Ева Арк

Весна братьев Медичи

Глава 1

Отпрыски славного рода

И кто на свете Медичи не знает,

Покрыт старинной славой этот род!

Как свет, великий Козимо сияет,

Он дочерью Италию зовёт!

Пьеро отцову доблесть почитает,

И он не чудом ли в ненастный год

Смог исцелить своей отчизны тело

От ярости и злобы закоснелой?

.      .      .      .      .      .

Вторым от благороднейшей Лукреции

Рождён был Джулиано, первым – Лавр…

Всего в нескольких строках своей поэмы «Стансы на турнир» Анджело Полициано, итальянский поэт ХV века, ухитрился описать три поколения флорентийских правителей Медичи. Под «Лавром» же выведен его близкий друг Лоренцо Великолепный.

Писатель Никколо Макиавелли, тоже уроженец Флоренции, называл самого великолепного из Медичи «необычайно увлечённым чувственными делами». Ему вторил земляк, историк Франческо Гвиччардини: Лоренцо был «сладострастен и весь во власти Венеры… что, по мнению многих, так ослабило его телесно, что он умер, можно сказать, молодым».

Однако сам некоронованный правитель Флоренции в комментариях к своим любовным стихам совершенно искренне заявлял:

– Признаюсь, что я из тех, кто любил чрезвычайно часто, и, однако, как любовник, рассуждая здраво, должен был сомневаться более, чем надеяться; прибавлю также, что за всю свою жизнь, хотя и получил я более почестей и отличий, чем мне подобало, но мало утех и мало моих желаний исполненными увидел.

Лоренцо Медичи считался самым безобразным человеком в Италии. И, в то же время, его прозвали: «Великолепным». Он был одним из «крёстных отцов» прекрасной эпохи Возрождения или, по-итальянски, Ренессанса. Ну, и вдобавок ещё прославился как мудрый государственный деятель: в период его правления, в 1469 – 1492 годах, Флоренция достигла наибольшего культурного расцвета. Раскинувшись на двух берегах реки Арно, она оправдывала своё название: «Цветущая» и позиционировала себя как купеческая республика.

По легенде Медичи начинали как простые аптекари (недаром их родовое имя в переводе «Врачи») и поднялись на продаже пилюль и специй, привозимых с Востока. Вот откуда шары на их гербе! Но сами Медичи были с этим не согласны:

– Пять красных шаров – это вмятины на щите, нанесённые побеждённым гигантом Муджелло нашему предку, рыцарю Аверардо Медичи, который прибыл с Карлом Великим в Италию и осел здесь.

Хотя существует другое мнение, что шары – это монеты, так как вопреки своей фамилии предки Лоренцо занимались ростовщичеством, и это позволило Джованни Медичи, основателю рода, открыть банк во Флоренции. Постепенно банк Медичи, имевший девиз: «С нами Бог и Удача», обзавёлся филиалами во всех крупных городах Западной Европы. Помимо оказания обычных банковских услуг, они выполняли всевозможные поручения своих клиентов, поставляя гобелены, священные реликвии, лошадей и рабов, расписные панно с ярмарок в Антверпене, мальчиков-певчих из городов Дуэ и Камбре для капеллы Латеранского храма в Риме и даже, однажды, жирафа. Не говоря уже о торговле шёлком, шерстью и другими тканями, а также всевозможными специями, сахаром, оливковым маслом, цитрусовыми, миндалем, мехами, ювелирными изделиями и, конечно, квасцами – минеральной солью, необходимой для производства красителей.

Согласно легенде, папа Иоанн ХХIII (бывший пират Бальтазар Косса) отдал на сохранение Медичи свою казну, но после его низложения Джованни, якобы, отказался возвращать вклад:

– Я брал деньги у папы Иоанна XXIII и с готовностью верну их ему, но такого папы больше нет.

Возможно, именно пиратские сокровища способствовали возвышению дома Медичи.

Сын Джованни, Козимо Старший, купец и банкир, благодаря своим несметным богатствам, стал самым могущественным человеком в Республике.

При нём герб Медичи был уже настолько широко распространён, что один возмущённый современник заявил:

– Он украсил своими яйцами даже монашеские уборные.

(Речь шла о монастыре Сан-Марко во Флоренции, отреставрированном на деньги Козимо). В двадцать пять лет он женился на Контессине де Барди, дочери графа и партнёра его отца, получив за ней в приданое старый родовой палаццо (дворец), располагавшийся на южном берегу реки Арно, где поселился с молодой женой. Малообразованная, но жизнерадостная и домовитая, она прекрасно разбиралась в финансовых делах и управляла имуществом Медичи, когда Козимо был в отъезде. Так, Контессина писала мужу:

– Нынче вечером я получила твоё письмо, и стало ясно, сколько мы задолжали Карреги за вино… Пришло письмо от Антонио Мартелли, он высылает девять тюков льняного полотна; вели, чтобы его держали в сухом месте.

Судя по их письмам, отношения между супругами были довольно нежными, что не помешало Козимо прижить бастарда во время его трёхлетнего пребывания в Риме по делам банка Медичи. Агент купил для него в Венеции рабыню-черкешенку с ярко-голубыми глазами, установив, что она была «здоровой девственницей… и ей было около двадцати одного года». Маддалена (так назвали рабыню) родила от своего господина сына Карло, который воспитывался вместе со своими двумя единокровными братьями и впоследствии стал аббатом. Одному из своих друзей, жаловавшихся на падение нравов, Козимо ответил так:

– Развращённый город лучше города погибшего, с чётками в руках государства не построишь.

Его возвышение не нравилось аристократическим семьям Альбицци, Строцци, Питти и другим. По обвинению «в возвеличивании себя выше, чем других» Козимо бросили в тюрьму. На его смертной казни особенно настаивал давний враг Козимо аристократ Ринальдо дельи Альбицци, который ненавидел и презирал безродное семейство Медичи. Козимо удалось изменить смертный приговор на изгнание благодаря взяткам членам Синьории (правительства). Председатель Синьории получил 1000 флоринов, другие поменьше.

– Дураки, за то, чтобы выручить меня из беды, они могли получить 10 000 или даже больше, – писал Козимо в мемуарах.

И чего добились его враги? Он вернулся с триумфом в 1434 году! С тех пор эта дата считается началом правления Медичи во Флоренции. Правда, Ринальди дельи Альбицци сдался не сразу и, заручившись поддержкой Паллы Строцци, самого богатого банкира во Флоренции, решился на государственный переворот. Однако в назначенный день Палла привёл вместо 500 обещанных наёмников двух невооружённымх слуг и заявил, что передумал, после чего отправился домой.

Это не спасло шестидесятилетнего Строцци, как и его приятеля Альбицци, от изгнания и, по утверждению всё того же Макиавелли, с ними «ещё столько других граждан, что мало было городов в Италии, где не обосновались бы флорентийские изгнанники…». Кроме того, в борьбе с оппозицией Козимо добился, чтобы при оценке имущества противников налог намеренно завышался, враги Медичи разорялись и были вынуждены сами бежать из Флоренции. Из-за чего один из самых главных приверженцев Козимо счёл своим долгом сказать ему, что, в конечном счёте, он опустошит город.

– Я предпочитаю опустошить его, нежели потерять, – с приятной улыбкой ответил глава дома Медичи.

Во Флоренции, чтобы сохранить своё богатство и приумножить его, нужно было иметь политическое влияние. Иначе Козимо, вероятно, занимался бы только финансовыми сделками, от которых получал величайшее удовлетворение:

– Если бы можно было раздобыть деньги и имущество с помощью волшебной палочки, я всё равно стал бы банкиром.

Своё огромное состояние он использовал для того, чтобы завоевать популярность и устроил бесплатную раздачу хлеба в голодный год.

– Отец отечества! – такими восторженными криками встречали Козимо флорентийцы.

Однако он не стремился получить официальный статус властелина города, предпочитая управлять ключевыми политическими фигурами и оставаясь в тени, подобно кукловоду.

– Если Козимо хочет чего-нибудь добиться, то делает всё, чтобы не пробудить чью-то зависть, так, чтобы всем казалось, будто инициатива исходит не от него, а откуда-то извне, – говорили о нём современники.

Исключительно спокойный и доброжелательный человек, он в случае нужды был способен на крутые действия. Некто Бальдаччи, командир отряда наёмников на службе у Республики, начал как-то опасно дружить с его политическими противниками. Узнав об этом, Козимо назначил на пост гонфалоньера справедливости (высшая должность во Флоренции) его личного врага Бартоломео Орландини, которого Бальдаччи прилюдно назвал трусом. Когда в 1441 году военачальник приехал во Флоренцию за полагающимися ему по договору деньгами, Орландини вызвал его в здание Синьории и дал условный сигнал убийцам, спрятанным в потайной комнате. Бальдаччо был убит на месте, а его труп выбросили на площадь из окна. Таким образом, Козимо расправился со своим врагом чужими руками.

– Более начитанный, чем обычно бывает у торговцев, – говорил о нём учёный Энеа Сильвио Пикколомини (будущий папа Пий II), презиравший флорентийцев.

Действительно, Козимо знал немецкий, французский и арабский языки, а также латынь, древнегреческий и немного иврит. И первым из Медичи стал покровительствовать учёным-гуманистам, которые воспитывали не только его детей, но и внуков. Кроме того, Флоренция обязана ему многими прекрасными зданиями, в том числе, новым дворцом Медичи на углу Виа Ларга, дороги, ведущей от центра города на север. Сначала Козимо хотел поручить его строительство гениальному Бруналлески, накрывшему собор Санта-Мария-дель-Фьоре огромным куполом. Однако деревянная модель дворца показались банкиру слишком великолепной и вычурной, поэтому он обратился к молодому архитектору Микелоццо, и это настолько разозлило старика Брунеллески, что в приступе ярости он разбил свою модель «на тысячу кусочков». Проект Микелоццо был менее грандиозным и гораздо больше соответствовал вкусу Козимо, который любил повторять:

– Зависть – это сорняк, который не следует поливать.

По словам его внука, который однажды заглянул в бухгалтерскую книгу Козимо, на «здания, благотворительность и налоги» была потрачена «невероятная сумма в 663 755 флоринов».

Своим преемником Козимо видел младшего сына Джованни, который был весьма ловок, умён и носился по всей Италии, проверяя бухгалтерию филиалов банка Медичи, ведя переговоры о контрактах и завязывая прямые сношения с клиентами. Свободное же время этот толстяк любил проводить за едой и выпивкой, и, как и его отец, купил на рынке в Венеции черкешенку-рабыню, «восхитительно хорошенькую девушку лет семнадцати-восемнадцати… с чёрными волосами, тонкими чертами лица, жизнерадостную и умную», хотя обожал свою жену Джиневру дельи Алессандри и их единственного ребенка Козимино. Зато его старший брат, Пьеро, страдал подагрой настолько, что зачастую вообще не мог передвигаться. Правда, в молодости он знаимал должность приора (члена правительства), а потом – гонфалоньера, был послом в Милане, Венеции и Париже. Унаследовав отцовский здравый смысл и ясность ума, Пьеро слыл большим знатоком искусства и от имени отца давал заказы художникам. Несмотря на его болезнь, Козимо решил женить сына на Лукреции Торнабуони, дочке богатого флорентийского купца. Приданое за ней давали не такое уж большое – всего 1900 флоринов, зато Торнабуони были в числе тех семей, которые способствовали возвращению Медичи во Флоренцию. Как и отец, Пьеро слыл хорошим семьянином.

Его жена, некрасивая внешне, но высочайших качеств души и ума, тоже получила прекрасное образование, Свободно говорила на латыни и по-гречески, отлично разбиралась в финансовых делах, в литературе, риторике и теологии. Играла на музыкальных инструментах, танцевала, сочиняла стихи и, кроме того, была отличной хозяйкой.

– Здесь остаётся около двадцати пар «пиппиони» (домашних голубей), – писала Лукреция свекрови с виллы Кафаджоло, – было бы неплохо сбыть их во Флоренции, так как здесь это трата бесполезная.

Она родила мужу шестерых детей, из которых выжило четверо. После двух девочек 1 января 1449 года на свет, наконец, появился долгожданный мальчик, которого назвали Лоренцо в честь брата Козимо. Крестины новорожденного наследника отложили на неделю – специально, чтобы дотянуть до Богоявления, одного из самых любимых флорентийцами праздников, когда по улицам шествуют ряженые волхвы. Крестины проходили в церкви Сан-Лоренцо, и в качестве крёстных выступили одноглазый Федерико да Монтефельтро, правитель Урбино, и архиепископ Флоренции Антонино Пьероцци (будущий святой Антонин Флорентийский), старый друг Козимо, По этому поводу были устроены роскошный банкет и раздача хлеба и денег беднякам.

А 25 марта 1453 года на свет появился ещё один мальчик, Джулиано. Если младший был красавчиком, то старший явно удался в мать.

– С виду был слаб и имел уродливый нос – писал флорентиец Вазари о Лоренцо, – и вовсе не различал запахи. Из-за узости носа голос его всегда казался еле слышен.

Тем не менее, если судить по его изображениям, в молодости наследник Медичи вовсе не был уродлив: чёрные волосы, смышлёный взгляд, нос, правда, «уточкой», но подбородок ещё не слишком выдвинут. К тому же, вместе с невзрачной внешностью Лоренцо унаследовал ум своей матери, особое обаяние и необыкновенную сообразительность, ещё в раннем возрасте он быстро усваивал науки, как точные, так и гуманитарные, а также древние языки, знание которых было в ту пору обязательным. Лоренцо свободно владел древнегреческим и латынью, великолепно знал литературу, философию, словесность, обладал поэтическим даром, хорошо (или не очень хорошо?) пел и танцевал, умел играть на нескольких музыкальных инструментах и сочинял музыку к своим стихам. В общем, он получил превосходное гуманитарное образование в новом духе – ни один европейский государь не мог с ним в этом сравниться. Это во многом повлияло на его успехи в дальнейшей жизни.

Его первым учителем был опытный латинист Джентиле Бекки (впоследствии епископ Ареццо), научивший Лоренцо любить и понимать поэзию. Стихи он начал сочинять уже с пяти лет и, в отличие от правильной латыни, которую предпочитало большинство, писал на тосканском диалекте.

Как только было закончено строительство дворца Медичи, Лукреция открыла там школу по образцу знаменитого «Дома радости» в Мантуе, которую создала маркиза Паола Малатеста. Учителями же стали самые выдающиеся гуманисты того времени: латинский поэт Кристофоро Ландино, философ Марсилио Фичино, учёный грек Аргиропуло и другие. В школе вместе с детьми Лукреции учились и сыновья других знатных и богатых людей Флоренции, например, Гульельмо де Пацци – будущий муж Бьянки де Медичи, старшей дочери Лукреции. Здесь же получил образование будущий муж её младшей дочери – Бернардо Ручеллаи. Таким образом, невестка Козимо мечтала примирить вечно соперничающих между собой флорентийских аристократов. Кроме того, она приглашала талантливых мальчиков из других сословий, чтобы вырастить для своих сыновей помощников, и взяла под опеку осиротевшего Анджело Амброджини по прозвищу Полициано (по названию его родного городка на латыни, «Mons Politianus»), будущего воспитателя её внуков, которого за преданность называли: «Тень Лоренцо». Что он только не делал! Писал и стихи, и прозу, и публицистику. Не говоря уже о юном Сандро Боттичелли, будущем замечательном художнике, который тоже пользовался покровительством Лукреции, а потом – её сына.

Но Медичи не постоянно жили во Флоренции. Дети часто покидали её под предлогом то жары, то эпидемии, перебираясь в Пизу или на большие семейные виллы Кафаджоло, Треббио и Кареджи, где встречались с другими Медичи – сыном и внуками брата Козимо. Выбираясь с детьми за город, Лукреция оповещала Пьеро, редко покидавшего из-за болезни Флоренцию:

– Мы хорошо продвинулись в чтении Овидия, и Джулиано прочёл четыре книги из истории и сказок.

Таким образом, детство внуков Козимо проходило в роскоши родового дворца и поместий.

Ещё Медичи часто ездили лечиться на горячие воды. В 1477 году Лукреция купила серные источники в Морбе, и, переделав там ванны и трубы, превратила это заведение в лечебный курорт. Развлечений во дворцах и на виллах юным Медичи хватало. Воспитывали детей не слишком строго. Характерный в этом отношении анекдот рассказывает феррарский хронист. Когда послы из Лукки обсуждали с Козимо какие‑то важные вопросы, в комнату вдруг вбежал его маленький внук, дал деду ножик, тростинку и попросил сделать свисток. Козимо, прервав аудиенцию, вырезал игрушку, и мальчик ушёл довольный. Удивлённым послам Козимо сказал:

– Неужели вы не знаете, до чего можно любить детей и внуков? Вас смущает, что я вырезал свисток? Хорошо ещё, что внучок не попросил меня посвистеть в него: тогда пришлось бы при вас и этим заняться.

Дед любил состязаться с Лоренцо в шахматы, и позднее допустил внука на философские диспуты, которые вёл в узком кругу. Козимо поручил восемнадцатилетнему Марсилио Фичино, сыну своего врача, приступившему к изучению древнегреческого языка, перевести некоторые сочинения Платона. Это привело к тому, что Фичино стал своего рода проповедником античной философии. На его учёных собеседованиях, которые проводились на виллах Медичи, собирались знатоки‑гуманисты, для которых 7 ноября, день рождения и смерти Платона, стал праздничным днем. Учёные гости рассаживались вокруг бюста Платона, перед которым день и ночь горела лампада. Начинался философский спор, завершавшийся хвалой Платону, которую пели как гимн. Обряд этих собраний напоминал некий тайный культ, отправляемый в узком кругу посвящённых, и это действительно было своего рода богослужение во славу тайного знания о началах мира. Безудержный энтузиазм Марчилио Фичино привил Лоренцо подлинную любовь к идеалистической философии Платона. Протеже Козимо нравилось обучать его внука, в котором Фичино импонировала его «поистине радостная природа».

С ранних лет Лоренцо, благодаря стараниям Козимо Старого, видевшего во внуке будущего приемника, успешно познавал также тонкости политических дел. Как-то дед, отец и даже дядя Лоренцо одновременно слегли от приступа подагры, наследственной болезни Медичи. Поэтому пятилетнему внуку Козимо, в окружении блестящей свиты и одетому по‑французски, пришлось самому встречать Жана Анжуйского, незадачливого претендента на неаполитанский престол.

С 1458 года он стал посещать Флорентийский университет и на протяжении десяти лет слушал лекции по риторике и поэтике, по истории древнегреческой мысли и культуре.

А в апреле – мае 1459 года, когда во Флоренцию прибыл папа Пий II в сопровождении Галеаццо Марии Сфорца, наследника герцога Милана, внуки Козимо уже привычно произносили принятые в таких случаях приветствия. В письме к своим родителям Сфорца восхищённо писал о резиденции Медичи на Виа Ларга:

– Дом, который отличается красотой потолков, высотой стен, гладкой отделкой дверных проёмов и окон, количеством комнат и залов, элегантностью кабинетов, ценностью книг, опрятностью и изяществом садов; изнутри украшенный гобеленами, сундуками искусной работы и ценности, благородными скульптурами, бесчисленными картинами, а также бесценным серебром – самыми красивыми, которые я когда-либо видел.

Несколько дней спустя Галеаццо Марию принимали на вилле в Кареджи. Ему со свитой оказали царские почести. В знак почтения Лоренцо и его дядя Джованни прислуживали гостям, не садясь за стол. Одна из сестёр Лоренцо, Бьянка, играла на комнатном органе. После обеда жёны Пьеро и Джованни Медичи вместе с первыми красавицами Флоренции танцевали во дворе. Приезд папы стал также поводом для больших народных гуляний. Празднества, в которых участвовало тысяч шестьдесят флорентийцев, начались с турнира на площади Санта‑Кроче. Затем состоялся бал на Новом рынке, который был весь убран богатыми тканями. Гвоздём программы стал парад в ночь с 1 на 2 мая. В свете сотен факелов по Виа Ларга прошли тридцать музыкантов. За ними прошествовали двенадцать всадников в роскошных одеждах под штандартом юного Лоренцо Медичи, в сопровождении пажей и ливрейных слуг, и, наконец, появился сам внук Козимо на белом коне, одетый в золото и пурпур. За всадниками проехала аллегорическая колесница, изображавшая триумф Любви. Прошествовав по улице несколько раз, молодые патриции вместе с Лоренцо отправились во дворец, где их ждали изысканные яства, а простой народ до зари пел и плясал в честь гостей Флоренции.

Кроме младшего брата Джулиано у Лоренцо были ещё три сестры. Старшая, темноволосая Бьянка, с резкими чертами лица и упрямым характером, гениально играла на органе и часто выступала перед гостями Медичи. Вторая, белокурая Лукреция, смешливая и живая, свою ангельскую красоту унаследовала от бабки, Нанны Торнабуони, из-за чего её прозвали «Наннина». А вот происхождение младшей, Марии, окутано тайной.

– Интересно, с кем это Пьеро прижил дочь? – сплетничали горожане. – Наверно, с какой-нибудь служанкой! Не иначе, пошёл по стопам отца!

– Да он с кровати встать не может, не то, чтобы гоняться за женщинами! Это мадонна Лукреция изменила мужу!

– С кем?!

– С графом Вернио!

– Одним из Барди?

– Да, племянником мадонны Контессины, её свекрови! А Пьеро, чтобы избежать скандала, признал Марию своей дочерью!

– Это клевета! Мадонна Лукреция – добродетельная женщина!

–А Вы посмотрите на профиль Марии – вылитая мать!

Лукреция обожала поэзию, и в окружении юного Лоренцо были настоящие поэты – три брата Пульчи. Некогда их семья процветала и состояла в родстве с французскими аристократами, но теперь они превратились чуть ли не в нищих. Старший брат, Лука, желая угодить Лоренцо, воспел его первую любовь в пасторально-мифологической поэме, написанной в 1465 году. Ни сама поэма, ни желание, видимо, не были достаточно вознаграждены: Лука умер в 1470 году в долговой тюрьме. Младший Пульчи, Бернардино, написал «Книгу песен» и был женат на Антонине Джаннотти, тоже поэтессе, писавшей духовные стихи, которые очень нравились матери Лоренцо. Самым же талантливым из братьев Пульчи был средний, Луиджи. На службу к Медичи он поступил в 1461 году. Ему давали самые разные поручения: купить шпагу, отдать в починку музыкальные инструменты, сопровождать в дороге членов семьи. Луиджи Пульчи прослыл злоязычным насмешником, став чем-то вроде придворного шута. Одни завсегдатаи дворца на Виа Ларга его любили, другие терпеть не могли, но он всегда сохранял благосклонность хозяев. По просьбе Лукреции Торнабуони Луиджи стал писать «Морганте», бурлескную пародию на рыцарские романы, очень смешное сочинение, где Карл Великий, Роланд и другие средневековые персонажи ведут себя как полные идиоты. Герой поэмы – великан Морганте, спутник Роланда, вступивший в поединок с полувеликаном, чья жизненная философия проста:

«Не верю я, – так отвечал Маргутте, —

Ни в чёрное, ни в белое не верю.

Я правду рёк, уста мои не лгут.

Однако в каплуна или тетерю,

Иль в пиво, если оного нет тут,

То в муст, что заменяет мне потерю,

Мне вера преогромная дана,

И, верю я, она спасёт меня…»

Наверняка Лукреция, у которой было отличное чувство юмора, вместе с Пульчи придумывала разнообразные злоключения главного героя и провела за этим занятием много приятных часов. Иной раз, смеясь, она отмахивалась от особенно острых шуточек Пульчи:

– Луиджи, тебя предадут анафеме!

(И словно в воду смотрела: Пульчи похоронят в неосвящённой земле как безбожника).

Её свёкор, который знал и жизнь, и людей, тоже смотрел на вещи ясным и незамутнённым взглядом реалиста. Когда настоятель монастыря Сан-Марко попросил его употребить своё влияние на то, чтобы монахам было запрещено играть в азартные игры, Козимо ответил ему:

– Это бесполезно – пусть хотя бы не жульничают.

Так что его сотрудники и по банку, и по делам правления жульничать остерегались – старик видел их насквозь, и если что, то в мерах не церемонился.

За год до смерти Козимо скончался его младший сын Джованни от сердечного приступа. Для патриарха семьи Медичи это был тяжёлый удар и, когда слуги носили его по новому дворцу, он, вздыхая, говорил:

– Это слишком большой дом для такой маленькой семьи.

Козимо умер 1 августа 1464 года в возрасте семидесяти пяти лет мирно, в своей постели, и был похоронен в церкви Сан-Лоренцо.

– Он – король во всём, кроме титула, – признал ещё при жизни Козимо папа Пий II.

Пo указу Синьории на его надгробии было начертано: «Отец отечества», так что этот титул стал вполне официальным. Если верить Макиавелли, «о Козимо горько сожалели все без исключения».

Власть перешла к Пьеро Подагрику, человеку, слабому здоровьем и не слишком больших способностей. Тем не менее, несмотря на продолжительную болезнь, он был деликатен, терпелив и любезен.

– Хотя многие сожалели о некоторой холодности в его поведении и сомневались, что он способен править с тем авторитетом, какой был у его отца, те, кто хорошо его знал, и любили его и уважали, – пишет Кристофер Хибберт  в своей книге «Возвышение и падение дома Медичи».

Не обладая отцовскими способностями банкира, Пьеро зато был прекрасным дипломатом и во время его пребывания во Франции король Людовик ХI был им очарован. Вдобавок, он проявлял большую дотошность в делах, и во всех подробностях записал, сколько было потрачено на похороны Козимо: какие были оплачены мессы, сколько чёрной материи роздано женщинам семьи на покрывала и платки, сколько роздали денег слугам и рабам на траурную одежду, число свечей и даже вес воска.

Его мать, Контессина де Барди, раньше управлявшая семейными финансами, теперь решила заняться воспитанием внуков. Поэтому Лукреции пришлось взять бразды правления в свои руки.

– Единственный мужчина в нашей семье! – справедливо говорил о своей невестке Козимо.

Пьеро поручил ей раздавать милостыню нуждающимся беднякам. Она вносила вклады в монастыри и давала приданое бедным девушкам, за что флорентийцы сразу окрестили её:

– Приют всех несчастных!

Понимая, что поддержка народа жизненно необходима Медичи, Лукреция также финансировала ремесленников и купцов, и в одном из своих писем утверждала:

– То, что хорошо для Флоренции и Тосканы (области) – хорошо и для семьи Медичи.

Ещё она часто выступала в роли третейского судьи. Как знатные, так и простые люди, обращались к ней письменно с жалобами и просьбами разобраться в спорах с другими людьми. Однажды Лукреция положила конец вражде между двумя семьями, которая длилась двадцать лет и получила ещё одно прозвище:

– Хранительница всех тайн!

Действительно, она умела хранить секреты, в том числе, и своих детей. Первой в 1459 году вышла замуж Бьянка за Гульельмо деи Пацци, друга детства своего брата. По замыслу Козимо, брак его внучки должен был упрочить дружбу между Медичи и семьёй Пацци, глава которой, Андреа, был его сторонником. В следующем году Бьянка родила сына, Антонио. Но когда Лукреция пришла поздравить дочь, та начала жаловаться на мужа:

– Гульельмо постоянно попрекает меня моим происхождением: дескать, в то время, как его предок штурмом брал с крестоносцами Иерусалим, Медичи – за плугом ходили!

– А ты напомни ему, дочь моя, что твой брачный контракт предусматривал снижение налогов с его семьи.

– Мой муж не хочет меня слушать: несмотря на все мои просьбы купить нам виллу, он отказался. Сам ездит к родственникам за город, а я вынуждена сидеть летом в душном доме!

Рассказав обо всём мужу, Лукреция прибавила:

– Пожалуй, я куплю Бьянке имение: нашему внуку необходим свежий воздух!

– Гульельмо может продать эти земли, – возразил Пьеро. – Ведь он, как муж Бьянки, имеет право распоряжаться её имуществом.

– В таком случае, я оставлю купчую у себя и сама найму всю обслугу.

На момент смерти деда Лоренцо исполнилось пятнадцать и, не зная ни в чём ограничений, он сполна отдался сладострастности своей натуры. Вокруг наследника Пьеро образовался довольно тесный круг его друзей, называемый им «бригада» (brigata). Все они были на семь – девять лет старше Лоренцо. Моложе него был только Сиджисмондо делла Стуфа, красотой которого восхищались все современники. Приятели разделяли с Лоренцо все забавы, и с ними он мог быть вполне откровенен. Младший брат Джулиано был ещё слишком юн, а вот подвижная, с мальчишеским характером Наннина легко вписалась в его весёлую компанию. Старше Лоренцо всего на год, она была очень дружна с братом, и, как и он, унаследовала от матери поэтический талант. Конечно, Наннина не могла проводить много времени среди друзей Лоренцо, но часто выезжала с ним на охоту, прекрасно держалась в седле и даже стреляла из лука. По натуре Наннина была не меньшим «мужчиной», чем её разумная мать, унаследовав блестящие математические способности от деда Козимо. Родись она мальчиком, стала бы превосходным банкиром.

Однажды, когда Лоренцо и Наннина вернулись с охоты, их мать заявила:

– Девице не подобает носиться целый день с компанией молодых людей по лесам и полям! Особенно если она из рода Медичи! Людям только дай позлословить, ведь наша семья у всех на виду!

– Как жаль, что я не мужчина! – Наннина задорно тряхнула смешными длинными кисточками волос, продетых на висках сквозь сетку.

– Но, матушка, вместе с нами ездит Бернардо Ручеллаи, – резонно возразил Лоренцо. – Поэтому ничего неприличного нет в том, что жена сопровождает своего мужа.

Лукреция на минуту задумалась. Если Бьянка уже жила в доме своего мужа, то шестнадцатилетняя Наннина ещё оставалась в родительских пенатах, так как не достигла брачного возраста, установленного во Флоренции с 18 лет.

– Вот переедет жить к мужу, тогда и пусть делает что хочет!

Без облагораживающего влияния Наннины нравственность в «чисто мужской» компании Лоренцо быстро упала. Во время бесшабашных гуляний и конных поездок по землям цветущей Тосканы Лоренцо с приятелями вдоволь наслаждался любовью сельских красавиц. Эти свои «сближения» с народом Лоренцо отразил в своей первой поэме «Ненча из Барберино» о любви пастуха к пастушке:

– Ну что, Ненчьоцца, хочешь порезвиться?

С тобой пойдём в ближайший мы ивняк.

– Охотно, только слишком – не пытайся,

Чтоб худо мне не сделалось никак.

– Ну, полно, Ненча, ты не сомневайся:

С любовью понесу, а коли – бряк,

То не обижу Ненчу дорогую:

И языком поднять тебя смогу я.

Наннина, Ненча – нет ли здесь связи? Переросла ли нежная дружба Лоренцо и Наннины в любовь? Возможно. Кто виноват, что некрасивый, но чертовски обаятельный наследник Медичи не встретил в юности более красивой и умной девушки, чем его родная сестра?

Глава 2

Звезда Флоренции

Напрасно мать и воспитатель Джентиле Бекки уговаривали Лоренцо угомониться. Он только отмахивался: ведь его дед и отец тоже не были образцом добродетели. Всё решила одна встреча.

–Любил он молодую даму из семьи Донати редкой красоты, высочайшей добродетели, и рода знатнейшего, – писал Никколо Валори, первый биограф Великолепного, – в честь которой Лоренцо не только слагал изящнейшие стихи на тосканском языке, но также устраивал великолепные на удивление зрелища, среди которых был турнир.

Однако ещё до турнира семья Медичи устроила празднество, посвящённое трём восточным царям – волхвам (которым звезда указала на рождение Христа), чтобы, по утверждению Макиавелли, «занять народ, заполнить чем-нибудь его ум и отвлечь от мыслей о положении государства». В этом, правда, не было ничего необычного, так как каждый год на этот праздник по улицам Флоренции проходил кортеж в восточных нарядах. Затем начиналось «священное представление», устройством которого занималось Братство Трёх Волхвов – благочестивое общество во главе с Козимо. Не зря на стенах домашней капеллы Медичи Беноццо Гоццоли изобразил шествие волхвов, где можно видеть портреты не только членов семьи Медичи, но также их родственникрв, друзей и союзников. После смерти Козимо должность главы братства занял его сын Пьеро. В честь чего «представление это обставили с такой пышностью и великолепием, что в течение нескольких месяцев весь город был занят подготовкой к празднеству и самим празднеством».

А весной 1465 года, когда шестнадцатилетний Лоренцо присутствовал на обручении одного из членов бригады Браччо Мартелли и Констанцы Пацци, он встретил восемнадцатилетнюю Лукрецию Донати, которую знал с детства. Увидев девушку, Лоренцо обомлел – до чего же она стала похожа на Наннину, даже имя такое же!

Выбежав в сад, он собрал для неё букетик фиалок – их с сестрой любимых цветов.

– Благодарю тебя, мессир Лоренцо, – с улыбкой сказала красавица.

– Могу ли я сделать что-нибудь для тебя, донна Лукреция?

Та слегка замялась:

– Да, у меня есть к тебе одна просьба…

– Какая?

– Семью моего жениха, мессира Никколо Ардингелли, изгнали из Флоренции. Не мог бы ты посодействовать, чтобы ему разрешили вернуться?

– Ради тебя я готов на всё, донна Лукреция!

Лоренцо было известно, что Ардингелли были изгнаны вместе со своими родственниками Строцци за то, что поддерживали Альбицци, врагов Козимо. Но если Строцци расселились по всей Италии, то семья Маттео Ардингелли осела в Пере, флорентийской колонии возле Стамбула. Правда, вдовам с малолетними детьми разрешили вернуться. Но когда отпрыски врагов Медичи подросли, им дали понять, что их присутствие нежелательно во Флоренции. После чего Никколо Ардингелли, обручённый с Лукрецией Донати, снова уехал в Стамбул, где был избран консулом флорентийской общины.

Едва Лоренцо отошёл от девушки, как приятели стали насмехаться над ним:

– Дарить такие немудрящие цветы – недостойно Медичи!

– Так ты ничего не добьёшься от молодой Донати, Лоренцо!

– Лучше подари ей дорогое украшение!

Видя, что юноша никак не реагирует на подколки друзей, Браччо Мартелли заметил:

– Похоже, ты и вправду поддался чарам донны Лукреции, Лоренцо. Уж не задумал ли ты отнять невесту у Ардингелли и самому жениться на ней?

– А тебе какое дело, Браччо?

– Смотри, не получи отказ! Я хотел посвататься к старшей сестре Лукреции, да её выдали за Питти. Потому что Донати слишком кичатся своим происхождением и предпочитают родниться с аристократами. Хотя сами разорены, да и Ардингелли небогат.

– Значит, будет более сговорчив.

Лоренцо решил сделать Лукрецию своей музой и Дамой сердца (Донной). По правилам куртуазной любви, на людях полагалось упоминать лишь эту идеальную возлюбленную, служившую ширмой для плотских удовольствий. Таким образом, сын Пьеро объявил бригаде о своей «несчастной» любви к донне Лукреции Донате. Через несколько дней Наннина спросила у брата:

– Говорят, ты влюблён, Лоренцо?

Юноша старательно отвёл глаза:

– У кого-то слишком длинный язык. Это Бернардо Ручеллаи тебе сказал?

Наннина пожала плечами:

– Вся Флоренция уже говорит об этом!

– Это не имеет значения: донна Лукреция выходит замуж.

– Я давно с ней не виделась… Мне хотелось бы возобновить это знакомство.

В один из апрельских дней бригада вместе с Нанниной нагрянула на виллу Питти, принадлежавшую мужу Констанцы Донати, так как Лукреция решила перед свадьбой пожить у своей сестры. Дабы как-то оправдать своё вторжение, Лоренцо захватил с собой известного лютниста по прозвищу «Испанец».

– Ах, мессир Лоренцо, ты сделал меня самой счастливой! – при виде юноши взволнованно произнесла Лукреция.

После чего, указав на стоящего рядом мужчину лет сорока, добавила:

– Позволь представить тебе моего жениха мессира Никколо Ардингелли. Он только что вернулся с Леванта. Теперь, благодаря тебе, мы можем пожениться!

– К сожалению, тебе не за что благодарить меня, донна Лукреция, – поспешно ответил Лоренцо. – Хотя мессиру Никколо разрешили приехать на свадьбу, но потом он обязан сразу покинуть Флоренцию!

– Я всё равно тебе очень благодарна и верю, что скоро ты сможешь добиться большего!

Пока Испанец развлекал дам музыкой, сын Пьеро сказал Ардингелли:

– Мне хотелось бы поговорить с тобой, мессир Никколо.

Когда они вышли в сад, жених Лукреции Донати насмешливо спросил:

– Так какое у тебя дело ко мне, сеньор Лоренцо?

В ответ, близоруко прищурившись, наследник Медичи бросил на своего собеседника испытывающий взгляд: высокого роста и мощного сложения, тот нависал над ним, как Голиаф над Давидом. По сравнению с ним Лоренцо казался маленьким и худым. Ну, ничего, ведь победил же мальчишка Давид великана Голиафа!

– Как идёт торговля? – задал он обычный для Медичи вопрос.

Ардингелли сразу помрачнел:

– Неплохо, хотя могло быть лучше.

– Почему? Разве ткани с Востока не пользуются спросом?

– Пользуются, но твой дед, сеньор Лоренцо, конфисковал большую часть имущества моего отца. Поэтому я не могу расширить торговлю.

– А где ты намерен поселиться с молодой женой после свадьбы? – после паузы поинтересовался Лоренцо.

– Скорее всего, увезу её с собой.

– Неужели донне Лукреции суждено похоронить свою красоту среди неверных?

Ардингелли пожал плечами:

– Жена должна следовать за своим мужем.

– А если банк Медичи даст тебе кредит?

Выражение лица мужчины сразу изменилось:

– Сколько?

– А сколько нужно?

– Хотя бы восемь тысяч флоринов!

– Хорошо, но у меня есть одно условие.

– Какое?

– Ты уедешь сразу после свадьбы, мессир Никколо, а твоя жена останется здесь. Её красота прославит Флоренцию! А заодно и тебя!

По глазам купца Лоренцо понял, что Голиаф повержен.

На обратном пути Наннина притихла. Отстав от бригады, брат и сестра некоторое время молчали. Лоренцо не выдержал первым:

– Какого ты мнения о мадонне Лукреции, сестричка?

– Она очень похорошела, – Наннина вздохнула, – и, хотя не так образованна, как мы, но не лишена природного ума.

Юноша улыбнулся:

– Значит, ты одобряешь её?

– Да. Ты сделал правильный выбор. Хотя…

– Что?

– В ней не хватает огня…

– Как и в твоём муже!

– Бернардо добрый, умный и он – твой друг. Мне этого достаточно!

Подхлестнув коня, сестра Лоренцо пустила его в галоп.

Тем временем во Флоренцию пришло известие о том, что миланский герцог Франческо Сфорца решил выдать свою дочь Ипполиту Марию за Альфонсо Арагонского, наследника короля Неаполя. 17 апреля его младший сын Федерико прибыл во Флоренцию во главе большой делегации прелатов и дворян. Он направлялся в Милан замещать своего брата на свадьбе с дочерью герцога. Так как неаполитанцы тогда соблюдали траур по своей королеве, то официальных торжеств по случаю приезда гостей не было. Флорентийский купец Марко Паренти написал своим шурьям Филиппо и Лоренцо Строцци, находившимся в изгнании в Неаполе, что «всё прошло тихо, без труб». Причём тринадцатилетний Федерико, руководствуясь наставлениями отца, даже не спешился для официального приветствия членов Синьории. Во время своего недельного пребывания во Флоренции принц жил в тихом монастыре Санта-Мария-Новелла, как это сделал папа Пий в 1459 году, и ненадолго встретился с Пьеро Медичи, новым главой семьи. Правда, когда Синьория вновь собралась перед ратушей для официального прощания, Федерико всё же сошёл с лошади, чтобы произнести благодарственную речь.

Желая укрепить союз с Миланом, Пьеро решил тоже отправить на свадьбу свою делегацию во главе с Лоренцо, своим зятем Гульельмо Пацци и советником Диотисальви Нерони. Перед отъездом он дал сыну наказ:

– Веди себя достойно и бдительно. Будь мужчиной, а не мальчиком. Выказывай здравый смысл, трудолюбие, поступай по-мужски, так чтобы впредь ты мог выполнять более важные поручения.

По пути Лоренцо и его спутники побывали в Ферраре и Венеции, где их встретили недружелюбно: об особых связях Медичи с Миланским герцогом там знали не понаслышке. 9 мая 1465 года посольство прибыло в Милан, где Лоренцо познакомился с герцогом Франческо I Сфорца и его женой Бьянкой Марией Висконти, которых Франческо Патрици, епископа Гаэты, в своей латинской речи сравнил с героическими фигурами античности. Но особое впечатление на сына Пьеро произвела невеста, которой епископ тоже отдал должное:

– Вы выделяетесь остротой своего ума и своими литературными познаниями, которые редко проявляются у представителей Вашего пола. Вы не только превосходите всех юных дам, но и достойны сравнения с самыми красноречивыми мужчинами. Никто не превзойдёт Вас в телесной красоте и достоинствах.

Замечу в скобках, что при этом Патрици ничуть не преувеличивал таланты девятнадцатилетней Ипполиты Марии Сфорца.

Лоренцо привёз с собой в Милан серебряную посуду Медичи. Её он ставил на стол на великолепных пирах, которые давал в фамильном дворце, где находился и банк под управлением Пиджелло Портинари. Франческо Сфорца, поддерживавший дружеские связи с Флоренцией со времён Козимо, решил воспользоваться случаем, чтобы попросить Лоренцо о помощи: французский король Людовик XI обратился к нему за поддержкой, и деньги Медичи пришлись бы чрезвычайно кстати. Не имея полномочий, Лоренцо не мог принять такого решения. Поэтому пообещал поговорить с отцом, как только вернётся домой. В Милане он получил письмо от Браччо Мартелли, который сообщил, что 21 апреля 1465 года Никколо Ардингелли сочетался браком с Лукрецией Донати:

– Хоть и знаю я, мой милый Лоренцо, что поведать тебе о том, что последовало за твоим отъездом, означает причинить тебе и даже увеличить горе от того, что ты здесь не находишься, тем не менее, с другой стороны, желая показать тебе труды наши за тебя, в твоё отсутствие не меньшие, нежели при тебе, хотел я этим письмом скорее доставить тебе несколько горьких удовольствий, чем молчать об этом нашем счастье; для полноты его недостаёт лишь твоего, весьма желанного для нас и, опять же, для Лукреции, присутствия.

Затем приятель Лоренцо в духе Боккаччо повествует: после венчания девять молодых мужчин и девять женщин, включая молодую супругу Ардингелли, удалились на виллу в Сан Джеврасио, предаваясь «великим наслаждениям, не сравнимым ни с какими другими, ибо мёд был без мух», то есть, остальные дамы, кроме Лукреции, были без мужей!

Если верить Браччо, который присутствовал на свадьбе и подсматривал за первой брачной ночью Лукреции, её супруг обладал необыкновенными мужскими достоинствами. Мартелли даже удалось определить размер его детородного органа: с бычий рог!

Но в конце он, по-видимому, решил утешить приятеля, выдав желаемое за действительность:

– Много раз я видел в глазах её мучительную к тебе жалость, и как скрывает она за смехом такую печаль!

Прочитав послание Браччо, Лоренцо расхохотался: для компании Медичи проказы, подобные этой, были не редкостью: весёлые товарищи делились опытом, вместе гуляли, пели песни, сочиняли стихи.

Как только закончились торжества в Милане, свадебная процессия переехала в замок Висконти в Павии, где на протяжении двух недель устраивались банкеты, танцы, охота и рыцарские поединки. Сразу после свадьбы Лоренцо отправился домой. По дороге, остановившись на ночлег в Реджо, он узнал о болезни Лукреции Донати и тут же сочинил сонет:

Богиня чистая, лесов жилица,

Той донне позавидовала вдруг,

Что затмевает блеском всё вокруг,

С чем не смогла Паллада примириться —

Вдохнула хворь она в святую кровь,

Что недостойно благости премудрой.

О, злая зависть, корень твой на небе!

Коль помнишь первую свою любовь,

То смилостивься, Феб золотокудрый,

И, если сможешь, осчастливь мой жребий.

Наконец, 10 июня Ипполита Мария выехала из Павии с большой помпой в сопровождении своего деверя Федерико и младших братьев Филиппо Марии и Сфорца Марии Сфорца (последний должен был жениться на сестре Федерико Элеоноре Арагонской). Большинство правителей городов, через которые предстояло проехать Ипполите Марии, искренне приветствовали её брак с неаполитанским принцем в надежде, что этот союз будет способствовать установлению мира в Италии, который находился под угрозой из-за вражды между королём Ферранте I и кондотьером (военачальником) Пиччинино, зятем Франческо Сфорца.

22 июня невеста и принц Федерико торжественно въехали во Флоренцию. Впереди следовали сыновья Франческо Сфорца, а сзади – миланские дамы, по свидетельству того же Марко Паренти, «по красоте не уступавшие нашим». Далее он описывает мулов и повозки, в которых находилось приданое, включая множество сундуков, некоторые из которых были позолочены и украшены яркими картинами; по мнению торговца, они «дорого обошлись» Сфорца. Грандиозная кавалькада примерно из тысячи всадников – как мужчин, так и лошадей, великолепно украшенных, – сопровождала под звуки труб всё это «великолепие». Замыкал свадебный кортеж посол Сиены с сотней всадников, которые приехали посмотреть на торжества. Все лавки на улице Санта-Мария, по которой двигалась процессия, были украшены тканями и коврами. Оттуда все отправились на площадь к Палаццо-делла-Синьории. Когда члены Синьории обратились к гостям с приветственной речью с рингьеры (каменного помоста), сыновья Франческо Сфорца спешились, в то время как Ипполита Мария и Федерико продолжали сидеть на лошадях (вероятно, невесту проинформировали, что члены королевской семьи не спешиваются перед лицами низшего ранга, разве только для того, чтобы оказать им особые почести). Ипполита Мария поселилась в палаццо Медичи, а Федерико – в Санта-Мария-Новелла. Повинуясь указаниям своего отца, Филиппо Мария и Сфорца Мария проводили свою сестру на Виа Ларга, а затем вернулись в Палаццо-делла-Сеньории, чтобы обратиться к членам флорентийского правительства с особым приветствием. Памятуя о горькой истории войн между миланскими герцогами Висконти и Флоренцией, рассудительный Франческо Сфорца приказал своим сыновьям подчеркнуть союз между его семьёй и Республикой:

– Потому что длительность, давность и искренность дружбы, которую питали прославленный сеньор, наш отец, а также доброй памяти сеньор Сфорца (Муцио Аттендоло), наш дедушка, и все представители нашего дома Сфорца, к вашему самому превосходному сообществу, давно хорошо известны, о чём, кажется, нет необходимости рассказывать, а только напомнить об этом.

Франческо Сфорца хотел, чтобы его дети также почтили семью его покойного друга Козимо, чей сын Пьеро продолжал укреплять свои финансовые и политические связи с Миланом. В свой черёд, Медичи приняли Ипполиту Марию не менее тепло, чем её старшего брата Галеаццо Марию в 1459 году. На её пребывание пришёлся храмовый праздник города, Иванов день, который отметили с особым размахом: на специально устроенную арену выпустили львов – символ Флоренции, состоялись скачки, в церквях раздавали обильную милостыню. Таким образом Пьеро Медичи желал всем продемонстрировать свою дружбу с миланским и неаполитанским дворами. Узнав о том, что Ипполита Мария любит охоту, Лоренцо и Наннина пригласили её и неаполитанского принца на виллу Кареджи. Это было любимое место отдыха Лоренцо, с которым у него ассоциировались три слова: естественность, простота и спокойствие. В начале XV века Джованни Медичи приобрёл участок с домом в пригороде Флоренции. После смерти Джованни его сын Козимо решил перестроить имение, пригласив любимого архитектора Микелоццо. Тот создал знаменитую постройку в стиле древнеримских вилл, украсив её колоннами, лоджиями, арками, и сделав здание максимально светлым и открытым. По мнению зодчего, некоторая скупость оформления виллы компенсировалась живописностью окружающей природы.

Федерико оказался весёлым малым, а старшая дочь миланского герцога – приятной и умной собеседницей, так что все участники охоты остались довольны. Пока гости переодевались к обеду, Лоренцо с сестрой задержался в зале:

– Жаль мадонну Ипполиту: я слышал, что её свёкор, король Ферранте, приказывает бальзамировать трупы своих врагов, наряжать их и рассаживать за своим столом, а потом подолгу беседует с мумиями.

А мне она призналась, что рада была уехать из Милана.

– Почему?

– Из-за старшего брата, Галеаццо Марии. Наверно, он приставал к ней…

Глядя в глаза брату, Наннина вдруг спросила:

– Ты любишь меня, Лоренцо?

– Да!

Лоренцо попытался обнять девушку, но та увернулась:

– Тогда поклянись, что никогда не поступишь со мной, как Галеаццо Мария со своей сестрой!

– Клянусь, Наннина, – нехотя произнёс её брат.

– Смотри, не забудь о своих словах!

Так как Медичи ещё соблюдали траур по Козимо, друзья семьи организовали для Ипполиты игры после ужина, а Антонио Пуччи – бал в своём дворце. Несмотря на множество удовольствий, доставленных ей во Флоренции, невесте пришлось вскоре распрощаться с Медичи, поскольку 29 июня её ожидали в Сиене.

Но веселье, которым было встречено прибытие Ипполиты Марии в Сиену, внезапно оборвалось, когда путешественники услышали, что зять невесты заключён в тюрьму в Неаполе. В конце апреля Ферранте I принял Пиччинино, посланного Сфорца с дипломатической миссией, чтобы преодолеть трения между его союзником и зятем. Перед тем, притворившись, что простил кондотьера, сражавшегося на стороне его врагов, король выдал ему охранную грамоту. Казалось, всё было в порядке. Но затем, без предупреждения, 24 июня – в тот самый день, когда Ипполита Мария наслаждалась празднествами во Флоренции, – он приказал заточить капитана в темницу замка Нуово. Сфорца энергично выразил протест против ареста зятя и отправил своего сына Тристано в Неаполь, чтобы договориться об освобождении Пиччинино, а также написал обнадёживающую записку своей дочери Друзиане, в которой обещал освободить её мужа. Кроме того, герцог отправил гонца к Ипполите Марии с требованием прекратить путешествие на юг и ожидать его дальнейших указаний.

Через несколько недель после ареста Пиччинино скончался при подозрительных обстоятельствах. Поступали противоречивые сообщения: будто бы он выпал из окна при попытке к бегству. Независимо от фактов, мало кто сомневался в том, что король Ферранте организовал этот «несчастный случай». Многие также предполагали соучастие Сфорцы, который первоначально не хотел отдавать свою внебрачную дочь замуж за кондотьера. Брешийский хронист заметил:

– По всей Италии говорят, что герцог Миланский отправил его в мясную лавку, а король Неаполитанский был его палачом.

В середине августа флорентийская дама Алессандра Мачинга, тёща Марко Паренти, сообщила своим сыновьям Филиппо и Лоренцо Строцци, находившимся в изгнании в Неаполе:

– Говорят, что донна (Ипполита Мария) всё ещё может вернуться; и мир находится в состоянии замешательства, и мы вместе с ним.

Какова бы ни была роль Сфорца, маловероятно, что он поставил бы под угрозу брак Ипполиты Марии; более того, его другая дочь, Друзиана, была на восьмом месяце беременности от Пиччинино. Король Ферранте написал герцогу, что кондотьер участвовал в заговоре против него и приложил копию перехваченного письма, в котором Пиччинино предлагал поддержку Жану Анжуйскому, претенденту на неаполитанский престол, в обмен на земли в Абруцци. Но только после того, как Пьеро Медичи и французский король Людовик XI убедили Сфорца оставить этот инцидент без последствий ради общего блага, Ипполита Мария возобновила своё путешествие. А вот Лоренцо Медичи, собиравшийся на её свадьбу в Неаполь, по приказу отца воздержался от поездки.

Узнав о том, что герцогу Милана требуются деньги для французского короля, Лукреция посоветовала мужу напрямую обратиться к Людовику ХI, нуждающемуся в субсидиях для ведения войны с мятежными феодалами. Вскоре пришло известие из Франции: в обмен на кредит в банке Медичи король назначил Пьеро членом своего тайного совета и дал ему право изобразить на своём гербе на одном из шаров французскую золотую лилию в лазурном поле. Этим жестом он подтвердил благородное происхождение Медичи, чего и добивалась мать Лоренцо.

Приятели раскритиковали стихи Лоренцо, посвящённые Лукреции Донати, но он не обращал внимания на критику и продолжал писать. Все его ранние сонеты, пронизанные любовными эмоциями, представляют собой своего рода лирический дневник его беспутной юности. Страсть эта находила себе выход в интрижках с доступными девицами, к которым ходили члены бригады. Что же касается Лукреции Донати, то из-за постоянных поездок и поручений отца Лоренцо видел её редко. Тем более, что после венчания она переехала в дом свекрови и выходила только в ближайшую церковь, чтобы помолиться за мужа, уехавшего на Левант сколачивать себе состояние.

Лоренцо обожал карнавальные празднества и, решив, что Лукреция Донати достаточно много времени провела в одиночестве, устроил 3 февраля 1466 года в честь неё роскошный бал. То, что Лукреция появилась на празднике в отсутствие мужа, шокировало Алессандру Мачингу, родственницу Ардингелли, о чём она не преминула сообщить своим сыновьям:

– Жена его здесь и так веселится, что справила себе новый наряд своих цветов и с жемчужинами – немногими, но большими и прекрасными. И третьего дня в её честь был дан бал в папской зале Санта Мария Новелла, по приказу Лоренцо ди Пьеро. Он был там с компанией молодых людей, и они были наряжены в её цвета: тёмно-лиловые чоппетты (туники), расшитые чудным жемчугом.

Затем ядовито добавила, что Никколо теперь сможет отдать Медичи долг и, не остановившись на этом, намекнула сыну, хлопотавшему при неаполитанском дворе, чтобы вернуться во Флоренцию:

– Иметь жену-красавицу может быть полезнее, чем кланяться сорок седьмому.

Под номером сорок седьмым значился король Неаполя Ферранте I, а женой-красавицей – никто иная, как Лукреция Донати.

Интересно, что Лоренцо с бригадой был на балу в одеждах того же цвета и с такими же жемчугами, как и у красавицы. Вряд ли он мог знать, как оденется Лукреция, поэтому наверняка подарил ей материю на платье и ожерелье. Хотя наряд, конечно, мог справить жене и Ардингелли, дела которого после полученного из банка Медичи кредита пошли в гору.

В отличие от Алессандры Мачинги и других недоброжелателей Медичи, для остальных флорентийцев не было ничего удивительного в том, что Лукреция Донати веселилась в отсутствие мужа. Всему городу уже было известно, что Лоренцо выбрал её Дамой своего сердца. Тем более, что Никколо Ардингелли, по-видимому, не возражал против того, чтобы его жена была королевой праздников, устраиваемых бригадой Лоренцо. Её всё чаще называли: «Звездой Флоренции». А задачей приятелей Лоренцо было напоминать красавице о её поклоннике во время отсутствия последнего.

В этом же месяце Пьеро решил отправить сына в Рим с чрезвычайным посольством. Вместе с Лоренцо выехали его воспитатель Джентиле Бекки и советник Роберто Малатеста. 8 марта они прибыли в Вечный город, где с 1464 правил папа Павел II, бывший венецианский купец. Святой престол контролировал добычу квасцов в Тольфе, необходимых для обработки тонких тканей и закрепления краски, а Медичи сбывали большую часть добываемой продукции. Лоренцо и его дядя Джованни Торнабуони, управляющий римским отделением банка Медичи, должны были добиться от папы контроля над производством, войдя пайщиками в компанию откупщиков. 1 апреля, после острых споров, они справились с поставленной задачей: новая компания получила право производить столько квасцов, сколько будет требоваться. К великой зависти конкурентов, Медичи овладели главным рынком Европы.

В Риме Лоренцо получил письмо от приятеля Сиджисмондо делла Стуфы, который сообщил, что встретил Лукрецию Донати «на улице де Серви, идущую, видимо, от исповеди и покаявшуюся во всех прегрешениях, совсем не нарумяненную и красоты невиданной, в чёрном платье и с покрытой головою; шаг её был так тих, что казалось, будто камни и стены благоговеют, когда она идёт по улице». И в заключении:

– Не хочу говорить ничего более, дабы не вводить тебя в грех в эти святые дни.

Но Лоренцо и не думал поститься. Довольный своим успехом, он очень хотел насладиться прелестями Рима. Тем не менее, участвовать в светских развлечениях отец ему запретил: в это время пришло известие, что 8 марта скоропостижно скончался Франческо Сфорца. Пьеро велел сыну носить по герцогу Милана траур, чтобы публично подтвердить верность Медичи своему союзнику. Кроме того, он хотел, чтобы Лоренцо добился от папы признания и поддержки наследника герцога, Галеаццо Марии Сфорца. С этим поручением наследник Медичи тоже успешно справился.

В Риме Лоренцо, помимо всего прочего, должен был поучиться у своего дяди, успешного управляющего римским отделением Джованни Торнабуони, основам банковского дела. Но обстоятельства сложились так, что курс продолжался всего несколько недель: у Лоренцо не было ни времени, ни желания брать такие уроки. Его ум художника и взрывной характер совершенно не сочетались с педантизмом и осторожностью, которых требовало управление банком. Дипломатические переговоры, к которым он привык с самых юных лет, нравились ему больше.

7 апреля, сразу же после торжественной папской пасхальной мессы, он отправился по приказу Пьеро не во Флоренцию, а в Неаполь. Смерть Франческо Сфорца сделала ещё более необходимой союз Медичи с Ферранте I. Лоренцо предстояло познакомиться с одним из самых жестоких и непредсказуемых правителей Италии того времени.

К счастью, король любил молодых людей и некрасивый, но обаятельный наследник Медичи понравился ему. Впрочем, Ферранте и сам не был красавцем: приземистый, с короткой шеей и круглыми щеками. Их приватные беседы в Капуе, совместные охоты и официальные приёмы без труда привели к созданию оси Флоренция – Милан – Неаполь. Совсем другое дело – финансовые дела. Ферранте был очень жаден и желал извлечь как можно больше прибыли из своих квасцовых карьеров в Аньяно, а также на островах Липари и Искья. Однако производимых ими квасцов всё равно было недостаточно для серьёзной конкуренции с Медичи. В обмен на мировое соглашение по торговле, которое его семье ничего не стоило, Лоренцо потребовал от короля лишить конкурентов Медичи в Неаполе, в первую очередь, флорентийских купцов Аньоло Аччайуоли и Луку Питти, торговых привилегий. И тут юному Лоренцо удалось выгодно завершить дело, правда, согласившись на отмену изгнания сыновей Алессандры Мачинги, подружившихся в Неаполе с королём.

Там Лоренцо снова встретился с принцем Федерико и его невесткой Ипполитой Марией Сфорца. Молодому Медичи очень нравилась эта высокая темноглазая блондинка, в четырнадцать лет выступившая на церковном соборе в Мантуе с приветственной речью на латыни, обращённой к папе Пию II. Как никто другой, он понимал Галеаццо Марию, потому что сам был влюблён в собственную сестру. После приезда в Неаполь Ипполита поселилась с мужем, герцогом Калабрийским, в замке Кастель Капуано у городских ворот на берегу Неаполитанского залива. Приехав туда с Федерико, Лоренцо застал герцогиню в собственном кабинете, где она хранила древнегреческие и латинские манускрипты, а также картины и античные медали. Пока принц играл в шахматы со своей сестрой, пятнадцатилетней Элеонорой, просватанной за младшего брата Ипполиты, хозяйка беседовала с гостем:

– Я не могу забыть нашу охоту в Кареджи, мессир Лоренцо.

– Я тоже, Ваше Высочество.

– Как там Ваша сестра?

– Лукреция здорова, – кратко ответил Лоренцо, предпочитавший называть Наннину вне домашнего круга именем, данным ей от рождения.

Но потом, не удержавшись, добавил с горечью:

– Скоро её свадьба.

–Надеюсь, она будет счастлива в семейной жизни, как я.

Заметив недоверие в глазах молодого человека, герцогиня улыбнулась:

– Меня так хорошо приняли здесь! Король, мой свёкор, во мне души не чает: ему нравится смотреть, как я танцую и пою. Альфонсо тоже, кажется, меня полюбил, хотя он на три года младше меня.

– Вы ведь видели его? – спросила затем Ипполита.

– Да, принц очень красив: глаз нельзя отвести. Под стать Вашему Высочеству.

– Мы с ним часто проводим время вместе: охотимся с соколами, играем в мяч и читаем книгу об управлении государством. Жаль только, что во время учёных бесед ему становится скучно и стихи он тоже не любит…

Бросив сочувственный взгляд на свою собеседницу, Лоренцо предложил:

– Если позволите, Ваше Высочество, я прочту Вам сонет, который недавно сочинил. Правда, он написан на моём родном языке, потому что я считаю, что на тосканском можно описывать предметы и выражать чувства не хуже, чем на латыни.

– С удовольствием послушаю Вас! Я ведь и сама иногда берусь за перо. Хотя стихи сочиняю редко, в последний раз – на смерть отца.

Молодой человек начал с чувством декламировать:

Прекрасная юность, увы, быстротечна.

Не трать на унынье короткие дни…

Внезапно выражение лица Ипполиты Марии изменилось и Лоренцо, обернувшись, увидел её мужа Альфонсо, который ревниво произнёс:

– Вот уж не думал, дорогая, что застану у Вас гостя!

– Я хотела показать мессиру Лоренцо мою коллекцию манускриптов.

На смазливом лице юнца возникло хищное выражение:

– В таком случае, может, он захочет взглянуть и на коллекцию моего отца?

Наследника Медичи прошиб пот: он догадался, что речь идёт о комнате мумий:

– Благодарю Вас, Ваше Высочество, но я уже увидел в Неаполе всё, что хотел, и теперь хочу отдохнуть. Тем более, что я завтра уезжаю.

Выйдя из кабинета Ипполиты Марии, Лоренцо почувствовал, что и вправду смертельно устал, как будто ему не семнадцать лет, а все сто. Ему вдруг захотелось в сию же минуту вернуться во Флоренцию к своим родителям, друзьям и к своим любимым женщинам.

Глава 3

Заговор Питти

8 июня 1466 года Наннину, получившую в приданое 2500 флоринов, привезли в дом её мужа. Чтобы рассадить за свадебным столом всех 500 приглашённых гостей, Ручеллаи возвели напротив дворца лоджию, украшенную гербами обоих домов. Сам палаццо Ручеллаи, построенный по проекту знаменитого архитектора Альберти, напоминал дворец Медичи своими тремя этажами, как бы «выраставшими» друг из друга, и крышей с козырьком. Однако, благодаря продольным пилястрам, здание, где предстояло жить сестре Лоренцо, выглядело гораздо изящнее, не говоря уже о знаменитых садах Ручеллаи, украшенных античной скульптурой. Треугольный помост, на котором сидели гости, занял лоджию, площадь и улицу перед дворцом. Здесь были только мужчины, так как, согласно флорентийскому обычаю, дамы пировали отдельно.

Свадьба была роскошной. Но Лоренцо сомневался: будет ли замужество Наннины счастливым? Бьянке точно не повезло. Молодые не испытывали большой привязанности друг к другу, хотя были знакомы с детства. Гульельмо не интересовался музыкой и отличался мелочностью и скупостью, несмотря на то, что владел на паях двумя банками: в Женеве и Лионе. Кроме того, он считал, что жена нужна только для того, чтобы рожать детей, и в последнее время Бьянка уже больше не выступала с концертами. Вздыхая, Пьеро говорил:

– Когда наша дочь играла перед Его Святейшеством, то ангелы в раю замирали.

– Да, а кардинал Борджиа был так восхищён её игрой, что потом попросил Бьянку повторить концерт специально для него, – соглашалась с мужем Лукреция.

Когда Лоренцо подрос, Бернардо Ручеллаи стал нравиться ему больше Гульельмо Пацци. Муж Наннины принимал активное участие в заседаниях Платоновской Академии и обожал античные древности. Впрочем, против своих обоих зятьёв Лоренцо ничего не имел, хотя ему и было жаль сестёр. Особенно Наннину.

Вскоре после свадьбы сестры Лоренцо пригласили в покои отца. Кроме Пьеро, лежавшего в постели, там присутствовала его жена, а также мать и вдова брата, Джиневра дельи Алессандри, которые жили в палаццо Медичи.

– Сын мой, – торжественно начал Пьеро, – Твои сёстры уже замужем и теперь пришло время и тебе обзавестись семьёй.

– Но мне нет ещё и восемнадцати, отец.

– Главное – это найти тебе добрую, верную и красивую жену, Лоренцо, – вмешалась Лукреция. – А свадьбу можно будет сыграть и позже.

– Прежде всего, здоровую, ради продолжения рода, или, лучше сказать, ради будущего нашей семьи, – заметила её свекровь.

В ответ мать Лоренцо, которая чувствовала свою вину за то, что не улучшила породу Медичи, опустила глаза. А Джиневра, чей единственный сын Козимино умер в младенчестве, вздохнула.

Тем временем Пьеро продолжил:

– Томмазо Содерини давно предлагал мне упрочить союз между нашими семьями путём твоего брака, Лоренцо, с его племянницей Нанной…

Лоренцо невольно вздрогнул: только не Нанна! Её имя постоянно будет напоминать ему о сестре. Однако отцу в этом не признаешься. Среди самых именитых граждан Флоренции Томмазо Содерини, женатый на Диноре Торнабуони, родной сестре Лукреции, намного превосходил всех прочих рассудительностью и влиянием, далеко распространившимся за пределы родного города. Из-за чего многие прочили его в преемники Пьеро. Но если Томмазо дружил со своим свояком, то его брат Никколо не упускал случая покритиковать Медичи и мечтал о возвращении старых республиканских порядков. Так, в сентябре прошлого года он добился, чтобы на государственные должности флорентийцы назначались только по жребию, из-за чего Медичи теперь не могли проводить своих людей в Синьорию. В результате последней жеребьёвки в декабре 1465 года большинство голосов получили республиканцы, а в начале 1466 года Никколо Содерини был избран гонфалоньером справедливости. Его с триумфом отнесли в палаццо Синьории, а флорентийские дамы наградили Никколо оливковой ветвью.

Напомнив отцу об этих событиях, Лоренцо добавил:

– Если даже я женюсь на дочери мессира Никколо, он вряд ли свернёт свои реформы.

Пьеро не стал спорить:

– Пожалуй, ты прав, Лоренцо. Он спит и видит, как бы отстранить нас, Медичи, от власти.

– К тому же, к мадонне Нанне намерен посвататься мой племянник мессир Уго дельи Алессандри, – заметила Джиневра.

– Надо было женить Лоренцо на дочери Луки Пити, – проворчал в ответ Пьеро. – Возможно, это примирило бы наши семьи. А теперь уже поздно.

Лоренцо заметил, что слова мужа были неприятны Лукреции, племянник которой не так давно вступил в брак с Франческой Питти.

– Мессир Лука считает нас своими конкурентами, отец, – снова возразил Лоренцо. – К тому же, он весь в долгах: у него не хватает денег даже на то, чтобы достроить свой палаццо.

С тех пор, как умер Козимо, амбициозный банкир Лука Питти пытался получить в городе власть и влияние, соответствующие, по его мнению, его талантам. Восемь лет назад, желая превзойти всех в роскоши, он решил построить самый большой дворец во Флоренции по проекту знаменитого архитектора Альберти. По требованию заказчика, окна здания должны были превосходить по размеру вход во дворец Медичи, а внутренний двор – вмещать его целиком. Вдобавок, Лука пообещал не выдавать беглых преступников, которые пожелают принять участие в строительстве. Однако в прошлом году из-за нехватки средств работы над палаццо Питти были приостановлены. После того же, как Лоренцо по приказу отца добился в Неаполе отмены торговых привилегий для Питти и его приятеля Аччайуоли, Лука совсем взбесился и призвал всех недовольных правлением Медичи вступать в его «партию Холма», названную в честь возвышенности Сан-Джорджо, на которой стоял его дворец. В ответ сторонники Пьеро создали «партию Долины», ибо дворец Медичи стоял на ровной местности.

Что же касается Аньоло Аччайуоли, то он ещё раньше затаил обиду на Медичи из-за того, что Козимо, опасаясь его честолюбия, отказался дать Пизанское архиепископство его сыну и не принял сторону другого сына в публичном скандале, в котором была замешана Алессандра де Барди. За несколько лет до того Рафаэлло Аччайуоли женился на племяннице Козимо, но муж и свёкор так плохо обращались с Алессандрой, что она пожаловалась одному своему родственнику, который помог ей бежать. Аччайуоли подали на клан Барди в суд за оскорбление семейной чести – но суд под давлением Козимо заставил свёкра и мужа вернуть Алессандре её приданое:

– А вернётся ли она к мужу или нет, это уж предоставляется её усмотрению.

Поэтому Аччайуоли постоянно критиковал Медичи в последние годы жизни Козимо, и утверждал, что отец по причине старости, а сын по причине болезни, опустились «до такой трусости, что избегали всего, что могло бы причинить им неприятность либо беспокойство».

Неожиданно Контессина де Барди, ласково взглянув на Лоренцо, сказала:

– Что там Питти или Торнабуони! Мой внук достоин принцессы!

– Верно, матушка, – подумав, кивнул Пьеро. – Если Лоренцо женится на флорентийке, то другие именитые семьи, имеющие на выданье дочерей, будут обижены. Поэтому желательно поискать для него невесту за пределами Флоренции.

Снова взглянув на мать, Лоренца понял, что ей тоже пришлись по душе слова свекрови. Ведь она сама добивалась от французского короля признания благородного происхождения Медичи. Вот только какая принцесса согласится выйти замуж за сына банкира?

– Поручите это мне, – вдруг сказала Лукреция. – У меня есть кое-кто на примете.

Пьеро с любопытством посмотрел на жену:

– Надеюсь, девица из благородной семьи?

– Орсини.

– Это древний римский род!

– Но сначала мне нужно списаться с братом.

Лоренцо же молчал, опустив глаза. Он уже давно подозревал мать в том, что по её совету Пьеро старался держать сына вдали от Флоренции, чем и объяснялись его бесконечные поездки. А теперь, оказывается, она задумала женить его на римлянке. Хотя Лукреция сама была флорентийкой, ей не нравились молодые соотечественницы: слишком горды и здоровьем слабы из-за простуд, так как носят открытые платья и часами сидят на крыше, золотя волосы. Неожиданно Лоренцо вспомнил, что когда он вернулся во Флоренцию, мать проявила особый интерес к его пребыванию в Риме, а он возьми и упомяни о том, как вместе с дядей, Джованни Торнабуони, присутствовал на мессе во время Страстной недели, которую служил кардинал Орсини, и видел там незамужнюю племянницу последнего.

Однако прежде, чем Лукреция приступила к осуществлению своих матримониальных планов, семье Медичи пришлось пережить несколько неприятных месяцев.

Вот уже два года во Флоренции росло недовольство Медичи, даже в рядах их сторонников, считавших Пьеро недостойным преемником его великого отца. Таков был Диотисальви Нерони, советник и друг Козимо. Он вложил средства в дело Медичи, благодаря чему разбогател. Его брат Джованни стал архиепископом Флорентийским. Сам он, когда сопровождал Лоренцо с посольством в Милан, получил от герцога рыцарское звание. Пьеро пользовался его советами после смерти отца. Во время своего правления Козимо Медичи давал многим влиятельным людям взаймы, причём уплаты долгов не требовал. Иногда ему задавали вопрос: не слишком ли много он жертвует на благотворительность? На что дед Лоренцо отвечал своей обычной поговоркой:

– Как бы много я ни потратил, мне не дано увидеть Бога в графе своих должников.

Диотисальви же посоветовал Пьеро востребовать все кредиты, вследствие чего многие флорентийские предприятия обанкротились, а недовольные пополнили ряды «партии Холма».

– Должники пришли в негодование, словно он (Пьеро) домогался не своего же добра, а пытался присвоить их имущество, и принялись беззастенчиво поносить его, называя неблагодарным и жадным, – написал позже Макиавелли.

Скорее всего, Нерони нарочно дал такой совет, чтобы спровоцировать взрыв недовольства, а затем и изгнание Медичи.

В начале января 1466 года, когда краткий срок полномочий Содерини закончился, он, как и другие приоры, в удручённом состоянии духа оставил Палаццо делла Сеньории, на котором вывесили плакат: «Девять дураков ушли», будучи уверен в том, что теперь единственным средством борьбы против Медичи может быть только вооружённое восстание. Также думали Питти и Аччайуоли.

Несколько недель ничего не делалось, пока 8 марта не умер герцог Франческо Сфорца, союзник Медичи. Как только Пьеро предложил Синьории выделить 40 000 дукатов вдовствующей герцогине и Галеаццо Марии, чтобы поддержать союз с Миланом, Луки Питти использовал всё своё влияние, чтобы снизить размер субсидии.

– Для меня сам чёрт лучше Миланского герцога! – заявил он.

После чего Лука и его приятели тайно сблизились с венецианцами, ища у них помощи против Медичи, а также начали вести переговоры с Борсо д’Эсте, маркизом Феррарским, чтобы тот прислал свои войска им на помощь.

27 мая четыреста противников Медичи на своём собрании торжественно поклялись соблюдать древние правила управления государством и защищать вольности. Присяга была подписана. В первых строках подписавшихся стояли имена Луки Питти, Аньоло Аччайуоли, Диотисальви Нерони, Никколо Содерини и даже Пьерфранческо Медичи, двоюродного брата Пьеро и зятя Аччайуоли. Он нашёл удобный случай отомстить старшей ветви рода, которая, как он считал, его ограбила.

Враги Медичи решили действовать. Предлогом послужили слухи о том, что Пьеро не хотел женить сына на флорентийке. Макиавелли так выразил мнение недовольных:

– Ибо кто не хочет родниться с согражданами, тот стремится превратить их в своих рабов.

В июле у Пьеро началось обострение подагры, и его отвезли на любимую виллу Кареджи – там он обычно находил некоторое успокоение. Везли на носилках, подвешенных между двумя идущими один за другим мулах – он буквально не мог ни ходить, ни даже сидеть в неудобной повозке.

– Они (заговорщики) вознамерились умертвить Пьеро, – пишет далее автор «Государя», – который лежал больной в Кареджи, вызвав для этой цели к стенам Флоренции маркиза Феррарского. Решено было также, что после смерти Пьеро все выйдут вооружённые на площадь и принудят Синьорию установить государственную власть по их желанию, ибо, хотя не вся Синьория была на их стороне, они рассчитывали, что противники подчинятся из страха. Мессер Диотисальви, чтобы лучше скрыть эти замыслы, часто навещал Пьеро, говорил ему, что в городе нет никаких раздоров, и убеждал его всячески оберегать единение граждан. Но Пьеро был осведомлён обо всех этих делах…

Заговорщиков выдал некто Никколо Федини, выполнявший на их собрании обязанности секретаря. Считая, что предательство будет более выгодным, чем участие в убийстве Медичи, Никколо показал Пьеро список заговорщиков и всех, давших им свою подпись. Отец Лоренцо тотчас же выпросил у Галеаццо Марин Сфорца полторы тысячи миланских всадников, и те прибыли в Имолу. Миланцы могли преградить путь войску маркиза Феррарского, союзника заговорщиков, однако они находились слишком далеко от Кареджи, чтобы защитить самого Пьеро. Вилла была укреплена, но сад и поместье открыты в поле – там невозможно было долго сопротивляться неприятельской армии. Так что только во Флоренции у Пьеро оставалась свобода маневра. Сторонников у него было всё еще много. Они помогли бы выдержать осаду во дворце на Виа Ларга – настоящем бастионе посреди города.

– Наконец Пьеро решил первым взяться за оружие и для этого воспользовался сговором своих противников с маркизом Феррарским. Он сделал вид, что получил от мессера Джованни Бентивольо, владетеля Болоньи, письмо о том, что маркиз Феррарский со своим войском находится на берегу реки Альбо, открыто заявляя, что идёт на Флоренцию. Получив якобы это известие, Пьеро вооружился и, окружённый огромной толпой тоже вооружённых людей, явился во Флоренцию…

Для этого рано утром 23 августа 1466 года Пьеро снова пришлось сесть в носилки. Лоренцо двигался впереди верхом, как разведчик. Проезжая мимо виллы Сан‑Антонио, загородного дома архиепископа Джованни Нерони, он увидел там отряды вооружённых людей, имевших явно недобрые намерения. Лоренцо остановили, спросили, едет ли за ним Пьеро, на что тот дал отрицательный ответ. Его отпустили. Тогда Лоренцо срочно послал к отцу гонца, чтобы тот переменил маршрут. Когда приехал посланник от сына, Пьеро понял, что сбежать не удастся, по пути в Кареджи его попросту догонят. И он приказал посадить себя на лошадь позади Джулиано, привязать к сыну, а тому поскорей пуститься вскачь во Флоренцию другим путём.

27 августа на Виа Ларга приехали одновременно – Лоренцо, успевший оповестить сторонников Медичи, и Джулиано с отцом. Пьеро, который спасся лишь благодаря храбрости и находчивости старшего сына, сразу собрал друзей в своём дворце и рассказал им, как его собирались похитить, а может быть, и убить, и призвал их к оружию. Таким образом, противники Медичи были застигнуты врасплох. Правда, часть заговорщиков во главе с Никколо Содерини попробовали сами собрать вооруженную толпу и дать отпор Медичи, но их предал Лука Питти (его племянник уже был обручён с молодой Торнабуони, родственницей жены Пьеро), отказавшийся присоединяться и возглавлять их. Так что все разошлись по домам. В дело вмешалась Синьория с целью примирения противников. Она наставила на том, что первыми за оружие взялись именно Медичи, и именно они виноваты в возбуждении беспорядков. Но Пьеро убедил всех, что взялся за оружие потому, что его поставили перед необходимостью защищаться, что сам он только того и желает, чтобы жить в спокойствии и мире и охранять закон. Таким образом, дело решилось в пользу Медичи и все государственные должности также заняли их сторонники.

Первым к Пьеро примчался Лука Питти. Старый лис понял, что проиграл, и поспешил спасти свою шкуру. Он клялся «жить и умереть» с Пьеро, умолял простить за то, что не рассказал о злоумышленниках, выдал всех и обещал ничего не замышлять против Медичи впредь.

Новоизбранная Синьория приговорила Питти, Аччайуоли и Содерини к смертной казни, однако Пьеро внезапно смилостивился и настоял, чтобы казнь заменили изгнанием. Лука Питти вообще остался безнаказанным. Остальных главарей изгнали, объявив их «врагами отечества», в том числе, Пьерфранческо Медичи.  Вскоре Пьеро простил своего двоюродного брата и даже вернул того из ссылки, впрочем, настояв на его жизни в загородном имении в Требьо, где не было крепости и возможности поднять новый бунт. Что же касается союзника заговорщиков Борсо д'Эсте, маркиза Феррарского, то, узнав о победе Медичи, он распустил войска.

2 сентября на главную площадь Флоренции были приглашены все горожане, имевшие право голоса. Как только все собрались, площадь оцепили миланские наёмники во главе с Лоренцо. Благодаря чему собрание единогласно проголосовало за отмену избирательной жеребьевки. Теперь сторонники Медичи могли беспрепятственно занимать государственные должности, а Пьеро – женить сына на ком хотел.

Через своего брата Лукреция постаралась разузнать всё, что можно, о предполагаемой невесте Лоренцо. Наряду со своими вечными соперниками Колонна, Орсини являлись самыми знатными римскими аристократами, претендующими на происхождение чуть ли не от Юлиев-Клавдиев. Среди них были прелаты (кардинал Латино Орсини и несколько архиепископов), могущественные военачальники: Вирджинио Орсини, синьор Браччано, Никколо Орсини, синьор Питтильяно, Роберто Орсини, граф Тальясоццо и, наконец, Якопо Орсини, синьор Монте Ротондо. Последний был женат на Маддалене Орсини, сестре кардинала, а их дочь Клариче была главной наследницей всего рода. Первые переговоры вёл Джованни Торнабуони. Обе семьи находили в таком союзе выгоду. Пьеро Медичи хотел, чтобы его младший сын Джулиано сделал духовную карьеру, а Орсини нуждались в деньгах Медичи.

Наконец, 26 марта 1467 года Лукреция в сопровождении Джентиле Бекки приехала в Рим. Она хотела сама посмотреть, хороша ли собой девушка, и договориться о приданом. 27 марта Лукреция отправила мужу письмо, в котором сообщала:

– В четверг утром по пути в церковь Святого Петра я встретила мадонну Маддалену Орсини, сестру кардинала, с дочерью лет шестнадцати.

Лукреция постаралась внимательно рассмотреть молодую Орсини, в которой её интересовали больше достоинства тела, нежели ума:

– Она была одета на римский лад и под покрывалом, в этом наряде она показалась мне очень пригожей, белолицей и рослой. Но, так как девица была под покрывалом, я не могла её рассмотреть, как хотела.

Тогда мать Лоренцо решила встретиться с девушкой во дворце её дяди-кардинала:

– Клариче была в узкой юбке на римский манер и непокрыта; мы долгое время беседовали. И я имею на примете эту девицу, которая, как говорю, довольно высока и бела.

Затем она перешла к более подробному описанию:

– Как я и говорила, девушка статная и светловолосая, с приятными манерами – конечно, не такими изысканными, как у наших дочерей, но она очень скромна и выглядит способной быстро перенять наши обычаи. Она не белокура, так как здесь это не принято. У неё рыжие волосы, довольно густые. Лицо её несколько круглое, но это мне по нраву. Шея достаточно развита, но, на мой взгляд, несколько тонка, или, лучше сказать, нежна.

С лица девушки взгляд Лукреции опускается ниже:

– Груди не видно, так как здесь её совсем закрывают, но, видимо, грудь хороша.

По сравнению с флорентийками, Клариче Орсини выглядела немного неуклюжей и застенчивой:

– Голову она не держит дерзко, как наши, но немного выставляет её вперед; думаю, происходит это от стыдливости, однако не вижу в ней ничего, чего следовало бы стыдиться.

Гордость матери побуждает её добавить:

– В общем и целом, девушка это незаурядная, но не идёт в сравнение с Марией, Лукрецией и Бьянкой.

В заключение Лукреция написала мужу, как выгоден этот брак и как все будут рады, если Лоренцо согласится.

Лоренцо к хлопотам матери отнёсся философски: жениться рано или поздно ему всё равно придётся ради продления рода Медичи. К тому же, лестно было породниться с римскими князьями Орсини. Данный альянс повышал престиж Медичи не только во Флоренции, но и в Италии. А ещё это была возможность приблизиться к папскому престолу.

Позднее он записал в дневнике:

– Я, Лоренцо, взял донну Клариче, дочь синьора Якопо Орсини, или же мне её дали.

Последняя реплика отражает отношение Лоренцо к данному браку. Его согласие было предопределено.

После возвращения Лукреции во Флоренцию, надолго отсроченного её болезнью, переговоры о брачном контракте продолжили Джованни Торнабуони и кардинал Орсини.

Глава 4

Турнир Лоренцо

Время шло, а свадьбу всё не назначали. Нет, никто не отказывался, но и не торопился. Тем временем политическая ситуация вновь осложнилась. Хотя из двухлетнего кризиса Медичи вышли окрепшими, изгнанники не признали себя побеждёнными.

Аччайуоли бежал в Неаполь, а Нерони и Содерини – в Венецию, где смогли заручиться поддержкой Джанфранческо Строцци, сына изгнанного ещё в 1434 году Паллы Строцци, жившего в Сиене, и с его помощью убедили венецианцев напасть на Флоренцию. В ответ Пьеро Медичи создал 4 января 1467 года в Риме лигу в составе Милана, Флоренции и Неаполя во главе с папой Павлом II (союзный договор от имени отца подписал Лоренцо).

Весной вражеские войска под командованием  прославленного венецианского кондотьера Бартоломео Коллеони  вторглись в Тоскану и захватили крепость Довадола. К нему присоединились другие кондотьеры: Эрколе д'Эсте, единокровный брат маркиза Феррарского; Алессандро Сфорца, владетель Пезаро; Джованни Пико, граф Мирандолы; владетель Форли Пино III Орделаффи и владетель Фаэнцы Асторре Манфреди. Диотисальви Нерони же поселился в Мальпаге у одного рыцаря и тоже готовился к бою.

Общим войском лиги командовал ученик Коллеони Федерико да Монтефельтро, правитель Урбино и крёстный Лоренцо. К сожалению, это едва не вызвало в рядах объединённых войск разброд, так как Галеаццо Мария Сфорца видел себя в роли главнокомандующего и, не стерпев такого оскорбления, начал вставлять Монтефельтро палки в колеса. По счастью, Пьеро быстро нашёл выход из положения: герцог Миланский был торжественно приглашён прибыть во Флоренцию – под предлогом, что Синьория хочет посоветоваться по поводу стратегии дальнейшего наступления. Хитрость сработала: пока молодой Сфорца ездил во Флоренцию и обратно, Федерико да Монтефельтро выступил навстречу противнику.

10 мая 1467 года Коллеони перешёл через реку По с 8 тысячами всадников и 6 тысячами пехотинцев. Для того времени это была большая сила. Но полководец был уже стар и осторожен. Он не спешил атаковать. Монтефельтро, его противник, тоже не рвался в бой. Дело не двигалось. Только Венецианская республика яростно вела войну на всех фронтах: на море конфисковывала флорентийские корабли с товарами, пыталась поднять восстание в Генуе, возобновила сношения с Жаном Анжуйским, чтобы натравить Савойю на Милан. Стычка двух великих кондотьеров, произошедшая 23 июля 1467 года при Риккардине возле Молинеллы (Романья), не имела решающего исхода. Как утверждает Макиавелли, ни один человек в той битве не был убит. Хотя Коллеони отступил, но при этом сохранил свои войска. Увидев, что, вопреки уверениям изгнанников, во Флоренции не восстают их сторонники, венецианцы предпочли прекратить тратить деньги и война закончилась.

Между тем ненависть побеждённых представляла серьёзную опасность для Медичи. Несколько раз им грозили покушения и похищения. Они едва не увенчались успехом: например, летом 1467 года, когда Лоренцо и его мать принимали серные ванны в Морбе, их предупредили о замысле убийства. Они еле успели укрыться за стенами соседней Вольтерры. Когда опасность миновала, Лукреция вернулась на курорт, а Лоренцо отец вызвал во Флоренцию, где он и остался.

Однако мирный договор между итальянскими государствами ещё не был подписан. Нужно было вести переговоры. Борсо д'Эсте, маркиз Феррарский, предложил в посредники себя, но им стал папа Павел II. 2 февраля 1468 гола он предложил проект мира, а 8 мая убедил все заинтересованные стороны согласиться на него. Пьеро Медичи вышел победителем из последнего испытания: ему не пришлось идти ни на какие уступки противникам. Флорентийская территория тоже осталась неприкосновенной. Более того, вскоре она ещё увеличилась благодаря покупке за 37 тысяч флоринов Сарцаны и крепости Кастельнуово да Луниджана, расположенной на пути в Геную, в долине Таро. Благодаря этому Флоренция господствовала над путями, ведущими в Ломбардию.

Теперь Пьеро и его сын могли вернуться к любимым занятиям. Подагрик пополнил древними монетами коллекцию, собранную его отцом, купил множество редких рукописных книг для библиотеки Медичи и заказал переписать и великолепно иллюстрировать для себя некоторые тома. По словам флорентийского скульптора и архитектора Антонио Филарете, Пьеро мог часами рассматривать книги, переворачивая страницы так, «как если бы то была горсть золота», а в другой день он, бывало, любовался своими ювелирными изделиями и драгоценными камнями, эфигиями (скульптурными портретами) или вазами из золота и серебра:

– Вообще, когда речь о том, чтобы приобрести сокровища или диковины, он не смотрит на цену.

Как и его отец, Пьеро стремился, чтобы его считали другом и покровителем художников, которых, согласно его врачу Антонио Бенавиени, «осыпал почестями и наградами». Он также почитал Донателло, а после его смерти взял на себя все расходы на погребение скульптора, пожелавшего упокоиться рядом с Козимо в церкви Сан-Лоренцо. Когда гроб несли туда, его сопровождали семья Медичи и тысячи скорбящих граждан Флоренции. В числе художников в этом длинном шествии, работавших на Козимо и его сына, были Лука делла Роббиа, Паоло Уччелло, Антонио Поллайоло и другие.

Что же касается Лоренцо, то он вместе с бригадой вновь занялся любовными играми, для которых в городе, находившемся под властью Медичи, у него не было препон. Его компания по любому поводу вторгалась во дворцы патрициев и устраивала шумные пирушки в Кафаджоло и Кваракки, поместье Ручеллаи. Друзья щеголяли разными выходками и богатой одеждой. Пикники сменялись купаниями, рыбалкой, охотой (чаше всего соколиной), конными прогулками или играми в снежки, и – вихрем балов, где каждый ухаживал за своей избранной дамой.

Рассказывают, что однажды в эту весёлую компанию затесался один надоедливый и болтливый лекарь. Когда тот сильно напился, Лоренцо предложил двум своим друзьям увезти его в деревню, запереть в крестьянском доме и распространить слух, что он мёртв. Когда же лекарь сбежал оттуда и вернулся домой, бледный и растрёпанный, его жена приняла его за привидение и отказалась впустить.

С некоторого времени во Флоренции привилось новое развлечение – рыцарские турниры. Роскошь и удобства жизни знати торговых городов Италии оказали влияние на вкусы военной аристократии – но влияние это оказалось взаимным. Среди «золотой молодежи» стали ценить способность сразиться на копьях в удалой схватке, в полном рыцарском вооружении и на лихом коне. Заодно привился и культ прекрасной Дамы, которой благородный рыцарь посвящал своё служение. Дама вполне могла быть замужем – это ничему не мешало, служение предполагалось чисто платоническим восхищением перед красотой Дамы и перед её высокими душевными качествами. Пример подавал сам Лоренцо Медичи, провозгласивший своей Дамой Лукрецию Донати, которую он воспевал в стихах под именем «Дианы». Называя её «светлой звездой», «блестящим солнцем», «богиней, явившей земле небесное совершенство», Лоренцо и сам не заметил, как влюбился в жену Никколо Ардингелли. Но как ни льстило той внимание молодого Медичи, она, кажется, оставалась верной мужу: друзья Лоренцо в своей переписке жаловались на это. Поэт Анджело Полициано тоже свидетельствует:

Но непреклонность в ней встречает Лавр,

Она суровей римлянки Лукреции…

(Здесь имеется в виду легендарная древнеримская матрона Лукреция, чьей красотой пленился сын царя, Секст Тарквиний, и, угрожая оружием, изнасиловал её. Лукреция рассказала обо всём своему мужу и заколола себя на его глазах. Это событие привело к падению царской власти в Риме).

Как только мирные переговоры закончились, сын Пьеро задумал устроить во Флоренции грандиозный турнир – такой, чтобы запомнился надолго. Он хотел приурочить его к нескольким событиям: во-первых, к собственному двадцатилетию, а, во-вторых, в ознаменование поражения врагов Медичи и общего примирения итальянских государств. Уже в ноябре Лоренцо просил государей Урбино, Феррары и Неаполя в знак добрых отношений прислать ему лучших скакунов. Но в срок, к 1 января, всё равно не успели, поэтому турнир пришлось перенести почти на месяц.

Между тем в Риме 27 ноября 1468 года был подписан брачный контракт Лоренцо: в приданое Клариче давали 6 тысяч флоринов в звонкой монете, драгоценностях и платьях; если она умрёт бездетной, приданое вернётся к Орсини.

Кардинал Тосканский Латино Орсини в своём письме, адресованном Пьеро Медичи, выразил радость от объединения «вашего и нашего домов». А в декабре Пизанский архиепископ Филиппо Медичи заочно совершил венчание. Подготовка свадьбы и переезд невесты в новую семью должны были занять ещё много месяцев, а пока что Клариче по-прежнему жила в Риме у родителей. Сделка была заключена, но Лоренцо никуда не спешил. 4 января 1469 года один из его дядюшек, Франческо Торнабуони, помогавший своему брату Джованни в Риме, написал Лоренцо восторженное письмо:

– Я каждый день вижу молодую синьору Клариче. Она меня словно обворожила, день ото дня становясь прелестнее. Она хороша собой, благовоспитанна и восхитительно умна. Неделю тому назад она начала брать уроки танцев и каждый день выучивает новый. Она не хотела бы докучать Вам своими письмами, ибо знает, как Вы заняты подготовкой к турниру. Но раз уж Вы не можете навестить её, то хотя бы пишите ей почаще. У Вас поистине будет самая превосходная жена во всей Италии.

Юный Медичи соблаговолил черкнуть несколько строк, а Клариче ответила тоже очень кратко. Амур в этом деле явно не участвовал: он витал над пышным турниром, занимавшим все помыслы Лоренцо. Что это было для него – прощание со свободной жизнью или сам праздник юности?

Утром 7 февраля 1469 года огромная толпа вокруг арены на Санта-Кроче едва не затоптала несколько человек, всем было любопытно взглянуть не столько на состязание в умении владеть оружием, сколько на богатейшие наряды участников, их лошадей и их доспехи. Через весь город, украшенный флагами, к площади отправилась кавалькада из шестнадцати всадников. В них признали молодых патрициев из бригады Медичи. Звуки труб возвестили появление соревнующихся. Каждому предшествовали двенадцать рыцарей и паж со штандартом в руках. Штандарт Лоренцо, написанный знаменитым Верроккьо, изображал молодую женщину, плетущую венок из зелёных и бурых листьев лавра. Здесь видели намек на властительницу дум Лоренцо – Лукрецию Донати. Над женской фигурой была радуга в солнечном небе с девизом «Эпоха возвращается». Этот личный девиз Лоренцо вскоре стал девизом всей эпохи, позднее названной Возрождением. Он говорил о возврате культа Красоты и Разума, которые связывали с античностью.

Молодой Медичи ехал на великолепном скакуне, присланном в подарок королём Неаполя, в тунике флорентийских цветов – красном с жёлтым. На плечах развевался шарф, тоже шёлковый, весь расшитый жемчужными розами, с той же надписью: «Эпоха возвращается». На голове – чёрный берет, украшенный жемчугом, над которым искрился султан весь в рубинах и бриллиантах. На щите – французский герб (три лилии на лазурном поле), а посередине сверкал большой алмаз Медичи, известный как «Книга». Костюм и упряжь вместе стоили 10 тысяч флоринов. Роскошный наряд в какой-то мере скрадывал невзрачную внешность Лоренцо. В двадцать лет его описывали как брюнета среднего роста, с широким телосложением и короткими ногами, тёмными близорукими глазами, приплюснутым носом и резким голосом.

– Великолепный Лоренцо! – восхищались зрители.

Не хуже разодет был Джулиано – в серебряную парчу, шитую жемчугом. Прочие участники турнира также состязались в роскоши: например, Бенедетто Салютати заказал Антонио Поллайоло доспехи из чистого серебра весом 170 фунтов.

Перед началом турнира Лоренцо пересел на боевого коня, присланного в знак примирения из Феррары, и надел доспехи – подарок Галеаццо Марии. Вот теперь в его одеянии присутствовал цвет его Дамы – тёмно-лиловый. На шее у Великолепного висел венок из фиалок, который ему неожиданно вручила перед турниром Лукреция Донати:

– Прошу тебя, мессир Лоренцо, надень его в честь любви ко мне…

Бились на копьях от полудня до заката. Сам Лоренцо потом честно записал в дневнике:

– Мне дали первый приз, при том, что оружием я владею не слишком хорошо и не особенно ловко отражаю удары соперника.

Несмотря на это, он получил награду победителя из рук Лукреции Донати – шлем с шишаком в виде бога войны Марса. Разве друзья могли не сыграть в поддавки ради победы своего обожаемого Лоренцо? Итак, он, был объявлен победителем, а Лукреция – королевой турнира.

Когда она вручила наследнику Медичи награду, он спросил:

– Надеюсь, ты счастлива, мадонна?

– Да, но моё счастье было бы полным, если бы мне вернули мужа…

Лоренцо, конечно, пообещал, что Ардингелли вернётся.

Это торжество, как он и хотел, навсегда осталось в анналах Флоренции.

На следующий день Виа Ларга с утра была запружена желающими поздравить победителя – Флоренция славила Лоренцо как своего правителя, хотя Пьеро Медичи ещё был жив. Поэты тоже состязались в похвалах победителю турнира. А сам Лоренцо посвятил Звезде Флоренции один из лучших своих сонетов «Фиалка»:

Прекрасная фиалка, рождена ты

Там, где давно моё пристрастье живо.

Ток грустных и прекрасных слёз ревниво

Тебя кропил, его росу пила ты.

В блаженной той земле желанья святы,

Где ждал прекрасный кустик молчаливо,

Рукой прекрасной сорвана, счастливой

Моей руке – прекрасный дар – дана ты.

Боюсь, умчишься в некое мгновенье

К прекрасной той руке; тебя держу я

На голой груди, хоть сжимать и жалко.

На голой груди, ибо скорбь и мленье

В груди, а сердце прочь ушло, тоскуя,—

Жить там, откуда ты пришла, фиалка.

С детства участвуя в торжествах, устраиваемых дедушкой Козимо, Лоренцо очень рано понял: чтобы народ тебя любил, его надо не только подкармливать, но и развлекать. Это как раз полностью соответствовало его склонностям и способностям. Он и сам обожал праздники, и зрителей радовать любил.

– На свете нет ничего более достойного, чем превосходить других в щедрости», – так, по легенде, ещё подростком сказал он по какому-то частному случаю.

Как пишет Пол Статерн в своей книге «Медичи. Крёстные отцы Ренессанса», Великолепным «его, кажется, называли ещё в детстве». Причём, по утверждению уже другого историка, именно за щедрость.

Вскоре у Медичи появился повод устроить ещё один праздник. 27 апреля несколько молодых патрициев отправились в Вечный город за восемнадцатилетней Клариче Орсини. Среди них были Джулиано, брат Лоренцо, Пьерфранческо Медичи, Бернардо Ручеллаи, Гильельмо Пацци, Якопо Питти и другие члены бригады. Джентиле Бекки был за наставника. Месяц спустя вся компания вернулась во Флоренцию вместе с новоиспечённой супругой Лоренцо, въехавшей в город на белом коне – на том самом, которого подарил жениху неаполитанский король Ферранте.

Брачные торжества начались 2 июня с приёма подарков, присланных со всех концов флорентийской округи, из всех городов, деревень и замков. В основном это было продовольствие, счёт которому подвели утром следующего дня в субботу: 150 телят, больше двадцати тысяч каплунов, цыплят и гусей, несметное количество рыбы, сладостей, миндаля, сосновых орешков, сушёных фруктов, воска, много бочек и сотни, если не тысячи бутылок вина, мешки с мукой и зерном, разная прочая снедь. Мажордомы, увидев, что провизии им привезли намного больше, чем нужно для праздничного стола, приказали раздать мясо народу. Восьмистам горожанам досталось по 10—20 фунтов телятины на человека!

Утром 3 июня Клариче в платье из бело-золотой парчи выехала из дома Бенедетто д'Алессандри, в котором ночевала, и верхом, под звуки труб и флейт, окружённая роскошно одетыми молодыми людьми обоих полов, отправилась во дворец на Виа Ларга. Как только она прошла через арку, оликовая ветвь, традиционно выставляемая на воротах в знак того, что в этом доме состоится свадьба, была опущена над её головой под звуки праздничного оркестра во внутреннем дворе. Как было принято на флорентийских свадьбах, гостей разделили в соответствии с их возрастом и полом. За столом Клариче на лоджии с видом на сад сидели молодые замужние женщины; за столом Лоренцо в зале сидели молодые люди; на балконе над лоджией Лукреция Торнабуони устроила банкет для пожилых женщин; мужчины же поколения Пьеро и их старшие товарищи обедали во внутреннем дворике, посреди которого стояли большие медные ледники, полные тосканского вина. Каждое блюдо сопровождалось звуками труб.

На следующий день резиденция Медичи широко распахнула свои двери, помимо четырёх сотен главных гостей её могли посетить практически все желающие, кто мог себе позволить дорогой наряд. Во дворе и садах, под яркими тентами, были расставлены столы с кабаньим мясом и молочными поросятами, на балконах играли менестрели, и гости танцевали на специально поставленном возвышении, под сенью скрещённых гербов двух семей – Медичи и Орсини.

Огромное количество поваров и поварят, слуг и временно нанятых помощников сбились с ног, готовя, раскладывая и разнося угощения, разливая вина, убирая со столов и меняя скатерти после каждой перемены блюд. Такой свадьбы Флоренция не видела никогда. На улице были накрыты столы на полторы тысячи человек, яства на которых тоже менялись. Потом подсчитают, что присутствующие съели более пяти тысяч фунтов сладостей и опустошили триста бочонков превосходного тосканского вина.

– Слава Великолепному Лоренцо! Палле! (Шары!) Палле! (Шары!) – с энтузиазмом восклицали гости, имея в виду геральдические фигуры на гербе Медичи.

Четыре дня, с субботы до вторника, сменяли друг друга балы, концерты, пиры и представления древних комедий и трагедий. Чтобы ещё ярче показать величие дома Медичи и всего государства, устроили два военных зрелища: одно изображало кавалерийское сражение в открытом поле, другое – взятие штурмом города.

Не забыли и о простом народе: в понедельник тех, кто получал даровое мясо, угостили и блюдами с господского стола. Монахам и монахиням тоже раздавали провизию: рыбу, вино и печенья. На Виа Ларга и в доме Карло Медичи, дяди Лоренцо, вино лилось рекой.

Во вторник новобрачная получила свадебный подарок: пятьдесят драгоценных колец ценой в 50—60 дукатов каждое, штуку парчи, серебряное блюдо, разные произведения искусства. Джентиле Бекки среди прочих подарил книгу в серебряном переплете с хрустальными украшениями, написанную золотыми буквами на голубом пергаменте.

Наконец, гости выслушали благодарственную мессу в церкви Сан-Лоренцо и разошлись.

Свадьба обошлась Медичи в двадцать тысяч флоринов и это без учёта присланной в дар провизии. Они могли себе это позволить, женился наследник, тот, кто скоро будет править Флоренцией.

Новобрачные стали жить в большом дворце, тихом и скучном. Молодая супруга, целомудренная и скромная, на вкус Лоренцо, была слишком незатейливой. Наследник Медичи не мог долго терпеть такую жизнь: ему не хватало весёлых товарищей. Вскоре представился случай вырваться из дома. 20 июня у Галеаццо Марии Сфорца и его молодой жены Бонны Савойской, свояченицы французского короля Людовика XI, родился сын. Они пригласили Пьеро Медичи в кумовья, но тот был практически полностью разбит параличом. После свадьбы сына он затворился на вилле Кареджи. Ему пришлось послать Лоренцо в Милан вместо себя. Тот был в восторге. 14 июля он без всякого сожаления расстался с молодой женой и поскакал в Милан с дюжиной сопровождающих: в свиту входили члены бригады, Гильельмо Пацци и Бернардо Ручеллаи, и солидные люди вроде Бартоломмео Скалы и Джентиле Бекки. По дороге они заехали в недавно приобретённые Пьеро крепости Сарцана и Сарцанелло, оборонявшие подступы к Милану и Лукке.

Миланские торжества были роскошны. В своих «Воспоминаниях» Лоренцо писал:

– Я был великолепно принят, удостоившись больших почестей, нежели кто-либо другой, прибывший с той же целью, даже если он был более этого достоин, чем я. Мы отдали должное герцогине, подарив ей золотое ожерелье с крупным алмазом, стоившее около 2000 дукатов.

Восхищённый герцог сказал:

– Для своих будущих детей я не желаю никакого другого крёстного, кроме Вас, мессир Лоренцо!

Эта миссия была частью политики, которую можно назвать взаимным согласованием действий Флоренции и Милана. Визит Лоренцо последовал за официальными визитами Галеаццо Марии во Флоренцию. Под прикрытием пиров и приёмов велись серьёзные политические беседы. Государственный секретарь Чикко Симонетта, который добивался сближения с Францией, хотел быть уверен, что Флоренция окажет финансовую поддержку миланским вооружённым силам. Ибо положение Милана было незавидное: под боком у него располагалась Савойя, которой от имени Амадея IX правила его жена, Иоланта Французская, сблизившаяся с герцогом Бургундским, грозным врагом её брата короля Людовика ХI.

К тому же едва установившийся мир внутри Италии нарушил поход папы Павла II в союзе с Венецией против побочного сына графа Сиджисмондо Малатесты, который, в обход прав Папского государства, захватил Римини. Лига, объединявшая Милан, Флоренцию и Неаполь, решила вмешаться. Летом 1469 года кондотьер этих государств Федерико да Монтефельтро оборонял Римини от папских и венецианских войск. Галеаццо Мария попросил Лоренцо также уговорить отца прислать флорентийские войска под командованием Роберто Сансеверино, двоюродного брата герцога и кондотьера, состоявшего на службе у Флоренции.

В начале августа Лоренцо отправился домой через Геную и Пизу. 13 августа он был в Кареджи у одра отца, которому стало намного хуже. Пьеро уважил просьбу миланцев, проведя через Синьорию решение послать войска на помощь Федерико да Монтефельтро. Но кондотьеру они уже не понадобились: 30 августа, ещё до подхода подкрепления, он разбил папские войска при Черизоло.

Государства лиги назначили своих представителей на «сейм», собравшийся в Риме для переговоров об условиях мира между папой и правителем Римини. Флоренцию в переговорах представляли два видных члена партии Медичи: Отто Никколини и Якопо Гвиччардини.

Как пишет Макиавелли, в последние месяцы жизни, уже после возвращения во Флоренцию, Пьеро узнал, что некоторые чрезмерно ретивые молодые люди из его партии ведут себя так, «словно Бог и судьба сделали город их добычей». Они подстерегали и грабили представителей семей, которые не являлись сторонниками Медичи, по ночам, а иногда и при свете дня, в районе, примыкающем к церкви Сан-Лоренцо (традиционной территории Медичи). Пьеро нашёл в себе силы призвать к себе вожаков и предупредить, что если членов семьи изгнанников и дальше будут преследовать, он вынужден будет вернуть из ссылки отцов этих семей, чтобы они защитили своих близких. После чего на улицах Флоренции воцарился покой.

Осенью 1469 года Пьеро, пока паралич не охватил всё тело, собрал всех видных горожан и рекомендовал им Лоренцо. По слухам, он даже тайком вернул из ссылки Аньоло Аччайуоли, пообещав в обмен на поддержку вернуть и других изгнанников. Но никаких формальных обязательств подписано не было, а вскоре стало уже поздно. В ночь со 2 на 3 декабря 1469 года Пьеро преставился от подагры. Ему было пятьдесят три. Сын его Лоренцо, которому через месяц исполнялся двадцать один (взрослым молодой человек во Флоренции считался с двадцати пяти лет), получил хлопотную власть с неясными перспективами. Для того, кто до последнего времени жил весело, купаясь в наслаждениях, это наследство грозило серьёзными опасностями.

Глава 5

Гнев Амура

После похорон Пьеро Медичи 4 декабря 1469 года, если верить Макиавелли, все взоры обратились не к Лоренцо, а к Томмазо Содерини. Многие граждане приходили навещать его, словно главу государства, и многие правители присылали ему письма. Но он, будучи человеком мудрым и хорошо зная и правильно оценивая свои и дома Медичи богатства и успех, на письма государей не отвечал, а согражданам давал понять, что не в его дом должны они приходить, а к Медичи.

– На второй день после смерти отца, – записал Лоренцо в своих «Воспоминаниях», – главные люди города пришли в наш дом, чтобы утешить нас и побудить меня взять на себя заботу о государстве, как это делали мой отец и дед.

Среди руководителей делегации был Томмазо Содерини, который долго и вдумчиво говорил о положении Флоренции, всей Италии, о домогательствах отдельных государей и закончил свою речь следующими соображениями: для того, чтобы Флоренция существовала в единении и в мире, не зная гражданских распрей и внешних столкновений, необходимо поддержать Лоренцо и его брата.

– Я согласился неохотно, – утверждал Великолепный. – Мне казалось, что эта должность не подобает моим летам, тягостна и опасна. Я принял её единственно для того, чтобы обеспечить безопасность моих друзей и сохранность нашего состояния, потому что во Флоренции нелегко жить богатому человеку, если он не обладает властью в государстве.

Прежде чем разойтись, все присутствующие поклялись, что будут видеть в юных Медичи родных сыновей, а те заявили, что почитают собравшихся здесь старших за отцов.

До самой смерти Пьеро его наследник никогда не занимал действительно ответственных должностей. Он лишь блестяще исполнял представительские функции. Сторонники Медичи полагали, что ничего не изменится. Однако Лоренцо практически сразу дал понять всем окружающим, что последнее слово в любом случае остаётся за ним. К советам Содерини он, конечно, прислушивался, но не более того. Своего верного соратника Великолепный предпочитал использовать в качестве посла по особым поручениям, представлявшего его на различных официальных мероприятиях за рубежом; помимо всего прочего, это позволяло не опасаться, что он укрепит своё положение в городе, которым формально правил во время частых отлучек Лоренцо.

Бригада же стала придворным обществом, занятым поиском удовольствий и выгод.

Так, Браччо Мартелли ближайший приятель Лоренцо, прошёл все ступени общественных должностей: приор, подеста флорентийской округи, посол и, наконец, гонфалоньер справедливости. Другой член бригады, Сиджисмондо делла Стуфа, которому Лоренцо доверял как самому себе, в награду за преданность тоже получил самые высокие должности: приора, морского консула в Пизе, и, опять же гонфалоньера справедливости. Сиджисмондо был помолвлен с красавицей Альбьерой дельи Альбицци, смерть которой в 1473 году потрясла всю Флоренцию и вдохновила поэтов на множество прочувствованных стихотворений. Репутация безутешного красавца окружила Стуфу каким-то ангельским ореолом, делавшим его совсем непохожим на товарищей по бригаде, весельчаков, гуляк и волокит.

К счастью, благодаря прекрасному воспитанию и поэтическому дарованию Лоренцо удалось вырваться из вихря пошлых удовольствий. Следуя примеру великих писателей как древности, так и недавних времён, он старался выразить в своих стихах и радость жизни, и страдания, которые тоже подчас испытывал. Перед молодым человеком стояла нелёгкая задача сохранить мир во Флоренции, оградить её от внешних бурных событий, то есть, выбрать правильный политический курс. Теперь всё бремя ответственности лежало на нём одном. В начале 1470-х годов Лоренцо вникал в государственные дела, и его муза в это время молчала.

Молодой Медичи понимал: чтобы его уважали, ему придётся сражаться, не брезгуя никакими средствами. Во внешней политике он нуждался в поддержке традиционных союзников своей семьи, Неаполя и Милана. Уже 7 декабря откликнулся герцог Галеаццо Мария Сфорца, прислав миланские войска, стоявшие около Пармы. Укрепить союз с Неаполем Лоренцо было труднее. На сейме в Риме, где искали приемлемые для всех воюющих сторон условия, чтобы завершить войну за Римини, король Ферранте поссорился с Миланским герцогом. Последний желал немедленного мира: этого добивался его друг французский король Людовик XI в надежде, что освободившиеся миланские войска можно будет использовать для реализации претензий Франции на Неаполь. Оскорблённый Ферранте был готов вступить в союз со старинным недругом своего государства – Венецией. В июле 1470 года флорентийским представителям удалось предотвратить раскол лиги. Флоренция нашла необходимые 300 тысяч флоринов на перевооружение: в середине декабря, несмотря на сильное сопротивление Совета народа, было принято решение о чрезвычайном налоге. Таким образом, 1470 год, казалось, должен был принести мир, так необходимый Лоренцо, чтобы спокойно вникнуть в государственные дела. Ему помогал малочисленный совет, вовсе не потакавший хозяину города. Наряду с Томмазо Содерини в него входили Якопо Пацци, которого Лоренцо хотел задобрить, и два члена партии Медичи: Луиджи Гвиччардини, сторонник Миланского герцога, и Антонио Ридольфи, стоявший за Неаполитанского короля.

Угроза войны с внешними врагами была не единственной проблемой. В ночь на 6 апреля 1470 года изгнанники братья Нарди, друзья бывшего заговорщика Диотисальви Нерони, опираясь, вероятно, на поддержку Борсо д'Эсте, маркиза Феррарского, и сообщников в самом городе, захватили цитадель и дворец подесты Чезаре Петруччи в городке Прато, входившем в состав Флорентийской республики. Подеста и члены муниципалитета были брошены в темницу. Они должны были стать заложниками, но народ, оставшийся верным Флоренции, вскоре освободил их. Петруччи приказал арестовать самих братьев Нарди с шестьюдесятью сторонниками. Расправа была безжалостной. 9 апреля Бернардо Нарди обезглавили, а четырнадцать его сообщников повесили. Затем последовали новые казни: четырёх заговорщиков казнили 14 апреля, еще семерых через день. Слух об этом привёл в ужас всю флорентийскую округу.

До вынесения приговоров Синьория спросила мнения Лоренцо. Медичи давно знали, что в Прато зреет смута. Карло, незаконный сын Козимо Старшего, будучи старостой коллегиальной церкви Святого Стефана, сам это видел. На своей свадьбе Лоренцо выразил недовольство Прато, отвергнув подарок города – великолепную чеканную серебряную вазу. Теперь ему представился случай уничтожить всех своих противников, но он этого не сделал. Наоборот, когда главные виновники понесли наказание, подеста Прато получил приказ уничтожить судебные протоколы. Обеспечив безнаказанность соучастникам заговора, Лоренцо сделал возможным примирение с ними и таким образом завоевал репутацию великодушного политика.

Дебаты в Совете ста, центральном органе режима Медичи, показывали, что и в самой Флоренции зрели подобные замыслы. Друзья Лоренцо уведомили его, что городская верхушка добивается самостоятельности. Чтобы устранить эту угрозу, 5 июля 1470 года был внесён новый законопроект. От формирования Синьории предполагалось отстранить Совет ста и передать эту функцию комиссии из сорока пяти граждан из числа самых преданных сторонников Медичи. Особые привилегии получили семьи Гвиччардини, Мартелли, Питти и Ридольфи: от них в комиссию вошли по два человека. Закон дважды ставили на голосование в Совете ста, и он дважды не прошёл. Для Лоренцо и его друзей это было серьёзное поражение. Но они не признали себя побеждёнными и задумали в будущем полностью реформировать сам совет.

6 апреля, как раз в то самое время, когда заговорщики совершили свои преступные действия в Прато, Лукреция Донати родила сына Пьеро. Нет, не от Лоренцо, а от своего мужа. Хотя во время турнира молодой Медичи дал ей слово вызвать Ардингелли во Флоренцию, он не спешил выполнять своё обещание. Лукреция присутствовала также на свадьбе Лоренцо, где чествовалась им самим и всеми его друзьями наряду с новобрачной. Вряд ли это было приятно гордой дочери римских патрициев. Тем не менее, Звезда Флоренции доказала, что она обладала не только красотой, но и умом, подружившись с Клариче, которая поддержала её в желании вернуть мужа. В результате Лоренцо пришлось разрешить Ардингелли приехать во Флоренцию «для своей жены и для жены Никколо, так как за этим стоит она», как свидетельствует всё та же вездесущая Алессандра Мачинга.

Летом 1470 года, когда Лукреция после рождения сына была в самом расцвете своей красоты, Сандро Боттичелли написал для Торгового суда картину с изображением аллегории Силы. Она принесла молодому художнику известность в городе.  По слухам, Боттичелли изобразил там Лукрецию Донати. Хотя её фигура воплощает силу, лёгкий наклон точёной головки и изящные руки, нервно прикасающиеся к оружию, выдают внутреннюю хрупкость образа. В то же время её полудетское личико кажется безмятежно спокойным. Судя по картине, Лукреция справедливо считалась первой красавицей Флоренции. Однако Лоренцо уже был влюблён в другую даму, затмившую даже супругу Никколо Ардингелли. Но об этом пока никто не знал.

Первой догадалась обо всём, как обычно, Наннина, с которой Лоренцо увиделся на свадьбе их сестры Марии. Великолепный, как и полагалось главе семьи, сам нашёл ей мужа – Лионетто Росси, управляющего банком Медичи в Лионе. В 1468 году французский король Людовик XI начал мстить Медичи за то, что управляющий брюггским филиалом их банка Томмазо Портинари давал займы герцогу Бургундскому. Под предлогом, что займы были обещаны ещё двум врагам короля, Антуану де Шатонефу и Филиппу Савойскому, графу Бресскому, Людовик изгнал лионского управляющего Франческо Нори. На его место приехал новый управляющий Джулиано дель Дзаккериа, но в 1470 году он умер. А его заместитель Лионетто Росси получил свою должность в обмен на обещание жениться на Марии. В марте 1470 года он приехал во Флоренцию подписать контракт о партнёрстве с Медичи. А вскоре состоялась и свадьба: не такая роскошная, как у Бьянки и Наннины, но снова собравшая всю семью. Улучив момент, Наннина спросила у Лоренцо:

– Признайтесь, брат, Вы специально выбрали Марии такого мужа, как Росси?

– А чем он плох?

– Тем, что увезёт её туда, где у неё не будет ни одной родной души.

– А муж на что? К тому же, Франция, как я слышал, неплохая страна.

– Да, но её не сравнить с Флоренцией. Здесь Мария была бы на виду и напоминала всем о прелюбодеянии одного из Медичи…

Великолепный нахмурился:

– Что ты хочешь от меня, Наннина? Отменить свадьбу Марии не в моих силах. К тому же, я советовался по этому поводу с матушкой!

– Не сомневаюсь, что донна Лукреция одобрила Ваше решение! Она не возражала и против брака Бьянки с Гульельмо Пацци, и моего – с Бернардо, а Вам сама нашла жену. В результате – мы все несчастливы, кроме Джулиано… Только он один счастлив, потому что влюблён!

– А ты откуда знаешь? – после паузы спросил Лоренцо.

– О чём?

– О том, что Джулиано влюблён?

– От Бьянки.

Великолепный задумался: Бьянка с детства всегда опекала младшего брата, и Джулиано до сих пор был её любимцем, несмотря на то, что она уже успела обзавестись кучей собственных детей. В то время как сам Лоренцо дружил с Нанниной. А вот Мария всегда была как бы сама по себе…

– А какую судьбу вы с матушкой уготовили для Джулиано? – продолжала между тем наступать Наннина. – Тонзуру или брачный венец?

– Он может стать и кардиналом-мирянином, – уклончиво ответил Лоренцо.

– А если наш брат откажется от кардинальской шапки?

– Почему?

– Потому что Джулиано без ума от жены Марко Веспуччи!

На лице Лоренцо возникло жёсткое выражение:

– Ему придётся согласиться – ради блага семьи Медичи!

Некоторое время Наннина молча смотрела на Лоренцо и, наконец, тихо произнесла:

– Прошу Вас, не лгите мне!

В свой черёд, Великолепный бросил на сестру удивлённый взгляд:

– Что ты сказала?

–У нашего брата это – впервые. Не отнимайте у него любовь!

– Ты с ума сошла, Наннина!

– Нет, я слишком хорошо знаю Вас, брат! Обещайте мне, что Вы не будете домогаться мадонны Симонетты! У Вас ведь есть Лукреция Донати!

– Вот именно, что она – не моя, а Ардингелли! – Лоренцо внезапно почувствовал гнев. – Ты жалеешь Джулиано? А меня тебе не жаль?! Я тоже хочу не только любить, но и быть любимым!

Из глаз его сестры полились слёзы. Некоторое время Великолепный растерянно смотрел на неё. После рождения дочери Наннина похудела и румянец спал с её щёк. Вследствие чего её сходство с Лукрецией Донати почти сошло на нет. Зато теперь она напоминала Лоренцо другую женщину. Правда, та была выше ростом, но такая же стройная.

Отвернувшись, Лоренцо угрюмо произнёс:

–Успокойся: разве я могу обидеть Джулиано?

После свадьбы Мария уехала с мужем во Францию, и Лоренцо удалось наладить отношения с Людовиком ХI, который 13 августа 1470 года пожаловал ему чин советника и канцлера. А в ноябре 1470 года французский король даже стал крёстным отцом новорожденной дочери Лоренцо. Лукреция Медичи стала любимицей отца и Великолепный часто говорил:

– Будь она сыном, других не надо.

Но это позже, а тогда он страстно желал наследника. Девочку назвали в честь матери Лоренцо. Лукреция Торнабуони очень тяжело пережила смерть своего мужа и находила утешение в сочинении религиозных поэм, которых оставила после себя всего пять, не считая стихов.

Вот первые строки из её поэмы «История царицы Эсфирь»:

Во имя Господа предвечного, благого!

Сказание начну, надеясь на Него,

На помощь Божию я уповаю снова;

Про вавилонского владыки сватовство,

И как лелеял он любимую в почёте,

Про Мардохея с ней сокрытое родство.

Была Есфирь умней царёвых звездочетов,

И от погибели народ родной спасла

И вывести смогла из-под лихого гнёта,

Избавить от руки, что так сильна была,

Что чуть не сгинуло Израиля потомство,

Но Божья воля их от смерти сберегла.

Так уж получилось, что сама Лукреция Торнабуони стала «Эсфирью», то есть, спасительницей, для Медичи. Лоренцо всегда мог найти поддержку у матери. Зато Джулиано, став после смерти отца соправителем брата, на самом деле не занимался государственными делами, а вёл праздную жизнь, блистал на турнирах и легко тратил деньги. Сначала отец, а затем и брат, пытались добиться для него кардинальской шапки, но отношения Флоренции с Римом оставляли желать лучшего, поэтому духовный сан младший Медичи пока не получил. Зато его силой, ловкостью и красотой гордилась вся Флоренция. Подвижный и стройный, почти всегда в чёрном бархате, он обладал спокойствием и весёлостью, присущими людям, которым всё далось без труда. Внешне Джулиано удался в бабку Контессину де Барди: правильные черты лица, нос хотя и крупный, но прямой, глаза большие, золотисто-карие, в обрамлении длинных ресниц, подбородок волевой. Юношей было очаровано всё женское население города: от знатных дам до простых горожанок, и вслед ему вздыхали даже мужчины.

Он был начитан и образован так же, как Лоренцо, хотя, может быть, меньше него увлекался литературой и философией. Не обладая теми качествами, которые прославили его старшего брата, Джулиано был достаточно умён, чтобы, используя другие свои преимущества, завоёвывать расположение общества. Именно он стал героем турнира по случаю свадьбы Лоренцо, в соревнованиях между флорентийцами и венецианцами. Братья были очень привязаны друг к другу. Временами Лоренцо бывал безумно упрям, придавал чрезмерное значение внешним проявлениям приличия, проявлял холодный расчёт, когда дело касалось политики, и даже становился диктатором, если речь шла о том, как Джулиано должен себя вести и с кем водить дружбу. В то же время он мог быть необыкновенно щедрым, снисходительным и чутким к желаниям младшего брата. Он делился с ним размышлениями и соображениям по поводу любого политического события. Взаимная любовь и преданность братьев напоминала отношения Козимо Старого и его рано умершего брата Лоренцо.

Наряду с женщинами и поэзией в досугах молодого правителя Флоренции была и третья, не уступающая им, страсть – охота. В развлечениях бригады охота играла важную роль. Лоренцо предпочитал соколиную охоту как поистине королевскую забаву. Его соколиному двору могли бы позавидовать многие монархи. Причём тренировкой ловчих птиц и уходом за ними занимался сам Лоренцо, когда не был занят другими делами, а сокольничие и псари были у него в большой чести. С ещё большей страстью охоте отдавался его младший брат. Если верить Анджело Полициано, до шестнадцати лет Джулиано не интересовался любовными забавами:

В ту чудную, безоблачную пору,

Когда еще не тронул пух лица,

Наш Джулиано не внимал Амору,

Что сладким игом бременит сердца.

Беспечный, предавался он задору

И погонял лихого жеребца.

Из сицилийских стад был конь отборный,

Он спорил с ветром, быстрый и покорный.

. . . . . . .

О, сколько нимф по юноше вздыхало!

Но все их пени, горести и плачи

В груди надменной не могли нимало

Лёд растопить, воспламенить – тем паче.

В лесах он так охотился, бывало,

С суровым, гордым видом – не иначе,

А чтобы не был зной ему докука,

Носил венок он из сосны и бука.

. . . . . . .

Так юноша заносчивый сверх меры

Святых влюблённых порицал везде.

Самодовольный, не давал он веры

Чужому плачу и чужой беде.

Но вот слуга Амура и Венеры,

Что пламенел, покорный их узде,

Воззвал к Амуру: «Гнев свой справедливый

Яви, о, бог, да сломится строптивый!»

Однако писатель Пол Стратерн утверждает:

– Джулиано любил считать себя безжалостным покорителем женских сердец, хотя в действительности сам влюблялся с завидным постоянством и не всегда удачно, что повергало его в глубокую хандру.

Вскоре после свадьбы Лоренцо флорентийский банкир Марко Веспуччи привёз из Генуи свою жену Симонетту Каттанео, ровесницу Джулиано, которая едва не стала яблоком раздора между братьями Медичи.

Глава 6

Несравненная генуэзка

Первые годы правления Лоренцо были знамениты чередой развлечений. На протяжении многих поколений Флоренция славилась на всю Европу своими празднествами. Ни в одном городе не было более зрелищных и многочисленных общественных увеселений. Благодаря уставам различных торговых гильдий в году было не более 275 рабочих дней, так что у людей было достаточно возможностей развлечься. Здесь были карнавалы, скачки и игры с мячом, танцы в Меркато Веккьо, инсценированные сражения на площади Санта-Кроче и водные представления под мостами через Арно. Иногда площадь Синьории превращалась в цирк или охотничье поле: диких животных выпускали на волю, кабанов подстрекали копьями, а львов выводили из их клетки за Палаццо и натравливали на собак. По крайней мере, в одном случае эти выходки вышли из-под контроля: трое мужчин были убиты разъярённым буйволом. Затем кобыла была выпущена на волю среди жеребцов, зрелище, о котором один горожанин высказался так:

– Самое чудесное развлечение для девушек!

Однако по свидетельству другого флорентийца, этим зрелищем были «очень недовольны порядочные и хорошо воспитанные люди». Одним из самых популярных флорентийских праздников был Первомай (Календимаджо). Ради этого молодые люди вставали пораньше, чтобы повесить ветви цветущих кустарников, украшенные лентами и засахарёнными орехами, на двери домов своих возлюбленных, а девушки, одетые в красивые платья и несущие цветы и листья, танцевали под музыку лютен на площади Санта-Тринита. Ещё был праздник святого Иоанна Крестителя, покровителя города, когда все лавки были украшены коврами, а лошади без всадников, с подвешенными по бокам железными шарами с шипами, мчались от Порта аль Прато вниз по Виа делла Винья через Меркато Веккьо и Корсо к Порта Алла Кроче. Кроме того, в этот день на улицах можно было любоваться шествиями каноников и певчих, горожан, одетых ангелами и святыми, и огромными колесницами со священными реликвиями собора, среди которых были шип Святой Короны, ноготь Святого Креста и большой палец Святого Иоанна. На площади Пьяцца дель Дуомо виднелись голубые балдахины, украшенные серебряными звёздами, под которыми были сделаны подношения по обету из раскрашенного воска, а на балконе Палаццо Синьории развевались знамёна, мимо которых на повозках провозили изысканные позолоченные замки, символизирующие города, подчинявшиеся Флоренции.

Великопостные праздники, естественно, были более мрачными. В среду Страстной седмицы в соборе состоялась заутреня Тьмы. Все светильники, за исключением единственной свечи на алтаре, были погашены, и в полумраке духовенство и прихожане ритуально били по полу ивовыми прутьями. В Великий четверг архиепископ омывал ноги бедным. А в Страстную пятницу, в три часа пополудни, служители всех церквей и монастырей вышли на улицы с деревянными колотушками, призывая людей преклонить колени и молиться, где бы они ни были и что бы они ни делали. После этого разыграли похороны Христа, проходившие по улицам, затянутым чёрным. Длинная процессия монахов несла крест и шест для бичевания, терновый венец, копьё и губку, а также все предметы, упоминаемые в рассказах о Страстях Господних, от молотков и гвоздей до пурпурных одежд и игральных костей. За ними несли фигуру мёртвого Христа под балдахином из чёрного бархата и золота, затем шла Дева Мария, одетая в чёрное, с белым носовым платком в руке. На следующий день, в Страстную субботу, всё снова было ярко. Чёрная ткань была снята с алтаря собора и заменена золотой. Архиепископ спел «Gloria in Excelsis», и когда голуби, выпущенные из собора, вспорхнули на крыши Пьяцца дель Дуомо, колокола на колокольне и по всей Флоренции торжествующе зазвонили. Лоренцо и Джулиано с удовольствием участвовали во всех этих празднествах, помогая создавать декорации, покрывала и атрибутику, скульптуры и доспехи, костюмы артистов, а также тщательно продуманную сбрую и маскировку надушенных животных.

К их весёлой компании  нередко присоединялись братья Веспуччи. Старший Антонио был книжным червём, ему больше нравились философские диспуты у Марсилио Фичино, чем беспокойные загулы, и впоследствии он стал, как и его отец, нотариусом. Средний, Джироламо, как и старший брат, окончил Пизанский университет и позже присоединился к рыцарям-госпитальерам на Родосе. Младший Америго им под стать – постоянно пропадал у дяди-монаха в доминиканском монастыре, правда, постриг не принял, но книги прочитал все и в будущем стал знаменитым мореплавателем, в честь которого назвали Америку. Самым скучным был их кузен – торговец Марко Веспуччи. Но ему, по мнению друзей, повезло больше всех. Невзрачный внешне и занудный по натуре, он умудрился удачно жениться в Генуе.

По одним источникам, Симонетта, по мужу Веспуччи, родилась в знатной семье крупных торговцев Каттанео в Портовенере близ Генуи – месте рождения богини Венеры (что позволило поэтам сравнивать её с этой богиней), по другим – собственно в Генуе. По словам Полициано, её дом находился «в том суровом лигурийском районе над морским побережьем, где разгневанный Нептун бьётся о скалы… Там, подобно Венере, она родилась среди волн». В апреле 1469 года шестнадцатилетняя Симонетта венчалась со своим ровесником Марко Веспуччи в церкви Сан-Торпете, в Генуе, в присутствии дожа и генуэзской знати. Правдоподобная версия гласит, что до этого в детстве Симонетта сопровождала своих родителей в изгнании, которое они проводили на вилле, принадлежавшей семье Каттанео в Феццано ди Портовенере. Семья была изгнана из Генуи во время какой-то из внутренних распрей. Её мать первым браком была замужем за Баттисто I Фрегосо, дожем Генуи, и имела от него дочь по имени Баттистина, выданную замуж за герцога Пьомбино Якопо III Аппиано. Семья Каттанео, находясь в изгнании, также пользовалась гостеприимством герцога, разделяя его с флорентийцем Пьетро Веспуччи, отцом Марко, будущего мужа Симонетты. Предполагают, что таковы были предпосылки знакомства этих семей. По желанию своего отца Марко изучал в Генуе устройство знаменитого банка Сан-Джорджо, прокуратором которого был его будущий тесть, Гаспаре Каттанео. Видимо, будучи принятым в доме своего начальника, Марко познакомился с его дочерью и договорился о браке, который был полезен семье Каттанео как союз с богатой флорентийской семьёй. Ибо недавнее падение Константинополя и потеря восточных владений отразились на благосостоянии самого Гаспаре.

Молодожёны обосновались в родном городе жениха – Флоренции в родовом жилище Барго д’Оньисанти. Однако Симонетту полагалось представить Медичи, иное было бы расценено как нарушение приличий. Как известно, Лоренцо тогда был в Милане, а больной Пьеро с женой и младшим сыном – на вилле Кареджи. Когда туда приехали Марко и Симонетта, Джулиано, как следует из поэмы Полициано, занимался любимой охотой:

В погоне безнадёжной Джулиано

Немало отдалился от отряда.

Цель далека, хоть всё ему желанна,

А конь без сил, коню дать отдых надо.

И вот пред ним цветущая поляна,

А средь поляны – дивная отрада:

Младая нимфа в белом одеянье

И нет как нет уже проворной лани.

. . . . . . .

Как изменился он, когда мгновенно

В груди зажёгся пламень благородный!

Как задрожало сердце уязвлённо!

И тут же пот прошиб его холодный.

Так созерцал он жадно, дерзновенно

Глаза глазами в муке безысходной.

Не знал несчастный, что в сиянье оном

Приют был облюбован Купидоном.

Интересно, что в родной Генуе Симонетта вовсе не считалась красавицей со своим довольно крупным носом, маленькой грудью и округлым животом. Тем не менее, на брата Лоренцо генуэзка произвела неизгладимое впечатление:

Вся белая, в покрове белоснежном,

Она себя цветами убрала,

И золотой волной над ликом нежным

Ложилась прядь вкруг гордого чела.

К ней ласков лес – в покое безмятежном

Он дарит ей улыбки без числа.

В её движеньях царственность таится,

А вскинет вежды – буря усмирится.

В общем, Джулиано влюбился без памяти, и когда брат вернулся во Флоренцию, попросил его устроить в честь новобрачных приём на Виа Ларга. Лоренцо легко согласился, так как ему самому было любопытно взглянуть на ту, что украла сердце Джулиано. И вот, тёплым сентябрьским днём Симонетта впервые вошла в Гранатовый зал дворца Медичи. Великолепный сразу же отметил несхожесть внешности приезжей с флорентийками: рыжеватые волосы выделяли её на общем фоне и придавали особый шарм. Покорила Лоренцо Медичи и милая манера общения: сама Симонетта как бы уходила на второй план, а собеседник невольно оказывался в центре внимания. С первого знакомства Лоренцо отметил начитанность девушки – сказалось её монастырское воспитание. Не осталось незамеченным умение великолепно танцевать и со вкусом подобрать платье.

– Как ты нашёл мадонну Симонетту, брат? – с волнением спросил в конце бала Джулиано. – Не правда ли, она не похожа на наших девушек?

– Да, пожалуй, она – Несравненная!

После приёма во дворце Медичи чета Веспуччи была снова приглашена в Кареджи, где был устроен роскошный пир. И тут вдруг Лоренцо обнаружил неприятный для себя факт: между двумя братьями Медичи Симмонетта отдавала предпочтение Джулиано. Тогда впервые за двадцать лет своей жизни он пожалел, что некрасив, не вышел ростом и, вдобавок, женат.

А ведь супруга Марко Веспуччи была именно той женщиной, ради которой он мог бы забыть Наннину.

Не сговариваясь, Лоренцо и Джулиано отправили новобрачной дорогие подарки. За этим последовал период праздников и приёмов с непременным присутствием прекрасной генуэзки. А после того, как Лоренцо стал негласным главой Республики, Марко Веспуччи заключил немало выгодных сделок по рекомендации Медичи и был очень доволен: красота его жены принесла даже большую выгоду, чем её приличное приданое. По ней сходили с ума все знатные мужчины города, её благосклонности добивались братья Медичи. Поскольку Лоренцо занимался государственными делами, у Джулиано было больше времени ухаживать за ней. Он даже начал кропать стишки в честь Симонетты, но лучше получалось, конечно, у его брата:

Я посвящаю песню милой даме,

Прекраснее которой не найдёшь.

Пылающему сердцу временами

На месте оставаться невтерпёж.

Полициано же описывает Симонетту как «простую и невинную даму, которая никогда не давала повода к ревности или скандалу». Далее он говорит:

– Среди других исключительных даров природы она обладала такой милой и привлекательной манерой общения, что все, кто сводил с ней близкое знакомство, или же те, к кому она проявляла хоть малейшее внимание, чувствовали себя объектом её привязанности. Не было ни единой женщины, завидовавшей ей, и все настолько хвалили её, что это казалось вещью необыкновенной: так много мужчин любили её без возбуждения и ревности, и так много дам восхваляли её без злобы.

Благодаря своему невероятному обаянию, она сразу стала любимицей горожан и королевой всех празднеств, затмив даже Звезду Флоренции, Лукрецию Донати.

Но для всех Великолепный по-прежнему поклонялся супруге Ардингелли. В то же время он посоветовал брату не объявлять официально Симонетту своей Дамой. В частности, чтобы не настраивать против себя влиятельную семью её мужа. Ведь Пьетро Веспуччи, свёкор Симонетты, был приором Сан-Марко, а его единственный сын, человек заурядный и тщеславный, занимавший второстепенные должности, известен был тем, что тратил свой капитал на общественные празднества. В то же время, у Лоренцо были на брата свои виды: чтобы ни говорила Наннина, но Джулиано обязан был упрочить положение семьи Медичи если не своей кардинальской шапкой, то выгодным браком. А для утоления страсти есть немало сговорчивых крестьянок и горожанок.

Впрочем, сам Лоренцо, который раньше неделями устраивал то попойки, то погоню за юбками, в последнее время сильно изменился.    В 1472 году, как тонкий ценитель изящной словесности, он преобразовал пришедшую в упадок школу в Пизе в первый Тосканский университет.  На тот момент это был единственный учебный центр в Европе, где преподавался греческий язык. Его всё больше тянуло к обществу поэтов, музыкантов, художников и философов, которых он собирал в Кареджи. Братья Медичи ввели моду на так называемый «побег» на виллу, который предполагал удаление от городской суеты для философского и дружеского общения. Даже городской повеса Анджело Полициано, год назад пролежавший на спор весь день в городском фонтане, теперь писал изысканные стихи о любви. Вся эта компания любителей искусств называла себя «странниками в Садах Медичи», посвящая свои творения Прекрасной Даме. Страсть юного Джулиано к Симонетте завораживала всех.

В эпоху Возрождения, во времена бунта против догм церкви, когда красота и жизнь тела вводилась в абсолют, люди не очень-то считали нужным идти наперекор своим чувствам, и все средства для достижения цели были хороши. В том, чтобы получить, что хочется, не могло быть большой доблести, –  особенно, для брата хозяина Флоренции (у соседнего герцога Николло III Д’Эсте, например, было 800 любовниц и более 30 незаконных детей). А вот пылать возвышенным чувством и оставаться на грани уважения и приличия – в этом, скорее всего, была особая поэзия. В конце концов, именно неразделённая любовь к Прекрасной Даме питала отвагу и доблесть рыцаря!

Новый 1471 год начался для Лоренцо удачно: 15 февраля появился на свет его наследник Пьеро. А ровно через месяц, 15 марта, когда Клариче, молодая мать, уже могла принимать участие в торжествах, во Флоренцию прибыл Галеаццо Мария Сфорца со своей супругой Боной Савойской и своими братьями, герцогом Бари и графом Мортара, позднее прозванным «Моро» («Мавр»). Предлогом для посещения послужило исполнение обета совершить паломничество в церковь Благовещения во Флоренции. Этот визит занимает особое место в анналах Ренессанса: даже критики Миланского герцога утверждали:

– В памяти человечества не было ничего равного ему по великолепию!

Члены семьи Галеаццо Марии сияли бархатом и шелками. Герцога сопровождала двухтысячная свита одетых в парчу рыцарей, охраны и сокольничих. Сёдла пятидесяти лошадей были покрыты золотой тканью, стремена обёрнуты шёлком, а металлические части вызолочены. Шествие открывал оркестр флейтистов и трубачей. Была здесь и дюжина колесниц, которые переправляли через горы на мулах. Платья едущих в них женщин были также великолепны. Всего было две тысячи лошадей и двести мулов для перевозки багажа, украшенных попонами из белого и коричневого (цвет Сфорца) дамаска с герцогскими гербами, вышитыми серебром и золотом. Сеньоров и дам окружали шуты и карлики, а также лакеи в дорогих ливреях. Кроме того, Галеаццо Мария взял с собой пятьсот собак различных мастей, ястребов и соколов.

Хотя на флорентийцев произвела впечатление роскошная свита герцога, тем не менее, один из горожан гордо заявил:

– Мы могли бы устроить гораздо лучшее зрелище, если бы захотели!

По дороге гостей встретила группа видных жителей Флоренции и компания молодежи, одетых в праздничные наряды. После чего появились флорентийские дамы, затем девушки, распевающие куплеты во славу герцога, за ними члены магистрата и, наконец, Сенат, вручивший гостю ключи от Флоренции, в который он вошёл с неслыханным триумфом. Флорентийцы с любопытством разглядывали Бону, родную сестру французской королевы, которая считалась чуть ли не самой красивой женщиной Европы. Несмотря на то, что Лоренцо понравилась Бона, он всё же решил, что Симонетта превосходит супругу Галеаццо своей утончённостью и изяществом. Для братьев Медичи генуэзка по-прежнему оставалась Несравненной.

Честолюбие Лоренцо торжествовало, когда он появлялся перед толпой флорентийцев во время дипломатических визитов. Сношения с разными государями позволяли правителю Флоренции соперничать с ними в великолепии. Он находил немалое удовольствие в том, чтобы ненавязчиво продемонстрировать культурное превосходство Флоренции над Миланом. Пребывание во дворце Медичи с его несравненными картинами и скульптурами настолько вдохновило Галеаццо Марию, что по возвращении в Милан он тоже призвал живописцев и архитекторов украсить родной город. Так что расцвет Ренессанса во Флоренции, в котором столь важную роль играли деньги Медичи, начинал распространяться и на сопредельные итальянские государства.

Визит герцога Миланского сопровождался красочными празднествами и торжествами, весьма пришедшимися по вкусу как флорентийцам, так и высокопоставленному гостю. В честь него были устроены три представления на религиозную тему. Во время одного из них, демонстрировавшего нисхождение Святого Духа на апостолов, языки пламени подожгли здание церкви Сан-Спирито. По свидетельству Макиавелли, народ счёл этот пожар знаком Божьего гнева, поскольку люди Галеаццо Марии, подобно неверующим, в течение всего Великого поста ели мясо. Герцог тут же щедрой рукой отсыпал на возмещение убытков две тысячи дукатов – в основном, конечно, одолженных у тех же Медичи, что позволило быстро возвести новую церковь, постройкой которой занимался знаменитый архитектор Брунеллески.

Это был не напрасный расход. Благодаря ему укрепился союз Милана с Флоренцией, в котором Галеаццо Мария крайне нуждался. Герцог, жестокий тиран, начинал двойную игру между французским королём Людовиком XI и его врагом, герцогом Бургундским. Льстя Медичи, герцог Миланский хотел понравиться Франции. Но в то же самое время он оказывал покровительство герцогине Иоланте Савойской, которая в политике следовала за герцогом Бургундским. Лоренцо знал о двуличии Сфорца, но нуждался в его поддержке не меньше, чем в поддержке Франции. Он стал, как обещал ещё при жизни отца, крёстным, когда в семействе герцога появился второй сын, а потом дочь. По любому поводу Лоренцо дарил ему роскошные подарки.

Макиавелли утверждал, что этот визит привёл к печальным последствиям:

– И если герцог нашёл Флоренцию полной куртизанок, погрязшей в наслаждениях и нравах, никак не соответствующих сколько-нибудь упорядоченной гражданской жизни, то оставил он её в состоянии ещё более глубокой испорченности.

Действительно, роскошь состоятельных флорентийцев достигла громадных размеров. Этому способствовало высокое развитие ювелирного дела. Гранёные и фигурные украшения, драгоценные камни и жемчуг в оправах, филигранной работы пояса, пряжки, цепочки, кольца, запонки, перстни приобретались знатными людьми за баснословные суммы и вместе с богатыми парчовыми одеждами производили впечатление хотя и тяжёлого, но поистине поражающего великолепия. Женщины стали широко пользоваться разнообразными притираниями, румянами, духами, париками и даже вставными зубами. Причёски украшали жемчугом, подвесками из оправленных в золото драгоценных камней или просто золотыми обручами, венками, бантами; вуаль тоже приобрела значение головного украшения; иногда употреблялась пудра для волос. Все чаще флорентийки надевали кальсоны и чулки. Кальсоны шили из цветного шёлка или бархата, а по краям и швам отделывали шитьём или обшивали узорчатым бордюром. Чулки носили только белые, сделанные из очень тонкой прозрачной ткани, самую качественную из которых поставляла всей Италии Флоренция.

Союз с Миланом был небескорыстным, и Лоренцо попытался было использовать его, чтобы получить для себя соседнее Пьомбино. С этой целью он сразу же после визита Галеаццо Марии отправил к нему своего брата Джулиано. Дело в том, что в Пьомбино зрел заговор против жестокого и развратного правителя Якопо III Аппиани, зятя Симонетты Веспуччи. Возможно, в нём была замешана её единокровная сестра Баттистина, и участие Джулиано в этом деле объяснялось тем, что его могла попросить об этом прекрасная генуэзка. Однако за тирана Пьомбино вступился его дядя Ферранте I. Пышный приём, устроенный во Флоренции Миланскому герцогу, вызвал ревность у короля Неаполя. После того, как Ферранте выразил протест, Великолепному пришлось отступить.

Впрочем, Лоренцо одержал победу во Флоренции, когда в июле 1471 года реформировал органы власти. Закон, утверждённый 23 июля, сделал Совет ста единственной инстанцией, имеющей полномочия одобрять налоги, принимать политические и военные решения. В нём появилось ядро из сорока членов – все сторонники Медичи. Эти сорок человек должны были выбирать остальных членов совета из числа бывших гонфалоньеров справедливости. Благодаря этой процедуре оппозиция теперь не могла попасть в состав единственного полномочного органа. Совет позволял Лоренцо полностью контролировать государство.

25 августа 1471 умер папа Павел II, и новым понтификом стал Сикст IV, человек с куда более трудным и решительным характером. Сикст IV (в миру Франческо делла Ровере) родился на Лигурийском побережье, невдалеке от Генуи, как и Симонетта Веспуччи. Уже во францисканском монастыре, куда поступил в юности, он обнаружил незаурядный, хотя и чрезвычайно практичный ум. В сочетании с набожностью и тщеславием он обеспечил ему быстрый рост в церковной иерархии. Избранный в пятидесятисемилетнем возрасте папой, Сикст IV был преисполнен решимости вернуть контроль над Папской областью, которая оставалась таковой только по имени.

– Папа этот был первым, кто показал, насколько большой властью он обладает и сколько дел… можно скрыть под плащом папского авторитета, – писал впоследствии о Сиксте IV Никколо Макиавелли.

От нового папы Лоренцо ожидал многого: подтверждения монополии на квасцы и привилегий папского банкира, а также кардинальской шапки для своего «дражайшего и любезнейшего» брата Джулиано. Лоренцо видел в этом двойную выгоду: возвышение своего дома и устранение возможного соперника, причём не только в борьбе за власть, но и за сердце Симонетты. Поэтому, приказав Джулиано зубрить церковную латынь, сам Лоренцо отправился 23 сентября вместе с пятью именитыми флорентийцами на поклон к святому отцу.

Судя по всему, молодой гость произвёл на Сикста IV сильное впечатление. Он согласился, чтобы Медичи и впредь были папскими банкирами и агентами по добыче квасцов в Толфе,  однако отклонил просьбу сделать Джулиано кардиналом (Лоренцо тогда не знал, что новый папа уже готовит кардинальские мантии для пяти своих племянников). В качестве компенсации Сикст подарил властителю Флоренции античные мраморные бюсты императора Августа и полководца Агриппы. Кроме того, Лоренцо приобрёл еще много произведений искусства, драгоценный кубок резного камня, камеи и медали из сокровищницы Павла II, которую его преемник решил распродать. Именно тогда Медичи осмотрел римские руины под руководством прославленного архитектора Альберти. Но если для его личного образования и его коллекции этот визит прошёл плодотворно, то никаких гарантий на будущее он не дал.

В то же время стало известно, что с главным союзником Флоренции происходит что-то странное. Из сообщения, полученного от Аччеррито Портинари, сменившего своего брата Пиджелло на посту управляющего филиалом банка Медичи в Милане, явствовало, что у Галеаццо Марии развилась опасная психическая болезнь. Он совершал всё более странные, порой необъяснимые поступки, скажем, недавно замуровал в камере, своего астролога-священника только за то, что тот предсказал герцогу, что ему суждено править менее одиннадцати лет. Его жена, Бона Савойская, жаловалась в письмах Лоренцо, что боится за себя и детей.

Впрочем, у Медичи не было времени раздумывать над поведением Галеаццо Марии: на носу у него был настоящий кризис. Невдалеке от Вольтерры, городка в южной Тоскане, находившегося под протекторатом Флоренции, были обнаружены новые запасы квасцов, и местные власти предоставили право на их разработку некой компании, тремя главными акционерами которой были сторонники Медичи. Но вскоре стало ясно, что запасов там гораздо больше, чем считалось вначале, и те же власти передали месторождение собственным жителям. Во Флоренции это решение отменили, но когда об этом стало известно в Вольтерре, там начались волнения, в ходе которых были убиты несколько флорентийцев. Одного из прежних акционеров выбросили из окна, а местный глава, назначенный флорентийской Синьорией, забаррикадировался у себя дома.

Вопреки советам Томмазо Содерини и Синьории Лоренцо решил, что надо продемонстрировать силу. Если Вольтерра отпадёт от Флоренции, её примеру вполне могут последовать и другие тосканские города. Под знамёна был призван всё тот же одноглазый Монтефельтро из Урбино, которому было велено немедленно выступить во главе своих наёмников в сторону Вольтерры, которая, в свою очередь, воззвала – тщетно – к помощи Венеции и Неаполя. После четырёхнедельной осады 16 июня 1472 года город сдался, и ворота были открыты. Но к тому времени наёмники уже вышли из повиновения начальнику, и Вольтерру накрыла волна мародёров и насильников. Узнав об этом, Лоренцо пришёл в ужас и немедленно выехал в Вольтерру. Пытаясь хоть как-то исправить положение, он лично проехал по городу, раздавая деньги пострадавшим. Покаяние молодого Медичи было искренним – но ведь это он послал войска. Хоть и готовили его управлять государством с детских лет, Лоренцо ещё только предстояло обрести практический опыт и политическое мастерство деда и отца, которые к насилию прибегли бы только в крайнем случае.

Тем не менее, дело Вольтерры закончилось к полному удовольствию Лоренцо. Отныне он играл на рынке квасцов такую же роль, как папа и неаполитанский король. Эти государи помогали ему в организации карательной экспедиции. Они позволили Федерико да Монтефельтро использовать не только флорентийские, но и их войска. Ведь они, так же как и Медичи, были не заинтересованы в появлении независимого производителя квасцов, который мог бы нанести им ущерб.

Глава 7

Семейная жизнь

Не отказываясь от дружбы со Сфорца, Лоренцо был вынужден поддерживать отношения и с новой союзницей Неаполя – Венецией. В 1472 году он отправил туда с визитом своего брата. Эта миссия была не просто дипломатической: её целью являлось решение экономических вопросов, а также переговоры о женитьбе Джулиано на дочери дожа.

– Я не хочу жениться! – капризно заявил он. – Вы же знаете, брат, кому отдано моё сердце! Поэтому это было бы предательством моей любви!

Великолепный нахмурился:

– Ты должен, брат! Ради нашей семьи! Ради блага Флоренции!

– Нет, Вы просто хотите удалить меня из города! Подальше от Симонетты! Чтобы самому ухаживать за ней!

– Ты же знаешь, что у меня есть своя Дама!

– Почему же Вы так долго мучаете её и мучаетесь сами? Вам давно пора было бы сделать её своей любовницей!

– Это огорчило бы наших родителей и мою жену.

– Вы всё равно не любите донну Клариче!

– Да, но я обязан оказывать ей уважение, как матери своих детей.

– Пойми, брат, мне тоже не хотелось жениться, – добавил после паузы Лоренцо. – Но если мы хотим управлять Флоренцией, то должны ставить долг перед семьёй и государством выше собственных чувств.

Джулиано уехал, но, забегая вперёд, нужно сказать, что вернулся он без брачного контракта. Не сложилось у него ничего с дочкой дожа. Видно, не слишком-то он старался.

Сам Великолепный считал, что он был искренен с братом, тем не менее, в душе у него остался осадок. Он и в самом деле в последнее время стал видеть в Джулиано конкурента, хотя и понимал, что брат никогда не выступит против него. Виной всему было то чувство, которое они оба питали к Симонетте. Иногда Великолепный тайком посещал церковь Оньиссанти (Всех святых), построенную одним из Веспуччи, куда ходила молиться Симонетта, чтобы только посмотреть на неё. Однажды он встретился там с художником Гирландайо: оказывается, тому было поручено украсить фреской капеллу Веспуччи.

– Я должен изобразить всех членов семьи мессира Пьетро коленопреклонёнными перед Мадонной, – сообщил мастер Лоренцо.

– И женщин – тоже?

– Да. Жаль, что красоту мадонны Симонетты скроет платок.

Не успел Гирландайо приступить к своей работе, как Великолепный уже согласовал с Церковью особое право: Несравненной разрешили присутствовать на богослужениях с непокрытой головой:

– Пусть даже в храмах прихожане любуются ею!

Чем священнослужители объяснили такое исключение? Они объявили, что черты лица молодой женщины сотворены самим Богом, а потому их нельзя прятать от окружающих даже в храме.

На фреске Доменико Гирландайо «Мадонна делла Мизерикордия (Милосердия)» в капелле Веспуччи в церкви Всех святых Симонетта – молодая женщина в скромном одеянии без украшений. Пожалуй, это единственное более или менее установленное её прижизненное изображение. Черты лица Несравненной простоваты, хотя и милы. А её волосы цвета бронзы, вьющиеся на висках, в отличие от других женщин семейства Веспуччи, не спрятаны под платком или покрывалом, а уложены на затылке в сетку.

Что же касается Лукреции Донати, то теперь Лоренцо вспоминал о ней редко. Даже жена перестала ревновать его к Звезде Флоренции: в июле 1471 года среди пяти крёстных родителей сына Ардингелли значилась «мадонна Клариче ди Лоренцо де Медичи», которая оплатила подарки в виде восковых свечей и засахаренного миндаля.

А как выглядела сама Клариче после замужества, нам даёт представление её портрет кисти того же Гирландайо. На нём супруга Великолепного предстаёт невесёлой и некрасивой женщиной с тонким длинным носом, крутым высоким лбом и поджатыми губами. Впрочем, на медали в честь её свадьбы она выглядит ещё хуже, там же выбит девиз: «Нежная с виду, колючая на деле».  А на оборотной стороне – роза с шипами (герб Орсини).

– На вид скромна, сурова под рукою, – острословили друзья Лоренцо.

Наследница Орсини оказалась весьма набожной и малоприятной дамой среднего интеллекта, однако ж весьма высокого о себе мнения. Окружение мужа её смущало, и в качестве защитной реакции она смотрела на всех сверху вниз. Её совершенно не интересовали философские и гуманистические изыскания друзей Лоренцо, с которыми дружила её свекровь.

– Клариче не позволила «приручить себя», – отметил современник Великолепного Пьеро Барджеллини, – и радости палаццо Медичи остаются для неё чужды. Она сохраняет свой римский характер, твёрдый и жёсткий.

В отличие от Лукреции Торнабуони, у Клариче Орсини было гораздо меньше влияния в семье Медичи. Её не любили ни флорентийцы, ни сам Лоренцо. Это был династический союз, как и брак его родителей. Музами Великолепного и его брата были другие женщины. В честь них они сочиняли стихи и устраивали рыцарские турниры. Ради них превратили город в «царство муз и искусств», где царили, на первый взгляд, только праздность и развлечения. Именно образы этих прекрасных дам в виде мадонн и античных богинь присутствуют на картинах флорентийских живописцев Пьеро ди Козимо, Доменико Гирландайо, Сандро Боттичелли. Холодное бесстрастие, которое Клариче считала необходимым проявлять на людях, сдержанная, но почти надменная улыбка не могли привлечь к ней сердца людей, как привлекали импульсивность и отзывчивость Лукреции Торнабуони или гармоничная красота Симонетты Веспуччи.

Со временем Клариче всё больше отдалялась от мужа, хотя их семейные неурядицы напоказ никогда не выставлялись. Оба прилагали немалые усилия к тому, чтобы казаться обычной семейной парой, и, как нередко случается, в непродолжительном времени видимость стала едва ли не сущностью. За 19 лет супружеской жизни у них родилось десять детей: Лукреция, Пьеро (будущий правитель Флоренции), Маддалена, Джованни (будущий папа Лев X), Луиза, Контессина, Джулиано (будущий герцог Немурский), ещё одна Контессина и две пары близнецов. Близнецы и первая Контессина умерли в младенчестве, а Луиза – в 11 лет, остальные же дожили до зрелого возраста.

Лоренцо обожал своих детей и охотно с ними возился, как с лёгким неодобрением сообщает нам Макиавелли:

– Он любил… детские забавы более, чем это, казалось бы, подобало такому человеку: его не раз видели участником игр его сыновей и дочерей.

Лоренцо часто расставался с женой, но в переписке они выдерживали вполне непринуждённый тон.

– Если у Вас есть какие-нибудь новости, не являющиеся государственной тайной, – писала мужу Клариче, – сделайте милость, поделитесь. Это всем нам будет интересно.

– Я прибыл целым и невредимым, – заверял, в свой черёд, её Лоренцо. – Я думаю, это обрадует тебя больше, чем любая другая новость, кроме новости о моём возвращении, судя по моей собственной тоске по тебе и по дому. Надеюсь, ты составишь хорошую компанию Пьеро, моне Контессине (его бабушке) и моне Лукреции (его матери). Молись Богу за меня, и если тебе что-нибудь понадобится отсюда (из Милана), прежде чем я уеду, дай мне знать.

При этом Клариче часто ворчала на друзей мужа, которым казалась скучной и которые за глаза отзывались о ней весьма пренебрежительно. Став главой не только семьи, но и Флоренции, Лоренцо куда меньше времени уделял приятелям, с которыми совсем недавно беспокоил округу. Они прекрасно понимали, что государственные дела теперь отнимают у Медичи львиную долю времени, но проще объяснить всё наличием супруги. Всё своё время она посвящала домашним заботам и церкви и была по-прежнему очень привязана к своим родителям, могущественным Орсини. В мае – июне 1472 года Клариче гостила у них в Риме и оказалась свидетельницей необычайного события: заочного бракосочетания в Ватикане Великого князя Московского Ивана III с византийской принцессой Зоей Палеолог. Клариче сопровождал поэт Луиджи Пульчи. Чтобы позабавить Лоренцо, остававшегося во Флоренции, он сочинил шутовской отчёт о визите к будущей великой княгине:

– Мы вошли в комнату, где на высоком помосте сидела в кресле раскрашенная кукла. На груди у неё были две огромные турецкие жемчужины, подбородок двойной, щёки толстые, всё лицо блестело от жира, глаза распахнуты, как плошки, а вокруг глаз такие гряды жира и мяса, словно высокие дамбы на По. Ноги тоже далеко не худенькие, таковы же и все прочие части тела – я никогда не видел такой смешной и отвратительной особы, как эта ярмарочная шутиха. Целый день она беспрерывно болтала через переводчика – на сей раз им был её братец, такая же толстоногая дубина. Твоя жена, будто заколдованная, увидела в этом чудище в женском обличье красавицу, а речи переводчика явно доставляли ей удовольствие. Один из наших спутников даже залюбовался накрашенными губами этой куклы и счёл, что она изумительно изящно плюётся. Целый день, до самого вечера, она болтала по-гречески, но есть и пить нам не давали ни по-гречески, ни по-латыни, ни по-итальянски. Впрочем, ей как-то удалось объяснить донне Клариче, что на ней узкое и дурное платье, хотя платье это было из богатого шёлка и скроено по меньшей мере из шести кусков материи, так что ими можно было накрыть купол Санта-Мария Ротонда. С тех пор мне каждую ночь снятся горы масла, жира, сала, тряпок и прочая подобная гадость.

Клариче, надо сказать, не нравился Пульчи и его шутовские рассказы. В Риме она ежедневно принимала докучливых посетителей и что ни день за кого-то просила мужа. Благодаря Клариче её наглый и бездарный брат Ринальдо Орсини в 1474 году стал архиепископом Флоренции. Лоренцо раздражали и её неуклюжие просьбы, и её угрюмо-высокомерный нрав. Попытки мудрой и опытной в политических хитростях свекрови вовлечь Клариче в круг интересов мужа не увенчались успехом.

Несомненно, её характер объяснялся не только полученным в Риме религиозным воспитанием, но и слабым здоровьем. Клариче болела туберкулёзом, от которого и умерла тридцати семи лет от роду. От мужа её отдаляли не только болезнь и вздорный характер, но и умственная лень, равнодушие к искусству и литературе. Он любил развлечения на свежем воздухе, праздники и пиры. Она всего этого избегала. К сожалению, при выборе невестки обычная проницательность изменила Лукреции Торнабуони. Если предрасположенность к туберкулёзу Клариче передала только Маддалене и Джулиано, то высокомерие, свойственное Орсини, практически всем своим детям, что было крайне опасно для Медичи, чья власть держалась, в основном, на личном авторитете правителя.

Под предлогом заботы об её здоровье и здоровье детей Лоренцо частенько отправлял жену за город, а сам навещал её редко. Клариче писала мужу слёзные, но скучные письма, умоляя навестить её. С Марсилио Фучино и другими придворными она посылала Лоренцо дичь для ужина, напоминая о себе доступными ей способами:

– Шлём Вам 17 серых куропаток, которых добыли сегодня Ваши птицеловы.

По некоторым деталям видно её щедрую натуру:

– Все мы, благодарение Богу, здоровы. Шлю Вам фазана и зайчиху, так как стыдно мне, кажется, есть их здесь только нам одним.

Каждый день она надеялась, что появится её супруг, который её часто разочаровывал, ссылаясь на дела или политику.

– Так славно бы было, если бы Вы к нам сюда приехали, мы Вас ждали уже три вечера до трёх часов.

И в его оправдание твердила:

– Думаю, что лишь дела Вас там так стесняют.

Напоминанием о её любви, таким образом, служили зайцы:

– Шлю Вам этих двух зайцев, чтобы ради моей любви, получив их, Вы вспомнили обо мне.

Великолепный редко отвечал ей, зато он писал искромётные и доверительные письма (в которых никогда не жаловался на жену) другим женщинам – своей сестре Наннине, Ипполите Марии Сфорца в Неаполь, Боне Савойской в Милан, Элеоноре д’Эсте в Феррару.   Однако супруги нежно любили своих детей, тревожились за их здоровье, отмечали их первые шаги и первые слова. Воспитание наследников Медичи было одной из главных забот родителей. Лоренцо хотел воспитывать детей в гуманистическом духе, и приставил к детям своих друзей: Анджело Полициано, Луиджи Пульчи и других. Клариче в этом вопросе выступила категорически против. Во-первых, она была в состоянии войны с придворными Лоренцо, а, во-вторых, хотела воспитывать детей в несколько ином духе, чем протеже Великолепного. Полициано писал ему:

– Что до Джованни, мать заставляет его читать Псалтырь, чего не могу ни в коей мере одобрить.

Легкомыслие и вольные манеры Полициано не нравились Клариче, которая жаловалась мужу:

– Чего я только от него не претерпела!

– Выслушав меня, Вы убедитесь, что я ни в чём не виноват, – парировал поэт.

В конце концов, жена Лоренцо прогнала Полициано:

– Хотя я и страдала от его грубостей, если есть на то Ваше согласие, я стерплю, но не могу в это поверить.

Лоренцо был вынужден смириться с увольнением своего друга, однако дал понять жене, что не одобряет её поведения. Клариче, в свой черёд, упрекнула его за то, что он позволил Полициано жить в своих комнатах во Фьезоле и тем самым выставил её на посмешище, публично продемонстрировав своё прощение неугодному ей человеку. Тогда Великолепный был вынужден написать ей резкое письмо, напомнив, что она не отправила книги Полициано, как он просил, и потребовал, чтобы они были отправлены в тот же день. Но как бы жарко они не спорили, похоже, это была единственная серьёзная ссора между супругами.

В тоске и обиде Полициано пришлось оставить Тоскану и поселиться при дворе кардинала Гонзага в Мантуе.

Клариче же чувствовала себя на стороне рассудка, и факты подтвердили её предположения. Джованни выказывал всё более явные признаки благочестия. Он охотно отправлялся к причастию в Боско аи Фрати, к изумлению отца и удовольствию матери. Однако, в отличие от Лоренцо, она не желала видеть его кардиналом, пытаясь горячо восставать против этого.

Что касается Луиджи Пульчи, то ему покровительствовала Лукреция Торнабуони. А Клариче ненавидела всех приближённых своей свекрови, к которой Лоренцо прислушивался больше, чем к жене. Поэтому Пульчи он устроил у графа Роберто Сансеверино, который служил Флоренции в качестве кондотьера. Заодно поэт должен был держать Великолепного в курсе всех дел своего нового покровителя. В письме от 10 марта 1477 года Лоренцо писал Пульчи:

– Ты знаешь, так как на словах я тебе это говорил, насколько я хочу, чтобы означенный С. был в нашем услужении. Он был бы во главе кондотты (войска), и если бы ему не хватало поддержки других, то у него всегда была бы наша.

Но Полициано был всё же самым близким другом Лоренцо, спутником за трапезой и на охоте, вместе они писали стихи, поэтому через год его вернули. Заглаживая нанесённую обиду, Великолепный организовал для него профессуру во Флорентийском университете, где тот преподавал древнегреческий и латынь, а также должность каноника – хорошо оплачиваемую синекуру, и подарил поместье возле Кареджи. Кроме того, Полициано стал единственным учителем Пьеро Медичи. Младшего, Джулиано, не так пичкали наукой, зато он был самый балованный из мальчиков, а из девочек самой балованной была вторая дочь Великолепного, красавица и умница Маддалена.

Уезжая куда-нибудь, Лоренцо уже поручал приятелям писать ему о детях, а не о своих дамах. Вот послание одного из друзей семьи, Кристофоро Беннини, от 25 сентября 1473 года:

– Маленькая Лукреция очень послушная – такая умница! Пьеро выглядит хорошо, слава Богу, очень весёлый и довольный. Часто подходит к двери, выходящей в Тердзоллу, и всех зовёт: «Няня, тятя, мама!» – так мило, что Вы бы очень посмеялись. Маддалена тоже хорошо себя чувствует. Я каждый день вижу её, возвращаясь от Торнабуони, а её кормилицу посылаю каждый день совершить моцион, чтобы всегда была здорова и молоко было ещё лучше.

Ещё одним близким другом Лоренцо был Никколо Микелоцци, сын архитектора. Лоренцо не имел от него секретов. Никколо был всего на два года старше хозяина Флоренции. Он и его брат Бернардо (гувернёр маленького Джованни) росли в доме Медичи. Никколо стал начальником секретариата Лоренцо, потом его личным канцлером. Но, несмотря на многочисленные обязанности, он тоже следил за здоровьем детей. 19 апреля 1476 года Микелоцци писал Лоренцо:

– Дети в добром здравии и веселы, как никогда. Они играют без устали. Малышка Маддалена всё время хочет танцевать. Маленький Джованни тоже совершенно здоров.

А в письме от 3 сентября 1477 года Полициано утешает Великолепного, обеспокоенного болезнью сына Джованни, которому было тогда год и восемь месяцев:

– Он не может сосать грудь, но прекрасно кушает супчик. Мне кажется, у него немножко болит язык, а не горло, потому-то он и не сосёт. Наверное, побаливает у него и шейка – вот отчего ему трудно поворачивать головку.

Но, пожалуй, самой колоритной фигурой среди домочадцев Великолепного был бедный священник Маттео Франко, нашедший приют у Медичи в 1474 году. Его талант остряка покорил даже угрюмую супругу Великолепного. Между друзьями Лоренцо и Клариче шла настоящая война. Пульчи писал злобные сонеты в адрес Франко:

Несчастный сельский попик противнющий,

вращающийся в кухне, вечно пьяный

наш дуралей Маттео, всегда везучий.

А священник жаловался на него Лоренцо:

–Джиджи гадкий, Джиджи докучливый, у Джиджи ужасный язык, Джиджи – нахал, Джиджи – сеятель раздоров, у Джиджи, по Вашим словам, тысяча недостатков, и однако без Джиджи нельзя дышать в Вашем доме. Джиджи – душа Вашей семьи.

Томясь жизнью в сельской местности, Луиджи (Джиджи) Пульчи писал своей покровительнице, матери Лоренцо:

– У нас всё дождь и дождь, так что из дому нельзя выйти, и охоту мы заменили игрой в мяч, чтобы мальчики не прекращали упражняться. Я сейчас в домашнем платье и шлёпанцах, что, если б Вы меня видели, показалось бы Вам знаком глубокой печали. Я и вправду всегда один и тот же, и не делаю, не вижу и не слышу ничего, что бы доставило мне радость; мысль о нашем несчастье так удручает меня, что ни во сне, ни наяву не прекращаю мучиться. Чума и война непрестанно в моих мыслях: я скорблю о прошлом и не перестаю страшиться будущего. Не нахожу здесь госпожи моей Лукреции, которой мог бы излить себя, и умираю от скуки.

Возможно, Клариче была права, отдавая предпочтение Франко перед двумя превосходными поэтами, но не слишком хорошими воспитателями. С равной нежностью сэр Маттео относился к детям, разочарованным отсутствием отца, для которых он заменял Лоренцо:

– Тогда не мог и я не спешиться, и прежде, чем мы вновь усадили их на лошадей, всех их обнял и дважды каждого поцеловал: раз за себя и раз за Лоренцо.

Отсутствие отца причиняло детям, как и матери, боль:

– Милый Джулианино сказал, растягивая «О»: «Оооо, где Лоренцо?» Мы ему: «Он выехал к тебе в Поджо». – «Ах, нет», – и чуть не заплакал.

Высмеивая Пульчи в эпиграммах, Маттео Франко вскоре заставил соперника бежать. Священник был абсолютно предан интересам своих благодетелей. Некоторое время Франко управлял делами Клариче. Потом стал духовником Маддалены Медичи после её замужества и, к великому удовольствию Лоренцо, утешал его дочь в супружеских несчастьях и заботился о ней.

Рядом с такими личностями в окружении Лоренцо Бартоломмео Скала – с 1464 года канцлер Республики, то есть секретарь правительства – казался почтенным ментором. Возраст (он был на двадцать один год старше Лоренцо) и манера поведения отдаляли его от весёлой компании, не упускавшей случая посмеяться над ним. При всём том он был советником, к которому Лоренцо всегда прислушивался: Скала информировал его о дебатах в Синьории и прочих собраниях. Благодаря ему партия Медичи всегда была представлена в высших государственных инстанциях.

Преданность Скалы и немногих близких людей позволяла Лоренцо не очень обременять себя семейными и государственными обязанностями. Для умных разговоров у него были друзья и Платоновская академия, для куртуазного поклонения – Лукреция Донати и Симонетта Веспуччи, для удовлетворения похоти – симпатичные горожанки и крестьянки (здравствуй, Ненча из Барберино!), а Клариче спокойно сидела дома и рожала детей. Лоренцо мог предаваться удовольствиям, используя официальные поводы. Заметная деградация республиканского строя не вызывала никакого протеста. Заботясь в первую очередь о своём физическом выживании, флорентийцы старались забыть о тяготах жизни, участвуя в официальных торжествах и праздниках. Они подражали самому Лоренцо, который скрывал озабоченность государственными и финансовыми проблемами под маской благодушного юмора.

Глава 8

Турнир Джулиано

События последних лет сильно подорвали финансовое положение Флоренции. Сигналом тревоги послужил мятеж в Вольтерре. Поход 1472 года обошёлся Республике дорого, в 200 тысяч флоринов. Ради этого ей пришлось влезть в долги, на погашение которых требовалось много лет. К тому же у Флоренции было немало других расходов: на государственное управление, на посольства, военные нужды и различные миссии. В общем, дефицит бюджета стал на долгие годы привычной проблемой.

Но особенно чёрным для Медичи оказался 1473 год. 27 апреля данцигские пираты захватили их галеры с квасцами и шёлком, направлявшиеся в Саутгемптон, на них же находились и произведения искусства для одной из флорентийских церквей, в том числе «Страшный суд» Мемлинга. Убытки составили 40 тысяч экю. Затем Карл Смелый, герцог Бургундский, под давлением Генеральных штатов издал ордонанс, разрешающий ввоз квасцов в его владения из любых стран (раньше покупать их дозволялось только у Томмазо Портинари, управляющего филиалом Медичи в Брюгге).

Этот тяжёлый удар по финансовому положению Медичи превратился в катастрофу после того, как 5 января 1477 года герцог Бургундский погиб при Нанси. Медичи потеряли деньги, данные ему в долг: 57 тысяч артуазийских ливров. Конечно, управляющий филиалом попытался сделать так, чтобы этот долг признали дочь герцога Мария Бургундская и её нищий муж, эрцгерцог Максимилиан Австрийский. Он дал супругам 20 тысяч артуазийских ливров просто под честное слово. В момент, когда распадалась Бургундская держава, подобный кредит был самоубийственным даже для самого крупного банка того времени. Банк Медичи в Брюгге потерпел крах.

Поиски прибыли были путеводной нитью политики в Италии. С изменением интересов менялись и политические союзы.

22 июня 1473 года во Флоренции торжественно встретили Элеонору Арагонскую, старшую дочь короля Ферранте, которая направлялась к своему жениху в Феррару (после расторжения брачного контракта со Сфорца Марией). Лоренцо общался с ней уже как со старой знакомой, так как видел её в Неаполе в окружении Ипполиты Марии. Своим очарованием и добротой принцесса напоминала своего младшего брата Федерико, и была очень расположена к Медичи. Флорентийцы радостно приветствовали её, когда Элеонора, одетая в чёрный бархат с «бесчисленным количеством жемчуга и драгоценных камней», проехала через Римские ворота, через Понте Веккьо и поднялась во Дворец Синьории, где выслушала обращение собравшихся приоров, прежде чем отправиться во дворец Медичи на банкет. На следующий день за маскарадом и блестящей процессией последовал фейерверк; а 24 июня на Прато, лугу, простиравшемся до берегов Арно, состоялся праздник шампанского, где гости ели клубнику, гуляли по зелёной траве у кромки воды и танцевали в саду. Незадолго до того во Флоренцию также приезжал жених Элеоноры, Эрколе I д’Эсте, чтобы позаимствовать у Лоренцо трактат Альберти об архитектуре. Герцог собирался перестроить дворец своих предков, дабы тот мог соответствовать королевскому рангу его будущей супруги. Эти два визита заложили основу будущего союза Флоренции с Феррарой.

После неудачи со сватовством в Венеции Лоренцо предложил брату жениться на девушке из семьи Борромео – наследнице богатых флорентийских купцов, но тут Джулиано схитрил:

– Сами Вы, братец, заключил брак с девушкой из древнего и знатного рода. А мне подсовываете купеческую дочку?

В результате на Беатриче Борромео женился Джованни Пацци. Однако Великолепный не мог смириться с тем, что такая куча денег достанется его конкурентам (каковыми он считал Пацци). Поэтому, воспользовавшись тем, что отец девушки не оставил завещание, решил отобрать у Пацци наследство жены. Он провёл закон, по которому при отсутствии завещания всё имущество переходило ближайшему родственнику мужского пола. В 1474 году этот закон был признан имеющим обратную силу. Наследство досталось Карло, племяннику Борромео и стороннику Медичи. Ни с точки зрения справедливости, ни согласно нормам права это решение не было безупречным.

Джулиано Медичи даже выразил по этому поводу своё возмущение брату:

– Можно всё потерять, когда желаешь приобрести слишком много!

Но Лоренцо и не думал раскаиваться. Вместо этого он предложил Джулиано новую невесту – внучатую племянницу самого папы. К счастью для его брата, Сикст IV дал понять, что не собирается родниться с Медичи. Сразу же после избрания он решил окружить себя близкими родственниками, а курию составить из соотечественников- генуэзцев. Папа, несомненно, не доверял Медичи, хотя поначалу и не враждовал с ними: как известно, он помог Лоренцо подавить восстание в Вольтерре. Правда, он сделал это ради сохранения монополии на квасцы.

Зато у Святого престола установились тёплые отношения с Неаполитанским королевством. Племянника папы по имени Леонардо, получившего пост префекта города Рима, женили на незаконной дочери короля, в приданое за которой дали город Сора. Взамен святой отец освободил Ферранте I от дани, которую тот должен был выплачивать Риму за своё королевство. Когда его дочь Элеонора Арагонская проезжала через Рим, праздники в её честь длились несколько дней. Кардинал Риарио закатил у себя во дворце такой щедрый пир, что гости, насытившись изысканными яствами, стали кидать их из окна толпе, собравшейся на площади. После этого Пьетро Риарио, которого дядя назначил патриархом Константинопольским, архиепископом Флорентийским и папским легатом всей Италии, отправился в путешествие. Он посетил Флоренцию, Болонью, Феррару, Милан и Венецию. Странная привычка нового архиепископа дарить своим любовницам золотые ночные горшки стала притчей во языцех. Повсюду он желал вкусить наслаждений. Это его и сгубило. Пьетро Риарио умер 5 января 1474 года, двадцати восьми лет от роду, как говорили, от венерической болезни, которой заразился в Венеции.

Другому своему племяннику, Джироламо Риарио, папа купил графство Имолу и женил его на Катерине Сфорца, побочной дочери Галеаццо Марии. Так семейство Риарио породнилось с государями Италии: миланскими Сфорца и королями Неаполя. Для Флоренции эти браки представляли угрозу, так как создавали систему мелких княжеств, над которыми она не имела никакой власти, и это ущемляло её интересы. Особенно задела Лоренцо Медичи покупка папой замка Имолы, который стоил 40 тысяч дукатов. Сикст IV, конечно же, обратился в банк Медичи. Очень вежливо и с множеством самых любезных отговорок Лоренцо в займе отказал. Дело в том, что замок Имолы запирал дорогу на Болонью, важную для Флоренции. Лоренцо, собственно, сам собирался купить это место с целью создания там укреплённого пункта. В мае 1473 года он договорился об том с Галеаццо Марией, запросившем за Имолу 100 000 флоринов. Но Сфорца вскоре передумал и согласился продать замок Сиксту за 40 000 дукатов при условии, что его внебрачная дочь Катерина Сорца выйдет замуж за Джироламо Риарио. Деньги папа всё-таки раздобыл, заняв их в банке Пацци, и предотвратить это сделку Лоренцо не смог, хотя тайком просил своих конкурентов не давать деньги. Они не послушались и тем явно обнаружили свою неугасающую зависть к Медичи. Нетрудно догадаться, как был разъярён Лоренцо, когда узнал, что Пацци предоставили папе долговременный кредит для покупки замка Имолы.

А Сикст IV по-прежнему был озабочен расширением семейных владений. Он даровал титул герцога Урбинского одноглазому Федерико да Монтефельтро. Тот в благодарность выдал дочь замуж за другого папского племянника, Джованни делла Ровере, получившего во владение Сенигаллию и Мондовию. Тем самым клан Риарио делла Ровере усилил своё положение. Его поддерживал Ферранте I, которому, как говорили, папа обещал титул короля Италии.

Весной 1474 года напряжённая ситуация в Италии взорвалась: кардинал Джулиано делла Ровере начал военный поход в Умбрию – область, всегда бывшую сферой влияния Флоренции. Подавив восстания в Тоди, Форли и Сполето и разграбив их, кардинал осадил Читта ди Кастелло, где ему оказывал сопротивление местный правитель Никколо Вителли. Рядом с этим городком находился Борго Сан-Сеполькро, когда-то подаренный папой Евгением IV флорентийцам. Тогда осторожный Лоренцо решил сбросить маску. Для устрашения Сикста он отправил к Борго Сан-Сеполькро шеститысячную армию. Кроме того, он надавил на Святой престол при помощи дипломатического маневра через Галеаццо Марию Сфорца. Наконец, Рим согласился дать почётный мир Вителли, который нашёл убежище во Флоренции. Все спасли свою честь, но отношения Лоренцо с папой испортились навсегда.

Сикст IV вскоре дал понять, что время уступок кончилось: 14 октября 1474 года, вопреки воле Лоренцо, он назначил архиепископом Пизы Франческо Сальвиати, протеже Пацци и недруга дома Медичи. Таким образом, папа нарушил договор о том, что все церковные назначения в Пизе могут делаться только с согласия Флоренции. В ответ Лоренцо не пустил Франческо Сальвати в Пизу. В итоге тот так и застрял в Риме, что любви к Лоренцо ему не прибавило.

2 ноября 1474 года Флоренции удалось заключить оборонительный союз с Миланом и Венецией, направленный против Рима. В честь «союза трёх» Лоренцо решил устроить турнир.

Как известно, при Великолепном обычай частых празднований во Флоренции получил новый импульс – новый правитель был молод, весел и любил искусство. Его друзья и приближённые, естественно, следовали примеру своего патрона.

Однажды зимой они целой гурьбой отправились к палаццо прекрасной Мариетты, дочери покойного Лоренцо ди Палла Строцци, и в два часа ночи под пение серенад при свете множества факелов начали кидать снежки в её окна. Самого Лоренцо в то время в городе не было, он уехал по делам в Пизу, но его известил обо всём Филиппо Корсини, сообщив в письме, что Мариетта открыла окно – и получила снежок прямо в лицо.

Далее Филиппо пишет, что девица ничуть не обиделась, со смехом запустив снежок обратно в толпу своих поклонников, и вообще вся эта эскапада прошла с большим весельем.

Но самым памятным зрелищем для всех флорентийцев, как и для самого Великолепного, был «турнир Лоренцо» 1469 года. Даже Луиджи Пульчи, прежде чем покинуть службу у Медичи, написал посвящённую этому зрелищу поэму «Стансы на турнир», где прославил своего благодетеля. Воспоминания об этом великолепном турнире как о своём личном триумфе побудили Лоренцо устроить зрелище в том же духе, но ещё более торжественное. Правда, теперь это должен был стать «турнир Джулиано». Лоренцо надеялся, что и ему достанутся почести, и самолюбие его младшего брата будет удовлетворено.

Джулиано только что исполнилось двадцать лет. Он был умён, любезен, красив. Гордая осанка, чеканный профиль и снисходительная улыбка делали младшего сына Пьеро похожим на утончённого аристократа. Если Лоренцо был некоронованным властителем Флоренции, то Джулиано поэты называли не иначе, как «Принцем Юности». Несмотря на то, что брат Лоренцо уже имел множество любовниц, он по-прежнему пылал страстью к Симонетте Веспуччи.

Тем временем генуэзка из незрелого подростка превратилась в великолепную стройную женщину с белоснежным цветом лица, алым ртом и большими тёмно-золотыми с крапинкой глазами, временами казавшимися ясно-голубыми. Её роскошные волосы жидким золотом струились вдоль тела, а когда она убирала их в причёску – образовывали нимб вокруг головы.

В общем, Джулиано, который уже не раз осмеливался возражать старшему брату и даже критиковать его решения, заявил, что не намерен больше скрывать свою любовь. Лоренцо, конечно же, понимал, что когда его брат объявит своей Дамой Симонетту, у него самого не останется никаких шансов. Даже близкий друг Великолепного Никколо Валори описывал его как невзрачного:

– Природа была ему мачехой в отношении его внешности, хотя она действовала как любящая мать во всех вещах, придуманных умом. Цвет его лица был смуглым, и хотя его нельзя было назвать красивым, оно было настолько полно достоинства, что вызывало уважение.

Однако Лоренцо было нужно уважение не женщин, а их мужей. Его животному обаянию поддавались многие, но, следует признать, что Великолепный никогда не пользовался им в отношении благородных дам. Потому он уступил Джулиано. Турнир должен был стать особенным из-за того, что он состоялся в день рождения Симонетты. Как пишут биографы Лоренцо Медичи, придерживающиеся версии, что между Джулиано и генуэзкой существовали романтические отношения, «эта связь по непонятным причинам скрывалась», но при помощи тонкой уловки удалось устроить праздник в честь Симонетты.

Подготовка к турниру растянулась на много недель. Коней доставляли со всей Италии – из конюшен правителей Мантуи, Милана, Римини, Урбино и Неаполя отбирали лучших.

Официальные сведения об этом турнире нам известны от флорентийского хрониста Леонардо Морелли:

– Дня 28 января 1474 года был большой турнир на площади Санта-Кроче, и было двадцать два поединщика, выстроившихся весьма достойно по порядку, изобильно украшенных драгоценными камнями и жемчугами; и первую награду получил Джулиано, сын Пьеро, сына Козимо Медичи, а вторую получил Якопо, сын мессера Луки Питти.

На самом деле, по новому календарю, принятому в ХVI веке, рыцарский турнир состоялся в 1475 году. В назначенный день участники состязания проследовали по улицам Флоренции, украшенным флагами и гобеленами. Все эти рыцари прославили свои имена. Среди них были Сансеверино, Гонзага, Содерини, Питти, Альберти. Перед Джулиано Медичи ехал оруженосец со штандартом. На нём живописец Сандро Боттичелли изобразил Минерву и Амура. Стихи Полициано описывают эту картину и дают ключ к ней: богиня – это Симонетта в белом платье, со щитом и копьём, с головой Медузы Горгоны в руках и девизом «La Sans Pareille» («Несравненная»). Амур, стоящий рядом с ней, привязан к стволу оливы, его лук и стрелы сломаны – это означало, что красавица так хороша, что перед ней и Амур беспомощен. Однако Минерва смотрит на солнце – и в этом есть надежда, потому что солнце, предположительно, это та слава, которой покроет себя Джулиано, сразившись на турнире в честь своей прекрасной богини.

За штандартом следовали двенадцать молодых людей в роскошных одеждах. Они ехали на великолепных белых конях колонной по двое с копьями наперевес. Наряд Джулиано из золота и серебра с множеством драгоценных камней стоил несколько тысяч дукатов. Вслед за братом ехал Лоренцо, окружённый главными лицами города.

Джулиано победил, а Симонетта была провозглашена королевой турнира и перед всей Флоренцией – Дамой его сердца. Празднество завершилось балами и пирами, роскошь которых ещё долго славили поэты и хронисты. Всех превзошёл Анджело Полициано: его «Стансы на турнир Джулиано Медичи» обессмертили этот праздник. Даже лишённый всякой сентиментальности Леонардо да Винчи делал зарисовки со знаменитого турнира.

Это имело определённые последствия. Во-первых, во Флоренции появился живой эталон красоты, сравниться с которым нельзя было по определению, но к которому следовало стремиться – «Венера во плоти». С тех пор большинство мадонн и богинь на картинах Сандро Боттичелли обрели лицо Симонетты.

Во-вторых, после турнира отношения Джулиано Медичи и Симонетты Веспуччи, как считают некоторые исследователи, из платонических перешли в другую фазу. Неужели генуэзка не устояла перед обаянием брата Лоренцо? Обычно официальное признание красоты сопровождается сплетнями обделённых вниманием завистниц. Возможно, другая и нажила бы врагов, но только не Симонетта. У нее напрочь отсутствовали гордыня и высокомерие, она всегда ровно общалась и со знатными дамами, и с простыми жителями Флоренции. Даже у завистниц не поворачивался язык сказать худое слово о Симонетте Веспуччи. По крайней мере, при жизни Несравненной никто не осмеливался обвинять её в измене мужу. Однако памятный турнир навеки связал воедино имена Джулиано и Симонетты.

Поэтому, едва окончились торжества, Лоренцо вновь покинул Флоренцию и возвращался туда лишь на короткое время. Полициано рассказывает, как в апреле 1476 года отряд из двадцати шести всадников отправился в Сан-Миниато:

– Вчера вечером мы выехали из Флоренции и всю дорогу пели песни, а иногда, чтобы не забывать о посте, разговаривали о каком-либо благочестивом предмете. В Ластре отведали цапполино – это вино гораздо лучше, чем считают у нас… К ночи мы доехали до Сан-Миниато и начали было читать творения святого Августина, но вскоре оставили это дело и занялись музыкой. Вечер кончился тем, что мы перенимали па у местного танцора. Утром Лоренцо был на мессе.

– Видя, как он одновременно ведёт жизнь и легкомысленную, и полную дел и забот, можно было подумать, что в нём самым немыслимым образом сочетаются две разные натуры, – заметил Макиавелли.

Иногда канцлерам и секретарям, супруге и близким не без труда удавалось разыскать хозяина Флоренции. Зимой он обычно жил в Пизе в своём дворце близ церкви Сан-Маттео, но иногда в своих поместьях близ моря или в окрестностях Пизы, где было особенно много дичи. Бывая во Флоренции, он частенько вырывался на виллу Кареджи – до неё было от силы час пути. С наступлением весны Лоренцо отправлялся в Кафаджоло или земли Муджелло. Когда его одолевала жара, он затворялся у бенедиктинских монахов из Валломброзы в монастыре Сан-Джованни Валь д'Арно. Иногда он ездил в гости в Поджо а Кайяно – эта вилла принадлежала Джованни Ручеллаи, тестю сестры Лоренцо Наннины. В 1479 году Медичи купил её, и она стала его любимым домом.

В деревенской глуши Лоренцо предавался любовным утехам. Его друзья: Луиджи Пульчи, Браччо Мартелли и Анджело Полициано отмечали, что музы, встречаемые в тех местах, весьма любвеобильны. Пульчи упоминает некую Бенедетту, которую Лоренцо совратил с пути истинного. Она жила километрах в тридцати от Флоренции, в Барберино ди Муджелло, где, по словам Пульчи, было много прелестных нимф.

Пока братья Медичи официально праздновали заключение союза с Миланом и Венецией, Сикст IV сделал ответный ход, подписав договор с Ферранте I. Враждебные коалиции теперь стояли лицом к лицу. Папа не замедлил наказать Лоренцо, которого считал главным виновником создавшегося положения. Во-первых, вместо Медичи он сделал своими банкирами Пацци. Это привело к краху самого надёжного римского филиала банка Медичи. Таким образом, Сикст нарушил ещё одну традицию, просуществовавшую несколько поколений, чем нанёс жестокое оскорбление Лоренцо.

Под угрозой оказалась и монополия на квасцы. В июне 1476 года папа разорвал соглашения с Медичи и передал добычу и сбыт квасцов на шесть лет компании Пацци. А ещё перед тем в январе открыто объявил, что ни одного флорентийца не сделает кардиналом. Этим недружественным жестом закончился долгий период плодотворных дружественных отношений между Медичи и Римом.

Правда, братьям Медичи было сначала не до того: они оплакивали внезапную смерть Несравненной. После знаменитого турнира Симонетту принялись воспевать все поэты того времени. Перед ней словно померкли все другие красавицы Флоренции. Но даже безупречная внешность выдавала в ней «цветок, который вот-вот сломают» – кожа была такой белой, что казалась прозрачной, а печаль в глазах всё чаще сменялась приступами бурлящей, отчаянной веселости. «Флорентийская Венера» была смертельно больна, и с каждым днем ей становилось всё хуже. Единственным утешением Симонетты была её романтическая привязанность к Джулиано.

В начале 1476 года доктора выявили у неё туберкулёз. Марко Веспуччи тогда не было в городе, поэтому свёкор Симонетты попросил своего племянника Америго отвезти её к морю – в деревушку Пьомбино. Джулиано, соблюдая приличия, остался во Флоренции, но каждый день слал гонцов. Лоренцо же узнал о болезни Симонетты во время пребывания в Пизе и тотчас написал её свёкру Пьетро Веспуччи с просьбой держать его в курсе состояния её здоровья. Убитый горем, он даже зашёл так далеко, что послал своего личного доктора к Симонетте для консультации. 20 апреля она вернулась во Флоренцию. Молодая женщина никого не принимала, хотя врач и сказал, что ей лучше. Но чуда не произошло. 26 апреля 1476 года Симонетта умерла в возрасте двадцати двух лет. Последний покой она нашла в семейной капелле Веспуччи в церкви Оньиссанти.

Прочитав письмо о смерти Симонетты, Лоренцо вышел в сад:

– Была ночь, и мы с моим дражайшим другом шли вдвоём, беседуя о поразившем нас несчастье. Погода была ясная, и мы, беседуя, увидели на западе сверкающую звезду, столь яркую, что она своим сиянием затмила не только другие звезды, но и прочие светила, померкшие в её свете. Любуясь той звездой, я обернулся к другу своему и сказал: «Не удивимся мы, если душа этой дивной дамы превратилась в новую звезду или же, вознесясь, соединилась с ней».

На следующий день Лоренцо прискакал домой. Но, хотя и загнал коня, на похороны опоздал. Тем не менее, в своих «Воспоминаниях», возможно, со слов других, он трогательно рассказал о её похоронах:

– С непокрытым лицом несли её из дома до склепа, и много слёз она заставила пролить тех, кто видел её… Она внушала сострадание, но также и восхищение, ибо в смерти превосходила ту красоту, которую при жизни её считали непревзойдённой. В её облике явилась истина слов Петрарки: «Прекрасна смерть на лике сем прекрасном».

Хотя Лоренцо постарался скрыть своё чувство:

– В своих стихах я писал многое, что, казалось бы, свидетельствует о сильном личном чувстве, но дело в том, что… я старался представить себе, будто сам потерял кого-то очень дорогого. Я наполнил воображение всеми чувствами, способными взволновать меня, чтобы вернее взволновать других.

Если поверить этим словам, можно прийти к выводу, что Лоренцо был мало знаком с Симонеттой. Но его частная переписка свидетельствует о его привязанности к этой даме. Недаром он послал к умирающей одного из лучших врачей того времени и велел держать себя в курсе протекания её болезни. Скорбь его, что бы он ни говорил, тоже была глубокой и искренней.

Свои чувства Великолепный выразил и в сонете по поводу смерти Симонетты:

Я света в жизни больше не найду,

И эту жизнь нам смертью звать пристало,

В её лице и смерть прекрасной стала,

Так боги умирают на беду.

Преобразилась в яркую звезду

Та, над которой смерть торжествовала;

К земным усладам не стремясь нимало,

Годов преступных длить мне череду.

Вздыхает сердце, слёз глаза не прячут:

Лишился солнца этот дольний мир,

Лишилось сердце благостной надежды.

Со мной Амор и Грации заплачут,

Заплачет и Сестёр парнасских клир,

И с ними чьи не увлажнятся вежды?

Вся Флоренция скорбела по своей красавице. Плачущие люди из окон бросали на траурную процессию пригоршни цветочных лепестков. Нести её тело доверили друзьям Лоренцо из самых видных семей города. Красивые юноши были в предписанных трауром цветах: тёмно-красном, тёмно-зеленом и коричневом. Горожане рыдали в голос и разрывали на себе одежды, как будто это была их сестра или дочь.

Джулиано, закрывшись в своём дворце, несколько суток прорыдал в голос. Он изменился до неузнаваемости, стал нелюдимым и часто молился – просил Бога забрать его к любимой. Благодаря Сандро Боттичелли Принц Юности снова «встретился» со своей любимой на картине «Поклонение волхвов», законченной в 1476 году. Считается, что в образе Девы Марии художник вывел Симонетту, а в образе волхвов – трёх усопших членов семьи Медичи: Козимо Старого, протягивающего дары младенцу, и его сыновей – коленопреклонённого Пьеро Подагрика в центре в красной мантии, и Джованни Медичи рядом с ним. Что же касается Лоренцо, то, подслеповато щурясь, он отрешённо созерцает всю сцену, стоя у левого края картины, в то время как Джулиано в чёрно-красных одеждах с поникшей головой помещён в её правую часть. Интересно, что молодой мужчина в жёлтом плаще в противоположной стороне от Лоренцо – сам Боттичелли, смотрящий прямо на зрителя. Во многом благодаря художнику романтическая история Джулиано и Симонетты не была забыта. Историки искусств считают, что Боттичелли, живший по соседству с Веспуччи и хорошо знавший эту семью, был тоже тайно влюблён в генуэзку, поэтому не женился и завещал похоронить себя в церкви Всех святых неподалёку от её могилы.

Уже после смерти молодой женщины злые языки стали утверждать, что это Марко Веспуччи отравил жену, узнав о её беременности от Джулиано. Принц Юности тоже вскоре тяжело заболел туберкулёзом, которым, скорее всего, и заразился от своей возлюбленной. Но не этот недуг стал причиной его ранней смерти: брат Лоренцо был убит заговорщиками ровно два года спустя после смерти Симонетты.

Глава 9

Заговор Пацци

После смерти Симонетты «начал я, – пишет Лоренцо, – мысленно искать, не было ли в нашем городе другой, достойной такой же чести, любви и похвалы. Я потратил несколько времени, ища и не находя ту, которая, по моему рассуждению, была бы достойна истинной и самой постоянной любви».

Наконец, снова возникла фигура Лукреции Донати:

– Среди других дам была одна, в моих глазах красоты величайшей, и облика столь милого и привлекательного, что стал я, видя её, говорить: «Если она столь же нежна, умна и учтива, как была умершая, то, несомненно, красоты и изящества в ней куда больше».

Жена Ардингелли вдохновила Лоренцо на новые сонеты в стиле Петрарки:

Как много прелести в моей любимой!

Все совершенства в ней слились одной,

И каждый случай, добрый или злой,

Глашатай этой истины счастливой.

Застав её с молитвою святой,

Я вижу, как смирение прекрасно,

А если на душе её ненастно,

Сама Любовь утратила покой.

Её печаль прекрасна и нежнa,

Её красе не страшно быть унылой, -

В своём дворце Венера так грустила.

Но если б мир ничтожный подарила

Ты, милая, своей улыбкой милой,

Другая мне отрада не нужнa.

Кроме того, Лоренцо, с лёгкой руки Сикста IV начавший собирать коллекцию мраморных бюстов, заказывает Андреа дель Верроккьо скульптурный портрет Лукреции Донати. Будучи уже матерью двух сыновей, она предстаёт перед нами в полном расцвете женской красоты: гордая посадка головы на круглой крепкой шее, широкие плечи и раздавшаяся талия. Но особенно хороши руки с длинными изящными пальцами: как бы прикрывая правой рукой живот, левой она прижимает к сердцу букетик фиалок. Из-за чего этот бюст ещё называют: «Флора». Ардингелли же снова надолго покинул Флоренцию, то ли по приказу Лоренцо, то ли по торговым делам.

Тем не менее, воспоминания о Симонетте, несмотря на то, что она любила не его, а Джулиано, не оставляли Лоренцо. Для него эта дама была яркой звездой, промелькнувшей на небосводе и на миг затмившей даже Лукрецию Донати. Тайная память о ней навсегда сохранилась в сердце Лоренцо.

Из его «Комментариев» мы узнаём, что он посвятил целых четыре сонета смерти дамы, «наделённой такой красотой и благородством, какими не обладала ни одна из живших прежде неё». Так в его «Книгу песен» вошла тема смерти. И, может быть, тогда родился сонет с убийственно горькой истиной в конце:

Всё мимолетно здесь, всё легковесно,

Фортуна легковерна, ненадёжна,

И только Смерть незыблема одна.

Джулиано тем временем пытался забыться в объятиях многочисленных любовниц. Но как бы ни было Лоренцо жаль брата, он не забывал о политике. И спустя год предложил Джулиано новую невесту – Семирамиду Аппиано, младшую сестру Якопо IV, нового сеньора Пьомбино. Этот вариант всех устроил. Джулиано согласился, потому что Семирамида была знатного рода, и, главное, приходилась племянницей Симонетте Веспуччи. А Лоренцо интересовало, главным образом, то, что во владениях Якопо IV были залежи железной руды, которую добывали ещё этруски и которую Флоренция хотела контролировать.

Но пока обе стороны готовились к свадьбе, над Медичи снова стали сгущаться тучи. В 1476 году Флоренция лишилась своего главного союзника: 26 декабря в соборе Святого Стефана в Милане Галеаццо Мария Сфорца был заколот тремя молодыми заговорщиками-республиканцами. Каким бы жестоким тираном ни был этот герцог, как уже говорилось, он являлся давним и надёжным политическим партнёром. Флоренция настолько зависела от Милана в военном отношении, что Лоренцо писал Галеаццо Марии письма, которые напоминали скорее послания вассала к сеньору. Герцог именовался «милостивым господином», его уверяли в «вечной преданности» и просили о «покровительстве». И обычно Флоренция получала желаемое. А теперь вместо союзника Медичи имели у себя под боком свару между вдовой покойного Боной Савойской и его младшим братом Лодовико Моро за миланский трон, так как наследнику покойного герцога, Джан Галеаццо, исполнилось всего восемь лет. Соседние государства получили предлог вмешаться во внутренние дела герцогства, и Венеция с Неаполем не упустили случая. Осложнением внешнеполитической ситуации после смерти Галеаццо Марии решили воспользоваться и флорентийские банкиры Пацци.

Эта семья была так же богата, как и Медичи, но принадлежала к значительно более знатному роду. Один из Пацци, известный ещё во время первого Крестового похода, участвовал во взятии Иерусалима и привёз оттуда три камня от подножья Святого Гроба.

Поскольку у Якопо Пацци, главы этой семьи, не было детей, кроме одной незаконной дочери, состояние его должно было перейти к детям его братьев Пьеро и Антонио. Хотя Козимо выдал свою внучку за сына Антонио, Пацци возражали против передачи власти Лоренцо после смерти Пьеро, и молодой Медичи решил, что в его интересах воспрепятствовать дальнейшему росту богатства и могущества этой семьи, и, как известно, лишил Джованни Пацци, деверя своей сестры, наследства Борромео.

В семействе Пацци насчитывалось девять мужчин, возраст и личные достоинства которых позволяли занимать должность магистратов. Однако все они не были допущены в Синьорию, за исключением Якопо Пацци, который занимал должность гонфалоньера в 1469 году, то есть ещё во времена Пьеро Подагрика, и Гульельмо деи Пацци, зятя Лоренцо и Джулиано, единожды, в 1472 году, заседавшего среди приоров. Подобное злоупотребление властью настолько оскорбило Франческо Пацци, младшего брата Джованни, что он уехал в Рим, приняв на себя руководство одним из главных отделений своего банка. Там он сделался банкиром папы Сикста IV и Джироламо Риарио, его племянника, двух самых ярых во всей Италии врагов Медичи. Возглавив всех недовольных политикой Лоренцо, Пацци не без основания обвинили его в том, что он берёт деньги на покрытие своих расходов не только из «Кассы государственного долга», но даже наложил руку на благотворительный фонд «Касса для девиц», в которой хранилось приданое бедных девушек – капитал, составленный из частных пожертвований.

Лоренцо почувствовал опасность и принял меры. Франческо Пацци вызвали во Флоренцию, чтобы предъявить обвинение в государственной измене: ему ставили в вину, что он, заняв денег папе на покупку замка Имолы, позволил ей выйти из-под власти Флоренции. Однако этот маленький, суетливый молодой человек «великих невежества и притязаний», благоразумно скрылся.

Пацци жаждали мщения, но не могли сами составить заговор против своих могущественных врагов. Семья папы Сикста IV была к ним благосклонна, но, чтобы побудить Риарио действовать, требовались важные причины, и вскоре они появились. Гибель Галеаццо Марии Сфорца лишила Джироламо Риарио, любимого племянника папы, поддержки, необходимой для укрепления его власти в Имоле. Смута из-за миланского наследства рано или поздно привела бы к тому, что Флоренция лишила бы Риарио их государства. Инцидент, случившийся летом 1477 года, сделал намерения Флорентийской республики явными.

По тайному совету Лоренцо кондотьер Карло Фортебраччо, нанятый Венецией, напал на Сиенскую республику. Расчёт был прост: Сиена будет вынуждена обратиться за помощью к Флоренции, а та установит в Сиене свой протекторат. Тогда Тоскана, наконец-то объединившись, превратится в очень сильное государство, которое без труда возвратит земли, отнятые у него Риарио. Разгадав этот маневр, Сиена обратилась к Риму и Неаполю, и те прислали ей войска. Фортебраччо был отбит, и результат получился противоположный тому, которого ожидал Лоренцо: возникла лига (союз) Сиены, Рима и Неаполя против Флоренции. А Джироламо Риарио даже стал подумывать о том, что неплохо было бы захватить Флоренцию и превратить Тосканское государство в собственное королевство. Тогда-то он и прислушался к доводам Франческо Пацци: физическое устранение Лоренцо и его брата Джулиано становилось первым шагом в осуществлении этого замысла. В случае успеха Риарио рассчитывал избавиться от подельников, которым был бы слишком многим обязан. Формально же заговорщики собирались «вернуть во Флоренцию республику».

Франческо Пацци и Джироламо Риарио заключили соглашение, не раскрывая своих планов папе. Они нашли помощника в лице архиепископа Пизы Франческо Сальвиати. Прелат враждовал с Лоренцо, который ставил препоны его карьере, и ненавидел весь род Медичи: он не простил им того, что Козимо отправил его семью в изгнание. Все трое решили прежде всего заручиться согласием Якопо Пацци – главы семьи, жившего во Флоренции.

– Если нам удастся привлечь его на свою сторону, дело, можно сказать, сделано! – заявил Сальвиати.

Тогда было бы легче убедить папу и его союзника, Неаполитанского короля, в том, что покушение отвечает желаниям флорентийской знати и всего народа. Первая попытка Франческо уговорить дядю оказалась неудачной: старый банкир осторожничал. Он не хотел рисковать, пока Святой престол оставался в стороне. К тому же один из его племянников, Ренато Пацци, славившийся здравым смыслом, убеждал его, что Лоренцо своей беспечностью запутал все дела и вскоре обанкротится. Надо было только немного подождать: с богатством и кредитом Медичи потеряли бы и власть в государстве. Но заговорщики ждать не собирались. Когда Франческо привёз отрицательный ответ Якопо, они решились посвятить в дело Сикста IV. Папа уже был настроен против Лоренцо. Не составило большого труда убедить его, что Медичи – узурпатор Флоренции. Сикст одобрил низвержение Лоренцо, но с условием, что переворот обойдётся без кровопролития. Джироламо потребовал полной гарантии, что если и случится человекоубийство, святой отец дарует преступникам прошение.

– Ты зверь, – ответил ему Сикст. – Ещё раз говорю тебе, что не желаю ничьей смерти.

Но на прощание он благословил заговорщиков и пообещал им помочь «вооруженной силой или любыми другими средствами, если понадобится».

Сойдясь вместе, все эти ненависти породили заговор, похожий на тот, жертвой какого двумя годами ранее стал Галеаццо Мария Сфорца, убитый в кафедральном соборе Милана.

Для убийства Лоренцо Медичи был выбран Джан Баттиста да Монтесекко, кондотьер Святого престола и свойственник Джироламо Риарио, который вместе с заговорщиками присутствовал на папской аудиенции. Вначале Монтесекко не желал участвовать в этом деле, но его удалось убедить, когда папа пообещал ему в жёны знатную девушку и земли в Папской области. Он решил, что успеха можно добиться легко: папской и неаполитанской армиям помогут сами флорентийцы. В их ненависти к Лоренцо, которого ему расписали страшным тираном, кондотьер не сомневался.

Вскоре Монтесекко представился предлог явиться во Флоренцию. Сеньор Фаэнцы Карло Манфреди тяжело заболел и пожелал уладить все споры с соседями. Он владел землёй Вальдесено, на которую претендовал и Джироламо Риарио. Святой престол послал Монтесекко разобраться в деле на месте и разрешить спор. Он должен был остановиться во Флоренции и посоветоваться с Лоренцо – такова была его официальная миссия. На самом деле ему было поручено подготовить покушение на братьев Медичи, установив контакт с нужными людьми.

Монтесекко сначала отправился в Романью, чтобы обсудить тактику переворота с многочисленными приятелями-кондотьерами в Толентино, Имоле и Читта ди Кастелло. Затем он поехал через Аппенины во Флоренцию, дабы дать Лоренцо заверения в дружбе и доброй воле Джироламо Риарио и усыпить таким образом его бдительность. Лоренцо был в трауре по одному из родственников Клариче, когда Монтесекко прибыл в Кафаджоло, но он был любезен и разговорчив, как и всегда. Властитель Флоренции говорил о Риарио в самой дружеской манере, и Монтесекко, поддавшись его обаянию, начал сожалеть о том задании, которое он согласился исполнить. Лоренцо проводил его назад во Флоренцию, где Монтесекко встретился с Якопо Пацци. Однако тот был мрачен, резок и пессимистически настроен к планам заговорщиков.

– Они собираются сломать шеи, – сказал он Монтесекко. – Я лучше их понимаю, что происходит здесь. Не хочу Вас слушать. Не хочу больше ничего об этом слышать.

Кондотьер перешёл в атаку и подробно рассказал об аудиенции у папы. Он доказывал, что необходимо убить Лоренцо и Джулиано: именно так решил папский племянник с архиепископом Пизанским после аудиенции.

Пацци задумался и пообещал сообщить Монтесекко своё решение, когда тот, исполнив свою миссию в Романье, возвратится во Флоренцию. Кондотьер вернулся в город через несколько дней. Его радушно приняли Лоренцо и даже Джулиано, после чего он отдохнул на вилле Кафаджоло. Однажды ночью он отправился к Якопо Пацци, у которого застал и Франческо. Старый банкир всё обдумал и решил, что достаточно будет убить одного из братьев Медичи. Это убийство, считал он, разбудит оппозицию. Противники режима совершат переворот и выгонят из городских советов и государственных органов сторонников партии Медичи. Случай для исполнения задуманного обязательно представится. Один из братьев должен будет поехать в Пьомбино для переговоров о женитьбе Джулиано на дочери местного синьора – можно будет воспользоваться этой поездкой. Или же можно вызвать Лоренцо в Рим и убить его по дороге. Но Франческо Пацци считал, что надо избавиться от обоих братьев во Флоренции, когда они отправятся на свадьбу, на турнир или в церковь, куда обычно ходили без оружия и охраны. На том и порешили. Монтесекко поехал в Рим уведомить графа Риарио.

Чтобы подавить сопротивление сторонников Медичи и не дать им бежать, надо было загодя окружить флорентийскую территорию. Войска Неаполитанского короля, стоявшие в Сиенской области, должны были выдвинуться к флорентийской границе. Папское войско сосредоточивалось у Перуджи под предлогом осады Монтоне – замка Карло Фортебраччо. Однако эти войска должны были начать действовать лишь по сигналу архиепископа Сальвиати и Франческо Пацци. Тем временем Якопо Пацци, прожжённый плут, игрок и богохульник, приводил в порядок свои дела. Каждый день он помогал бедным, отдавал долги, возвращал товары, отданные ему на хранение, и об этом знал весь город. Своё имущество он под видом вкладов передал в монастыри, убивая тем двух зайцев: заботился о спасении души в случае гибели и гарантировал сохранность состояния в случае изгнания. Большинство его родственников были уведомлены о заговоре и согласились в нём участвовать. Только Ренато, самый благоразумный из племянников Якопо, и Гульельмо, зять Лоренцо Медичи, держались в стороне. Первый, испугавшись, уехал в деревню, а второй уже давно старался не иметь дел со своими родственниками.

Устроив все дела, Монтесекко вернулся во Флоренцию. Лоренцо, проявляя к нему дружелюбие, был уверен, что тот поможет восстановить нормальные отношения с Джироламо Риарио и папой Сикстом. Ничего не подозревая, он даже допустил в город солдат Монтесекко, набранных якобы для взятия Монтоне. В свой черёд, архиепископ Сальвиати и Франческо Пацци втайне собирали головорезов с помощью надёжных людей: брата и кузена архиепископа; Якопо Браччолини – запутавшегося в долгах сына гуманиста Поджо Браччолини; авантюриста Бернардо Бандини Барончелли; Наполеоне Францези – клиента Гульельмо Пацци; наконец, двоих священников – Антонио Маффеи, уроженца Вольтерры, и Стефано де Баньоне, капеллана Якопо Пацци, преподававшего латынь его незаконной дочери.

В курсе дела был и Федерико да Монтефельтро, который раньше служил Флоренции. Но позже их отношения с Лоренцо испортились до такой степени, что герцог презрительно называл своего крестника не иначе, как «мерзким купцом». В письме к Сиксту IV Монтефельтро пообещал выставить войско из 600 человек для наведения порядка во Флоренции после свержения Медичи. Итак, всё было согласовано, и для успеха заговора оставалось решить лишь одну задачу: устроить так, чтобы Лоренцо и Джулиано оказались вместе в каком-нибудь оживлённом месте, но в отдалении от своих друзей.

Сикст IV, как ему казалось, придумал подходящий повод для этого: он возвёл в кардинальское достоинство племянника графа Джироламо, восемнадцатилетнего Раффаэле Риарио, который в то время заканчивал обучение в Пизе. Юный кардинал решил отправиться к месту своего назначения в Перуджу. Архиепископ Сальвиати вызвался проводить его до Флоренции, где сам он намеревался навестить больную мать. Франческо Пацци, банкир папы, попросил своего дядю принять кардинала в Монтуги, на своей вилле близ Флоренции. Якопо Пацци составил список гостей, в котором значились также оба Медичи – Лоренцо и Джулиано. В конце ужина на них должны были напасть убийцы. Но Лоренцо явился на ужин один. Джулиано не смог прийти из-за любовного свидания и попросил брата извиниться за него. Таким образом, исполнение задуманного пришлось перенести на другой день. И день этот, как показалось заговорщикам, скоро настал: не желая уступать Якопо в гостеприимстве, Лоренцо пригласил кардинала к себе во Фьезоле, а с ним – и всех тех, кто присутствовал на ужине у Якопо.

Хотя в душе Медичи были заклятыми врагами папы, они всячески выставляли напоказ видимость доброй и искренней дружбы между Флорентийской республикой и Святым престолом. B надежде уладить «возникшие недоразумения» кардинала принимали даже с ещё большим блеском и радушием, чем ему полагалось по его сану. Великолепный выехал верхом вместе со своим сыном Пьеро и Полициано, намереваясь сопровождать кардинала и его свиту во Фьезоле. Он извинился за то, что брат его не мог приехать с ними: Джулиано повредил ногу в результате несчастного случая на охоте и должен был оставаться дома в постели. Тогда заговорщики решили подождать, пока брату Лоренцо станет легче. Дело было в субботу 25 апреля.

Кардинал Раффаэле Риарио спросил, можно ли ему увидеть сокровища дворца Медичи, о которых он столько слышал, и предположил, что следующее воскресенье – подходящий день, в который он мог бы совместить визит во дворец и мессу в кафедральном соборе. Лоренцо немедленно согласился на предложение и сделал приготовления к банкету в честь гостя, выслав приглашения как многочисленным видным флорентийцам, так и послам Милана, Венеции, Неаполя и Феррары. Тем временем его враги строили планы отравить его и брата во время банкета. Но в последний момент планы заговорщиков пришлось снова изменить: стало известно, что Джулиано не надеется выздороветь достаточно, чтобы вообще посетить банкет. Кроме повреждённой ноги он страдал теперь и «воспалением глаз».

Однако столь многие были оповещены о планируемом убийстве, что Пацци казалось слишком опасным откладывать его, иначе секрет раскроется. Тем более, что войска, которые Монтесекко удалось сосредоточить в различных стратегических точках по городу, должны были к темноте прибыть под стены.

Для убийства был избран следующий день 26 апреля 1478 года, когда кардинал Риарио должен был присутствовать на пасхальной мессе в кафедральном соборе Санта-Мария дель Фьоре, и поскольку он предупредил о своём намерении Лоренцо и Джулиано, то можно было рассчитывать, что оба брата тоже явятся туда. Всех заговорщиков оповестили о новом плане и каждому отвели роль, которую ему предстояло сыграть в этой кровавой трагедии.

Франческо Пацци и Бернардо Бандини сильнее других ненавидели Медичи, и поскольку они к тому же были самыми сильными и ловкими из заговорщиков, то пожелали взять на себя Джулиано: поговаривали, будто он всегда носил под одеждой кирасу, что делало попытку убить его более трудной и опасной. Ну, а поскольку Джан Баттиста да Монтесекко прежде изъявлял готовность исполнить данное ему поручение убить Лоренцо, присутствуя на тех пиршествах, когда того спасло отсутствие брата, никто не сомневался, что он и на сей раз выкажет волю к действию. Но с тех пор, как Монтесекко впервые поговорил с Лоренцо, он всё более испытывал омерзение к назначенной ему задаче. Теперь он увидел возможность избежать её вовсе, утверждая, что совесть не позволит ему прибавить «святотатство к убийству»; он не мог заставить себя хладнокровно убить человека в таком месте, где «Господь увидит его», если заранее ему не покажут папское бреве об отпущении грехов. К несчастью, заговорщикам не пришло в голову заручиться столь важным документом, и, несмотря на все их настояния, уговорить Монтесекко так и не удалось. Тогда убить Лоренцо поручили Антонио да Вольтерра и Стефано Баньони, которые, как простодушно выразился Антонио Галли, «будучи священниками, не испытывали столь сильного благоговения перед святыми местами». Они должны были нанести удар в тот миг, когда священник, совершающий богослужение, поднимет Святые Дары.

Заговорщики проникли в город в составе многочисленной кардинальской свиты. Около одиннадцати часов того воскресного утра молодой Раффаэле Риарио въехал во Флоренцию из Монтуги и спешился во дворике дворца Медичи. Его провели наверх в покои второго этажа, отведённые для его пользования, и там он переоделся в облачение кардинала. Когда он был готов, он вновь спустился, и внизу лестницы встретил Лоренцо, который проводил его в собор. По пути к ним присоединился архиепископ Сальвиати, который, однако, не вошёл в здание, извиняя себя тем, что ему надо было идти навестить мать, – она, как сказал он, была серьёзно больна. Лоренцо отвёл кардинала к главному алтарю и оставил его там, а сам прошёл к группе друзей на галерею. В нефе не было сидений, и многочисленные прихожане ходили взад-вперед свободно.

Но убить братьев Медичи – это было еще не всё, следовало также захватить Синьорию и заставить магистратов одобрить убийство, как только оно будет совершено. Эту миссию вверили архиепископу Сальвиати: он явился во дворец с Якопо Браччолини и тремя десятками других заговорщиков. Двадцать человек он оставил снаружи, у главного входа: они должны были смешаться со сновавшей взад и вперёд толпой, не выдавая себя вплоть до той минуты, когда по сигналу им предстояло перекрыть вход. Затем, хорошо зная все закоулки дворца, он провёл десять других в канцелярию и приказал им запереть за собой двери и не выходить, пока они не услышат лязг оружия или условленный крик. После чего он присоединился к первой группе, оставив за собой право лично арестовать, когда придёт момент, гонфалоньера Чезаре Петруччи.

Тем временем в соборе началась божественная служба, и снова, как и раньше, планы заговорщиков оказались под угрозой срыва, ибо на мессу пришёл только Лоренцо. Тогда Франческо Пацци и Бернардо Бандини решили сами отправиться за Джулиано и привести его в собор.

Придя к нему в дом, они застали его с любовницей. Он отказывался идти, ссылаясь на боль в ноге, но посланцы настаивали, уверяя, что ему совершенно необходимо быть там и что его отсутствие кардинал сочтёт за оскорбление. И Джулиано, несмотря на умоляющие взгляды возлюбленной, решил последовать за Франческо и Бернардо, однако взял с собой охотничий нож, всегда носимый им за поясом, но уже через несколько шагов, поскольку наконечник ножен ударял его по больной ноге, отдал нож одному из слуг, чтобы тот отнёс его домой. Увидев это, Франческо Пацци со смехом, непринуждённо, как это бывает между друзьями, обнял его за талию и убедился, что на нём, против обыкновения, нет кирасы: так бедный Джулиано сам отдался в руки убийц, не имея ни оружия, ни средств защиты.

Трое молодых людей вошли в церковь в ту минуту, когда священник читал текст из Евангелия. Франческо Пацци и Бандини направились к северной стороне хоров. Джулиано вежливо последовал за ними. Они остановились близ двери, ведущей на улицу Виа ди Серви. Лоренцо всё ещё стоял на галерее с другой стороны алтаря, позади деревянного экрана Гиберти, который тогда отделял её от хоров. Друг его Полициано был подле него, как и четверо других приятелей – Филиппо Строцци, Антонио Ридольфи, Лоренцо Кавальканти и Франческо Нори, бывший управляющий банком Медичи в Лионе. Священники Антонио да Вольтерра и Стефано Баньони стояли сразу же за ним. Убийцы обменялись быстрым взглядом, давая понять друг другу, что они готовы.

Месса шла своим чередом; собор заполняла огромная толпа, и это служило для убийц удобным предлогом ещё плотнее обступить Лоренцо и Джулиано. Впрочем, эти двое не испытывали ни малейших подозрений, полагая, что под сенью алтаря они находятся в такой же безопасности, как на своей вилле Кареджи.

Священник поднял Святые Дары и при звуке алтарного колокольчика Джулиано, как должно, склонил голову. Тогда Бандини с криком: «Вот тебе, предатель!» вонзил свой кинжал ему в затылок с такой силой, что почти раскроил его череп надвое. Франческо Пацци вслед за тем тоже ударил брата Лоренцо с такой яростью, снова и снова погружая лезвие в несопротивляющееся тело, что даже полоснул острием кинжала себе по бедру. Но эта рана лишь усугубила его бешенство, и он продолжал наносить удары, хотя перед ним давно уже было бездыханное тело.

Лоренцо посчастливилось больше, чем брату: в тот миг, когда священник поднял Святые Дары, он почувствовал, как кто-то положил руку ему на плечо, и, обернувшись, увидел кинжал, сверкнувший в руке Антонио да Вольтерра. Безотчётным движением он отшатнулся в сторону, и клинок, который должен был вонзиться ему в горло, лишь оцарапал шею. Он тотчас вскочил на ноги, в одно мгновение правой рукой выхватил шпагу, а левую обмотал плащом и, призвав на помощь двух своих оруженосцев, приготовился к обороне. Андреа и Лоренцо Кавальканти обнажили шпаги и ринулись к нему на помощь, так что оба священника, видя угрожавшую им опасность, бросили оружие и обратились в бегство.

Услышав шум, который поднял Лоренцо, Бернардо Бандини, всё еще занятый Джулиано, поднял голову и увидел, что главная из его жертв готова ускользнуть. Тогда он бросил мёртвого ради живого и устремился к алтарю. Однако путь ему преградил Франческо Нори. Завязалась недолгая борьба, и смертельно раненый Нори рухнул наземь. Но сколь краткой ни была эта схватка, для Лоренцо этого времени оказалось достаточно, чтобы избавиться от двух его врагов. Таким образом, Бернардо оказался один против троих, Франческо Пацци хотел броситься к нему на помощь, но уже через несколько шагов почувствовал слабость и, лишь тогда поняв, что серьёзно ранен, едва не упал возле клироса. Полициано, сопровождавший Лоренцо, воспользовался этой заминкой, чтобы вместе с несколькими тесно обступившими их друзьями вывести его в ризницу, после чего, несмотря на противодействие Бернардо и двух-трёх других заговорщиков, толкнул бронзовые двери и запер их изнутри.

– Джулиано? Спасся ли он? – всё время спрашивал Лоренцо, но никто не отвечал ему.

Одновременно Антонио Ридольфи, один из самых преданных друзей Великолепного, стал высасывать кровь из раны у него на шее, опасаясь, что клинок священника был отравлен, а затем наскоро перевязал эту рану. Между тем Бернардо Бандини, поняв, что всё пропало, подхватил под руку раненого Франческо Пацци и увёл его так быстро, как только тот мог передвигаться.

В соборе, разумеется, царило величайшее смятение. Зять Лоренцо, Гульельмо Пацци, громко заявлял, что невиновен. Священник, совершавший богослужение, спасся бегством, прикрывая сто́лой образ Господа, которого сделали свидетелем и чуть ли не пособником свершившихся злодеяний. Толпа бросилась ко всем выходам из церкви и выплеснулась на Соборную площадь. Бежали все, за исключением десятка сторонников Великолепного, которые собрались вместе и с оружием в руках подошли к дверям ризницы: они громко звали Лоренцо, уверяли его, что головой ручаются за его безопасность и, если он пожелает довериться им, они доставят его домой целым и невредимым.

Но Лоренцо не спешил откликнуться на их призыв, подозревая, что это хитрость врагов, готовящих ему новую западню. Тогда Сиджисмондо делла Стуфа поднялся по лестнице, ведущей к органу, до окна, через которое можно было увидеть всю внутренность собора. Храм был пуст, если не считать друзей Лоренцо, собравшихся в ожидании у дверей ризницы, и тела Джулиано, возле которого была распростёрта какая-то женщина, настолько бледная и неподвижная, что, если бы не рыдания, вырывавшиеся у неё из груди, её можно было бы принять ещё за один труп.

Сиджисмондо делла Стуфа спустился вниз и сообщил Лоренцо о том, что увидел, и тогда Лоренцо, воспрянув духом, решился выйти из ризницы. Друзья сразу же окружили его и, как было обещано, целым и невредимым доставили в его дворец на Виа Ларга.

Тем временем при первом же звуке колокольного звона архиепископ Сальвиати вошёл в зал, где находился гонфалоньер, и заявил, что он должен передать ему какое-то секретное послание от папы.

Этим гонфалоньером был Чезаре Петруччи, тот самый, кто, будучи восемью годами ранее подестой в Прато, был врасплох захвачен в ходе похожего заговора, устроенного Андреа Нарди, и чуть было не стал его жертвой. Пережитый тогда страх оставил в душе у него столь глубокий след, что с тех пор он всегда держался настороже. Докончив обед, Петруччи вышел принять Сальвиати, который к тому моменту взволновался так, что весь дрожал. Архиепископ передал то, что он объявил посланием папы, хрипло бормоча, почти бессвязно, тревожно меняясь в лице и время от времени оглядываясь на двери. Хотя никаких слухов о готовившихся событиях до гонфалоньера не доходило, он, заметив, что Сальвиати охвачен волнением, не раздумывая позвал стражу. После чего архиепископ бросился прочь из комнаты, крича своим людям, что пришло время нападать. Петруччи тоже бросился к двери, но за ней обнаружил Якопо Браччолини, который преградил ему путь. Однако гонфалоньер, наделённый не только самообладанием, но и храбростью и силой, схватил Браччолини за волосы, повалил его на пол и, поставив колено ему на грудь, продолжал звать стражников, которые тотчас же примчались. Заговорщики, сопровождавшие Браччолини, хотели было помочь ему, но стражники оттеснили их, убив троих, а двоих выбросив из окна; единственный оставшийся убежал, взывая о помощи.

Те, кто заперся в канцелярии, поняли тогда, что пора действовать, и хотели поспешить на выручку своим товарищам, но дверь канцелярии, которую они, войдя, захлопнули за собой, была с потайным замком, и её ни снаружи, ни изнутри нельзя было открыть без ключа. Они оказались в ловушке и не смогли помочь архиепископу. Тем временем Чезаре Петруччи вбежал в зал, где заседали приоры, и, сам ещё толком не зная, что происходит, поднял тревогу. Приоры тут же присоединились к нему, вооружившись чем попало. Петруччи взял на кухне вертел, провёл приоров в башню и, став перед дверью, оборонял её столь успешно, что никто не смог туда проникнуть. Гонфалоньер велел забаррикадировать двери верхнего этажа. Перуджинцев, запертых в канцелярии, и горстку людей, пробивавшихся с первого этажа, тотчас зарезали и выбросили из окон. Однако остальные заговорщики удерживали первый этаж. Тогда гонфалоньер и приоры позвали на помощь народ, ударив в набат на дозорной башне и подняв большое знамя Флоренции (Гонфалон справедливости). Слуги Синьории тем временем кидали из окон верхнего этажа всё, что попадалось под руку, отгоняя сторонников Пацци, решивших взять приступом старый дворец.

Между тем, благодаря своему церковному облачению, архиепископ Сальвиати беспрепятственно прошёл через зал, где подле трупов своих товарищей стоял схваченный стражниками Браччолини, и знаком дал сообщнику понять, что скоро придёт ему на помощь. И действительно, едва он появился у входных дверей дворца, как его обступили остававшиеся на улице заговорщики, но в ту минуту, когда они собирались войти во дворец, на улице, ведущей к собору, показалась группа сторонников Медичи, которые приближались, выкрикивая свой обычный клич:

– Шары! Шары!

Сальвиати понял, что теперь надо думать не о помощи Браччолини, а о том, чтобы защитить собственную жизнь.

И в самом деле, удача отвернулась от заговорщиков, и в опасности оказались те, кто её породил. Обоих священников настигла и растерзала толпа. Бернардо Бандини, увидев, что Полициано укрыл Лоренцо за бронзовыми дверьми ризницы, подхватил, как уже было сказано, Франческо Пацци и вывел его из собора, но, оказавшись у своего дома, Франческо ощутил такую слабость, что дальше идти не смог. В то время как Брандини обратился в бегство, он был вынужден лечь в постель. Однако убийца Джулиано не мог оставаться в бездействии. Как он ни был слаб, как ни истекал кровью, но велел посадить себя на коня, надеясь поднять бунт и в последний раз попытаться овладеть ситуацией. Но Франческо совсем не мог держаться на ногах, и, когда он добрался до дворца Пацци, его снова уложили в кровать. Тогда он стал умолять дядю Якопо действовать вместо него. Старый банкир знал, что всё уже напрасно. Но, желая показать, что он не трус, Якопо вскочил на коня и во главе сотни всадников поскакал к Синьории с традиционным кличем:

– Народ и свобода!

Но Флоренция оказалась глуха к этому зову: заслышав его крик, те из граждан, кто ещё не знал о случившемся, выходили на порог своих домов и в недоумении смотрели на Якопо, а те, до кого дошла весть о злодеянии, встречали старика глухим ропотом или хватались за оружие, чтобы подкрепить угрозы делом. Якопо стало ясно, что нельзя терять ни минуты, поскольку речь шла о спасении собственной жизни, и, повернув коня, он вместе со своими приспешниками добрался до городских ворот, а оттуда двинулся по дороге на Романью.

Юный кардинал Риарио, осведомлённый о заговоре, но не знавший о способе его осуществления, тотчас же отдался под покровительство священнослужителей собора, которые препроводили его в ризницу по соседству с той, где укрылся Лоренцо. Позже два члена Совета восьми вывели его оттуда и взяли под арест. Архиепископ Сальвиати, его брат и его кузен, а также Якопо Браччолини, которых Чезаре Петруччи арестовал во дворце Синьории, были повешены – одни на рингьере, другие – под окнами дворца. Франческо Пацци обнаружили в постели и приволокли в Палаццо Веккьо. Чернь осыпала его ударами и проклятиями, он же с презрительной улыбкой на устах взирал на всех, пожимая плечами, при том, что ни угрозы, ни удары, ни пытки не заставили его издать ни единого стона. Голого, истекающего кровью, его повесили в одном из окон дворца для всеобщего обозрения. Секунду спустя за ним последовал архиепископ Сальвиати, который в последнее мгновение успел повернуться к сообщнику и то ли от непроизвольного сильнейшего спазма, то ли в приступе ярости впился зубами в плечо Франческо. Зрелище было ужасное.

Следуя примеру казней во дворце Синьории, сотни людей теперь бегали по улицам, разыскивая других заговорщиков или любого неугодного гражданина, которого теперь удобно было обвинить в соучастии в заговоре. Они столпились под окнами дворца Медичи, требуя показать им Лоренцо, который и явился перед ними с перевязанной шеей, в окровавленном парчовом камзоле, и заверил их, что только легко ранен и попросил не изливать месть на тех, кого они всего лишь подозревали в убийстве. Он призвал их сохранить силы для противостояния врагам государства, которые подготовили заговор. Но толпа его не послушалась.

Ренато Пацци, не пожелавший участвовать в заговоре и из предосторожности удалившийся в своё поместье, не смог уйти от судьбы: он был схвачен и повешен под окнами дворца. Старый Якопо Пацци добрался до деревни Кастаньо, где попал в руки апеннинских горцев. Несмотря на крупную сумму, которую Якопо предлагал им – не за то, чтобы они отпустили его, а за то, чтобы они его убили, – те доставили пленника во Флоренцию, где он был повешен подле Ренато.

Две недели длились расправы, сначала казнили живых, потом – мёртвых: семьдесят человек были в клочья разорваны чернью, которая затем волочила их по улицам. Сельские жители стекались в город, чтобы потешиться либо поживиться. Тело Якопо Пацци, погребённое в родовом склепе, было извлечено оттуда, ибо покойного обвинили в богохульстве: один из его палачей утверждал, будто он слышал, как тот в момент казни проклинал имя Господне. Его зарыли в неосвященной земле у городской стены, однако новая могила смогла защитить его ничуть не лучше, чем первая. Народ, возведя на его злой дух вину за последовавшие тяжкие дожди, выкопал тело и выбросил в канаву в яблочном саду. Оттуда его позднее также извлекли, и толпа волочила его по улицам с криками

– Дорогу великому рыцарю!

Затем его прислонили к двери дворца Пацци, где, при сопровождении непристойных шуток и криках: «Отворяйте! Ваш хозяин желает войти!» его разлагающуюся голову использовали как дверной молоток. Наконец, гниющее тело выбросили в Арно, откуда его выловила ватага детей, которые повесили его на ветку ивы, выпороли и столкнули опять в воду. Позднее фрагменты тела находили под мостами в Пизе.

– Вот поистине ярчайший пример превратностей судьбы, когда человек с высот богатства и благополучия оказался так позорно низвергнутым в бездну величайшего злосчастья, – написал о нём Макиавелли.

Первого мая был схвачен Джан Баттиста да Монтесекко, который, отказавшись убить Лоренцо в церкви, предоставил это двум священникам и тем самым, вероятно, спас ему жизнь. Его подвергли допросу с пристрастием, и он сообщил подробности о заговоре и об участии в нём папы. Когда из него выдавили все сведения, какие он мог дать, Монтесекко, как солдата, обезглавили мечом четвёртого мая во дворе Барджелло.  Немногочисленные наёмники, сопровождавшие его, разбежались.

Наконец, однажды утром, спустя два года после этой драмы, все увидели, что под одним из окон Барджелло раскачивается тело повешенного. То был труп Бернардо Бандини, который укрылся в Константинополе и которого султан Мехмед II выдал Лоренцо в знак своего желания сохранить мир с Флорентийской республикой.

Глава 10

Конец Весне

На теле двадцатитрёхлетнего Джулиано насчитали двадцать одну рану (как на теле Юлия Цезаря), причём большинство нанёс Франческо Пацци. К младшему Медичи он испытывал особо лютую ненависть: вероятно, предмет его воздыханий, прекрасная Примавера Руччелаи, слишком часто останавливала на Джулиано нежный взгляд. Брат Великолепного скончался, лёжа на полу собора. Лоренцо, бежавший во дворец Медичи, узнал о его смерти только через несколько часов.

После пышных похорон 30 апреля 1478 года Джулиано упокоился рядом со своим отцом в церкви Сан-Лоренцо, но позже, вместе со своим братом Лоренцо, был перезахоронен в капелле Медичи  той же церкви, в гробнице, увенчанной статуей «Мадонны с младенцем» работы Микеланджело. Великолепный также заказал посмертный портрет брата Сандро Боттичелли, с которого было сделано несколько авторских копий. А Луиджи Пульчи написал сонет о Джулиано для его матери Лукреции Торнабуони.

Между тем, немного придя в себя, Лоренцо вспомнил о той женщине, которую он в какой-то миг видел стоявшей на коленях у тела его брата. Он приказал найти её, но предпринятые поиски долгое время оставались безуспешными, настолько она замкнулась в своём горе. Но, в конечном счёте, её нашли. Согласно некоторым свидетельствам, звали её Антонина Горини по прозвищу «Фьоретта» («Цветочек»), и она была, скорее всего, дочерью профессора Флорентийского университета. 26 мая 1478 года, через месяц после кончины своего любовника Джулиано, Фьоретта родила от него сына Джулио. Лоренцо заявил, что он желает взять на себя заботу о ребёнке. Крёстным и опекуном маленького Джулио стал архитектор Антонио да Сангалло Старший, большой друг Великолепного. А спустя семь лет Лоренцо забрал племянника к себе и воспитал вместе с собственными детьми. Ребенок этот стал впоследствии папой Климентом VII.

Законных же детей после Джулиано не осталось, так как жениться он не успел. Однако железные рудники Пьомбино не должны были оставаться без контроля. Поэтому в 1480 году Великолепный договорился о браке бывшей невесты Джулиано Семирамиды Аппиано со своим троюродным братом Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи. Его отец, замешанный в заговоре Барди, был прощён и вернулся во Флоренцию. Но когда в 1476 году Пьерфранческо умер, опекуном его несовершеннолетних сыновей Лоренцо и Джованни стал Великолепный. При дворе кузена, правителя Флоренции, тринадцатилетний Лоренцо Младший, как его сначала называли,  познакомился с выдающимися мыслителями, поэтами и философами. Он полюбил поэзию, и сам писал сонеты на разговорной латыни. Позднее он стал заказчиком и покровителем многих художников, среди них Боттичелли и Микеланджело.

Франческо Гвиччардини в своих «Диалогах по управлению Флоренцией» писал:

– В (14) 78 году убит Джулиано и опасно ранен Лоренцо… думали, что в случае если Лоренцо умрёт, мы обратимся к Лоренцо сыну Пьерфранческо, потому что он ближайший Медичи, хотя и не достиг ещё достаточного возраста.

Пятнадцатилетний Лоренцо ди Пьерфранческо  здесь впервые указан как возможный глава семьи Медичи. Об этом все скоро забыли, кроме Великолепного, который всегда старался держать кузена под присмотром, тем более, что в 1481 году отношения между ними испортились. Причиной были деньги. Перед свадьбой Лоренцо Младший потребовал от опекуна вернуть ему наследство, оставленное отцом. А тот отказался, вернее, не смог отдать, потому что большую часть растратил! Великолепный взял из наследства кузена 53 643 флорина, чтобы справится с финансовым кризисом римского филиала банка Медичи после заговора Пацци. Тем не менее, свадьба Лоренцо Младшего в 1482 году состоялась. В приданое за женой он получил 10 000 флоринов, а Великолепный – контроль за месторождениями руды на острове Эльба. Однако сын Пьерфранческо не простил родственнику долг и подал на него в суд, и в 1485 году Трибунал Флоренции признал права Лоренцо Младшего и его брата Джованни на наследство отца. В счёт долга Великолепный вынужден был отдать им виллу Кафаджоло (родовое гнездо Медичи) и другие поместья в Муджелло, но полностью расплатиться с кузенами так и не смог. Значительную часть занятой суммы Лоренцо удержал якобы как долю участия их в убытках лондонского отделения и в многочисленных крупных расходах, к которым их отец на самом деле не имел никакого отношения. Кроме того, Великолепный приказал удалить имя Лоренцо ди Пьерфранческо из списка кандидатов в члены Синьории под предлогом, что тот имел налоговые задолженности. Правда, вскоре его вписали в списки кандидатов на замещение высших должностей в провинции – капитана или подеста Пизы. Великолепный был готов сделать кузену протекцию, но только подальше от Флоренции. Со временем Лоренцо и Джованни стали удачливыми банкирами и известными политиками. Они являлись народными представителями в органах власти, поэтому их прозвали «Пополани» («Простолюдины»). После угасания старшей ветви Медичи правнук Лоренцо Пополани, Козимо I, был провозглашён первым герцогом Тосканы.

Желая наладить отношения с кузеном, Великолепный подарил ему на свадьбу картину «Весна» кисти Сандро Боттичелли. Поэтому обычно датой её написания считается 1482 год. Однако некоторые искусствоведы склоняются к 1477 – 1478 годам. Но в это время ещё был жив Джулиано и Медичи готовились к его свадьбе. Возможно, сначала «Весна» была предназначена в подарок брату Великолепного? Так или иначе, перед нами фантазия на тему свадебного торжества, рождённая также не без влияния поэмы Лукреция «О природе вещей»:

Вот и Весна, и Венера идёт, и Венеры крылатый

Вестник грядёт впереди, и, Зефиру вослед, перед ними

Шествует Флора-мать и, цветы на путь рассыпая,

Красками всё наполняет и запахом сладким…

Если это свадьба, то жених, вероятно, Меркурий, срывающий золотое яблоко в левой части картины, в котором принято узнавать Джулиано Медичи. Согласно мифу, Парис вручил золотое яблоко Венере, однако на Меркурия смотрит только одна из танцующих граций, спутниц богини, та, что повёрнута к зрителю спиной – возможно, это Семирамида Аппиано, его невеста. Логично предположить, что две другие тоже имеют непосредственное отношение к Джулиано. Та, что слева, вероятно, Симонетта Веспуччи, а справа – Антонина Горини (или наоборот?).

Но лично мне больше интересна правая часть картины. Начнём с уродливого Зефира, похищающего нимфу Хлорис, позже ставшую его женой. Уж не намёк ли это на Великолепного, заказчика картины, и его супругу Клариче Орсини? Милая Венера в центре, склонившая голову к плечу, напоминает Лукрецию Донати. А кто тогда Флора, разбрасывающая цветы? Светловолосая, с миндалевидными ясными глазами (как у Лоренцо в детстве на фреске капеллы Медичи), длинным носом и иронической складочкой в уголке губ… Неужели Наннина? Как жаль, что не сохранилось ни одного её достоверного изображения. В то же время, Боттичелли хорошо знал семью Медичи. И, не придерживаясь точного портретного сходства персонажей в своей картине, мог позволить себе прозрачные аллегории и намёки. Ведь хорошие художники видят не только глазами, но и сердцем.

Спешу сразу уверить всех, несогласных с этой трактовкой картины, что она – не моя, или, вернее, не совсем моя. Просто одна из многих.

С именем прекрасной генуэзки связывают также другой шедевр Боттичелли – «Рождение Венеры», который Лоренцо Младший, вероятно, уже сам заказал художнику. Одним из предполагаемых мест рождения Симонетты называют Портоверенере – «Порт Венеры», получившим своё название благодаря легенде о том, что именно здесь богиня Венера, родившись из морской пены, вышла на берег. Парочка в левом углу – Зефир и Хлорис – явно перебралась сюда из «Весны». Если же прообразом Венеры, стоявшей на раковине, действительно послужила Симонетта, то её фигура, без сомнения, заимствована из классической греческой скульптуры. То, как она опирается на одну ногу, целомудренные жест рукой и сами пропорции тела основаны на каноне гармонии и красоты, разработанном ещё античными скульпторами Поликлетом и Праксителем. Что же касается грации, встречающей Венеру на берегу, то, возможно, это Фьоретта, так как мантия в её руках похожа на те, что изображались на греческих урнах с прахом усопших и символизировали границу между двумя мирами.

Кажется, с гибелью любимого брата, закончилась молодость Лоренцо, их с Джулиано Весна. Жизнь больше не давала Медичи право на ошибку: наступило время зрелых решений.

Великолепный добился от Синьории конфискации имущества Пацци и других аристократов, причастных к заговору, осуждения, изгнания заговорщиков и вынесения около 400 смертных приговоров. Однако бесчестию семьи Пацци не было дозволено окончиться с их казнью. Их имена и герб, полученный в первом Крестовом походе, были навеки запрещены указом Синьории. Пять крестов и два дельфина сбили со всех зданий, где они до тех пор красовались, а дворцу Пацци дали другое имя, как и всем местам во Флоренции, ранее носившим его. Ни одному мужчине, женившемуся на женщине из семьи Пацци, не было дозволено когда-либо занимать государственные должности. Все связанные с ними обычаи были запрещены, включая древнюю церемонию перевозки священных камней, привезённых их предком из Иерусалима, во дворец Пацци накануне Пасхи. Памфлетисты упражнялись в поношениях осуждённого семейства. Наконец, преступников заклеймили еще одним обычным в то время знаком позора: на стенах Барджелло Сандро Боттичелли и другие художники написали фрески с изображением казнённых (они были уничтожены в 1494 году после изгнания Медичи).

С окончанием всеобщего траура по Джулиано было предписано принести благодарственные обеты Небесам за чудесное спасение старшего брата. Синьория приказала выставить в церквях изображения Лоренцо. Три таких портрета были заказаны Андреа Верроккьо, который выполнил три восковые фигуры в натуральную величину. Голова, руки и ноги кукол были окрашены масляной краской в телесный цвет. Сходство получилось поразительное. Одну из этих фигур в той самой одежде, что была на Лоренцо в соборе во время покушения, выставили у августинцев на улице Сан-Галло, другую – в церкви Благовещения, третью – в Санта-Мария дельи Анджели.

Кроме того, дабы оставить память о печальном событии, Лоренцо велел скульптору Бертольдо выбить медаль со своим профилем на одной стороне и профилем Джулиано на другой. Над портретом Джулиано была надпись «Luctus publicus» («Скорбь народа»), а над портретом Лоренцо: «Salus publicus» («Благо народа»).

Муж сестры Лоренцо, Гульельмо Пацци, укрылся в его доме, и сумел спастись благодаря своей непричастности к делу и из-за слёз и молений своей супруги Бьянки. Но он был приговорён к изгнанию, а его двоюродных братьев, оставшихся в живых, заключили в темницу крепости Вольтерра.

– Пусть Гульельмо отправляется в изгнание без меня! – заявила Бьянка брату и матери. – А я с детьми останусь во Флоренции!

– А где ты будешь жить?

– Во дворце моего мужа!

–Нет, всё имущество Гульельмо, как и других Пацци, будет продано с торгов.

– Неужели Вам не жаль собственных племянников?

Великолепный переглянулся с матерью. На мгновение ему действительно стало жаль сестру: ведь у Бьянки уже было десять детей. Тем не менее, представив себе окровавленное тело Джулиано, он сказал:

– Ты должна быть благодарна мне сестра, что я спас жизнь твоему мужу. Хотя Гульельмо наверняка знал о заговоре. Поэтому он, как и все Пацци, виновен в гибели нашего брата!

И тут Бьянка словно взбесилась:

– Не меньше, чем Вы

– Ты с ума сошла?

–Джулиано предупреждал Вас, что желая слишком многого, можно потерять всё! Но Вы не послушались его, потому что всегда завидовали ему! Ведь женщины любили нашего брата просто так, а Вас – только за деньги!

– Бьянка!

Укоризненный голос матери словно отрезвил сестру Лоренцо. Упав на колени, она прижалась лицом к коленям Лукреции и залилась слезами.

– Ты не права, Бьянка, я любил Джулиано не меньше, чем ты! – немного помолчав, возразил Великолепный.

Лукреция же нежно погладила дочь по чёрным волосам, выбившимся из-под платка:

– Не ссорьтесь, дети мои! Теперь, после смерти Джулиано, мы, Медичи, должны сплотиться ещё больше!

– Я думаю, Бьянке следует переехать с детьми в то имение, которое я купила для неё, – добавила она затем.

Так и решили. Зятя Великолепного выслали в окрестности Флоренции, где ему было велено жить не ближе пяти и не дальше двадцати миль от города, чтобы в случае чего без труда арестовать и судить. Затем ему дали возможность незаметно бежать, и Гульельмо удалось добраться до Рима в надежде, что супруга выхлопочет ему прощение. Затем он перебрался в Валенсию, откуда слал слёзные письма шурину. Однако при жизни Лоренцо муж Бьянки так и не вернулся во Флоренцию.

Братья Веспуччи тоже оказались замешаны в заговоре Пацци. Старшего, Пьеро, обвинённого в том, что помогал бежать Наполеоне Францези, посадили в тюрьму Станке. Младшему же, Америго, вместе с родственником Гвидантонио Веспуччи предложили отправиться с дипломатической миссией во Францию, чтобы уговорить Людовика ХI поддержать Флоренцию против Неаполя. Вернувшись, Америго поступил на службу к Лоренцо Пополани и в 1490 году снова уехал по торговым делам Медичи в Севилью, где подружился с Колумбом. В 1499 году 48-летний штурман Веспуччи предпринял путешествие из Испании в Новый Свет. Он открыл и описал никому не известную тогда землю, которую впоследствии назвали его именем. Хотя, говорят, сам Америго мечтал назвать её Сан-Симоной – в честь небесной покровительницы Симонетты.

А вот Марко Веспуччи Лоренцо пощадил в память о Несравненной. По мнению некоторых исследователей, тот не испытывал к Джулиано неприязни. Но также существует версия, что наоборот, Веспуччи были очень оскорблены связью представительницы их рода с братом Лоренцо. А Марко горько сетовал:

– Медичи украли у меня жену!

Через шесть лет после смерти Симонетты он женился во второй раз. Говорят, Великолепный заказал для него у Боттичелли панно «Венера и Марс», которое должно было висеть над брачным ложем. Якобы, художник придал богине черты покойной Симонетты, а её спящий любовник похож то ли на самого Марко, то ли на Джулиано. Это был тонкий упрёк Веспуччи. По другой версии, картина была панелью свадебного сундука-кассоне, в котором хранилось приданое невесты. Но тогда получается, что напомнить Марко о слишком быстро забытой Симонетте решил именно Боттичелли. Так или иначе, но своего первенца Веспуччи, на всякий случай, назвал Джулиано.

После подавления заговора власть Лоренцо во Флоренции стала безграничной. Народ встал на его сторону, защитил и приветствовал так, словно он был законным государем Флоренции, а Пацци – преступниками. Именно так толковал случившееся и французский король Людовик XI в соболезновании, посланном Синьории 12 мая 1478 года. В этом послании король извещал также о прибытии во Флоренцию своего ближайшего советника и канцлера Филиппа де Коммина, владетеля Аржантона и сенешаля Пуату. Но, как сказал сам Коммин, по сути, ему нечего было предложить горожанам, кроме сочувствия:

– Благосклонное отношение Людовика к флорентийцам было в какой-то мере полезно для них, но не настолько, как мне хотелось бы, поскольку у меня не было армии, которой я мог бы поддержать их, кроме моей собственной свиты.

Лоренцо отправил жену и детей в Пистойю, хорошо защищённый город, где их приютила родственная семья Панчатики. Полициано часто присылал весточки о них. Он уверял, что Клариче чувствует себя очень хорошо, но не получает особого удовольствия ни от чего, кроме обрывков хороших новостей, которые время от времени приходят из Флоренции. При этом, упоминая о щедрости и доброте жителей Пистойи, поэт изъяснялся весьма витиевато:

– Они в ушах нам готовы воду носить.

Полициано сочинял повесть о заговоре Пацци, прославляющую Медичи, и собирал суждения богословов по поводу интердикта, наложенного на Флоренцию. Наряду с этим он продолжал выполнять обязанности педагога: учил детей, водил их гулять в один из городских садов, ходил с ними в библиотеку маэстро Дзамбино, где хранились латинские и греческие рукописи.

– Джованни целый день катается на своей лошадке, – писал Полициано в августе 1478 года, – а весь город бежит за ним следом. Каждый предлагает нам подарки, но мы ничего не берём, кроме салата, фиг и бутылки-другой вина… Мы остерегаемся: у дверей выставили охрану. Когда у тебя будет время, приходи повидаться со своей семьёй, которая ждёт тебя с распростёртыми объятиями.

Дело было в том, что опасность, связанная с покушением Пацци, не исчезла с их казнью. Когда известия о неудачном заговоре достигли Рима, с папой Сикстом IV, говорят, едва не случился апоплексический удар от гнева.

– Этот сын беззакония и воспитанник погибели, Лоренцо деи Медичи, и другие граждане Флоренции, его сообщники и подстрекатели! – таковы были его самые мягкие высказывания в адрес флорентийцев.

Племянник папы, Джироламо Риарио с тремя сотнями алебардщиков тут же отправился в дом флорентийского посла Лонаго Аччайуоли. Он схватил дипломата и отвёл его в Ватикан, а потом чуть было не бросил в тюрьму замка Святого Ангела. Аччайуоли потребовал аудиенции в Ватикане и заверил Сикста IV, что его внучатого племянника кардинала Риарио отпустят, и выразил сожаление по поводу гибели архиепископа Сальвиати. Его коллеги, послы Венеции и Милана, проявили с ним солидарность. Папа уступил и отпустил Аччайуоли, но зато арестовал и некоторое время держал в заключении флорентийских купцов, добиваясь у них обещания не покидать город: он брал заложников.

Но Лоренцо не было дела до недовольства Рима. Он так возненавидел Риарио, которых наравне с Пацци считал виновными в смерти брата, что не сделал ни одного шага к примирению. Папа послал к нему епископа Перуджи для переговоров о немедленном освобождении юного кардинала. Лоренцо отказал наотрез. Не послушал он и советов проявить умеренность и отпустить племянника Сикста IV, последовавших со стороны Святой коллегии, члены которой послали ему соболезнования, ни словом не упомянув о повешенном архиепископе Сальвиати. Сикст IV не мог терпеть такое упрямство. Была создана комиссия из пяти кардиналов для «процесса по делу о Флоренции». 1 июня папа огласил приговор: он отлучил от Церкви Лоренцо, Синьорию, Восьмерых стражей и всех их сообщников. В папской булле, опубликованной утром 4 июня, перечислялись все претензии Святого престола к Флоренции: война за Читта ди Кастелло, оказание поддержки Карло Фортебраччо, предоставление убежища недругам папы, создание препятствий для интронизации архиепископа Сальвиати в Пизе, казнь архиепископа и, наконец, арест кардинала. При этом ни слова не говорилось об убийстве Джулиано Медичи и о попытке двоих священнослужителей заколоть Лоренцо. Кроме того, булла объявляла интердикт Флоренции, если в течение месяца, то есть до 1 июля, город не выдаст преступников папскому трибуналу. Ещё Сикст IV требовал личного извинения властителя Флоренции и грозил ему войной с Неаполем.

Тогда Лоренцо созвал собрание видных горожан и драматично заявил:

– Поскольку я сам являюсь причиной кампании папы против Флоренции, то готов пожертвовать собой и даже своей семьёй, если вы сочтёте, что изгнание или смерть Медичи помогут спасти город!

Ему ответил от имени приоров Якопо деи Алессандри:

– Мы единодушно решили поддерживать Вас до конца!

Синьория не только проявила солидарность с Лоренцо, но и, заботясь о его безопасности, наделила его княжеской привилегией иметь личную охрану в составе двенадцати человек. Вместе с тем приоры сочли уместным дать папе доказательство мирных намерений. Юный кардинал Риарио, находившийся под арестом в палаццо Медичи, 5 июня был переведён в монастырь Благовещения. Неделю спустя ему позволили выйти из монастырских стен и он вернулся в Рим, но, как говорили, до конца его дней лицо его не утрачивало бледности, оставленной ему ужасными событиями, свидетелем которых он стал.

Синьория и духовенство Флоренции немедленно отвергли буллу об отлучении, а архиепископ Ринальдо Орсини, брат жены Лоренцо, разрешил открыть церкви и проводить богослужения, так что заботы о каре небесной Лоренцо не тяготили. Но вот дела земные для него складывались не очень удачно. Папа отказался платить долги банку Медичи и запретил торговлю с Флоренцией. Джованни Торнабуони был изгнан из Рима. А право на добычу и сбыт квасцов, прежде принадлежавшие Пацци, Сикст IV передал крупным генуэзским купцам, которые заняли место флорентийцев.

Теперь следовало ждать объявления войны. 10 июня во Флоренции собрали Комитет десяти для подготовки и проведения грядущих операций, причём Лоренцо стал одним из его членов. Надо было ещё как можно скорее уведомить союзников в Милане и Венеции. Томмазо Содерини, который находился в Милане, было поручено убедить юного герцога и его мать послать войско в тысячу солдат и 8 тысяч дукатов для подкрепления тех миланских отрядов, которые уже находились в Романье. А Джованни Ланфредини, управляющий филиалом Медичи в Венеции, должен был обратиться с аналогичным предложением к Светлейшей республике: Лоренцо объявил, что собирается напасть на Имолу. Флоренция нуждалась, по меньшей мере, в двух тысячах солдат, а имела всего несколько сотен, жалованье которым частично платили союзники – Милан и Венеция.

К лету по Флоренции поползли слухи, будто красавица Симонетта умерла вовсе не от чахотки. Якобы, узнав о болезни возлюбленной, Джулиано послал за неким Доменико Салкедо. Сеньор этот служил в тайной должности при дворе Медичи. Он был ловцом вампиров. Когда в герцогстве обнаруживалась эта нечисть, Салкедо ловил её и убивал. И вот, желая любыми средствами сохранить возлюбленной жизнь, Джулиано повелел раздобыть вампира для Симонетты. Пусть лучше она тоже станет вампиром, зато не умрёт. Ведь вампиры живут лет по триста. Салкедо в точности выполнил приказ, доставив во дворец отловленного где-то вампира. И после его укуса Симонетта действительно стала выздоравливать. Однако вскоре странные повадки начали проявляться в поведении самого Джулиано. Он стал бояться солнечного света и не выходил из своих покоев. Он даже с друзьями перестал встречаться. Поговаривали, что Джулиано тоже превратился в вампира, и его скрыли во дворце Медичи. А Симонетту обвинили в случившемся и решили расправиться с ней. И тогда она, осознав весь ужас ситуации, бросилась вниз с высокой городской башни. И еще поговаривали, что Пацци были правы, когда избавили город от вампира Джулиано. И не казнить их надо было, а вознаградить.

Эту страшную историю рассказывали в тавернах странствующие монахи. Было понятно, что ветер дует из Рима. Но хуже всего было то, что папа сумел таки привлечь на свою сторону Ферранте I, который 14 июня 1478 года объявил о конфискации всей собственности Медичи, а его чиновники арестовали товары на складах в апулийских Трани и Остуни, заняли помещение банка в Неаполе и отобрали у служащих кассовые книги.

Однако действиям неаполитанских и папских войск помешало стихийное бедствие: тучи саранчи погубили почти весь урожай от Венеции до Флоренции. За этим Божьим наказанием последовали голод и чума. Венеция с Миланом не решались отправлять войска на помощь Флоренции, а Лоренцо никак не мог найти кондотьера на пост главнокомандующего. Между тем папе и королю Неаполитанскому удалось заключить договор со знаменитым Федерико да Монтефельтро – самым прославленным военачальником того времени. 3 июля Монтефельтро соединился с Альфонсом Калабрийским, сыном короля Ферранте, на границе флорентийских земель. 11-го числа они встали лагерем возле Монтепульчано и послали во Флоренцию герольда с папским бреве в форме ультиматума: война немедленно прекращается, если Синьория изгонит Лоренцо и согласится участвовать в Крестовом походе против турок. Синьория, разумеется, не откликнулась. Постепенно подходили миланские войска под командованием Альберто Висконти и Джан Якопо Тривульцио. С большим трудом флорентийская сторона нашла, наконец, и себе главнокомандующего – Эрколе I д'Эсте, герцога Феррары. В начале сентября маленький Пьеро Медичи приветствовал его от имени города в Пистойе. Позже он написал отцу, что выучил много стихов Вергилия и знает почти всю первую книгу греческой грамматики Феодора Газы.

– Мне кажется, я её понимаю, – писал шестилетний малыш. – Мой учитель заставляет меня учить склонения и каждый день проверяет меня. Джованни иногда ходит с ним в церковь.

К сожалению, ни у кого из союзников Флоренции не было причин драться с войсками Неаполитанского короля и папы. Юный герцог Миланский Джан Галеаццо приходился шурином Джироламо Риарио, женатому на его незаконной сестре Катерине Сфорца. Многие миланские воины служили семье Риарио и получали от неё жалованье. А Венеция опасалась Эрколе д'Эсте, который был её довольно бесцеремонным соседом и к тому же зятем Неаполитанского короля, его брат служил в неаполитанском войске, а шурин, герцог Калабрийский, его возглавлял. Флоренция дорого платила Эрколе д'Эсте за гарантии верности: 60 тысяч флоринов в год во время военных действий и 40 тысяч, если будет заключен мир. Чтобы надзирать за службой ненадёжного главнокомандующего, к нему был приставлен гражданский комиссар Якопо Гвиччардини. Филипп де Коммин, увидев войска в папском лагере и сравнив их с тем разношерстным воинством, которое собрали флорентийцы, пришёл к выводу:

– Независимости Флорентийской республики скоро придёт конец!

Тем временем Великолепный перевёл семью на виллу Кафаджоло, которая была хорошо укреплена. Там им пришлось провести много месяцев у камелька. Из-за холодов и непрестанных дождей ни гулять, ни охотиться было нельзя. Полициано с детьми коротали время за игрой в большой мяч. Весточки из Кафаджало успокаивали Лоренцо.

Когда флорентийцы призвали людей герцога Феррары двигаться быстрее, тот высмеял «невежественных торговцев, которые ничего не знали о войне».

– Такова тактика наших итальянских солдат, – саркастически прокомментировал его слова флорентийский аптекарь Лука Ландуччи. – Вы идите грабить в этом направлении, а мы сделаем то же самое в другом. Подходить слишком близко друг к другу – это не наша игра.

Наконец, когда герцог Феррарский перегруппировал свою армию, противники, чтобы обмануть его, осадили Монте-Сан-Савино – крепость на флорентийской границе, закрывавшую путь на равнины Ареццо и Коритоне, в речные долины Амбры и Арно. Но Эрколе д'Эсте продолжал терять драгоценное время в непонятных маневрах. Некоторые подозревали его в измене: ведь он принял у себя в лагере своего брата Альберто, друга Неаполитанского короля. События, казалось, подтверждали это: 8 ноября 1478 года Монте-Сан-Савино пала на глазах флорентийского главнокомандующего, который позволил неприятелю спокойно отойти на зимние квартиры в Кьянти.

Сам же Лоренцо не сидел сложа руки, отправив посла на имперский сейм, чтобы оправдаться перед императором Фридрихом III. 12 ноября 1478 года он принял посланника венгерского короля Матвея Корвина, бывшего, как и герцог Феррарский, зятем Ферранте I. Император и король Венгрии заступились за Лоренцо перед Римом, но безуспешно. В декабре восемь послов в Италию отправил Людовик XI – по два в Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь. Им было поручено сообщить о желании французского короля созвать Вселенский собор (возможно, в Лионе) под председательством папы или его легата, где можно было бы рассмотреть, как лучше вести Крестовый поход против турок. Но прежде следовало прекратить войну, которая на деньги Святого Престола велась против христиан.

Глава 11

Поездка в Неаполь

В Милане и Венеции инициативу христианнейшего короля поддержали с восторгом и потребовали созыва Собора. Светлейшая республика, 26 января 1479 года заключившая мир с турками, осмелилась даже говорить со Святым престолом в резком тоне. Она обвинила Сикста IV в агрессии против Флоренции. Невиновным в предъявленных обвинениях объявлялся не только Лоренцо, но и всё Флорентийское государство.

Однако разгневанный папа только в середине апреля объявил, на каких условиях готов простить флорентийцев. Они должны были принести покаяние: дать милостыню бедным, отслужить покаянные мессы и в искупление убийства священнослужителей, произошедшего во время подавления заговора, построить капеллу. Требовалось смыть изображение на стене дворца, позорящее архиепископа Сальвиати. Флоренции предлагалось вернуть Святому престолу Борго Сан-Сеполькро, а также отдать Модильяну и Кастрокаро и никогда впредь не посягать на территорию Папского государства. Взамен, в знак доброй воли, папа обещал, не дожидаясь принятия его условий, снять с Флоренции церковное отлучение, которое, впрочем, и так не исполнялось. Условия покаяния были стишком тяжкими и потому неприемлемыми. Не добившись их облегчения, послы Венеции, Милана и Флоренции выразили протест и 2 июня спешно покинули Рим.

Получив известие из Лиона о смерти своей единокровной сестры Марии, Лоренцо нашёл время, чтобы заехать на виллу Ручеллаи.

– Бедная Мария! – печально произнесла Наннина, выслушав брата. – Теперь нас осталось всего трое… Хотя Бьянка теперь тоже отрезанный ломоть

– Если хочешь, то можешь навестить её.

– Зачем? Чтобы выслушать её жалобы? К тому же, она снова в положении, что не улучшает настроение нашей сестры…

Лоренцо нахмурился:

– Выходит, Гульельмо тайком навещает её без моего разрешения?

– А кто ему запретит: ведь он её муж.

– Тому, кто хочет поступать по-своему, не следует родиться женщиной! – неожиданно с горечью добавила Наннина.

– Ты ведь одна из самых красивых женщин во Флоренции, сестра. Многие мужчины от тебя без ума и Бернардо любит тебя.

– Наверно, всё дело в том, что я его не люблю. ..

Лоренцо молча ждал продолжения. Однако услышал не то, что хотел:

– С гибелью Джулиано вся наша семья словно лишилась души. Но мы хоть смогли похоронить его, а Мария умерла вдали от нас.

– Этот Росси мне за всё заплатит! Мало того, что довёл до банкротства банк в Лионе, так ещё и плохо заботился о нашей сестре!

– И что же Вы с ним сделаете, брат?

–Если дела в Лионе не пойдут на лад, то его ждёт тюрьма!

– Лионетто Росси – в тюрьму, Гульельмо деи Пацци – в изгнание… А какую судьбу Вы уготовили моему мужу?

Великолепный усмехнулся:

– С чего ты взяла, что я собираюсь что-то сделать с Бернардо? Ведь он – мой друг и предан мне!

– Мы ведь с Вами одной крови и оба любим охоту! – положив руки брату на плечи, жарко прошептала Наннина.

Со стоном обняв её, Лоренцо затем глухо спросил:

– Хочешь, я убью Бернардо?

– Нет, он отец моих детей. И не заслужил этого. Но я его видеть больше не могу!

– Обещаю, я что-нибудь придумаю!

Наннина действительно была чуть ли не самой красивой женщиной во Флоренции, но ради неё не дрались на турнирах и не воспевали её в своих стихах. Чувство Лоренцо к сестре было настолько сильным, что он просто не мог сохранить его в тайне. Возможно, большинство окружающих считало его любовь братской, тем не менее, никто не осмеливался ухаживать Нанниной. Это означало бы подписать себе смертный приговор.

Тем временем между союзниками Флоренции возникли серьёзные разногласия, вдобавок, появилась новая опасность. Лодовико Моро, брат покойного герцога Галеаццо Марии, послал четырёхтысячное войско под началом Роберто Сансеверино в Тоскану и отдал под начало папы и Неаполитанского короля. Взамен он надеялся получить признание своих прав на Миланское герцогство. Чтобы успешно сражаться с войском Моро, флорентийцам нужен был выдающийся полководец. Но такого не было. Эрколе д'Эсте тратил силы в бесплодных переходах. Ему подчинялись кондотьеры, предоставленные Венецией: Карло, сын знаменитого Фортебраччо, и Деифобо де л'Ангвилара, а также князьки из Романьи, Костанцо Сфорца, Антонелло Манфреди и Роберто Малатеста из Римини. Последнему удалось одолеть папское войско в битве у Тразименского озера, но герцог Феррарский и маркиз Мантуанский (который сам был кондотьером у юного Миланского герцога), занявшись дележом добычи и позабыв обо всём, позволили неприятельскому главнокомандующему Монтефельтро отрезать их друг от друга, перекрыв выход из долины Кьяны. Однако дорогу неаполитанцам преграждала крепость Поджо Империале. Ее занимали флорентийцы, чтобы не пустить противника к своему городу. Но при виде наступающего врага они запаниковали и, увлекая за собой перепуганных крестьян, бежали к стенам Флоренции. Это произошло 7 сентября 1479 года. В тот же день в Милане состоялась драматическая встреча Лодовико Моро с его невесткой герцогиней Боной Савойской. Моро удалось отобрать у неё власть. Теперь он самодержавно правил городом, прикрываясь именем племянника, юного герцога Джан Галеаццо.

Осенью 1479 года в окружении Лоренцо царило уныние. Правда, после позорного бегства из Поджо Империале маленький замок Колле на два месяца задержал победоносное неаполитанское войско под предводительством герцога Калабрийского. Осада длилась так долго, что герцогу пришлось уйти на зимние квартиры. Но партия была лишь отложена, а между тем у флорентийцев не было средств продолжать войну. Граждане роптали на непомерные военные расходы и бездарные действия полководцев. Купцы, за счёт которых наполнялась государственная казна, были недовольны спадом торговли. Нескончаемый раздор с папой смущал души верующих. Но хуже недовольств и опасений был общий страх всех горожан, что весной Лодовико Моро, опираясь на союз с папой и Неаполем, нарушит равновесие, разорвав союз Флоренции с Миланом. Если он пойдёт войной на Республику, Флоренция уже не сможет сопротивляться.

Узнав о капитуляции вдовствующей герцогини Боны Савойской перед деверем, Лоренцо 11 сентября 1479 года отправил своему послу в Милане Джироламо Морелли письмо следующего содержания:

– Я не думаю, что синьор Лодовико, став всемогущим и полновластным, пожелает действовать нам во вред: это было бы ему невыгодно. Он по природе не зол и, полагаю, никогда не видел от нас обид, ни публичных, ни частных. Правда, он получил власть благодаря содействию короля Неаполитанского, но мне кажется, что больше тому способствовала помощь других лиц и его собственные достоинства. Немного зная его милость, я думаю, что он вполне способен понимать свою пользу и действовать согласно пониманию. Вот почему было бы желательно, чтобы Вы при первой возможности повидались с его милостью и довели до его сведения, употребив все доводы, какие сможете, что мы во имя нашей старой дружбы ожидаем от него только добра, поскольку нас не разделяют никакие споры и поскольку это в его же интересах. Уверьте его, что наш город желает идти рука об руку с герцогством Миланским, то есть с его милостью, а потому просите его не колеблясь уведомлять Вас о своих намерениях, дабы и мы могли действовать сообразно его пожеланиям. Объясните ему, в какой мы ныне находимся опасности, какое значение это имеет для его государства и что в его власти найти выход.

Лоренцо также просил Морелли передать Лодовико его личное послание и сообщал, что посылает в Милан Никколо Мартелли, через которого раньше вёл все важные дела с Моро. Тот дружил с новым властителем Милана.

Благодаря всему этому между Лоренцо и Лодовико тоже завязались добрые отношения.

Первое, что сделал Моро, взяв власть, – отправил послов в Рим и Неаполь, а также к военачальникам, герцогам Урбинскому и Калабрийскому, с предложением изучить условия мира. Лоренцо с нетерпением ждал результатов этой миссии. Сам страдая от тяжелого приступа лихорадки, он отправил в Милан на разведку начальника своей личной канцелярии Никколо Микелоцци. Поводом для визита была просьба об освобождении Орфео Ченни да Рикава, флорентийца, члена Тайного совета покойного герцога, заключённого в темницу из-за гонений на сторонников Чикко Симонетты, всемогущего советника герцогини Боны.

Впрочем, Лоренцо и Комитет десяти, занимавшийся военными делами, уповали не только на дипломатические переговоры. После поражения при Поджо Империале они попытались соединить два войска: отряд Костанцо Сфорцы и отряд Роберто Малатесты. Но, после того как отошёл от дел Эрколе д'Эсте, которого весьма неудачно заменил его брат Сиджисмондо, кондотьеры оказались предоставлены сами себе и не собирались поступаться независимостью в действиях. Между тем, чтобы собрать серьёзные силы, единая тактика была необходима. Венеция уже оплатила тысячу пехотинцев и соглашалась перечислить жалованье еще тысяче. Болонский правитель Джованни Бентивольо также мог прислать тысячу солдат. Отважное сопротивление маленькой крепости Колле показало, что на поле боя не всё потеряно, если сохранить живую силу и решить проблему командования.

Лоренцо изменил привычке держаться вдали от войск и 29—30 октября 1479 года проинспектировал флорентийскую армию возле Сан-Кашьяно. Сравнив свои силы с неприятельскими, кондотьеры пришли в уныние: противник имел двойное превосходство. Несмотря на это, полководцы отказались объединиться в лагере под Сан-Джиминьяно. Венецианский военный комиссар поддержал их. Этот разлад был не к добру. Если бы Милан вышел из союза, флорентийские войска, предоставленные самим себе, не могли бы оказать сопротивление. А такая перспектива была вполне возможна.

Послов, отправленных Моро в Рим, приняли хорошо. Папа поручил кардиналу Иоанну Арагонскому, сыну короля Неаполитанского, сообщить Милану о своём расположении. Однако Лоренцо не уведомили о позициях сторон на аудиенции, состоявшейся 12 октября, и его это сильно беспокоило. Что касается Неаполя, там оснований для беспокойства было меньше. Миланские дипломаты, прибывшие к королю, пунктуально сообщали во Флоренцию, как идут их переговоры. Ферранте I согласился рассматривать условия мирного договора вместе с Миланом и Флоренцией. 3 ноября Лоренцо через миланских послов получил предложение указать конкретно, на какие уступки он готов, чтобы удовлетворить аппетиты папского племянника Джироламо Риарио.

5 ноября Лоренцо передал свои условия мира купцу Филиппо Строцци, сыну небезызвестной Алессандры Мачинги, долго жившему в Неаполе в изгнании и сохранившему добрые отношения с королём. Строцци с отрядом из семнадцати всадников тотчас отправился в путь. Вскоре Моро в письме к Лоренцо от 12 ноября уведомил, что король Ферранте согласился начать мирные переговоры, и посоветовал ковать железо, пока горячо. Время действительно было как нельзя более благоприятное. Слабая и павшая духом Флоренция больше не желала воевать, но не желал этого и Ферранте: сила, которую в Центральной Италии приобрёл Джироламо Риарио, была для него уже в тягость. Племянник папы владел обширной областью, отрезавшей Неаполь от его друзей на севере полуострова, и не давал королю, как он того желал, закрепиться в Сиене. Флоренция, несомненно, была бы сговорчивей Риарио. Когда почва была подготовлена, французский посол в Неаполе Пьер Пальмье известил Флорентийское государство, что для заключения мира необходимо послать кого-либо, «обладающего большей властью», чем купец Строцци.

Тогда Лоренцо сам решил отправиться в Неаполь. Для согласования предварительных условий он отправил герцогу Калабрийскому тайное послание:

– Великолепный Лоренцо по доброй воле решил встретиться с королём, в связи с чем просит Его Величество прислать в Пизу галеры.

Получив это послание, Альфонсо 4 декабря отправил две королевские галеры в Пизу и уведомил об этом Лоренцо. А 5 декабря Великолепный созвал на ужин около сорока горожан. Там, в присутствии всех членов Комитета десяти, он торжественно объявил:

– Наши враги и Его Святейшество заявляют, что ведут войну только со мной, а не с Флоренцией, поэтому я должен, даже рискуя жизнью, поехать в Неаполь и заключать мир!

Его сторонники тотчас возразили:

– Вспомните, что случилось с Пиччинино!

Но Великолепный стоял на своём. Тем более, что он в юности уже ездил в Неаполь. Несомненно, Лоренцо сильно рисковал, ведь у Ферранте характер был действительно переменчивый, а действия – непредсказуемыми, не зря о нём говорили:

– Никогда не угадаешь, обозлится он или засмеётся.

Король был жесток от природы, а необходимость постоянно защищать свои права с мечом в руках сделала его и вовсе безжалостным. Он покровительствовал ремёслам и торговле, не был чужд культуре и привечал людей искусства – тех, кто не боялся в один прекрасный день стать экспонатом его музея мумий. В отведённой под эту коллекцию комнате король любил обедать в окружении своих мёртвых врагов. По праздникам слуги наряжали чучела в богатые одежды. Всего таких сотрапезников короля уже было 49, и окружающие с ужасом думали о том, что Ферранте вскоре захочет округлить свою коллекцию. Правда, во всём остальном он проявлял редкое здравомыслие и исключительные дипломатические способности, на что и делал ставку Великолепный.

Объявив о своём решении, Лоренцо оставил вместо себя в городе Томмазо Содерини. Утром 6 декабря он выехал в Пизу, 7-го остановился в Сан-Миниато, откуда официально сообщил Синьории об отъезде. Членам Комитета десяти он поручил огласить своё послание на площади и раздать его дипломатам, прежде всего Филиппе Сакроморо, представлявшему во Флоренции Моро.

Лоренцо с пафосом писал, как он рад положить душу ради того, чтобы вернуть Флоренции мир. Причин тому две. Раз врагом объявили его, он явится к недругам проверить, достаточно ли этой жертвы, чтобы остановить войну. С другой стороны, поскольку во Флоренции он больше всякого другого отмечен почестями, он и больше всякого другого обязан принести жизнь на алтарь Отечества:

– Уезжаю с этой твердой решимостью, мысля, что, может быть, Господь Бог пожелал взять в руки Свои окончание этой войны, начавшейся через кровь мою и моего брата. Пламенно желаю, чтобы жизнь и смерть моя, всё, что мне в убыток или к выгоде, всегда служило благу нашего города.

В «Истории Флоренции», написанной Никколо Макиавелли, эпизод с отъездом Лоренцо Медичи в Неаполь в качестве посла Флоренции описан без особых деталей. Но другой хронист свидетельствовал:

– Ни один из приоров Республики, которым письмо было адресовано, не мог сдержать слёз.

Приоры полагали, что Лоренцо обречён на мучительную смерть, которую он готов принять, чтобы спасти Флоренцию. Несомненно, именно такое впечатление он и хотел создать. И он действительно страшно рисковал, «вкладывая голову в пасть льва», что в данном случае можно понимать почти буквально. Однако Лоренцо Медичи был слишком умным человеком, чтобы просто пожертвовать собой. У него были и кое-какие козыри, сведениями о которых он Синьорию решил не отягощать. Он заранее списался с советником короля Ферранте, Диомедо Карафа, и с Ипполитой Марией Сфорца. Если её супруг Альфонсо вёл войну в Тоскане, то сама герцогиня Калабрийская оставалась в Неаполе. Она происходила из рода, традиционно дружественного Флоренции, и пользовалась влиянием на своего свёкра. Получив заверения от Ипполиты, что Ферранте I не собирается приобщать его к своей страшной «коллекции», Великолепный тронулся в путь.

10 декабря Лоренцо был уже в Пизе, но неаполитанские галеры запаздывали из-за встречного ветра. Отплыть можно было только 14-го. Пользуясь этой задержкой, Комитет десяти отправил послов к королю Неаполитанскому и от своего имени, чтобы придать миссии официальный характер. 18 декабря Лоренцо сошёл на берег в Неаполе.

Его приняли чрезвычайно пышно. В гавани ждали младший сын и внук короля. При виде Федерико Великолепный немного приободрился: ведь они были давно знакомы. На другой день сам Ферранте явился к нему, любезнейшим образом приветствовал и проводил к себе во дворец. Смелый шаг Лоренцо произвёл впечатление на Ферранте, да и в Европе не остался не замеченным.

– Когда же он явился к королю, – утверждает Макиавелли, – то заговорил о положении всей Италии, о стремлениях её государей и народов, о надеждах, которые могло бы возбудить всеобщее замирение, и опасностях продолжения войны; и речь его была такой, что король, выслушав Лоренцо, стал больше дивиться величию его души, ясности ума и мудрости суждений, чем раньше изумлялся тому, как этот человек может один нести бремя забот военного времени. Тут он окружил его еще большим почётом и стал подумывать о том, как бы заручиться дружбой этого человека вместо того, чтобы иметь его врагом.

На самом деле, не всё было так радужно. Хотя Ферранте встретил гостя дружелюбно, но разрыва с папой, который сделал одного из его сыновей кардиналом, он явно не хотел. 20 декабря начались переговоры с четырьмя королевскими советниками, среди которых были могущественный секретарь Антонелло Петруччи и Антонио Чичинелло, специальный уполномоченный по сношениям с Римом. Споры шли жаркие: добиться мира оказалось гораздо сложнее, чем думал Лоренцо, основываясь на сведениях из Милана. Выяснилось, что Феранте вовсе не собирался отдавать укреплённые пункты, занятые им в Тоскане, а также гарантировать безопасность правителям Романьи (Римини, Пезаро и Форли), посылавшим войска в помощь Флоренции. У миланских послов Лоренцо находил деятельную поддержку, но его старые недруги, сиенский представитель Якопо Пикколомини и Диотисальви Нерони, добившийся назначения посланником папы в Неаполе, изощрялись в интригах, поддерживая несговорчивость неаполитанцев.

Ферранте частенько вёл переговоры в своём музее мумий, так как при виде его экспонатов посетители сразу шли на уступки. С большой долей вероятности, Лоренцо не удалось избежать посещения этого ужасного места. Тем не менее, король не сумел его запугать. Один из приставленных к Великолепному чиновников докладывал, что Лоренцо всегда выглядит «хладнокровным, уверенным в себе и весёлым», но по ночам он нередко впадал в самую мрачную хандру. Стихи Медичи отражают эту противоположность света и тьмы в его характере:

Утром ярок яблок сочных цвет,

Ну а после, в час закатный, сходит он на нет.

Эти контрасты фигурируют в самых различных описаниях Лоренцо. По словам Макиавелли, «наблюдать его то в моменты скорби, то в моменты радости означало видеть в нём две ипостаси, связанные невидимыми нитями».

Переговоры длились три месяца. Противники Медичи во Флоренции, присмиревшие после подавления заговора Пацци, решили этим воспользоваться. Они сплотились вокруг Джироламо Морелли, бывшего посла в Милане, а ныне члена военного Комитета десяти, который начал резко критиковать политику Великолепного.

– Действуя таким способом, они распространяли слух, что если король подольше удержит Лоренцо в Неаполе, во Флоренции произойдёт переворот, – утверждал Макиавелли.

В свой черёд, сторонники Лоренцо, в панике от растущего сопротивления, просили его вернуться как можно скорее. Но ускорить ход переговоров не было никакой возможности. Всякий раз они спотыкались на вопросе о возвращении флорентийских городов. Король Ферранте известил папу Сикста о твёрдой позиции Лоренцо по этим вопросам. Сначала папа, под влиянием Джироламо Риарио, впал в гнев и потребовал, чтобы соглашение по этим статьям не подписывалось, пока Медичи сам не явится в Рим. Но потом, остыв, Сикст IV в начале января 1480 года согласился на то, чтобы Ферранте сам решил вопрос о крепостях, но потребовал, чтобы недавно занятые города вокруг Имолы отошли к Джироламо Риарио. По отношению к Флоренции он тоже смягчился: хотя от Лоренцо по-прежнему ждали публичного покаяния, от Синьории уже не требовали его изгнания.

Это было слабое утешение, а переговоры шли до отчаяния медленно. Хотя курьеры и дипломаты так и сновали от одного двора к другому. В тяжких испытаниях Лоренцо поддерживали мудрые члены Комитета десяти, кроме Джироламо Морелли. Не меньшей опорой служила ему и горячая любовь родных и близких, от которых он часто получал письма. Девятилетняя Лукреция сообщала, как ведёт себя её брат, будущий Лев X:

– Малыш Джованни ложится рано и не капризничает, говорит: «Я ночью никогда не просыпаюсь!» Он толстенький и румяный.

Полициано приписывал:

– Джованни всегда спрашивает, какие у нас от Вас новости, и по любому поводу говорит: «Когда же приедет Лоенцо?»

Никто не знал, когда закончатся препирательства. Миланские послы, помогавшие Лоренцо, теряли терпение. Кроме того, надо было учитывать и мнение Венеции, другого союзника Флоренции, которая уже сама начала переговоры о мире с папой. Эта новость дошла до Неаполя в конце февраля вместе с известием, что Рене Лотарингский, новый претендент на неаполитанский престол, отправился из Марселя в поход против Ферранте. Всё это, разумеется, склоняло короля к тому, чтобы поскорее заключить мир с Флоренцией.

К тому же, Лоренцо прибыл в Неаполь не с пустыми руками. Он заложил свои поместья в Тоскане и привёз с собой 60 тысяч золотых флоринов – по тем временам фантастическую сумму. Весь государственный доход Флоренции составлял в то время 120—130 тысяч. Если пересчитать 60 тысяч флоринов по весу – три с половиной грамма золота за один флорин, – то выйдет примерно два центнера. Всё это было нужно ему для дела – добиться мира с Неаполем. Недаром его дед Козимо говорил:

– Главное в обращении с деньгами – это не знание того, как их накопить, а знание того, как их правильно потратить.

И Лоренцо использовал это золото в лучших традициях рода Медичи. Он выкупил у мусульман сотню рабов-неаполитанцев – это считалось богоугодным делом. Он пожертвовал значительные суммы на благотворительные цели и дал приданое нескольким бедным девушкам-сиротам, оставшимся без родных. Это тоже было встречено с большим одобрением в Неаполе. Он сделал щедрые подарки – и королю, и людям из его близкого окружения. Лоренцо приложил большие усилия к тому, чтобы узнать вкусы Ферранте, и подарил ему редких соколов и самых лучших охотничьих собак, которых только можно было найти во всей Италии.

Разумеется, в попытке убедить короля Медичи не забыл и холодные доводы рассудка. Он сказал Ферранте, что его союз с папой не может быть долгим – Сикст IV в данный момент просто использует неаполитанские войска в своих целях, а как он поведёт себя, сокрушив Флоренцию, никто не знает. Папство вообще ненадёжный союзник – папы смертны, как и все, но в отличие от прочих государей не могут передать свой сан по наследству. Преемник же Святого Престола выбирается конклавом кардиналов, а среди них немало врагов Ферранте… Наконец, крах Флорентийской республики ничего королю не даст – все выгоды достанутся не ему, а соседям Флоренции. B первую очередь – папе. Так не лучше ли Неаполю оставить Сикста и заключить союз с Республикой?

Не забыл Лоренцо навестить и сноху короля. Образованная и умная герцогиня при своём маленьком Калабрийском дворе собрала целое созвездие людей искусства, которым оказывала покровительство. Сама Ипполита особенно интересовалась литературой и собирала книги. Приняв подарки от Медичи, она с улыбкой сказала:

– Рада видеть Вас снова, Великолепный Лоренцо! Но чем я заслужила такое щедрое подношение?

– Тем, что Ваше Высочество всегда благоволили к Флоренции и к моей семье.

– Но разве я могу, как преданная дочь и сестра, вести себя иначе, чем мой отец и братья? К тому же, Неаполю необходим такой союзник, как Флоренция. Ваши дела – наши дела.

– Я очень сожалею о смерти Вашего брата, – добавила затем Ипполита. – Уверена, что его оплакивала не только Ваша семья, но и все дамы Флоренции.

– Моя сестра сказала, что со смертью Джулиано наша семья лишилась своей души.

– Возможно. Однако душа Флоренции – это Вы.

– Могу я говорить с Вами откровенно, мадонна? – после паузы спросил Великолепный.

– Конечно, мой друг. Ведь мы с Вами так давно знакомы.

– Наши переговоры с Его Величеством сильно затянулись. Посоветуйте, как мне убедить короля пойти на заключение мира, выгодного для всех нас?

Ипполита на мгновение задумалась:

– Но ведь Вам не обязательно подписывать договор самому, не так ли?

– Я понял, Ваше Высочество. Благодарю Вас за совет и за то, что Вы использовали своё влияние на короля на благо Флоренции.

Герцогиня вздохнула:

– Ах, если бы я имела такое влияние на своего мужа!

Лоренцо было известно, что не прошло и года, как отношения между Ипполитой и её мужем испортились из-за постоянных измен Альфонсо, который помимо своих трёх законных детей прижил от любовницы внебрачную дочь.

Желая утешить Ипполиту, он с чувством произнёс:

– Поверьте, что есть человек, готовый ради Вас на всё!

– Я верю тебе, – принцесса снова улыбнулась. – Поэтому обещаю, друг мой, что буду всегда помогать Флоренции, чем смогу.

27 февраля, узнав от Ферранте, что папа, в принципе, не против заключения мира, Лоренцо решился на ещё один отчаянный шаг и объявил о своём отъезде. Это походило на бегство. Но на самом деле было частью хитроумного спектакля, согласованного с королём. Сикст IV действительно согласился на мир, но снова потребовал, чтобы прежде Лоренцо покаялся перед ним. В противном случае Ферранте предписывалось взять Медичи под стражу и отправить в Рим под конвоем. Позволив Лоренцо отъехать, неаполитанский король избавился от необходимости ослушаться папу и в то же время мог оформить трактат по своему усмотрению. Достаточно было того, чтобы Лоренцо передал свои права и полномочии доверенным лицам.

По мнению Макиавелли, Ферранте тянул с подписанием договора ещё потому, что надеялся на переворот во Флоренции. Однако, убедившись, что там всё спокойно, король «отпустил Лоренцо, предварительно щедро осыпав его благодеяниями и завоевав его расположение бесчисленными изъявлениями дружеских чувств».

6 марта в Гаэте в присутствии судьи по договорам Анджело Бонтемпо и государственного нотариуса Никколо Кастаньолы Лоренцо назначил своими представителями для подписания договора с Неаполем герцогиню Калабрийскую и начальника своей канцелярии Никколо Микелоцци. 13 марта они с неаполитанским королём и представителями других воюющих сторон, в том числе, папским посланником Лоренцо Джустини, парафировали мирный договор. В тот же день Лоренцо после опасного плавания сошёл на берег в Ливорно.

– Буря, – писал он Микелоцци,– была такая, что я не на шутку испугался.

Но триумфальное возвращение вознаградило его за всё. Приём, оказанный ему в марте 1480 года, был достоин перенесённых испытаний. Великолепного приветствовали у ворот Пизы и в самом городе, где он остановился по пути. С ликованием встретили Лоренцо и во Флоренции. Все горожане бросились ему навстречу, обнимали его и протягивали свои руки для рукопожатия как герою и спасителю.

Подлинные ратификационные грамоты доставили во Флоренцию 20 марта. 25-го числа, в день Благовещения, считавшийся во Флоренции первым днём нового года, мирный договор был торжественно оглашён.

Договор был оформлен как новый оборонительный союз на двадцать пять лет, заключённый между папой, королём Неаполитанским, Миланом, Флоренцией и Сиеной. Было предусмотрено, что к нему могут присоединиться Венеция и Феррара. Однако мир оказался выгоднее для Милана, чем для Флоренции. Возвращение оккупированных городов было предоставлено доброй воле Ферранте. Кроме того, Лоренцо должен был лично предстать перед папой с просьбой о прощении себе и всему городу.

Когда флорентийцы познакомились с документом, их восторги сильно поутихли.

– Народ заподозрил, нет ли в договоре многих тайных статей, не приносящих ни пользы, ни чести сему несчастному граду, – писал современник.

И действительно, мир не был ни славным, ни надёжным. Он дорого обошёлся: с герцогом Калабрийским, сыном короля Неаполитанского, пришлось заключить небывалый кондотъерский контракт на 60 тысяч флоринов в год. Герцог поселился в Сиене и, благодаря раздорам местных жителей, стал её полновластным хозяином. Лоренцо был вынужден отпустить Пацци, содержавшихся под стражей в крепости Вольтерры, то есть дать свободу людям, вне всякого сомнения, жаждавшим мщения. Рано или поздно они могли вновь стать опасными.

Но, по словам Макиавелли, опасность исходила и извне:

– Мирный договор этот, едва стало о нём известно, вызвал крайнее возмущение у папы и у венецианцев.

Пока Лоренцо не принёс публичного покаяния, папа Сикст IV не распускал войска. Более того, он сблизился с Венецией. Недавняя союзница Флоренции в апреле заключила с папой союз. Джироламо Риарио стал главнокомандующим Светлейшей республики, а Рене II Анжуйский – его заместителем с жалованьем 2 тысячи дукатов в месяц. Кроме того, союз с Миланом тоже грозил стать ненадёжным из-за сближения Лодовико Сфорца с Ферранте I, подкреплённого браком дочери герцога Калабрийского с молодым герцогом Джан Галеаццо, племянником Моро.

Тем не менее, историк Эрнесто Понтьери считал, что договор Лоренцо с Неаполем имел большое значение:

– Ферранте нашёл в союзе с Флоренцией оплот против вражеских сил своей династии, которые, как хорошо известно, были вероломными и буйными баронами внутри и иностранными наёмниками снаружи. Оба подрядчика, Арагонцы и Медичи, остались верны пактам, заключённым в Неаполе в 1480 году; и в действительности, пока они были живы, никто не нарушал границ Италии.

Кроме того, позиция Лоренцо внутри государства укрепилась настолько, что он решился на изменения в системе правления. Был учреждён новый Совет семидесяти, которому подчинялся Совет ста и который отныне занимался всеми важнейшими делами. Причём попасть туда можно было только по рекомендации Медичи. В память об этом событии Великолепный велел отчеканить медаль, где на одной стороне был изображён его профиль с надписью «Великий Лоренцо Медичи», а на другой фигура Республики с лилией в руке, сидящая на пальмовой ветви, и надпись: «Попечение об Отечестве».

Был введён закон, согласно которому каждое покушение на жизнь и благополучие Великолепного рассматривались как государственное преступление и каралось жесточайшим образом. В переписке иностранных дипломатов для простоты его именовали «герцогом Флоренции» – так было понятнее. Политические же противники Лоренцо Медичи называли его «тираном». Но впоследствии много лет спустя Франческо Гвиччардини напишет в своей «Истории»:

– Хотя при нём город и не был свободен, однако невозможно было иметь тирана лучше и приятнее.

Глава 12

Война и мир

Лоренцо Великолепный достиг высшей власти. А это не позволяло ему униженно отправиться в Рим к папе, продолжавшему грозить Медичи. Но Сикст IV ждал этого жеста, не желая снять свои претензии к Флоренции и интердикт против неё. Упрямство старика сломило чрезвычайное происшествие. 28 июля 1480 года перед городом Отранто, принадлежавшим Неаполитанскому королевству, появился турецкий флот из ста кораблей с армией великого визиря Кедук Ахмеда: турки хотели наказать Ферранте за помощь их врагам – мальтийским рыцарям. 11 августа город пал. Резонанс события был огромный. Неаполитанский король потребовал от папы прекратить все раздоры внутри Италии и вместе отвоевать Отранто у неверных. Сикст IV согласился принять вместо Лоренцо двенадцать послов и даровать им своё прощение. 25 ноября флорентийцев, накануне ночью прибывших в Рим, приняли в тайной консистории. 3 декабря, в первое воскресенье Рождественского поста, они пришли к портику собора Святого Петра. Их заставили ждать перед запертой дверью, потом, наконец, впустили, и они пали ниц перед папой. Обряд свершился.

– Не возвращайтесь, яко псы, на свою блевотину, – с этими словами понтифик ударил каждого из послов по плечу покаянной плетью.

Послы же пели:

– Помилуй мя, Боже.

Затем папа допустил их к целованию туфли и благословил. Позже он счёл должным потребовать от Флоренции снарядить против турок пятнадцать галер: это была своего рода цена покаяния. Турецкое нашествие и оккупация Отранто продлились почти год. Они чудесным образом разрешили кризис и вынудили папу пойти на уступки, а Ферранте – отозвать сына, герцога Калабрийского, к себе. Тот покинул Сиену и занятые им города. Удача наконец-то улыбнулась Лоренцо.

– Флоренция, – писал Макиавелли, – вознесла его до небес, говоря, что «счастье вернуло ему через мир всё, что несчастье отняло через войну».

Пользуясь отъездом герцога Калабрийского на осаду Отранто, Флоренция, не дожидаясь положенного арбитража, вернула себе Колле, Поджибонси, Поджо Империале, Монте-Сан-Савино. К марту 1481 года дело было сделано. Лоренцо так удачно использовал османское вторжение в пределы Неаполитанского королевства, что пошли слухи:

– Великолепный его и организовал!

Но, хотя с Турцией у Флоренции действительно шла оживлённая торговля, ни в каком подталкивании султан не нуждался. Рим же, несмотря на примирение, продолжал строить козни. В октябре некий монах, обвинённый в подготовке покушения на жизнь Лоренцо Медичи, попал под расследование, проведённое с пристрастием и под пыткой.

Некто Ландуччи, современник Великолепного, оставил об этом такую запись в своём дневнике:

– Несчастному содрали кожу со ступней, и держали его ноги над огнём до тех пор, пока с них не потёк расплавленный жир. А потом поставили на крупномолотую соль, и заставили по ней ходить. От этих пыток он через несколько дней умер, хотя за ним и ухаживали потом в госпитале Санта-Мария-Нуова. Был ли он виновен, так и не установили. Люди судили об этом по-разному – кто говорил, что виновен, а кто говорил, что нет…

Так что правление Лоренцо держалось не только на его популярности среди народных масс.

Все неаполитанские войска были отозваны на юг. Впрочем, исход осады решило не их скопление, а одно непредвиденное событие: скоропостижная смерть Мехмеда II 3 марта и разгоревшаяся затем междоусобная война его сыновей Баязида и Джема. Гарнизон Отранто лишился поддержки и 10 сентября 1481 года капитулировал. За время оккупации 22-тысячное население было фактически уничтожено: 12 000 мужчин убили в ходе боёв, около 8 000 женщин и детей угнали в рабство, а 800 человек из оставшихся в живых обезглавили за отказ принять ислам.

После взятия Отранто герцог Калабрийский обратился с предложением к папе и христианским государям организовать Крестовый поход против турок, но его никто не поддержал. Все думали о своих интересах, а не о христианском мире.

В июне 1481 года подавление нового заговора дало Лоренцо возможность косвенно показать, что он – подлинный глава государства. Всё началось с недовольства двух именитых людей, которые сочли, что их несправедливо отстраняют от государственных должностей. Про одного из них, Маротто Бальдовинетти, было известно, что он поддерживает сношения с Джироламо Риарио. Другой, Баттиста Фрескобальди, бывший представитель Флоренции в Турции, арестовал Бернардо Бандини – одного из убийц Джулиано Медичи. Фрескобальди привёз его к Лоренцо, но никакого вознаграждения от него за это не получил. Обидевшись, он задумал сделать то, что не удалось Пацци – убить Великолепного. Но едва слух о заговоре дошёл до окружения Медичи, злоумышленники сразу же были осуждены и 6 июня повешены на окнах Барджелло. Правда, некоторые роптали:

– Ведь заговорщики ещё не успели ничего совершить!

Однако Синьория и Совет семидесяти решили дать острастку другим.

По словам Макиавелли, после заключения договора с Ферранте Неаполитанским Лоренцо занялся украшением города и возвеличиванием своей семьи. Будучи членом комиссии дворцовых дел с 1479 года до смерти, он познакомился с величайшими художниками своего времени, и общение с ними, как и с представителями изящной словесности, доставляло ему одну из величайших радостей, доступных человеку. Вслед за Козимо Старым Лоренцо полагал:

– Для чести и блага страны художники нужней чиновников и полководцев!

Правда, будучи менее щепетильным, чем его дед, Лоренцо мог, если собственных денег для меценатства недоставало, без всяких колебаний заимствовать их из государственной казны, и прибегать к этой крайности ему приходилось особенно часто по возвращении из Неаполя.

К тому времени в Италии огромный интерес к античности уже существовал. Но при Великолепном он получил новый толчок. Так, спасая и Флоренцию, и свою собственную жизнь, Лоренцо преподнёс в качестве подарка важному приближённому короля Ферранте античную бронзовую голову льва, которая стоила дороже золота…

Сам Великолепный, в отличие от религиозных общин, Синьории и конкурирующих с Медичи богатых семей, заказывал не так много произведений архитектуры и живописи. Зато он был страстным любителем декоративного искусства и собрал за свою жизнь более 200 золотых медалей, 1000 серебряных, 60 инталий (разновидность геммы) и множество ваз. Покровительствовал медальерам и бронзировщикам, в том числе, скульптору и живописцу Андреа Верроккьо, который был учителем Леонардо да Винчи, Пьетро Перуджини и, возможно, Сандро Боттичелли. Последний был любимым художником Лоренцо, который почти двадцать лет обеспечивал ему заказы.

Едва наступил долгожданный мир между Флоренцией и папой, Сикст IV вызвал в Рим трёх известных флорентийских художников Перуджино, Гирландайо и Боттичелли для украшения только что построенной Сикстинской капеллы. Можно только представить, сколько тайного смысла и аллегорий вложили те в свой труд. 5 октября 1482 года они вернулись во Флоренцию и вскоре получили заказ на роспись зала Лилий во дворце Синьории. Флорентийским старшинам так понравились портреты приближённых папского двора на ватиканских фресках, что они пожелали и себя увековечить на стенах капелл в родном городе.

«Мистические грёзы» Сандро были ближе Великолепному, чем реализм Леонардо, в котором он ценил больше музыканта, чем художника.

– Медичи создали и разрушили меня! – жаловался гений.

«Создали» его идеи, которые начинающий живописец почерпнул в блестящем окружении Великолепного. «Разрушили» – потому что Медичи в его услугах не нуждались. К тому же, репутацию Леонардо да Винчи подпортило судебное разбирательство по поводу анонимного обвинения его в связи с одним натурщиком. В 1482 году он перебрался в Милан, где создал свою гениальную «Тайную вечерю» и не только. Позже в поисках покровителей Леонардо скитался по всей Италии и уже в пожилом возрасте недолго служил сыновьям Великолепного – папе Льву Х и Джулиано, герцогу Немурскому. Умер гений на чужбине, во Франции. Зато его роль в распространении ренессансной культуры не только в Италии, но и за её пределами, переоценить невозможно.

Блеском своего двора Лоренцо старался удержать расположение сограждан и доказать, что он сам и дом Медичи необходимы городу.

Как уже упоминалось, на вилле в Кареджи, принадлежавшей Медичи, располагалась так называемая Платоновская Академия, которую основал ещё Козимо. В числе её учеников в 1479 году, сразу после окончания дела с заговором Пацци, появился необыкновенно одарённый молодой человек, Джованни Пико. Он был из знатной аристократической семьи властителей Мирандолы и Конкордии, связанной родственными узами со многими владетельными домами Италии, – но увлёкся философией, и при этом настолько, что в 14 лет окончил университет в Болонье. Попав во Флоренцию, он очень сблизился с Лоренцо. В городе ему дивились, пожалуй, не меньше, чем знаменитому жирафу Медичи, которого в 1486 году подарил Лоренцо египетский правитель Кайт-бей в знак установления дружественных и торговых отношений между Флоренцией и Египтом. У внука Козимо поистине была страсть к коллекционированию, и больше всего он любил коллекционировать таланты.

Стремясь сделать власть во Флоренции наследственной для своей фамилии, Великолепный, тем не менее, не решился официально объявить себя герцогом, а от Синьории получил лишь почётный титул «князь государства». Лоренцо по-прежнему жил жизнью простого гражданина и уступал дорогу любому, кто был старше его. Зная, что в Милане и в Риме его первенцу Пьеро непременно предложат почётное место, он советовал ему скромно держаться во втором ряду. Он никогда не отказывался посетить в гостинице послов других иностранных держав или проезжих кондотьеров, хотя с течением времени всё больше страдал от подагры и ревматизма.

Лоренцо старался вести здоровый образ жизни и этот же способ советовал в письмах своему среднему сыну Джованни:

– Питайтесь только простой пищей и много упражняйтесь телесно, иначе Вас может сразить неизлечимый недуг… Вставать утром следует рано, потому что это не только для здоровья полезно, но и позволяет исполнить все дневные дела: молитвы, учение, приём просителей…

С другой стороны, его часто утомляла роль всеобщего наставника. Временами Лоренцо жаловался:

– Ну, хоть бы один горожанин женился, не прося моего благословения!

Однако тут, если верить Гвиччардини, он лукавил:

– Подозрительным характером объясняется и забота Лоренцо о том, чтобы как можно меньше сильных и могущественных людей соединялось узами родства. Стремясь воспрепятствовать опасным для него бракосочетаниям, он порой расстраивал неугодные ему свадьбы, вынуждая юношей из знатных семей брать в жёны тех, кого они сами никогда бы не выбрали; наконец, дошло до того, что ни один брак в семьях, хоть немного возвышающихся над средним уровнем, не происходил без его разрешения и участия.

Ради объективности следует заметить, что таким Лоренцо стал после заговора Пацци.

– Чтобы держать под наблюдением послов Флоренции в Риме, Неаполе и Милане, – продолжает Гвиччардини, – руководствуясь всё той же подозрительностью, он устроил так, что при каждом из них как бы для оказания помощи постоянно находился секретарь, состоящий на жаловании у коммуны, и с этими секретарями Лоренцо имел тайные сношения и был, таким образом, в курсе всего происходящего.

Кроме проверенных представителей старинных флорентийских семей, Великолепный привлекал к управлению городом и одарённых выходцев «из низов»:

– Во главе банка Монте был поставлен ремесленник Антонио ди Бернардо, и ему даны были такие полномочия, что, можно сказать, в его власти оказалось две трети города; также сер Джованни, нотарий отдела приказов коммуны, сын нотария из Пратовеккио, снискал такую благосклонность Лоренцо, что, пройдя через все магистратуры, чуть не стал гонфалоньером справедливости; и мессер Бартоломео Скала, сын мельника из Колле, будучи старшим секретарем Синьории, стал гонфалоньером справедливости, что всеми порядочными людьми было встречено с шумным негодованием.

– Мало того что люди, подобные перечисленным выше, вмешивались в управление городом; в Совет Ста и в комиссии по голосованию и сбору налогов Лоренцо ввёл столько простолюдинов, с которыми сговорился, что они-то и стали хозяевами положения, – с неодобрением заключил автор «Истории Италии».

Городскую бедноту Великолепный привлекал беспрестанными праздниками и бесплатной раздачей пищи. Он взял на себя обязанности своей матери Лукреции, которую во Флоренции называли «приютом всех несчастных». Она скончалась после тяжёлой болезни весной 1482 года. Печаль Лоренцо не поддавалась описанию. Уже по прошествии некоторого времени он признавался в письме Элеоноре Арагонской, герцогине Феррары и одной из самых просвещённых женщин Италии:

– Я испытываю страшное горе, потерял я не просто мать, а единственное убежище от неприятностей и вдохновительницу всех моих начинаний.

Хотя по женщинам обычно долго не скорбели, траур по матери Великолепного длился год среди всей семьи Медичи и не только. Из-за кончины Лукреции была отложена свадьба её племянника Лоренцо Торнабуони с Джованной дельи Альбицци. Она присутствует также на четырёх фресках в фамильной капелле Торнабуони, которые заказал Гирландайо её брат Джованни.

К сожалению, Луиджи Пульчи не успел при её жизни закончить заказанную ею поэму «Морганте». Опечаленный поэт отбросил бурлеск и описал в последних песнях как Лукреция Торнабуони сидит в раю у самого престола Девы Марии и слушает, как ангелы поют её замечательные стихи.

– Лишь вспомню о ней – разрывается сердце, – жаловался Лоренцо.

Великолепный ничего не делал, не посоветовавшись с матерью. Он видел только большие задачи государства. Она же вникала во все подробности. И говорят, что решения Лукреции часто были мудрее, чем у сына. По словам Джорджо Вазари, бюст матери всегда стоял в кабинете Лоренцо.

Но надо было жить, управлять своим обширным «хозяйством», поддерживать престиж фамилии, оказывать покровительство людям искусства и…любить.

Похоронив мать, Лоренцо вызвал к себе Бернардо Ручеллаи, с которым вместе ездил в Неаполь. Несмотря на полноту, муж Наннины был очень подвижен и обладал завидным здоровьем. И вообще, был он человеком надёжным. Поэтому при виде его добродушного лица с румянцем во всю щёку Великолепный на миг ощутил угрызения совести.

– Вот что, Бернардо, у меня есть поручение для тебя.

– Всегда готов служить Вам, Великолепный Лоренцо!

– Я хочу отправить тебя послом в Милан к герцогу Бари. От нашего союза с ним очень многое зависит. А за Моро необходим глаз да глаз.

– Когда ехать?

– Как можно скорее.

– Надолго?

– Как получится. Только тебе я могу доверить это дело.

– Значит, надолго, – Бернардо почесал переносицу, – Боюсь, жена будет недовольна…

– Ну, с сестрой я сам поговорю.

– Ты ведь знаешь: миланские дамы по красоте не уступают нашим, – Лоренцо подмигнул зятю.

Тот хохотнул:

– Признаться, больше всего, кроме жены и детей, я буду скучать по нашей Академии! Когда-то ещё доведётся присутствовать на её заседаниях!

– Я слышал, что Моро, дабы дать образование племяннику, собрал у себя в Милане образованных людей со всей Италии. В том числе, флорентийцев. Так что в Милане скучать тебе не придётся!

Бернардо Ручеллаи был послом в Милане с 1482 по 1485 год. В июле–августе 1485 года Лоренцо назначил зятя гонфалоньером Джустиции, но тот остался в Милане.  В марте 1486 года Ручеллаи был послан в Венецию, затем нанёс визит папе по пути в Неаполь, чтобы там представлять Флоренцию и Медичи. А позже вёл переговоры в Риме о браке Пьеро, старшего сына Лоренцо. Если Бьянка Медичи родила шестнадцать детей, то Наннина – лишь пять, слишком мало, исходя из представлений того времени. Однако Лоренцо совесть не мучила. Разве кто-то больше заботился о сестре, чем он? Да и сама Наннина, в отличие от Бьянки, пока не жаловалась на отсутствие мужа…

Тем временем Джироламо Риарио, племянник папы, продолжал устраивать свои дела в Романье. Захватив Форли, он затем попросил у Венеции корабли для похода против Неаполитанского королевства, чтобы отвоевать некоторые графства. За это Риарио обещал Светлейшей, что папа закроет глаза, если она решится выступить против Эрколе д'Эсте. Феррара перестала платить Святому престолу ежегодную вассальную дань и заслуживала наказания. Венеция же очень хотела сломить растущее могущество герцога Феррарского, ставшего, по её мнению, особенно опасным после его женитьбы на дочери короля Неаполя.

В сентябре 1481 года, когда Светлейшая и Риарио заключили соглашение, Венеция начала искать повод для войны с Эсте. Феррара добывала соль в лагунах Комаккьо, которые венецианцы объявили своей территорией и взамен потребовали Полезину (окрестности Ровиго). Не получив, как и ожидалось, положительного ответа, Венеция 3 мая 1482 года объявила войну Ферраре. Союзниками Светлейшей республики стало Папское государство с Джироламо Риарио, а также Сиена, Генуя и маркиз Монферрато. Эрколе д'Эсте мог рассчитывать на помощь Неаполя, Флоренции, Милана, Мантуи и Болоньи. Военачальников обе стороны нашли быстро. Венеция наняла Роберто Сансеверино, взбунтовавшегося против Лодовико Моро, папа – владетеля Римини Роберто Малатесту, зятя герцога Урбинского; Эрколе д'Эсте вверил свою оборону Федерико да Монтефельтро и Альфонсо Калабрийскому. В центре Италии Флоренция взяла атаку папских позиций на себя. Под начальством Костанцо Сфорцы, владетеля Пезаро, она осадила и взяла Читта ди Кастелло. Лоренцо изо всех сил старался разрушить государство Риарио.

Лето выдалось жаркое. В ходе войны от малярийной лихорадки 10 сентября скончался в Ферраре одноглазый Монтефельтро, и в тот же самый день в Риме – его зять Роберто Малатеста. Вдруг выяснилось, что папу практически никто не поддерживает. Сикст IV потерял голову и 29 августа отправил два послания: всем христианским государям с изложением своих миролюбивых намерений и императору Фридриху III с просьбой о посредничестве. Впрочем, папу торопил и его племянник Риарио, которому не терпелось завладеть Римини: ведь наследником Роберто Малатесты, кондотьера, принёсшего победу Риму, остался малолетний Пандольфо. Однако вдова Малатесты, Изабелла да Монтефельтро, оказалась не робкого десятка. Перед лицом опасности она обратилась за помощью к Лоренцо, который с удовольствием помог ей, и отстояла Римини от посягательств Риарио. 12 декабря 1482 года папа подписал договор с противниками о создании лиги на двадцать лет: все крепости, занятые обеими сторонами, возвращались обратно. После чего выступил на защиту Феррары. Его посланник Сиджисмондо де Конти предложил дожу тоже заключить перемирие, однако получил однозначный отказ:

– Венеция скорее призовёт на помощь турок, чем вступит в новый союз!

Светлейшая никак не могла примириться с тем, что от неё уплыла легкая победа над Феррарой.

Лоренцо Медичи сам себя назначил послом в Рим в знак того, что прежние обиды забыты благодаря новому союзу, а папа одобрил выбор духовной карьеры для маленького Джованни Медичи, которому тогда было семь лет.

Сикст IV решил провести с союзниками совещание для подготовки похода против Венеции, виновной в том, что она в одиночку продолжала войну с Феррарой. 28 февраля 1483 года в Кремоне собрался съезд государей-союзников. Папу представлял его легат кардинал Франческо Гонзаго. На съезде присутствовали Лоренцо Медичи, герцог Калабрийский, Лодовико Моро со своим братом Асканио, маркиз Мантуанский Фредерико Гонзага, Джованни Бентивольо из Болоньи и, конечно, Эрколе д'Эсте. Было решено перейти в наступление на венецианской территории за рекой По. У союзников было 4 тысячи всадников и 8 тысяч пехотинцев. 7 марта они встретились с венецианской армией численностью в 2 тысячи всадников и 6 тысяч пехотинцев. Венецианцы были разбиты. Кроме того, папа 24 мая издал буллу, налагавшую интердикт на Венецию, и разослал её всем государям Европы. Летом герцог Калабрийский вторгся в области Бергамо, Брешии и Вероны. Казалось, близился час, когда Венеция капитулирует. Однако в июне смерть маркиза Фредерико Гонзага лишила союзников человека, способного улаживать распри между Лодовико Моро и герцогом Калабрийским: Альфонсо желал, чтобы молодой герцог Джан Галеаццо, женатый на его дочери Изабелле, реально управлял Миланом. Это подтолкнуло Моро подписать 7 августа 1484 года в Баньоло близ Брешии мир, который стал торжеством венецианцев: они сохраняли все свои владения, получали Ровиго с Полезиной и обязывали Феррару признать своё господство. Если верить Коммину, советнику французского короля, Венеция тайно заплатили Лодовико Моро 60 тысяч дукатов.

Лоренцо же не получил ничего, кроме бенефиций для сына Джованни. Людовик XI предоставил мальчику аббатство Фондус, а Ферранте I – аббатство Монте-Кассино, одно из богатейших во всём христианском мире. Неаполитанский король надеялся, что Лоренцо спишет ему все долги. Строгая ревизия счетов в 1483 году показала, что убытки Медичи в Неаполе составили 30 тысяч дукатов. Тем не менее, Ферранте I не собирался возвращать их и в качестве компенсации назначил Великолепного палатом королевства. Этим почётным титулом он награждал только того, кто больше, чем кто-либо другой, выказал себя верным союзником Неаполя.

Узнав о заключении мира, папа слёг в сильной горячке. Понтифика сразило предательство Моро. В ночь на 12 августа 1484 года Сикст IV в злобе скончался.

Позже Макиавелли язвительно заметил:

– Всё же этот глава церкви, умирая, оставил в состоянии мира Италию, в которой при жизни только и делал, что устраивал войны.

Глава 13

Забота о детях

Когда умер его дядя, Джироламо Риарио не было в Риме. Его жене Катерине Сфорца хватило хладнокровия запереться в замке Святого Ангела, куда вскоре к ней и приехал супруг. Коллегия кардиналов уговорила Риарио освободить эту крепость, защищавшую Ватикан. Герцог уступил её за 4 тысячи дукатов и отбыл в Имолу. 29 августа 1484 года конклав избрал папой генуэзского кардинала Джан Баттисту Чибо, взявшего имя Иннокентия VIII. Он был гораздо более покладистым и добродушным человеком, чем Сикст IV. Один из агентов Лоренцо назвал его «кроликом», и, безусловно, было что-то кроличье в его довольно раскосых печальных глазах и в сдержанных манерах.

Лоренцо надеялся, что новый папа поможет ему хоть что-то извлечь из мира в Баньоло. Во время его заключения флорентийцы были заняты осадой Сарцаны, в 1479 году перешедшей под власть Генуи. Поскольку Генуя в договоре упоминалась как союзница Венеции, она должна была вернуть захваченные крепости – так рассуждали флорентийцы. Можно было надеяться, что новый папа, генуэзец, вразумит своих земляков. Вскоре оказалось, что эта надежда напрасна. Лоренцо и его советники решили посильнее нажать на Сарцану. В сентябре 1484 года флорентийские войска блокировали город. Однако кондотьер Агостино Фрегозо не сдал Сарцану, а продал её банку Сан-Джорджо. Эта генуэзская компания была государством в государстве. Владея несметными богатствами, Сан-Джорджо тотчас взял ситуацию в свои руки: вывел в море флот и усилил гарнизон Пьетрасанты – городка, занимавшего ключевое положение на пути из Флоренции в Сарцану. Флорентийцам ничего не оставалось, как одновременно вести осаду двух крепостей. Наглость генуэзцев не знала границ. Они сожгли укреплённый замок Вада. Флот банка пустил на Ливорно брандеры. Но 5 ноября Пьетрасанта сдалась, а 8 ноября Лоренцо принял её капитуляцию. Из-за этого чуть не разгорелся новый конфликт. На Пьетрасанту претендовали жители Лукки: некогда она принадлежала им, они просто отдали её банку Сан-Джорджо в залог. Флоренция хитроумно отклонила их претензию: она соглашалась на передачу города, но в обмен на компенсацию огромных убытков и людских потерь во время осады.

Вырвав занозу, Лоренцо вновь потребовал от Иннокентия, чтобы тот надавил на своих соотечественников на предмет Сарцаны.

– Мы, – сказал он, – готовы, если не получим крепость, возобновить войну.

Риск для Флоренции был велик: в Тоскане Генуя могла надеяться на поддержку Сиены и Лукки. Но война так и не началась из-за того, что не хватило сил у обеих сторон. Лоренцо страдал от подагры, а также от сильных болей в желудке. Он был вынужден отойти от дел, чтобы лечить недуги на горячих водах. В Генуе же серьёзно вести войну не давала политическая нестабильность. Папа тоже заболел, и на время пламя вражды потухло, но вскоре оно ещё сильней разгорелось – теперь уже между Иннокентием VIII и союзником Флоренции Ферранте I.

До своего избрания папой Джан Баттиста Чибо, кардинал Санта-Чечилии, был тесно связан с неаполитанским двором. Для неаполитанцев этот пятидесятидвухлетний генуэзец был почти земляком. Его отец, богатый купец, вёл дела в Неаполе. Там в атмосфере вольных нравов местного двора и воспитывался Джан Баттиста. Будучи молодым клириком, он безудержно предавался любовным утехам. От разных женщин он имел семерых детей; двое из них, Теодорина и Франческетто, родились ещё до его посвящения в сан. Он признал их своими детьми и первым из первосвященников не называл их лицемерно «племянниками». В 1473 году он стал кардиналом. Со времён своей молодости Иннокентий сохранил приятные светские манеры, но прослыл слабохарактерным человеком. И действительно, он передал большую часть полномочий по управлению Церковью энергичному кардиналу Джулиано делла Ровере, племяннику Сикста IV, чьё влияние в Священной коллегии в значительной степени способствовало избранию Иннокентия папой.

– Отправьте любезное письмо кардиналу делла Ровере, – писал Лоренцо своему послу. – Он тоже папа, и больше папы.

Кардинал внушал новому первосвященнику воинственный дух, которым тот от природы вовсе не обладал. Вскоре неаполитанцы смогли в этом убедиться. Находясь проездом в Риме, герцог Альфонс Калабрийский 20 октября 1484 года был принят папой. Иннокентий напомнил ему о ежегодной дани, которую король Ферранте должен был платить Риму. Но герцог нагло ответил:

– Король, мой отец, вошёл в большие расходы, чтобы отобрать Отранто у неверных, а поскольку голос моего брата-кардинала помог Вашему Святейшеству обрести тиару, мы рассчитываем получить за это округа Беневенто, Террачина и Понтекорво.

Папа, как обычно, посоветовавшись с кардиналом делла Ровере, отказал. Теперь, очевидно, должен был последовать резкий ответ короля. Чтобы не остаться в изоляции, Иннокентий VIII пошёл навстречу Венеции. Уже 28 февраля 1485 года он снял санкции, наложенные Сикстом IV, и послал в Венецию Томмазо Катанеи, епископа Черкни, поручив ему попросить Светлейшую прислать своего кондотьера Роберто Сансеверино на службу Святому престолу.

Между тем неаполитанские финансы под грузом непрерывных войн пришли в полное расстройство. Ферранте приходилось продавать и закладывать у флорентийских банкиров собственные драгоценности и даже книги из своей библиотеки. Он обложил священство принудительными податями и даже дошёл до того, что стал продавать епископства недостойным. В поисках средств Ферранте задумал отобрать наворованное у баронов своего королевства, занимавших высокие должности и запускавших руку в государственную казну. В ответ те составили против короля заговор.

Узнав о готовящемся мятеже, герцог Калабрийский решил первым пойти в атаку. Одним из самых опасных заговорщиков был граф Монторио. У себя в Л'Акуиле, далеко от Неаполя, он был практически независим. В конце июня под каким-то предлогом Альфонсо заманил графа в Кьети и посадил в темницу. Узнав об этом, жители Л'Акуилы тотчас взялись за оружие. Они отправили посольство к папе, чтобы просить у него защиты от короля-тирана. Иннокентий VIII с радостью принял их посольство, равно как и обратившихся к нему как к своему сюзерену неаполитанских баронов, проявивших солидарность с Монторио. Сын короля Ферранте кардинал Иоанн Арагонский приехал к папе с просьбой не становиться на сторону мятежников. Но кардиналу пришлось прервать переговоры, так как его сразила чума, свирепствовавшая в Риме с начала лета. К тому же, в курии он столкнулся с упорнейшим противником в лице Джулиано делла Ровере. По инициативе этого кардинала, непримиримого врага короля Неаполитанского, папа 4 октября созвал всю коллегию и добился от неё согласия на войну с Ферранте. Десять дней спустя, 14 октября, у врат собора Святого Петра об этом решении было объявлено всему христианскому миру, а через три дня, 17 октября, скончался кардинал Иоанн Арагонский.

Ферранте протрубил сбор союзникам. Флоренция оказалась в щекотливом положении. Республика только что примирилась с Римом после тяжёлой борьбы и не желала вновь испытывать на себе последствия папского интердикта. Кроме того, она вела переговоры с Иннокентием VIII, рассчитывая при его посредничестве получить Сарцану. Папа передал Лоренцо свои аргументы через его дядю архиепископа Ринальдо Орсини. Но Флоренции было невыгодно признавать расширение папских владений. Поэтому Лоренцо приказал графу Питильяно немедленно выступить против Рима с теми немногими силами, которыми располагала Флоренция.

Однако Лодовико Моро вёл себя не так решительно. Он боялся, что папа призовёт на помощь Рене Лотарингского и Милан неизбежно окажется завоёван. Не менее реальной была и венецианская угроза, и Генуя, родина папы, полностью поддержала бы это вторжение. Поэтому Милан принял лишь символическое участие, отправив в Неаполь сотню всадников для обороны. Более существенной помощи Ферранте добился от своего зятя, венгерского короля Матвея Корвина. Но его экспедиционный корпус из тысячи всадников и семисот пехотинцев должен был прибыть в Неаполь не скоро – лишь весной I486 года. Главная же услуга венгерского короля заключалась в том, что он угрожал новому союзнику Святого престола – Венеции.

Светлейшая согласилось предоставить своего кондотьера Роберто Сансеверино в распоряжение Рима. 30 ноября тот был провозглашён гонфалоньером Церкви. Ещё до нового года он взял приступом мост на Номентанской дороге, занятый герцогом Калабрийским. Альфонсо, увидев, что остался в одиночестве, бежал. Его войска, к великому негодованию флорентийцев, поспешно отступили к Виковаро.

Папа же гневно обличал Ферранте перед императором, перед испанскими монархами Фердинандом Католиком и Изабеллой Католичкой и другими христианскими государями. Посол Карла VIII в Риме и кардинал делла Ровере убедили Иннокентия в необходимости призвать на помощь и Францию. Но герцог Альфонсо, вовсе не бежавший, как думали, а отступивший в стратегических целях, перешёл в контрнаступление и разбил Роберто Сансеверино у Монторио. В это же время флорентийские агенты спровоцировали мятежи против папских представителей в Перудже, Читта ди Кастелло, Витербо, Ассизи, Фолиньо, Монтефолько, Сполето, Тоди и Орвието. Во всём Папском государстве воцарилась анархия. В этих обстоятельствах Л'Акуила переметнулась на другую сторону и выступила против Святого престола. Альфонс Калабрийский подошёл к стенам Рима.

11 августа 1486 года Иннокентий VIII был принужден подписать мир. Сразу после этого кондотьер Сансеверино, преследуемый герцогом Калабрийским и флорентийцами, бежал и укрылся в Равенне. Святой престол полностью лишился вооруженной защиты. Воспользовавшись этим, Ферранте в сентябре разорвал только что заключённый мир, выгнал из Л'Акуилы папские войска, казнил губернатора и установил свою власть. В Неаполе же он жестоко отомстил своим баронам. Король пригласил их с жёнами и детьми на свадьбу племянницы в Неаполь, где они все были арестованы.

Пока бароны томились в казематах крепости, шёл процесс по делу об измене. Король же, не дожидаясь его окончания, конфисковал и продал всё их имущество, выручив за него 300 тысяч дукатов. После чего заговорщики были казнены. Других, которых не было на «кровавой свадьбе», уничтожили с помощью наёмных убийц или бросили в море.

А в декабре 1486 года Лоренцо получил письмо от Ипполиты Марии Сфорца, которая благодарила его за то, что Флоренция поддержала Неаполь в войне против папы:

– Я не могу передать Вам, какое удовольствие доставил мне Ваш почерк, но ещё большее удовольствие я получила от встречи с Вашим племянником, поскольку я думаю, что в нём есть что-то от Вас; и Бог знает, как я жажду увидеть Вас, чтобы я могла поблагодарить Вас своими собственными устами за всё, что Вы сделали для меня и моих близких. Никому не могу я быть более обязана, чем Вашей Светлости, хотя Вы действовали сами по себе, поскольку знаете, что наши дела – это Ваши дела. Великолепный Лоренцо мой, я не знаю, как твоей жене понравилось бы, что ты так заботишься о моей душе, ибо те, кто предаётся подобному служению, соблюдают бдения, не указанные в календаре. Однако, желая выполнить Вашу просьбу, я посылаю Вам (свои) перчатки и некоторые другие мелочи, соответствующие Вашей преданности. Если ты хочешь чего-нибудь ещё, скажи, потому что я так же рада сделать всё, чтобы угодить тебе, как и своим собственным братьям.

К тому времени отношения Ипполиты с собственным мужем окончательно испортились. Однако в ХV веке наличие у мужчины любовниц вовсе не являлось причиной, по которой жена могла отказать ему в близости. Поэтому при неаполитанском дворе ходили сплетни, что герцогиня Калабрийская тоже завела себе фаворита. Если бы Альфонсо удалось перехватить письмо Ипполиты к Велколепному, как он частенько делал, то наверняка ей бы не поздоровилось. Как видно из послания, Лоренцо изъявил желание получить в подарок её перчатки: обычная просьба рыцаря, оказавшего услугу даме. Ипполита согласилась, хотя и отозвалась с иронией о его «бдении», т. е. галантном служении. Она считала Великолепного своим другом и помогала ему сначала деньгами, а потом – политическими советами. С 1488 года в Неаполе по совету Лоренцо Медичи работал Джулиано да Майано, построивший для Ипполиты виллу Ла Дукесса между замком и парком с прекрасным садом. Дочь кондотьера и сын банкира прекрасно понимали друг друга и внесли немалый вклад в развитие культуры Ренессанса: она – в Неаполе, он – во Флоренции.

Что же касается племянника Лоренцо, о котором тоже идёт речь в письме, то им был Луиджи Росси. Его отец, Лионетто Росси, после смерти жены в 1479 году уже не мог, как родственник, пользоваться снисходительным отношением Лоренцо. Ему следовало вести свои дела как можно осторожнее. Росси же, наоборот, втянул контору в рискованные операции, вынудившие Великолепного дважды посылать в Лион ревизора. В конце концов, Лоренцо в 1485 году вызвал зятя во Флоренцию, где арестовал его и посадил в тюрьму Стинке, в 1487 году ненадолго отпустил и вновь посадил: Лионетто был должен прежним компаньонам 30 тысяч флоринов, заплатить которые никак не мог. В то же время, Лоренцо взял к себе в дом его единственного сына Луиджи. Но уже в следующем году отправил его к Ипполите в Неаполь, возможно, для того, чтобы выхлопотать для двенадцатилетнего племянника какой-нибудь бенефиций. В общем, поспешил его убрать с глаз долой, как когда-то свою сестру Марию. Позднее Луиджи Росси получил кардинальскую шапку из рук Льва Х, среднего сына Великолепного. По некоторым свидетельствам, он питал нежные чувства к своей кузине Контессине Медичи, которая вышла замуж за богатого купца Пьетро Ридольфи:

– Когда она заболела, он был в отчаянии, ибо тот, кто питает великую страсть, испытывает и великую боль…

Пожалуй, эти слова можно отнести и к чувствам Великолепного к своей сестре Наннине.

Кровавые события, укрепившие позиции неаполитанского короля, были на руку его союзнику Медичи. Иннокентий VIII, напутанный жестокостями Ферранте, начал искать поддержки, в то время как кардинал делла Ровере, втянувший папу в дорогостоящую и неблагодарную войну с Неаполем, начал терять его расположение. Племянник Сикста IV был дискредитирован ещё больше, когда некий флибустьер Бокколино Гуццони провозгласил себя хозяином Осимо, небольшого городка в Папской области. Кардинал был послан в качестве легата, чтобы изгнать Гуццони из города. Ему это не удалось, и Лоренцо хитро воспользовался этим, откупившись от пирата за небольшую часть стоимости злополучной военной экспедиции. Кроме того, стремясь завоевать дружбу папы, Великолепный регулярно посылал ему бочонки с его любимым вином и рулоны флорентийских тканей. А также писал вежливые, льстивые письма, в которых уверял, что, когда папа болел, он переживал его страдания, как если бы они были его собственными.

– Всей Италии прекрасно известно, – утверждал современник, – какое влияние Лоренцо имеет на папу, и что флорентийский посол фактически руководит политикой Рима.

Великолепный послал к Иннокентию VIII архиепископа Ринальдо Орсини и Пьеро Филиппо Пандольфини, которым поручил договориться с папой об открытии в Риме банка Медичи и церковной карьере для младшего сына Джованни. Во время переговоров был поднят также вопрос о возможном браке Маддалены Медичи с Франческо Чибо, бастардом Иннокентия VIII. Этого завсегдатая публичных домов из-за его карликового роста называли Франческетто. Он был ровесником Лоренцо и, кроме увлечения дешёвым развратом, славился пристрастием к карточной игре, причём не всегда играл честно. Так как в январе 1487 года Рим заключил союз с Венецией, который угрожал безопасности Флоренции, Великолепный был вынужден согласился на свадьбу четырнадцатилетней Маддалены с почти сорокалетним женихом, ибо его старшая дочь Лукреция уже была просватана за Якопо Сальвиати, сына флорентийского банкира. Брак был ценой, установленной понтификом за поддержку политических и экономических интересов Медичи. Родители, понимая, что супружество сделает несчастной их дочь, которую Лоренцо называл: «occhio del capo» («зеницей ока») её матери, всё же они дали согласие на её брак. В самой Флоренции реакция на брачный договор между семьями Чибо и Медичи была негативной. Флорентийцы, с подозрением относившиеся к матримониальным связям граждан Республики с иностранцами, выступили против брака дочери своего правителя с Чибо. Против была и сама Маддалена.

– Прошу Вас, отец, не выдавайте меня за бастарда! – молила она со слезами на глазах.

– Не забывай, дочь моя, что Франческетто – сын Его Святейшества, и, выйдя за него, ты станешь графиней, – терпеливо ответил Лоренцо.

– Лучше бы я вышла замуж за купца, как моя сестра Лукреция! Тогда мне не пришлось бы уезжать из Флоренции! Я чувствую, что в Риме меня ждёт скорая смерть!

– Матушка! Братец! Заступитесь за меня! – жалобно добавила девушка.

Клариче обняла дочь:

– Уверяю тебя, Маддалена, что в Риме жить не так уж плохо. Ты всегда сможешь найти поддержку у моей родни!

–Вряд ли Орсини защитят меня от собственного мужа!

В свой черёд, Пьеро решил поддержать сестру:

– Я тоже считаю, отец, что дочь правителя Флоренции заслуживает лучшей партии! А Франческетто Чибо можно предложить мою кузину!

Лоренцо любил своих детей и гордился ими. Под руководством Анджело Полициано Пьеро и Маддалена получили прекрасное образование. И, к тому же, были красивы. Оба высокие, стройные, с тонкими чертами лица и золотисто-русыми волосами. Но, щедро одарив их внешне, природа не дала им отцовского ума. Частые болезни, которыми Маддалена страдала в детстве, сформировали у неё замкнутый и склонный к меланхолии характер. Что же касается Пьеро, то ему было свойственно высокомерие, вдобавок, подобно дяде Джулиано, охота увлекала его больше, чем государственные дела. Когда его сыновья подросли, Великолепный констатировал:

– Мой старший сын глуп, средний – умница, а младший – добряк.

Опасения Лоренцо насчёт судьбы Пьеро, к сожалению, оправдались: через два года после смерти отца тот был изгнан из Флоренции и умер в изгнании, заклеймённый прозвищем «Глупец».

– Я – не правитель Флоренции, сын мой, а всего лишь первый из её граждан, – возразил Великолепный. – Помни об этом всегда, особенно, когда займёшь моё место. А если граф женится на твоей кузине, то и все блага, исходящие от Святого престола, получит её семья, а не наша!

– Ты ведь хочешь, дочь моя, чтобы святой отец даровал нашему Джованни кардинальскую шапку? – добавил Лоренцо, бросив нежный взгляд на дочь.

– Да, – помедлив, сквозь слёзы произнесла Маддалена, которая была очень привязана к своему среднему брату. – Но, говорят, что мой будущий муж – распутник и игрок!

– Во-первых, ваша свадьба состоится ещё нескоро. А, во-вторых, я обещаю тебе, что постараюсь уговорить Чибо переехать жить во Флоренцию, где он будет под нашим присмотром.

Маддалена вытерла слёзы:

– А если мой муж не согласится и всё-таки увезёт меня в Рим?

– Я думаю, сер Марко согласится поехать с тобой…

– Это правда? – Маддалена вопросительно посмотрела на присутствующего тут же священника.

– Конечно, дочь моя, я позабочусь о тебе!

– Хоть ты меня не бросаешь, падре!

На самом деле Лоренцо очень тревожился о своей хрупкой и нежной принцессе. Как на зло, в то время банк Медичи переживал один из своих обычных финансовых кризисов, и Великолепному было трудно выплатить приданое Маддалены в размере четырёх тысяч дукатов, ведь было так много других «дыр, которые нужно было заполнить». Но, в конце концов, ему удалось собрать деньги. Вдобавок, чтобы заманить Франческетто во Флоренцию, он решил подарить молодым на свадьбу дворец и виллу Пацци, а также прекрасное поместье в Спедалетто близ Ареццо.

25 февраля 1487 года, по завершении переговоров, Ринальдо Орсини, как представитель стороны невесты, подписал брачный контракт, и через два дня Лоренцо утвердил его. 4 ноября того же года Маддалена в сопровождении свиты, в которую входила её мать, выехала из Флоренции в Рим, куда прибыла 13 числа того же месяца. Через несколько дней римский папа дал обед в честь представительниц семьи Медичи и подарил Маддалене драгоценностей на сумму в восемь тысяч дукатов. Франческетто также преподнёс будущей супруге в подарок драгоценности на сумму в две тысячи дукатов. Свадебные торжества прошли в Риме 20 января 1488 года.

Иннокентий VIII в обмен на этот брак заступился за Флоренцию в деле о Сарцане перед Генуей и банком Сан-Джорджо. Но генуэзцы расценили это заступничество как вызов и послали три тысячи пехотинцев осадить принадлежавший флорентийцам форт Сарцанелло близ Сарцаны. Беспрецедентное напряжение всех сил (Неаполь, Венеция и Милан оказали флорентийцам только моральную поддержку) привело, наконец, к победе Флоренции: в апреле 1487 года генуэзцы были разбиты армией во главе с Якопо Гвиччардини и Пьеро Веттори. Но Сарцана долго не сдавалась: только 22 июня она капитулировала перед самим Лоренцо, приехавшим в лагерь осаждавших. После его триумфального возвращения из Сарцаны Флорентийская республика, как сказал историк Сципион Аммирати, «осталась свободной от всех бед, к великой славе Лоренцо».

Согласившись выдать дочь за представителя семейства невысокого происхождения, Великолепный ожидал от Иннокентия ещё и кардинальской мантии для своего среднего сына Джованни. В июне 1487 года он нашёл в курии усердных помощников – кардиналов Сфорца и Борджиа. Но папа долго не давал согласия, ссылаясь на малолетство кандидата. Решение о кардинальстве Джованни было принято в феврале 1489 года, но официально о нём объявили лишь 10 марта. Инаугурация совершилась тайно и вступала в силу лишь через три года. Но Лоренцо, несмотря на предписание хранить это в секрете под угрозой отлучения от Церкви, в тот же день сообщил об инаугурации всем дружественным державам. Да мог ли он молчать, если, по слухам, потратил на уговоры папы и кардиналов 200 тысяч флоринов? Так Лоренцо осуществил свою мечту. Возведение четырнадцатилетнего Джованни в кардинальский сан стало, как писал Макиавелли, «лестницей, возведшей Медичи на небеса». Иннокентий VIII ни в чём не мог отказать своему любезному родственнику Лоренцо Медичи. Факт этот был настолько явным, что его отмечали иностранные дипломаты – утверждалось, что «папа смотрит на мир глазами Лоренцо», и что сам Лоренцо – «стрелка компаса итальянской политики».

Чтобы утвердить положение своей семьи в Риме, Лоренцо решил укрепить узы, связывавшие его с Орсини. Маленькая кузина донны Клариче Альфонсина вышла замуж за Пьеро Медичи. Брак заключили заочно в марте 1487 года в Неаполе, где жила Альфонсина (её брат был кондотьером у короля Ферранте). В связи с отъездом Клариче и Маддалены в Рим Лоренцо в мае 1488 года отправил следом за ними Пьеро. К тому времени Альфонсина после смерти своего отца вернулась на родину. В Риме и состоялась настоящая свадьба. Сам Лоренцо не смог поехать на церемонию: здоровье его очень ухудшилось. После бракосочетания семнадцатилетний Пьеро с шестнадцатилетней женой и Клариче с Маддаленой вернулись во Флоренцию. Великолепный попросил папу и получил его согласие на то, чтобы Франческетто и Маддалена пожили пока порознь, так как Клариче хотела, чтобы дочь была всё время при ней. Супруга Лоренцо была больна туберкулёзом, и жить ей оставалось недолго.

Франческо считал, что благодаря родству с Медичи получит какую-нибудь важную должность. Но к весне Лоренцо ещё даже не выплатил ему приданое Маддалены. Тогда он попросил хотя бы помочь ему основать синьорию со столицей в Пьомбино, Читта ди Кастелло или Сиене, но Иннокентий не поддержал сына.

Постепенно семья Лоренцо прирастала новыми браками. В 1488 году, помимо свадеб Пьеро и Маддалены, состоялось бракосочетание восемнадцатилетней Лукреции и Якопо Сальвиати, а одиннадцатилетняя Луиза была обручена со своим троюродным дядей Джованни, сыном Пьерфранческо Медичи. Родителям оставалось позаботиться теперь только о Контессине и Джулиано, которым было десять и девять лет соответственно. Лоренцо и Клариче словно торопились устроить браки всех своих детей, чтобы оградить их от превратностей судьбы, а кроме того, упрочить связи Медичи с богатыми и знатными фамилиями. Но очень скоро нагрянули беды: смерть унесла сестру Лоренцо Бьянку, супругу Гульельмо Пацци, а сразу вслед за ней только что просватанную маленькую Луизу.

Вскоре Франческетто Чибо в окружении цвета римской знати приехал к супруге во Флоренцию. Он поселился во дворце, конфискованном у Якопо Пацци. Народ приветствовал Франческо возгласами:

– Чибо и Шары!

В его честь были устроены пышные торжества: впервые со времён заговора Пацци город радостно праздновал Иванов день.

Это был последний праздник, отголоски которого достигли уха Клариче Орсини. Туберкулёз неумолимо подтачивал её силы. Несмотря на различия в воспитании, образовании и мировоззрении, она более двадцати лет была верной и преданной женой правителя Флоренции. 29 июля 1488 года ночью она отошла в мир иной, окружённая детьми, но в отсутствие супруга, которого жестокий приступ подагры немного ранее вынудил отправиться на воды в Филетту невдалеке от Сиены. Траурные церемонии возглавил молодой Пьеро Медичи. Вся семья горько оплакивала эту замкнутую, сдержанную, погружённую в свой внутренний мир, но верную и любящую женщину.

Тот факт, что Лоренцо был вдали от дома, когда она умерла, ещё больше повлиял на его настроение. Пьеро да Биббиена, личный канцлер Великолепного, написал следующее письмо флорентийскому послу в Риме:

– Вчера в 2 часа дня Клариче умерла. Если Вы слышите, как Лоренцо обвиняет себя в том, что не присутствовал при смерти своей жены, извините его. Это казалось необходимым… никто не думал, что она умрёт так скоро.

Позже сам Лоренцо в письме к папе Иннокентию VIII  написал, что очень скучает по своей покойной жене:

– Смерть моей самой дорогой и милой жены Клариче, которая недавно случилась со мной, причинила столько вреда, предубеждений и боли по бесконечным причинам, что она преодолела моё терпение и сопротивление неприятностям и преследованиям судьбы, которые я не думал, что меня так затронут. И это, быть лишённым таких милых привычек и общения… заставляло меня чувствовать и в настоящее время заставляет меня чувствовать, что я потерян.

Так горевал Великолепный о нелюбимой жене, подарившей ему обожаемых детей.

Глава 14

Последняя любовь

Франческетто Чибо на похоронах тёщи тоже не было. Иннокентий VIII послал сына в Перуджу рассудить распри между семьями Бальони и Одди. Франческетто так и не удалось получить княжества, а между тем в апреле он был в полушаге от этого: 14 апреля в Форли заговорщики убили графа Джироламо Риарио. Кое-кто полагал, что Лоренцо и папа Иннокентий вполне могли вложить оружие в руки убийц: Медичи – чтобы отомстить за брата, погибшего во время заговора Пацци, а папа – освободить графство Имола для Франческетто. Но вдова Джироламо Катерина Сфорца овладела цитаделью над городом, одолела заговорщиков и провозгласила наследником своего сына Оттавиано. Лоренцо по достоинству оценил этот смелый поступок. Он решил не воевать с вдовой Риарио, а отправился к ней и предложил ей руку Джованни ди Пьерфранческо Медичи, только что потерявшего юную невесту Луизу. Сам того не зная, Великолепный заложил тем самым основы могущества боковой ветви Медичи: ведь от этой четы много позже произошёл род Великих герцогов Тосканских.

Относительная неудача Лоренцо в Форли вскоре была возмещена успехом в Фаэнце. Галеотто Манфреди, владевший этой крепостью, собирался продать её Венеции, что было бы очень опасно для Флоренции: её территория становилась бы сопредельной с венецианской. 31 мая 1488 года Галеотто был убит своей женой Франческой. Она поступила так из ревности, а также по наущению своего отца Джованни Бентивольо Болонского, заинтересованного в присоединении Фаэнцы. Жители города, желавшие сохранить независимость, подняли восстание, объявив, что хотят перейти под покровительство Флоренции. Лоренцо только того и ждал: откликаясь на призыв, он отправил в Фаэнцу войска, а те по дороге овладели крепостью Пианкальдоли, которую граф Джироламо Риарио некогда отобрал у Флоренции. Заняв сильную позицию, флорентийские войска 9 июня захватили замок Фаэнца. Лоренцо взял Бентивольо в плен. Позже он отпустил его, а от маленького Асторре Манфреди отлучил мать-убийцу и взял его под флорентийскую опеку.

Так летом 1488 года Лоренцо наилучшим для Флоренции образом решил проблемы княжеств Романьи. Синьории Имолы и Фаэнцы практически стали его протекторатами. Был наконец-то создан пояс мелких государств – своего рода оборонительный рубеж перед флорентийскими границами. Этому благоприятствовало и то, что соседи республики, Милан и Венеция, были поглощены своими делами. Лодовико Моро приходилось считаться с соперничеством племянника, герцога Джан Галеаццо, которого поддерживали его жена Изабелла Арагонская и тесть, герцог Альфонс Калабрийский. Что касается Венеции, продолжавшей вести борьбу с Турцией, её сковывал второй фронт, открывшийся против Австрийского дома.

Пока Иннокентий VIII и Ферранте Неаполитанский ссорились из-за дани и расправы над баронами, Лоренцо Медичи, сохранявший видимость великодушия и бескорыстия, прослыл прирождённым посредником, князем мира в Италии, раздираемой страстями и усобицами. В сорок лет Лоренцо мог с удовлетворением оценить плоды своих трудов. В то время как вокруг Флоренции бурлили страсти и царили раздоры, Тоскана наслаждалась миром.

Лоренцо надеялся дипломатическим путем создать новую итальянскую лигу, объединяющую государства Апеннинского полуострова. Причиной для такого объединения могла стать необходимость борьбы против общего врага – турок. В мае 1487 года папа Иннокентий VIII призвал европейских государей выступить в Крестовый поход. Однако препятствием для священной войны являлась вражда между Римом и Неаполем: король Ферранте при поддержке своего зятя Матвея Корвина отвергал любые соглашения со Святым престолом. Короля Матвея, прославленного полководца, прочили в главнокомандующие крестоносцев, но 6 апреля 1490 года он внезапно скончался от апоплексического удара в возрасте сорока семи лет. Между тем Ферранте упорно отказывался платить папе дань. 11 сентября 1489 года Иннокентий VIII отлучил его от Церкви и объявил, что забирает себе Неаполитанское королевство как его сюзерен.

Однако вскоре здоровье папы настолько ухудшилось, что ежедневно ожидали его смерти. Между тем его сын Франческетто Чибо, получивший титулы князя Массы и Каррары, после брака с Маддаленой Медичи поселился во Флоренции. Не желая жить в родовом гнезде Пацци, когда-то принадлежавшем врагам Медичи, он решил построить себе новый дворец. Вдобавок, стараясь снискать расположение флорентийцев, Чибо по своей щедрости относительно художников старался не уступать своему тестю, Великолепному. Хотя Маддалена согласилась исполнить волю родителей, но чувствовала прежнее нерасположение к своему мужу, который, несмотря на свою предупредительность, не мог подчас добиться от неё ни одного ласкового слова. Мало-по-малу, это наскучило Чибо и он вернулся к прежним развлечениям, чтобы вознаградить себя за холодность жены. Тем не менее, спустя год после свадьбы Маддалена родила девочку (и при этом едва не умерла), а всего у них с Чибо было восемь детей.

Известие о близкой кончине папы принудило Франческетто вернуться в Рим. Он желал заблаговременно завладеть папскими сокровищами, и, услыхав по приезде о кончине своего отца, тотчас же принял меры для исполнения этого намерения. Но кардиналы уже собрались в Ватикане с целью провести инвентаризацию папской казны. Они обвинили Франческетто, что он перевёз часть церковного имущества во Флоренцию, вследствие чего между бастардом папы и кардиналами возник жаркий спор о папском наследстве. Во время этого шума очнулся Иннокентий VIII, который двадцать часов пролежал в летаргическом сне, и слышал всё, что происходило вокрут него. Едва почувствовав возвращение сил, он тотчас прогнал кардиналов с замечанием:

– Мы надеемся пережить всех вас!

Но значительную часть папской казны после этого так и не нашли. Маддалене пришлось вслед за мужем переехать в Рим, где она поселилась во дворце Чибо. Назначив своего сына верховным кондотьером церкви, Иннокентий и к невестке относился с большим уважением, одаривал подарками и часто принимал у себя при дворе. Так что родители зря беспокоились о Маддалене. Правда, после смерти Иннокентия VIII ей с супругом пришлось покинуть Рим. Вернулась туда она только в 1513 году после избрания Джованни Медичи папой под именем Льва X. Через брата Маддалена начала оказывать влияние на политику Святого Престола, чем даже вызвала ревность у своих сестёр. Кроме того, современники обвиняли младшую дочь Великолепного в присвоении денег от продажи индульгенций, что послужило косвенной причиной для начала Реформации.

Узнав о выздоровлении папы, Лоренцо решил выступить посредником между Римом и Неаполем. Благодаря флорентийской дипломатии стороны, наконец, пришли к соглашению. 27 января 1492 года папа объявил его условия: дело неаполитанских баронов передаётся в Рим, Ферранте платит 30 тысяч дукатов как недоимку по дани, с тем, чтобы в дальнейшем в счет её содержать две тысячи всадников и пять галер. Мир скреплялся браком внука короля, Людовика Арагонского, и папской внучки Баттистины, дочери Теодорины Чибо и Герардо Усодимаре. Таким образом, правившая в Неаполе Арагонская династия породнилась с Медичи через папских детей.

Будучи прирождённым дипломатом, Великолепный вместе с тем оказался плохим банкиром. Однако, как утверждает Макиавелли, в этом была не только вина Лоренцо:

– Что касается имущественных его дел, то в торговле ему не везло, ибо доверенные лица распоряжались его богатством не как частные люди, а скорее как владетельные князья…

Когда его упрекали за то, что он слишком доверяет своему управляющему Фарнческо Сессети, Великолепный отмахивался:

– Я не разбираюсь в таких вопросах!

В 1470-х годах были ликвидированы филиалы банка Медичи в Лондоне, Брюгге и Милане. Свой дворец, где Лоренцо устраивал банкеты в честь брака Ипполиты Марии Сфорца, он в 1486 году продал герцогу Лодовико Моро за 4 тысячи дукатов, причём мебель и ковры в эту стоимость не входили. Следствием заговора Пацци стала конфискация собственности римского и неаполитанского филиалов. И если в уплату долга Сикст позже передал Медичи свои запасы квасцов, то Ферранте не вернул ни гроша. Потом пришёл черёд и филиала в Лионе.

Великолепному вечно не хватало денег. Потому он занимал у своих друзей и даже вынужден был продать некоторые из своих великолепных имений. Неудивительно, что к концу его правления государственный налог во Флоренции вырос втрое.

Чтобы не подвергаться в дальнейшем превратностям судьбы, Лоренцо прекратил торговые дела и стал скупать земли, которые считал благосостоянием более твёрдым и прочным. В окрестностях Прато, Пизы и в Валь ди Пеза у него образовались владения, которые по доходности своей и великолепию воздвигнутых там построек достойны были скорее государя, чем частного лица.

Уладив семейные и финансовые дела, Великолепный занялся украшением родного города.

– Никогда еще Италия не знала такого благоденствия и не находилась в таком выгодном положении, как в 1490 году и в предшествующие несколько лет. Повсюду царили мир и спокойствие. В самых засушливых и гористых областях земли были возделаны не хуже, чем на плодородных равнинах. Никто не угрожал стране извне и не мешал процветанию её жителей. Всего в Италии было в достатке – трудолюбивых жителей, ремесленных промыслов и богатств. Её славу умножали великие правители, множество знатных династий и роскошь их домов, красота и великолепие городов, – писал Франческо Гвиччардини, под «великим правителем» в первую очередь подразумевавший Лоренцо Медичи.

Церкви Флоренции производили огромное впечатление своими фресками и мозаиками, которые Лоренцо Медичи особенно любил. В 1490 году Вазари записал его разговор с экстравагантным художником Граффьоне об украшении собора Санта-Мария дель Фьоре.

– Хочу украсить его мозаиками и лепниной, – сказал Лоренцо.

– Но у вас нет для этого мастеров, – ответил Граффьоне.

Великолепный возразил:

– У нас столько денег, что и мастеров сделаем.

– Нет, Лоренцо! – воскликнул Граффьоне. – Не деньги делают мастеров, а мастера деньги.

Тем не менее, прав оказался Великолепный. Живописцы с удовольствием переквалифицировались в мозаистов: братья Гирландайо славно поработали в соборе вместе с Сандро Боттичелли. Благодаря их шедеврам Флоренция превзошла в мозаичной технике даже Венецию. Лоренцо желал, чтобы его город сохранил первенство в искусстве, которое Гирландайо считал «истинной живописью для вечности».

Кроме того, Лоренцо основал художественную школу. Одним из учеников, которых туда рекомендовал Гирландайо, он особенно заинтересовался. Мастер сказал про того:

– Мне нечему учить этого парнишку, так как он знает больше, чем я.

По легенде, Лоренцо и его будущий протеже впервые встретились в 1490 году в садах Сан-Марко, принадлежавших Медичи и открытых для всеобщего доступа. Там как раз расставляли античные статуи. Одна из них особенно поразила подростка – это голова фавна, отличавшегося весёлым выражением лица. Ему захотелось скопировать голову, но трудность состояла в том, чтобы добыть мрамор. К счастью, кто-то из скульпторов, работавших в Сан-Марко, сжалился надо ним, подарив кусок мрамора и одолжив резец. Это был первый резец, к которому он притронулся в своей жизни. За несколько дней голова была окончена, но так как нижняя часть лица статуи отсутствовала, то он дополнил её и изобразил фавна с широко разинутым ртом, как у человека, который хохочет. Лоренцо, прогуливаясь по саду, увидел, как мальчик шлифует бюст.

– Тебе захотелось сделать этого фавна стариком, – сказал Великолепный, смеясь, – а между тем ты ему оставил все зубы. Разве ты не знаешь, что в этом возрасте нескольких зубов всегда недосчитываются?

Тогда, едва правитель удалился, юный мастер отбил у фавна один зуб. И, когда Лоренцо на следующий день пришёл вновь, то сказал ему:

–Передай непременно своему отцу, что я хочу поговорить с ним.

Мальчик был из обедневшей семьи благородного происхождения и отец не хотел, чтобы его сын учился ремеслу художника, но Лоренцо уладил все проблемы. Отцу он предоставил место в таможенной службе, а парнишку забрал к себе во дворец и положил жалованье в размере 5 флоринов в месяц. Эти деньги, возможно, оказались самой выгодной инвестицией, когда-либо сделанной Медичи. Парнишку звали Микеланджело.

Искусство было для Великолепного особым волшебным миром, в котором он черпал новые силы. О чём свидетельствуют его стихи:

Искусства и науки, весь жизненный устав

К добру всегда стремятся,

Как стремится

Река любая

В вечный океан.

Связи с внешним миром, помимо прочего, позволяли непрестанно обогащать библиотеки, находившиеся под покровительством Медичи: в Сан-Марко, в Сан-Лоренцо, во Фьезоланском аббатстве. Книги начал собирать ещё Козимо. Великолепный же дополнил семейное собрание и основал в Сан-Лоренцо первую в Европе публичную библиотеку, включавшую более десяти тысяч ценных экземпляров. Позже она была названа в его честь Лауренциана. С помощью филиалов банка Медичи охота за античными рукописями продолжалась по всему миру. Если Лоренцо не мог достать какие-то манускрипты, он заказывал их копии: так, в 1485 году он просил Эрколе д'Эсте одолжить ему «Римскую историю» Диона Кассия, а в 1488 году послал в Феррару одного грека переписать эту книгу. Лоренцо продолжал пополнять свои коллекции античными статуями, открытыми при раскопках, монетами, медалями, драгоценными сосудами. Он покровительствовал флорентийским резчикам по камню: Пьетро Раццанти и Джованни ди Лоренцо, который исполнил и его портрет. Он высоко ценил нидерландское искусство: во Флоренции и на виллах у него было около сотни больших шпалер.

Пол Стратерн так объяснял характер Лоренцо Медичи:

– Даже если это великолепие порой переходило в высокомерие либо носило чисто демонстративный характер, можно с уверенностью утверждать, что именно оно воплощало суть этого человека – от личности до политики, от меценатства до собственных стихов.

Чем дальше, тем чаще Лоренцо находил убежище в уединённых поэтических мечтаниях.

Ещё 1479 году он купил небольшое поместье Поджо а Кайяно, в семнадцати километрах от Флоренции, с удобным подъездом от дороги в Пистойю. Его было легко защищать, ибо оно находилось на холме над этой самой дорогой. Лоренцо желал сделать это место обителью покоя и безмятежности, где можно было бы отдохнуть от финансовых и политических дел, предавшись поэзии и мечтам. Архитектор Джулиано да Сангалло возвёл для Лоренцо образцовую виллу в античном духе, работал там с 1485 по 1489 год. Она построена в виде большой буквы Н: два трёхэтажных прямоугольных корпуса соединяются посередине большого зала. Холм, на котором стоит здание, обнесён стеной с четырьмя башнями по углам. Эта стена, в свою очередь, составляла часть другой, более протяженной, за которой находилась большая ферма, также построенная Сангалло. Она имела укреплённый двор и была окружена рвом. Там размешались хлева, конюшни и все необходимые строения для земледелия.

В 1488 году Лоренцо купил в Неаполе двадцать кобыл, а незадолго до смерти привёз из Египта и страны берберов жеребцов. Его любимый конь Морелло так был привязан к хозяину, что заболевал, если Лоренцо сам не кормил его из рук. Из Сицилии Великолепный выписал особенную породу золотых фазанов, а из Калабрии каких-то необыкновенных свиней. Его коровы славились по всей Италии: из их молока готовили сыр лучше ломбардского. Тутовые деревья в поместье могли прокормить множество шелковичных червей. Ещё там был огромный охотничий парк и большой сад, состоявший из куртин и квадратных посадок плодовых кустарников. Неподалеку находился другой, для увеселений, обнесённый стенами и прозванный «тайным садом». Там были беседки, партеры цветов и редких растений, а в центре – восьмиугольная рощица для отдохновения. Большой сад за виллой спускался к Омброне; у самого подножия холма был островок под названием Амбра, именем которого называлась и вилла. В самые суровые зимы остров полностью затопляла вздувшаяся река. По этому случаю вместе с другом Полициано Лоренцо сочинил стихи, в которых оплакивал утрату привычного места гармонии и блаженства.

В уединении Поджо а Кайяно потрёпанный жизнью Лоренцо вновь обретал вкус к жизни. В общении с природой он сбрасывал груз горестей и забот, превративших его, подобно отцу и деду, в тяжелобольного, измученного подагрой мужчину. К счастью, муза не покинула его и вдохновила на «Сельвы любви», воспевающие добровольное рабство у любимого, через которое обретается свобода:

Высокая краса влечёт сердца —

Её в чертах любимой обретаю.

Желаю пламенно её одну…

Я слышу, как в груди прекрасной дамы

Любовью бьётся моё сердце – хочет

Петь и хвалить блаженный этот миг

Прекрасными её устами…

Но, кажется, его роман с Лукрецией Донати так и остался платоническим:

Конец свиданья мне, увы, неведом,

Растаял мимолётный сон, и следом

Награда улетучилась моя.

Ближе к старости Звезда Флоренции сделалась очень религиозной, и в 1487 году пожертвовала церкви Санта-Тринита реликвию истинного Креста, которую её муж приобрёл на Востоке. Известно, что её сын Пьеро стал секретарём папы Льва Х (Джованни Медичи). Кроме того, сохранилось единственное упоминание о её втором сыне Никколо, который после изгнания Медичи в 1495 году на распродаже имущества их дворца выкупил портрет своей матери. Но, возможно, речь идёт о её муже, который до самой смерти Великолепного находился в негласном изгнании и умер вдали от Флоренции. Сама же Лукреция Донати пережила и мужа, и своего воздыхателя Медичи, упокоившись в 1501 году в семейной усыпальнице Ардингелли в Санта-Тринита.

Бернардо Ручеллаи повезло больше. Раскаявшись, Наннина попросила Лоренцо вернуть ей мужа, и с конца 80-х годов тот уже больше далеко и надолго не уезжал из Флоренции. Впоследствии он открыл свои сады для Академии неоплатоников, дабы дискуссии о литературе и классической древности могли продолжаться и после смерти его шурина, а также всеми силами пытался помочь вернуться в город изгнанным Медичи.

Принято считать, что Лоренцо был весьма склонен к любовным похождениям; в нём прекрасно уживались разнообразные виды любви. Он готов был любить всех молодых привлекательных женщин. Но умел ценить и мужскую красоту. Ходили слухи, что любовниками Великолепного побывали юный Микеланджело и мужественный Сандро Боттичелли, утончённый Пико Мирандола и развязный Анджело Полициано, а также множество других; позднее он почти не скрывал своей связи с банкиром Франческо Нери.

Не оправдывая Лоренцо, лишь замечу, что пороку содомии, осуждаемому церковью, предавались практически все современные ему правители. Однако именно Великолепного обвиняли в бесстыдном сладострастии, и в том, что Флоренция во время его правления стала средоточием вечных праздников и удовольствий. Но всё это передавалось исключительно на уровне слухов, фактических данных о каких-либо выдающихся безнравственных поступках Лоренцо не имеется. Он был хорошим сыном и не желал огорчать родителей. Также нет никаких свидетельств о его внебрачных детях. Франческо Гвиччардини упоминает в «Истории Флоренции» только об одном его романе с замужней женщиной:

– Последней его любовью была Бартоломмея Нази, жена Донато Бенчи, которой, хоть была она не красива, но учтива и мила, он до того прельстился, что как-то зимой, когда она находилась на вилле, отправился к ней из Флоренции в пять или шесть часов ночи, с немногими сопровождающими, и посетил её, отправившись назад, тем не менее, в такое время, чтобы быть во Флоренции до света дня.

Историк, как обычно, осуждает подобное поведение, главным образом, из-за ранга и возраста «обольщённого»:

– Не безумие ли думать, что человек столь великий, столь уважаемый и столь осмотрительный в возрасте 40 лет мог быть так увлечён женщиной некрасивой и уже в годах!

Впрочем, Великолепный сам не был красавцем. К тому времени он уже успел побывать в ряде битв. В итоге к выступающей вперёд нижней челюсти правитель добавил сломанный нос, и выбитые с одной стороны зубы. Недоброжелатели ядовито высмеивали недостатки внешности Лоренцо:

«Великолепный» – так тебя зовёт

Флоренция, в чём нет ни капли лести.

Великолепней, чем Лоренцо, бестий

Нет ни на суше, ни в пучине вод.

Великолепен твой коровий рот,

Твой нос, которому, сказать по чести,

В ином бы надо находиться месте.

Тем не менее, фактом остаётся то, что он нравился женщинам.

Что до возраста, если Медичи было сорок лет, то Бартоломмее тридцать, и на самом деле её нельзя назвать женщиной «в годах». О силе чувств Великолепного свидетельствует тот факт, что когда его приятели Луиджи делла Стуфа и Андреа де Медичи (по прозвищу «Бутта»), утомлённые столь дальней дорогой, стали ворчать, то «Бартоломмея, заметив их недовольство, навлекла на них немилость Лоренцо, и последний в угоду ей отправил Луиджи послом к султану (Египта?), а Бутту – к Великому турку».

Лоренцо теперь как никогда остро ощущал быстротечность времени: ведь он почти постоянно страдал от жесточайших приступов подагры и подолгу был прикован к постели. Не в силах развеять тоску, Великолепный искал утешения в молитве. Все большие флорентийские праздники сопровождались мистериями на темы из священной истории или житий святых. Благочестивые размышления Лоренцо породили религиозную пьесу «Священное представление о мучениках Иоанне и Павле». Избрав для своей мистерии историю этих мучеников, Лоренцо тем самым выразил уважение к Иннокентию VIII, носившему то же имя, что и его древний предшественник. С другой стороны, в литургическом каноне эти мученики стояли рядом с покровителями дома Медичи святыми Космой и Дамианом. Пьесу Великолепного несколько раз представляли на площади Синьории при участии детей Медичи, в частности 17 февраля 1490 года по случаю избрания младшего сына Лоренцо – Джулиано должностным лицом театральной артели Иоанна Богослова. Своим успехом его мистерия была обязана и динамичностью действия, и колоритным сценам, в которых фантастика соединялась с повседневной жизнью: ангелы превращались в воинов, Богородица воскрешала мёртвого, призрак мученика сокрушал врагов христианства. Зрителям доставляли большое удовольствие и игра актеров, и экзотические декорации и многочисленные эпизоды с пением. Музыку для пьесы сочинил немец Генрих Исаак, капельмейстер церкви Сан-Джованни. Но больше всего впечатляло морализаторское поучение пьесы: добрый государь, готовый делать всё для общего блага, не спасётся, если не имеет истинной веры (намёк на Крестовый поход против турок, который должен был объединить всех христианских правителей).

В то же время для праздников светских Лоренцо по-прежнему писал утончённые стихи, черпая вдохновение в куртуазной любви, а еще сочинял карнавальные песни. В частности, в 1490 году появилось на свет его лучшее произведение «Вакхическая песня» или «Песня о Вакхе и Ариадне»:

Помни, кто во цвете лет,

Юн не будешь бесконечно.

Нравится – живи беспечно,

В день грядущий веры нет.

Ждать до завтра заблужденье,

Не лишай себя отрад:

Днесь изведать наслажденье

Торопись и стар, и млад.

Пусть, лаская слух и взгляд,

Праздник длится бесконечно.

Нравится – живи беспечно;

В день грядущий веры нет…

Глава 15

Наследие Великолепного

Конец правления Лоренцо был омрачён появлением Савонаролы, проповеди которого, обличавшие роскошь верхов и разврат духовенства, имели в то время огромный успех. Пригласить его во Флоренцию убедил Лоренцо граф Пико делла Мирандола. В 1485 году Пико позвали в Парижский университет, затем, после странной любовной истории, где его и соблазняли и похищали, он осел в Перудже и занялся изучением каббалы (течения в иудаизме). В конце 1486 года Пико написал 900 тезисов (философских утверждений), которые вызвался отстаивать в Риме на публичном диспуте. Иннокентий VIII предварительно просмотрел тезисы и заявил:

– Семь из них – неправомерны, а шесть – сомнительны! Откажитесь от своей ереси, граф!

– Не могу, Ваше Святейшество. Я собираюсь выступить с этими тезисами перед самыми учёными людьми со всей Италии, которым предложил оплатить дорогу до Рима!

– В таком случае, я запрещаю все Ваши 900 тезисов! – оскорбился папа.

Молодой философ снова бежал во Францию, но люди Иннокентия VIII добрались до него и добились его ареста. В 1488 году он был заключён в Венсенский замок. По ходатайству нескольких итальянских государей Пико освободили, и папа разрешил ему жить во Флоренции. Лоренцо Великолепный взял его под личное покровительство и поселил на своей вилле во Фьезоле. Тогда-то граф по дружбе и порекомендовал правителю феррарского монаха:

– Брат Джироламо сделает честь и Вам, и городу!

На долю Савонаролы тоже выпала необычайная судьба. Он родился в 1453 году в Ферраре и воспитывался при блестящем дворе герцога д'Эсте, где его дед служил лейб-медиком. Внешние данные Джироламо: выразительное, но некрасивое лицо, маленький рост, рыжие волосы, хриплый голос – никак не способствовали успеху в этом мире. О том, что юноше жилось несладко, свидетельствуют его ранние вирши:

Весь мир вокруг погряз во зле,

Добру нет места на земле.

Ни проблеска, ни искры света,

И грех оставлен без ответа…

А в восемнадцать лет несчастная любовь к красавице Лаудомии, внебрачной дочери одного из членов изгнанной из Флоренции семьи Строцци, навсегда внушила ему яростную ненависть к плотским удовольствиям. Девушка жила на противоположной стороне узкой улочки, и однажды, когда она высунулась зачем-то из окна, Савонарола, в свою очередь, перегнулся через подоконник и сделал ей предложение, которое было с презрением отвергнуто.

В апреле 1475 года, когда в семье отмечался День святого Георгия, он незаметно выскользнул из дома и пешком отправился за тридцать миль в Болонью, где вступил в доминиканский орден и стал монахом. Объясняя впоследствии отцу мотивы своего поведения, Савонарола писал:

– Не могу более выносить тот смрад, что распространился по всей Италии… Поскольку инстинкты плоти противны разуму, мне должно прилагать все силы, дабы противостоять искушениям Сатаны.

Обратив отвращение к человечеству на самого себя, он неустанно занимался самобичеванием, очень мало ел, спал на соломе. И на публике, и в частных беседах он обличал пороки своих современников. Побывав в нескольких монастырях своего ордена, Савонарола 28 апреля 1482 года получил должность чтеца во флорентийском монастыре Сан-Марко. Однажды Пико делла Мирандола стал свидетелем долгого богословского спора, в котором феррарец победил своего соперника, и проникся к нему уважением.

В 1485 году доминиканцу было видение: Бог сказал ему, что время возмездия пришло, и велел Савонароле сообщить эту страшную весть людям, за что обещал ему венец мученичества. Савонарола долго колебался, но в первый четверг Великого поста 1486 года осмелился рассказать о своём откровении:

– Времена мира подошли к концу: по слову апостола Луки, уже секира при корне дерев лежит!

Тогда начальство поспешило отослать беспокойного монаха сперва в Болонью, потом в Феррару.

Пико же надеялся, что присутствие этого правоверного монаха, который разделял некоторые его взгляды, послужит ему защитой от обвинений в ереси и колдовстве. Поэтому 29 апреля 1489 года Лоренцо обратился к главе доминиканского ордена с просьбой прислать Савонаролу в монастырь Сан-Марко. 1 августа 1490 года Савонарола вышел из монастыря, который не мог вместить всех желающих, и произнёс речь в церкви Сан-Марко – это было толкование Апокалипсиса. Вскоре и эта церковь стала тесна для слушателей: на Великий пост 1491 года Савонарола взошёл на соборную кафедру и без обиняков обрушился на Лоренцо, обвинив его в разорении государства, в растрате средств граждан, вложенных в городскую кассу. Смутившись, Великолепный послал к монаху пятерых уважаемых граждан: Доменико Бонси, Гвидантонио Веспуччи, Паоло Антонио Содерини, Франческо Валори и своего зятя Бернардо Ручеллаи. Эти достойные люди намекнули Савонароле, что за такие проповеди его могут изгнать из Флорентийского государства. На что монах ответил с пренебрежением:

– Делай он что угодно, мне безразлично. Только пусть он знает: я здесь пришелец, а он хозяин города, но я останусь, а он уйдёт.

Эти слова во Флоренции тотчас истолковали как предсказание скорой смерти Лоренцо. К тому же Савонарола не преминул повторить их: в ризнице Сан-Марко он при нескольких свидетелях заявил, что надо готовиться к большим переменам в Италии: вскоре смерть сразит Лоренцо Медичи, неаполитанского короля и папу. Теряя терпение, Великолепный попросил проповедника брата Мариано с кафедры изобличить пророческий дар Савонаролы. В день Благовещения августинец в своей проповеди толковал слова из «Деяний апостолов»:

– Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти.

Перед многочисленной толпой проповедник бичевал Савонаролу, называя его лжепророком, носителем соблазна и бесчинства. Но яростная проповедь Мариано обернулась на пользу доминиканцу. В своей церкви Сан-Марко он произнёс проповедь на ту же тему и без труда доказал, что Ной, Иеремия, Даниил и многие другие библейские персонажи предсказывали конкретные события.

– Почему же теперь я не могу получить откровение об обновлении Церкви и сопутствующих тому событиях?

Слушателей, прежде из любопытства внимавших учёному августинцу, убедили эти простейшие рассуждения. Авторитет его настолько возрос, что летом 1491 года собратья-монахи избрали Савонаролу приором Сан-Марко. По традиции, каждый новый настоятель монастыря должен был являться с визитом вежливости к главе дома Медичи, который был покровителем обители. Савонарола отказался это сделать. Лоренцо, желая примирения, отправился на мессу в Сан-Марко. По выходе он задержался в саду, потом в клуатре, но Савонарола так к нему и не вышел. Рассказывали, будто Лоренцо взял с собой солидную сумму денег, которую хотел отдать приору на нужды монастыря, однако Савонарола этих денег не принял и велел раздать нищим. Лоренцо простил ему эту грубость, заметив:

– Так или иначе, монах должен побуждать наших граждан творить милостыню, и это очень похвально.

В последние годы его обаяние было омрачено вспышками раздражительности. По мере того как его подагра становилась всё более и более болезненной, он часто бывал резок, а иногда и оскорбителен. Жителю Сиены, который посочувствовал ему в связи с ухудшением зрения и заметил, что воздух Флоренции, как говорят, вреден для глаз, он возразил:

– А разве воздух Сиены полезен для мозга?

В ответ одному из своих кузенов, довольно неряшливому мужчине, который самодовольно отзывался о бесперебойном водоснабжении на его загородной вилле, Лоренцо заметил:

– В таком случае, Вы могли бы чаще мыть руки.

Однажды он сказал Полициано, что посвятит остаток своей жизни поэзии и учёбе, оставив управление Флоренцией своему сыну Пьеро. На что поэт возразил:

– Люди Вам не позволят.

Чем дальше, тем больше Лоренцо думал о своём спасении. В самом начале 1492 года его свалила горячка. Жар не проходил. Великолепный ужасно страдал. У него сильно болело всё. Его медик Пьеро Леони уже и не знал, какое средство применить. На помощь к нему пришёл знаменитый врач Лазаро да Павия, присланный от Лодовико Моро. Но и вдвоём они не могли помочь больному.

Рядом с Лоренцо были его сестра Наннина, старшая дочь Лукреция, наследник Пьеро с женой Альфонсиной Орсини и два мальчика: младший сын Джулиано, которому исполнилось тринадцать лет, и четырнадцатилетний племянник Джулио. Узнав, что их другу плохо, Полициано и Пико делла Мирандола тотчас приехали из Венеции, где готовились к изданию их сочинения.

Лоренцо пришлось отказаться от всякого вида деятельности. Если прежде он, невзирая на приступы боли, пунктуально принимал иностранных послов, то теперь из-за болезни ему пришлось отложить приём посольства из Милана. Лоренцо хотел видеть вокруг себя лишь тех, кого он любил. Теперь двор на Виа Ларга состоял из немногих, самых близких ему людей, не хватало только среднего сына – кардинала Джованни. Лоренцо вызвал его из Пизы, где семнадцатилетний юноша изучал курс канонического права.

Приезд Джованни во Флоренцию обставили как праздник в честь официального визита князя Церкви. В начале марта Пьеро Медичи в сопровождении патрициев выехал за пределы города встречать брата. В свите юного кардинала были епископы и прелаты, собранные со всей Тосканы. Несмотря на сильный дождь, множество флорентийцев выстроились вдоль дороги, чтобы приветствовать кортеж. Кардинал сначала отправился в церковь Благовещения на благодарственную службу, потом во дворец Синьории, где его приняли гонфалоньер и приоры, а оттуда на Виа Ларга. Народ провожал его до ворот дворца и попрощался рукоплесканиями, радуясь тому, что впервые за много лет кардиналом стал флорентиец! Народное ликование тешило отцовскую гордость прикованного к постели Лоренцо. Он, так любивший праздники, был вынужден наблюдать за веселящимися гостями из окна, к которому его поднесли, – да и то недолго. Сил бороться с болезнью у него уже не было. Вечером на площадях зажгли иллюминацию. Звон колоколов, песни и музыка звучали во всех кварталах города.

На другой день состоялась торжественная месса в соборе, потом городские старшины, послы, члены Синьории и советов вместе с юным кардиналом верхами отправились с визитом к Лоренцо, который не мог выйти из комнаты. Во дворце Медичи все поднесли Джованни дары, но тот их принял только от родных и от Синьории. На этом он распрощался с флорентийцами: ему теперь надлежало вернуться в Рим. Лоренцо благословил сына и вверил его своему старому наставнику, епископу Аретинскому Джентиле Бекки. Кроме того, он поручил двум дипломатам, Франческо Валори и Пьерфилиппо Пандольфини, консультировать юного кардинала в хитросплетениях политики. Лоренцо сказал им, что сам он уже не справится с этой задачей, потому что больше не увидит сына. Когда они попытались ему возразить, он ответил:

– Дух с небес, всегда хранивший моё тело, ныне велит мне отложить всякое попечение и помышлять только о смерти.

Впрочем, отцовская любовь побудила Лоренцо написать Джованни письмо, в котором он дал ему наставления, советы и предостерёг от капканов, расставляемых завистниками:

– Мессер Джованни… Призываю Вас всегда быть благодарным Господу нашему Богу, всякий час вспоминая, что кардиналом Вы стали не благодаря заслугам своим и усилиям, а единственно действием благодати Божьей. В свидетельство своей благодарности Ему живите всегда свято, примерно и честно…

21 марта 1492 года Лоренцо велел отвезти себя в носилках на виллу в Кареджи и вызвал туда старого друга, Марсилио Фичино. Всё сильнее страдая от болей, он, подобно своему деду Козимо, надеялся найти утешение в теориях Платона и его последователей о предназначении человека, о бессмертии души. Фичино поведал об этих днях сыну Лоренцо, молодому кардиналу Джованни. Философ увидел в саду Кареджи тревожные небесные знамения: днём нависли тучи в виде гигантских сражающихся воинов, а ночью прямо над виллой Лоренцо загорелась новая звезда. Философу показалось также, что от Фьезоле к Кареджи движется сонм блуждающих огней. Он подумал, что это небесные духи, принимающие души усопших, – те, о которых говорил древнегреческий писатель Гесиод. Войдя к Лоренцо, Фичино увидел еще один знак: лицо больного «сияло божественной благодатью».

Через две недели Лоренцо почувствовал, что силы совсем оставляют его, и сказал Наннине:

– Мы ведь никогда ничего не скрывали другу от друга. Даже то, что наша взаимная любовь была не такой, как между братом и сестрой…

– Прошу Вас, не надо… Это было наваждение молодости!

– Моё положение безнадёжно, не так ли? – после паузы спросил Лоренцо.

Но сестра Лоренцо лишь молча плакала.

– Скажи честно, если в тебе осталась ещё хоть капля любви ко мне!

– Брат, Вы всегда были очень мужественным человеком, – Наннина утёрла слёзы. – И уйти из жизни Вам подобает отважно и благочестиво. Знайте, что надежды больше нет.

Однако Великолепный был словно готов к такому ответу:

– Если такова воля Божья, нет для меня ничего приятнее смерти.

Он послал за духовником, исповедался, соборовался, причастился, после чего послал за старшим сыном, чтобы сообщить ему свою последнюю волю. Пьеро Медичи было двадцать лет. Он был горд и непреклонен, а потому ненависть тех граждан, которые всё ещё не смирились с властью Медичи над городом, могла обратиться теперь на него. Лоренцо хотел ободрить сына:

– Граждане, дорогой мой Пьеро, без сомнения признают тебя моим наследником, и я не сомневаюсь, что ты получишь власть, которую они вручили мне. Но так как государство – тело многоглавое и невозможно нравиться всем, всегда помни, что выбирать надобно самый честный образ действий и предпочитать общее благо частным интересам.

Отец возложил на Пьеро заботу о младшем брате Джулиано и племяннике Джулио и в заключение попросил, чтобы похоронили его скромно, как хоронили Козимо. Когда Пьеро ушёл, в комнату впустили домочадцев и друзей. К одру друга приблизился Полициано. Лоренцо крепко сжал его руки. Полициано отвернулся, чтобы скрыть слезы. Великолепный же с тревогой спросил:

– Почему нет Пико?

Тотчас отправили нарочного во Флоренцию, и 7 апреля тот явился в Кареджи, но не один, а с Савонаролой, приором Сан-Марко. Пико, как встарь, поговорил с Лоренцо о литературе и философии. Лоренцо сожалел, что не может достать для библиотеки все книги, интересующие его друга. После этого в спальню умирающего вошёл мрачный Савонарола. Полициано был при этом и слышал, как монах наставлял Лоренцо хранить веру, раскаяться в грехах и без страха предстать перед ликом смерти. Затем Савонарола прочёл отходную и, по просьбе Лоренцо, благословил его. Именно такой, по словам друга Великолепного, была последняя встреча этих людей. Но позднее Савонарола совсем иначе описывал эту сцену: во время исповеди Лоренцо будто бы покаялся в трёх главных грехах – разграблении Вольтерры, растрате благотворительной кассы, из которой выдавались деньги на приданое бедным девушкам, и в жестоких карах после заговора Пацци. Савонарола согласился отпустить ему грехи при трёх условиях: исповедать совершенную веру в Бога, вернуть всё неправедно нажитое и дать свободу Флоренции. С первыми двумя условиями Лоренцо согласился, но когда монах выдвинул третье, он отвернулся от приора, и тот ушёл, якобы, так и не отпустив ему грехи.

Неправдоподобность этой сцены очевидна. Самый авторитетный историк, изучавший деятельность Савонаролы, Роберто Ридольфи доказал, что это – позднейшая выдумка сторонников брата Джироламо. Близкая смерть того, кто без всяких титулов правил Флоренцией, тревожила не только его родных и друзей, но и простой народ. Все были предельно напряжены. За три дня до смерти Лоренцо в церкви Санта-Мария Новелла одна женщина вдруг вскричала:

– Видите, видите: бешеный бык с огненными рогами сейчас разрушит этот храм!

Многие странные события принимали за предвестие смерти великого Медичи. Например, два льва, жившие в клетке, принялись грызться, и один загрыз другого. 7 апреля на город обрушилась буря и молния ударила в фонарь соборного купола. Когда Лоренцо сообщили, что один из мраморных шаров на вершине купола рухнул на площадь, он поинтересовался:

– На чьей стороне?

А когда ему сказали, вздохнул:

– Я умру, потому что эта сторона ближайшая к моему дому.

На дворце Медичи же пострадал герб. Савонарола той ночью не спал – он готовил проповедь. В самый разгул стихии ему внезапно явилось в небе видение: рука, потрясающая мечом, а вокруг руки огненная надпись: «Ecce gladius Domini super terram cito et velociter», то есть: «Ce меч Господень на землю скорый и не медлящий». Утром доминиканец возвестил флорентийцам, потрясённым ужасной ночью:

– Час Господень пробил!

Однако Лоренцо тихо скончался 8 апреля 1492 года отнюдь не в смятенном страхе, а в мире и спокойствии духа. Его приближённые Паоло Черретани, Бартоломмео Деи и Полициано оставили об этом свидетельства. Великолепный попросил почитать ему фрагмент из Евангелия о Страстях Господних. Когда началось чтение, он утратил дар речи, но шевелил губами, следя за чтецом. Потом не мог уже и этого, только еле качнув головой и шевельнув пальцами, показал, что слушает Евангелие. По окончании чтения к губам Великолепного поднесли серебряное распятие, и он поцеловал его. С этим Лоренцо и испустил дух. Брат-камальдолинец, при том присутствовавший, убедился, что он мёртв, поднеся к губам покойного свои очки: они не запотели.

По довольно распространённой версии, Лоренцо, как и его отец, скончался от подагры. Макиавелли же считал причиной его смерти «желудочные боли». А по свидетельству Полициано, болезнь Великолепного пожирала «не только (его) вены, но все его внутренние органы, кишечник, кости и даже костный мозг». Возможно, это был рак. А, может, его отравили?

Лоренцо прожил всего сорок два года и четыре месяца. Все присутствовавшие на вилле погрузились в глубокую скорбь. Больше всех терзался врач и друг Лоренцо Пьеро Леони. Он тщетно перепробовал все средства, вплоть до микстуры из драгоценного порошка растёртых жемчужин, и теперь винил себя в смерти Лоренцо, ведь Леони свято верил в астрологию, а звезды ясно говорили, что сейчас Лоренцо умереть не должен. В ужасе доктор бежал из Кареджи на виллу Сан-Джервазио к своим друзьям Мартелли. На другой день он утонул в колодце. Враги Медичи утверждали, что это Пьеро велел бросить его в колодец за то, что тот плохо лечил его отца. Однако вероятнее всего это было самоубийство. Так или иначе, Леони на себе испытал правдивость собственного гороскопа, который говорил, что он погибнет в воде.

Следующей ночью тело Лоренцо отвезли во Флоренцию. Похороны состоялись наутро в базилике Сан-Лоренцо. Собралось множество скорбящих, на которых были знаки траура по главе города; бедняки по обычаю несли восковые факелы.

Синьория и советы попросили Пьеро занять место его отца. На третий день после смерти Лоренцо был издан декрет, изъявлявший общественную благодарность покойному. В нём говорилось, что Лоренцо подчинил свои интересы интересам Флоренции, он делал всё возможное для блага и независимости государства, обеспечил порядок хорошими законами, до победного конца довёл войну, вернул утраченные крепости и завоевал города. Следуя примеру древних, он вверил самого себя врагу ради безопасности граждан и свободы страны. Вообще он делал всё, чтобы возвеличить свою родину и расширить её территорию.

– Никогда ещё не только Флоренция, но и вся Италия не теряли гражданина, столь прославленного своей мудростью и столь горестно оплакиваемого своим отечеством, – признал Макиавелли.

О кончине Великолепного действительно скорбели при всех дворах Италии, особенно в Риме и в Неаполе. Папа Иннокентий VIII был тяжело болен. Глубоко потрясённый смертью того, кто вместе с ним создал и упрочил союз Рима и Флоренции, он воскликнул:

– Погиб мир в Италии!

Ту же мысль высказал и старый неаполитанский король Ферранте:

– Для себя самого он прожил достаточно, но для блага Италии слишком мало. Дай Бог, чтобы никто не воспользовался его смертью и не стал строить козни, на которые не дерзал при его жизни.

Это был намёк на Лодовико Моро, мечтавшего убрать с миланского трона своего племянника, молодого герцога, женатого на внучке Ферранте. С этой целью регент побуждал французского короля Карла VIII востребовать корону Неаполя – часть наследства Анжуйского дома. Будь Лоренцо жив, флорентийская дипломатия, возможно, помешала бы этому. С уходом Медичи распались связующие звенья Лиги, охранявшей Италию от иностранных вмешательств и от венецианской агрессии. Кто-то любил Лоренцо, кто-то его ненавидел, но всем было ясно, что вместе с ним уходит целая эпоха. Золотой век Флоренции прошёл – наступали тяжёлые времена.

– Я знаю непостоянный нрав флорентийского народа. Пройдёт сотня лет, и нас свергнут, но наши деяния останутся в веках, – предсказывал Козимо Старший.

Его внук показал всем пример политики, основанной на равновесии и гармонии государств, который после смерти Лоренцо был забыт. Но остался образец его собственной жизни. Подобно своему деду Козимо, Великолепный искал смысл человеческой комедии в поучениях платоновской философии. Он поднялся на тот уровень, где разум открывает единство всех вер и религий.

С именем Великолепного навсегда связаны расцвет Флоренции, а также творения и жизнь гениев эпохи Ренессанса.

Говорят, на исповеди Лоренцо написал мелом дошедшие до нас слова:

– Ещё жил я, не жалуясь, и очень доволен своей судьбой.

Content

Ева Арк
Весна братьев Медичи

Глава 1

Отпрыски славного рода

Глава 2

Звезда Флоренции

Глава 3

Заговор Питти

Глава 4

Турнир Лоренцо

Глава 5

Гнев Амура

Глава 6

Несравненная генуэзка

Глава 7

Семейная жизнь

Глава 8

Турнир Джулиано

Глава 9

Заговор Пацци

Глава 10

Конец Весне

Глава 11

Поездка в Неаполь

Глава 12

Война и мир

Глава 13

Забота о детях

Глава 14

Последняя любовь

Глава 15

Наследие Великолепного