответствующие манипуляции. Вряд ли это можно сделать и обманным путём…

– Но ведь сделано же!

– Что характерно для этого состояния? Оно увеличивает вероятность появления ложных воспоминаний. Успешность введения в гипноз определяется не только навыком гипнотизёра, но и гипнабельностью испытуемого, то есть восприимчивостью к гипнозу. Загипнотизированные люди сохраняют память, способны лгать, сопротивляться внушениям, гипноз может заставить их проявлять несвойственную им физическую силу или совершать нехарактерные или неприемлемые для них поступки. Всего этого мы сейчас не наблюдаем… С другой стороны – и это парадокс, – он не действует на людей очень умных или очень глупых. Если ваш сын занимается составлением новаторских компьютерных программ, то он, судя по всему, парень талантливый…

– На меня, между прочим, гипноз действовал, хоть я и не очень этого желал, – перебиваю его. – То есть, я – середнячок? Биомасса между умными и дураками?

– Ну, значит, так! – разводит руками доктор Ворохов, невесело усмехаясь. – Но самая большая проблема, к сожалению, всё-таки в другом. Если это именно то, о чём мы с вами говорим, то из подобного состояния вашего сына может вывести только человек, который его вводил в гипноз.

– Но этого же преступника мы ещё не задержали! – у меня опять непроизвольно начинают ныть виски, и во рту становится горько.

– Тут я уже ничем не могу помочь. Будем надеяться, что ваш Илья каким-то чудом придёт в себя, выкарабкается из этого состояния самостоятельно…

Лёха меня дожидается в коридоре:

– О чём говорили с доктором?

Уныло присаживаюсь с ним рядом и вытаскиваю из кармана сигарету, хотя курить тут категорически запрещено. Буквально после первой затяжки к нам примчится какая-нибудь нянечка и устроит скандал.

Лёха тащит меня на балкон в конце коридора, где мы устраиваемся на железных лавках среди больных и посетителей.

– Плохо дело, – говорю ему и жадно тяну в себя сигаретный дым, – Илья, скорей всего, находится под гипнозом, и вывести его из этого состояния может только тот ублюдок, которого мы разыскиваем.

– Мы его обязательно найдём, – уверяет меня Лёха и скрипит зубами, но особой надежды в его голосе нет.

– Как? Сделаем засаду у этой Якубовой и будем ждать, пока он туда явится? А если он больше не придёт? А если, – тут у меня голос неожиданно подрагивает, – он бросил всё и уже вернулся в своё долбаное будущее? Или, если ещё не вернулся, то при малейшей опасности тут же исчезнет?

– Не думаю. В этом случае он не выполнит то, ради чего его посылали. Вероятнее всего, он обязательно попробует ещё раз разыскать тебя, чтобы ты уговорил Илью передать им программу. С его точки зрения, деваться тебе некуда, потому что человек в состоянии гипноза – тот же самый заложник, который у него в руках, и вывести его из этого состояния никто, кроме него, не сможет. И совсем неважно, у Якубовой ли дома твой Илья или в медицинском центре, у тебя на глазах.

– В том-то и беда… Что мне делать? – бью от отчаяния кулаком по железной спинке лавки, и люди начинают настороженно поглядывать в нашу сторону. – Ты же меня знаешь – в бездействии сидеть я не смогу! Я же этого гада в любом времени разыщу и оторву голову!

Ещё минут десять мы сидим молча, потом Лёха вдруг оживает:

– Слушай, Даник, ты же разговаривал по телефону с этим пришельцем?

– Разговаривал.

– С какого номера он тебе звонил?

– У него телефон Ильи, с него он и позвонил мне.

– Может, попробовать определить местонахождение телефона – как мы с тобой об этом сразу не догадались?! Вдруг телефон не выключен… Сейчас свяжусь с нашими компьютерщиками. Минутное же дело.

Штрудель сразу уходит с балкона в коридор, где народу поменьше, чтобы его переговоров не слышали скопившиеся здесь, как селёдки в бочке, курильщики. Пока его нет, мрачно смолю сигарету и без интереса гляжу вниз на широкое зелёное поле вокруг больничного корпуса, на котором редкие жёлтые дорожки ведут к бетонной вертолётной площадке. На эту площадку во время последних боевых действий в Газе садились вертолёты с ранеными бойцами.

Наконец Лёха возвращается и разводит руками:

– Вот невезуха! Сейчас телефон Ильи выключен, и определить местоположение сим-карты не получается. Вот когда его включат… – он свирепо взмахивает кулаком в воздухе и почти выкрикивает: – А этот ублюдок обязательно позвонит! Ему деваться некуда, если он хочет тебя разыскать… Теперь этот телефон на круглосуточную прослушку поставлен…

После второй сигареты подряд мне немного не по себе. Встаю с лавки и пробую идти на ватных ногах, но неожиданно меня начинает штормить уже по полной программе.

– О, брат, – чуть не стонет Лёха и подхватывает меня под руку, – да тебя самого надо на больничную койку укладывать… Наверняка куда-то с Шаулем под шумок путешествовал! А мне об этом пока ни слова не сказал, хоть и обещал…

– Точно! – вдруг пронзает мой мозг. – Нужно позвать сюда Шауля. Если уж он нам не поможет, то не знаю, что дальше делать. Дай мне свой телефон…

Шауль приезжает в медицинский центр через час. А мне с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, притом настолько, что я теперь не могу даже сопротивляться, когда меня против желания укладывают на свободную койку в палате с Ильёй. Это единственное, что я сумел выпросить, еле ворочая языком.

Мне сделали пару каких-то уколов, и через полчаса я снова как огурец. Вот только встать на ноги пока не получается, да мне и не дают. Но я не сильно расстраиваюсь, потому что уходить отсюда никуда не собираюсь. Если понадобится, пролежу тут хоть неделю безвылазно, лишь бы толк был от этого лежания.

Появившийся Шауль молча здоровается с Лёхой, потом со мной и, ни слова не говоря, присаживается возле Ильи.

– Пожалуйста, задёрните шторку вокруг кровати, чтобы нам никто не мешал, – просит он медсестру, ревниво наблюдающую за религиозным человеком в кипе и с пейсами и недовольно покачивающую головой.

– Делайте, как вам говорят, – подсказывает ей заглянувший в палату доктор Ворохов, но чувствуется, что ему тоже интересно поглядеть, что будет происходить дальше за задёрнутой шторкой.

В коридоре у дверей потихоньку собираются любопытные. Хорошо, что полицейский с автоматом, предусмотрительно поставленный Штруделем, отгоняет всех, и я даже слышу, как с ним негромко переругивается журналистка с какого-то телеканала, которой не удаётся проникнуть внутрь. Вон оно как получается – шум уже пошёл неслабый, даже телевидение сюда прикатило…

Из-за ширмы пока лишь слышно, как Шауль тихо бормочет что-то – видно, по привычке молится. Когда же он приступит к делу?

Не знаю, сколько проходит времени, потому что я словно нахожусь в прострации. После напряжения последних часов мне опять становится плохо. Непонятная усталость и полное безразличие, которым вроде бы сейчас не место, словно плотное и тяжёлое ватное одеяло, накрывают меня, и остаётся лишь тупо разглядывать Лёху, расхаживающего маятником по палате взад-вперёд, и не сводящего с него взгляда доктора Ворохова, примостившегося на свободной кровати у дальней стены.

Наконец из-за шторки выходит Шауль и некоторое время задумчиво стоит, глядя себе под ноги, потом подходит ко мне:

– Как себя чувствуешь, Дани?

– Не о том спрашиваешь, Шауль. Что с Ильёй?

Он осторожно присаживается у меня в ногах и поправляет простыню, которой я прикрыт.

– Он действительно под гипнозом, и поработал с ним человек, который хорошо знаком с этой методикой.

– Но ведь и ты тоже…

– Потому и рассказываю тебе. Видишь ли, в такое состояние можно ввести несколькими способами. Например, при помощи ключевого слова, как мы раньше делали с тобой…

– И какое же это было ключевое слово? – пытаюсь вспомнить и почему-то не могу, хотя прекрасно его помнил.

– Я использовал ваши русские слова, которые несколько раз слышал от вас с Алексом: «Мент – везде мент». Перед началом я давал установку, что после произнесения этой фразы произойдёт погружение в гипноз, а потом, опять же с её помощью, ты вернёшься в нормальное состояние. Ну, или если сам пожелаешь оттуда выйти, то сделаешь это самостоятельно, без всяких ключевых фраз. И моей помощи тогда не потребуется.

– «Мент – везде мент»? – переспрашиваю и невольно улыбаюсь, сразу вспоминая эту нашу присказку. – Да, это наша с Лёхой фирменная фраза… Ну, а с Ильёй-то что?

– В его случае был какой-то иной ключ, которого я определить не могу. Или, может быть, некое действие, звук, жест, световая вспышка. Да мало ли какой знак…

– Что же нам теперь делать? Может, помогут какие-нибудь процедуры, уколы, массаж – что там ещё есть у врачей?

– Сомневаюсь, что это поможет. Остаётся только ждать…

– Даник, быстро бери трубку! – Лёха огромными неуклюжими скачками несётся к кровати, грубо отодвигает Шауля в сторону и протягивает мой телефон. – Кажется, наш пришелец объявился. Ответь ему, но старайся затянуть разговор как можно дольше. Мы его сейчас отследим, а группа захвата уже готова…

9

– Здравствуйте, господин Штеглер! – раздаётся в трубке знакомый голос. – Надеюсь, вы меня помните? Я обещал, что перезвоню вам, и мы продолжим наше приятное общение.

– Ну да! – бурчу недовольно. – Куда уж приятней…

– Всё в ваших руках. Как у вас любят повторять: теперь мяч на вашей половине поля.

– Какой мяч?! – морщусь и краем глаза поглядываю на Лёху, который прослушивает наш разговор через наушник и одновременно отдаёт приказы по своему телефону.

– Ваш сын, насколько я знаю, находится сейчас в медицинском центре, и вы, как любящий родитель, не отходите от него ни на шаг, ведь так? То есть, свою часть сделки я выполнил – сына вам вернул в целости и сохранности. Теперь ваша очередь действовать.

– Это называется – вернул?! Что вам от меня надо?!

– Неужели не помните? Или не хотите вспоминать? Мне нужно всего лишь ваше честное слово, что уговорите Илью передать нам в будущем готовую программу и, главное, все коды и разблокировку защиты. И – чтобы следом за вашим словом последовало дело.

– Какое дело? Смеётесь, что ли? О какой программе идёт речь, если её ещё не существует? Сын, как вы знаете, разработает её не ранее, чем через добрый десяток лет…

– А что это для нас принципиально меняет? Ведь создаст же рано или поздно. Никто ему мешать не собирается, наоборот, все будут это только приветствовать. Да и нашей организации, как вы понимаете, пока не существует – она вообще появится лет этак через тридцать.

– О чём мне тогда вести разговор с сыном? О том, чего пока и помине нет? Он же меня сочтёт законченным идиотом!

– Он – весьма сообразительный мальчик и, не сомневайтесь, поймёт всё, что от него требуется.

– Предположим, я пообещаю поговорить с ним, но он же сейчас находится в состоянии гипноза, и это ваших рук дело. Как прикажете с ним общаться?

– Разбудить его очень просто – вы поднесёте телефон к его уху, и я произнесу одно волшебное слово.

– Какое?

Незнакомец даже смеётся:

– На то оно и волшебное, чтобы его раньше времени никто не знал!

– И вы так легко мне доверитесь? – этот негодяй заводит меня с пол-оборота, но ничего ему ответить пока не могу. Одна надежда на Лёху с его прослушкой. – Я же могу наобещать вам золотые горы, а в итоге ничего не сделаю.

– Думаете, я такой наивный, и у меня нет способа убедиться в вашей честности?

– Ну, и как вы сможете убедиться? Это, надеюсь, не секрет?

– Элементарно. Вам известно, что не только каждое наше слово, но и намерение уже способно изменить будущую реальность? Об этом, кстати, и Каббала говорит, а вы, как израильтянин, должны это знать. Если почитываете популярные книжки.

– Не понимаю вас. При чём здесь книжки?

Лёха легонько толкает меня и шепчет:

– Мы его засекли. Оперативная группа уже выехала.

Киваю ему и слушаю дальше своего собеседника, а тот заливается соловьём:

– Так вот, уважаемый господин Штеглер, всё очень легко проверяется. Я мигом слетаю в своё время – одна нога здесь, другая там, – и вернусь назад к вам. В вашем времени я буду отсутствовать, ну, максимум, пять минут, не больше. Если вы честно выполните своё обещание, и мы получим в будущем программу со всем, что к ней прилагается, то именно там и выяснится, порядочным ли человеком вы оказались или нет. Тогда, так и быть, шепну заветное словечко. А если такого не случится, то – извините…

Челюсть у меня отвисает, и я даже не знаю, как реагировать на такую наглость.

– Что скажете? – мой собеседник, кажется, готов закончить разговор, а Штрудель меня всё время подталкивает:

– Тяни время и отвлекай внимание. Группа захвата почти на месте…

– Простите, я не знаю, как к вам обращаться, – начинаю изображать глубокую задумчивость, – у меня есть к вам ещё пара вопросов…

– Ко мне обращаться никак не надо, всё равно мы с вами никогда больше не встретимся. Да и ни к чему это… Но на ваши вопросы, если уж хотите что-то узнать подробней, так и быть, отвечу. Нам от вас скрывать нечего.

– Если вы не выведете Илью из гипноза и оставите в состоянии овоща, то о какой работе можно рассуждать в дальнейшем? Кто для вас будет делать эту программу? Пилите сук, на котором сидите!

Мой собеседник несколько сбавляет обороты, и, чувствуется, мои слова попали в цель.

– Рано или поздно ваш сын вернётся в нормальное состояние, но это будет не так скоро. Цели своей мы всё равно добьёмся, а вот как вы себя будете чувствовать всё это время, не знаю. Вас такая ситуация устроит? Сколько времени вы согласны терпеть?.. Так что не стоит вам отказываться от моего предложения, лучше сделаем то, что необходимо, и спокойно расстанемся… Ещё вопросы?

– Ну, раз так… Расскажите хотя бы в общих чертах о вашей организации и о… – оглядываюсь на Штруделя и всех, кто прислушивается к нашему разговору, – «Стражах Времени». Зная об этом, мне легче будет принять решение и потом беседовать с сыном…

– Принять решение? – с иронией переспрашивает пришелец. – Ну-ну… Хорошо. «Стражи Времени» – это наши высоколобые мудрецы, которые решили, что простому смертному, то есть такому, как я или мои коллеги, вторгаться в ход истории ни в коем случае нельзя. Не нашего это ума дело. Более того, любому вторжению нужно всячески препятствовать. Будто история наших цивилизаций не зиждется на непрерывном выборе и не состоит из отдельных героических поступков и волевых решений, принимаемых теми, кому такое оказалось по силам и у кого хватило смелости взять на себя ответственность. И не всегда среди них оказывались самые лучшие и достойные… А ведь у любой медали две стороны. Обладая механизмом перемещения во времени, уже не отдельные великие личности, а даже самые простые обыватели, такие, как я или вы, вполне серьёзно могли бы задуматься: мировые проблемы пускай решают небожители, а наши мелкие проблемы – кому их решать, кроме нас самих? Не нырнуть ли мне, например, в недавнее прошлое, когда мой любимый дедушка разорился на какой-то финансовой афере? Вместо того, чтобы разбогатеть и превратиться в нового Рокфеллера, он стал голодранцем и оставил в наследство после себя долги и передающийся из поколения в поколение жуткий комплекс неполноценности!.. Высоколобые «Стражи Времени», повторяю, этому резко воспротивились, что вызвало, естественно, резкое недовольство у многих. У очень многих. Как альтернатива им и возникло наше движение – сначала в виде стихийных протестов, а потом протестное движение незаметно переросло в строгую полувоенную организацию с конкретными целями – упорядочить ситуацию и не допустить монополии «Стражей» на управление временем. Управлять собственной судьбой должен не кто-то за нас, а мы сами…

– Какое всё-таки отношение к вашим внутренним разборкам имеет программа, которую ещё не скоро создаст мой сын?

– Самое непосредственное! Тот, кто получит в руки возможность стопроцентно прогнозировать результаты тех или иных начинаний, тот, по сути дела, будет владеть будущим, а значит, и миром! Программа – это не волшебная палочка, по мановению которой всё вокруг тебя изменится. Это лишь подсказка и верное направление, которого мы чаще всего просто не знаем. При этом никаких дорогостоящих перемещений во времени уже не понадобится… Это же так понятно и логично!

– Иными словами, программа моего сына создаст конкуренцию «Стражам», которые могут перемещаться во времени и без неё?

– В какой-то степени, да. Но возможности её шире.

– А вы, – вернее, ваша организация – хотите с её помощью владеть миром?

– Никому такая обуза не нужна. Мы хотим не владеть, а только получить возможность влиять на некоторые события… – голос незнакомца несколько смягчился. – А вам бы, положа руку на сердце, не хотелось этого?

– Мне достаточно того, что у меня есть. И превращать своего покойного дедушку в нового Рокфеллера мне совершенно не интересно. Пускай покоится с миром, нечего его прах тревожить. На кусок хлеба я себе как-нибудь и сам заработаю, без дедушкиной помощи.

– Вы так рассуждаете потому, что у вас пока нет реальной возможности манипулировать прошлым и будущим. Нет этого великого соблазна! Не было бы вокруг вас автомобилей, у вас и не возникало бы желание двигаться быстрее, чем на повозке, в которую запряжена лошадка. А ваш сын – он, как видно, оказался дальновиднее и разработал свою замечательную программу. Не знаю, с чьей подачи, а может, и по собственным убеждениям он, будучи в наше время уже довольно известным и признанным учёным-футурологом, неожиданно отказался передавать её кому бы то ни было. Даже на диалог ни с кем не выходил. Но это, как я понимаю, вам уже известно… А знаете ли вы, что на все аргументы тех, кто пытался его уговаривать, он отвечал: «Мой отец этого не одобрил бы». То есть, вы – самый большой авторитет для него. Можете вы такое сегодня предположить?

Сам того не ожидая, смущаюсь и вижу, как у Лёхи лезут глаза на лоб от удивления: настолько растерянным и смущённым своего бывшего ментовского шефа и учителя он никогда раньше не видел. Щёки у меня начинают полыхать, а сердце учащённо биться.

– Понятия не имею. И даже наоборот…

Мой собеседник, не обращая внимания, продолжает:

– Из-за этого и пришлось «Стражам», а следом за ними и нам, разыгрывать все эти спектакли с похищениями. Мысль наведаться в ваше благословенное время и убедить вас переговорить с сыном, чтобы он стал более покладистым, возникла почти одновременно и у нас, и у «Стражей». Наверное, просто не было иного варианта воздействовать на него.

– И всё равно никак не могу понять: почему именно на этой программе свет клином сошёлся?

– Не только на ней. Но она – хорошее подспорье и достаточно универсальна, чтобы ради неё стоило ломать копья… Я удовлетворил ваше любопытство?

– Не до конца. Расскажите теперь, за что вы убили своего напарника в ресторане «Мексикано», когда он беседовал со мной? Это было необходимо? Неужели между вами и «Стражами» такая ненависть?

– Начнём с того, что убитый – мне не напарник. Когда мы узнали окольными путями о том, что «Стражи Времени» отправили своего человека на встречу с вашим сыном, тут же следом послали и меня. Выжидать и тянуть время было нельзя. Возникло даже опасение, что они перехватят программу, и тогда уже никто никогда её не получит. С этими господами договориться невозможно по определению.

– И вы понадеялись, что, пообщавшись с моим сыном и со мной раньше «Стражей», сумеете стать единоличными обладателями программы? И тогда весь мир окажется в ваших руках?

– Никаких агрессивных планов ни у кого и в мыслях не было! Все наши поступки были вынужденные и исключительно в противовес соперникам. Идея отправиться к юному Илье исходила не от нас, и здесь мы отставали на шаг от посланца «Стражей Времени», который уже успел предложить вашему сыну встретиться, чтобы обсудить будущую карьеру и перспективы, а какой же студент из университета откажется обсудить такое? Что необычного в том, что ещё в процессе учёбы тебе предлагают хорошую работу на будущее? Вот ваш сын и отправился к нему без всякого принуждения.

– А дальше гипноз?

– Не знаю, о чём и как они разговаривали, но после того, как он распрощался с их представителем «Стражей», пришёл мой черёд. Я не знал, каков результат их беседы, но решил встретиться с ним в тот же вечер якобы для уточнения некоторых деталей. Как я понял, их разговор закончился ничем. А дальше – действительно гипноз и первое попавшееся место, где его можно было бы на некоторое время укрыть. Это рабочая бытовка на закрывшемся заводике, которую полиция быстро вычислила. Поэтому мне пришлось подыскивать новое место, и тогда я познакомился с женщиной, на квартире которой Илью, в конце концов, и отыскали. Впрочем, отчасти я на то и рассчитывал. Не мог же я его прятать до бесконечности или отпускать домой, так ни о чём и не договорившись с вами… Ваше любопытство, Даниэль, удовлетворено?

– Вполне.

– Итак, что вы мне скажете? Я могу отправляться в своё время, чтобы убедиться в вашей честности?

Но ответить ему уже не успеваю, потому что в трубке раздаётся какой-то грохот и крики, и я даже вздрагиваю от неожиданности.

– Отлично! – комментирует из-за спины Штрудель. – Группа захвата на месте и уже работает!

Свет в палате притушен, и стоит такая тишина, что в ушах звенит. А может, это шумят бессонные приборы у кровати сына. Время от времени поглядываю на них – всё те же колеблющиеся синусоиды и бегущие цифры, от которых нет пока никакой пользы. Вожу глазами из стороны в сторону и ни на чём не могу остановить взгляд…

После крупного скандала, который я закатил Штруделю, он неожиданно рассвирепел, хлопнул дверью и уехал, а мне, невзирая на мои отчаянные уговоры и даже попытки бороться с медсёстрами, доктор Ворохов на всякий случай вкатил успокоительный укол, и теперь я, словно обездвиженный овощ, лежу на соседней кровати.

Шевелиться мне сейчас тяжело, руки и ноги словно налиты свинцом, а голова гудит, как будто кто-то грохнул меня обухом по затылку. Тянет в сон, но я сопротивляюсь, не хочу…

Хоть я злюсь на Лёху и заодно на всю израильскую полицию, однако понимаю, что больше всего в сложившейся ситуации виноват, вероятней всего, я сам. Мог же предположить, что этого очередного пришельца из будущего, беседовавшего со мной по телефону, полицейский спецназ, конечно же, схватит, а вот удержать вряд ли сумеет! Мой собеседник ясно заявил, что в любой момент может вернуться в своё время, то есть на глазах у всех просто исчезнет. Как это случилось с тем, первым, которого он застрелил в «Мексикано»…

Что мне теперь остаётся? Где взять волшебное слово, которое выведет сына из проклятого гипноза? Кому еще пообещать, что выполню всё, что попросят, лишь бы сын вернулся?..

Нащупываю в темноте телефон, лежащий на тумбочке рядом, и набираю Лёху. Он отвечает не сразу и неохотно, но я начинаю говорить, даже не вслушиваясь в его отрывочные и обидные слова:

– Слушай, брат, прости меня, хорошо? Совсем я, видно, с катушек съехал – на тебе пытался отыграться за свою глупость и недальновидность… А ты всё сделал правильно и, как полицейский, просто не мог поступить иначе. Преступника надо задерживать, кем бы он ни был… Как я мог выпустить из внимания, что у этих ребят из будущего всегда в запасе такая великолепная возможность исчезнуть в любую минуту? Это я должен был предусмотреть – и не предусмотрел, хотя даже он сам говорил мне про это. Моя вина…

Лёха что-то отвечает, но я почти не вслушиваюсь в его слова. Я и свои-то слова не очень хорошо различаю.

По стенам бегут неясные отсветы от огней за окном, пробивающиеся сквозь колышущиеся от лёгкого ветерка шторы. Безразлично слежу за ними, и оттого, что они немного отвлекают внимание, мне чуть легче.

Кто-то осторожно гладит мою руку. Оказывается, это жена сидит рядом с моей кроватью. Я-то думал, что она куда-то ушла вместе со всеми, а она здесь.

– Успокойся, Даник, – еле слышно шепчет она, и лица её не разобрать в полумраке, – я с тобой. Мы с Ильёй всегда с тобой… Доктор Ворохов сейчас в своём кабинете обзванивает всех своих знакомых врачей, чтобы попробовать решить проблему гипноза. Так что мы не одни. Нам обязательно помогут, я в это верю. И ты тоже верь, не отчаивайся!

– Шауль…

– И он никуда не ушёл, а только молится в коридоре…. Если хочешь, позову его.

Ничего ей не отвечаю, но на душе становится чуть спокойней, потому что мои друзья – а как иначе всех этих людей назвать? – меня не оставили в одиночестве, один на один с бедой. Иначе совсем было бы худо…

То ли это снится, то ли нет.

Я снова в убогом общежитии авиазавода, сижу в полутёмной комнате на старом венском стуле. В углу письменный стол, заваленный рулонами чертежей и какими-то бумагами. Конус света от настольной лампы с самодельным зелёным абажуром выхватывает из темноты только старые эмалированные кружки, в которых остывшая горячая жижа из смеси крепкого чая и кофе. Одну из них я так и не допил…

В кресле напротив меня Роберт Людвигович Бартини. Горло его закутано в белый шарф, а сам он подслеповато щурится. Но это я скорее чувствую, а не вижу, да и у него вместо глаз чёрные глубокие впадины.

– Здравствуйте, Даниил, – негромко произносит он, – я не сомневался, что вы снова ко мне наведаетесь.

– Неужели Шауль Кимхи опять отправил меня в путешествие во времени? – бормочу удивлённо. – У нас с ним даже разговора об этом не было…

– Вам никто больше не нужен для перемещений, – слегка ухмыляется Бартини. – Если у человека благие цели, то ему по силам управлять своим временем и покорять пространство без посторонней помощи.

– Я вас не понимаю, – удивляюсь ещё больше, – ведь я никакой не учёный, а простой мент, который выполнял свою не особенно чистую работу. В ней нет никакой романтики и никакого полёта. Рутина и грязь – во все времена. Какие у меня могут быть благие цели, кроме ловли преступников и вот теперь – возвращения сына?

Бартини молчит, лишь помешивает чайной ложкой свой остывший напиток.

– Это не совсем так, – голос его, поначалу глуховатый и тихий, постепенно набирает какую-то странную мощь, но по-прежнему мягок и вкрадчив. – Вот послушайте. Я когда-то записал эти свои мысли и постоянно прокручиваю их в голове, потому что в них для меня вырисовалась универсальная формула нашего существования – пускай без цифр и символов. Я и сам поначалу в ней ничего не понял, словно моей рукой водила высшая сила, в которую я никогда по-настоящему не верил. А потом время от времени перечитывал формулу, и с каждым разом она открывалась всё больше и больше, чтобы уже не отпускать меня и постоянно к ней возвращаться.

Из вороха бумаг на столе он достаёт потрёпанную толстую тетрадь и, водрузив на переносицу старенькие очки в дешёвой роговой оправе, читает почти нараспев, как стихотворение:

«Есть Мир, необозримо разнообразный во времени и пространстве, и есть Я, исчезающе малая частица этого Мира. Появившись на мгновение на вечной арене бытия, она старается понять, что есть Мир и что есть сознание, включающее в себя всю Вселенную и само навсегда в неё включённое. Начало вещей уходит в беспредельную даль исчезнувших времён, их будущее – вечное чередование в загадочном калейдоскопе судьбы. Их прошлое уже исчезло, оно ушло. Куда? Никто этого не знает. Их будущее ещё не наступило, его сейчас также нет. А настоящее? Это вечно исчезающий рубеж между бесконечным уже не существующим прошлым и бесконечным ещё не существующим будущим…»[10]

Минуту мы молчим, потом, отложив тетрадку в сторону, он говорит, не сводя с меня взгляда:

– Прошлое, настоящее и будущее – это всего лишь грани единого и неделимого времени, и между ними, по большому счёту, нет никакой разницы, потому что они – одно и то же. Не станет меня – малой крупицы во вселенной, и они исчезнут вместе со мной без следа – мгновения, из которых складывались моя прожитая и непрожитая жизни. Но это были мои и только мои мгновения. В этом смысле время похоже на дорогу: она не исчезает после того, как мы прошли по ней, и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом. Но едва мы закрываем глаза – и всё заканчивается: нет вокруг нас ничего, кроме вселенской пустоты! Да и двигались ли мы по этой дороге, не имеющей ни начала, ни конца – кто это может утверждать?

Чувствую, что никакого ответа от меня он не ждёт. Со мной ли он сейчас – даже в этом я до конца не уверен…

И снова мы сидим в полной тишине. Наконец Бартини встаёт со своего стула и невидящим взглядом обводит комнату, потом машет рукой и поворачивается ко мне:

– Как ваш сын, Даниил? Вы нашли его?

– Нашёл.

– Передали ему осколок кристалла, который получили от меня?

– Пока нет, ведь он…

– Сделайте это обязательно, потому что «Страж Времени», который уходит в небытие, должен обязательно оставить свой кристалл следующему, который приходит следом за ним…

– Мой Илья…

– Его время ещё не пришло, но он обязательно станет одним из нас. Он уже один из нас. А я ухожу, чтобы уступить ему своё место…

10

– Эй, кто-нибудь! – открываю глаза, и голос мой словно натыкается на какую-ту серую, глухую ватную стену, окружающую меня со всех сторон. – Подойдите ко мне, пожалуйста, прошу вас!

Жены рядом нет, видимо, куда-то вышла. Но дверь осторожно распахивается, и в неё просовывает голову Шауль:

– Дани, ты звал?

– Подойди, пожалуйста! – хватаю Шауля за руку и только сейчас чувствую, какая у меня ладонь горячая. Температура поднялась, что ли? – Сделай одолжение – найди одежду, в которой меня сюда привезли.

– Зачем она тебе сейчас? Ты куда-то собрался идти в таком состоянии? Тебя не выпустят. Да ты и не сможешь.

– Нет, но она мне не для этого нужна! Никуда я сейчас не побегу.

– Кто мне её отдаст?

– Очень надо! Прошу тебя. И не требуй пока объяснений…

Шауль исчезает, а я снова разглядываю синусоиды и бегущие цифры на приборах у кровати сына.

В палату заглядывает сонный медбрат, который лениво интересуется, нужно ли мне что-то. Но я отворачиваюсь и делаю вид, что сплю. Медбрат осторожно проходит к приборам, некоторое время вглядывается в их показания, потом поправляет простыню, которой прикрыт Илья, и так же тихо выходит.

А я всё никак не могу забыть о дороге, про которую говорил Бартини. Та ли это дорога, по которой я поднимался к замку? Почему она не имеет ни начала, ни конца? Разве для того мы приходим в этот мир, чтобы бесцельно день за днём куда-то спешить, а куда – и сами толком не знаем? Прошлое сорванным сухим листком уносит холодный ветер вечности, и ничего нам не остаётся взамен, кроме смутных, путаных воспоминаний и сожалений. А в будущем – разве больше ясности? Если пытаться заглянуть туда, так там только что проклюнувшиеся ростки, из которых ещё нескоро вырастут деревья, приносящие сладкие плоды познания добра и зла. Да и то мы их не видим, а скорее придумываем для себя…

Зачем каким-то безумцам понадобилось предсказывать, что произойдёт завтра, если по-настоящему важно лишь то мгновение, в котором ты существуешь сейчас? Камень, о который спотыкаешься сегодня, – именно этот камень и есть твоя самая большая боль и опасность. А не те, которые ты перешагнул вчера, или те, до которых доберёшься только завтра…

Опять эти камни, по которым надо идти…

Слышу, как за неплотно прикрытой дверью Шауль о чём-то тихо переговаривается с медбратом, но не хочу вслушиваться. Я сейчас далеко от них…

…Знакомая каменистая дорога ведёт в гору. Клочковатый, серый туман привычно обволакивает меня, но я умело раздвигаю его руками и чувствую, как между пальцами сочатся упругие и влажные потоки воздуха.

Всё это мне уже знакомо и неинтересно. Гляжу вперёд на пока скрывающиеся в тумане стены замка. Зачем меня туда опять тянет? Почему день за днём я карабкаюсь по этим камням вверх? Ещё не надоело? Мне бы вернуться назад к сыну, чтобы помочь ему, а я снова здесь…

Даже не могу вспомнить точно, как было раньше, но в глазах, словно волны, набегающие одна на другую, тут же выплывают из каких-то потаённых уголков памяти разрозненные картинки. Такой же туман, окружавший меня, тогда сгущался, и пробираться сквозь него становилось всё сложнее, но дорога поднималась между скал всё круче и круче, и мне приходилось чуть ли не прижиматься всем телом к камням, чтобы не соскользнуть вниз и не разбиться… Сейчас всё по-другому – с каждой минутой становится светлей и прохладней, дышится легче, и даже доносится запах каких-то трав, который я помню с детства.

Передо мной привычно вырастает стена, но уже не такая глухая и бесконечная, как вначале. Дорога ведёт к громадным, широко распахнутым воротам. Первый раз вижу ворота в стене, а раньше их не было. Ещё шаг – и вот я уже внутри…

– Приветствую тебя, Даниэль! – знакомый голос теперь приобрёл своего хозяина – высокого седовласого старца, неподвижно стоящего у широко распахнутого окна в громадном тёмном зале.

Как я сразу с порога оказался здесь? Пытаюсь оглядеться по сторонам, но вокруг только полумрак, в котором не видно даже стен. Лишь в окне, у которого стоит хозяин, чистое голубое небо и неожиданные нежные лучи солнца, падающие на ставни и подоконник.

Не оборачиваясь, старик продолжает:

– Ты долго шёл сюда – всю свою жизнь. Но шёл именно сюда, сам о том не подозревая. Каждый твой правильный поступок был шагом вперёд. Были и ошибки, которые ты совершал, и они уводили тебя в сторону. Однако доброго и полезного ты сделал всё же больше, чем плохого. Поэтому ты сегодня смог оказаться здесь.

– Всё это неважно. Сейчас я готов пойти на любой поступок, – нервно прерываю его, – даже на преступление, лишь бы вернуть сына…

– Ты, Даниэль, поступил правильно, когда привёл его сюда – к «Стражам Времени». Не кто-то посторонний, а именно ты привёл его к нам. Сам того не осознавая, но привёл. И он займёт достойное место среди нас.

– Как я его привёл? – развожу руками. – Его же нет со мной рядом… Ничего особенного я не делал и даже не думал об этом. Да и с сыном ни о чём не разговаривал – разве он послушал бы меня?

– Сын – это твоё продолжение, значит, продолжение твоих мыслей, переживаний и надежд. Даже твоих страданий… Ты не напрасно проживёшь свою жизнь, если он продолжит твой путь. Но если он начнёт совершать ошибку за ошибкой, горе тебе. Это, прежде всего, твои собственные ошибки, которые ты не успел сделать, а оставил в наследство ему… – старик, наконец, поворачивается ко мне, но лицо его по-прежнему в тени. – Скажи, какое у тебя самое заветное желание?

– Я всем, кому можно, не раз говорил: одно у меня желание – вернуть сына.

– Он уже с тобой. Ты передал ему кристалл, который получил от Бартини?

– Ещё нет… – губы мои дрожат, а руки непроизвольно тянутся к карманам. – Но я передам…

– Передай. Так какое у тебя самое заветное желание?..

Не знаю почему, но с самого раннего детства я ощущал себя не таким, как все. Не каким-то особенным, а просто немного другим. Каждый из нас, наверное, втайне рассуждает так – вот и я не исключение. Нет среди нас одинаковых.

Мне никогда не нравилось ходить строем, петь хором песни, играть с мальчишками во дворе в футбол команда на команду, ездить в пионерский лагерь, где ты всегда на виду и где постоянно за тобой наблюдают десятки глаз.

Я любил в одиночестве бродить по городу, сидеть у окна, смотреть, как идёт дождь, падают снежинки или расцветают бутоны цветков на клумбах. Просто любил мечтать ни о чём и грустить о чём-то непонятном…

Мне нравилось в одиночестве читать книжки, но даже не в них было главное. Не судьбы героев меня волновали – я за ними особо и не следил, и даже не увлекали меня их таинственные и загадочные приключения. Каждый раз я ставил себя на место какого-то неведомого и всевластного судьи – вершителя судеб книжных персонажей, который волен в любой момент оборвать чтение или даже заставить поступить героев совсем иначе. Не так, как они поступают в книжке, а так, как захочется мне и по моему усмотрению. Может быть, не совсем правильно и логично, но тут уже решал я – что для меня в настоящий момент было правильным и что логичным.

Нет, мир, в котором я существовал, не отвергал меня. И даже неинтересным для меня он не был. Просто мне хотелось, чтобы он принимал меня не совсем таким, каков я есть, а таким, каким хочу быть. Оттого я постепенно отгораживался от него в своём воображении мозаикой из фрагментов прочитанных книг и придуманных образов, и он послушно приобретал именно такую форму, которую я желал ему придать.

Мне было удобно в моём новом искусственном, придуманном мире, но даже самые близкие люди – родители не допускались на порог этого сочинённого не мира – миража. Я был уверен, что ничего интересного узнать от старших, живущих своей серой и скучной реальностью, уже не смогу, ведь только придуманное мной могло стать и становилось основой для моих по-настоящему самостоятельных решений и поступков. И эти фантазии, питающие меня, не только не иссякали, их день ото дня становилось всё больше и больше. Никто здесь уже не мог быть мне союзником или советчиком. Ни в плохом, ни в хорошем.

С возрастом я вряд ли сильно изменился, а опыт, который я ненасытно приобретал каждый день, подсказывал, что в своём выборе я почти не ошибался. Если же ошибался, то переживал в одиночку. И переламывал себя в одиночку. Не хотел, чтобы кто-то видел моё поражение. Тем более, кто-то из близких.

В самые тяжёлые минуты, когда мне становилось совсем уже паршиво, я приходил к маме, у которой было замечательное качество, как, наверное, и у всех наших матерей: молча и без слов успокоить своё расстроенное дитя. Мать всегда поймёт, что в эти моменты ему не нужно ни советов, ни даже утешения – просто молчаливое сочувствие и – я это так про себя назвал – единение родных сердец. Навсегда я запомнил её руки, которые ложились на мою голову, осторожно поглаживали волосы и всегда слегка цепляли их негнущимся указательным пальцем правой руки. Мама повредила этот палец когда-то в молодости и даже рассказывала мне об этом, но я не запомнил…

А потом что-то перевернулось во мне, и я отчаянно захотел попасть в самую гущу людей и событий. Мне это стало жизненно необходимо, ведь я больше не мог существовать в своих фантастических, бесплотных и безлюдных мирах. Мне в них не было скучно, но всегда бесконечно одиноко. Не мог я в них больше жить, но и не мог с ними до конца расстаться.

Поэтому и пошёл работать в милицию.

Мне не сразу понравилась моя работа, но я почувствовал, что она всё-таки ближе мне по духу, чем что-либо другое. Каждый день и каждый час я доказывал себе, что мой выбор верный. Даже начальство очень скоро поняло, что мне не нужно никаких команд, так как я вполне в состоянии выполнять поставленную задачу – ловить бандитов, полагаясь лишь на себя и на своих близких друзей. На Лёху, например. Я, наконец, стал сам себе в реальной жизни судьёй и творцом, сам выстраивал сюжеты своих детективных расследований, и моим преследуемым оставалось только послушно попадать в силки, которые я научился искусно расставлять, пройдя хорошую школу в своём давнем, благословенном и наполненном фантазиями одиночестве…

Сын, наверное, моя полная противоположность, хоть я и чувствую, что он в чём-то всё-таки пошёл в меня. Тайком поглядываю на него, и мне порой становится безумно обидно за то, что он так и не принимает протянутую мной руку. Ведь я столько мог бы рассказать, притом даже такого, чего никому никогда не расскажу. Только ему и… маме, которой уже давно нет.

Я тянусь к сыну – и он меня не отталкивает, но и не подпускает близко… А ведь эта помощь нужна не столько ему, сколько мне. Что кривить душой – мне иногда это необходимо, как воздух! Наверное, ещё и для того, чтобы лишний раз доказать себе: жизнь прожита не напрасно. А что ещё каждый из нас стремится доказать самому себе?

Но я безмерно горжусь сыном, потому что чувствую: характер у него крепкий, по-настоящему мужской. Такой, какой я хотел бы иметь у себя, но – увы… Как и мне, ему никогда не стать безгрешным, но ошибки, которых никому не избежать, только закалят его характер, а то, чем он займётся в будущем, принесёт настоящее удовлетворение. Это важней всего. Хотя… сам-то я счастлив в своей работе? Едва ли. Но какое-то крохотное удовлетворение от сделанного всё же есть…

Однако, чёрт побери, как иногда хочется погладить его по шёлковым, мягким детским волосёнкам, вдохнуть сладкий запах малыша, прижать его к груди, чтобы услышать, как бьётся крохотное горячее родное сердечко! Я только сейчас начинаю понимать свою маму, когда она гладила мои волосы. И даже догадываюсь, отчего у неё на глазах всегда выступали непрошеные слезинки. Я, наверное, пришёл ей на смену в это мир…

Я всю жизнь жил и живу ради тебя – мой взрослый, серьёзный и умный двадцатипятилетний сын – зёрнышко моё…

…Уже третий час мы сидим в засаде с Лёхой, совсем ещё зелёным лейтенантиком-стажёром, только что прибывшим в наше отделение на службу. Мы ждём, когда появится давно выслеживаемый нами уголовник. Неудобно и зябко в старенькой милицейской «копейке» с неплотно закрывающимися дверями, сквозь которые в салон задувает холодный ветер вперемешку со снегом. Отопление в «копейке», может быть, и работает, но нам велено беречь бензин. Можно, конечно, и не беречь, но тогда всё остальное – за свой счёт. А зарплаты у нас – слёзы…

Лёха ёжится, его бьёт крупная дрожь в новенькой милицейской шинели, но он старается не подавать вида. Ещё бы – его взял под своё крыло местная легенда уголовного розыска, капитан Даниил Штеглер!

А я сижу за рулём и тоже стараюсь не показывать, как хреново на морозе даже легендам розыска, не только новичкам. Правда, мне чуть легче, потому что я использую собственное изобретение, если уж уставом не разрешается под тонкий милицейский китель надевать тёплый домашний свитер и кутаться в шерстяной шарф. Каждый раз я тайком обматываюсь газетами – под кителем и шинелью их не видно. Нужно будет, наверное, подсказать и Лёхе. Хотя… пусть пока терпит. Я тоже не сразу дошёл до такого великого изобретения. У парня всё впереди.

В доме, перед которым мы стоим, свет почти во всех окнах потушен. Оно и понятно – в четыре часа ночи, да ещё в такой лютый мороз, как не закутаться во все одеяла и не спать сладким сном под завывания зимнего ветра за окном! А вот бандит, которого мы ловим, должен именно в этот предутренний час явиться в одну из квартир.

– Товарищ капитан, – тоскливо вопрошает Лёха, – как думаете, появится этот гад до утра или нет? Сил нет ждать…

– Терпи, лейтенант, ничего не поделаешь, – вздыхаю невесело, – служба у нас такая поганая. Будем ждать, сколько надо.

– Может ведь и не появиться, а? Тогда напрасно промёрзнем всю ночь.

Вздыхаю и ничего не отвечаю ему. А что тут скажешь, когда лишь в художественных фильмах доблестные стражи порядка ни минуты не проводят без дела, а у нас большую часть времени только и тратишь на напрасные сидения в засадах, ожидания неизвестно чего и бесконечное переписывание казённых бумаг. Какая уж тут романтика…

– Ты, лейтенант, можешь немного подремать, – вижу удивлённый взгляд своего подопечного и прибавляю: – Я послежу за подъездом. Давай-давай, я не шучу…

– Вы это серьёзно, товарищ капитан? – всё ещё не доверяет мне Лёха.

– Спи, пока я добрый! А потом я подремлю.

Но неожиданно взрывается трескучим хлопком наша милицейская рация, и далёкий голос ночного дежурного сквозь шум и помехи сообщает:

– Тридцать пятый меня слышит?

– Слышу, – отвечаю я.

– Капитан Штеглер?

– Ну, я. Что ты хотел?

Дежурный некоторое время мнётся и вдруг говорит, словно выдыхает:

– Даже не знаю, как вам сказать, товарищ капитан… Ваша жена звонила и велела передать, что отец… нет больше вашего отца.

– Что?! Что ты сказал?! – кричу и сжимаю до боли в пальцах чёрную коробочку рации. – Повтори!

– Мы уже за вами дежурную машину отправили. Вас подменят и отвезут домой…

В дежурном «ПАЗике», который за мной прислали, хоть и сижу рядом с водителем, пожилым сержантом, неожиданно начинаю чувствовать, как на меня наваливаются какие-то оглушающие вселенские пустота, тишина и одиночество. Словно громадная часть мира безжалостно отрублена от меня, от моего сердца. Тупо разглядываю так и не надетые серые нитяные перчатки, которые сжимаю в кулаке и всё никак не могу его разжать.

Дома тихо и светло. Горят все лампы, а моя мама молча замерла на диване и глядит куда-то в сторону сухими безразличными глазами. Жена, наоборот – ходит по гостиной из угла в угол и беспрерывно вытирает слёзы влажным полотенцем.

– А где… – хочу сказать «папа», но почему-то не могу выговорить. – А где отец?

– Уже увезли, – отвечает жена. – Ему среди ночи стало плохо, мы вызвали «скорую помощь», и они решили забрать его в больницу. Он отказался от носилок, и пока самостоятельно спускался по лестнице… Сердце…

Бессмысленно озираюсь по сторонам, и взгляд останавливается на мокрой грязи на полу, оставленной врачами из «скорой». На улице у подъезда грязный снег…

– Мама, как ты?

Но она молчит и по-прежнему смотрит куда-то в сторону. Подхожу к ней и опускаюсь на колени. Пытаюсь взять за руки, но она отдёргивает их и непонимающе смотрит теперь на меня, и опять, наверное, не видит.

Обхватываю её и опускаю голову на колени. Плакать по-прежнему не могу, лишь в горле завяз какой-то твёрдый солёный комок, который постоянно пытаюсь сглотнуть, но ничего не получается.

– Мама…

И вдруг чувствую, как по моим волосам осторожно побежали её лёгкие пальцы, которые перебирают волосинки, укладывают прядки и всё никак не могут остановиться. Лишь один палец – указательный на правой кисти – слегка царапает мне висок, когда рука бессильно соскальзывает. Потом этот висок долго будет ныть, словно помнить тонкой своей жилкой, как его касалась тёплая мамина ладонь…

– Признайся, ведь именно это и было твоим самым главным желанием? – раздаётся за спиной голос. – Вспомнить и снова ощутить это лёгкое родное прикосновение…

Открываю глаза и оглядываюсь по сторонам, но никого вокруг нет. Я по-прежнему в полутёмной палате. На соседней кровати сын, и рядом с ним приборы с волнующимися синусоидами и бегущими цифрами.

Дотягиваюсь рукой до волос, и мне кажется, что они всё ещё тёплые от того давнего маминого прикосновения.

Задумывался ли я прежде, какое у меня самое заветное желание? Заработать побольше денег? Чепуха полная! Никого ещё деньги не сделали счастливым… Жить в большой квартирке в центре Тель-Авива, Москвы или Нью-Йорка? Мне хватает и той, в которой я живу. Наоборот, меня сегодня всё чаше тянет на природу, на чистый воздух, где тихо и спокойно… Любимая работа? Так ведь ею, как правило, оказывается та, которую больше всего ненавидишь, но и жить без которой уже не можешь… Остаются мамины руки – память детства, светлые слёзы, запоздалое счастье убедиться, что только в детстве тебя любят по-настоящему – искренне, беззаветно, навсегда… И так отчего-то печальна эта главная вселенская любовь…

Однако… этот голос. Неужели он мне приснился? Я же его слышал раньше!

Пытаюсь встать, но голова кружится, хоть и не болит. Лишь в виске бьётся и пульсирует моя старая неразлучная приятельница – беспокойная жилка.

…Мне нужно снова попасть на каменистую дорогу, которая ведёт сквозь туман к замку на скале. И чтобы где-то недалеко дышало море с пенными барашками волн. Как на картине, нарисованной авиаконструктором Бартини. А потом – увидеть белое полыхающее пламя на шпиле самой высокой башни замка.

Ноги подкашиваются, и я сажусь, покачиваясь, на край кровати. Перебираю в темноте руками по простыне и вдруг натыкаюсь на свою одежду, которую незаметно принёс и положил Шауль Кимхи. Ах, да, я же сам просил его сходить за ней.

В кармане брюк нащупываю крохотную серебристую заколку, в которую вделан кусочек сияющего кристалла. Даже в темноте он сверкает и переливается разноцветными лучиками.

Это же осколок от того великого кристалла, что сиял белым пламенем на верхушке замка «Стражей Времени»… Бартини просил передать его сыну. Словно снял со своей картины и отдал мне.

И всё-таки я, чего бы мне это ни стоило, обязан сейчас встать и подойти к сыну. Медленно поднимаюсь с кровати и – словно очередной раз погружаюсь в туман. Под ногами камни… Откуда они здесь, в больничной палате?

Туман обволакивает меня, но я иду. Могу даже закрыть глаза, потому что дорогу знаю наизусть. Дыхание учащается, шаги становятся уверенней. Оживаю и дышу полной грудью…

Со всех сторон на меня неожиданно обрушиваются сотни звуков – какие-то птицы поют на невидимых деревьях, ветер шумит среди одиноких валунов на обочине, прибой шипит песком на далёком морском берегу. И мне уже ничего не страшно – ни эта бесконечная дорога, ни этот крутой подъём, который всегда необходимо пройти в одиночку, ни страх перед неизвестностью.

– Сын, – говорю я и касаюсь его руки, – мне нужно передать тебе…

Вкладываю кристаллик в его ладонь, и происходит очередное чудо – хотя я уже знаю, что оно непременно должно случиться. Пальцы сжимаются, ощупывая кристаллик, и сын открывает глаза.

– Папа? – шепчет он, и лицо его даже в темноте заметно розовеет. – Ты со мной? Ты здесь?

– Здесь, сынок.

– Всё будет хорошо, папа. Всё теперь будет хорошо. Ты меня слышишь?..

Примечания

1

Имеется в виду война между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, с другой стороны, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года. В считанные дни арабские армии потерпели сокрушительное поражение, и Израиль присоединил к себе Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег реки Иордан, Восточный Иерусалим и Голанские высоты.

2

Четвёртая арабо-израильская война («Война Судного дня») началась 6 октября 1973 года и закончилась через 18 дней полным разгромом армий коалиции арабских стран. Обе стороны понесли большие потери.

3

Эта и следующая цитаты – https://ru.wikipedia.org/wiki/Бартини_Роберт_Людвигович

4

https://ru.wikipedia.org/wiki/Бартини Роберт Людвигович

5

http://incident-info.in.ua/novosti-ukrainy/item/4417-1453735447

6

https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1124024

7

http://ensiklopedya.ru/wiki/Бартини,_Роберт_Людвигович

8

Николай Константинович Рерих (27 сентября (9 октября) 1874 года, Санкт-Петербург – 13 декабря 1947 года, Наггар, Химачал-Прадеш, Индия) – русский художник, сценограф, философ-мистик, писатель, путешественник, археолог, общественный деятель. Академик Императорской (Российской) академии художеств.

9

Ольга и Сергей Бузиновские – «Тайна Воланда: опыт дешифровки».

10

Ольга и Сергей Бузиновские, «Тайна Воланда: опыт дешифровки»

Content

Лев Альтмарк
Стражи времени

Часть 1 Отец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 2 Сын

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания