Ева Арк

Королева не любившая розы

Глава 1

Королевская свадьба

Год 1612 во Франции был назван «Годом великолепия» из-за почти бесконечных празднеств в честь двойной помолвки юного короля Людовика ХIII с дочерью испанского короля, и его сестры Елизаветы – с принцем Астурийским, братом инфанты. Брачный контракт, составленный в Париже, был затем привезён герцогом Майенном в Мадрид и подписан 22 августа королём Филиппом III Габсбургом, который дал за своей дочерью приданое в 500 000 золотых экю и множество великолепных драгоценностей. Когда посланник приветствовал одиннадцатилетнюю инфанту, обращаясь с ней словно с королевой Франции, та, по его словам, держалась с ним «с изумительным достоинством и серьёзностью». На прощание Майенн спросил её, не хочет ли она что-нибудь передать своему будущему супругу.

– Заверьте Его Величество, – быстро ответила девочка, – что мне не терпится быть рядом с ним.

– О, мадам, – вмешалась тут же её гувернантка графиня де Альтамира, – что подумает король Франции, когда герцог сообщит ему, что Вы так спешите выйти замуж? Мадам, умоляю Вас, проявите больше девичьей сдержанности!

– Разве не Вы всегда учили меня говорить правду? – раздражённо ответила старшая дочь Филиппа III. – Я сказала то, что думаю, и не откажусь от своих слов.

После чего маленькая кокетка медленно протянула руку для поцелуя герцогу, чтобы, как полагал последний, он успел оценить изящество её пальчиков и нежный оттенок кожи.

Инфанта Анна Мария Маврикия родилась во дворце Эскориал возле Мадрида 22 сентября 1601 года. Анной её назвали в часть бабки по отцу, Марией – в честь Святой Девы, а Маврикия – из-за того, что малютка появилась на свет в день Святого Маврикия. В историю же она вошла как Анна Австрийская, так как принадлежала к дому Габсбургов, происходивших из Австрии. Поэтому девочка мало походила на испанку: светлые, слегка вьющиеся волосы, белая кожа, точёный носик с горбинкой и, характерная для Габсбургов, капризно выпяченная нижняя губа. Кроме того, от своих предков Анна унаследовала изменчивый цвет глаз: на одних её портретах они карие, на других – голубые, а французский писатель Александр Дюма-отец в романе «Три мушкетёра» описывает их как изумрудные. Прелестная девочка была любимицей мадридского двора и своих родителей, испанского короля Филиппа III и австрийской эрцгерцогини Маргариты, представительницы другой ветви Габсбургов.

Когда Анне исполнилось три года, впервые возник проект её брака с Людовиком, который появился на свет во дворце Фонтенбло спустя всего пять дней после её рождения.

– Вот и муж для инфанты, – заметил тогда его гувернёр господин де Сувре послу императора.

– Судя по всему, они рождены друг для друга, – согласился с ним Иероним Таксис.

Однако когда трёхлетний малыш узнал, что его хотят женить на инфанте, то сразу нахмурился:

– Нет, я не хочу её. Она ведь испанка, а испанцы – наши враги.

Людовик всего лишь повторил слова отца: король Генрих IV отверг брачные предложения испанцев, так как собирался воевать с ними.

В ту пору мощь Испании медленно катилась к закату. Отец Анны был слишком слабым королём, чтобы удерживать в своих руках власть, и всеми делами заправлял его первый министр – герцог Лерма, сестра которого была любовницей Филиппа III. Для своих удовольствий министр денег не жалел, а вот королевское семейство держал в ежовых рукавицах. Правда, в Испании считали, что детей нужно воспитывать в строгости, набожности и лишениях. Только по большим праздникам Анна могла пить свой любимый шоколадный напиток. Приличного образования она так и не получила. Жизнь её была подчинена строгому распорядку. Ранний подъём, молитва, завтрак, потом часы учёбы. В ту пору было принято учить инфант только латыни и основам европейских языков, Кроме того, Анна обучалась шитью, танцам и письму, зубрила Священную историю и генеалогию царствующей династии. Далее следовал торжественный обед, дневной сон, затем игры или болтовня с фрейлинами (у каждой инфанты был свой штат придворных). Потом снова долгие молитвы и отход ко сну – ровно в десять вечера.

Даже в будни Анна ходила в громоздких, чудовищно-неудобных платьях. За каждым её действием следила строгая графиня де Альтамира, дававшая ей уроки благочестия и придворного этикета.

В будущем из-за всех этих церемоний пострадал её отец, Филипп III, умерший от угара, так как его кресло стояло слишком близко к камину, а гранд, обязанный его отодвигать, куда-то отлучился. Её же брат, Филипп IV, ещё больше усовершенствовал этикет: говорили, что он улыбался не больше трёх раз в жизни и требовал того же от своих близких.

С родителями дети тоже виделись только в дни, установленные регламентом. Королева Маргарита жила в условиях не менее жёстких, чем её дочери.

– Лучше быть простой монахиней в Австрии, чем испанской королевой! – жаловалась она австрийскому посланнику.

Выданная замуж в пятнадцать лет, Маргарита Австрийская почти каждый год дарила королю очередного отпрыска и умерла в двадцать семь после рождения восьмого ребёнка. Теперь Анна, как самая старшая среди детей Филиппа IV, должна была подавать пример своим сёстрам и братьям, что воспитало в ней чувство долга и ответственности. Среди инфант династии Габсбургов лишь она и её младшая сестра Мария отличались трудолюбием, что не слишком приветствовалось в семье. Они могли часами заниматься рукоделием, наводить порядок в личных вещах, обустраивать места для игр.

Инфанте не было и десяти, когда её просватали за австрийского эрцгерцога Фердинанда, который приходился ей кузеном. Но родителей жениха и невесты это не смущало: Габсбурги привыкли заключать браки «между своими», не интересуясь, к каким последствиям это может привести. Однако в 1610 году в соседней Франции фанатик Равальяк убил Генриха IV, и регентшей при несовершеннолетнем короле Людовике ХIII стала его мать Мария Медичи, истовая католичка, жаждавшая дружбы с «первой христианской державой мира». Поддержка Испании ей была нужна против мятежных принцев крови, желавших отобрать у неё власть, и гугенотов (французских протестантов). В свой черёд, герцог Лерма, премьер-министр Филиппа III, любезно принял её предложение о заключении союза (тем более, что Людовик ХIII и Анна Австрийская приходились друг другу троюродным братом и сестрой, так как их матери были кузинами). Уже тогда, отличаясь хитростью и дальновидностью, юная инфанта настояла на том, чтобы Испания уступила Франции несколько арпанов (десятин) каменистой земли в труднодоступных горных районах.

В детстве Людовика ХIII тоже было мало развлечений и радости, хотя французский двор совсем не походил на испанский. Здесь часто слышались смех и сальные шутки, а покойный король Генрих IV почти открыто изменял своей супруге и воспитывал своих бастардов с собственными детьми. Впрочем, своего наследника он любил, но мог приказать высечь его за непослушание и дважды сделал это собственноручно.

– …один раз, – утверждает мемуарист Таллеман де Рео в своих «Занимательных историях», – когда тот возымел отвращение к некоему придворному, да такое, что в угоду ему пришлось выстрелить в этого дворянина из незаряженного пистолета для виду, словно его убивают; в другой раз за то, что дофин размозжил головку воробью…

Узнав об этом, Мария Медичи рассердилась, не потому, что любила сына, а потому, что «придиралась к нему (мужу) по любому поводу».

На что король сказал ей:

– Сударыня, молите Бога, чтобы я ещё пожил, если меня не станет, он будет дурно обращаться с Вами.

Несмотря ни на что, мальчик обожал отца и, узнав о том, что Генриха IV заколол Франсуа Равальяк, воскликнул сквозь слёзы:

– Если бы я был там со своей шпагой, я бы убил его!

Мария же всё твердила:

– Король мёртв! Король мёртв!

Однако канцлер Брюлар де Силлери возразил:

– Во Франции короли не умирают! Вот живой король, мадам! – и указал на девятилетнего Людовика.

Тем не менее, никому не нужный, мальчик после смерти отца тихо жил на задворках Лувра. Мать навещала его только затем, чтобы надавать пощёчин или, опять же, отхлестать розгами за какую-либо провинность.

– Королей надо воспитывать в строгости. Более того, их следует наказывать гораздо более сурово, чем простых людей, – любила повторять она.

В отличие от флорентийки, первая супруга Генриха IV, Маргарита Валуа (с которой он развёлся) жалела Людовика.

– Единственным человеком, любившим этого покинутого всеми ребёнка, – читаем в книге французского писателя Ги Бретона «Женщины и короли», – была добрая Марго. Она приходила к нему в комнату с подарками, рассказывала ему интересные истории…

Немудрено, что Людовик вырос замкнутым, переменчивым, одержимым множеством комплексов заикой. Мария Медичи была заинтересована в том, чтобы её сын как можно позже мог стать реальным королём. Мальчик умел лишь читать, писать и знал Священную историю. По словам его врача Эроара, он был способным ребёнком, но зубрить латынь не любил и однажды спросил у своего учителя:

– Если бы я пообещал Вам епископство, Вы сократили бы мой урок?

Зато он страстно любил музыку и с трёхлетнего возраста играл на лютне, считая её «королевой инструментов», а также на клавесине, виртуозно владел охотничьим рожком и пел партию первого баса в ансамбле, исполняя многоголосные куртуазные песни и псалмы. Ещё с детства Людовик начал учиться танцам и в 1610 году дебютировал в придворном «Балете Дофина», а в 1615 году сыграл роль Солнца в «Балете Мадама» (в те времена балетами называли спектакли, сочетавшие декламацию стихов с музыкой, танцами и спецэффектами). При этом он проявлял склонность ко многим мальчишеским забавам: хорошо играл в мяч, охотился на кроликов в саду Тюильри и ставил силки на птиц. Сын короля-воина, Людовик также любил играть в солдатики, заниматься стрельбой из лука и аркебузы и командовать гвардейцами, охранявшими Сен-Жермен. Один из них, по имени Деклюзо, учил его артикулу (воинскому уставу) и мальчик шутливо называл его:

– Мой миньон! (То есть, фаворит).

Когда же ему становилось совсем грустно, он собственноручно выпекал свои любимые марципаны, всегда поднимавшие ему настроение. А ещё собирал отряд из столь же юных, как и он сам, шалопаев и устраивал налёты на кладовую с вареньем.

Из предосторожности Мария Медичи не позволяла отпрыскам родовитых семей, таких, как Роганы, Гизы, Монморанси, Ларошфуко приближаться к её сыну. Наоборот, Клод Дюлон, историк и хранительница архива Версаля, нашла свидетельство о привязанности Людовика к кучеру Сент-Амуру и псарю Арану. За внимание монарха с ними соперничал Шарль д’Альбер, сеньор де Люинь, сын захудалого дворянина из Прованса, который был старше короля на 23 года. В своих «Мемуарах» кардинал Ришельё рассказывает о нём следующее:

– Его отец – капитан Люинь – был сыном мэтра Гийома Сегюра, каноника кафедрального собора в Марселе. Он прозывался Люинем по названию дома, принадлежавшего этому канонику и расположенного между Эксом и Марселем, на берегу реки Люинь. Он взял себе имя Альбер по матери, горничной каноника.

Ришельё немного преувеличивал: Люинь не был случайной фигурой при дворе. Будучи крестником короля Генриха IV, он начал придворную карьеру пажом. От отца Шарль унаследовал титул маркиза д’Альбера, а в приданое его матери входили имение Брант и Кадне – островок на Роне, и два его младших брата Оноре и Леон стали называться господин де Брант и господин де Кадне. Все трое были честолюбивые красавцы, ловкие, пронырливые, и не останавливались ни перед чем, чтобы преуспеть.

– Их тесный союз вызывал всеобщее уважение, – продолжате Ришельё, – король определил их на службу к дофину, и тот проникся к ним доверием за старательность и ловкость, с которой они дрессировали птиц.

Так, благодаря общему увлечению соколиной охотой, завязалась дружба между юным королём и Люинем. Однако Людовик нашёл в нём не только друга, но и советника, и союзника, и отца. Некоторые историки, которые любят найти «грязь» там, где её нет, намекают, что между королём и его «распорядителем кабинета птиц» были очень близкие отношения. Хотя при дворе последний не раз был замечен в любовных историях с самыми красивыми женщинами Франции.

Что же касается вдовы Генриха IV, то французская писательница Мишель Кармона в своей книге «Мария Медичи» утверждает:

– …холодная в смысле темперамента королева-мать мало интересовалась плотскими утехами.

Тем не менее, в числе её любовников называли герцога д’Эпернона и красавчика Франсуа де Бассомпьера, генерал-полковника швейцарцев.

Правда, сам Бассомпьер уверял:

– Приятнее говорить об этом, нежели действовать.

Он был человеком весёлым и не лез за словом в карман. Тем не менее, при несогласиях, возникших между Марией и её сыном, принял сторону короля и немало содействовал низвержению флорентийки, получив за это не только маршальский жезл, но и став затем посланником в Испании, в Швейцарии и в Англии.

Впрочем, только супруги Кончини, которых Мария Медичи привезла с собой во Францию, пользовались её неизменным расположением.

Флорентийский дворянин Кончино Кончини провёл довольно бурную молодость, быстро спустив отцовское наследство на шлюх и кутежи. Затем занялся мошенничеством и платным развратом, за что несколько раз сидел в тюрьме. Кроме всего прочего, подвизался в театре на женских ролях. Но дядя всеми правдами и неправдами помог ему стать шталмейстером (конюшим) Марии Медичи. Рассказывали, когда перед отъездом собутыльники спросили Кончини, что он ожидает от своей поездки в Париж, тот ответил:

– Удача или смерть!

Ещё на корабле он очаровал Леонору Галигаи, любимую камеристку королевы, и на берег в Марселе они сошли уже помолвленной парой. Леонора была дочерью кормилицы Марии Медичи и плотника, по характеру «приятная и забавная», маленького росточка, почти карлица. Королева всегда прислушивалась к её советам и между собой они были на «ты». Только Леонора знала, как удовлетворить неуёмную страсть своей царственной подруги к драгоценностям. Главная камеристка продавала высокие должности, за взятки «отмазывала» виновных от суда и брала деньги за аудиенцию у королевы. Естественно, часть суммы Леонора оставляла себе. Но главным фаворитом Марии Медичи был Кончино Кончини. Самое интересное, что его законная супруга, якобы, всё прекрасно знала и, как утверждали злые языки,  являлась активной стороной «любовного треугольника». В 1610 году Кончини приобрёл маркизат Анкр, а в 1613 стал маршалом.

Возмущённые до глубины души принцы крови перешли в оппозицию. Конде, герцоги де Невер, де Лонгвиль, дю Мэн и маршал де Бульон покинули двор. Сезар де Вандом, старший из бастардов Генриха IV, хотел последовать за ними, но Людовик приказал ему остаться. Королева-мать посадила его под домашний арест, но тот перехитрил стражу и сумел бежать вместе с женой.

– Почему моего брата Вандома не посадили в тюрьму? – узнав об этом, гневно спросил король.

Это едва не привело к новой гражданской войне. Но Марии Медичи удалось заключить мир с принцами, кроме Вандома. Тогда по её приказу Людовик во главе своих войск триумфально проехал по нескольким провинциям с июля по октябрь. И Сезару ничего не оставалось, как выпрашивать прощение у короля.

– Впредь служите мне лучше, нежели в прошлом, и знайте, что высочайшая честь для Вас на этом свете – быть моим братом! – гневно отчитал юнец двадцатилетнего отца семейства.

1614 год стал вершиной карьеры Кончини, когда Мария Медичи разрешила ему любые действия, лишь бы тринадцатилетний Людовик ХIII, который считался уже по закону совершеннолетним, не отобрал у неё власть. В награду фаворит выпросил посты суперинтенданта финансов и канцлера. Однако его влияние держалась во многом на интригах и подкупе. А как только парламент потребовал его отставки, Ришельё, тогда ещё молодой епископ Люсонский, искусными доводами склонил депутатов на сторону итальянца. Никто в ту пору не догадывался, что вскоре красноречивому прелату предстояло стать подлинным владыкой Франции.

Третий сын в обедневшей дворянской семье, Арман Жан дю Плесси де Ришельё готовил себя к военной карьере и учился сначала в Наваррском коллеже, а потом – в академии Плювинеля. Но его средний брат, который должен был стать епископом Люсонским, неожиданно решил уйти в монахи. Чтобы не лишиться единственного семейного дохода, мать упросила младшего сына занять эту вакансию. В самый короткий срок получив богословское образование, Арман защитил докторскую диссертацию. Однако он ещё не достиг положенных двадцати трёх лет, чтобы стать епископом. Поэтому решил отправиться в Рим, чтобы лично просить об этом папу, перед которым произнёс блистательную речь на латыни. Согласно легенде, выслушав молодого человека, Павел V благосклонно поинтересовался:

– Сколько Вам лет?

– Двадцать три, Ваше Святейшество, – не моргнув глазом, ответил Ришельё.

Таким образом, в 1607 году, в двадцать два года, он был рукоположен в епископы.

Говорят, что узнав об обмане, папа воскликнул:

– Этот молодой человек далеко пойдёт!

После этого Ришельё отправился в свою епархию, которую позже охарактеризовал так:

– Люсон – самая мерзкая, самая грязная и самая непривлекательная епархия во Франции.

Хотя он быстро навёл там порядок, но не собирался всю жизнь прозябать в глуши. Его целью был Париж и епископ написал Кончини, предлагая свои услуги, но ответа не получил. В Люсоне состоялась первая встреча Ришельё с отцом Жозефом дю Трамбле, монахом-капуцином, который впоследствии получит прозвище «серый кардинал» и будет играть огромную роль в политике Франции.

Спустя семь лет епископ Люсонский был избран депутатом Генеральных штатов, созванных в Париже. На церемонии их закрытия он произнёс речь, в которой рассыпался в похвалах Марии Медичи:

– Счастлив государь, которому Господь дарует мать, исполненную любви к его особе, усердия по отношению к его государству и столь опытную в ведении его дел!

Цель была достигнута: энергичного, умного и привлекательного прелата заметили.

В январе 1615 года Людовик ХIII решил назначить Люиня губернатором Амбуаза, забрав это право у Конде, предводителя мятежных принцев крови. Но Кончини посоветовал Марии Медичи отослать фаворита короля. Чтобы обезопасить себя, Люинь купил должность коменданта Луврского дворца. Теперь он жил в комнате над королевскими апартаментами и мог незаметно спускаться туда по внутренней лестнице. Часто сам Людовик перед сном ходил к нему наверх. Когда один из них заболевал, другой преданно сидел у постели больного.

В отличие от Кончини, флорентийка понимала, что только Люинь сможет удержать её сына в рамках покорности.

– Им тем более трудно было управлять, – свидетельствовал Воклен дез Ивето, наставник Людовика, – потому что он был рождён, чтобы править самому и командовать другими. Он ревностно защищал свой авторитет.

Как сообщает придворный поэт Малерб в частном письме, юный король однажды сказал:

– Я хотел бы войти в историю под именем Людовик Справедливый, а не Людовик Заика!

Но пока он был не готов взять власть в свои руки.

Несмотря на это, король относился к важным вещам со всей серьёзностью.

– Сын, я хочу Вас женить. Согласны ли Вы? – удосужилась спросить Мария Медичи.

– Согласен, сударыня.

– Но Вы не знаете, как делать детей.

– Извините!

– Откуда же Вы знаете?

– Господин де Сувре (гувернёр) меня научил.

На всякий случай, Мария Медичи также поручила Люиню объяснить своему юному другу суть супружеских взаимоотношений. И сделанные им открытия глубоко потрясли юного короля. Он опасался, что инфанта окажется некрасивой. Конечно, Людовик получил портрет невесты, но понимал, что придворные живописцы чаще всего льстят венценосным моделям. А увидеть Анну он мог только перед венчанием.

Таким образом, если инфанта была в восторге от перспективы стать королевой Франции, то Людовик, угрюмый и неуверенный в себе, боялся предстоящей свадьбы. А тут ещё 27 марта 1615 года умерла от воспаления лёгких Маргарита Валуа, завещав всё свое состояние королю. Он воспринял её смерть как личную трагедию, и проплакал несколько дней, отказываясь даже от еды и игр. Чтобы приободрить его, придворные дамы решили напомнить ему о свадьбе с инфантой. Но это опечалило Людовика ещё больше.

– Я её совсем не знаю, – говорил он со вздохом, – без меня её выбрали мне в супруги, и какова она ни есть – уродлива или красива, – я всё равно должен буду уложить её в свою постель и целовать, обнимать и любить до конца жизни…

Наконец, 7 октября 1615 года ему пришлось усесться в карету и поехать в Бордо навстречу своей будущей жене. 18 ноября, в один и тот же день, состоялось двойное бракосочетание по «доверенности». В Бордо, в соборе Святого Андрея, кардинал де Сурди обвенчал Елизавету Бурбон и принца Астурийского, которого представлял герцог де Гиз. А в испанском Бургосе, в церкви Августинцев, в присутствии Филиппа III архиепископ соединил узами брака короля Франции (в лице герцога де Лерма) и Анну Австрийскую. За два дня до того инфанта официально отказалась от своих прав на корону Испании и наследство своей матери, Маргариты Австрийской.

Людовик ХIII, тогда находившийся в Бордо, отправил в Бургос своего фаворита, который вручил Анне письмо, завёрнутое в цветной шёлк с вышитыми жемчугом буквами «L» и «A».

– Мадам, не в моих силах, – писал король, – несмотря на всё моё желание, встретить Вас при вступлении в моё королевство… Поэтому я посылаю к Вам Люиня, одного из моих самых доверенных слуг, поприветствовать Вас от моего имени и заверить Вас, с каким нетерпением Вас здесь ждут, о чём я искренне желаю сказать Вам лично…

С улыбкой прочитав его записку, молодая королева поспешила ответить жениху:

– Монсеньор, я очень обрадовалась хорошим новостям, которые Люинь принёс мне относительно здоровья Вашего Величества, и Вашему желанию увидеться со мной. Я тоже желаю оказаться там, где смогу служить королеве, моей матери, и Вам самому…

В качестве подарка своему мужу Анна передала с Люинем чётки и список тех испанцев, которых она хотела бы оставить при своей особе. Главными лицами, упомянутыми в этом списке, были графиня Инес де ла Торре, донья Луиза де Осорио и донья Маргарита де Кордова, а также духовник инфанты Франсиско де Рибейра и её капеллан Педро де Кастро.

Филипп III пренебрёг советом своих министров и сопровождал Анну из Бургоса до самой границы, сказав на прощанье:

– Дочь моя, я добыл тебе лучшее положение в христианском мире, какое только мог. Ступай, да благословит тебя Бог.

В ответ девочка не могла сдержать слёз.

На островке посредине пограничной реки Бидассоа были воздвигнуты великолепные павильоны, где две принцессы могли привести в порядок свои туалеты перед посадкой на баржу, которая должна была доставить их на новообретённую родину. Берега реки охранялись лёгкой конницей и королевскими гвардейцами под командованием маршала де Бриссака, так как тысячи зрителей собрались, чтобы поглазеть на придворных. Чуть ниже вдоль берега виднелись павильоны и трибуны, задрапированные белым и жёлтым шёлком для испанских и французских дам, не принимавших участия в торжественной церемонии передачи принцесс.

20 ноября Анна Австрийская попрощалась с отцом и придворными и отправилась в Ирун в сопровождении герцогини Сесса, которая должна была передать её представителю Людовика ХIII и забрать Елизавету Бурбон. Путешествие молодой королевы было утомительным: дороги были размыты из-за сильных дождей и лошади с трудом тащили повозки с её вещами. Всего в этой процессии насчитывалось около ста колесниц, запряжённых тремя лошадьми, и двести мулов с бархатными вьюками, украшенными гербами Испании. Там были двенадцать парадных туалетов Анны разных цветов, в том числе, три сплошь расшитые золотом и жемчугом, ещё платья с кружевами на каждый день, а также бельё, обувь, плащи, шляпы, галантерея, туалетные принадлежности, посуда, церковная утварь, письменные приборы и, конечно же, драгоценности: золотые цепи и бриллианты, жемчужные колье, браслеты, диадемы и обручальное кольцо с плоским алмазом (их тщательно оценили и взвесили, чтобы они соответствовали приданому Елизаветы). Прохождение этой колонны по улицам Бордо заняло, к удивлению и забаве горожан, девять часов.

Ночь на 23 ноября Анна провела в цитадели Ируна. На рассвете обоз переправился через реку, а в полдень со скалистых высот на берег спустились испанские дамы и кавалеры. В час дня прибыла будущая принцесса Астурийская. Под приветственные возгласы и залпы артиллерии Елизавета взошла на баржу, после чего её доставили на остров Федан, где она вошла в павильон, украшенный белым знаменем Бурбонов. Одновременно Анна поднялась на свою баржу с противоположного берега реки и, высадившись на острове, вошла в павильон с жёлтым флагом Испании. Далее она дала аудиенцию французским придворным, а Елизавета – испанским. Анна Австрийская сидела в парадном кресле, одетая в наряд из зелёного атласа, расшитого золотом, с широкими и длинными рукавами, украшенными букетами из бриллиантов. Маленький воротничок из тонкого фламандского кружева окружал её нежную шею, а на голове у неё была маленькая кокетливая шапочка с нитями жемчуга и плюмажем из перьев цапли, из-под которой на плечи ниспадали рыжевато-золотистые локоны. Правда, её изящную фигурку немного портила необъятная юбка. Позади инфанты стояли герцогиня де Сесса, графиня де ла Торре и главные идальго из её свиты. А по бокам от её кресла полукругом на бархатных подушках по испанскому обычаю сидели дамы и фрейлины.

Через некоторое время Анна вышла из павильона и обменялась нежным поцелуем с Елизаветой. После чего девушки, которым предстояло помирить давно враждовавшие династии Габсбургов и Бурбонов, поболтали с четверть часа, в то время как придворные обменивались заранее заготовленными торжественными речами. Покончив с этим, герцог Узеда приблизился к Анне и, опустившись на колени, поцеловал её руку, которую затем вложил в руку герцога де Гиза. Последний же подвёл инфанту к барже, украшенной французским флагом. Затем Гиз повторил церемониал, передав уже Елизавету герцогу де Узеда. Герцогиня де Невер заняла своё место позади Анны, а герцогиня де Сесса – Елизаветы, которая не могла удержаться, вопреки этикету, от горьких рыданий во время прощания со своей французской свитой. Наконец, баржи отчалили под залпы пушек и одобрительные крики зрителей. Ту ночь инфанта провели к крепости Байоны, а ранним утром отбыла в Бордо, где её с нетерпением ожидал Людовик.

Люинь, уже вернувшийся назад, предложил своему царственному другу развеять его страхи единственным возможным способом – тайком посмотреть на девочку. Король согласился, и друзья отправились в Кастр, где кортеж Анны остановился на отдых. Из окна гостиницы им удалось увидеть, как инфанта садится в карету, но это был лишь краткий миг – Людовик почти не разглядел свою наречённую. Кортеж инфанты тронулся в путь, а потому король сел в собственный экипаж и приказал догнать испанцев. Когда чужая карета на полном скаку поравнялась с каретой, в которой ехала Анна, та выглянула, чтобы как следует разглядеть наглеца. И Людовик, поражённый её красотой и смущённый собственной отвагой (немыслимой прежде для сына властной Марии Медичи), крикнул ей:

– Я – король инкогнито! Я инкогнито! Гони, кучер, гони!

И галопом умчался назад. Тем же вечером Анна и Людовик познакомились во дворце епископа Бордо. Сначала юную испанку приняла в большом зале королева-регентша в присутствии многочисленного двора. Обняв невестку и обменявшись с ней несколькими словами, Мария повела её во внутренние покои, где жил Людовик ХIII. Король уже ждал её вместе с Люинем, одетый в мантию с орденом Святого Духа и опоясанный мечом. Поспешно выступив вперёд, он взял Анну за руку и неловко чмокнул её в лоб. После чего замер на месте, глядя на улыбающуюся инфанту. Наконец, по знаку матери, Людовик снова робко взял девочку за руку и отвёл её в укромную глубокую нишу окна. После их получасового разговора к паре снова присоединился Люинь. Затем герцогиня Невер представила Анне французских дам, а королю – испанских. Людовик приветствовал их с хмурой сдержанностью, но потом вдруг повернулся к своему фавориту и прошептал несколько насмешливых слов по поводу витиеватой речи графини де ла Торре. В ответ Люинь сдержанно рассмеялся.

Жених и невеста понравились друг другу. Анна показалась Людовику на редкость хорошенькой: высокого роста (она носила туфли, подбитые войлоком), с гибкой фигуркой и нежной, почти прозрачной кожей. Король очень мило ухаживал за ней. Казалось, он, наконец, осмелел и даже заинтересовался этой девочкой, которая одаривала его нежными улыбками.

На следующий день Людовик зашёл к Анне в её апартаменты во время церемонии одевания, представил инфанте своего гувернёра господина де Сувре и придворного лекаря Эроара и мило побеседовал с ней. У инфанты возникло небольшое затруднение – ей потребовалось алое перо, которое бы вместе с белым украсило её прическу. Показав ей свою шляпу, к которой были прикреплены перья обоих цветов, Людовик галантно предложил взять то, которое ей понравится. Инфанта, благодарно улыбаясь, воспользовалась предложением, и тогда король неожиданно попросил:

– Не подарите ли вы мне один из Ваших красных бантов? Я приколю его к тулье (в те времена лента была залогом любви)…

Ничто не предвещало неприятностей, когда двадцать пятого ноября в день Святой Екатерины юная чета отправлялась на церемонию венчания в местном соборе. Эти дети, которым ещё не исполнилось и четырнадцати, прекрасно смотрелись вместе: Людовик – кареглазый жгучий брюнет, и Анна – блондинка с яркими глазами. Король был великолепен в камзоле из белого атласа, расшитом золотом, и в широкополой шляпе. Его невеста тоже выглядела чудесно в платье из серебряной ткани, шлейф которого несли принцесса де Конти и герцогини де Гиз и де Вандом. На голове у Анны сверкала бриллиантовая диадема, подаренная ей отцом, и зрители были восхищены её грацией, когда, опираясь на руку герцога де Гиза, она проследовала к алтарю. Мария Медичи тоже присутствовала на церемонии, одетая в траурные одежды, хотя её шею трижды обвивало жемчужное ожерелье, а на груди виднелся бриллиантовый крест. В самую последнюю минуту пришлось срочно искать замену кардиналу де Сурди, неожиданно отлучившемуся по личным делам. Благословение на свадьбу было дано епископом Сента. Бракосочетание состоялось в пять часов пополудни, а в шесть новобрачные покинули собор в сопровождении факельщиков. Так как день выдался трудным и изнурительным, свадебный пир (вопреки традиции) отменили.

Усталые новобрачные поцеловали друг друга – и отправились каждый в свою опочивальню. Сославшись на усталость, Людовик потребовал ужин в постель. Но, как выяснилось, для короля вечер ещё только начинался, и зря он надеялся, что его оставят в покое. Мария Медичи считала, что он должен немедленно исполнить свой супружеский долг (иначе его брак могли признать недействительным), и потому решила настроить сына на более легкомысленный лад. С этой целью королева-мать послала к нему нескольких дворян, особо искушённых в вопросах любви, чтобы молодые люди подбодрили юношу. Гиз, Грамон и ещё несколько придворных окружили королевское ложе и принялись рассказывать Людовику всякие фривольные истории. Однако он лишь вежливо улыбнулся и попытался заснуть, чтобы набраться сил для завтрашней охоты. Около восьми вечера в спальне открылась дверь и на пороге появилась Мария Медичи. Увидев сына в постели, она суровым тоном произнесла:

– Сын мой, обряд венчания – это всего лишь прелюдия к бракосочетанию. Вы должны отправиться к королеве, Вашей супруге. Она ждет Вас…

Людовик привык во всем подчиняться матери, поэтому покорно ответил:

– Мадам, я только ждал Вашего приказания. Я пойду к жене вместе с Вами, если Вам так угодно.

Накинув халат и сунув ноги в домашние туфли, он направился в опочивальню Анны. Следом за ним туда вошли Мария Медичи, две кормилицы, гувернёр короля де Сувре, лейб-медик Эроар, маркиз де Рамбуйе, хранитель королевского гардероба с обнажённой шпагой в руке, старший камердинер Беренгьен с подсвечником, граф де Гиз, граф де Граммон и еще несколько придворных. Анна Австрийская, вопреки утверждениям свекрови, вовсе не ждала супруга, а крепко спала, и была изумлена и даже испугана, когда, проснувшись, увидела всю эту процессию, входящую в её покои.

– Дочь моя, я привела к Вам короля – Вашего супруга. Прошу Вас: примите его и любите! – громогласно произнесла Мария Медичи.

В ответ, Анна, покраснев от смущения, пробормотала по-испански:

– У меня нет иного желания, мадам, как только повиноваться Его Величеству, моему супругу, и угождать ему во всём.

К счастью, здесь же находились несколько камеристок и придворных дам, выбранных Филиппом III для своей дочери из числа испанок, знавших французский язык. Они перевели слова юной королевы. В присутствии множества свидетелей король сбросил халат и лёг рядом с женой. Оба они выглядели смущёнными и несчастными. Мария Медичи подошла к ложу и тихо произнесла несколько фраз. Что именно она сказала – неизвестно. Но, видимо, давала некие советы, называя при этом всё своими именами. Потому что, пока она говорила, Анна Австрийская покраснела как маков цвет, а Людовик стал бледнее подушки.

– Теперь всем пора уйти, – объявила Мария Медичи, задёрнув занавеси кровати.

Далее предоставим слово доктору Эроару, который по приказу регентши написал подробный «Рассказ о том, что произошло в ночь свершения королевского брака» для вручения иностранным послам:

– Отдав последние распоряжения, королева и все, кто был в спальне, оставили молодожёнов (кроме двух кормилиц), чтобы дать им возможность исполнить то, что им предписано делать после церемонии бракосочетания. И король это исполнил дважды, как он признался сам и что подтвердили кормилицы. Потом король уснул и проспал в постели королевы около часа. Проснувшись, он позвал свою кормилицу, та надела на него тёплые туфли и ночную рубашку и проводила до двери спальни, за которой его ожидали господа де Сувре, Беренгьен и другие, чтобы проводить его в спальню. Там он, попросив попить, выразил большое удовлетворение по поводу своего брака, лёг в постель и крепко проспал всю ночь. Молодая королева, в свою очередь, встала с брачной постели после того, как король удалился, вошла в свою маленькую спальню и легла в свою кровать.

Столь неуместная поспешность в вопросе консумации (практического осуществления) брака юных супругов была проявлена из-за того, что многие во Франции были против союза с Испанией и, как следствие, против брака короля с инфантой.

Неудивительно, что на следующее утро юные супруги не могли без смущения смотреть друг на друга. После своей первой брачной ночи король проникся таким глубоким отвращением к плотской любви, что целых четыре года «не заглядывал в спальню жены». За что современники прозвали его Людовиком Стыдливым.

Глава 2

Переворот Людовика ХIII

После пышных торжеств двор покинул Бордо и отправился в Тур, где королевские новобрачные провели зимние месяцы в уединении. Впрочем, они не упускали возможности развлечься. Пока двор находился в Туре, 15 февраля 1616 года король танцевал в балете перед супругой, а та в ответ 21 февраля исполнила испанский балет со своими фрейлинами. В Амбуазе же губернатор Люинь устроил в их честь празднества. Людовик то и дело охотится во владениях своего фаворита, – он даже провёл там три дня без жены.

По пути в столицу Мария Медичи утвердила Ришельё духовником Анны Австрийской. Епископ Люсонский ответил пространным благодарственным письмом, обещая посвятить всю свою жизнь служению королеве-матери. А немного позже он был назначен военным министром.

В это время регентша решила помириться с принцем Конде, и 8 мая был подписан Луденский мирный договор. Этот акт ограничил почти безграничную власть Кончини, вернул ко двору мятежных принцев крови, примирил гугенотов с правительством и отверг претензии Испании на спорные земли. Поэтому он был неприятен молодой инфанте-королеве, как называли Анну Австрийскую в этот период.

Если французская свита Елизаветы состояла из трёх десятков человек, то с Анной приехали около шестидесяти дам и добрая сотня прочей челяди, что чуть не вызвало дипломатический скандал, который, впрочем, удалось замять. После свадьбы ей предоставили новую свиту, состоящую из французов, но юная королева не захотела отказываться от услуг своих земляков.  Это привело к тому, что пост первой статс-дамы разделили испанка Инес де ла Торре, которая имела сильное влияние на королеву, и француженка Лоранс де Монморанси, вдова коннетабля Франции, точно так же, как должность дамы второго ранга была разделена между Луизой де Осорио и Антуанеттой д’Альбер, сестрой Люиня.

Вокруг Анны по-прежнему испанские придворные, разговоры на родном языке и привычный образ жизни. Она не говорит по-французски, носит одежду по испанской моде и выглядит, по мнению придворных, «чопорной ханжой». Перед отъездом Филипп III сказал дочери:

– Помните, что Вы – испанка, и нужно не допустить, чтобы Ваш муж разрушил связи между нашими государствами.

Вместо того, чтобы оберегать от вмешательства в политику этого ещё ребёнка по возрасту, уму и поведению, отец Анны давал ей секретные поручения в надежде, что её присутствие при французском дворе будет служить интересам Испании.

Для этого на постоянной связи с  юной королевой были доверенные лица, отвечавшие перед Мадридом и Веной. Таким образом, Анна стала марионеткой в руках испанского посла Монтелеоне, имевшего свободный доступ во дворец. Ей советовали льстить королеве-матери, умиротворить Кончини и его жену, презирать Люиня, завоевать расположение своего мужа нежностью и покорностью, но при этом проявлять непреклонную решимость во всех вопросах, касающихся интересов её родной страны.

Двойной двор Анны вызывал ревность и соперничество из-за её предпочтения своей испанской свите, и королеву обвиняли в том, что это мешало ей адаптироваться во Франции и способствовало сложностям в налаживании отношений с супругом. Однако регентша не изменила эту ситуацию, поскольку ей была выгодна добровольная изоляция невестки. Во-первых, Марию Медичи задевала самонадеянность юной королевы, исполненной собственного величия, а, во-вторых, она опасалась влияния Анны на своего сына. Некоторое время общение королевы с  мужем ограничивалось двумя протокольными встречами в день: утром и после полудня. Послонявшись по её покоям под неодобрительными взглядами испанских дам, Людовик спешил удалиться через потайную дверь в собственную спальню. Анна, привыкшая находиться в центре внимания и быть объектом обожания, была разочарована.

После своей первой брачной ночи король пожаловался Люиню:

– Нельзя было показать больше и увидеть меньше.

Вероятно, король имел в виду слишком хрупкую конституцию своей жены: маленькая грудь, худенькие плечи, длинные тонкие ноги. (Придворным художникам приходилось на картинах рисовать несуществующую щедрую плоть королевы). Кроме того, у Анны была очень нежная кожа. Некоторые даже говорили, что она так прозрачна, что, когда королева пьёт красное вино, видно, как оно течёт в горле. Кожа Анны Австрийской была так чувствительна, что прикосновение обыкновенного полотна вызывало на ней раздражение. Она не признавала иного белья, кроме батистового. Простыни, которые делались на заказ для неё, были так тонки, что каждую можно было протянуть сквозь кольцо.

Всё это раздражало грубоватого Людовика, называвшего жену «моя костлявая». Впрочем, Анна тоже не пылала любовью к этому не особенно привлекательному юноше – небольшого роста, худому, с широким лицом, выдающимся вперёд подбородком и крупным, как у всех Бурбонов, носом. А ещё у него был постоянно приоткрыт рот.

– Вечно угрюмый, вечно молчаливый, немного заика, он предпочитал беседам и ночам с супругой занятие охотой и музыкой, – пишет Эльвира Ватала в «Великих любовницах».

Королю женитьба пока принесла только избавление от его наставника, господина де Сувре, и телесных наказаний. Иногда он пытался вовлечь супругу в свои мальчишеские игры, которые ей казались глупыми. Вдобавок, когда бы они ни встречались, король всегда приводил с собой Люиня, вражда с которым тоже пагубно сказывалась на семейной жизни Анны.

Хотя Мария Медичи на людях с удовольствием подчёркивала, что её сын «недалёк умом, в нём нет здравого смысла, его здоровье не позволяет ему заниматься делами», по свидетельствам медика Эроара, Людовик ещё в раннем детстве отличался остроумием и ироничностью. Зная, какого мнения о нём была его мать, он надел на себя маску и стал тем, кого хотели в нём видеть, делая вид, что страшно увлечён детскими забавами.

– Я притворялся ребёнком, – признался он позже, давая понять, что опасался за свою жизнь.

Мария Медичи обожала своего младшего сына Гастона, герцога Орлеанского, который считался наследником престола. И, вероятно, предпочла бы его видеть королём.

16 мая двор вернулся в Париж, который встречал королевскую чету триумфальными арками, процессией колесниц с аллегорическими фигурами, прославлявшими Анну, несущую с собой мир: Купидон и Гименей попирали ногами Раздор. Купеческий старшина произнёс цветистый комплимент, призывая новую королеву как можно скорее подарить Франции дофина.

В то время как регентша поселилась в Тюильри, Анна заняла апартаменты в южном крыле Лувра.

– Её покои в Лувре соответствуют достоинству Её Величества, – восторгался испанский посол в письме к своему господину. – Графини де Кастро и де Торре (последняя – ангел, чьи достоинства заслуживают похвалы) поселены рядом со своей госпожой. Подданные приняли королеву-инфанту с сердечным восторгом.

– Спальня Анны – платяной шкаф, – подтверждал его слова один историк, – инкрустированный испанским орехом, арабское кресло, отделанное слоновой костью и жемчугом. Стены сверху донизу украшены гобеленами, а на одной из них редкостное флорентийское зеркало. На ложе алые бархатные занавеси.

Если украшения Анны, привезённые с собой, оценивались в 61 221 испанский дукат, то во Франции Мария Медичи передала ей в пользование также драгоценности короны на сумму 50 000 экю, которые полагались по рангу королеве Франции.

Но самой большой её страстью – после тонкого белья – были благовония: Анна их коллекционировала, и парфюмеры старались превзойти друг друга, дабы снискать милость королевы Франции. Позже купцы и побывавшие в дальних странах дворяне считали обязательным привезти ей какую-нибудь благоуханную диковинку: ароматические курения, сандаловые фигурки или шарики из овечьей шерсти, пропитанные душистыми маслами, которые арабские женщины носили в драгоценных флакончиках на груди, где они сохраняли свои свойства по многу лет.

Ещё она обожала душистые цветы, и для неё одной было разбито несколько оранжерей – она желала каждое утро видеть свежий букет в своём будуаре! Единственно – она не выносила запах розы. Настолько, что, даже видя этот цветок на картине, теряла сознание от одной мысли об её запахе. Вероятно, причиной её болезни были родственные браки между Габсбургами на протяжении нескольких столетий!

Как известно, до брака Анна гордилась своим будущим положением, её радовала мысль о том, что она станет королевой Франции. Она даже заявляла, что скорее уйдёт в монастырь, чем вступит в другой, не столь славный брачный союз. Теперь же она тосковала посреди всего этого великолепия по мрачному Эскориалу и чопорному испанскому двору, но, главное, вероятно, по любви, которая её там окружала. При дворе отца её почитали, ей прислуживали на коленях. Чтобы понять, какие мучения испытывала инфанта во Франции, почему она чувствовала себя униженной, нужно помнить о гордости и высокомерии испанской монархии. Это было у Анны в крови.

В мемуарах камеристки королевы госпожи де Мотвиль упоминается примечательный эпизод. Однажды Анна со свитой гуляла в парке Тюильри: вдруг раздался выстрел, и несколько дробинок попали ей в причёску. Король, не представлявший себе жизни без охоты, даже когда бывал болен, стрелял в Тюильри по воробьям, которых слуги выгоняли из кустов, стуча по ним палкой. Людовик появился из кустов, увидел жену, схватившуюся руками за волосы, сделал шаг по направлению к ней, но потом прошёл мимо, даже не поклонившись.

Говорят, что именно в этот нелёгкий для себя период она открыла французам удивительное лакомство. Одним из утешений молодой королевы, который бывало тяжко и неспокойно в чужой стране, служил напиток с потрясающим горько-сладким вкусом – горячий шоколад, рецепт которого привезли её повара-испанцы.

– Ничто, кроме моей любимой Испании, не может утешить меня, – писала она отцу.

Анна расспрашивала его о здоровье, о том, что поделывают её братья и сёстры, жаловалась на унылую жизнь и невнимание мужа. В ответ Филипп III рассказывал про корриды, аутодафе, балы-маскарады и театральные новинки, а также рекомендовал проявлять терпение и покорность: в конце концов, Людовик вырвется из-под опеки матери, и тогда его жена по-настоящему станет королевой.

Кроме того, Анна жаловалась на противоположные советы, которые давали ей французские и испанские придворные. В свой черёд, регентша через Леонору Галигаи передала ей послание, посоветовав невестке одеваться по французской моде, припудривать свои блестящие волосы и снять диадему, которую Анна постоянно носила в знак своей королевской власти.

– Французы любят весёлых, жизнерадостных женщин, – добавила Мария Медичи, – которые не лезут за словом в карман и проворны в танце, и ничто их так не оскорбляет, как надменное высокомерие и отстранённая официальность!

Желая угодить свекрови, Анна стала носить французские платья и, дав волю своему живому характеру, принимала активное участие в развлечениях двора. Кроме того, она подружилась с младшим братом короля Гастоном, герцогом Анжуйским, которого Таллеман де Рео называл «приятным, весёлым ребёнком». С ним молодая королева нередко устраивала весёлые забавы и разыгрывала придворных. Возможно, Людовик не принимал бы близко к сердцу дружбу жены с братом, который был младше его на семь лет, но Мария Медичи постоянно намекала:

– Вы видите сами, сын мой, насколько королева легкомысленна! За ней нужен глаз да глаз!

В свой черёд, графиня де ла Торре и посол Монтелеоне совместно настрочили жалобу в Мадрид на инфанту-королеву, предпочитавшую декольтированные наряды по французской моде благопристойным одеяниям своей родины. Далее посол упоминает о ссорах королевских супругов, которые, словно капризные дети, не могли прийти к единому мнению, как лучше проводить свой досуг. А также порицает вредное влияние Марии Медичи н Люиня на короля, «которые помешали Его Величеству продемонстрировать должную супружескую преданность своей жене, внушая ему химерические страхи перед опасностью, которая может возникнуть в связи с рождением потомства в период, когда сам Его Величество едва достиг совершеннолетия».

– Печальный факт, что их величества живут вместе как брат и сестра, – сокрушается Монтелеоне.

После чего продолжает ворчливо жаловаться на Анну:

– …очень хотелось бы, чтобы для полного совершенства Её Величества мы могли бы исправить некоторые недостатки её характера, хотя все приписывают неудачную легкомысленность манер Её Величества её молодости. Её Величество постоянно шутит, как ребёнок; мы не можем научить её заниматься серьёзными делами; она забывает все советы и наставления с невероятной лёгкостью; и её раздражительность такова, что у нас нет ни времени, ни смелости вмешиваться…

Вдобавок, королева завела себе легкомысленную подругу-француженку. Ею стала Луиза Маргарита де Гиз, младшая дочь герцога Генриха I Меченого, убитого по приказу короля Генриха III. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, она влюбилась в великого конюшего Франции Роже, барона Бельгарда. Однажды вечером он был с поручением у герцогини де Гиз в их доме, в то время как Луиза Маргарита принимала ванну. Услышав, что Бельгард уже собирается откланяться, она обнажённая вышла в коридор, где и столкнулась с ним. Кавалер, которому была тогда сорок лет, смутился и начал было извиняться. Тогда девушка притворно вскрикнула и сделала вид, что теряет сознание. Бельгард едва успев подхватить её на руки, отнёс в её покои и уложил на кровать, где красавица быстро пришла в себя и призналась, что устроила всё это нарочно. Через какое-то время у неё снова вырвался крик. Мать принцессы в соседней комнате, уже готовившаяся ко сну, спросила у служанки, что произошло.

– Ничего страшного, – ответила та, бывшая в курсе любовных дел принцессы, – просто мадемуазель де Гиз накололась за работой.

В постели у Луизы Маргариты побывали многие. Не минула эта чаша и великого волокиту Генриха IV, который даже хотел жениться на ней, но потом передумал и настоял, чтобы она вышла замуж за его кузена принца Конти. Несмотря на многочисленные любовные приключения Луизы Маргариты, все, кто был с ней знаком, относились к ней с большим уважением. Оставшись вдовой в двадцать шесть лет, принцесса покровительствовала многим известным поэтам и писателям. В качестве фрейлины Марии Медичи  она была в курсе всех дворцовых интриг и пересказывала их в своих романах, в частности, в «Любовных похождениях великого Алькандра», который впоследствии переиздавался под заглавием: «Любовные похождения Генриха IV». Анне Австрийской нравилось остроумие и образованность Луизы Маргариты, которая «приглядывала» за испанкой по просьбе королевы-матери.

Таким образом, налаживанию отношений Анны с супругом в немалой степени мешали интриги свекрови и фаворита Людовика. Ей пришлось смириться: вскоре королева научилась быть любезной с ненавистным ей Люинем, а также с не менее отвратительным Кончини, который был тенью Марии Медичи.

В начале 1616 года Людовик ХII устроил в Лувре великолепный бал-маскарад, во время которого с удовольствием отплясывал вместе с Анной сарабанду. А вот Мария Медичи находила мало удовольствия в пышных зрелищах, которые очаровывали её невестку. Лурденский мир не принёс успокоения её тревогам. Если до его подписания она боролась с недовольными принцами крови в отдалённых провинциях, то теперь они вместе со старыми министрами Генриха IV и вождями гугенотов толпились в залах Лувра, требуя немедленного признания всех своих привилегий.

3 мая было подписано соглашение, по которому мятежники получили новые подачки от власти (в общей сложности на 20 миллионов ливров), а «бородачей» (престарелых вельмож покойного мужа) Мария Медичи заменила в Королевском совете ставленниками Кончини.

В Париже распространялись оскорбительные памфлеты против Леоноры Галигаи и её мужа, но, по сути, стрелы сатиры метили в королеву-регентшу. Тогда она сделала ловкий ход – предложила сыну:

– Ваше Величество, Вы уже достигли совершеннолетия и, вдобавок, женились, поэтому можете править сам. А мне разрешите уехать в Италию.

– Умоляю Вас, мадам, останьтесь!

Конечно, флорентийка заранее знала, каким будет ответ короля, зато теперь никто не мог обвинить её в узурпации власти.

После внезапного возвращения Конде 29 июля в Париж спокойствия не наступило, наоборот, по его инициативе принцы собирались в доме герцога де Бульона, чтобы обсудить арест Кончини и его супруги и отстранение Марии Медичи от власти. Конде хотелось самому стать королём. Для этого нужно было добиться признания недействительным брака Генриха IV и флорентийки, тогда Людовик XIII становился незаконнорожденным. Но это было уже слишком: воспротивился даже герцог де Гиз.

В конце концов, нервы регентши не выдержали, и 30 августа она решила арестовать главных участников заговора. Конде препроводили в Бастилию, но большинству принцев удалось сбежать. В конце сентября десятитысячная толпа в Париже в знак протеста против ареста Конде взяла штурмом особняк маршала д’Анкра в предместье Сен-Жермен, убив двух сторожей. Леонора выехала оттуда незадолго до вторжения на улицу Турнон, а её муж был в Нормандии, иначе бы им несдобровать. От дома не оставили камня на камне, всё, что в нем находилось – картины, статуи, гобелены, мебель, одежда, – было разбито вдребезги или порвано в клочья. Портреты супругов Кончини и Марии Медичи выбросили в окно, только на портрет молодого короля рука не поднялась. Кроме того, мятежники ворвались в Люксембургский дворец королевы-матери и сожгли и уничтожили почти всю мебель стоимостью 200 000 экю. Никогда ещё ненависть к Кончини не была так велика.

Его и раньше пытались убить несколько раз. Посему маршал д’Анкр нанял себе двух дюжих слуг с дубинами, которые всегда его сопровождали. Первой стала подумывать о возвращении в Италию Леонора. Однако Кончини не желал этого. Разногласия и домашние ссоры с супругом так подействовали на Галигаи, что разум её пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на неё, желают её сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой. Слухи, что Кончини решил отделаться от неё и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандом, добили её окончательно.

Королева-мать возместила фавориту ущерб и сделала его герцогом и пэром. Это возмутило Людовика:

– Когда я издаю распоряжения на 30 франков, мне говорят, что казна пуста, однако для маршала д’Анкра нашли 450 тысяч ливров!

Но Кончини и этого было мало – он метил в коннетабли (главнокомандующие). Мария Медичи была неспособная умерить амбиции фаворита, и это обернулось против неё самой. В глазах людей её невероятное бездействие выглядело так:

– На королеву-мать навели порчу!

– Нет, она – любовница Кончини!

– А Галигаи – ведьма!

К тому же, фаворит допустил несколько фатальных ошибок. Во-первых, он открыто стал демонстрировать свои отношения с королевой и даже над оврагом, отделявшим его дом от дворца, повелел воздвигнуть мост, который назвал «мостом любви». По улицам Парижа, обыгрывая французское слово «encre» («чернила»), гуляла песенка:

Если бы у королевы

В животе был младенец,

То он был бы очень чёрным,

Потому что он был бы д’Анкр!

Ещё большей глупостью Кончини было позволять себе шуточки на счёт быстро стареющей Марии Медичи. Это не понравилось ни придворным, ни, особенно, Людовику. Наконец, всегда внимательно следивший за окружением короля, итальянец не разглядел своего смертельного врага в его друге Люине, который в 1616 году стал великим сокольничим Франции. Тот долго подводил своего господина к тому, чтобы сместить мать и Кончини и самому управлять государством, не без основания полагая, что станет при молодом, слабовольном короле полноправным правителем Франции. Но Людовик ХIII никак не мог решиться.

Анна Австрийская радовалась аресту Конде и во время беспорядков, последовавших за этим, оставалась спокойной, как будто находилась в Мадридском дворце. Она воображала, что Франция теперь, наконец, избавится от еретической заразы. Однако её свекровь не была так спокойна, потому что королевство находилось на грани гражданской войны.

В День Всех святых, когда король вернулся из Сен-Жермена, у него начались боли в животе, сопровождавшиеся поносом, и лихорадка, после приступов которой он лежал бледный, печальный, совершенно обессилевший.

Мария Медичи, молившаяся в монастыре Фельянов, поспешила назад в Лувр, а Кончини и его жена, охваченные паникой, по сути, взяли в заложники маленького герцога Анжуйского, наследника престола, и приказали швейцарским и итальянским гвардейцам, лично преданным маршалу, вытеснить из основных дворцовых помещений телохранителей короля во главе с капитаном Николой Витри. Спустя несколько часов Людовик пришёл в себя.

В конце месяца наступил кризис: король хрипел и задыхался. Ему хотели дать лекарство, но его челюсти, сведённые спазмом, невозможно было разжать (слуга, попытавшийся это сделать, чуть не лишился пальца), наконец, их раздвинули ложкой и влили микстуру. Он потерял сознание. Созванные на консилиум доктора спорили, что было причиной болезни короля:

– Вероятно, это апоплексический удар!

– А может, дурные испарения из кишечника?

Но кризис миновал, Людовик пошёл на поправку и около 10 ноября уже смог встать с постели. Через день, проходя утром по Большой галерее Лувра в сопровождении горстки офицеров охраны, он остановился у окна взглянуть на реку. В это время вошёл Кончини, за которым следовала свита из ста человек, и остановился у другого окна. Разумеется, он знал, что король здесь, но даже не приветствовал его, продолжая принимать почести и отдавать приказания. Оскорблённый до глубины души Людовик покинул залу.

В январе 1617 года Мария Медичи снова попросила Людовика об отставке. Вместо сына ей ответил Люинь:

– Мадам, Вы не должны уходить, король не собирается Вас заменять!

Мрачное молчание Людовика ХIII наполнили душу регентши дурными предчувствиями.

В конце месяца в Лувре состоялся новый балет. В зале было яблоку негде упасть. Сам Людовик с трудом пробился внутрь. Какая-то девица, вероятно, не узнав короля, ухватила его за штаны со словами:

– Если Вы войдёте, то войду и я!

Темой балета было освобождение рыцаря Ринальдо – традиционного персонажа героического эпоса. Таким образом, Людовик заявлял о своём стремлении избавиться от власти матери и её ставленников.

Но сначала предстояло окончательно разбить принцев. Кончини уговорил королеву-мать идти по пути применения силы против мятежников, снова взявшихся за оружие. Напрасно Леонора предостерегала свою царственную подругу:

– Мадам, знайте: он погубит себя, а вместе с собой – Вас и меня.

Для устрашения парижан Кончини воздвиг 50 виселиц. В то же время, Люинь узнал, что могущественный маршал готовит то ли его высылку, то ли несчастный случай  со смертельным исходом, и решил подтолкнуть Людовика.

В марте 1617 года у д’Анкров умерла десятилетняя дочь. Опечаленная Леонора вновь предложила супругу забрать всё нажитое и уехать в Италию. Но зарвавшийся авантюрист отмёл это предложение. Хотя предчувствие надвигающейся катастрофы угнетало Кончини, он надменно заявлял:

– Я не брошу королеву, потому что хочу проверить, насколько удача сопутствует мне!

Своему приятелю Бассомпьеру он признался, что скопил втайне от жены 1 000 000 золотых экю на случай своего бегства.

Тем временем Люинь продолжал подстрекать короля:

– Кончини – король этого королевства: он бросает вызов Вашей власти и желает гибели принцев. Он овладел разумом королевы, Вашей матери, которую подчинил своей воле. Кроме того, он поддерживает её сердечную привязанность к монсеньору, Вашему брату, в ущерб Вам.

Его слова падали на благодатную почву: Людовик ХIII всегда относился с подозрением и ревностью к своему брату Гастону. Между тем общественное мнение заграницей тоже складывалось не в пользу Кончини.

– Три брата Люинь, – докладывал Монтелеоне в Мадрид, – исполнены благих намерений, и хотя они не могут похвастать особым талантом или гениальностью, король привязан к ним. Вашему Величеству следует знать, что в настоящее время между маркизом д’Анкром и де Люинем существует смертельная вражда, поэтому королеве-инфанте следует проявлять величайшую осмотрительность в своём поведении, но пока она не совершила никаких ошибок и достойно относится к братьям.

Когда испанский посол передал Люиню льстивое заверение в добром к нему отношении католического короля, тот с выразительным жестом ответил:

– Я понял Ваше Превосходительство и в подходящий момент Вы тоже поймёте, что я принял Ваше послание к сведению и извлёк из него пользу.

Люинь стал посредником между своим господином и мятежными принцами, готовыми вернуться ко двору после изгнания Кончини. Вокруг Людовика ХIII и его фаворита образовался некий малый совет, который постоянно собирался по вечерам и обсуждал недопустимое поведение маршала д’Анкра. Постепенно король уверовал в то, что он сможет управлять страной, но не знал, как взять власть в свои руки. Поэтому он полагался на Люиня, который пытался в последний раз заставить Кончини пойти на компромисс, но тот отвечал презрением и угрозами. Тогда решено было обратиться к королеве-матери, предложив ей передать власть сыну и удалить своего фаворита. Дважды Мария Медичи разговаривала с Кончини, и два раза он категорически заявлял:

– Я отомщу всем своим врагам и буду удерживать короля во дворце!

Друзья Людовика были в панике, а Люинь даже предлагал ему бежать. Но в итоге решено было арестовать Кончини в Лувре и доставить его в Бастилию. Через двух гардеробщиков и садовника Тюильри, пользующегося благоволением короля за его умение ловить маленьких птичек, этот приказ был передан капитану королевских гвардейцев. Как позже признавался сам барон Витри, он был немало изумлён, но, соблазнившись обещанием должности маршала Франции, поклялся сохранить всё в тайне.

Тем временем Мария Медичи, что-то заподозрив, запретила братьям Люинь появляться в Лувре под предлогом того, что они состряпали заговор с целью изгнания короля из Парижа. Это распоряжение матери довело гнев Людовика до точки кипения.

Собрав верных людей, Витри явился к королю за подтверждением приказа насчёт ареста Кончини.

– Сир, если он будет защищаться, что я должен сделать? – прямо спросил капитан.

Конечно, на словах Людовик не раз грозил убить кого-нибудь собственными руками. Два года тому назад по окончании заседания Совета между его матерью и Конде вспыхнула жаркая ссора. Юный король хотел вмешаться, но Мария удержала его. Однако сразу после ухода принца Людовик закричал:

– Мадам, напрасно Вы запретили мне говорить! Если бы при мне была шпага, я проткнул бы его насквозь!

Но теперь, когда дошло до дела, король молчал. Убийство – страшный грех, а он боялся погубить свою душу. Дежеан, кузен Люиня, ответил за него:

– Король полагает нужным его убить.

Подождав немного и решив, что молчание – знак согласия, Витри заключил:

– Сир, я исполню Вашу волю.

Всё должно было произойти 23 апреля. Но в тот день арестовать Кончини не удалось и было решено перенести арест на 24 апреля.

Марию Медичи продолжали одолевать мрачные предчувствия: в ночь с 19 на 20 апреля ей снилось, что после суда её приговаривают к смерти. Однако она ничего не могла понять по невозмутимому виду сына. Возможно, тогда ей вспомнились недавние слова Бассомпьера:

– Однажды короля вынут из-под Вашего крыла… и настроят против Вас… а Вы останетесь с пустыми руками.

24 апреля 1617 года Людовик ХII проснулся в пять часов утра. Всё было готово, чтобы ехать на охоту. Но король решил сначала сыграть в бильярд. В бильярдной, где уже собрались заговорщики, усиливается напряжение: ждут Кончини, но он всё не появляется. Уже половина одиннадцатого. Людовик спокойно продолжает играть. Становится известно, что маршал д’Анкр уже направляется в Лувр. Витри спешит ему навстречу в сопровождении двадцати лучников и сталкивается с ним у подъёмного моста. Капитан приказывает закрыть внешние ворота, отделив Кончини от его эскорта.

Наступил решительный момент. Фаворит королевы-матери в чёрном – траур по дочери.

– Именем короля, Вы арестованы, – объявляет Витри, схватив Кончини за руку.

Удивлённый итальянец делает шаг назад и пытается вытащить шпагу. Он что-то говорит на своём родном языке. По словам флорентийского посла Бартолини:

– Я?

Маршал даже не может представить, что кто-то осмелится его арестовать. Витри же утверждал, что он крикнул:

– Ко мне!

Следовательно, это был призыв о помощи людям из его свиты. В ХVII веке, как и в наши дни, такой возглас расценивается как проявление сопротивления представителю государственной власти при исполнении им своего долга. Витри призывает своих спутников вмешаться. Три выстрела из пистолетов (самого капитана, его брата Дюалье и зятя де Перрона) поразили Кончини в лоб, горло и глаз. Он упал замертво у ног Витри. Для пущей уверенности его искололи кинжалом, забрали драгоценности, бумаги, одежду, а обнажённое, залитое кровью тело перенесли в ближайшую сторожку привратника и бросили на кучу соломы.

Король слышал пистолетные выстрелы. Очень спокойно он приказал подать ружьё, и, держа шпагу в другой руке, вышел из бильярдной в сопровождении Люиня. Полковник корсиканских гвардейцев д’Орнано мчится ему навстречу:

– Сир, всё сделано!

Люинь открывает одно из окон, выходящих во двор Лувра, заполненный людьми. Д’Орнано поднимает Людовика ХIII на руки, и показывает собравшимся, что король жив. Вслед за тем раздались крики:

– Да здравствует король! Долой тирана!

В ответ пятнадцатилетний Людовик приподнял шляпу и, повернувшись к заговорщикам, воскликнул:

– Спасибо! Большое вам спасибо! С этого часа я – король.

Затем Люинь приказал закрыть ворота Лувра и выставить охрану. Витри же вошёл во дворец и публично принял королевскую благодарность, предварительно извинившись за совершённое убийство:

– Господин д’Анкр оказал такое сопротивление, что его арест стал невозможен.

Тем временем большая галерея Лувра заполнилась придворными, ошеломлёнными происходящими событиями. Мария Медичи тоже слышала выстрелы. Её горничная бросилась к окну и спросила у проходившего мимо Витри, что произошло.

– Маршал убит за сопротивление офицеру короля, – хладнокровно ответил тот.

Тогда королева-мать воскликнула:

– Я правила семь лет, теперь мне осталось ждать только небесного венца!

Немного придя в себя, она отправила епископа Люсонского разведать обстановку.

Возбуждённый Людовик, по словам Ришельё, стоял прямо на бильярдном столе, принимая поздравления всего двора.

– А, Люсон! – воскликнул при виде его король. – Наконец-то я избавился от вашей тирании! Убирайтесь прочь!

После чего отправился назначать новых министров и принимать послов. Просматривая депеши для иностранных дворов и городов Франции, он с нервным смехом повторял:

– Я теперь настоящий король.

Тем временем Леонора, узнав о гибели мужа, через камердинера Лапласа попросила Марию взять её под своё покровительство, на что разгневанная королева-мать ответила:

– Не говорите мне больше ничего об этих людях!

Теперь её волновала только собственная судьба. Ей было необходимо немедленно любой ценой встретиться с Людовиком. Но король дважды отказался от встречи: у него дела поважнее, чем заниматься королевой-матерью. Мария Медичи упорствует: через принцессу Конти она снова просит сына принять её, но безуспешно. Последняя надежда королевы – её фрейлина де Гершевиль. Этой особе 57 лет, все её уважают. Назначенная самим Генрихом IV ещё в 1600 году, она была нежна и внимательна к маленькому Людовику ХIII, и Мария очень надеялась на её влияние на короля. Гершевиль бросилась к ногам Людовика:

– Сир, пощадите королеву-мать!

Но это не смягчило его. Вежливо подняв даму, он ответил:

– Несмотря на то, что Её Величество не обращалась с нами, как с сыном, мы будем обращаться с ней как с матерью, но пока не намерены с ней встречаться.

В это время за окнами рабочие разрушали «мост любви».

Королеве-матери запретили покидать её апартаменты, а её гвардейский полк распустили. Обеспечивать охрану Лувра обязали маршала Витри. Теперь Марии остаётся только ждать, когда сын решит её судьбу. Людовик верхом объезжает Париж, его приветствует торжествующая и восторженная толпа. Но это уже не пьянит юного короля.

– Он осознаёт свой долг по отношению к народу и никогда о нём не забудет, – пишет Мишель Кармона. – Благодаря этому пониманию Людовик ХIII станет одним из самых щепетильных по отношению к своему долгу суверенов.

Кончини был погребён в полночь в церкви Сен-Жермен л’Оксерруа. На следующий день толпа выволокла его тело из могилы и разорвала на куски, которые затем были повешены на виселице или сожжены. В течение всего дня 25 апреля Мария Медичи слышала из своих апартаментов, как на улицах Парижа в адрес её и Кончини кричали непристойности.

Люинь заступился перед королём за Ришельё, который отделался тем, что сдал должность государственного секретаря по иностранным делам Вильруа. Как раз в то самое время, когда толпа измывалась над трупом Кончини, епископ Люсонский, въезжавший в своей карете на Новый мост, чуть не попал под горячую руку, но выкрутился, велев всем своим людям кричать:

– Да здравствует король!

И сам подал пример.

Спустя сорок часов Витри дано было задание арестовать маркизу д’Анкр. Несчастная собрала все свои драгоценности, запихала их в постель и улеглась сверху, притворившись больной. Но её грубо подняли, обыскали и препроводили в темницу Лувра, а спустя несколько дней перевели в Бастилию, где подвергли суровому допросу, после чего отправили в тюрьму Консьержи.

Это был, пожалуй, единственный в истории дворцовый переворот, совершённый «действующим» королём, чтобы обрести всю полноту власти. Страница регентства была окончательно и бесповоротно перевёрнута.

Глава 3

Примирение

Государственный переворот поначалу не повлиял на повседневную жизнь молодой королевы. Хотя Людовик ХIII и его фаворит, ещё не до конца поверившие в свою победу, искали сочувствия и поддержки Анны (вернее, Испании). После гибели Кончини впервые обедая с женой, король изображал весёлость, которую не испытывал. Что касается Марии Медичи, то она по-прежнему оставалась под охраной в своих апартаментах. Люинь, опасаясь её влияния на сына, старался не допустить их встречи. Никто не навещал её. Младшему брату и сёстрам короля было тоже запрещено с ней видеться. Анна Австрийская и графиня де Суассон, просившие разрешения утешить бывшую регентшу, тоже услышали:

– Нет!

Только Бартолини, посол Великого герцога Тосканского (племянника Марии Медичи), смог её навестить, пройдя по тайной лестнице. Он увидел, что несчастная королева-мать впала в отчаяние, плакала и была уверена, что её ожидает изгнание. Оставалось только определить его условия. По просьбе нунция (папского посла) Бентивольо переговоры были поручены епископу Люсонскому, способности которого он высоко ценил, и Бартолини, имевшему влияние на флорентийку.

1 мая Мария передала своему сыну через Ришельё следующие предложения: она готова покинуть Париж, просит сохранить ей власть в новой резиденции, а также все её доходы. Ещё она хотела бы, чтобы с ней были две её незамужние дочери – Кристина и Генриетта. И, наконец, перед отъездом она желала бы увидеть сына. Людовик отказался отпустить сестёр (по некоторым источника, отпустил только младшую), но позволил матери забрать часть её гвардейцев и жить в Блуа. Он согласился также на все её остальные условия.

Тогда Мария решила ускорить отъезд, который назначила на 3 мая. Встреча с сыном состоялась в передней её апартаментов. Король пришёл первым в сопровождении новых министров, среди которых были и те люди, которые служили ещё Генриху IV. Рядом с ним шёл Люинь, а впереди – два брата последнего, Кадене и Брант. Потом появилась королева-мать, чьё осунувшееся лицо контрастировало с безмятежным видом Людовика, который сказал:

– Мадам, я пришёл сюда, чтобы попрощаться с Вами и заверить, что буду заботиться о Вас как о своей матери. Я хотел освободить Вас от забот, которые Вы взвалили на себя, занимаясь моими делами. Вам пора отдохнуть от них, а мне – ими заняться: я решил, что один буду управлять моим королевством. Теперь я – король. Я отдал необходимые распоряжения для Вашей поездки. Прощайте, мадам, любите меня и я буду Вам добрым сыном.

Королева-мать, плача, ответила:

– Сударь, я огорчена тем, что не смогла править Вашим государством во время моего регентства так, как бы Вам хотелось, но уверяю Вас, что я приложила, насколько могла, свои усилия и старание, и молю Вас помнить, что остаюсь Вашей смиренной и покорной матерью и слугой.

После чего Мария попросила отпустить с ней её управляющего Барбена. Но король ничего не ответил и, после того, как мать поцеловала его на прощание, поклонился ей и удалился. Затем приблизился Люинь и поцеловал край мантии Марии, которая снова завела речь о Барбене, но в этот момент с лестницы донёсся властный голос Людовика ХIII:

– Люинь! Люинь! Люинь!

В течение второй половины дня флорентийка с удивительным самообладанием принимала визиты придворных. Некоторые придворные дамы во время этой прощальной аудиенции не смогли сдержать слёз. Однако королева-мать холодно заметила:

– Дамы, не плачьте обо мне; ведь совсем недавно я просила короля освободить меня от бремени его дел. Если мои действия вызвали недовольство короля, я тоже недовольна собой; тем не менее, я знаю, что однажды Его Величество признает – всё, что я сделала, было справедливым… Что касается маркиза д’Анкра, я молюсь за его душу: я молюсь также и за короля, который дал уговорить себя убить его.

Тем не менее, она пролила несколько слезинок во время прощания с любимым сыном Гастоном, которому шёл девятый год. После чего нежно поцеловала своих дочерей Кристину и Генриетту. Что же касается Анны Австрийской, то, кажется, она не пришла проститься со свекровью (возможно, король запретил ей это).

Вечером Мария Медичи спустилась во двор Лувра, где её ожидали карета и свита. Кортеж охраняли рейтары короля. В последнем экипаже ехал епископ Люсонский. Благодаря роли, которую он сыграл в переговорах матери и сына, ему разрешили сопровождать бывшую регентшу в Блуа и исполнять там функции главы её совета.

Улицы Парижа были запружены народом, но королева-мать не услышала ни одного слова сочувствия. Наоборот, по дороге население встречало её насмешками и непочтительными словами.

Король и королева покинули столицу сразу вслед за ней, направляясь в Венсенский замок. Там были изданы эдикты, согласно которым большинство государственных служащих, назначенных во времена регентства, потеряли свои посты. Барбена, управляющего королевы-матери, отправили в Бастилию. Кроме того, был начат судебный процесс над Леонорой Галигаи.

Витри во время ареста маркизы д’Анкр забрал её драгоценности, которые Людовик ХIII подарил жене (в том числе и знаменитые алмазные подвески). Но это была лишь капля в море. Состояние Леоноры было огромным: она лично владела маркизатом Анкр, особняком на улице Турнон, поместьем Лезиньи и крупными суммами в разных банках Парижа, Лиона, Рима, Флоренции, Антверпена. Венецианский посол говорил, что её состояние оценивалось в 15 миллионов ливров – сумма, равная трём четвертям годового бюджета Франции, не считая драгоценностей и серебряной посуды на миллион ливров. Было условлено, что Людовик ХIII отдаст всё имущество Кончини Люиню. Маршал был мёртв и фаворит короля мог располагать его имуществом, титулами и должностями. Но Леоноре принадлежала основная часть состояния, и она была жива. Поэтому необходима была конфискация имущества. Это означало смертный приговор. Людовик ХIII, желавший окончательно разделаться с четой Кончини, легко согласился на это решение, подсказанное Люинем, и 9 мая подписал указ о начале следствия.

Но вскоре стало ясно, что собранных данных о финансовых махинациях и вмешательстве в государственные дела недостаточно, чтобы приговорить Леонору к смерти за оскорбление величества. Тогда Люинь решил заставить судей рассмотреть также обвинение в колдовстве. На что Галигаи спокойно ответила судьям:

– Я никогда не использовала никаких других заклинаний, кроме своего ума. Стоит ли удивляться, что я правила королевой, у которой его вообще нет?

Но судьба Леоноры была решена, и 8 июля 1617 года суд вынес ей смертный приговор. В тот же день её посадили на телегу и повезли на Гревскую площадь. Огромная толпа встретила бывшую маркизу д’Анкр враждебными выкриками:

– Дьяволица! Ведьма!

Леонора, твёрдо ступая, поднялась на эшафот и громко сказала, что прощает короля, королеву-мать и весь народ. Одним ударом палач отрубил ей голову и бросил в костёр, пылающий возле эшафота. Ришельё в «Мемуарах» свидетельствует, что она удивила всех своим мужеством и многие стали оплакивать её судьбу.

Людовик ХIII предпочёл в этот день уехать из Парижа, но, вернувшись, не мог найти покоя даже ночью: рассказ о казни, повторенный несколько раз придворными, постоянно всплывал в его памяти.

Люиня угрызения совести не мучили. Он присвоил всё имущество маркизы д’Анкр, правда, когда общество выразило своё неодобрение, избавился от особняка на улице Турнон. И только путём бесконечных переговоров смог получить часть сумм, помещённых в заграничные банки.

Узнав о перевороте, герцог де Бульон воскликнул:

– Харчевня осталась прежней, только вывеска поменялась!

– Теперь Люинь будет «Анкром короля», – прозорливо добавил папский нунций Бентивольо.

Один фаворит сменил другого: место Кончини занял Шарль д’Альбер, которому тогда было тридцать девять лет. В одночасье он стал комендантом Бастилии, капитаном Тюильри, государственным советником и камергером. Людовик, хоть и провозгласил себя королём, но из-за молодости нуждался в руководстве. Однако Люинь, краснобай, как все южане, но известный трус, менее всего подходил для этого. Осознавая свою слабость, фаворит короля в день убийства Кончини призвал, как известно, бывших министров Генриха IV («бородачей», как их все называли).

Главную роль в управлении страной теперь играл королевский Совет. Людовик ХIII, принимавший участие в заседаниях по утрам, передавал слово всем по очереди и внимательно выслушивал каждое мнение, следил за порядком, не позволяя прерывать выступающего. Решения принимали большинством голосов, а в случае разногласий последнее слово оставалось за королем. Людовик говорил мало, но всегда чётко и по делу. Король также давал аудиенции иностранным послам. Обычно их принимал статс-секретарь по иностранным делам, но если посол настаивал на личной встрече с монархом, тот ему не отказывал и вел себя подчёркнуто учтиво.

– Воистину, оказалось, что он лучше понимает в делах, чем можно было себе представить, – удивлялся нунций Бентивольо.

На длинные и витиеватые речи дипломатов Людовик отвечал так же кратко и чётко, как и на заседаниях Совета. Проявить твердость ему пришлось уже в начале июня, когда Испания попыталась спровоцировать конфликт с Савойей – своим бывшим сателлитом, перешедшим под крыло Франции. Посла Филиппа III вызвали в Лувр, где король заявил ему, что окажет помощь Савойе. На ядовитую ремарку дипломата, что это решение ему, верно, подсказали его советники, Людовик резко ответил:

– Я прислушиваюсь только к интересам своего служения.

Таким образом, в государственных и военных делах королевский фаворит был некомпетентен, проявив себя лишь умелым интриганом. Злые языки утверждали, что Люинь – «миньон» короля, который ему ближе, чем Анна Австрийская. Посол Венеции заметил, что Людовик проявляет к своему фавориту «необычное внимание и любовь», поскольку «хорошо только то, что делает он». Мария Медичи, выведенная из себя влиянием Люиня на её сына, как-то воскликнула:

– Это демон, который овладел королём, делая его глухим, слепым и немым!

Королевский фаворит ревниво относился к любому, кто делал попытку заменить его при Людовике. Он доверял только своим братьям Бранту и Кадене. По всему Парижу распевали следующую песенку:

Цербер с тремя головами

Охраняет вход в ад;

А во Франции три больших кобеля

Не подпускают к королю!

Достигнув вершин власти и богатства, Люинь решил купить себе жену, которая могла бы соответствовать его положению. Сначала Людовик ХIII хотел женить его на Екатерине Генриетте Вандомской, своей сводной сестре. Тем не менее, дочь прекрасной Габриэли д’Эстре, любовницы Генриха IV, наотрез отказалась выходить замуж за фаворита короля. Но Люинь не слишком расстроился. Вот уже восемнадцать месяцев при дворе находилась единственная дочь герцога Монбазона, происходившего из древнего рода Роганов, владетелей Бретани. Этого любимца Генриха IV королева Мария Медичи заставила покинуть двор тотчас после гибели его благодетеля. Он обосновался в своём великолепном замке в Бретани, где создал свой знаменитый трактат «О поведении опального». В этом труде герцог представил список книг, которые должен читать опальный, и перечень вин, которые помогут ему сохранить спокойствие и бодрость духа.

Когда в связи с женитьбой Людовика ХIII опала была снята, Монбазон представил ко двору «своё сокровище». Пятнадцатилетняя Мария де Роган, очаровательная темноглазая блондинка, обладала незаурядным умом, но была своенравна, дерзка и чрезмерно гордилась своим происхождением. Острую на язык девушку сразу приметили и оценили двое влиятельных людей: Мария Медичи и Шарль де Люинь. Королева-мать решила пристроить её в свиту своей невестки, рассчитывая, что та сделает испанку меня чопорной, так как принцессе Конти это не удалось. Но Анна Австрийская, шокированная манерами своей новой фрейлины, игнорировала её. Тогда регентше пришла в голову мысль, что если Мария де Роган станет фавориткой её сына, то она сама сможет через красавицу влиять на короля. Ветреная и склонная к авантюрам фрейлина согласилась соблазнить Людовика.

Уверяют даже, что однажды король, которому надоела её наглость, сказал:

– Предупреждаю Вас, что люблю своих фавориток только кверху от пояса.

– Государь, – ответила дочь герцога де Монбазона, – тогда Ваши фаворитки… станут опоясываться посередине бёдер.

Но план коварных заговорщиц с треском провалился: замкнутого и строгого короля раздражали напористые женщины. Другое дело Люинь. На первом же балу юная Мария де Роган овладела сердцем королевского фаворита. Но она происходила из древнейшего и богатейшего рода, а он…

Только после убийства Кончини Люинь решился попросить её руки. Придворные возмущались: неужели сын «безвестного капитана Люиня» посмел мечтать о том, чтобы породниться с принцами Роганами, родственниками Людовика ХIII? Тем не менее, преемник Кончини произвёл благоприятное впечатление на девушку.

– Чтобы ненавидеть господина де Люиня, – говорил один из современников, – необходимо было не видеть его, потому что у него было такое приятное и приветливое выражение лица, что многие враги после встречи с ним превращались в его друзей.

Кроме того, король пообещал сделать поместье Майне близ Тура, приобретённое его фаворитом, герцогством. А Марии де Роган, если она выйдет замуж за Люиня, посулил должность обер-гофмейстерины (главной распорядительницей двора королевы). Последнее, кажется, сильно повлияло на решение честолюбивой девушки. Ещё до свадьбы её ухажёр добился того, что ей было даровано «право табурета», то есть, она могла сидеть в присутствии коронованных особ. И, наконец, преподнёс ей шкатулку с великолепными бриллиантами маршала д’Анкра – подарок, достойный королевы.

Неудивительно, что добродушный герцог де Монбазон, полностью находившийся под влиянием своей пылкой дочери, дал согласие на её брак с Люинем. Свадьба состоялась 11 сентября 1617 года. Однако, как оказалось, семнадцатилетняя красавица не была девственницей. По слухам, её первыми любовниками были красавец конюх и молодой дворецкий герцога де Монбазона, а также его пожилой друг граф де Рошфор. Мария же, заливаясь слезами, поведала мужу о своей девичьей любви к бедному прекрасному рыцарю… погибшему на войне. В общем, Люиню пришлось смириться с этим досадным обстоятельством, тем более, что его жена принесла в приданое вместе со своей красотой огромное состояние. После венчания он отправился с Марией в поместье Лезиньи-ан-Бри, доставшееся ему в «наследство» от Кончини, чтобы провести там медовый месяц. Людовик подарил молодожёнам 500 тысяч ливров, на которые его фаворит приобрёл в Париже особняк Сен-Тома-дю-Лувр для своей молодой жены.

Скучая по Люиню, король, как свидетельствует Франсуа де Бассомпьер, занимался рисованием маленьких картинок, изготовлением моделей и механизмов, для чего в Лувре для него были построены кузнечная и слесарная мастерские, а также игрой на барабане.

– Бассомпьер, – как-то сказал он, – теперь я должен начать упражняться в игре на роге; когда-нибудь я разбужу эхо в моих лесах!

– Сир, – ответил ловкий придворный. – Я не советую Вам такое упражнение. Карл IХ, говорят, разорвал кровеносный сосуд, протрубив в рог!

– Вы ошибаетесь, – быстро ответил Людовик, – этот король был тогда в ссоре со своей матерью Екатериной Медичи и удалил её в Монсо. Если бы король последовал доброму совету господина де Реца и не вернул её, то не умер бы в таком раннем возрасте.

– С того времени, – замечает Бассомпьер, – я озаботился тем, чтобы никогда не упоминать королеву-мать в присутствии короля, обнаружив, что его опасения были вызваны уважением к ней.

Папские легаты, послы испанского короля и великого герцога Тосканского, наоборот, донимали Людовика ХIII просьбами вернуть мать ко двору (им не хватало союзницы в правительстве), но он был неумолим – даже запретил поднимать этот вопрос в Королевском совете. На Новый, 1618 год, Людовик прислал матери подарок – богатую цепь с собственным портретом, который привез Кадне, брат Люиня. Мария воскликнула:

– Что означает сей портрет? Если иные полагают, что я больше никогда не увижу короля, моего господина, и по таковой причине присылают мне его портрет, то я его увижу скорее, чем некоторые думают.

Между тем Анна Австрийская прилагала все усилия, чтобы соблазнить своего мужа. Она учила французский язык, надевала «подошвы», чтобы казаться выше ростом, и носила платья с глубоким декольте. Кроме того, часто навещала короля в долинах Руль или Вожирар, где он охотился, и даже пыталась постичь искусство соколиной охоты. Вечером, когда Людовик прощался с женой, дамы из её окружения умоляли его остаться, проявляя при этом такую настойчивость, что король, пунцовый от гнева, был вынужден отбиваться от них. В другой раз, когда Анна неожиданно приехала в Лезиньи-ан-Бри, куда король отправился навестить молодожёнов, Людовик был настолько недоволен её появлением, что ей пришлось уехать. Причём извинения после этого инцидента приносил не король, а королева, пославшая супругу букет цветов! Он не соизволил ответить.

Когда при дворе стало известно, что руководить хозяйством королевы будет Мария де Роган, это вызвало недовольство как самой Анны Австрийской, так и её испанских дам. Королева решительно отказалась принять её услуги, заявив:

– Госпожа де Люинь мне очень неприятна!

Графиня де ла Торре тоже выразила протест, а добродетельная герцогиня Монморанси подала в отставку:

– Поскольку, будучи вдовой покойного коннетабля, я не могу занимать подчинённое положение при дворе!

Результатом этих ссор стало то, что король тоже хлопнул дверью:

– Я никогда больше не буду навещать королеву, пока её испанские дуэньи не будут изгнаны со двора!

Испанский посол, тронутый горем Анны, поспешил добиться аудиенции у Люиня, однако тот заявил:

– Увы, король ненавидит испанских дам из свиты Её Величества, особенно госпожу де ла Торре. Причём последняя настолько отвратительна королю, что он решил никогда больше не входить в покои королевы, пока упомянутая графиня не уедет.

После разговора с королевским фаворитом Монтелеоне решил поставить в известность обо всём Филиппа III. Анна же была настолько подавлена неприятными событиями этого года, что в ноябре слегла с высокой температурой. Король, напуганный известием об опасной болезни жены, поспешил навестить её. А герцогиня Монморанси, узнав о болезни королевы, вернулась в Лувр, чтобы помочь новой управляющей освоиться со своими обязанностями, и заменяла её, когда Марии де Роган требовался отдых.

Королева выздоравливала очень медленно. Испанский посол ежедневно слал сообщения в Мадрид о её здоровье и просил прислать ей побольше апельсинов, «подобных тем, что Ваше Величество прислали в прошлом году, которые были такими свежими, как будто их только что сорвали с дерева». Кроме того, Монтелеоне поздравил своего господина с улучшением отношений между его дочерью и Людовиком ХIII. По его словам, король теперь не переставал восхищаться красотой Анны, и гордился её несравненным цветом лица и пышными светлыми волосами, в чём она не имела соперниц во Франции. Таким образом, королева в свои семнадцать лет ещё больше расцвела. Однако Людовик XIII тоже изменился. Он почти перестал заикаться, и стал суровым, добродетельным и набожным человеком, запретив придворным дамам носить не только чересчур смелые декольте, но даже слишком обтягивающие фигуру платья. И урезал бюджет своей жены. Когда же королю напоминали о необходимости исполнить супружеский долг, он отвечал:

– Мы слишком молоды.

Но своему духовнику он, в конце концов, признался, что ему стыдно заниматься подобными вещами, и никакое удовольствие, получаемое при этом, не сможет заглушить стыда, а память о первой (и до сего последней) брачной ночи вызывает в нём непреодолимое отвращение.

О поведении французского короля узнали в Испании, и Филипп III оскорбился тем, что зять пренебрегает его дочерью. Тогда Люинь решил добиться отъезда испанской свиты королевы в обмен на обещание того, что Людовик «окажет честь» супруге. К концу 1618 – началу 1619 годов «ради экономии» были высланы все испанцы, кроме личного врача Анны Австрийской, духовника, секретарши Луизы Берто де Матонвиль и старой горничной, воспитавшей её, – доньи Эстефании де Виллагиран. В связи с этим было обнаружено, что Инес де ла Торре использовала своё положение для присвоения огромных сумм денег, предназначенных на расходы королевского двора. Также стало известно, что она тесно сотрудничала с послом Испании, регулярно передавая ему отчёты и фактически действуя в качестве шпиона.

Однако сближение царственных супругов затянулось. 11 января 1619 года Людовик ХIII вместе с женой подписал брачный контракт между своей сестрой Кристиной Французской и Виктором-Амадеем, принцем Пьемонтским. По этому случаю папский нунций позволил себе почтительно шепнуть на ухо королю:

– Сир, я не поверю, что Вы допустите, чтобы Ваша сестра родила сына раньше, чем у Вашего Величества появится дофин.

Красный от смущения Людовик пробормотал в ответ:

– Я подумаю об этом…

17 февраля испанский посол Фернандо Жирон сообщил Филиппу III:

– Прошло уже 48 дней с тех пор, как графиня де ла Торре покинула французский двор, но король и королева продолжают жить, как брат с сестрой!

Тем временем в Лувре готовились к ещё одной свадьбе. Сводную сестру короля Екатерину Генриетту Вандомскую (ту, что отказала Люиню) выдавали замуж за Карла II Лотарингского, герцога д'Эльбёфа. После ужина король отправился в покои молодожёнов «объявить им войну», то есть волей-неволей принять участие в увеселениях супругов. Следуя обычаю, он должен был задёрнуть полог кровати и удалиться. Но Люинь убедил его остаться – и полог остался открытым. Новоявленная герцогиня д’Эльбеф, достойная дочь Габриэли, не испытывала при этом ни малейшего смущения, а её муж, женатый уже в третий раз, и подавно! До одиннадцати часов вечера Людовик ХIII с любопытством наблюдал за тем, что делали новобрачные. На прощание Екатерина Генриетта мило посоветовала брату:

– Сир, сделайте и Вы то же самое с королевой, не пожалеете…

Через пять дней, в пятницу 25 января 1619 года, Людовик, как всегда, зашёл к Анне пожелать спокойной ночи и вернулся к себе. А доктор Эроар, как обычно, сделал в дневнике запись о том, как прошёл день короля:

– Уложен в постель. Помолился Богу. Около 11 вечера месье де Люинь пришёл убеждать его идти спать с королевой. Он сопротивлялся отчаянно и решительно, даже плакал, но был отведён, уложен в постель, сделал усилие над собой, как они говорят, но есть вещи, о которых я не знаю. В 2 часа ночи он вернулся.

В дневнике же придворного Арно д’Андильи говорится, что Люинь нёс восемнадцатилетнего короля в спальню королевы на руках. Анна уже лежала в постели. После минутной заминки фаворит сорвал с короля халат и положил рядом с женой, после чего поклонился и вышел. Но и эта ночь не прошла без свидетелей: горничная королевы донна Эстефания случайно заперла в гардеробной её камеристку госпожу дю Белье. По счастью, Людовик и Анна не догадывались о её присутствии.

– Король, как доложили, приложил усилия два раза, – добавил Эроар.

Эти «усилия» Людовику понравились, ибо через день, 27 января, он вернулся в постель королевы без принуждения. Тем не менее, говорить о «медовом месяце» было рановато. Несмотря на то, что король ужинал в компании Анны, разучивал с ней балеты, смотрел комедии, он продолжал проводить вечера у Люиней, где королева почти не бывала.

В отличие от королевской четы, брак Шарля д’Альбера и Марии де Роган оказался удачным. С присущей ей энергией молодая маркиза де Люинь блюла интересы мужа и выполняла свои обязанности обер-гофмейстерины (должность, созданная специально для неё), в то время как герцогиня де Монморанси сохранила свой пост первой статс-дамы. Двор королевы, находившийся во власти Марии де Роган, был образцом порядка и дисциплины. Но ей по-прежнему не удавалось завоевать расположение Анны Австрийской.

Тем временем Мария Медичи не смирилась с потерей власти и, переехав в Блуа, немедленно начала плести интриги, несмотря на то, что писала сыну о раскаянии и добрых намерениях. Окольными путями она получала письма из Испании, Лотарингии, Италии и вела тайную переписку с самыми неугомонными принцами. Об этом очень быстро узнал Людовик ХIII.

– Я скрыл очень многое из того, что делалось против меня и моего государства людьми, которые утверждали, что делали это с Вашего ведома и служа Вам, – с плохо скрытой угрозой написал он матери.

Прежде всего, король сократил количество визитов в Блуа, усилил наблюдение за городом и его окрестностями и приказал тщательно проверять всех, кто входит в замок и выходит оттуда. Кроме того, на заседании Совета было решено удалить из Блуа главного советника Марии Медичи, о чём сообщили Альфонсу дю Плесси, старшему брату Ришельё. Получив письмо от него, епископ Люсонский не стал дожидаться приказа о ссылке и немедленно уехал из Блуа в свою епархию. Мария Медичи пришла в отчаяние, но, несмотря на все её просьбы вернуть Ришельё, король был непреклонен. Через некоторое время епископ получил приказ короля покинуть Францию и отправиться в папский город Авиньон.

Однако быстрое возвышение Люиня вызвало всеобщую зависть. Враждебность же общества по отношению к королеве-матери сменилась на сочувствие.

– Принцы теперь жалели её и желали, чтобы она вернулась и заняла своё место при дворе, как раньше, – вспоминал Ришельё.

Мария Медичи решила бежать из Блуа, заручившись поддержкой опального герцога д’Эпернона, своего старого друга, который имел авторитет в войсках и пользовался уважением Испании и Святого престола. В шесть утра 23 февраля 1619 года тучная флорентийка кое-как по верёвочной лестнице спустилась из окна своей спальни на дворцовую террасу, а потом её, обвязав верёвкой, словно куль, спустили в ров. После чего королева-мать села в карету, галопом домчавшую её до крепости Лош, где её ожидал герцог д’Эпернон. Оттуда они перебрались в Ангулем.

Король узнал о побеге следующим вечером, когда со всем двором был в Сен-Жермене. Игры, танцы и смех резко оборвались: все немедленно выехали в Париж. Людовик ХIII созвал Совет, он жаждал мести и хотел лично покарать герцога д’Эпернона. Однако члены Совета призывали к переговорам. Францисканец Жозеф дю Трамбле, благоволивший к епископу Люсонскому и имевший большое влияние на благочестивого и набожного короля, сумел убедить Людовика в том, что только Ришельё сможет погасить конфликт и убедить королеву-мать примириться с сыном. Король приказал Ришельё выехать из Авиньона в Ангулем. Одновременно были собраны три армии: одну решили отправить в Шампань, против герцогов де Бульона и де Гиза, поддержавших Марию Медичи, другую – в Гиень, чтобы не взбунтовались гугеноты, а третью Людовик ХIII намеревался возглавить сам.

Однако перед этим, 18 марта, наконец, произошёл переломный момент в его отношениях с женой. Король пришёл к супруге рано, в пол-одиннадцатого, и оставался у неё долго. На сей раз «cum voluptate» («с удовольствием»), облегчённо написал Эроар. Это первое замечание подобного рода, найденное в его дневнике. Другие «добрые знаки»: визиты к Люиню случаются всё реже, король больше не ждёт ночи, чтобы «оказать честь» королеве. 25 апреля он «навещает» её в 10 часов утра – между мессой и заседанием Совета! Двор ликует, не меньшую радость изъявляют Мадрид и Ватикан.

Кардинал Боргезе писал папскому нунцию:

– …выполнение королём своих супружеских обязанностей положительно воспринято в Риме, а сам папа выразил своё глубокое удовлетворение.

Несмотря на «свою испанскую чопорность», Филипп III тоже не смог скрыть радости, когда ему объявили эту новость.

Постепенно налаживаются и отношения короля с матерью. Герцог д’Эпернон посоветовал Марии Медичи начать переговоры с сыном. Прибывший в Ангулем Ришельё его поддержал, так как к городу уже приближались королевские войска под командованием Шомберга. Наконец, 30 апреля флорентийка принимает предложения Людовика.

В мае Анна Австрийская отправляется вместе с мужем в путешествие, чтобы навестить Марию Медичи и помириться с ней. От королевской свиты не ускользает тот факт, что король оказывает своей жене многочисленные знаки внимания. Когда супруги оказываются в разных замках, Людовику не претит провести некоторое время в седле ради того, чтобы провести ночь в покоях королевы. На полях своего дневника Эроар отмечает эти «вехи»: 11, 12, 14, 18, 19, 20, 21 и 30 мая, 2, 9, 10, 11, 11, 12, 13, 15 июня и т.д.

Анна Австрийская, до тех пор чопорная и надменная, стала милой и приветливой, каждый день она ждала своего супруга, сгорая от нетерпения, а тот даже забросил охоту ради жены. Его усердие немного встревожило придворных медиков. Такая жизнь продлилась до того, пока Мария Медичи не вернулась ко двору.

Получив приглашение присоединиться к невестке в Туре, королева-мать, тем не менее, не торопилась это делать. В августе был заключён Ангулемский мир, положивший конец первой войне Матери и Сына. Бывшая регентша сохранила все свои титулы и доходы, вдобавок, король заплатил её долги. Герцог д’Эпернон был прощён, а Ришельё стал канцлером. В том же месяце фаворит короля был назначен губернатором Пикардии и стал герцогом Люинем.

Свидание Людовика с матерью состоялось только 5 сентября в замке Кузьер, принадлежавшем герцогу де Монбазону. Накануне Марию Медичи встретил Люинь со своим тестем: он опустился перед ней на одно колено и уверил её в своей преданности. Королева-мать сказала, что прошлое забыто, и поцеловала его. С сыном она увиделась на следующий день в аллее парка. На деревья взгромоздились многочисленные зрители, чтобы лучше видеть происходящее. Людовик приехал вместе с женой, Гастоном и сёстрами. Подойдя к нему, Мария сняла чёрную бархатную полумаску, которую всегда носила на улице, присела в реверансе и, заливаясь слезами, трижды поцеловала его – в губы и в обе щёки.

– Добро пожаловать, матушка, мне жаль, что не встретился с Вами раньше, потому что я Вас всегда ждал, – сказал Людовик ХIII.

Присутствующие разразились ликующими криками, неожиданно ветки одного дерева обломились, и последовавшая затем комическая сцена окончательно разрядила обстановку.

Однако Мария Медичи отказалась ехать в Париж. Пребывание двора в Туре было омрачено постоянными стычками между невесткой и свекровью: Анна Австрийская уже привыкла к роли единоличной королевы, а Мария Медичи претендовала на старшинство. Ситуация, когда король был вынужден делать выбор между любимой супругой и матерью, была для него невыносима. Скрепя сердце он предоставил место за столом рядом с собой Марии, после чего буквально выбежал из замка и до поздней ночи пропадал на охоте, так что встревоженная Анна даже выслала на дорогу факельщиков, чтобы муж не заблудился.

После чего Мария отправилась в Анже, вытребовав напоследок, чтобы её управляющий Барбен был освобождён из Бастилии. Одновременно в середине октября из Венсенского замка выпустили принца Конде, чтобы он служил противовесом честолюбивой флорентийке. 14 ноября Люинь был официально принят как герцог и пэр Франции на церемонии в большом зале парламента Парижа.  После чего фаворит уговорил Людовик ХIII издать декларацию по поводу освобождения из заключения Конде, в которой говорилось, что в тюрьму принца привели происки людей, желавших погибели как его самого, так и Французского королевства. Восприняв это как оскорбление в свой адрес, 7 декабря Мария Медичи заявила сыну протест и отказалась вернуться в Париж. Теперь все недовольные устремились в Анжер. То, что говорилось раньше против Кончини, теперь было обращено против Люиня и его клана:

– Если бы вся Франция продавалась, они купили бы Францию у самой Франции.

Тем временем противница Конде графиня де Суассон подговорила герцогов де Майена, де Лонгвиля и братьев Вандом устроить новый мятеж. Королева-мать с герцогом д’Эперноном и молодым герцогом де Монморанси, правившим в Лангедоке, примкнули к ним. На сей раз на сторону мятежников перешли гугеноты во главе с герцогом де Роганом.

В довершение всех бед в конце года у Анны Австрийской случился выкидыш.

Глава 4

Смерть Люиня

Несмотря на то, что Анна Австрийская потеряла ребёнка, муж был необычайно внимателен и обходителен с ней. Но при дворе по поводу королевы уже начали злословить:

– Способна ли эта испанка родить наследника Его Величеству?

Хотя Людовику ХIII не было дела до сплетен, печаль жены значительно ухудшала его настроение.

В январе 1620 года Анна, вероятно, в результате выкидыша, снова серьёзно заболела: шестнадцать дней она металась в горячке, отказываясь принимать лекарства, а кровопускания только больше ослабили её организм. Пришлось обратиться к другим проверенным средствам – крёстным ходам и молебнам о здравии. Людовик перебрался жить поближе к жене, три дня и три ночи не отходил от её постели, плакал, не скрываясь, при всех, на коленях умолял Анну принять лекарство, лично готовил для неё всякие сладости. Возможно, именно эти проявления искренней любви вернули молодую королеву к жизни: она пошла на поправку. Однажды она взяла мужа за руку и осыпала её поцелуями. Как только стало ясно, что болезнь отступила, Людовик заказал светильники и изображения Мадонны из золота и велел отослать в церкви Нотр-Дам-де-Лорет и Нотр-Дам-де-Льес, которым принёс обеты.

Отношения Анны Австрийской с обер-гофмейстериной тоже потеплели. После отъезда её испанской свиты, и, особенно, Инес де ла Торре, королева очень скучала. В то же время, Мария де Роган, когда её госпожа болела, преданно ухаживала за ней. Как отмечают все современники, герцогиня де Люинь постепенно обворожила Анну, почти свою ровесницу. С некоторых пор они стали неразлучными подругами. Под влиянием герцогини де Люинь молодая королева быстро выучила обычаи своей новой родины и овладела искусством флирта, хотя испанское воспитание не позволило ей дарить поклонникам нечто большее, чем простые улыбки. А Мария старательно училась у своего мужа хитросплетениям дворцовых интриг. Как показало будущее, она оказалась очень способной ученицей. С помощью своей обер-гофмейстерины королева также завязала отношения с высшей аристократией и начала энергично наполнять свой двор вместо испанок жёнами занятых на королевской службе дворян.

– Анне Австрийской принадлежит заслуга воссоздания «дамского двора»… где мужчины уже не господствовали над женщинами, – утверждает В. В. Шишкин в своей статье «Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI-XVII веках».

Теперь во Франции не было человека влиятельнее, чем Шарль де Люинь, не было дамы, более обласканной государыней, чем Мария де Роган. Эти двое фактически управляли страной.

В середине мая на Королевской площади устроили «карусель». Людовик ХIII участвовал в одном из конных состязаний и снял пикой три кольца. Он собирался поблагодарить Плювинеля, своего учителя верховой езды, но тот направил его к ложе Анны Австрийской: королева должна была вручить победителю золотое кольцо с большим бриллиантом. На её глазах заблестели слёзы радости, когда муж поднялся по ступенькам, заключил её в объятия и поцеловал под ликующие возгласы присутствовавших. Вдобавок, Людовик XIII сочинил «Песнь Амарилли» (музыку и стихи), в коей простодушно выразил свои чувства к жене:

Ты полагаешь, яркое светило,

Горячим светом ты весь мир залило,

И вот стоит прекрасная погода

И радуется майская природа?

Ты полагаешь? Но тебя затмили

Лучи из глаз прекрасной Амарилли!

Так пусть же льётся песнь под небесами

И распевают птицы вместе с нами!

Пусть поскорее расцветают розы

И выпадают золотые росы.

Но не сравнится нежность роз и лилий

С небесною красою Амарилли.

(Правда, некоторые историки считают, что эту песнь он посвятил Марии де Отфор, фрейлине королевы).

Люинь в турнире не участвовал, предоставив это своим братьям (они даже сражались вместо него на дуэли, если королевский фаворит получал вызов).

Между тем в Беарне продолжались распри с гугенотами: попытки короля восстановить там католический культ натыкались на сопротивление местного населения. Королева-мать продолжала плести свои интриги, а на западе страны снова начался мятеж принцев.

Искрой, упавшей на пороховую бочку, стал пустячный эпизод: однажды во время обеда Конде намеревался подать Людовику ХIII салфетку, однако молодой граф де Суассон, троюродный брат короля, воскликнул:

– Это право принадлежит мне!

Началось выяснение, кто знатнее. Королю надо было принять решение, причём самостоятельно и немедленно, что было для него как острый нож. В конце концов, он вроде бы вышел из положения, велев подать себе салфетку брату Гастону. В тот же день Суассон с матерью покинул двор. Конде решил, что его час настал. Он намеревался возглавить военную операцию против мятежников и оттеснить Люиня. Тот почувствовал опасность и попытался уладить дело миром, задействовав епископа Люсонского. Однако у Ришельё ничего не вышло, а может быть, он и не слишком старался. Впоследствии он объяснял в мемуарах, что его «подхватило потоком».

В начале июля поднялся весь запад и юг – от Нормандии до Лангедока. Королевские министры советовали вести переговоры, но Людовик ХIII был иного мнения.

– Когда всё настолько ненадёжно, нужно идти на самых сильных и самых ближних, то есть в Нормандию, – заявил он 4 июля 1620 года. – Я намерен идти прямо туда и не ждать в Париже, пока моим королевством овладеют, а моих верных слуг будут угнетать. Я верю в правоту своего оружия. Моей совести не за что меня упрекнуть: я был достаточно почтителен к королеве-матери, справедлив к своему народу и щедр к вельможам. Значит – вперед!

Три дня спустя, 7 июля, король во главе восьмитысячного войска выступил в поход. 10 июля он был в Руане. Воодушевлённый успехом, юный Людовик пренебрёг предостережениями своего Совета и пошёл дальше. Кан сдался ему 17 июля. Теперь перед ним стояли две армии: одна в Пуату, под командованием герцога д’Эпернона, вторая – возле Анже, под командованием герцога Майенского. Король спустился на юг к Луаре и 7 августа атаковал войска матери при Пон-де-Се.

– Это был не бой, а «забава в Пон-де-Се»! – иронизировали газеты.

Действительно, битва длилась всего три часа и завершилась полной победой королевской армии. От имени Марии Медичи переговоры снова вёл Ришельё – они закончились подписанием нового договора 10 августа. Мятежники помилованы, им возвращены все титулы и звания. Короче, не оказалось ни победителей, ни побеждённых. Единственный, кто выиграл в результате второй войны Матери и Сына – это епископ Люсонский, которому король пообещал испросить у папы кардинальскую шапку. Кроме того, Люинь сосватал своему племяннику Антуану де Комбале племянницу Ришельё Мари Мадлен Дюпон де Курле. Идея этого брака принадлежала отцу Жозефу, хотя девушка была уже помолвлена с другим. Ришельё сделал племянницу фрейлиной королевы-матери.

Оставалось только повторить церемонию примирения, на этот раз состоявшуюся в замке Бриссака. Встреча была ледяной: Людовик ХIII и Мария Медичи поцеловались, обменялись несколькими словами и разошлись. Оттуда королева-мать отправилась в Париж, а Людовик – в Беарн, усмирять гугенотов.

7 ноября король с триумфом вернулся в столицу после экспедиции в Беарне и пошёл сначала к матери (Люинь встал перед ней на одно колено, а та подала ему руку, чтобы поднять, чем сильно всех удивила), а затем к жене, после чего пообедал со своим фаворитом в его покоях. После обеда все прибывшие с королём завалились спать – кроме самого Людовика, который только в девять вечера отправился в постель (к жене), а на следующий день встал за час до рассвета и выехал в Сен-Жермен, так как не хотел принимать послов без своего Совета.

События последних месяцев сильно изменили Марию Медичи: её лицо, раньше такое сияющее и высокомерное, стало мрачным. Она больше не имела ни власти, ни влияния на сына. Её заменила соперница – Анна Австрийская, которой Людовик ХIII доверил регентство на время своего похода. Позабыв про свои печали, молодая королева каждый день председательствовала в Совете «к всеобщей радости», по словам нунция Бентивольо. Об участии же в Совете Марии Медичи пока и речи не было, так как министры заявили:

– Она сразу же захочет разделить с королём его власть.

Теперь все её надежды были только на Ришельё.

Французским протестантам, похоже, тоже требовалось «внушение»: несмотря на королевский запрет на гугенотские ассамблеи, 24 декабря депутаты гугенотов собрались в Ла-Рошели и обратились за поддержкой к английскому королю. Чтобы не допустить этого союза, с посольством в Лондон отправили Кадне, брата Люиня. Свою миссию он выполнил и по возвращении был сделан герцогом де Шон и пэром.

А 25 декабря, в рождественскую ночь, в семействе его старшего брата произошло пополнение: Мария де Роган родила сына. Людовик, находившийся тогда с королевой в Кане, узнал об этом раньше своего фаворита и решил лично его обрадовать: велел стрелять из пушек, как если бы появился на свет принц. Он поднял Люиня с постели, чтобы поздравить с рождением наследника, и крепко обнял его. На что тот смущенно произнёс:

– Сир, так вот из-за чего столько шума?

– Мы хотели бы, чтобы шума было ещё больше! – ответил Людовик, ещё не потерявший надежду тоже стать отцом.

Крёстными малыша, названного Луи Шарлем, стали король и королева-мать. Милости, которыми осыпали герцога и герцогиню де Люинь, невероятно злили окружение монархов. Поднимаясь всё выше, супруги обретали всё большее число врагов.

Но Людовик по-прежнему видел в своем фаворите человека, который скрашивал его далеко не счастливое детство, и готов был многое ему простить. Между тем Люинь уже начал утрачивать чувство реальности и позволял себе замашки не по чину. Он наводнил двор многочисленными родственниками, стремившимися обогатиться. Так его брат Кадне женился на дочери барона Пекиньи и, как известно, стал герцогом де Шон, губернатором Пикардии и маршалом Франции, а другой брат, Брант, по праву своей супруги получил титул герцога Пине-Люксембург. При этом королевский фаворит строил из себя вельможу и крупного государственного деятеля, принимая послов и требуя, чтобы по всем делам обращались к нему.

Это не могло не вызвать недовольства. В самом Лувре, на двери спальни Люиня, обнаружили сатирический плакат под заголовком «Таверна четырёх королей и постоялый двор для провансальцев». Под «четырьмя королями» подразумевались Люинь с братьями и Людовик XIII. Герцог явно шёл по стопам Кончини. Однажды Людовик, глядя на кортеж Люиня, сказал Бассомпьеру:

– Видите? Вот въезжает король. Король Люинь!

Тот возразил, что это всего лишь подданный, осыпанный благодеяниями монарха, на что Людовик ответил:

– Вы его не знаете, он думает, что я ему всем обязан, и хочет править, но я ему этого не позволю, пока я жив.

Однако Люинь, даже предупреждённый о подобных настроениях, по-прежнему был полностью уверен в своём влиянии на юного венценосца. И, действительно, со странной непоследовательностью в последний день марта 1621 года Людовик ХIII произвёл своего фаворита в коннетабли и, в связи с этим, подарил ему меч стоимостью в 30 000 экю. Это назначение стало апогеем придворной службы Люиня, закатившего по этому поводу великолепный пир в бывшем отеле маршала д’Анкра. В тот же день скончался долго и тяжело болевший испанский король Филипп III (ему было всего 43 года). С одной стороны, его смерть была облегчением для Франции, с другой – Анна Австрийская тяжело переживала кончину отца. У неё снова произошёл выкидыш. Людовик утешал её, как мог, отложив на время военный поход против гугенотов Ла-Рошели, которые и не думали выполнять королевские эдикты.

Новым королём Испании стал Филипп IV, женатый на Елизавете, сестре Людовика ХIII. Вместо Монтелеоне он прислал во Францию нового посла, маркиза де Мирабель. В своём романе «Страсти по Марии» писательница Жюльетта Бенцони охарактеризовала его следующим образом:

– Дон Антонио де Толедо, маркиз де Мирабель, был испанским грандом по сердцу, но не по складу ума: тонкий и опытный дипломат, он был начисто лишён присущей его касте спеси в общении с дамами.

Настроенная происпански Мария Медичи во время официального приёма с разрешения своего сына даже велела принести для жены посла табурет. Так маркиза де Мирабель стала первой женой посланника, которой дозволили сидеть в присутствии короля. Тем временем до Филиппа IV дошли слухи, что его шурин завёл себе фаворитку в лице Марии де Роган и он приказал маркизу выяснить всю правду. Однако Мирабель поспешил развеять его подозрения:

– Король очень любезен и внимателен к герцогине де Люинь. Тем не менее, у меня есть основания надеяться, что худшие подозрения являются плодом буйной фантазии королевы-инфанты и её злобных дам. Король, я верю, слишком мудр и добродетелен, чтобы заниматься любовными интригами. Скорее Ваше Величество должны повлиять на королеву, чтобы она добивалась благоволения своего мужа с целью оказания необходимого для нас влияния, а не занималась кокетством, порабощая и приманивая легкомысленные сердца.

Испанский посол был совершенно прав: расположение Людовика ХIII к Марии де Роган объяснялось его любовью к её мужу. В то же время, король был очень ревнив, и с подозрением относился к ухаживаниям придворных кавалеров за королевой. Однажды он даже выгнал своего любимца Люиня из комнаты за то, что тот поднял цветок, выпавший из букета Анны Австрийской, и поднёс его к своим губам. При этом Людовик со злостью сказал:

– На Вашем месте, я бы лучше следил за собственной женой! Так как ходят слухи, что герцог де Шеврёз безумно влюблён в госпожу де Люинь!

– Но, сир, – заметил присутствующий тут же Бассомпьер, – я слышал, что считается тяжким грехом сеять раздор между мужем и женой.

– Боже, молю Тебя, даруй мне прощение! – тут же воскликнул король.

После чего добавил:

– Но это принесло мне такую радость, что мне наплевать на господина коннетабля и доставленную ему неприятность.

Таким образом, для Люиня назначение коннетаблем стало началом его конца. Многочисленные враги фаворита нашептали Людовику, что будет лучше, если главнокомандующий поедет к войскам. Хотя Люинь, придворный до мозга костей, был совершено никудышним военным.

Отправляясь на войну, король снова сделал регентшей жену. В ответ Мария Медичи обиделась и уехала из Парижа. Из осторожности командование войсками в столице и Иль-де-Франс поручили герцогу де Монбазону, отцу Марии де Роган. Брат Люиня, герцог Люксембургский, также остался в Париже.

18 апреля Людовик выступил из Фонтенбло в долину Луары. В Сомюре он со всей свитой совершил паломничество в Нотр-Дам-дез-Ардилье, где так пылко молился и причащался, будто собирался отправиться в новый крестовый поход. Король совершенно преобразился, раздарил своих ловчих соколов и охотничьих собак, заявив:

– Отныне мы будем охотиться не на дичь, а на людей и крепости!

Теперь он старательно изучал математику и фортификацию и много времени проводил, склонившись над планами крепостей. Путь его лежал в Сен-Жан-д’Анжели, где обосновался Субиз, брат герцога де Рогана, с тремя тысячами пехоты и тремя сотнями всадников. Осада крепости продлилась с 16 мая по 24 июня. Людовик вежливо, но твердо отклонил ходатайство английского посла за единоверцев своего короля и весьма холодно принял Субиза, явившегося с белым флагом. Люинь же отпустил его в Ла-Рошель, чтобы он поведал о силе королевского оружия. Вслед за тем королю сдались несколько маленьких городков, а Тулуза, оставшаяся католической, прислала оружие и деньги. Дорога на Ла-Рошель была открыта. Людовик поручил д’Эпернону осадить крепость с суши и с моря, однако Люинь выделил герцогу незначительные силы. Основная же королевская армия повернула на Беарн.

Все были уверены, что поход скоро закончится. Мария Медичи приехала к сыну в Блэ и сообщила, что будет дожидаться его возвращения в Анже. Людовик наслаждался походной жизнью. Он недавно начал бриться и радовался тому, что окончательно стал мужчиной. Одевался, как простой солдат, не расставался со шпагой и охотно выезжал в войска побеседовать с капитанами и рядовыми. Двенадцатилетний Гастон повсюду следовал за братом и подражал ему во всём.

Прежде, чем осадить следующий город, Монтобан, нужно было взять небольшой городок Клерак-на-Ло, который сопротивлялся с 23 июля по 4 августа. В это время скончался хранитель печатей и Люинь, чтобы упрочить своё положение, вызвался временно исполнять его обязанности.

– Ах, если бы можно было разделить время, – иронично заметил Конде, – наш герцог был бы хорош в любой должности: канцлера в военное время и коннетабля в мирное.

Монтобан, возвышающийся над рекой Тарн, был защищён тремя форпостами на обоих берегах. Городом руководили религиозные фанатики, поклявшиеся в верности герцогу де Субизу. Люинь намеревался вести классическую осаду: обстреливать город из пушек, пока сапёры роют апроши – глубокие зигзагообразные рвы, а затем штурмовать. Осада началась 17 августа 1621 года. Людовик XIII устроил свою ставку в замке Пикекос, в трёх лье к северу от Монтобана, откуда он мог наблюдать позиции своих войск в подзорную трубу.

Во время похода король написал жене:

– Я люблю получать то, что приходит от Вас; прошу Вас верить этому, как и тому, что мне столь же мила перевязь, которую Вы мне послали… Я берегу её для того, чтобы надевать её в дни главных смотров своих войск… Она будет свидетельством того, что я единственный достоин этой чести: носить знаки Вашей любви ко мне.

В другой раз:

– Приезжайте, приезжайте с той же охотой, с какой Вы будете ждать меня, страстно желающего Вас видеть.

Анна Австрийская вняла мольбам мужа и приехала к нему на войну, захватив с собой свою обер-гофмейстерину. Она поселилась в аббатстве Муассак, на пять лье отстоявшем от Пикекоса. В три часа дня Людовик садился на лошадь, через два часа был уже в Муассаке, они с женой ужинали и отправлялись в постель, а в пять утра король прыгал в седло и скакал обратно. В Пикекосе он проводил военный совет, принимал донесения о ходе осады. Тем временем Анна, позавтракав, садилась в карету и ехала к мужу. После обеда она не спеша возвращалась в аббатство, и возле самых ворот её догонял супруг. Но такая кочевая жизнь нежной королеве быстро надоела, и она вернулась в Париж.

В это время Бассомпьер представил королю гасконского дворянина де Тревиля, отличившегося во время осады, и попросил пожаловать ему чин прапорщика в полку гвардейцев короля Наварры. Однако Тревиль, узнав об этом, отказался от этой должности.

– Я не оставлю полк, где служу уже четыре года, – заявил он с апломбом гасконца, – и добьюсь в нём такого же чина.

Это заявление понравилось королю.

Между тем осада Монтобана не давала результатов. Ополченцы из горожан сражались не хуже обученных солдат. Каждый день перед ними произносили проповеди 13 городских пасторов, которые в каждой мелочи видели знамение Божье: например, после неудачного штурма в небе появилась радуга. Ряды защитников города пополнились женщинами: одна девушка отрубила пальцы королевскому солдату, лезшему на стену по приставной лестнице, другая, Гильометта де Гаск, заколола пикой двух вражеских офицеров и была убита выстрелом из мушкета. Женщины участвовали даже в вылазках за пределы городских стен. Так, 22 сентября осаждённые взорвали мину в 2800 фунтов пороха, подведённую под батарею французских гвардейцев, и тотчас пошли в атаку, поджигая фашины – связки хвороста, с целью захватить пушку. Женщины, пробравшиеся через пролом в стене, несли солому, чтобы поджечь батарею.

В рядах осаждавших начались болезни и дезертирство. Королевская артиллерия не могла справиться с укреплениями. Обратились за советом к монаху-кармелиту отцу Доминику де Иисус-Мария, который посоветовал вести огонь не по крепостному валу, а по домам, что Бассомпьер и сделал, но без особого успеха. Коннетабль пытался вести переговоры о сдаче Монтобана. Защитники были готовы сдаться, если согласится герцог де Роган, но тот настаивал на всеобъемлющем договоре. Люинь, не уполномоченный заключать такое соглашение, начал вилять. Поняв, что зря теряет время, Роган решил не идти ни на какие уступки. Той же ночью осаждённые устроили вылазку, захватив передовые траншеи противника и взорвав его пороховые запасы.

Узнав о тайных переговорах с главой гугенотов, Людовик ХIII, и без того раздражённый дипломатическими провалами и военными неудачами, пришёл в ярость. Больше всего его возмутило, что Люинь действовал за его спиной: могло создаться впечатление, что король Франции ведёт двойную игру.

Зарядил дождь. Королевские военачальники уже не скрывали недовольства коннетаблем и уходили один за другим или же требовали снять осаду.

– Если наша решимость, предусмотрительность, храбрость, наши труды и бдения не смогли превозмочь небо, чуму, пурпурную лихорадку, окопное кровотечение и сотню других заразных болезней; если от армии в 45 тысяч солдат осталось всего пять или шесть тысяч, без маршалов, генералов, капитанов, лейтенантов и прапорщиков; если из 120 артиллерийских офицеров осталось всего десять; если нет ни полиции, чтобы следить за дисциплиной, ни инженеров для проведения земляных работ; если две трети из оставшихся погрязли в коварстве, а ещё треть – в тоске и крайней усталости, удручённые ранами и холодом, по большей части без хлеба из-за болезни маркитантов, можем ли мы в таких жалких условиях творить чудеса? – вопрошал Люинь в письме к принцу Конде.

Бассомпьер тоже считал, что лучше бросить эту затею, чтобы сохранить королю армию до лучших времён.

9 ноября осада Монтобана была снята, а осадные сооружения и окрестные деревни сожжены. Королевская армия потеряла половину состава. Чтобы реабилитироваться, Люиню была нужна хотя бы небольшая победа. Он осадил небольшую крепость Монёр, которая сдалась 12 декабря, была разграблена, сожжена и полностью разрушена. Однако в той местности свирепствовала эпидемия «пурпурной лихорадки» (вероятно, скарлатины). Люинь тоже заболел. Людовик приехал к нему и три дня навещал больного, но потом врачи решительно запретили эти визиты. Однако король пообещал умирающему позаботиться о его сыне, своём крестнике. Он присутствовал при смерти своего фаворита 21 декабря и невольно скопировал гримасу, исказившую его лицо в последний момент.

– Мне вправду больно, я любил его, потому что он любил меня, однако ему чего-то недоставало, – признался Людовик Бассомпьеру.

Во всяком случае, Люинь умер очень вовремя. Король не скрывал, что действия фаворита его раздражали и он устал от него. Тело пришлось бальзамировать, чтобы доставить в Тур, где состоялось отпевание. На почтовых станциях слуги, сопровождавшие гроб, играли в кости на его крышке.

Королева-мать в это время находилась в родовом замке Ришельё и они вместе радовались, узнав об этой неожиданной смерти.

Всех придворных занимал один вопрос: кто теперь займёт место Люиня в сердце короля? С недавних пор он часто ездил на охоту с молодым дворянином Франсуа де Баррада, и некоторые уже начинали перед ним заискивать. Однако Людовик заявил:

– Я не намерен возносить одних в ущерб другим!

Он решил обойтись без фаворита.

Как обычно бывает, после смерти временщика вскрылись его многочисленные злоупотребления. Выяснилось, что Люинь даже присвоил кое-какие драгоценности французской короны. Людовик ХIII велел арестовать его секретаря и начать следствие. Когда комиссар, которому оно было поручено, прямо сказал королю, что расследование может задеть доброе имя покойного коннетабля, Людовик раздражённо ответил ему:

– Исполняйте свой долг и вершите правосудие!

Король сохранил за сыном Люиня все посты и титулы его отца, за исключением должности коннетабля. Было решено, что в период его малолетства Пикардией будет управлять его дядя герцог де Шон, однако братья и сестра Люиня, Антуанетта д’Альбер, должны были покинуть двор. Точно так же король намеревался поступить и с его вдовой, но Анна Австрийская ни за что не хотела с ней расставаться, тем более что Мария де Роган опять была беременна: не прогонять же из столицы женщину на сносях! Пришлось ограничиться удалением её из Лувра. Людовик, прежде симпатизировавший жене своего фаворита, резко переменился к ней, когда узнал, что она, оказывается, наставляла мужу рога с герцогом де Шеврёзом. Несмотря на детство, проведённое в атмосфере распущенности, и дурной пример собственного отца, король считал узы брака священными, а супружескую измену недопустимой.

Глава 5

Триумф королевы-матери

Все умные политики после смерти Люиня считали:

–В скором будущем королева-мать вернётся к власти!

Однако первые шесть месяцев после смерти Люиня вакантное место королевского наставника занимал принц Конде. После возвращения в Париж Людовик ХIII не позвал мать в Совет. 17 января 1622 года Мария Медичи посылает ему в качестве подарка изображение Людовика Святого, украшенное жемчугом и бриллиантами стоимостью в 30 000 ливров. И собственноручно приписывает:

–Я посылаю его Вам вместе с моим сердцем и горячими молитвами, которые я возношу к Господу!

Поблагодарив её, Людовик дарит матери серьги стоимостью в 45 000 ливров. Так весь январь проходит в уверениях в дружбе и любви. 31 января король уступает наполовину:

–Королева-мать может участвовать в заседаниях некоторых советов.

Ничем не выдав своего разочарования, Мария Медичи сносит обиду и ждёт своего часа. Она старается поддерживать хорошие отношения не только с сыном, но и с невесткой и на публике обычно появляется вместе с молодой королевой.

Четырнадцатилетний герцог Анжуйский, красивый и дерзкий, тоже был ежедневным гостем Анны Австрийской. При жизни Людовика ХIII Гастон носил титулы «Месье» или «Единственный брат короля». Мария Медии боготворила своего младшего сына за его жизнерадостность и преданность ей. Таким образом, Людовик и Гастон являлись антиподами по своему характеру. Король, похожий на своего отца в его презрении к роскоши и в готовности мириться с временными лишениями, и Месье, привередливый, любящий роскошь и ищущий удовольствий. Одежда последнего всегда была надушена и сшита из самых дорогих тканей, на его белых руках сверкали перстни, а светлые волосы отличались идеальной укладкой. Кроме того, Гастон был прекрасным танцором и обладал мелодичным голосом, а лёгкая шепелявость его речи вскоре вошла в моду при дворе. Тем не менее, под этой женоподобной внешностью таился героический дух его предков. Его искусство фехтования, как и стрельба из лука, были достойны восхищения. А то, с какой лёгкостью и изяществом Гастон держался в седле, всегда было предметом зависти его брата. В то время как король в его возрасте довольствовался ловлей в силки мелких птиц, принц принимал участие в настоящей охоте и организовал грандиозное строительство псарен и конюшен в своём замке Монтаржи.

Находясь в Париже, герцог Анжуйский делил своё время между Лувром и Люксембургским дворцом, где вместе с матерью проводил много времени в мастерской Рубенса, которого Мария Медичи вызвала из Антверпена в конце 1621 года для украшения своего жилища. Художник подписал с флорентийкой контракт на создание серии «История Марии Медичи» из двадцати одной композиции и трёх портретов для галереи в западном крыле Люксембургского дворца. Ввиду непростой политической ситуации во Франции он решил работать в Антверпене, приезжая в Париж. Очарованная Рубенсом Мария доверила ему также написать «Историю Генриха IV», которая должна была занять место в восточной галерее дворца. За обе серии Рубенс получил 60 000 ливров. В свой черёд, Людовик ХIII заказал ему двенадцать полотен, воспроизводящих «Историю Константина».

В Лувре Гастон развлекал прекрасную королеву и её придворных дам. И в покоях Анны Австрийской, как в старые добрые времена, раздавались взрывы смеха и звуки остроумных реплик. Вдобавок, с ленивым добродушием герцог частенько исполнял роль арбитра в мелких спорах между своей матерью и невесткой.

Однако в начале марта 1622 года произошёл серьёзный инцидент, после которого Мария Медичи возненавидела невестку. Находясь на половине молодой королевы, она наткнулась на аббата Руччелаи, своего бывшего сторонника, а ныне смертельного врага, и приказала немедленно выгнать его вон. Анна Австрийская тотчас пожаловалась супругу:

–Какое право имеет королева-мать отдавать приказы в моих покоях?

Дело было передано на рассмотрение Совета, и Мария Медичи слёзно просила короля её простить. Но случай отыграться представился очень быстро. Врачи подтвердили, что Анна вновь беременна. Ждали рождения дофина, даже потихоньку начали распределять должности в его «доме».

Случилось так, что принцесса де Конти, подруга королевы, заболела и была вынуждена оставаться в постели в своих покоях в Лувре. 14 марта Анна в сопровождении компании придворных отправилась навестить её. Вечер прошёл весело благодаря остротам и забавным рассказам маршала де Бассомпьера и герцога де Беллегарда. В десять часов вечера королева попрощалась с Луизой Маргаритой. Чтобы попасть в свои апартаменты, ей нужно было пройти через большую галерею Лувра, в конце которой стоял трон под балдахином для завтрашнего государственного приёма. Так как там было темно, как в погребе, Мария де Роган и Габриэль де Верней, фрейлина королевы, подхватили свою госпожу под руки и побежали. Анна налетела на трон, упала и сильно ушиблась. Через два дня у неё случился выкидыш. Врачи определили, что «сорокадневный» (как пишет Эроар) эмбрион был «мужеского пола». Королю пока решили ничего не говорить – он собирался в новый поход на гугенотов.

Неудачная осада Монтобана свела на нет все успехи королевского оружия. Приходилось всё начинать сначала. 19 марта король лично отправился в парламент, чтобы зарегистрировать эдикты о налогах для финансирования нового военного похода. Королева-мать, Гастон и Анри де Конде получили позволение его сопровождать. Несмотря на то, что большинство Совета и весь двор были против новой войны («бородачам» не хотелось опять тащиться по разбитым дорогам на юг вслед за королём), Людовик неожиданно уехал на фронт в Пальмовое воскресенье 20 марта 1622 года.

Дальше скрывать правду о состоянии здоровья королевы было невозможно. В Орлеане получив письмо от Эроара, Людовик ХIII пришёл в неописуемую ярость: он едет на войну, рискует жизнью, королевству просто необходим наследник, а его жена так наплевательски относится к своим обязанностям! Король тут же написал королеве, герцогине де Люинь и мадемуазель де Верней, велев двум последним немедленно покинуть двор.

Тогда вдова Люиня решила сделать ход конём: отправила гонца в Лан, где находился сорокалетний герцог де Шеврёз (по слухам, её любовник) и предложила ему свою руку. Клод Лотарингский, сын герцога де Гиза, был человеком вялым и нерешительным. Друзья отговорили его от опрометчивого шага, который привёл бы к ссоре с королём, и он ответил отказом. Но Мария де Роган, родив девочку, сообщила королю, что приняла предложение герцога де Шеврёза и просит разрешения на брак, а сама отправилась к «жениху»:

–Я предлагаю Вам сделку: Вы женитесь на мне и распоряжаетесь моим состоянием, я остаюсь при дворе и распоряжаюсь своей жизнью. Во всём остальном – полная свобода для Вас и для меня».

Герцог де Шеврёз капитулировал, и в этом браке Мария де Роган родила ещё трёх девочек.

После очередного выкидыша Анны Австрийской королева-мать разругалась с невесткой, доведя её до слёз. Вместе с Гастоном она хотела следовать за своим старшим сыном, но, к её удивлению, король отказал. Тем не менее, Мария Медичи организовала нечто вроде преследования и неоднократно писала ему:

–Заклинаю Вас заботиться о себе и помнить, что сейчас нехорошее время года в жарких провинциях.

В это время Людовик XIII одерживал победы на поле брани. Подобно отцу, он лично возглавил атаку на остров Рье у побережья Вандеи, где укрепился герцог Субиз. Считалось, что остров надежно защищён болотом и рекой, но король в полночь форсировал канал, ведущий прямо к крепости. Офицеры и он ехали верхом, пехота шла по пояс в ледяной воде (дело было 16 апреля). Субиз ускользнул, преодолев реку вплавь и с четырьмя сотнями уцелевших добрался до Ла-Рошели.

В конце апреля Людовик вновь был в Сен-Жан-д’Анжели. Он въехал в город, надвинув шляпу на глаза, избегая смотреть на развалины. Город Руайян взяли после двухнедельной осады. Тоннен защищал Монпульян – сын маркиза де Лафорса, ровесник короля, воспитывавшийся при дворе. Людовик в своё время очень благоволил к нему, так что даже заставил нервничать Люиня, но молодой гугенот покинул двор, поскольку дорожил своей религией больше, чем карьерой. Во время осады он был ранен в голову и вскоре скончался. Смерть сына и поражение Субиза заставили Лафорса прислушаться к выгодным предложениям, которые ему сделал Конде. 25 мая он сдал королю Сент-Фуа-ла-Гранд, а взамен получил 200 тысяч экю и маршальский жезл, а позже был назначен коннетаблем. Герцог де Шатильон последовал примеру Лафорса и сдал королю Эг-Морт, тоже став маршалом.

Узнав о таких повышениях по службе, Конде с иронией сказал Бассомпьеру:

–Для карьеры гораздо надёжнее поднять мятеж, чем верно служить королю!

Победное шествие снова застопорилось: Конде допустил стратегическую ошибку – штурмовал Сент-Антонен с наиболее укреплённой стороны и в результате войска понесли тяжелые потери. 1 сентября Людовик начал осаду Монпелье и спустя полтора месяца всё ещё топтался под стенами города. Погода испортилась, антисанитария вызвала эпидемии. Обе стороны были готовы к переговорам. 8 октября были оговорены условия мирного соглашения. На следующий день Конде явился к Людовику XIII настаивать на продолжении войны, но тот отрезал:

–Больше не о чем говорить, я так решил.

Конде испросил разрешение уехать в Италию, получил его и тотчас умчался. А король 18 октября 1622 года утвердил мирный договор, по которому гугеноты сохранили из восьми десятков крепостей только две: Ла-Рошель и Монтобан. Это был худой мир, который, конечно, лучше доброй ссоры, но всё же не являлся окончательным решением вопроса.

Однако теперь у короля были развязаны руки, и он пошёл прямиком на Авиньон, чтобы встретиться с герцогом Карлом Эммануилом Савойским, тестем своей сестры Кристины Французской. Во время этого похода он перевооружил свою роту конных карабинеров, выдав им кавалерийские мушкеты, и перевёл в неё несколько особо отличившихся гвардейцев, ставших теперь «мушкетёрами».

Анна Австрийская забрасывала мужа просьбами простить её подруг Марию де Роган и Габриэль де Верней. Однако Людовик безапелляционно ответил:

–Решение, которое я принял, стало плодом зрелых размышлений, я не могу его изменить.

Королеве пришлось покориться. Узнав, что его воля наконец-то исполнена, Людовик отправил Анне письмо: он желает её видеть, пусть приезжает в Арль.

Мария Медичи, обрадованная опалой Конде, тоже захотела увидеться с сыном. Людовик держал путь на Лион, чтобы создать лигу Франции, Савойи, Венеции и швейцарцев против Испании. В Лионе Людовик пробыл с 6 по 20 декабря. Там собралась вся королевская семья. Анна, возлагавшая большие надежды на эту встречу и ожидавшая найти в муже хотя бы искру былой любви, была поражена его холодностью и сухостью. Новоиспечённая герцогиня де Шеврёз приехала с ней. Из уважения к её новому супругу, который не раз помогал ему в трудное время, король разрешил ей исполнять прежние обязанности, но так и не простил.

Такую перемену можно объяснить характером самого Людовика, который унаследовал от матери упрямство, вспыльчивость и злопамятность, но при этом не умел лицемерить и был последователен в своих поступках. Он принимал или отвергал людей целиком, раз и навсегда. Кроме того, король находился под влиянием своего духовника отца Арну, который, как все католические проповедники, утверждал:

–Нет ничего более недостойного, чем любить супругу как любовницу.

В то же время Людовик с подозрением относился к нежной дружбе своей жены и брата.

В свите королевы-матери приехал епископ Люсонский, которого папа наконец-то произвёл в кардиналы. В присутствии обеих королев, всего двора и князей Галликанской церкви Людовик возложил на Ришельё доставленные из Рима пурпурную мантию и кардинальскую шляпу. Кардинал произнёс пылкую речь, уверяя короля в своей преданности и желании верно ему служить. Однако Людовик отказался от услуг Ришельё, которого считал «назойливым занудой». Тогда кардинал опустился на одно колено перед королевой-матерью, снял шляпу и положил к её ногам:

–Сим пурпуром я обязан Вашему Величеству, и он всегда будет напоминать мне о торжественном обете: не щадить своей жизни и, если надо, пролить свою кровь, служа Вам.

Мария Медичи, с которой сын теперь был подчёркнуто любезен и предупредителен (возможно, в пику жене), вызвалась помирить супругов. За обедом она подвела Анну к Людовику и соединила их руки. Соединения душ не произошло, однако король вновь стал исполнять супружеский долг: Франции был нужен дофин.

Никогда ещё король не воздавал больше почестей своей матери, чем теперь. Людовик ХIII настолько уважительно относился к её высказываниям и настолько был благодарен ей за помощь, что собирал свой Совет в спальне Марии Медичи, но это нисколько не мешало ему по-прежнему не доверять Ришельё.

Казалось, две главные проблемы – внутренняя и внешняя – кое-как улажены. Но придворные интриганы не привыкли сидеть без дела. Отец и сын Брюлары – канцлер Силлери и статс-секретарь по иностранным делам Пюизье – постепенно прибирали власть к рукам и выдавливали из Совета соперников. Такая участь постигла, в частности, маршала Шомберга.

–Канцлер и его сын… начинают пользоваться ещё более безраздельным влиянием, чем герцог де Люинь, – писал нунций Корсини. – В их руках печати и канцелярия, иностранные дела, коннетабль, зависящий от капризов их кузена господина де Бюльона, и финансы, поскольку маркиз де ла Вьевиль должен ежедневно отчитываться об их состоянии перед управляющим советом, которым руководит канцлер.

Кстати, оба не стеснялись брать взятки. Чтобы сохранить все выгоды своего положения, Брюлары старались поддерживать хорошие отношения с королевой-матерью и с домом Гизов. Они строили планы брака принца Гастона с герцогиней де Монпансье (её мать овдовела и вышла замуж за герцога де Гиза), но, похоже, повторяли ошибку Кончини, не принимая в расчёт короля.

А вот Анна Австрийская своё влияние на супруга утратила окончательно. Пылкая любовь уступила место собственническим чувствам с примесью ревности. В двадцать один год испанка была в расцвете своей красоты и многие молодые дворяне тайно вздыхали по ней.

–Королева была привлекательна, ей были присущи мягкость, доброта, обходительность, в её характере и уме не было и тени притворства, – так характеризовал её в своих мемуарах Франсуа де Ларошфуко, в молодости состоявший в свите королевы.

Любителей говорить комплименты его жене король принимал за опасных обольстителей, забывая, что Анна – испанка, а в Испании отдавать королеве почести входило в ритуал. В своих мемуарах Франсуаза де Мотвиль, её дама, утверждала, что Гастон позволял себе большую вольность по отношению к невестке, прикрываясь именно «испанской галантностью». А в марте в Люксембургском дворце во время балета «Праздники Юноны», в котором Анна предстала в облике богини, в одной из сцен молодой герцог Анри де Монморанси встал перед ней на одно колено и продекламировал:

Богиня! У твоих я ног.

Надеждой робкой замираю.

Тебя один достоин бог,

И всё ж любви твоей алкаю.

О, если б на единый миг

Я на его небесном троне

Воссел, его принявши лик,

В его пурпуре и короне!..

При этих словах Людовик вскочил с места и вышел из зала, а Анна побледнела от страха. Позже госпожа де Мотвиль засвидетельствовала:

–Королева оказала мне честь, сказав мне – и при этом смеясь над своим былым тщеславием, – что она никогда не думала о чувствах, которые мог питать к ней герцог Монморанси: она не замечала их и воспринимала всё, что говорили о ней в обществе, как дань, которую, как она думала, все обязаны приносить её красоте.

–Она не чувствовала себя оскорблённой, когда в неё влюблялись, – подтверждал Ларошфуко.

Друзья Монморанси посоветовали ему некоторое время держаться подальше от двора (а, главное, от Анны Австрийской). А лицемерная Мария Медичи добровольно взяла на себя задачу убедить своего сына в том, что весь этот шум, оскорбляющий молодую королеву, был всего лишь происками врагов Монморанси.

Во время этого знаменитого балета Анну впервые увидели два молодых человека, один из которых сыграл значительную роль в её жизни. В те времена знатные особы имели право появляться на всех праздниках без приглашения, и они этим правом воспользовались. Младший из них был Карл Стюарт, принц Уэльский, наследник английского престола. Его же спутника звали Джордж Вильерс, герцог Бекингем. Вместе друзья направлялись инкогнито в Испанию, чтобы договориться о браке принца с инфантой Марией, сестрой Анны Австрийской. Путь лежал через Францию, где они остановились у герцога де Шеврёза, состоявшего в родстве со Стюартами, и посетили Люксембургский дворец. На следующий день юный Карл написал своему отцу:

–Королева Франции – самая красивая.

А Бекингем, вернувшись в Англию, прислал в подарок Анне Австрийской восемь лошадей, и она их приняла.

В апреле 1623 года молодую королеву ждало ещё одно унижение: Людовик, подстрекаемый своей матерью, приказал, чтобы в его отсутствие доступ мужчинам в её покои был закрыт. Таким образом, она обрекалась на заточение в Лувре, как её невестка Елизавета, королева Испании, в Эскориале.

–Но это может нанести ущерб моему авторитету как правящей королевы Франции и инфанты Испании! – воскликнула Анна.

Тем не менее, Марии Медичи посредством Ришельё удалось убедить сына, что если приёмы из Лувра будут перенесены в её дворец, это позволит избежать многих зол из-за молодости и неопытности Анны. В ответ та отказалась приезжать к королеве-матери, в чём её поспешила поддержать герцогиня де Шеврёз. Двор молодой королевы казался скромным по сравнению с великолепным двором Марии Медичи, и испанке приходилось во всём уступать свекрови, из-за чего её политическое влияние было ничтожно.

В июле с Анной случился нервный приступ, она упала и поранила руку и лицо, так что её даже пришлось уложить в постель. Поговаривали о «падучей». Но короля это происшествие совершенно не тронуло. Летом 1623 года Людовик, подверженный перепадам настроения, забросил все дела и пропадал на охоте – в вёдро и в дождь, ночью и днём, в жару и в холод, забывая поесть и поспать, как сообщал в своей депеше Корсини. Чтобы не возвращаться лишний раз в Париж, он велел построить для себя небольшой охотничий домик близ городка Версаль. Охота была для него не просто развлечением, а разрядкой: после стольких месяцев напряжения он испытывал жгучую потребность хотя бы ненадолго отвлечься от подступающих со всех сторон проблем. Правда, носиться по лесам за диким зверем было довольно рискованным занятием: Людовик падал с лошади, его кусали собаки, один раз он чуть не утонул в реке.

–Я просто не знаю, как может человеческое тело сносить такие тяготы, – писал итальянский дипломат. – Что до всего остального, он совершенно не занимается делами, из чего следует, что, если он продолжит вести такую жизнь, просто невозможно, чтобы у него не появился фаворит, даже желательно, чтобы он был; остаётся молить Бога, чтобы он даровал ему в фавориты добронравного и благонамеренного человека.

В фавориты Людовика одно время прочили капитана королевских гвардейцев, не ладившего с Брюларами, Жана Кайлара д’Андюз де Сен-Бонне, более известного как господин де Туара. Несмотря на пышный титул, он был бедным дворянином из Лангедока, младшим из девяти детей. Ровесник Ришельё (он родился в 1585 году), служивший ещё Генриху IV, Туара сделался верным спутником Людовика на охоте. Он решил попытать удачу и стать вторым Люинем, начав настраивать короля против его министров и принца Конде. Но Людовик, не желавший, чтобы ему указывали что делать, быстро пресёк эти попытки. Всё-таки, король извлёк кое-какие уроки из прошлого. Ему нужен был надёжный товарищ, покорный его воле, однако он бы не потерпел, чтобы тот забрал власть над ним самим.

–Король опасается власти того, кто им повелевает; однако он не смеет перемениться, а природа его такова, что он всегда подпадает под чьё-то влияние», – писал венецианский посол Пезаро.

В октябре вдова коннетабля де Монморанси, бывшая статс-дама Анны Австрийской, потребовала предоставить ей должность обер-гофмейстерины, отобранную у герцогини де Шеврёз. Людовик передал этот вопрос на рассмотрение Совета, но в результате решил дело сам, попросту упразднив саму должность. Таким образом, Мария де Роган теперь могла появляться при дворе лишь как супруга обер-камергера и не могла так же часто, как раньше, видеться со своей задушевной подругой.

Конде, вернувшийся из Италии, но сидевший в своей вотчине Берри, исподволь мутил воду, подстерегая случай выйти на первый план. Брюлары пытались нейтрализовать Марию Медичи, которая снова была на коне и плела свои интриги, Монморанси открыто враждовали с Гизами, а новоиспечённый кардинал Ришельё засыпал Людовика посланиями, обличая беззубую внешнюю политику, непротивление Испании и взывая к памяти покойного Генриха IV.

Что же касается Анны Австрийской, то, несмотря на все запреты короля, кавалеры по-прежнему продолжали увиваться вокруг неё. Одним из них был Роже де Сен-Лари, герцог де Бельгард, человек, принадлежавший к другому поколению. Этот старинный фаворит Генриха III предпочитал молодых пажей, но оставался чувствительным и к женским чарам. Он доказал это, соперничая с Генрихом IV в любви к двум его любовницам и выступая в роли волокиты при его вдове. После подобных подвигов он не мог остаться не у дел – и в конце 1623 года принялся ухаживать за супругой своего третьего повелителя. Возможно, к этой «страсти» «древнего волокиту» (ему было 60 лет), подтолкнули друзья королевы, желая повеселиться. Однажды Бельгард спросил у Анны Австрийской:

–Как Ваше Величество поступили бы с тем, кто заговорил бы с Вами о любви?

–Я бы убила его, – последовал ответ.

–Ах, умираю! – воскликнул Бельгард.

Отправляясь в поход, он настойчиво просил королеву «оказать ему милость». Анна была немного обеспокоена, но совершенно напрасно: Бельгард всего лишь хотел, чтобы её белая ручка прикоснулась к гарде его шпаги. Хотя он был искренен и хотел добиться удачи, но его манера ухаживать за прекрасными дамами уже вышла из моды.

–Восхищение, проявленное ко мне герцогами де Монморанси и де Бельгардом, это лишь их справедливая дань привлекательности королевы! – гордо отрезала в ответ на ревнивые попрёки супруга Анна.

Тем временем по наущению Ришельё канцлер Вьевиль обратил внимание короля на то, что весьма значительные суммы не доходят до казны, оседая в карманах канцлера Пюизье. Наконец, состоялось еще одно тайное заседание в узком кругу: Людовик, королева-мать, Ришельё и Вьевиль.

Гром грянул три дня спустя, вечером 1 января 1624 года: Людовик XIII потребовал у канцлера печать. Когда, наконец, все печати были возвращены, король  передал их председателю парламента д’Алигру со словами:

–Я избрал Вас по собственному побуждению; Вы никому больше этим не обязаны, служите мне как порядочный человек.

Брюларам, отцу и сыну, велели удалиться от двора. При этом королевский гонец уточнил, что если они считают себя невиновными в злоупотреблениях, которые им приписывают, то могут остаться в Париже, но при условии, что парламент проведёт расследование их дел. Канцлер ответил:

–Лучше мы уедем.

А Людовик заявил послу Пезаро во время аудиенции:

–Впредь я не буду поступать, как раньше, я хочу во всём доходить до сути.

Королевские «каникулы» закончились. Но когда Мария Медичи попросила сына ввести в Совет Ришельё, Людовик ответил:

–Я не сомневаюсь в лояльности кардинала; но почему бы ему не съездить в Рим, чтобы научиться смирять свою гордыню и подавлять страсть к господству?

Королева-мать стала просить Вьевиля употребить свое влияние с той же целью. Но тот, как и прочие министры, боялся умного кардинала, прекрасно понимая, что рано или поздно тот станет играть в Совете первую скрипку.

–Как бы Вашему Величеству не пришлось однажды раскаяться, что Вы способствовали возвышению человека, которого ещё не знаете, – пророчески сказал он.

Тогда упрямая Мария Медичи заперлась в своём Люксембургском дворце, строительство которого, начатое в 1615 году, постепенно подходило к концу, и не показывалась при дворе. Вьевиль предложил королю сделать очередную уступку матери: выделить кардиналу место где-нибудь на краешке стола, поручив ему, к примеру, разбирать депеши. Получив это предложение, Ришельё вежливо ответил:

–Благодарю Вас, Ваше Величество, но моё слабое здоровье не позволяет мне занять столь ответственный пост.

Борьба самолюбий окончилась в пользу Марии Медичи. В апреле, когда двор переехал в Компьен, Людовик рано утром вошёл в спальню матери и сказал:

–Я принял решение, избрав одного из своих слуг для руководства делами, чтобы все знали, что я желаю жить с Вами в добром согласии не на словах, а на деле.

29 апреля 1624 года в два часа дня Ришельё впервые был приглашён на заседание Королевского совета. Ему объявили, что он вправе высказывать своё мнение в ходе совещаний, но не должен вести никаких дел помимо заседаний. Таким образом, Ришельё занял важное место при дворе.

Летом двор кочевал по загородным резиденциям: Людовик затеял перестройку Лувра, чтобы превратить его из средневековой крепости в нечто более напоминающее королевский дворец. Площадь жилых помещений предстояло увеличить в четыре раза, остатки ненужных средневековых укреплений снести, зловонный ров, в который сбрасывали нечистоты, засыпать. В Большой галерее, соединявшей Лувр с дворцом Тюильри, должны были разместиться Монетный и Печатный дворы, а Квадратному двору предстояло принять законченный вид, увенчавшись павильоном с часами. Сооружение павильона поручили архитектору Жаку Лемерсье, однако строительство, начатое в 1624 году, завершилось только в год его смерти, когда самого Людовика уже давно не было в живых.

Тем временем первый министр Вьевиль энергично взялся за внешние дела: заключил союз с Соединенными провинциями против Испании (10 июня 1624 года), изрядно продвинулся вперед в переговорах о браке между младшей сестрой короля Генриеттой Марией и принцем Уэльским. Однако посольство, отправленное в германские княжества, даже не везде было принято. Курфюрст Саксонский иронично осведомился у французского посла, правит ли ещё во Франции король, а услышав утвердительный ответ, заявил:

–Странно! Уже целых четыре года мы ничего о нём не слышали.

Гордый Людовик был уязвлён до глубины души. Маркиза Вьевиля сделали первым министром потому, что он был богат, а значит, как наивно полагал король, не имел нужды воровать. Но маркиз решил сэкономить на других и сократил число раздаваемых королём пенсий, чем восстановил против себя придворных. Он позволял себе весьма вольно трактовать решения Совета и нелицеприятно высказываться по поводу Людовика ХIII и Марии Медичи. Чтобы раскрыть глаза королю, Ришельё печатал анонимные политические памфлеты, которые распространяли книгоноши на Новом мосту и набережной Августинцев.

В августе Людовик сообщил матери и Ришельё, что намерен снять Вьевиля с поста и арестовать вместе с его тестем. Маркиз сам принёс прошение об отставке, однако король его не принял, поскольку виновный в злоупотреблениях должен был быть наказан «при исполнении». 13 августа Людовик вызвал Вьевиля к себе в Сен-Жермен и сурово отчитал, невзирая на его оправдания. Как только первый министр вышел из королевского кабинета, капитан гвардейцев задержал его и доставил под охраной в Амбуаз. Напрасно Вьевиль слал умоляющие письма Ришельё, который стал исполнять обязанности главы Королевского совета, хотя и не получил пока официального назначения. При этом на всех главных постах кардинал расставил своих людей.

–Отныне Совет не является ни происпанским, ни корыстным, а искренним, незапятнанным, исполнительным и упорным, – заявил Ришельё на заседании 28 августа, на котором по распоряжению короля присутствовали послы Венеции и Савойи. – Любой из его членов скорее тысячу раз лишится жизни, чем скажет неправду. Обещано будет лишь то, что может быть исполнено.

Таким образом, благодаря королеве-матери, он стал первым министром Людовика ХIII. Ришельё помогали острый ум, уникальная память и холодная безжалостность при достижении своих целей. С 1624 года кардинал правил Францией, железной рукой подавляя народные бунты и заговоры знати. На него работала разветвлённая секретная служба, которую возглавлял преданный «серый кардинал» – отец Жозеф дю Трамбле. Шпионы Ришельё появились не только во всех слоях французского общества, но и при многих европейских дворах.

Пока в стране происходили эти перемены, молодая королева вела скучную жизнь в Лувре. Анна тосковала по мужскому вниманию, которым по-прежнему была обделена. Она была слишком капризна, обидчива и нетерпелива для того, чтобы попытаться вновь завоевать расположение Людовика. Его оскорбительные высказывания в адрес Испании и габсбургской монархии, свержение которой, как он обычно заявлял, было высокой миссией Франции, приводили королеву в ярость.

Тем не менее, Анна не желала изменять мужу, несмотря на уговоры ближайшей подруги – прожжённой интриганки и распутницы герцогини де Шеврёз.

–Ах, это испанское воспитание! – вздыхала та, когда очередной кавалер, приведённый ею к королеве, получал от ворот поворот.

В тот момент, когда Людовик ХIII приказал вдове Люиня покинуть двор, он даже не догадывался о том, какого опасного врага он нажил в лице оскорблённой красавицы.

И тут в «воспитание чувств» королевы неожиданно включился кардинал Ришельё.

Среди прочего, первый министр короля был известен своей невероятной любовью к кошкам, с которыми играл каждое утро, откладывая все государственные дела. По разным данным в его дворце жило 12-20 кошек различных пород и окрасов. Во Франции той эпохи ещё остались суеверия, что кошки – демоны во плоти, и их надо убивать. До правления Ришельё даже было распространено публичное сожжение кошек. Самыми любимыми питомцами кардинала были чёрный кот Люцифер (Его Высокопреосвященство любил посмеяться над суевериями) и белая кошка Мириам.

По словам историка Черкасова:

–…Ришельё относился к своим кошкам с редкой привязанностью и даже любовью, которой не удостаивал никого из людей.

Однако оставим на время кошек и снова вернёмся к женщинам, которых, несмотря на свой сан, Ришельё никогда не чуждался. Говорили о его близких отношениях с Марией Медичи после смерти Кончини. Позже в его доме, а возможно, и в спальне обосновалась племянница Мария д'Эгильон. Теперь он решил завоевать сердце королевы. Парижские сплетники утверждали, что кардинал надеется сделать то, что не удалось Людовику, – зачать наследника и возвести его на трон Франции. Более вероятно, что он просто хотел держать королеву «под колпаком», не давая ей ввязаться в какой-нибудь заговор. Нельзя исключить и того, что Ришельё увлёкся Анной, красота которой достигла расцвета (ей было 23 года, ему – почти сорок).

–…он подговорил, – пишет Ги Бретон, – приближённую даму королевы мадам дю Фаржи сказать своей госпоже, что, если она пожелает, он сможет помочь ей выйти из того бедственного положения, в котором она оказалась. Королева, совершенно не догадываясь о том, что именно кардинал является причиной всех её несчастий, подумала сначала, что тот предлагает ей свою помощь из простого сочувствия.

Анне Австрийской очень льстило внимание, оказываемое ей Ришельё, и она стала приглашать его к себе. Её покорил ум кардинала, восхитило его красноречие, но мужские чары оставили равнодушной. Возможно, опять сыграло роль испанское воспитание – королева не привыкла видеть мужчин в служителях Господа.

–Он страстно увлечён Вами, мадам, – открыла ей глаза госпожа де Шеврез, – и я не знаю того, что бы он не сделал, лишь бы только понравиться Вашему Величеству…

–Что за глупости! – возразила, краснея, Анна.

Но так как она была женщиной молодой и весёлого нрава, то в недобрый час согласилась на предложение подруги сыграть с Ришельё шутку. Дело в том, что Марии де Роган не нравился властолюбивый кардинал:

–К тому же Его Высокопреосвященство так нехорош!

Когда Ришельё в очередной раз спросил, что может сделать для королевы, та ответила:

–Я тоскую по родине. Не могли бы Вы одеться в испанский костюм и сплясать для меня сарабанду?

Кардинал долго мялся, но всё же нарядился в зелёный камзол и панталоны с колокольчиками и сплясал зажигательный танец, щелкая кастаньетами. Услышав странные звуки, он прервал выступление и заглянул за ширму, где давились от смеха герцогиня де Шеврёз и двое придворных. В гневе он повернулся и выбежал вон.

Впрочем, если верить историку Таллеману де Рео, Ришельё после этого не оставил своих попыток соблазнить Анну Австрийскую:

–Кардинал, видя, что дела его идут не так уж и плохо, попросил госпожу дю Фаржи передать королеве, что мог бы занять при ней место короля…Что же касается королевы-матери, то в случае согласия королевы он позаботится об её удалении от дел.

Но, как говорили, любимые котики Ришельё помешали его любви к Анне Австрийской, у которой оказалась сильная аллергия на кошек – слезились глаза.

–Не знаю… Стоит ему приблизиться – и я уже плачу. Он умеет говорить и уговаривать. Он вовсе не сухарь, но… Не знаю, я просто не могу. Не могу! – сокрушалась королева.

Вечером госпожа дю Фаржи отправилась к Ришельё и сообщила ему, что Анна Австрийская отвергла его предложение. Умело скрыв своё разочарование, кардинал поклонился даме:

–Передайте королеве, что я весьма сожалею.

Однако однажды наедине с Анной Австрийской он не смог удержаться от «пылкого объяснения». Раздражённая королева уже было собралась ему ответить с «гневом и неприязнью», но тут внезапно в комнату вошёл Людовик ХIII.

–О чём это вы беседуете? – обратился он к жене.

–О всяких глупостях! – в сердцах бросила Анна и тут же вышла из комнаты, даже не взглянув на кардинала.

–Она отвергла мою дружбу, мою отеческую заботу, и, со всей надменностью австрийской крови, презирала мои советы, – жаловался позже Ришельё в своих мемуарах.

Судьба королевы была решена – она не оценила его любви и теперь не должна была достаться никому. Отныне зоркие глаза шпионов Ришельё следили за Анной Австрийской везде и всюду.

Глава 6

Страсти по Бекингему

Весной 1625 года любовь всё же посетила сердце королевы. Это случилось, когда в Париж официально в качестве английского посланника прибыл тридцатидвухлетний герцог Бекингем.

Джордж Вильерс происходил из благородной и богатой семьи, но – богатства и знатности достаточно не бывает никогда, поэтому, появившись при английском дворе в возрасте двадцати лет, он вскоре стал фаворитом стареющего Якова I. По словам современника, он не был слишком умным от природы, «но преуспевал в таких делах, как танцы, фехтование и верховая езда, и поскольку они сочетались с исключительной внешностью и очаровательными манерами, он был хорошо подготовлен для жизни в качестве придворного». Иной раз, ради развлечения своего господина он тявкал и прыгал у его ног, изображая собачку. Король называл своего возлюбленного «Мой милый Стини»: сокращение от святого Стефана, чьё лицо, по Библии, «сияло, словно лик ангела».

Историк Джон Ф. Кеньон в своих «Стюартах» так описывал его:

–В возрасте двадцати двух лет Джордж Вильерс был красив той мужской красотой, которая граничит с женственностью: высокий и прекрасных пропорций, у него было лицо в форме сердца, обрамлённое тёмно-каштановыми волосами, и короткая бородка, очень изящная, изогнутый рот и тёмно-синие томные глаза… Ум у него, несомненно, тоже был, хотя и находился на низком уровне…

Джордж Вильерс действительно был очень красив. В этом легко убедиться, взглянув на его знаменитый портрет кисти Рубенса.

Несмотря на то, что молодой человек был не шибко умён, он полностью подчинил себе короля, который, расставаясь даже ненадолго, писал ему нежнейшие письма:

–Я хочу жить только ради тебя и предпочёл бы быть изгнанным в любой конец земли вместе с тобой, чем жить печальной вдовьей жизнью без тебя. И да благословит тебя Бог, моё сладкое дитя и жена, чтобы ты всегда был утешением своему дорогому папе и супругу.

Яков I даровал любовнику титул виконта, затем – графа, маркиза, герцога Бекингема, и, в конце концов, сделал его министром финансов. Высокое положение фаворит использовал для личного обогащения и загрёб для себя и своих родственников множество должностей и монополий, например, на торговлю золотой и серебряной нитью.

Кроме того, Джордж ухитрился подружиться и с наследником престола. Яков ревновал Бекингема к сыну, а вот к женщинам – нет. Герцог посватался к красавице и богатой наследнице Кэтрин Мэннерс. Её отец отказал «королевскому содомиту», тогда Джордж попросту похитил Кэтрин. И её отцу пришлось согласиться на брак, ведь его дочь считалась обесчещенной, проведя ночь в доме Бекингема. Впрочем, герцог сам был рабом условностей своего времени и жениться хотел на девственнице, поэтому ночь Кэтрин провела в покоях его матери. Но в глазах общества она считалась погибшей. Хотя Кэтрин было всё равно, потому что она была влюблена в Джорджа и родила ему двух детей, в том числе, второго герцога Бекингема.

В ранней юности он жил в Париже и с тех пор полюбил Францию и всё французское. Одно время Бекингем даже переписывался с Люинем, и считал его своим близким другом. Но затем решил, что Англии необходим мир с Испанией и, как известно, совершил вместе с принцем Уэльским поездку в Мадрид, чтобы устроить брак Карла с инфантой. По утверждениям некоторых мемуаристов, молодые люди повели себя в Мадриде не самым лучшим образом: принц захотел взглянуть на невесту, перемахнул через забор и перепугал шестнадцатилетнюю девушку, гулявшую в саду со служанками. А любвеобильный Джордж в Мадриде имел связь с несколькими придворными дамами и даже пытался соблазнить герцогиню Лерма, фаворитку покойного короля Филиппа III.

Однако инфанта Мария Анна не хотела выходить замуж за протестантского принца, и испанцы выставили неприемлемые условия: Карл должен перейти в католичество и прожить в Испании год после свадьбы, чтобы доказать, что Англия соблюдает все условия договора. Это было чересчур. Поэтому, вернувшись в октябре 1623 года в Лондон, Карл и Бекингем потребовали, чтобы Яков I объявил войну Испании. Кроме того, решено было просить для принца Уэльского руку Генриетты Марии Французской, младшей сестре Людовика ХIII.

–Но ведь она – такая же католичка, как инфанта! – возразили члены парламента.

–Зато Франция – противница Габсбургов, – ответил Бекингем.

В феврале 1624 года в Париж вести переговоры о браке принца Уэльского отправили лорда Генри Рича, который получил прекрасное образование сначала в Иттонском колледже, а затем в Эммануил-колледже в Кембридже и был посвящён в рыцари Ордена Подвязки.

–Его черты лица и приятный облик не уступали самым красивым женщинам, – отзывался о внешности Рича современник.

Красавца сразу заприметил король Яков I, который стал осыпать его подарками, назначил камергером принца Уэльского и капитаном гвардии. Однажды при всех он поцеловал молодого человека в губы, чем вызвал обеспокоенность Бекингема. Поэтому неудивительно, что герцог поручил своему сопернику дипломатическую миссию во Франции. Рич остановился в доме герцога де Шеврёза и вскоре стал любовником Марии де Роган, хотя уже был женат на Изабель Коуп, которая принесла ему в приданое баронство Кенсигтон. В письмах к принцу Уэльскому он расписывал красоту и добрый характер Генриетты Марии Французской. Но когда дело дошло до составления брачного договора, Кенсигтон продемонстрировал свою неспособность решать политические вопросы, поднятые в ходе переговоров. Он был «безразличен к любым соображениям, кроме успеха брака», и готов был выполнить все требования французов. Обеспокоенный Яков I отправил ему в помощь чрезвычайного посла Джеймса Хея, графа Карлайла.

Ключевым пунктом спора был вопрос о положении католиков в протестантской Англии. Во многом благодаря дипломатическим способностям Карлайла в конце июля казалось, что соглашение достигнуто. Однако в тот момент главным министром стал Ришельё, которого беспокоила возможность англо-испанского союза и оказание помощи англичанами гугенотам, засевшим в Ла-Рошели. В своих «Мемуарах» кардинал признался:

–Эта католическая принцесса (Генриетта Мария) сможет воспрепятствовать получению французскими гугенотами какой-либо помощи от Англии.

Ришельё ясно дал понять, что брака не будет без отмены уголовных законов о преследовании католиков в Англии, после чего переговоры зашли в тупик. В какой-то момент Карлайл был готов покинуть Англию. Дело спасла уступчивость Кенсигтона, за что Бекингем пожаловал ему титул графа Холланда. В ноябре брачный контракт был согласован. Приданое сестры Людовика ХIII было определено в 800 000 экю и ей разрешили привезти с собой в Англию духовника-епископа, 28 французских священников и около сотни человек свиты. Понятно, что такой католический десант мог вызвать осложнения на новой родине Генриетты Марии.

Но ещё необходимо было получить согласие папы на брак принцессы-католички с «еретиком».

Окончательное соглашение было достигнуто только в следующем году. В январе 1625 года из Рима пришло разрешение на брак, а в марте новым королём Англии стал Карл I.

Утром 8 мая 1625 года в Лувре состоялось подписание брачного контракта Генриетты Марии. В тайном приложении к нему Карл I пообещал не преследовать английских католиков и оказать поддержку шурину в подавлении выступлений французских гугенотов. Церемония обручения проходила в Лувре, в парадной комнате Людовика XIII, из коей была убрана кровать. Позади балюстрады под бархатным тёмно-красным балдахином установили королевское кресло, другие же кресла предназначались для королевы и новобрачной. В пять часов вечера в комнате появились важные персоны: Анна Австрийская, облачённая в алое атласное платье с серебряной вышивкой, Мария Медичи – в чёрном, Генриетта – в белом. При этом атласное платье новобрачной было расшито золотом и украшено жемчугом и бриллиантами.

Сначала Анна была противницей этого брака, так как считала, что тем самым английский монарх нанёс оскорбление её сестре Марии. Но потом, убеждённая герцогиней де Шеврёз, она сердечно поздравила свою золовку, общества которой раньше редко искала, и объявила себя «хорошей француженкой, предпочитающей союз Карла с Генриеттой, а не со своей сестрой инфантой».

11 мая английский король (которого представлял герцог де Шеврёз) заочно женился на французской принцессе. Господа из парламента и Счётной палаты, купеческий голова, эшевены и чиновники явились в собор Парижской Богоматери с самого утра, около одиннадцати прибыли герцог де Шеврёз, английские послы Холланд и Карлейль, и только около двух подъехали экипажи французского короля и придворных. Обряд совершил кардинал Ларошфуко, крёстный Генриетты Марии. По случаю праздника на всех перекрёстках разожгли костры, а на Гревской площади палили из пушек.

Привезти французскую принцессу в Англию Карл I поручил своему первому министру. 14 мая тридцатидвухлетний Бекингем прибыл в Париж, по словам современника, «с большей пышностью, большим величием и великолепием, чем если бы то был сам король». Молва давно разнесла по всему Французскому королевству легенды о необычайной красоте, уме, обаянии герцога. И, конечно, о фантастическом количестве жертв его волокитства. В его багаже двадцать семь платьев и драгоценности английской короны, коими он мог украшать себя. Свита Бекингема не уступала королевской: восемь титулованных вельмож и шесть нетитулованных дворян; 24 рыцаря, у каждого шесть пажей и шесть лакеев; 20 йоменов (мелких землевладельцев), которых обслуживали 70 грумов; 30 горничных, два шеф-повара, 25 поварят, 14 служанок, 50 чернорабочих, 24 пеших слуги и 20 конных, шесть доезжачих, 18 гонцов и другие служители – всего 800 человек. В эту поездку герцог взял также жену, Кэтрин Мэннерс.

Глядя из окна за прохождением этого кортежа по набережной Сены, Людовик ХIII сказал вслух:

–Уж не уехать ли мне из Лувра, чтобы герцогу было где разместиться?

Ему опять нездоровилось, он был не в духе, и всякие пиры и развлечения были для него мучительны.

Однако Бекингем поселился неподалёку от Лувра, в роскошном дворце герцога де Шеврёза. Вечером того же дня он в Тронном зале подошёл в сопровождении многочисленной свиты к королю и королеве и передал им свои вверительные грамоты.

Когда-то Анна Австрийская была очаровательной девочкой, а с возрастом превратилась в красивую двадцатитрёхлетнюю женщину. Все современники – даже те, у кого не было причин льстить – отмечали её высокий рост, царственную осанку, великолепную фигуру, соблазнительную полноту груди и плеч, необыкновенной красоты руки, ослепительную кожу и чудно блестящие глаза.

Бекингем же произвёл фурор во Франции не только красотой, изяществом манер и безупречным французским языком, но и богатством нарядов.

–У этого светского человека была безупречная фигура и прекрасное лицо, – вспоминал Пьер де Лапорт, паж Анны Австрийской. – Он появился при дворе, излучая такую приятность и такое великолепие, что заставил всех восхищаться, а дамам доставлял радость и нечто более того; любовников же, и тем более мужей, заставил мучиться ревностью.

Согласно легенде, англичанин неплохо подготовился к аудиенции, появившись в бальном камзоле, богато украшенном роскошными жемчужинами, которые были нарочно плохо пришиты. Когда герцог склонился перед царственной четой, жемчужины оторвались и покатились по полу. Придворные тотчас же стали их подбирать, в то время как Бекингем обменялся с королевой пламенным взглядом. А дальше всё произошло, по словам Ларошфуко, как нельзя лучше:

–(Она) показалась ему ещё привлекательнее, чем он мог вообразить, а он показался королеве достойным любви, как никто на свете. Первой встречей на церемонии его представления они воспользовались, чтобы поговорить о делах, занимавших их неизмеримо больше, чем дела обеих корон, и были поглощены лишь заботами своей страсти.

Когда же Бекингему попытались вернуть жемчужины, он со слегка пренебрежительной усмешкой произнёс:

–Благодарю. Можете оставить их себе.

Этот жест, безусловно, должен был покорить Анну, которая ужасно страдала от скупости мужа.

Правда, Мишель Дюшен в своей книге «Герцог Бекингем» утверждает, что «это самая настоящая выдумка, ибо никто из современников не упоминает подобной детали, но у этой выдумки оказалась долгая жизнь».

По распоряжению короля Бекингема приветствовали также городской голова и выборные от всех сословий.

Тайная миссия герцога состояла в том, чтобы объединить при французском дворе союзников гугенотов.

–Дабы преуспеть в задуманном деле, – пишет в своей книге «Любовные приключения королей Франции» Анри Соваль, историк ХVIII века, – герцог посчитал необходимым подружиться с некоторыми дамами, имевшими влияние при дворе. По его мнению, представительницам слабого пола очень трудно скрывать секреты от тех, кто имел счастье тронуть их сердца.

Для начала Бекингем решил поволочиться за Марией де Роган. Но у той были свои виды на него.

–Госпожа де Шеврёз и граф Холланд задумали пробудить заинтересованность и даже галантные чувства в сердцах королевы и герцога Бекингема…, – писал в своих «Мемуарах» Ларошфуко, который впоследствии стал любовником герцогини де Шеврёз.

Ясно, что Мария хотела отомстить Людовику ХIII. А зачем это нужно было графу Холланду? Вероятно, он надеялся, что в случае скандала карьера его соперника пойдёт прахом.

От герцогини де Шеврёз Бекингем узнал, что молодая королева скучает и втайне ждёт, что в её жизни появится прекрасный принц. В ХVII веке люди продолжали зачитываться рыцарскими романами в духе «Амадиса Галльского», и часто мечтали воплотить их в жизнь. В салонных беседах, которые на языке той эпохи назывались «ruelles», только и говорили что о «страсти», о «вздохах» и о «жестокосердных дамах».

Франсуаза де Мотвиль рассказывала, что королева признавалась ей, «вовсе не делая из этого тайны, что, сама будучи молодой, она не понимает, как можно считать предосудительной изящную беседу, каковая обычно называется утончённой галантностью».

–А ведь она не более предосудительна, – считала Анна, – нежели разговоры, которые ведут испанские дамы во дворце, где, живя затворницами и не разговаривая с мужчинами в присутствии короля и королевы, они в своём кругу только и делают, что хвастаются своими победами и говорят о них как о вещах, нисколько не оскорбляющих их достоинство, а, напротив, делающих им честь.

Тем не менее, бывший испанский посол Тилльер с осуждением доносил в Мадрид,

что королева приняла английского герцога «с великой радостью», и «с первых же дней свобода отношений между ними была столь велика, как если бы они уже давно знали друг друга».

–Причиной тому была решительность герцога, – утверждает посол, – со стороны же королевы – то благоприятное впечатление, которое ей заранее внушили: оно глубоко запало ей в душу… Королева вела себя во время этой встречи так, как ведут себя многие женщины, которые не считают необходимым сохранять достойный вид, раз их намерения добры и непорочны. Я же думаю, что, напротив, она подавала дурной пример и вела себя скандально.

Так как Бекингему редко представлялись случаи видеться с Анной Австрийской, то герцогиня де Шеврёз придумала устроить празднество в своём отеле. Королева приняла приглашение, предложенное подругой, и сам король не нашёл предлога отказаться.

Герцог решил со своей стороны придумать средство, чтобы не покидать королеву и следовать за ней, с той поры, как она вступит в отель герцога де Шеврёза, до того времени, пока она не сядет в карету, чтобы ехать обратно в Лувр. Сначала Анна по выходе из кареты изъявила желание пройтись по саду и опёрлась на руку подруги. Не успели они сделать и двадцати шагов, как вдруг подошёл садовник и предложил королеве одной рукой корзинку цветов, а другой – букет. Анна взяла букет, но в это мгновение рука её коснулась руки садовника, который шепнул ей несколько слов. Королева была сильно удивлена и покраснела. Тотчас же распространился слух, что это никто иной как сам Бекингем. Все тотчас бросились искать его, но садовник исчез, а королеве предсказывал будущее маг, державший её прекрасную ручку в руках своих и говоривший ей такие странные вещи, что королева не в силах была скрыть своего смущения.

Затем Бекингем с необыкновенным успехом играл роль в «Балете демонов», придуманном для этого вечера как самая лучшая забава для гостей. Король и королева аплодировали неизвестному танцору, которого приняли – один из них действительно впал в ошибку – за одного из кавалеров французского двора.

Также было устроено шествие волхов в маскарадных костюмах. Восточных царёй должны были изображать принцы крови: герцоги де Гиз, де Бульон, де Шабо и де ла Тремуйль. Молодой де Гиз, который играл роль Великого могола, был младшим братом герцога де Шеврёза. Накануне празднества Бекингем подарил ему три тысячи пистолей, и предложил, кроме того, одолжить для увеличения блеска костюма де Гиза все алмазы короны Англии, которые Яков VI позволил своему фавориту увезти с собой во Францию. Принц спросил, чем может отблагодарить его за такую большую услугу.

–Послушайте, – ответил Бекингем, – я хотел бы, и это, может быть, пустая прихоть, но она мне доставит большое удовольствие, стать Великим моголом, а когда он должен будет снять маску, мы поменяемся местами.

Как было условлено, так и сделано. Герцог появился в сопровождении многочисленной свиты. Он употребил всё свое искусство, чтобы украдкой сказать королеве несколько страстных комплиментов. Ситуация тем более нравилась искателю приключений герцогу и романтической Анне Австрийской, что была чрезвычайно опасной. Король, кардинал и весь двор были при этом, и так как уже распространился слух, что Бекингем присутствует на балу, то все удвоили внимание, а между тем никто и не подозревал, что Великий могол, в котором все видели кавалера де Гиза, был сам англичанин. Зрелище имело такой огромный успех, что король не мог удержаться, чтобы не выразить герцогине де Шеврёз своей благодарности.

Наконец, последовало приглашение гостей к столу, когда нужно было снять маски в приготовленных для этого комнатах. Великий могол и его оруженосец удалились вдвоём в кабинет, после чего герцог де Гиз пошёл ужинать в костюме Великого могола, а Бекингем превратился в оруженосца.

Когда де Гиз вернулся к гостям, все стали расхваливать пышность его наряда и ловкость, с которой он танцевал. После ужина кавалер отправился в кабинет, к англичанину, ожидавшему его там. Тогда они снова поменялись ролями: Гиз сделался простым оруженосцем, а Бекингем снова возвысился до сана Великого могола. В этих костюмах они опять возвратились в зал. Нечего и говорить, что пышность наряда этого кавалера и почётное место, которое он занимал в ряду коронованных особ, доставили ему честь быть выбранным королевой для танца.

–Когда танец закончился, – пишет Ги Бретон, – пальцы их рук оказались сплетёнными. Медленно, с видимым сожалением они оторвались друг от друга, совершенно забыв о приличиях.

Наконец, пробило четыре часа утра, и король изъявил желание вернуться домой. Анна Австрийская приблизилась к своей карете, у дверей которой уже стоял лакей в ливрее. При виде королевы он преклонил одно колено, но вместо того, чтобы откинуть подножку, так нежно и тихо пожал ей ножку, что она невольно опустила глаза на услужливого лакея и узнала в нём герцога Бекингема. На этот раз удивление её было так велико, что она тихонько вскрикнула. Придворные тотчас подошли, чтобы узнать причину волнения королевы, но Анна уже сидела в карете.

–Оказавшись в своих апартаментах, – пишет один из летописцев, – не в силах более сдерживать обуревавшие её чувства, переполненная любовью и нежностью, она принялась целовать свою фаворитку. Крепко сжимая её в объятиях, она целовала её руки, плечи и грудь, и горячие слёзы катились из её глаз.

В тот праздничный вечер герцог пленил не только королеву. В Бекингема до безумия влюбилась… герцогиня де Шеврёз.

–Любила она без всякого разбору лишь потому, что ей надобно было кого-нибудь любить…, – свидетельствовал кардинал де Рец. – Она признавалась госпоже де Род и мне, что по прихоти судьбы, как она выражалась, она всегда любила менее других того, кого более других уважала, не считая, однако, бедного Бекингема.

Но было уже поздно менять свой план, тем более, что англианин не на шутку увлёкся Анной Австрийской. Без сомнения, Бекингем тоже произвёл огромное впечатление на молодую королеву. Во всём он казался противоположностью её нелюбимому мужу! Людовик был неловок и невзрачен, «стыдлив» и патологически скуп. Герцог ослеплял красотой, не скрывал своего интереса к красивым женщинам и поражал своей щедростью. Но самое главное – Людовик XIII был равнодушен к Анне. А Бекингем влюбился в неё с первого (или со второго?) взгляда – отчаянно, пылко, дерзко…

Таким образом, Мария де Роган продолжала плести свои интриги.

–Герцогиня пользовалась любой возможностью, чтобы увлечь королеву и герцога, – говорит Ларошфуко. – Для этого она неустанно организовывала праздники в своём доме.

Теперь Людовик практически не появлялся на увеселениях, и Бекингем порой позволял себе недопустимые вольности, например, обхватил своей рукой руку королевы, когда та передавала ему чашку шоколада, своего любимого напитка.

Но этого было мало, и Мария де Роган готова была часами рассказывать королеве о красоте и щедрости англичанина, потихоньку склоняя её к тому, чтобы дать поклоннику «тайную аудиенцию». Дюма-отец утверждает, что герцогиня де Шеврёз предложила Бекингему переодеться в Белую даму, знаменитое привидение Лувра, чтобы проникнуть в замок и увидеться с Анной Австрийской. Якобы, когда Мария де Роган спросила королеву, как она примет подобную попытку, та отвечала, что не будет помогать ни в чём, но и запрещать не станет, она только желает иметь возможность отрицать своё участие в этом деле.

Итак, было решено, что Бекингем войдёт в Лувр около 10 часов вечера в костюме привидения, заботливо приготовленном подругой королевы. Она привезла герцога в карете к Лувру, куда он должен был войти через малый вход, то есть через дверь, лестницу и несколько коридоров, предназначенных для друзей Анны и её фаворитки.

У калитки Лувра их ожидал камердинер королевы Бертен. Привратник же при виде герцога спросил:

–Что это за человек?

–Это итальянский астролог, о котором спрашивала королева, – ответила Мария.

Пройдя калитку, они уже никого не встретили до самых покоев королевы. У герцогини де Шеврёз был ключ от комнаты Анны, поэтому ей не надо было стучать. Она отперла дверь, ввела герцога и сама вошла за ним, оставив ключ в замке, чтобы Бертен мог предупредить их в случае опасности. Королева ожидала в своей спальне. Герцог прошёл две или три комнаты и очутился лицом к лицу с той, которую так сильно желал видеть без свидетелей. К несчастью, при виде англичанина в длинном белом платье королева, несмотря на свой страх, не могла удержаться от смеха.

–Тогда Бекингем увидел, что ему ничего не остается делать, как разделить весёлость королевы, и стал играть свою роль с таким остроумием, с такой весёлостью и такой любовью, что расположение Анны Австрийской изменилось – она забыла о смешном облике герцога и стала слушать его умные и страстные речи, – пишет Дюма. – Герцог скоро заметил перемену, произошедшую в настроении королевы, и воспользовался этим со своим обычным искусством. Он напомнил Анне Австрийской, что цель этого свидания – передать ей тайное письмо от её золовки и умолял её – этого письма не должен был видеть никто – удалить даже верную свою подругу мадам де Шеврёз.

Тогад королева предложила англичанину пройти в её молельню.

Прошло около десяти минут, как камердинер Бертен вдруг вбежал запыхавшись, бледный, крича:

–Король! Король!

Мария бросилась к дверям молельни и открыла их, тоже крича:

–Король!

Она нашла герцога у ног королевы и быстро отперла дверь в маленький коридорчик, который вёл из молельни в большой коридор.

Но приключения Бекингема в тот вечер, ещё не кончились. Дойдя до конца коридора, он встретил нескольких лакеев, которые сильно испугались и убежали, крича:

–Белая дама!

Бекингем сообразил, что нужно воспользоваться их испугом, достиг лестницы, сбежал по ней, отворил дверь и вышел на улицу.

Однако Бертен ошибся: король действительно прошёл мимо дверей королевы, но даже не задержался возле них. Приехав на следующий день с охоты, он узнал, что лакеи видели знаменитую Белую даму. Но если Людовик XIII легко поверил в то, что они действительно видели привидение, о котором он слышал с детства, то кардинал не был так легковерен. Он подкупил камердинера герцога и узнал от него правду.

Когда слухи о тайном романе Анны Австрийской и Бекингема, которые, скорее всего, распространила сама герцогиня де Шеврёз, достигли ушей короля, тот потребовал от Ришельё, чтобы нахального англичанина немедленно выдворили за пределы королевства. Но кардинал этого не сделал: для него политические интересы Франции были важнее сиюминутных королевских капризов.

В последний день празднеств Мария Медичи решила показать во всём блеске свой новый Люксембургский дворец, для галереи которого Рубенс создал серию картин о её пребывании во Франции, от свадьбы до регентства. Людовик снова не приехал на бал, и Анна Австрийская открывала его в паре с Бекингемом. К удивлению присутствующих, после первого танца герцог тотчас пригласил свою даму на второй, и та вновь подала ему руку! Это было явным нарушением придворного этикета.

Через восемь дней, 2 июня 1625 года, принцесса Генриетта Мария отбыла из Лувра к мужу в сопровождении герцога Бекингема, своей матери Марии Медичи, своей невестки Анны Австрийской и свиты, в которую входила и герцогиня де Шеврёз. Людовик же лежал в постели и предавался ипохондрии, старый верный Эроар не отходил от него. Статс-секретарь Бриенн предложил Анне Австрийской остаться в Париже рядом с больным супругом, однако она всё-таки поехала провожать золовку.

Кортежи трёх королев выехали из столицы разными путями (чтобы не разорить города, в которых приходилось останавливаться) и направились в Амьен. Бекингем был вынужден путешествовать вместе с Генриеттой Марией. Ришельё, со своей стороны, принял предупредительные меры. Как бывший духовник Анны Австрийской, он был уверен в её добродетельности, однако ввёл в её окружение своих шпионов, а теперь дал строгие указания шталмейстеру королевы Пюитанжу и её пажу Лапорту всячески препятствовать встречам Анны и Бекингема наедине. Он также завербовал леди Карлейль, супругу английского посла и брошенную любовницу Бекингема, которая теперь должна была за ним «присматривать».

Все три королевы встретились в Амьене. Губернатор, герцог де Шон, брат покойного Люиня, устроил бал с фейерверком. Было начало лета, стояла великолепная погода. Королева Анна со своим двором жила во дворце епископа, находившемся между собором и берегом Соны. При дворце был прекрасный сад, плавно спускавшийся к реке и очень нравившийся королеве. Вечером она решила прогуляться по саду со своей свитой. Марта Уокер в своей книге «Супружеская жизнь Анны Австрийской, королевы Франции» пишет, что там были герцогиня де Шеврёз, фрейлина королевы де Верней и шталмейстер Пюитанж, в обязанности которого входило никогда не терять из виду свою госпожу и оказывать ей различные мелкие услуги. Кроме того, Анну сопровождали Бекингем и Холланд. Некоторое время дамы и их кавалеры сидели на берегу реки, наслаждаясь освежающим ветерком. Как только королева встала, герцог тут же увлёк её в боковую аллею, затенённую, с одной стороны, высокими вязами, а с другой – решёткой с вьющимися растениями. Вместо того, чтобы последовать за ними, Мария де Роган и её любовник свернули на другую аллею, а Пюитанж остался с фрейлиной на месте.

Но вскоре раздался громкий крик королевы, на который прибежали Пюитанж и Габриэль де Верней. Они нашли свою госпожу взволнованной и смущённой, в то время как герцог стоял, прислонившись к решётке и вызывающе положив руку на эфес шпаги. Анна Австрийская тут же принялась отчитывать фрейлину и шталмейстера за то, что они бросили её. Но когда королеву почтительно спросили о причине её тревоги, та после некоторого замешательства ответила, что испугалась, оказавшись наедине с послом.

Что же произошло между ней и Бекингемом, когда они остались наедине?

Верный паж королевы Лапорт, возможно, со слов Пюитанжа, позднее рассказывал:

–Герцог Бекингемский, который сопровождал королеву в Амьен, оказавшись наедине с Её Величеством в густой темноте, позволил себе дерзкую вольность, попытавшись поцеловать королеву, которая от неожиданности закричала…

В свой черёд, Ларошфуко оставил свой рассказ о прогулке Анны Австрийской с герцогом Бекингемом в садах Амьена на основе воспоминаний своей любовницы. По словам герцогини де Шеврёз, королева была не в саду, а в павильоне, где она отдыхала после ночной прогулки. Там к ней присоединился Бекингем:

–Случай ему благоприятствовал, и он попытался его использовать, выказав столь мало почтительности по отношению к королеве, что ей пришлось позвать своих дам, которые не могли не заметить некоторое её смущение и даже беспорядок, в каком оказался её туалет.

То, что Бекингем набросился на королеву, известно достоверно. Вероятно, она закричала лишь в тот момент, когда ухаживания Бекингема приняли слишком решительный оборот.

Историк Таллеман де Рео пошёл ещё дальше:

–Любезник повалил королеву и расцарапал ей ляжки своими расшитыми штанами, но всё оказалось тщетно…

–Все мужчины грубы, – вздохнёт однажды изнеженная королева.

В более «просвещённые» времена таковое событие могло стать причиной международного скандала или даже войны. Но в царствование Людовика Стыдливого французы ещё сохраняли свободные взгляды предыдущей эпохи. Современник и свидетель этого экстраординарного события – Филипп Тома – отметил в своей книге «Интриги при дворе Людовика XIII», вышедшей в 1680 году:

–Эти люди привыкли ко всему при дворе, поэтому большинство из них подумали, что герцог просто чересчур темпераментно выразил свои чувства к королеве.

Собственно, это соответствовало действительности.

После прогулки Анна Австрийская тотчас вернулась к себе, но о вечернем происшествии немедленно поползли слухи, дошедшие до Марии Медичи. Та сказалась больной и попросила невестку остаться с ней, а Генриетта Мария должна была ехать в Булонь и сесть там на корабль. Мать и невестка проводили её только до городских ворот.

Достигнув условленного места, кортеж остановился, и Бекингему ничего не оставалось, как попрощаться с королевой. Вскочив на подножку кареты Анны Австрийской, он, чтобы укрыться от взоров принцессы де Конти, сидевшей рядом с королевой, закрыл шторку дверцы (в то время у карет не было стёкол). Тщетная предосторожность – принцессе де Конти видно всё: Бекингем, не в силах произнести ни слова, начинает плакать. Впоследствии принцесса скажет об Анне Австрийской:

–Она… была верна королю как супруга и как королева, чего было нельзя сказать о ней как о женщине – слёзы этого влюблённого мужчины, конечно, тронули её сердце, и она укрылась за занавеской кареты как раз в тот момент, когда ей показалось, что она посмотрела на него с нежностью и любовью.

Перед тем, как прибыть на место следующей остановки, Монтрей-сюр-Мер, Бекингем, «охваченный порывом, который может извинить только любовь», поворачивает назад и скачет во весь опор в Амьен, чтобы вновь увидеть королеву. Французским дворянам, сопровождавшим его, он объясняет причину своего возвращения тем, что им получено известие от курьера, прибывшего из Англии:

–Я должен доставить важное послание Её Величеству королеве-матери!

Был уже поздний вечер. Бекингем сначала отправился к Марии Медичи и сказал, что не мог уехать из Франции, не убедившись, что она вне опасности. Затем он пожелал видеть Анну. Ему ответили, что у королевы утром пошла носом кровь, теперь она лежит в постели и принять его не может. Но герцог продолжал настаивать. Тогда Анна послала к свекрови спросить, что ей делать, и Мария разрешила принять гостя. При виде милого её сердцу англичанина королева не смогла сдержать счастливой улыбки и тихо промолвила:

–Какое безрассудство…

Ее новая фрейлина, госпожа де Ланнуа, спешно собрала всех придворных дам, находившихся в Амьене, чтобы они присутствовали при этой встрече. Войдя в комнату Анны Австрийской, Бекингем действует согласно заведённому обычаю: три поклона, сопровождаемые церемонным снятием шляпы с трепещущим плюмажем. Но, проделав эти условности, герцог спешит к постели, опускается на колени, целует край простыни, и, плача (в тогдашних романах обычно льются реки слёз), берёт руку королевы в свои. Анна – либо от чувств, охвативших её, либо из-за щекотливого положения, в коем она находится, – не может вымолвить ни слова. Положить конец столь необычной сцене решила госпожа де Ланнуа: она велела принести Бекингему стул:

–Сударь, держите себя в руках! У нас во Франции так вести себя не принято!

–Я иностранец, – грубо отрезал англичанин, – и законы вашего государства соблюдать не обязан!

После чего обратился к Анне Австрийской с «нежнейшими в мире словами». Складывается впечатление, что герцог действительно потерял рассудок от любви.

Госпожа де Ланнуа не дала себя запугать: она осталась у постели королевы. Собрав всю свою смелость, Анна суровым тоном упрекнула Бекингема:

–Сударь, своим несдержанным поведением Вы компрометируете меня…

После чего, «будучи всё же не очень рассерженной», как отмечает госпожа де Мотвиль, она приказала ему подняться и покинуть комнату. Растерянный герцог отвесил несколько глубоких поклонов и удалился.

На следующий день он в присутствии всех придворных официально попрощался с Анной Австрийской и покинул Амьен, «полный решимости снова вернуться во Францию как можно скорее».

Чтобы упредить дурные языки (или, наоборот, заставить сына ревновать), королева-мать сама написала Людовику:

–Нельзя упрекать женщину за то, что она внушила любовь мужчине… Вы можете быть уверены в том, что Ваша супруга Вам не изменила, да если б и захотела поступить дурно, то не смогла бы, поскольку вокруг было столько людей, смотревших на неё.

С болью и разочарованием, реальным или показным, этого мы уже никогда не узнаем, Бекингем возвратился к принцессе Генриетте, будущей своей королеве, а также к поджидающей его собственной супруге, с честью и желаниями которой он вовсе не считался.

Двенадцатого июня большой трёхпалубный корабль, наконец, отплыл из Булони в Дувр.

Глава 7

Алмазные подвески

Возможно, к роману с Бекингемом королеву подтолкнуло то обстоятельство, что ещё до приезда герцога в Париж, Людовик ХIII завёл себе нового фаворита. В марте 1625 года он отправил Туара, не поладившего с Ришельё, в армию и перенёс свою благосклонность на Франсуа де Барада, молодого человека лет двадцати трёх – двадцати пяти, бывшего родом из Бургундии. К сожалению, его портретов не сохранилось, но современники утверждали, что он был очень хорош собой и отбоя не знал от дам. Сначала Барада служил пажом у маршала Шомберга, а потом его определили пажом в королевские конюшни. Проникнувшись к нему симпатией, Людовик ХIII в апреле сделал его первым конюшим. Интересно, что Барада не любил охоту. И ради своего любимца король изменил привычкам, перестав выезжать за город. Королевского терпения хватило на две недели, дальше Людовик затосковал. Своей матери он говорил, что взял Франсуа де Барада к себе на службу, потому что за ним не стоит никакой политической партии. Король приглашал фаворита в свою карету и порой обнимал за плечи, что давало пищу для пересудов.

Тем не менее, это не мешало Людовику ХIII ревновать свою жену. Когда в конце июня Анна Австрийская и Мария Медичи прибыли в сопровождении свиты в Фонтенбло. Людовик ХIII встретил их холодно, и молодая королева поняла, что ему уже было известно о том, что произошло в Амьене. Тем более, что принцесса Конти во всеуслышание заявляла:

–От пояса до ног я отвечаю перед Его Величеством за добродетель королевы!

Добавив при этом, чтобы её слова не истолковали превратно, что не может сказать то же самое в том, что касается «от пояса до верха». Фактически, всё произошедшее свидетельствовало скорее в пользу Анны Австрийской, но убедить в этом разгневанного короля было невозможно. Поначалу муж объяснялся с ней только письменно, угрожая ей разводом и требуя в каждом новом послании отказаться от услуг кого-либо из её приближённых: первым был отослан не оправдавший доверия шталмейстер Пюитанж, а затем – паж Лапорт, безмерно преданный королеве. Осмелев от отчаяния, Анна попросила:

–Прошу Ваше Величество предъявить мне весь список лиц, которые скомпрометировали себя тем, что служат мне.

Это несколько отрезвило короля – он возобновил личные встречи с супругой, хотя по-прежнему был с ней холоден и высокомерен.

Тогда Анна гневно обвинила Ришельё в стремлении посеять раздор между ней и мужем, чтобы развести их и женить Людовика на своей племяннице госпоже де Комбале.

Недаром Ларошфуко писал о кардинале:

–Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть.

Тем не менее, Ришельё предпринял несколько попыток умиротворить молодую королеву и заступиться за неё, дабы вернуть ей благосклонность мужа. Однако наткнулся на яростное сопротивление испанки, которая объявила ему войну не на жизнь, а на смерть.

К раздуванию этой истории с Бекингемом приложила, разумеется, руку и Мария Медичи, делавшая вид, что защищает Анну перед королём.

Многие документы свидетельствуют о том, что, покинув Францию, Бекингем сохранил связь с этой страной в первую очередь благодаря своему агенту Балтазару Жербье, который передавал его секретные письма по назначению, несмотря на надзор Ришельё. Некоторые – в том числе враг герцога Роджер Кок – считали, что среди этой корреспонденции находились и письма Анны Австрийской. Кок пишет, что именно Жербье привёз Бекингему подвязку Анны и «некое дорогое украшение». Ларошфуко же идёт дальше, ибо, по его мнению, то были именно «алмазные подвески».

В романе Дюма-отца говорится, что кардинал, узнав об алмазных подвесках, которые Анна Австрийская подарила влюблённому в неё Бекингему, написал своей шпионке Миледи в Лондон, чтобы она похитила две подвески у герцога. Таким образом, он хотел представить Людовику ХIII весомое доказательство неверности его супруги. Правда, некоторые историки считают, что история с подвесками – всего лишь красивая легенда, придуманная Франсуа де Ларошфуко, так как, кроме него, никто из современников больше о них не упоминал. А Дюма-отец подхватил эту историю и использовал её в своём романе.

Но попробуем изложить всю эту историю так, как она описана Ларошфуко. Роль Миледи в действительности сыграла Люси Хэй, графиня Карлайл, которая, кстати, была кареглазой брюнеткой. Немного о ней. Люси родилась в семье Генри Перси, графа Нортумберленда, получившего прозвище «Колдовской Граф» из-за пристрастия к научным и алхимическим экспериментам. В восемнадцать лет её выдали замуж за её кузена Джеймса Хэя, графа Карлайла. Известная своей красотой и остроумием, она была воспета современниками в стихах и прозе и, как говорили, умела околдовывать своих поклонников (то есть, пошла по стопам отца).

О мистической привлекательности графини Карлайл писал поэт Роберт Геррик:

Я чёрный шёлковый шнурок

Зреть на её запястье мог;

Он руку нежно обвивал,

Как будто узницу сковал.

Была безрадостной темница,

Но вот является денница,

И, потеснив сплошную тень,

Пред нами вместе ночь и день.

Воображаю! Если там,

В плену, свободы дивный храм,

Прошу любви, и я готов

Тех мрачных не снимать оков.

В ту эпоху чёрный шнурок на руке носили адепты мистических обществ. Говорили, что магия помогала графине в любви и политике. Когда её мужа назначили послом во Франции, Люси отправилась вместе с ним и после приезда Бекингема в Париж стала его любовницей. Страстно влюблённая в герцога, она жутко ревновала его к Анне Австрийской. Об этом узнал кардинал Ришельё, и, как известно, предложил Люси стать его шпионкой.

Вот как описал Ларошфуко решение леди Карлайл служить Ришельё:

–Кардинал, разъяснив графине, что их чувства сходны и что у них общие интересы, сумел так искусно овладеть надменной и ревнивой душой этой женщины, что она сделалась самым опасным его соглядатаем при герцоге Бекингеме. Из жажды отомстить ему за неверность и стать необходимою кардиналу, она не пожалела усилий, чтобы добыть для него бесспорные доказательства в подтверждение его подозрений относительно королевы. Ришельё прекрасно знал, что рано или поздно герцог непременно продемонстрирует двору подарок королевы. И Люси, вернувшаяся в Лондон, должна была дожидаться этого часа.

Вместе с Генриеттой Марией в Англию также уехали Шеврёзы, хотя герцогиня была на восьмом месяце беременности.

–Церемония встречи, – пишет Ларошфуко, – доставила герцогу Бекингему столь желанный для него случай показать себя и управляемое им королевство во всём блеске великолепия, и он принял госпожу де Шеврёз с почестями, какие мог бы оказать столь любимой им королеве.

Мария де Роган произвела в Лондоне почти такое же впечатление, как герцог Бекингем в Париже. Она не пропускала ни одного бала, неизменно поражая публику великолепием нарядов. После одного из балов она и родила в апартаментах графа Холланда ещё одну дочь Анну Марию, восприемником которой стал Бекингем. После родов герцогиня де Шеврёз порвала со своим любовником и принялась утешать герцога, который тоже дал отставку своей прежней любовнице. Если Люси Хэй, за это возненавидевшая Бекингема, искусно скрывала свои чувства, то граф Холланд рассорился с герцогом и покинул двор.

–Мне совестно за бесстыдство госпожи дё Шеврёз и слабость её мужа, – писал из Англии в Фонтенбло, где находился двор, епископ Мантский, родственник Ришельё и главный духовник новой английской королевы, который в большей степени занимался вопросами шпионажа, чем религии. – Складывается такое впечатление, что француженки явились насаждать здесь бордели, а не католическую веру.

–Когда они вернутся, у французов отпадёт надобность в английских девках, – ответил кардинал.

Позже маршалу Шомбергу он написал ещё более резко:

–Англичан называют старыми козлами… поскольку некоторые из них порезвились с одной из наших коз.

Здесь языковая игра, основанная на созвучии «bouquin» (старый козел), а «chevrette» (Козочка). Таким образом, имеются в виду Бекингем и герцогиня де Шевреё.

Людовик ХIII не преминул ознакомить с содержанием некоторых депеш Анну Австрийскую. После сообщения французских послов, что английский король тоже предпочитает общество Марии де Роган, пренебрегая своей молодой женой, Людовик  написал герцогу де Шеврёзу, чтобы он с супругой немедленно возвращался во Францию. Тогда же произошла развязка истории с подвесками – но не таким образом, как описано у Дюма. Вот что сообщает по этому поводу Ларошфуко:

–Герцог Бекингем, как я сказал выше, был щеголем и любил великолепие: он прилагал много стараний, чтобы появляться в собраниях отменно одетым. Графиня Карлайл, которой было так важно следить за ним, вскоре заметила, что с некоторых пор он стал носить ранее не известные ей алмазные подвески. Она нисколько не сомневалась, что их подарила ему королева, но чтобы окончательно убедиться в этом, как-то на балу улучила время поговорить с герцогом Бекингемом и срезать у него эти подвески, чтобы послать их кардиналу…

Таким образом, на прощальном балу в Йорк-Хаусе с подачи Ришельё Люси Хэй отомстила своему прежнему любовнику. Кардинал упустил из виду только одну «деталь»: фактическим королём Англии был Бекингем… Именно он, а не отважный д’Артаньян, которому тогда было пять лет, спас положение.

–Герцог Бекингем в тот же вечер обнаружил пропажу и, рассудив, что подвески похитила графиня Карлайл, устрашился последствий её ревности и стал опасаться, как бы она не оказалась способной переправить их кардиналу и тем самым не погубила королеву.

Во все порты были разосланы гонцы с приказом, скреплённым королевской печатью, закрыть их впредь до новых распоряжений. Личного ювелира Бекингема подняли с постели и привели во дворец: к утру недостающая пара подвесок была готова. Герцог отослал драгоценности Анне, оставив себе ленту.

–Эта предосторожность с закрытием гаваней помешала графине Карлайл осуществить задуманное, и она поняла, что у герцога Бекингема достаточно времени, чтобы предупредить выполнение её коварного замысла. Королева, таким образом, избегла мщения этой рассвирепевшей женщины, а кардинал лишился верного способа уличить королеву и подтвердить одолевавшие короля сомнения: ведь тот хорошо знал эти подвески, так как сам подарил их королеве.

Интересно, что Ларошфуко ничего не пишет о последующем бале и о триумфе королевы. Поэтому дадим слово Константину Рыжову, известному российскому историку и писателю. В своей книге «Все монархи мира. Западная Европа» он рассказывает:

–А во Франции события тем временем приняли драматический оборот, давно известный нам по «Трём мушкетёрам». Ришельё под предлогом примирения царственных супругов предложил Людовику дать большой бал во дворце, пригласив на него королеву. Вечером того же дня королева получила письмо от короля. Это примирительное письмо привело Анну Австрийскую в непередаваемый ужас. Всё висело на волоске: честь, корона, сама её жизнь, возможно. Герцогиня де Шеврёз (вернувшаяся из Англии?) предложила королеве сказаться на несколько дней больной и послать гонца в Лондон, к герцогу. Но Ришельё предусмотрел и это: королева была лишена всех преданных ей слуг, во всяком случае, тех, чья отлучка могла остаться незамеченной.

На рассвете следующего дня Мария де Роган вбежала в спальню королевы и воскликнула:

–Ваше Величество, Вы спасены, спасены!

Бекингем прислал курьера к герцогине, и та передала королеве футляр с подвесками и письмо благородного любовника: «Заметив пропажу подвесок и догадываясь о злоумышлениях против королевы, моей владычицы, я в ту же ночь приказал запереть все порты Англии, оправдывая это распоряжение мерой политической… Пользуясь случаем, я приказал изготовить две новые подвески и с болью в сердце возвращаю моей повелительнице то, что ей угодно было подарить мне…»

–Как выяснилось спустя многие годы, – утверждает Константин Рыжов, – две новые подвески оказались весьма искусной подделкой – времени на огранку настоящих алмазов у ювелиров все-таки не было. Знал ли об этом влюблённый герцог, неизвестно. Да и не всё ли равно? Главное, что эти камни спасли королеву от позора!

Перед самым балом Ришельё вручил королю две алмазные подвески и объявил в присутствии королевы, что Бекингем столь мало дорожил её подарком, что преподнёс его своей очередной пассии, а та начала распродавать бриллианты по одному. Анна Австрийская проявила поразительное хладнокровие и приказала одной из фрейлин принести из будуара ларчик. Приказание было мгновенно исполнено, и все увидели подвески в целости и сохранности. Людовик ХIII ничего не понял, но сразу успокоился.

Почему кардинал так стремился насолить королеве? Конечно, одной из причин была оскорблённая гордость. Позже Ришельё даже сочинил трагедию «Мирам», где вывел Бекингема в образе коварного соблазнителя и описал своё над ним торжество. И конечно, он побоялся, что Анна вступит в сговор с врагами Франции. Поэтому кардинал постарался, прежде всего, рассорить её с мужем. Это удалось вполне: несмотря на возвращение подвесок, Людовик окончательно разочаровался в супруге. Она оказалась не только аморальной особой, но и изменницей, готовой променять его на какого-то иностранца!

После истории с подвесками, в начале сентября 1625 года, герцог Бекингем, «сгорая от неутолимой страсти», решил попросить Карла I снова отправить его в Париж в качестве посла. С этой целью он использовал юную королеву Генриетту Марию, которая, живя со своим мужем в одном дворце, не видела его неделями.

Подробности мы узнаём от госпожи де Мотвиль:

–Королева Англии впоследствии рассказала мне, что в начале своего замужества она испытывала некоторую неприязнь к королю, своему мужу, которую разжигал Бекингем… Ему это удалось настолько, что из чувства досады она захотела вернуться во Францию, чтобы повидаться со своей матерью; и поскольку она знала о страстном желании английского герцога снова увидеть королеву, она рассказала ему о своём замысле. Он с жаром взялся за это дело и помог ей получить разрешение короля, её мужа. Принцесса, зная об этом, написала королеве-матери, прося её хорошенько подумать о том, что ей следует взять с собой герцога Бекингема… Ей отказали и королева, её мать, и король, её брат; и проект герцога… не смог добиться успеха. Это не должно нас удивлять; слухи о его чувствах были непреодолимым препятствием. Поскольку у короля была некоторая склонность к ревности, королева-мать делала всё, что могла, чтобы вызвать у него отвращение к королеве (в этом ему помогал кардинал Ришельё, которого она привлекла к государственным делам)…

–Сестра вольна приезжать с кем угодно, но только не с Бекингемом! – в бешенстве воскликнул Людовик ХIII.

–Узнав, что его пребывание во Франции нежелательно, – добавляет Ги Бретон, – герцог Бекингем, почувствовав себя самым несчастным человеком на свете, стал искать предлог для встречи с французской королевой. А так как он привык играть по-крупному, то и решил рассорить королей и довести дело до войны, чтобы после её окончания снова приехать в Париж для заключения мирного договора и увидеть Анну Австрийскую.

Тем временем Людовик ХIII продолжал осыпать своего фаворита Бараду подарками и почестями. В декабре тот получил должность обер-камергера (которую выкупили у герцога де Монморанси за 120 тысяч ливров). Король не жалел ни титулов, ни денег на своего любимца! Вот он уже капитан замка Сент-Жермен, наместник короля в Шампани, великий бальи в Труа, и губернатор Шалона. И всё это Людовик делал, по словам венецианского посланника Морозини, «не ради дел государства, а ради охоты и особых наклонностей короля». Посланник, конечно, мог и преувеличить. Одни историки считают, что король был очень богобоязненным и не решился бы на такой тяжкий грех. Другие же – что его отношения с фаворитами отнюдь не были платоническими.

Однако вернёмся к отношениям королевы с герцогом Бекингемом. Англичанин потратил оставшиеся у него три года жизни на то, чтобы завоевать её любовь. Как и в случае с Ришельё, трудно сказать, что это было – политический расчет или искренняя страсть. Несомненно одно: все эти три года политика обеих держав определялась злосчастным увлечением герцога.

Французский посол Сильер впрямую сообщал королю из Лондона:

–Бекингем – наш злейший враг.

Опять же, часть историков считают, что страсть герцога к королеве была напускной – Бекингем руководствовался не столько любовными, сколько политическими соображениями, стремясь поквитаться с Людовиком XIII, отказавшим английскому министру в военном союзе. Но истина, скорее всего, лежит, как всегда, посередине. Возможно, сначала Бекингем действительно лишь изображал страсть по политическим мотивам, то потом его чувство к Анне Австрийской стало его единственной настоящей любовью.

А какие чувства на самом деле питала к герцогу Анна Австрийская? Обратимся снова к воспоминаниям госпожи де Мотвиль:

–Герцог Бекингем был единственным, кто осмелился покуситься на её сердце.

–…ему посчастливилось, – добавляет она, – заставить прекрасную королеву признать, что если бы добродетельная женщина могла любить кого-то другого, кроме своего мужа, он был бы единственным, кто мог бы доставить ей удовольствие…

Таким образом, любовь Анны Австрийской и герцога Бекингема, безусловно, можно назвать романом века.

Глава 8

Заговор Шале

-Узнав о том, что именно кардинал посоветовал королю запретить красавцу Бекингему вернуться во Францию, разгневанная королева поведала мадам де Шеврёз, что готова на всё, лишь бы навредить первому министру…, – утверждает Ги Бретон.

Правда, некоторые историки полагают, что конфликт между королевой и Ришельё носил чисто политический характер. Кардинал проводил «антииспанскую» линию в политике, и это, понятно, не устраивало сестру Филиппа IV. Кроме того, будучи истовой католичкой, Анна не могла понять, как князь церкви может быть союзником немецких протестантов в войне против её кузена – католического императора. А поскольку понятие «интересы государства» в то время было не в чести среди знати, вывод напрашивался только один: Ришельё – её личный враг, который хочет её погубить.

Лишённая прежних отношений с супругом и потеряв надежду повлиять на него, королева постепенно втягивается в политические интриги. На это её толкал не только долг и происхождение, но также желание отомстить кардиналу в угоду своим амбициям. Она не скрывала, что намерена следовать опыту своей матери Маргариты Австрийской, которая после долгих лет борьбы с первым министром Испании герцогом Лермой добилась его падения.

–Им осталось лишь найти человека, который взялся бы избавить Францию от коварного злодея…, – продолжает автор «Женщин и королей». – Им стал… брат короля, красавчик Гастон Анжуйский, большой весельчак, любитель развлечений и невероятный волокита, чьи любовные похождения стали при дворе притчей в языцех.

Молодая королева любила проводить время в уединении Сен-Жермена, гле она наблюдала за разбивкой садов, задуманных ещё Генрихом IV, и деверь Анны разделял это её увлечение. Известно, что она относилась к Месье как к близкому другу: позволяла ему целовать её руки и входить к ней без предупреждения. Кроме того, королева вела с ним постоянную переписку, по её собственному утверждению, по поводу ботаники, науки, в которой был силён Гастон.

Брат Людовика ХIII получил религиозное воспитание благодаря своему гувернёру, будущему маршалу д’Орнано, который «обладал странной щепетильностью: он не осмеливался дотронуться ни до одной женщины, носившей имя Мария, – настолько он боготворил Пресвятую Деву». Тем не менее, его воспитатель, как и королева-мать, всячески поддерживал честолюбивые надежды Гастона на наследование трона Франции. Умный и образованный, но слабый и переменчивый, принц был, вдобавок, несерьёзен, ленив, тщеславен, развратен и малодушен. В восемнадцать лет завершив своё образование, он стал центром притяжения праздных, наглых и озорных молодых людей, побуждавших его к интригам против царственного брата. Кружок Месье сочувствовала Анне Австрийской и ненавидел и высмеивал кардинала Ришельё. Страсти дошли до кипения, когда Марии Медичи пришла в голову идея женить своего младшего сына на герцогине де Монпансье из дома Бурбонов, самой богатой наследнице Франции. Королеву-мать весьма заботило отсутствие детей у её старшего сына. Анне Австрийской уже шёл двадцать пятый год и надежды на то, что она родит наследника престола, были совсем слабыми.

Но мать Марии де Монпасье овдовела и вышла замуж за герцога де Гиза, и у проекта оказалось слишком много противников.

Во-первых, Людовик XIII отнёсся к предполагаемому браку без энтузиазма из-за усиления партии Гизов и возможного рождения сына у Гастона при том, что королевская чета оставалась бездетной.

Во-вторых, Анна Австрийская тоже противилась матримониальным планам свекрови почти по тем же причинам, что и супруг. В присутствии герцога Орлеанского она пренебрежительно отозвалась о его будущей жене как о невзрачной, безвкусной особе с полным отсутствием чувства юмора. Кроме того, по совету герцогини де Шеврёз королева уведомила маршала д’Орнано, что будет ему очень благодарна, если тот найдёт средство предотвратить брак Гастона с Марией де Монпасье.

–Я поступила так, потому что верила, что этот брак, одобренный королевой-матерью, противоречит моим интересам; потому что, если будущая Мадам родит детей, а у меня их не будет, то она станет более уважаемой, чем я, – так она объяснила позже причину своего поступка.

В-третьих, сам Гастон находил невесту не привлекательной и не желал расставаться со своей холостяцкой жизнью.

О том, какую жизнь в молодости вёл этот принц, рассказывает в своей книге «Мемуары графа де Рошфора» Гасьен де Куртиль, писатель конца ХVII – начала ХVIII веков:

–После… трапезы герцог… вдруг заявил, что нужно возвращаться в Париж и пойти к Ля Невё, знаменитой куртизанке… Мы сделали всё, что могли в том состоянии, в котором мы находились, взбесив хозяйку дома, а герцог… чтобы восстановить мир, сказал, что доставит всем удовольствие, и велел послать за комиссаром под предлогом того, что в доме слишком шумно. Комиссар явился, а герцог… спрятал нас в соседней комнате и вышел ему навстречу с одним Валлоном. Они оба улеглись в постель к Ля Невё, которая легла посередине, а комиссар, не узнав его, приказал ему встать, а когда тот отказался, приказал своим людям поднять его силой. Люди бросились выполнять приказ, но были очень удивлены, когда мы все вышли из соседней комнаты, сняв шляпы и показывая высочайшую степень уважения к тому, кто лежал в постели. Однако ещё больше их удивила одежда герцога…, которую мы принесли, – особенно их поразила голубая лента. Комиссар догадался о своей ошибке и бросился к ногам герцога, умоляя о прощении. Герцог сказал, чтобы он ничего не боялся и что всё хорошо… Он позвал других куртизанок, которых комиссар ещё не видел, заставил их выстроиться возле постели и выставить зады. Потом он обязал комиссара и его людей отдать должное тому, что предстало перед их взором, и это он назвал почётным штрафом…

Но, как утверждает Ги Бретон, вскоре вкусы Гастона изменились:

–Перестав волочиться за дамами, полностью удовлетворявшими невысокие запросы восемнадцатилетнего юноши, он стал повсюду преследовать королеву, что тут же вызвало приступ ревности у её бдительного мужа.

Как и всегда в подобных случаях, король решил посоветовался со своим главным министром. Ришельё ответил «Рассуждениями по поводу брака Месье». В середине текста, «длинного, запутанного, туманного», кардинал всё-таки нашёл способ донести до Людовика гипотезу о повторном браке королевы, его жены, с Гастоном.

После чего Людовик ХIII без колебаний поспешил сообщить брату:

–Союз с мадемуазель де Монпасье послужит Вашему личному благу, так же как и благу королевства. Должен сказать, что господин кардинал полностью разделяет моё мнение.

В ответ Месье затаил в душе злобу к Рищельё и вокруг него организуется «партия отвращения к браку». Активную роль в ней играли принц Конде, втайне мечтавший о короне, и граф Суассон, который сам хотел взять в жёны Марию де Монпасье. Их поддержали сводные братья короля Сезар и Александр Вандомы, не желавшие возвышения семьи Гизов, а также герцогиня де Шеврёз и маршал д’Орнано, воспитатель герцога Анжуйского, считавшие необходимым устранить не только Ришельё, но и Людовика ХIII, с тем, чтобы устроить брак Гастона и Анны Австрийской. При этом заговорщики опирались на представителей своих дворянских родов и имели большую поддержку в провинциях. В числе же «сочувствующих» были принцесса Конти и маршал Басомпьер.

Маршал д’Орнано, объявивший себя преданным сторонником Анны Австрийской, сделал всё возможное, чтобы вызвать отвращение герцога Орлеанского к своей будущей невесте:

–Если Вы, монсеньор, женитесь на подданной короля, Вашего брата, Вы сами попадёте в ещё большее подчинение от него. Ваше состояние и земли всегда будут оставаться во власти Его Величества; и если в будущем Вам понадобится иностранная поддержка или помощь, ни к одному из властителей Европы Вы не сможете обратиться!

–Этот союз (с Анной Австрийской) вообще более почётен и выгоден, чем брак с мадемуазель де Монпасье, – легко согласился со своим воспитателем Гастон.

В крайнем случае, он был согласен также и на брак с инфантой Марией, сестрой Анны.

В начале Пасхальной недели 1626 года король выехал из Парижа в свой замок-дворец Фонтенбло, окружённый лесом, в сопровождении брата и королевы-матери. Анна тоже получила приказ следовать за мужем и, поскольку она очень любила отдыхать на природе, то подчинилась ему с удовольствием. Уже на следующий день Месье начал атаку на короля, заявив, что «ему стыдно, будучи братом Его Величества, не иметь никакого влияния на государственные дела». За сим последовал острый спор между братьями, в ходе которого герцог наотрез отказался от руки Марии де Монпасье, добавив:

–Пренебрежение, которому я подвергся, убедило меня в мудрости мнения, высказанного моими друзьями, что иностранный союз более необходим для моей чести и процветания.

На что Людовик примирительно ответил:

–Я рассмотрю Вашу просьбу и дам ответ через несколько дней.

Ришельё же через свою сыскную службу во главе с Франсуа Леклером дю Трамбле (он же отец Жозеф) выяснил, что на «Месье» оказывает дурное воздействие его воспитатель.

Тем временем Гастон окончательно взбесился и отправил д’Орнано со своими жалобами на виллу кардинала во Флери. Маршал получил аудиенцию у Ришельё, который, не выказав при этом никакого удивления, объявил себя покорным слугой Месье. Затем, так как прошло уже пять дней после его беседы с королём, герцог Анжуйский попросил аудиенции у своей матери и объявил о своём намерении покинуть Фонтенбло. Встревоженная Мария Медичи поспешила успокоить своего любимчика: дескать, завтра состоится заседание Тайного совета и его пожелания, по-видимому, будут удовлетворены.

На самом же деле Тайный совет был созван в тот же вечер в апартаментах королевы-матери, где присутствовали также король, кардинал и канцлер. Было решено удовлетворить просьбу Месье, но подвергнуть аресту его воспитателя.

Кардинал приказал немедленно схватить маршала и начать расследование по его делу. Переполох во дворце был огромный! Один из фаворитов Гастона ворвался в спальню к своему господину с криком:

–Господина д’Орнано арестовали!

Герцог тотчас вскочил с постели и уже было начал одеваться, как вошёл королевский конюший и вызвал его к брату. Он нашёл короля в окружении придворных. С невозмутимым видом Людовик обсуждал завтрашнюю игру в мяч. В его покоях также находились королева-мать и Ришельё. При виде брата король спокойно заявил, что был вынужден выдать ордер на арест маршала, который вероломно разжигал вражду между ними.

Глаза Месье яростно сверкнули:

–Ваше Величество жестоко обманули: никто не может судить о невиновности господина д’Орнано лучше, чем я! Никогда он не давал мне советов, противоречащих воле Вашего Величества! Виновники этого злодеяния отвратительны; и я никогда не прощу их, пока не обращу в прах у себя под ногами!

Тут вмешался кардинал и серьёзно спросил:

–Монсеньор ссылается, таким образом, на министров?

–Я говорю об обвинителях господина д’Орнано и ссылаюсь на них, – отрезал брат короля.

Тогда, заверив его в своей привязанности, Людовик обещал во всём разобраться.

–Умоляю Ваше Величество этого не делать и немедленно вернуть мне моего друга, если Вы не уверены в его виновности! – бестрепетно ответил Гастон.

Однако, видя, что Людовик молчит, он был вынужден оставить королевские покои. Ришельё же немедленно обратился с просьбой к королю разрешить ему вернуться на свою виллу во Флери, поскольку он обнаружил, что нанёс Месье непоправимое оскорбление. После чего, не дожидаясь его ответа, покинул Фонтенбло.

Заговорщики испугались и решили поскорее устранить Ришельё. Нужен был исполнитель, и его нашла герцогиня де Шеврёз из числа своих многочисленных поклонников. Им оказался двадцатисемилетний Анри де Талейран-Перигор, граф де Шале и главный распорядитель гардероба короля. Незадолго до того он дрался на дуэли, которая наделала много шума и утвердила его во мнении тогдашнего общества как хранителя рыцарских традиций.

О том, что граф де Шале был влюблён в Марию де Роган, рассказывает в своих «Мемуарах» мадам де Мотвиль. По её свидетельству, герцогиня де Шеврёз делала всё, чтобы вызвать ревность графа, рассказывая ему о том, что кардинал де Ришельё влюблён в неё и постоянно навязывает ей знаки своего внимания. Выбор интриганки был крайне удачен, так как Шале был близким другом Гастона.

–Вы говорите, что любите меня, но никогда даже не попытались сделать мне приятное, – капризно заявила Мария де Роган влюблённому в неё графу.

–Просите у меня, что хотите! – пролепетал тот.

И тут коварная герцогиня попросила его помочь направить гнев Месье против кардинала, «вознёсшегося до небес».

–Если Вам это удастся, Вы будете вознаграждены, – с игривой улыбкой пообещала она.

Возбуждённый Шале поспешил к брату короля, передал ему разговор с герцогиней де Шеврёз, и дал понять, что многие придворные готовы помочь тому, кто захочет свалить Ришельё. Гастону, не выносившему кардинала, предложение показалось заманчивым. Он согласился на встречу с подругой королевы, в результате чего возглавил заговор.

Было решено, что 11 мая 1626 года герцог Анжуйский в сопровождении своих друзей прибудет на ужин, устраиваемый кардиналом в своём загородном замке Флёри-ан-Бьер неподалёку от Фонтенбло. Во время ужина несколько гостей сделают вид, что поссорились. Спорщики схватятся за шпаги, якобы намереваясь драться, и в суматохе, как бы случайно, граф де Шале прикончит Ришельё.

После чего предполагалось поднять на восстание парижан, завладеть Бастилией, низложить Людовика ХIII с надеждой, что он умрёт от огорчения, возвести на трон Гастона и женить его на Анне Австрийской.

Пока брат короля с принцем Конде, а также с Сезаром и Александром Вандомскими, занимались приготовлениями к предстоящей операции, Шале помчался к герцогине де Шеврёз за обещанным вознаграждением. В результате, по словам Ги Бретона, «несчастный вышел из комнаты, где свершился грех, в состоянии полного физического и умственного истощения и, не соображая, что творит, рассказал о заговоре своему дядюшке де Валансэ».

–Мы сей же час идём к кардиналу, – сурово сказал тот своему племяннику, – и Вы ему расскажете всё, что Вам известно.

В замке Флёри припёртый к стене Шале выложил всё, что знал. Поблагодарив его, Ришельё попросил графа и дальше держать его в курсе дел герцога Анжуйского, пообещав, что никто из заговорщиков не пострадает. Затем кардинал отправился к королю и всё ему рассказал.

–Что Вы намерены делать? – спросил Людовик ХIII.

–Государь, – отвечал кардинал, – предоставьте мне довести это дело до конца, но так как я не имею стражи, то позвольте мне взять несколько вооружённых людей.

Король дал кардиналу 60 всадников, прибывших во Флёри в 11 часов вечера накануне предполагаемого убийства.

Ришельё спрятал солдат, чтобы никто не мог подозревать об их присутствии. Ночь прошла спокойно, а в 4 часа утра прибыли повара герцога Анжуйского, объявившие, что по окончании охоты Гастон остановится у кардинала и, желая избавить его от хлопот, послал их приготовить обед. Кардинал велел ответить, что он сам и замок его всегда готовы к услугам герцога. Сам же Ришельё, не говоря никому ни слова, отправился в Фонтенбло, где тогда находился Гастон.

Что происходило дальше, мы можем узнать из книги Дюма-отца «Людовик ХIV»: «Было 8 часов утра. Герцог собирался на охоту, как вдруг дверь отворилась и камердинер доложил:

–Его эминенция, кардинал де Ришельё!

Вслед за камердинером показался кардинал, прежде чем Гастон успел изъявить свое несогласие. Молодой герцог, видимо, смутился при появлении знатного гостя, из чего министр мог заключить, что сказанное Шале – правда. Пока Гастон искал слова для приветствия кардиналу, тот подошёл к нему и сказал:

–Я имею много причин сердиться на Ваше Высочество.

–На меня? – изобразил удивление испуганный Гастон. – А за что же, смею спросить?

–За то, что Вам не угодно было приказать мне самому приготовить Вам обед, между тем как это доставило бы мне ни с чем несравнимое удовольствие принять Ваше Высочество как можно лучше, а Вы прислали своих поваров, дав понять, что желаете избегнуть моего присутствия. Я уступаю Вам свой замок, и Вы можете полностью располагать ею.

После этих слов кардинал, желая доказать герцогу, что он ему истинно предан, взял рубашку из рук камердинера и почти насильно подав её, пожелал приятной охоты и удалился. Гастон, поняв, что всё открыто, отложил охоту под предлогом внезапного недомогания».

Так как Ришельё не мог бороться со всеми принцами крови сразу, то решил расправиться с ними поодиночке. И сообщил Людовику ХIII, что его сводные братья, Сезар, герцог Вандомский, и Александр, Великий приор Мальты, всячески препятствуют браку Гастона. А так как старший из братьев Вандомов был, вдобавок, губернатором Бретани, то мог легко разжечь мятеж в этой провинции. Следовательно, чтобы предотвратить катастрофу, их необходимо арестовать.

По словам всё того же Дюма-отца, «удача всегда приходит к тому, кто умеет ждать». Великий приор, думая, что Ришельё ничего не знает об их с братом участии в заговоре, сам явился к кардиналу просить отдать ему руководство над всеми морскими силами Франции. Ришельё ответил, что с его стороны препятствий не будет, но Сезару и Александру нужно явиться к королю и заверить того в своей преданности. Желая убедиться, что им с братом окажут должный приём, Александр отправился на другой день в Лувр.

Король принял его чрезвычайно ласково, сообщил о своей предстоящей поездке в Блуа и пригласил Александра и его брата на охоту в Шамбор.

–Но, – сказал Великий приор, – брат мой знает, что Ваше Величество предубеждены против него и может быть мне будет трудно убедить его оставить свою провинцию.

–Пусть приезжает, – отвечал Людовик XIII, – пусть смело приезжает, я даю моё королевское слово, что ему сделают не больше зла, чем Вам.

Александр тотчас отправился за братом в Бретань, в то время как кардинал неожиданно подал королю прошение об отставке, сославшись на слабое здоровье. Хитроумный Ришельё сознательно пошёл на обострение ситуации, понимая, что в столь критический момент Людовик ХIII как никогда будет нуждаться в нём.

На следующий день, 9 июня, королевский курьер вручил кардиналу письмо, в котором, среди прочего, говорилось:

–Я знаю все причины, по которым Вы хотите уйти на покой. Я желаю Вам быть здоровым даже больше, чем Вы сами этого хотите… Благодаря Господу всё идет хорошо с тех пор, как Вы здесь. Я питаю к Вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете Вы. Это побуждает меня просить Вас не уходить в отставку, ибо в этом случае дела мои пошли бы плохо… Не обращайте никакого внимания на то, что о Вас говорят. Я разоблачу любую клевету на Вас и заставлю любого считаться с Вами. Будьте уверены, я не изменю своего мнения. Кто бы ни выступил против Вас, вы можете рассчитывать на меня.

Одновременно Ришельё написал Марии Медичи, прося убедить Людовика XIII уволить его. И король, и его мать были встревожены. Людовик поспешил навестить кардинала в его дворце, умолял министра не оставлять их в то время, когда его услуги всего нужнее, и обещал полное покровительство против герцога Анжуйского.

Кардинал сделал вид, будто уступает просьбам короля. В свой черёд, Гастон поспешил нанести ему визит, а принц Конде, который, как известно, просидел четыре года в Бастилии, послал уверить Ришельё в своей преданности.

В продолжение этого времени кардинал продолжал видеться с Шале, который рассказывал ему обо всех замыслах герцога Анжуйского. Впрочем, в это время Гастон думал только о том, куда бы ему сбежать от надзора кардинала и ненавистного брака. Ришельё делал вид, будто соболезнует молодому принцу, и уговаривал Шале подстрекать герцога оставить Францию, уверенный, что это бегство окончательно погубит Гастона.

Спустя несколько дней после приезда короля в Блуа прибыли Великий приор и герцог Вандомский. Людовик XIII принял их очень милостиво и предложил им поохотиться следующим утром, но братья извинились усталостью от долгого путешествия верхом. Король при прощании обнял их и пожелал спокойной ночи. На другой день, в три часа утра, оба были арестованы в своих постелях и отвезены в тюрьму замка Амбуаз. Король сдержал своё слово: Сезару не сделано было больше вреда, чем его брату Александру.

Шале тотчас поспешил к Ришельё, который ещё раньше обещал ему не арестовывать заговорщиков. Однако кардинал утверждал, что он не изменил своему слову, и что Великий приор и герцог Вандомский арестованы не по причине участия в заговоре, но за дурные советы, даваемые ими герцогу Анжуйскому.

Через несколько дней Шале честно написал Ришельё, что больше не будет служить ему. После чего кардинал узнал, что граф снова присоединился к партии Гастона и возобновил связь с герцогиней де Шеврёз, своей бывшей любовницей. Участь Шале была предрешена.

Между тем, герцог Анжуйский был сильно встревожен арестом своих сводных братьев и принялся всерьёз подыскивать себе серьёзное убежище. Шале предложил Гастону свои услуги как посредника в этом деле. Он написал маркизу де Лавалету, губернатору Меца, графу де Суассону, губернатору Парижа, и маркизу Леска в Брюссель. Лавалет отказал, потому что не намеревался вмешаться в интригу, целью которой было расстроить брак герцога Анжуйского с Марией де Монпансье, его близкой родственницей. Граф Суассон предложил Гастону 500 000 экю, 8 000 пехоты и 500 всадников, если он тотчас оставит двор и приедет к нему в Париж. Что же касается испанца маркиза Леска, которого Дюма-отец называет фаворитом эрцгерцога Альбрехта, правителя Испанских Нидерландов, то с ним не всё ясно. Во-первых, когда Альбрехт умер в 1621 году, маркиз Леска, то есть, Диего де Гусман, его камергер, вернулся в Испанию. Правда, затем он был назначен командующим испанских войск в Нидерландах, но маркизом Леска стал только в 1627 году. Однако Дюма-отец использовал этот титул, говоря о событиях 1626 года. Вероятно, писатель просто не предал этому значения. Что же касается ответа маркиза Леска, то об этом чуть позже.

Пока это всё происходило, друг Шале, Лувиньи, попросил его быть у него секундантом на дуэли с графом де Кандалем, с которым он поссорился из-за герцогини де Роган, бывшей предметом любви обоих. К несчастью, Лувиньи составил себе дурную репутацию в делах подобного рода, поэтому Шале ему отказал. Этот отказ, рассказывает Бассомпьер, до такой степени оскорбил «этого злого человека», что он тотчас же отправился к кардиналу и рассказал всё, даже чего не знал.

Лувиньи было известно, кому Шале писал от имени герцога Анжуйского. Вдобавок, он солгал, будто бы его бывший друг обязался убить короля и что Гастон с верными друзьями обещал стоять у дверей Его Величества во время убийства, чтобы поддержать в случае чего Шале. Однако Лувиньи не мог представить никаких доказательств истинности своих слов. Ришельё же особенно интересовал Брюссель. После смерти эрцгерцога Альбрехта Испанскими Нидерландами единолично управляла инфанта Изабелла Клара Евгения, тётка Анны Австрийской. Действуя расчётливо и осторожно, можно было вовлечь в заговор и брата королевы, Филиппа IV. Тогда он уже был бы направлен не только против кардинала, но и против короля.

Поэтому Ришельё отправил в Брюссель одного из своих шпионов, Шарля Сезара де Рошфора, который, как считают некоторые историки, сыграл большую роль в раскрытии заговора Шале. Он, вероятно, многим известен по роману «Три мушкетёра». Но дело в том, что в 1626 году Рошфору исполнилось всего одиннадцать лет. И был он вовсе не графом, а пажом Ришельё. Правда, паренёк был ушлый: в девять лет сбежал из дома с проходившим мимо цыганским табором и исколесил всю Францию, побывал в Испании, Италии, Германии, Нидерландах, Бельгии и Люксембурге, что пригодилось ему на службе у кардинала. Его сначала долго испытывали, а потом с целью проверки послали с шифрованным письмом в Англию. Там Рошфора арестовали, но он успел спрятать письмо в седле, и оно не было обнаружено. После этого он стал одним из наиболее доверенных людей Ришельё, ему стали поручать важные дела. Так как действия Рошфора во время заговора Шале описывает такой серьёзный историк, как Е. Б. Черняк, обратимся к его книге «Пять столетий тайной войны»:

–Нарядившись капуцином и получив от отца Жозефа подробные инструкции, как подобает вести себя монаху этого ордена, Рошфор отправился в Брюссель. Чтобы сбить со следа шпионов враждебной партии, он говорил по-французски с сильным валлонским акцентом и при случае не забывал упоминать о своей ненависти к Франции. В Брюсселе мнимому монаху удалось вступить в братство капуцинов…

Затем Черняк повторяет версию Дюма-отца, утверждая, что Рошфору удалось связаться с маркизом Леска, посещавшим аббатство капуцинов, и получить от него несколько писем для пересылки в Париж. На полдороге Рошфора встретил курьер отца Жозефа, который быстро доставил письма кардиналу. Депеши оказались зашифрованными, но код был скоро раскрыт, и Ришельё смог познакомиться с планами заговорщиков.

После прочтения письма были снова переданы Рошфору, который вручил их адресату – некоему адвокату Лапьерру. За ним была установлена постоянная слежка. Таким путём вскоре открыли, что настоящим адресатом был граф де Шале. Однако особенно важно было то, что в письмах, доставленных Рошфором, обсуждался вопрос о желательности смерти не только Ришельё, но и самого Людовика XIII. Это позволило потом кардиналу разделаться с заговорщиками как с участниками покушения на священную особу монарха. А Рошфор, получивший ответы на привезённые им письма, снова был послан в Брюссель.

–Как только король узнал от кардинала о заговоре, – пишет Дюма-отец, – он хотел отдать приказ арестовать Шале и предать суду королеву и герцога Анжуйского, но Ришельё успокоил короля, прося подождать, пока «заговор созреет». Луи XIII согласился отложить мщение, но для уверенности в том, что Шале будет у него в руках и что виновный не избежит предназначенной ему судьбы, назначил путешествие в Бретань, и двор за ним последовал. Шале, ничего не подозревая, отправился со всеми в Нант.

Граф был далёк от мысли, что он опутан сетью агентов кардинала, и спокойно отправил курьера к испанскому королю с предложением заключить тайный договор, о котором уже велись переговоры с испанскими властями во Фландрии. Испанский двор выразил полнейшую готовность удовлетворить все просьбы заговорщиков. Однако на обратном пути из Мадрида курьер был арестован, и Ришельё получил в свои руки доказательства того, что заговорщики, помимо всего прочего, виновны в государственной измене. Новый заговор был раскрыт во второй раз за три месяца.

В тот самый день, как Шале получил ответ короля Испании, он имел свидание с Анной Австрийской и с Гастоном и, говорят, оставался далеко за полночь у герцогини де Шеврёз. А на следующий день, 8 июля 1626 года, кардинал приказал арестовать его.

После того, как разведке кардинала удалось распутать все нити заговора, король вызвал своего младшего брата, чтобы тот представил ему свои объяснения. Гастон, предатель по натуре, обвинил во всём своих сообщников, особенно Шале.

–Шале, от природы насмешливый, – читаем мы дальше в книге Дюма-отца «Людовик ХIV», – нажил себе при дворе много врагов, и даже сам король не был пощажен его насмешками. Одевая его величество, он часто передразнивал его гримасы и обычные жесты, так что застенчивый и мстительный Луи XIII не раз замечал это в зеркале, перед которым стоял…. Все эти насмешки, ставившие короля в неприязненные отношения к смотрителю гардероба, превратились в преступления, как скоро Шале был обвинён в измене.

Двор, прибывший в Нант для увеселений, впал в уныние. Королева совсем пала духом. Гастон, искавший возможности бежать, теперь уже боялся кому-либо довериться и предавался тщетной ярости и богохульству. Только герцогиня де Шеврёз сохранила присутствие духа и принялась деятельно искать варианты освобождения заключённого. Но союзников в этом ей найти не удалось… Тогда она вызвала на помощь мать графа де Шале.

Идут допросы. 10 июля, уверенный, что ему ничего не грозит, Шале заявляет судьям о своей невиновности и утверждает, что продолжал шпионить в пользу кардинала. 14 июля на очной ставке с Ришельё он говорит, что предотвратил побег Гастона, хотя звучит это так неубедительно, что у всех создаётся обратное впечатление. Постепенно его самоуверенность начинает рассыпаться, он уже сам себе противоречит во время допросов. Положение становится отчаянным. Столкнувшись с недоверием кардинала к его рассказам, он, наконец, признаёт, что не стал предупреждать его о плане побега брата короля.

Вскоре Шале впал в уныние и даже стал поговаривать о самоубийстве. Своему охраннику он сказал:

–Я разбит на части и хотел бы поступить, как древние римляне – принять яд.

Тем не менее, хотя он и признавал письмо короля Испании как подлинное, но отвергал своё как изменённое. По его словам, его депеши в Брюссель никогда не содержали ни предложения заговора с убийством короля, ни безумного предположения женить герцога Анжуйского на королеве, которая восемью годами старше его. При этом Шале ясно намекал, что люди кардинала подделали его письмо. Охрана перехватывала его письма к герцогине де Шеврёз, надеясь найти в них какие-то ошеломительные признания. Но нет, граф писал только о своей любви к прекрасной даме.

Если бы дело было только в одном Шале, то предъявленных доказательств вполне хватило бы для его казни, но тут были замешаны очень важные особы, в том числе, Анна Австрийская и Гастон. Все эти события очень беспокоили короля, что пагубно сказывалось на его здоровье. Тем более, что его доверенные лица, не входившие в число заговорщиков, тоже выступали против женитьбы Гастона на Марии де Монпасье. Это были: Франсуа де Барада, любимец короля, Тронсон, секретарь его кабинета, и Совитер, его камердинер. Они убеждали Людовика, что если его брат породнится с непокорной фамилией Гизов и получит огромное приданое своей жены, то станет богаче и, следовательно, могущественнее короля.

Однажды утром иезуит Сюффрен, духовник Марии Медичи, застал Людовика плачущим.

–О, отец мой! – вскричал он, бросаясь в объятия Сюффрена. – Я несчастлив! Королева, моя мать, не забыла дело маршала д'Анкра и её любимицы Галигаи. Она всегда любила и любит моего брата больше меня! От этого она так и спешит женить его на моей двоюродной сестре де Монпансье.

Государь, – отвечал иезуит, – я могу уверить Ваше Величество, что Вы ошибаетесь в отношении августейшей Вашей родительнице. Вы – первенец её сердца, как и её чрева.

Тогда Людовик XIII опустился в кресло, повторяя:

–Я очень несчастлив!

Видя это, кардинал решил приступить к более активным действиям. Однажды вечером он навестил Шале в камере и в течение получаса оставался там с ним наедине. Выйдя из тюрьмы, Ришельё направился прямо к Людовику и, несмотря на поздний час, потребовал, чтобы король принял его. Войдя в королевские покои, кардинал вручил своему господину лист с полными и подробными признаниями графа. Шале не только во всём обвинил свою любовницу, рассказав, что именно она играла главную роль в заговоре, но и заявил, что Анна Австрийская была готова выйти замуж за Гастона после смерти короля. После прочтения документа король сказал Ришельё:

–Благодарю Вас, Ваше Преосвященство! Вы – мой лучший и единственный друг!

Кроме того, он рассказал кардиналу о доводах Тронсона и Советера, не упомянув о Бараде. Хотя Ришельё подозревал последнего, но не стал настаивать, зная, что, как человек грубый и вспыльчивый, тот всё равно был обречён. Как-то король, шутя, брызнул несколько капель флердоранжевой воды в лицо своего фаворита и тот пришёл в такой гнев, что, вырвав флакон из рук своего господина, разбил его об пол.

Однако вернёмся к Шале. Утром следующего дня после посещения кардинала весь двор уже знал о приводящих в ужас признаниях графа. Гастон тут же явился к королю и попросил у него позволения отправиться в морское путешествие: он надеялся укрыться в Ла-Рошели. Людовик ХIII любезно его принял и сказал:

–Я не вижу никаких препятствий к такому путешествию, монсеньор, но окончательно этот вопрос надо согласовать с кардиналом.

Однако у Ришельё беседа о морском путешествии быстро стихла, ибо кардинал показал Месье письмо с полным признанием Шале. Гастон прочёл документ, побледнел и полностью капитулировал. Он даже согласился жениться на герцогине де Монпансье, которая была старше его на три года, зато в обмен он получал личную свободу. Гастон также настаивал на помиловании Шале, но кардинал заявил, что граф будет осуждён. Однако он намекнул, что король может его помиловать. Позднее Гастон утверждал, что Ришельё обещал ему, что сохранит жизнь несчастного, а кардинал категорически это отрицал.

Вечером того же дня король снова потребовал к себе Гастона. Принц, дрожа всем телом, явился к брату и нашёл там королеву-мать, кардинала и хранителя печатей. При виде этих четырёх строгих лиц он подумал, что его сейчас арестуют, но речь шла только о подписании некоего документа. Это было признание в том, что граф де Суассон предлагал ему свои услуги, что королева, его невестка, писала ему несколько записок, отговаривая его от брака с Марией де Монпансье, и что аббат Скалья, савойский посланник, принимал участие во всей этой интриге. О Шале не было упомянуто ни слова.

Гастон радовался, что отделался так дёшево. Он подтвердил данное кардиналу обещание жениться на Марии де Монпансье и подписал признание, в силу чего ему позволено было оставить Нант. Но несколько дней спустя его снова призвали для празднования бракосочетания. Мария де Монпансье приехала с матерью, герцогиней де Гиз, которая, несмотря на всё своё богатство, не дала своей дочери в приданое ничего, кроме одного бриллианта, оценённого, правда, в 80 000 экю.

Молодой принц поручил защищать условия своего брачного контракта президенту ле Куанье и велел, чтобы дарование жизни Шале было в нём упомянуто как одно из самых важных. Но король, читая контракт, взял перо и собственноручно вычеркнул это условие, после чего ле Куанье не осмелился более настаивать. Впрочем, кардинал отвёл ле Куанье в сторону и сказал о желании короля предать Шале суду, но что он выпросил восемь дней на приведение приговора в исполнение. Во время этих восьми дней он обещал сделать всё возможное и, кроме того, сам Гастон может действовать в это время.

Брачный контракт Месье был подписан 6 августа в пять часов вечера в апартаментах королевы-матери без всяких дополнительных условий. Не было никаких приготовлений, знаменующих брак принца крови. Гастон, как говорит один из современных историков, не велел даже сшить себе новое платье для столь важного обряда, в котором он играл первую роль. Король сидел под балдахином рядом с Марией Медичи, а напротив него поместилась бледная и растерянная Анна Австрийская с невестой Гастона. Ришельё же стоял возле стола вместе с епископами. Комната была также заполнена придворными обоих полов. Хотя Людовик приказал, чтобы дамы занимали свои места без оглядки на ранг, по мере прибытия, всё же между герцогинями д’Аллюэн и де Роган произошла ссора за первенство, во время которой они принялись щипать друг друга, забыв о приличиях.

В полночь состоялась церемония венчания, причём церковную службу в кафедральном соборе Нанта провёл сам кардинал де Ришельё. Мария де Монпансье была одета в белое атласное платье, украшенное жемчугами, как собственными, так и позаимствованными у королевы. В брачных покоях не играла музыка, а мебель была тоже у кого-то позаимствована. Как будто это была свадьба не брата короля, а простого дворянина. Людовик подал ночную рубашку Месье, а Мария Медичи – его молодой супруге, с которой Гастон переспит лишь раз, и которая в следующем году умрёт при родах, произведя на свет дочь, Великую Мадемуазель (как и отец, та всю свою жизнь будет плести интриги, но уже против Людовика XIV). Во время первой брачной ночи герцога Анжуйского произошёл смешной инцидент: кто-то забыл в спальне молодожёнов собачку, которая принялась громко лаять. Что вынудило герцогиню де Гиз, спавшую в смежных покоях, подняться и забрать несчастное животное.

Гастону не только всё сошло с рук, но он ещё получил в полное владение Орлеан и Шартр и стал именоваться герцогом Орлеанским. С помощью этой подачки король и его первый министр надеялись умерить претензии безнравственного принца, мечтавшего о троне.

–Новый герцог Орлеанский, – как заметил Дюма-отец, – находясь под постоянным надзором своих приближённых, ненавидимый королем, презираемый дворянством, уже не мог быть опасным для кардинала.

На следующий день после своего венчания принц уехал в Шатобриан, не желая оставаться в городе, где проходил уголовный процесс над его поверенным, прекращённый, правда, на время свадьбы.

После этого суд продолжил свои заседания. Во время длительного официального допроса 18 августа граф де Шале признал, что маршал д'Орнано намеревался связаться с заграницей для получения вооружённой помощи. У суда также были письменные свидетельства того, что он планировал убить короля.

19 августа суд постановляет: Шале признается виновным в совершении самого тяжкого преступления, которое только существует, – преступлении против короля. Поэтому смертный приговор обрекает его на обезглавливание с последующим расчленением и разбрасыванием кусков трупа у городских ворот, лишение дворянства для всех его потомков и конфискацию всего его имущества. Шале валялся в ногах Ришельё, умоляя о пощаде. Но кардинал был неумолим – примерное наказание графа призвано было устрашить недовольных. Тщетно его мать просила аудиенции у Людовика XIII: в ответ тот великодушно обещал, что Шале всего лишь отрубят голову.

Тогда граф отказался от всех своих показаний, утверждая, что сделал их кардиналу при условии дарования ему жизни. Потом он потребовал очной ставки с графом де Лувиньи, во время которой последний отказался от большей части своих показаний, но всё было бесполезно, так как решение о казни Шале было уже принято. (Год спустя Лувиньи был убит на дуэли).

Перед казнью госпоже де Шале разрешили свидание с сыном. Граф начал плакать, но, увидев твёрдость матери, успокоился и сказал:

–Я готов.

Несчастный оказался покинутым всеми своими друзьями. Королева, поставленная в странное положение, не могла сделать ни одной попытки в его пользу. Брат короля, как известно, удалился в Шатобриан. Герцогиня де Шеврёз после бесплодных попыток спасти своего любовника тоже уехала.

Казнь графа де Шале, имевшая место 19 августа в Нанте, была ужаснейшим зрелищем. Настоящий палач не явился (говорили, что Гастон решил помочь приятелю и приказал его выкрасть, по другой версии – палача подпоили, и он не сумел добраться до Нанта к назначенному дню). Поэтому его заменил некий сапожник (или солдат?), приговорённый к повешению, которому была обещана жизнь, если он отрубит голову Шале.

К месту казни, где возвышался эшафот, Шале шёл между священником и матерью. Собравшиеся зрители из простонародья сожалели об этом красивом, богато одетом молодом человеке, который был должен пасть под ударом палача, а также об его матери, облачённой в траур по мужу и сопровождавшей своего единственного сына на смерть. Дойдя до подножия эшафота, она взошла по ступеням вместе с осуждённым. Шале опирался на её плечо, духовник следовал за ними. В последний раз поцеловав свою мать, приговорённый стал на колени перед плахой и произнёс короткую молитву, а его мать, опустившись подле на колени, присоединила к ней и свою. Несколько минут спустя Шале обратился к палачу:

Бей, – сказал он, – я готов.

Неопытный и до смерти перепуганный висельник не сумел сразу прикончить свою жертву. После четвёртого удара Шале находился ещё в сознании. В гробовой тишине было слышно, как несчастный простонал:

–Мария, матерь Божья!

Пришлось заменить орудие казни, меч, на бочарный топор. Пока это происходило, несчастный дополз до коленей своей матери и склонил ей на грудь свою окровавленную и изувеченную голову. Потом Шале снова занял своё место. До двадцать девятого удара он ещё был жив. Голова отделилась от туловища только на тридцать четвёртом ударе. Когда всё было кончено, мать Шале воздела руки к небу и крикнула:

–Благодарю тебя, Создатель! Я считала себя только матерью осуждённого, но я – мать мученика!

По просьбе женщины ей было передано для захоронения тело сына. Вечный неудачник Гастон узнал о смерти де Шале за карточным столом и невозмутимо продолжил своё занятие.

Принца Конде сослали в Венсен и он уже никогда не мог оправиться от этого удара. Граф Суассон, обвинённый в предложении сил и денег герцогу Анжуйскому, сбежал в Турин. Когда младший из братьев Вандомов, Александр, в 1629 году умер в заключении, старший, Сезар, был освобождён и отправился в Голландию. Маршал д’Орнано тоже скончался в тюрьме Венсенского замка. Что же касается герцогини де Шеврёз, то ей было предписано отправиться в ссылку в провинцию Пуату, но она предпочла сбежать в Лотарингию. Маршал де Бассомпьер и принцесса де Конти отделались лёгким испугом. Анну Австрийскую вызвали в Королевский совет и прочли ей признание графа де Шале и письма, полученные от маркиза Леска.

–Вы хотели отправить меня в монастырь и, возможно, лишить жизни, – произнёс обвиняющим тоном Людовик ХIII, – чтобы возвести на трон моего брата и стать его женой. Что Вы можете сказать в своё оправдание?

Услышав это, королева встала и с презрительной улыбкой произнесла:

–Всё это ложь! Я мало бы выиграла от такой перемены…

После чего со слезами на глазах горько упрекнула свою свекровь в том, что та начала преследовать её с момента её приезда во Францию.

Взбешённый её ответом, король бросился из комнаты, а Анна вернулась к себе. Она упрямо твердила, что у неё и в мыслях не было выходить замуж за герцога Анжуйского. Напротив, она хотела женить его на инфанте, своей сестре, о чём и написала в Испанию. Тем не менее, муж не простил её. Анне было запрещено видеться и переписываться с герцогиней де Шеврёз и разговаривать с Месье.

27 августа был издан королевский указ о допуске в покои королевы только тех лиц из числа придворных и знати, которые засвидетельствовали ей своё почтение в присутствии супруга. Кроме того, Анне запретили давать кому-либо частную аудиенцию без разрешения Марии Медичи или кардинала.

–Она желала моей смерти и возжелала другого мужа при моей жизни! – с горечью повторял Людовик.

Ещё со времен скандала с Бекингемом развод был заветной мечтой короля. Но Ришельё понимал то, о чём и слышать не хотел Людовик – папа римский вряд ли бы дал согласие на расторжение брака, а значит, король не смог бы жениться вновь. Франции же требовался наследник, причем не такое ничтожество, как Гастон Орлеанский. Выбор у Ришельё был небольшой, и он надеялся, что Анна рано или поздно родит королю сына.

Таким образом, Шале оказался единственным, кто жестоко поплатился за участие в заговоре. Недаром современники тех событий и историки называют его либо «ничтожным, трагическим персонажем», либо «козлом отпущения», либо «заблудшей овцой, превращённой в козла отпущения».

27 сентября 1626 года для ограждения своего первого министра от дальнейших покушений Людовик XIII позволил ему создать отряд личной гвардии. В каждой резиденции теперь обязательно предусматривались покои для его капитана. Вооружённая охрана находилась при Ришельё безотлучно. Так появились те самые гвардейцы кардинала в красных плащах с серебряным крестом (плащи королевских мушкетёров были голубого цвета).

Глава 9

Осада Ла-Рошели

Над Франсуа де Барада тоже продолжали сгущаться тучи. Влюблённый взаимно в прекрасную Крессиос, фрейлину королевы, он стал добиваться её руки, чем возбудил ревность короля, который запретил своему фавориту жениться. Тем не менее, тот не сделал выводов и посмел, вдобавок, всунуться в политику, рассчитывая получить в управление провинции Нормандию и Бретань, которые находились в подчинении королевы-матери и Ришельё. Кроме того, Барада также не считался с королевским эдиктом о запрете дуэлей. Ещё ходили сплетни, что Людовик был недоволен тем, что в Нанте его фаворит завёл интрижку с несколькими военными офицерами. Ну, а поводом для их разрыва, говорят, послужило то, что лошадь Барада помочилась на упавшую шляпу короля. В общем, 2 декабря 1626 года Людовик дал ему отставку. Таким образом, он пробыл королевским фаворитом очень недолго, обогатив французский язык поговоркой «фортуна Барада». Теперь его имя ассоциируется с кратковременными любимцами Фортуны, чья звезда вспыхивает лишь на миг.

Тем не менее, Барада успел продать свои посты Франсуа де Нуайе за 100 000 скудо, оставив с носом короля, желавшего передать их своему новому фавориту Клоду де Рувруа.

Как и большинство любимцев Людовика ХIII, этот юноша попал в милость через охоту. Он служил пажом у короля и обратил внимание на себя тем, что придумал способ пересаживаться с лошади на лошадь не спешиваясь. Вот, что об этом пишет его сын Луи, герцог де Сен-Симон:

–Отец, заметивший нетерпеливость короля при смене лошадей, придумал подставлять сменную лошадь головой к крупу той, на которой скакал Его Величество. Благодаря этому король, который был весьма ловок, перескакивал с лошади на лошадь, даже не касаясь ногой земли, – всё происходило в один момент. Королю это понравилось, он потребовал, чтобы свежего коня ему подавал всегда тот же самый паж, осведомился, кто он такой, и мало-помалу привязался к нему.

Сделка Барада и последующие события помешали королю сразу обрушить поток милостей на своего нового фаворита.

По прибытии в Париж Анна Австрийская попросила разрешения позволить ей удалиться в любимый Сен-Жермен. Постоянная нервная дрожь и упадок сил у королевы тревожили её врачей. Те страдания, которые она претерпела в результате заговора Шале, ввергли её в депрессию, усугублённую расставанием с герцогиней де Шеврёз. Тем не менее, Анна не сделала никаких выводов и по возвращении в Лувр не предрпиняла ни малейшего шага, чтобы помириться с мужем. Наоборот, на публике она вела себя с ним с небрежным безразличием и не пыталась скрыть своего пренебрежения по отношению к Марии Медичи в отместку за «позор», пережитый ею в Нанте. Празднества вообще были редким удовольствием в королевском дворце, а недавний указ, запрещающий придворным свободно навещать королеву, фактически обрёк её на одиночество. К тому же, она была окружена шпионами Ришельё, ревниво следившим за её перепиской с Англией, Испанией и Брюсселем.

Тем временем герцог Бекингем, тоже внимательно наблюдавший за событиями во Франции, рвался в бой.

–Когда он узнал, – пишет Ги Бретон, – что королева фактически живёт порознь с королём, у него в сердце вновь затеплилась надежда.

Францию сравнительно нетрудно было вовлечь в войну – английский министр возбуждал несогласия между Карлом I и Генриеттой Французской так же, как Ришельё поступал с Людовиком XIII и Анной Австрийской (только после убийства Бекингема Карл потеплел к супруге и, по свидетельствам современников, «влюбился» в свою королеву).

Следствием этих несогласий было то, что английский король отослал в Париж всю французскую свиту своей жены, подобно тому, как сделал прежде Людовик с испанской свитой Анны Австрийской, отправив её в Мадрид. Однако, хотя это нарушение одного из условий контракта и оскорбило короля Франции, он не считал это достаточным поводом для разрыва. Тогда Бекингем, не дождавшись объявления войны, решил действовать другим способом. Он велел капитанам нескольких английских кораблей захватывать французские купеческие суда. Но опять Франция протестовала довольно слабо против этого серьёзного нарушения морского права. И герцог склонил Карла I к тому, чтобы помочь протестантам Ла-Рошели вернуть расположенный неподалёку остров Ре, захваченный армией герцога де Гиза. 27 июня 1627 года Бекингем покинул Портсмут во главе флота из 80 кораблей, заявив:

–Это священная война!

–На самом деле, – уверяет Ги Бретон, – он затеял весь этот поход только ради того, чтобы оказаться поближе к дорогой ему Анне Австрийской.

Английский флот 22 июля высадил десант на острове Ре, но Бекингем не смог взять цитадель Сен-Мартен, геройски защищаемую графом де Туара (бывшим приятелем Людовика ХIII) с двумястами пятьюдесятью солдатами против двадцати тысяч англичан. Тогда Ришельё, наконец, решил действовать. Подобно рыбаку, выжидающему удобную минуту, он мог теперь одним неводом захватить англичан и протестантов Ла-Рошели. Тотчас же было отдано приказание королевским войскам продвигаться на юго-запад.

–Два события, – пишет Дюма-отец, – на минуту отвлекли внимание Франции от того важного пункта, на котором оно было сосредоточено.

Скончалась молодая герцогиня Орлеанская, родив в Нанте дочь. После свадьбы она примкнула к окружению Марии Медичи, которая встретила её в Лувре с распростёртыми объятиями в пику Анне Австрийской. Людовик тоже относился к невестке с церемонной вежливостью. Согласно этикету, Мария Монпасье навещала королеву трижды в неделю, но большую часть времени проводила в блестящем окружении своей свекрови. Тем не менее, она так и не успела за десять месяцев завоевать если не любовь, то хотя бы расположение Месье. По-видимому, её смерть не слишком опечалила Гастона, и их единственная дочь была отдана на воспитание королеве-матери. Последняя же отселила внучку во дворец Тюильри.

Другим событием стала казнь графа де Бутвиля. Этот дворянин, вынужденный укрыться в Нидерландах после двадцати двух дуэлей, оставил Брюссель, вздумав устроить двадцать третью посреди Королевской площади в Париже. Он был схвачен и отведён в Бастилию вместе с секундантом, графом де Шапелем. Людовик ХIII, по своему обыкновению, спросил мнение Ришельё, как следует поступить с арестованными. У кардинала был свой личный мотив ненавидеть дуэли: его старший брат, Альфонс дю Плесси, погиб во время поединка. Следствием чего явилось его жёсткое заключение:

–Речь идёт либо о прекращении дуэлей, либо об отмене эдиктов Его Величества.

И король сделал свой выбор. Обоим дуэлянтам отсекли головы, несмотря на заступничество Конде, Монморанси и других принцев крови.

–…и с падением этих двух голов, одна из которых принадлежала к дому Монморанси, французское дворянство, столь щепетильное, всегда готовое драться на дуэли, протестовало уже не одними криками ужаса. Впрочем, король до некоторой степени успокоил умы, назначив всем им свидание под стенами Ла-Рошели, объявив, что сам будет руководить осадой.

Что дало повод остряку Бассомпьеру (гугеноту в душе) сказать друзьям:

–Вот увидите, господа, мы будем так глупы, что возьмём Ла-Рошель.

Бекингем намеревался привлечь на сторону Карла I герцогов Лотарингского, Савойского, Баварского и эрцгерцогиню Изабеллу Клару Евгению, управлявшую Нидерландами от имени Испании. С этой целью он отправил лорда Эдварда Монтегю, одного из своих самых верных друзей, к герцогине де Шеврёз, сбежавшей в Лотарингию после процесса Шале и ставшей любовницей тамошнего герцога.

Но Ришельё через своих агентов, узнав о намерениях Бекингема, сообщил о них королю, не скрыв, что любовь герцога к королеве была единственной причиной всех этих смут. Ещё 28 июня король и кардинал выехали из Парижа, но по дороге Людовик XIII занемог в Виллеруа, и Ришельё пришлось действовать самому. Рассмотрение общих вопросов было передано Марии Медичи, в то время как Анна Австрийская поспешила к больному супругу. Старшему камергеру короля де Юмьеру был отдан приказ не впускать никого в комнату своего господина, не испросив на то разрешения у августейшего больного. Бедный камергер, полагая, что это приказание ни в каком случае не относится к королеве, пропустил её без доклада. Десять минут спустя Анна, вся в слезах, вышла из комнаты своего супруга, а де Юмьер получил приказание оставить двор.

Королева возвратилась в Париж, где узнала об аресте агента герцога Бекингема. Ришельё знал, что Монтегю должен был прибыть в Лотарингию и Савойю через Фландрию, поэтому именем короля отдал приказание графу де Суассону, замок которого находился на границах Барруа, где должен был проезжать английский агент, следить за ним и по возможности арестовать. А так как троюродный брат короля имел сильное желание выслужиться перед кардиналом, то сразу же по получении приказа принял меры к его исполнению. Он приказал двум своим людям переодеться в подмастерьев и следить за Монтегю, который тогда находился в Нанси. Когда же лорд прибыл в Барруа и был недалеко от французской границы, один из людей Суассона поспешил вперёд, чтобы уведомить своего господина. Граф тотчас же сел на лошадь и в сопровождении десятка своих друзей устроил засаду на дороге, по которой ехал посланник Бекингема, и арестовал его.

Король объявил об аресте Монтегю в присутствии всего двора. Услышав об этом, Анна Австрийская смертельно побледнела. После чего отправилась в часовню, где принялась горько рыдать. Зная о доверии Бекингема к Монтегю, королева испугалась, как бы с ним не было письма к ней от герцога, ибо в том положении, в котором она теперь находилась, её могли бы выслать в Испанию. Среди солдат, сопровождавших лорда, был отряд жандармов, и королева вспомнила, что года два или три назад она предоставила место юнкера в этом отряде Лапорту, когда после событий в Амьене он попал в немилость короля. К счастью, бывший паж королевы решил провести время поста в Париже, и Анна Австрийская тайно приняла его в Лувре в 12 часов ночи.

Рассказав ему об ужасном положении, в котором она находилась, королева прибавила:

–Я знаю Вас как человека, которому могла бы довериться, и Вы один в состоянии уберечь меня от опасности, которой я подвергаюсь!

Уверив её в своей преданности, Лапорт, спросил, чем он может ей это доказать.

–Вот в чём дело, – сказала Анна, – надо, чтобы Вы тотчас же возвратились в свой отряд, и во время сопровождения милорда Монтегю нашли бы удобный случай переговорить с ним и узнать, нет ли чего, касающегося меня, в отнятых у него бумагах, и скажите ему, чтобы он в своих ответах ни под каким видом не произносил моего имени, ибо это его никак не может спасти, а меня погубит!

–Я готов умереть за Ваше Величество! – ответил ей преданный слуга.

–Благодарю Вас, Вы – мой спаситель!

Анна отдала Лапорту все находившиеся при ней деньги, и тот отправился в путь в ту же ночь.

Он прибыл в Куаффи в то самое время, как Монтегю под охраной французского войска в девятьсот всадников во главе с графом Суассоном начал свой путь в Париж. Лапорт занял своё место между товарищами, но так как было известно, что отпуск его ещё не закончился, барон де Понтье, знаменосец отряда и приверженец Анны Австрийской, понял, что причина, понудившая его вернуться в полк, была гораздо более важная, нежели необходимость сопровождать Монтегю. Лапорт дал понять своему товарищу, что ему необходимо поговорить с пленником и тот в ближайший же вечер предоставил ему эту возможность.

Чтобы развлечь лорда Монтегю, с которым, несмотря на пленение, обходились как с вельможей, граф Суассон приглашал всякий вечер офицеров для составления ему партии в карты. Лапорт был также приглашён вместе с другими. Пленник, видевший пажа во время путешествия герцога Бекингема во Францию, сразу узнал его и, считая одним их самых преданных слуг королевы, понял, что он находится тут не без особой причины. Улучив минуту, Монтегю устремил пристальный взгляд на Лапорта и когда тот обернулся в его сторону, они быстро обменялись взглядами, которых никто не заметил, исключая Понтье.

Барон, не выказывая этого явно, назначил однажды вечером, когда не доставало четвёртого для составления партии, Лапорта, который с радостью принял предложенное ему за карточным столом место. Как только он сел, лорд коснулся своей ногой его ноги, и это дало ему понять, что Монтегю его узнал. Во время игры Лапорт нарочно оставил карандаш, которым записывали призы, а Монтегю спрятал его так, что никто не заметил.

На другой день, когда возобновилась игра, Лапорт снова поместился между пленником и Понтье, в то время как с другой стороны англичанина сидел сам граф Суассон. Лапорт умышленно уронил часть колоды на пол. Монтегю, с обычной своей вежливостью, поспешил нагнуться, чтобы помочь ему исправить неловкость, и вместе с картами поднял записку, которую незаметно спрятал в карман. На другой день пленник, всегда отличавшийся предупредительностью, подошёл к Лапорту и протянул руку. Последний поклонился в ответ на такую вежливость и почувствовал, что при пожатии руки Монтегю передал ответ на вчерашнюю записку.

Посланник Бекингема утверждал, что не получал от своего господина никаких писем к королеве, что имя её не упоминается в отнятых у него бумагах, и закончил свою записку уверением, что Анна Австрийская может быть спокойна и что он скорее умрёт, нежели скажет или сделает что-либо неприятное для неё.

Несмотря на это, Лапорт продолжая всякий день играть с Монтегю. Он не мог послать письмо по почте из опасения, как бы оно не было перехвачено, не мог и оставить свой отряд без того, чтобы не возбудить подозрений. Как ни было велико нетерпение Лапорта, однако он медленно приближался к Парижу вместе с конвоем пока, наконец, на страстную пятницу, они не въехали в Париж, и так как в этот же день пленник был препровождён в Бастилию (Ришельё освободил его в апреле следующего года), то Лапорт был уже совершенно свободен.

Королева узнала о его возвращении, и её желание поскорее увидеть своего посланника было так сильно, что в день приезда Монтегю она села в карету и велела проехать мимо шествия, где между жандармами увидела Лапорта, в свою очередь заметившего её и постаравшегося успокоить её знаком.

Тем не менее, в течение всего этого дня Анна Австрийская была в большом беспокойстве. Как только настала ночь, Лапорт пробрался в Лувр и вручил ей записку Монтегю, которую королева с жадностью перечитала несколько раз, а потом сказала:

–Ах, Лапорт! Вот в продолжение уже целого месяца первый раз я вздохнула свободно. Но как же это Вы, имея такую драгоценную новость, не могли передать мне это письмо пораньше или сами не привезли его с гораздо большей поспешностью?

Тогда Лапорт ответил, что считал безопаснее для королевы употребить все возможные меры предосторожности. Анна согласилась, что он был прав, и дала ему множество обещаний, говоря, что ещё никто до сих пор не оказывал ей такой важной услуги как он.

Арест Монтегю имел важные политические последствия: узнав о нём, союзники Бекингема отказались от вторжения во Францию.

Боевые действия продолжались всё лето. Во время одного из боёв англичане взяли в плен французского дворянина по имени де Сент-Сервен. Последнего привели к Бекингему, и над кроватью герцога он увидел портрет Анны Австрийской.

–Месье, – обратился англичанин к пленнику, – поезжайте к королеве и расскажите ей о том, что Вы только что увидели, а также сообщите кардиналу де Ришельё, что я сдам ему Ла-Рошель и перестану воевать с Францией, если он согласится принять меня в Париже в качестве английского посла.

Когда освобождённый Сент-Сервен передал предложение Бекингема кардиналу, тот коротко ответил:

–Если Вы добавите ещё хотя бы слово к тому, что сказали, я прикажу отрубить Вам голову.

Ришельё был взбешён наглостью Бекингема и во избежание распространения сплетен заточил Сен-Сервена в Бастилию.

10 сентября гугеноты Ла-Рошели начали боевые действия против королевской армии. 11 сентября прибыл оправившийся от болезни Людовик XIII. Началась затянувшаяся на год осада Ла-Рошели, которую возглавили король и кардинал. В дополнение к укреплениям на суше Ришельё распорядился построить в бухте плотину, которая бы полностью блокировала город с моря. В ночь с 5 на 6 ноября англичане предприняли ещё одну отчаянную попытку захватить форт Сен-Мартен, но вновь потерпели крупное поражение. На следующий день Бекингем поспешно эвакуировал свои войска.

С самого начала блокады, так хорошо организованной и не допускавшей в Ла-Рошель подвоза съестных припасов, в особенности со времени возведения поперёк рейда плотины, не дававшей кораблям возможности проникнуть в гавань, город чувствовал недостаток во всём. От двух до трёх сотен мужчин и столько же женщин, не будучи в силах долее переносить страшные лишения, решились оставить город и идти просить хлеба у королевской армии. Осаждённые с радостью отворили им ворота, и печальная процессия направилась к королевскому стану, прося милосердия. Но, как выразился Дюма-отец, «они просили милосердия у того, кому эта добродетель была неизвестна». Людовик отдал приказание раздеть мужчин донага, а на женщинах оставить одни рубашки, потом солдаты, взяв в руки кнуты, погнали несчастных, как стадо, обратно к городу, недавно ими оставленному и не хотевшему снова принять их. Три дня стояли они в таком положении под городскими стенами, умирая от стужи и голода, обращая мольбы то к друзьям, то к врагам, пока, наконец, осаждённые не сжалились над ними и не открыли ворота.

8 мая 1628 года из Портсмута снова вышел английский флот в составе 53 кораблей. Флотом командовал Уильям Фейлдинг, граф Денби, которому была поставлена задача: прорваться к Ла-Рошели и доставить осаждённым продовольствие.   Подойдя к форту неделю спустя, Фейлдинг был шокирован. Он, разумеется, слышал о какой-то плотине, возведённой по приказанию Ришельё, но не предполагал, что это так серьёзно. Так как пройти сквозь неё не было возможности, то он попытался разрушить плотину артиллерийским огнем, но обстрел не принёс ожидаемых результатов, зато французские батареи серьёзно беспокоили англичан. У одной из французских пушек, как простой канонир, стоял сам Людовик XIII.  16 мая Фейлдинг попытался поджечь и прорвать плотину брандером (горящим кораблем), но и эта попытка была сорвана французской артиллерией. Спустя два дня английский флот, к полному изумлению французов и к отчаянию защитников Ла-Рошели, вышел в открытое море и взял курс к берегам Англии.   Мотивы поступка Фейлдинга до сих пор остаются загадкой для историков, выдвигаются самые разные версии – от неверно понятого приказа до подкупа агентами Ришельё.

Самолюбивый Карл I тут же приступил к снаряжению новой экспедиции, командовать которой вновь был назначен Бекингем.   Однако намерения короля неожиданно встретили самое решительное сопротивление в английском обществе. Бекингема обвиняли в том, что он втягивает Карла I в рискованную и дорогостоящую авантюру. Начался откровенный саботаж готовящейся экспедиции, причём свою лепту вносили и французские агенты. О Бекингеме начали говорить так:

Кто правит королевством? – Король.

Кто правит королём? – Герцог.

Кто правит герцогом? – Дьявол.

Давайте же герцога отправим к нему.

В конце июля 1628 года Бекингем прибыл в Портсмут, чтобы лично возглавить подготовительные работы к новой экспедиции. Тогда отставной лейтенант Джон Фелтон решил убить герцога, которого ненавидела почти вся Англия. Будущий убийца участвовал в неудачном походе на Сен-Мартен-де-Ре и полагал, что достоин повышения. Несколько раз он подавал прошения о производстве в чин капитана, но каждый раз получал отказ. В энциклопедии Брокгауза и Эфрона даже приводится такой факт: отчаявшись, Фелтон якобы обратился к Бекингему лично, написав в очередном прошении, что не может жить без капитанского чина. На что герцог ответил весьма просто:

–Не можешь жить, могу повесить.

Следующие девять месяцев Джон Фелтон жил в Лондоне. Его поведение становилось всё более странным. Поссорившись как-то с одним дворянином и желая вызвать его на поединок, он, в знак своей решимости, отрезал себе фалангу пальца и отправил противнику. А ещё его сестра уверяла, что его мучают кошмары, связанные с войной, из-за чего он предпочитал жить не с родственниками, а в ночлежке. Кроме того, он начал слышать голоса, которые убеждали его спасти Англию от преступного герцога.

За 10 пенсов он купил нож в лавке, а потом написал письмо, в котором объяснял свои действия, и прикрепил булавкой к внутренней стороне шляпы. В письме были такие слова о Бекингеме:

–Это трусливый человек, предавший забвению имя джентльмена и солдата, не готовый пожертвовать своей жизнью ради чести своего Бога, своего короля и своей страны. Пусть ни один человек не осуждает меня за то, что я содеял. Ибо, если Бог не забрал наши сердца ради наших грехов, он не может быть более безнаказанным…

Утром 23 августа 1628 года в Портсмуте, в таверне «Пятнистая собака», Бекингем встречался с депутатами, приехавшими из Ла-Рошели. После аудиенции, данной им и герцогу де Субизу в своих покоях, фаворит Карла I вышел из комнаты и обернулся, чтобы сказать что-то герцогу де Фриару, как вдруг почувствовал сильную боль. Увидев бегущего человека, Бекингем схватился за грудь, вырвал нож из раны и закричал:

–О, злодей! Он убил меня!

И в ту же минуту он упал на руки окружающих и умер, не будучи в состоянии произнести ни слова. Убийца вполне мог сбежать. Свита герцога сначала даже не поняла, что случилось. Некоторые закричали:

–Смерть французам!

Но потом заметили возле тела Бекингема на полу шляпу Фелтона с письмом.

Тогда из всех окон раздались крики:

–Держите убийцу! Убийца без шляпы!

В это время тридцатитрёхлетний лейтенант уже вышел во двор, где было много гулявших в ожидании выхода герцога, но в этой толпе был только один без шляпы. Все бросились к нему с криками:

–Вот убийца герцога!

–Да, – ответил он, – я убил его!

Убийца сам отдал шпагу и только после этого был взят под стражу.

Карл I был вне себя от горя, а вот англичане праздновали смерть герцога чуть ли не танцами. На требование короля применить к Фелтону пытки судьи ответили, что это не соответствует традициям английского правосудия. Впрочем, убийца всё сам рассказал, утверждая, что убил фаворита в отместку за казнокрадство и «нечестивую жизнь». При этом он утверждал, что у него нет сообщников, не забыл упомянуть о голосах и заявил, что не раскаивается, хотя и считает себя виновным перед вдовой и детьми герцога Бекингема. В результате Джон Фелтон был приговорен к смертной казни и повешен в том же году. Его тело должно было оставаться на виселице, как свидетельство неотвратимости правосудия и позора убийцы, но получилось, что англичане начали совершать паломничество к виселице и называть Фелтона святым мучеником. Во избежание дальнейшего поклонения казнённого пришлось всё же снять с виселицы и похоронить. Но ещё долго по Англии ходили стихи, посвящённые Фелтону, копии его письма и его портреты.

Лишь немногие скорбели о Бекингеме. Госпожа де Мотвиль писала:

–Он привёл на помощь осаждённым королём Людовиком ХIII защитникам Ла-Рошели целую армаду кораблей, с гордостью продемонстрировав всему миру свою любовь к королеве.

Если современники в большинстве своём ненавидели фаворита Карла I, то, после выхода в свет романа «Три мушкетёра», его имя словно окутал романтический ореол… Герцог Бекингем остался в памяти потомков прежде всего благодаря тому, что был возлюбленным Анны Австрийской, трагически погибшим из-за этой любви в тридцать шесть лет.

Вряд ли можно вспомнить другую пару, которая заплатила бы такую дорогую цену за несколько мимолётных свиданий, большей частью абсолютно невинных. Да и то, что произошло между ними, в конце концов, выглядело милой пасторалью на фоне тогдашней придворной жизни, когда супружеская верность считалась скорее пороком, нежели добродетелью, а любовные связи с гордостью выставлялись напоказ всему свету.

Весть о гибели возлюбленного, о новой встрече с которым она грезила целых три года, жестоко поразила Анну Австрийскую. Она едва не лишилась чувств и проронила даже неосторожное замечание:

–Это невозможно! Я только что получила письмо от него!

Но вскоре не осталось никакого сомнения. Ужасная новость была подтверждена Людовиком XIII по возвращении его в Париж.

–Он сделал это, впрочем, со всей желчью своего характера, – сетует Дюма-отец в «Людовике ХIV», – не взяв на себя труд скрыть от жены радость, которую он почувствовал.

Любовь к Бекингему была единственным счастьем её жизни, воспоминания о нём – единственной отрадой. По целым дням, запершись в своей дворцовой часовенке, королева молилась за упокой души человека, подобного которому уже никогда больше не встретила (совершенно позабыв о том, что для католической церкви англичанин был еретиком).

Супруг дал ей неделю на траур. Тем не менее, он не отказал себе в удовольствии отомстить супруге за её нескрываемое безразличие и за все «обиды», которые он от неё претерпел. В первых числах сентября в Лувре был назначен (по совету кардинала?) «домашний спектакль» с балетом, в котором Анна должна была танцевать одну из главных партий. Королева пыталась отказаться, но Людовик настаивал:

–В чём дело, мадам? Разве у нас при дворе траур?

В результате она всё-таки согласилась, но на первой же репетиции упала в обморок и на несколько недель слегла в нервной горячке.

Говорили, будто Анна Австрийская так никогда и не забыла Бекингема. И якобы даже хранила у себя в шкатулке нож Фелтона, заржавевший от крови герцога. Этой легендой также воспользовался Александр Дюма. Приближённые королевы, зная, какие нежные воспоминания она сохранила об англичанине, часто говорили с ней о нём, и она всегда с удовольствием принимала участие в этих разговорах.

Спустя несколько лет её любимый поэт Венсан Вуатюр вручил Анне следующие стихи:

Я думал, что коварная судьбина

Несчастьям Вашим прекратила счёт

И Вам вернула уваженье ныне,

Заслуженное счастье и почёт.

Но Вы, наверное, бы счастливей были,

Чем раньше. И сводили бы с ума.

Я не хотел сказать: «Когда б любили, -

То рифма подсказала мне сама.

Я полагаю, что поэтам только

Присуще дерзко мыслить иногда.

Представьте и подумайте, как горько

И как печально станет Вам, когда

Перед собой живого Бекингема

И наяву Вы увидали б вдруг.

Кого б тогда прогнали Вы, мой друг –

Его или меня, отца Венсана?

Таким образом, в 1644 году Вуатюр утверждал, что прекрасный герцог был бы предпочтён ему даже спустя шестнадцать лет после убийства.

Прочитав стихи, королева положила листок в ящичек секретера и заперла на ключ. Когда она вернулась в комнату, где её ожидали фрейлины, глаза её были полны слёз…

Хотя Бекингем был убит фанатиком-одиночкой, кое-кто утверждал, что Фелтона видели во дворце Ришельё за две недели до трагедии. Многие историки возлагают на кардинала ответственность за организацию этого покушения. Аббат Ришар в своей книге «Истинный отец Жозеф», изданной в 1750 году, например, утверждает, что именно Ришельё подтолкнул Фелтона на убийство, «действуя через одного монаха-капуцина, который тайно проник в Англию под видом английского священника». Неудивительно, что также считали в окружении Анны Австрийской.

Тем не менее, самую меткую характеристику Бекингем получил от своего соперника кардинала Ришельё:

–Он был человеком весьма чувствительным и безрассудным, немного экстравагантным и мятущимся и совершенно необузданным в своих страстях.

Большинство же историков сходится в том, что фаворит двух английских королей был личностью трагической, не понявшей своего времени и приведшим свою страну на грань катастрофы.

Несмотря на гибель Бекингема, 17 сентября английский флот под командованием Роберта Бертая, графа Линдси, взял курс на Ла-Рошель, но добился не большего успеха, чем эскадра Фейлдинга. Тогда при содействии Ришельё Бертай через своего представителя передал ларошельцам совет вступить в мирные переговоры с их законным сюзереном. Исполнив свой последний долг, он приказал поднять паруса и взять курс к берегам Англии.

27 октября 1628 года Ла-Рошель сдалась на милость победителя. А 1 ноября 1628 года Людовик ХIII и Ришельё въехали в сдавшийся город под ликующие возгласы своих солдат:

–Да здравствует король! Да здравствует великий кардинал!

С Англией же вскоре был заключён мирный договор.

Глава 10

Мантуанское наследство

Когда, завершив осаду и распустив армию, король вернулся в Париж, к нему сразу подступили многочисленные ходатаи за герцогиню де Шеврёз, умоляя вернуть её ко двору. В их числе был и супруг Марии де Роган. К удивлению Людовика, эту просьбу поддержал и Ришельё: герцога де Шеврёз лучше было иметь среди союзников, поскольку назревал новый конфликт с Испанией за мантуанское наследство. Ко двору Марию де Роган не допустили, но хотя бы разрешили поселиться в Дампьере под Парижем к радости Анны Австрийской.

Двор королевы теперь возглавила новая гофмейстерина Мария Катрин де Ларошфуко, вдова маркиза де Сенесе, умная, энергичная дама, убеждённая сторонница Анны Австрийской и враг Ришельё.

Второй же по значимости в доме королевы была хранительница её гардероба и драгоценностей (камер-фрау). Этот пост по протекции Ришельё в том же году заняла Мадлен де Сюлли, жена французского посла в Испании маркиза дю Фаржи. Она не принадлежала к высшей знати, но являлась близкой подругой мадам де Комбале, любимой племянницы кардинала. В молодости Мадлен вступила в любовную связь с сыном своей мачехи, за что отец отправил её на «перевоспитание» в Амьен к своей хорошей знакомой графине де Сен-Поль, ярой гугенотке. Однако и там она нашла себе поклонников в лице графов де Крамайа и де Креки. Из-за чего её заставили снова переехать на этот раз к набожной старшей сестре. Под влиянием последней и, отчасти, из-за разочарования в увлечениях молодости, девица де Сюлли решила вступить в монастырь кармелиток, но постриг не приняла. После смерти отца она поселилась у своей знаменитой родственницы маркизы де Рамбуйе, хозяйки литературного салона неподалёку от Лувра, который посещали практически все наиболее заметные представители высшего света и деятели культуры. Именно в доме Рамбуйе Мадлен встретилась со своим будущим мужем Шарлем д’Анженном, маркизом дю Фаржи.

–Можно было вообразить, что эта легкомысленная дама была красива: вовсе нет; её лицо было отмечено оспой; но она была приятной, остроумной, живой, любезной и очаровательной компаньонкой, – так характеризовал современник дочь верного сторонника Генриха IV.

Анна яростно возражала против последнего назначения, но спустя несколько месяцев вынуждена была уступить. Четыре года, проведённые в Испании вместе с мужем, сформировали у маркизы дю Фаржи негативное отношение к политическому курсу Людовика XIII, направленному на конфронтацию с Габсбургами. Поэтому, вопреки ожиданиям Ришельё, она вскоре стала сторонницей Анны Австрийской.

Тогда же при её дворе появились два новых персонажа, оставивших интересные воспоминания о королеве. Первым был пятнадцатилетний принц де Марсийак, будущий герцог де Ларошфуко. А второй – семилетняя Франсуаза де Берто, дочь личной секретарши королевы. Девочке доверяли читать вслух, носить за королевой веер и носовые платки, а ещё пододвигать к ногам маленькую скамеечку, чтобы её госпоже было удобнее сидеть. От матери она знала испанский и Анна отводила душу, беседуя с ней на родном языке. Впоследствии Франсуаза станет одной из самых близких подруг королевы.

Ещё 26 декабря 1627 года, когда Людовик ХIII и кардинал были заняты осадой Ла-Рошели, умер бездетный Винченцо II Гонзага, герцог Мантуанский. Перед самой смертью он назначил своим наследником своего кузена, герцога Неверского, чей отец когда-то обосновался во Франции. Не успел тот занять престол Мантуи под именем Карла I, как герцог Савойский осадил город Казале, столицу маркграфства Монферрат, входившего во владения Гонзага. Карла Эммануила Савойского поддержала Испания, претендовавшая на само Мантуанское герцогство, а также император. Ришельё же предложил помочь Карлу I Гонзага, тем более, что тот был французским принцем. В конце декабря 1628 года Людовик подтвердил своё намерение лично возглавить экспедицию по снятию осады Казале.

За два дня до своего отъезда 13 января 1629 года король по просьбе Ришельё согласился встретиться с Марией Медичи, кардиналом и отцом Сюффреном, духовником Людовика и королевы-матери. Последняя выступила против вторжения в Италию, считая, что теперь, после падения Ла-Рошели, следует прежде всего усмирить гугенотов юга. Позиция Марии Медичи объяснялась её неприязнью к Карлу Гонзага, который был организатором последнего мятежа принцев во время её регентства двенадцать лет назад. А тут ещё вдовец Гастон влюбился в его дочь Марию Луизу, в то время как королева-мать прочила в жёны любимому сыну одну из своих тосканских родственниц! Но Ришельё знал, как повернуть дело:

–Я не пророк, но могу уверить Ваше Величество, что… Вы снимете осаду Казале и вернёте мир Италии уже к маю. Вернувшись с армией в Лангедок, Вы приведёте его к покорности и восстановите там мир к июлю. Таким образом, я надеюсь, что Ваше Величество вернётся в Париж с победой в августе.

Если король согласился с мнением кардинала, то Мария Медичи была глубоко оскорблена. Позиция кардинала по поводу мантуанского наследства впервые поколебало те идиллические отношения, которые существовали между Ришельё и королевой-матерью. Вот что думал об этом сам кардинал:

–Переменчивость в королеве происходила из её подозрительности. Твёрдая и решительная в больших делах, она легко раздражалась по пустякам. Этого нельзя было избежать, так как нельзя было предвидеть её желания, в то время как государственный интересы должны брать верх над личными страстями государей.

Услышав, что затевается военная операция в помощь отцу его возлюбленной, Гастон рассчитывал, что командование будет доверено ему. Людовик, с подачи Ришельё, сначала согласился, но потом передумал, вспомнив о несерьёзном поведении брата во время осады Ла-Рошели. Герцог Орлеанский официально попросил разрешения на брак, но снова получил отказ: Людовику по-прежнему не хотелось, чтобы Месье раньше его обзавёлся наследником. Ибо восемнадцатилетней красавице Марии Луизе Гонзага напророчили, что она станет королевой. Совет настоятельно просил Гастона подчиниться королевской воле. Кстати, узнав об этом, сам Карл I Гонзага велел дочери срочно выехать к нему в Мантую и даже прислал за ней придворного. В свой черёд, чтобы успокоить мать, управление страной на время своего отсутствия Людовик ХIII опять передал ей. Хотя это польстило Марии Медичи, но рана, нанесённая Ришельё её самолюбию, так и не зарубцевалась до самого её конца.

Перспектива войны с Испанией стала поводом для недовольства Анны Австрийской. Ещё до отъезда короля и кардинала из Парижа ей нанёс визит посол Мирабель. Там же присутствовала маркиза дю Фаржи. Внезапно в комнату без доклада вошёл Ришельё и, поклонившись королеве, затем обратился к испанцу:

–Монсеньор посол, Его Христианское Величество просил меня при первой же возможности выразить Вам своё удивление и сожаление той поспешностью, которую проявил император, отправив свои армии в Милан и против герцога Карла в Мантую, которая является сферой влияния Франции.

–Император, возможно, проявил бы большее благоразумие, если бы дождался окончания переговоров с Карлом Эммануилом, – отвечал Мирабель с сарказмом. – Но Его императорское величество, возможно, решил, что это скучное дело затянется надолго, как это обычно случается, поэтому счёл разумным настаивать на развязке с помощью оружия!

Не желая показывать, насколько его задел ответ посла, кардинал обратился с каким-то нейтральным вопросом к королеве. Тогда Анна Австрийская встала и, взяв Мирабеля за руку, сказала:

–Господин посол, можете не беспокоиться! Так как мне лично интересы Испании дороги в равной степени с интересами Франции, то я не могу одобрить поспешность, с которой император отправил свои армии к нашим границам. Поэтому сама напишу об этом королю, моему брату!

Когда кардинал передал слова Анны её мужу, тот сильно обиделся на королеву и сделал ей резкое замечание по поводу того, что она приняла испанского посла, несмотря на его запрет посещать кому-либо её покои без его разрешения. После отъезда короля его супруга удалилась со своим окружением в Сен-Жермен, в то время как Мария Медичи представляла в Лувре особу своего сына. Время от времени Анна также продолжала посещать монастырь бенедиктинок Валь-де-Грас, основанный ею в 1624 году.

–Королева, – пишет Франсуаза де Мотвиль, – будучи ещё молодой, но желая обеспечить себе вечное спасение…, выбрала монастырь Валь-де-Грас в качестве места уединения, где она всегда могла… вкусить тот покой, который можно обрести только у подножия Бога.

Судя по донесениям шпионов кардинала, Анна продолжала давать там тайные аудиенции Мирабелю и другим доверенным лицам, которые не могли навещать её официально. Ришельё подозревал, что королева рассказывала послу обо всех решениях Тайного совета, касающихся интересов её брата. Тем не менее, аббатиса и монахини видели в Анне святую, чьи молитвы и покровительство принесли благословение их монастырю, и преданно хранили её секреты, даже когда это было сопряжено с риском для них самих.

Уже 14 февраля 1629 года Людовик вместе с Ришельё был в Гренобле. Приблизившись к владениям герцога Савойского, свёкра своей сестры Кристины, Людовик ХIII возвестил его, что собирается освободить Казале и пообещал возместить весь ущерб, связанный с проходом его войск через Пьемонт. Но когда Карл Эммануил Савойский потребовал в качестве платы сохранить за ним захваченные им крепости в Монферрате, то получил решительный отказ. Обидевшись, он, в свой черёд, отказался пропустить французов. Во время осады савойского форта Таллас, преграждавшего проход через Альпы, большую роль сыграли королевские мушкетёры.

–Больше всего мне нравится весёлость, с которой они идут в атаку! – говорил Людовик.

Интересно, что подпоручик мушкетёров де Тревиль (тот самый, что в своё время отказался перейти с повышением в полк короля Наварры) едва не захватил в плен находившегося на передовой самого Карла Эммануила. Увы, на пути гасконца встал савойский офицер, которого де Тревиль ранил, но герцогу с сыном удалось сбежать. В результате 11 марта с Савойей был подписан мирный договор. Французская армия двинулась дальше и освободила Казале от испанцев. Но вскоре Людовик узнал, что агенты кардинала перехватили письмо герцога де Рогана, вождя гугенотов, адресованное королю Испании. После капитуляции Ла-Рошели герцог не расстался с мечтой создать на юге Франции протестантское государство и обратился за помощью к Мадриду.

28 апреля французский король перешёл обратно через Альпы, чтобы подавить протестантский мятеж в Лангедоке. Вести переговоры с Савойей, Испанией и Священной Римской империей поручили Ришельё, который получил также полномочия главнокомандующего.

Тем временем Мария Медичи едва не наломала дров. Герцог Орлеанский решил выкрасть Марию Луизу Гонзага, обвенчаться с ней и уехать в Нидерланды. Узнав об этом, королева-мать оправила шевалье де Кюссака в Куломье, в 60 километрах от Парижа, где жила у своей тётушки герцогини де Лонгвиль возлюбленная Гастона. Обе дамы были доставлены в Париж. Сначала Мария Медичи хотела поселить их в Лувре, в апартаментах племянницы Ришельё госпожи де Комбале, но потом приказала отвезти их в Венсенский замок и разместить в покоях короля, где они пробыли до 4 мая. В этот день в Париж доставили письмо Людовика ХIII, который потребовал отпустить Марию Луизу и её тётку. Этот приказ был истолкован придворными как негласное разрешение на брак и вельможи наперебой спешили засвидетельствовать своё почтение будущей герцогине Орлеанской.

Когда, оставив кардинала в Монтобане, Людовик в начале мая заехал в Фонтенбло, мать приветствовала его как героя. В отличие от неё, Анна встретила мужа с надутыми губами и без парадного туалета. А ирония в её голосе, когда она поздравляла короля с победами над Испанией и Империей, справедливо вызвала его гнев. Таким образом, королева снова не воспользовалась возможностью завоевать расположение мужа.

В середине мая во Францию вернулся Ришельё, чтобы присоединиться к королю. Людовик осадил гугенотскую крепость Приву и кардинал привёл ему на помощь ещё 9 000 солдат. Протестанты в панике разбежались, а город разграбили. Такая же участь постигла Алесу. 27 мая был подписан мирный договор, получивший название «Эдикт о прощении». Герцог де Роган пошёл на переговоры, предложив разрушить все гугенотские укрепления. Воспользовавшись этим, Людовик ХIII посватал единственную дочь герцога за своего фаворита Клода де Рувруа, которого сделал своим первым конюшим и главным ловчим, а также обер-камергером. Но Роган разозлился и, высказав своё возмущение, уехал в Венецию, где его сделали генералиссимусом.

После неудачи с похищением возлюбленной Гастон удалился в Орлеан, затаив обиду на мать и брата. В ответ Людовик ХIII велел передать ему следующие слова:

–Я сожалею о Вас, о том, как мало уважения Вы выказывает королеве, нашей матери. Я сожалею о том, как невысоко Вы ставите обещания, которые столь часто и торжественно мне давали. Я сожалею о том, что Вы предпочли находиться вдали от меня. Я сожалею о Вашей беспорядочной и развратной жизни.

Тем временем отношения между королевой-матерью и Ришельё продолжали ухудшаться. Узнав, что его считают сторонником брака Месье, кардинал поспешил написать флорентийке, что в этом вопросе всегда разделял мнение короля и её собственное. Но Мария Медичи, прочитав письмо, небрежно ответила посланцу:

–Я прекрасно знаю, что говорят при дворе, а уверения кардинала – просто его уловки!

Мать короля не могла смириться с ростом влияния Ришельё.

–Она хотела править, – пишет герцог Сен-Симон в своих «Мемуарах», – и думала только о том, как постепенно стать хозяйкой, а первый министр по своему положению и способностям препятствовал этому.

Между тем герцогиня де Шеврёз снова принялась за интриги. Узнав о любовных страданиях герцога Орлеанского, она предложила ему сочетаться браком со своей избранницей во Франш-Конте, владениях испанского короля, и вызвалась сопровождать его туда. Прислушавшись к её предложению, Гастон перебрался в Лотарингию.

–Гонцы из Англии, Испании и Лотарингии, – читаем мы в книге Екатерины Глаголевой «Людовик ХIII», – вновь спешили тайными тропами в скромное жилище герцогини (её муж находился при дворе и ничего не знал), а сама она по вечерам, переодевшись в мужское платье, садилась в седло и скакала через лес в Париж, чтобы увидеться с Анной Австрийской в предместье Сен-Жак, в монастыре Валь-де-Грас, которому королева помогала материально. Сильные страсти будоражили дух королевы, а надменный характер придавал ей решимости. В то же время пассивная, но непоколебимая враждебность Анны делала её врагом, которого в душе опасался даже сам Ришельё.

Однако приезд Людовика ХIII из Лангедока положил конец этим встречам. Король находился в превосходном настроении и, по сообщениям итальянских дипломатов, вёл себя с женой, «как подобает доброму мужу». Анна не могла поверить своему счастью и прилагала все усилия, чтобы угодить супругу.

В конце августа двор переехал в Фонтенбло, а 13 сентября отправился в Немур встречать кардинала. Приветствуемый толпой, Ришельё въехал в королевскую резиденцию в сопровождении придворных и, поскольку король был на охоте, сначала нанёс визит обеим королевам. Если Анна приняла его сдержанно, то Мария, не ответив на приветствие кардинала, смерила его презрительным взглядом, а потом вдруг резким тоном осведомилась о его здоровье.

–Я чувствую себя лучше, чем многим здесь этого хотелось бы! – ответил Ришельё.

Прибегнув к испытанному средству, он на следующий день попросил у Людовика ХIII позволения уйти в отставку. Король вновь был поставлен перед трудным выбором. Вечером того же дня он созвал Совет в Овальном зале и спросил в лоб Марию Медичи:

–Мадам, чем вызвано Ваше недовольство кардиналом? Ведь всеми нашими успехами внутри королевства и за его пределами мы обязаны его советам и смелым взглядам.

Воспользовавшись растерянностью матери, он затем стал журить её советников за то, что они настраивают свою госпожу против Ришельё, после чего призвал всех примириться. В отличие от своих советников, которые пошли на попятную, Мария Медичи отчеканила:

–Можете поступать, как Вам угодно, но только я больше не намерена прибегать к услугам кардинала и доверять ему!

В это время первый министр испанского короля граф-герцог Оливарес нарушил мартовский мирный договор и испанцы вновь осадили Казале. Итальянские послы просили Людовика ХIII лично возглавить армию и выступить в Пьемонт. Но король не решался покинуть страну, пока его брат был за границей. Мария Медичи тоже резко восстала против похода, потому что на юго-востоке Франции свирепствовал тиф. По счастью, у короля был Ришельё, который намекнул, что единственный способ ускорить дело – доверить экспедицию ему. Пока Людовик колебался, войска императора осадили столицу Мантуанского герцогства, а испанцы захватили Монферрат. В конце концов, король решил отправить вперёд Ришельё, а потом присоединиться к нему после примирения с братом, заявив:

–Раз испанцы хотят войны, они получат её по самые ноздри!

Королева-мать лично написала Гастону, обещая ему не только полное прощение Людовика ХIII, но и ценные преимущества, если он согласится немедленно вернуться во Францию. Сама устроившая эту ссору ввиду своего негативного отношения к Марии Луизе Гонзага, она хотела теперь предстать поборником примирения между своими сыновьями. Флорентийка торжествовала, когда в начале января 1630 года Гастон вернулся из Нанси в Париж, заключив с братом «договор о ненападении». После чего помчался к Марии Гонзага, проживающей в особняке Сен-Поль. Но черноокая брюнетка наотрез отказалась выходить за него замуж без согласия короля. И Гастон в смятении чувств снова умчался в Лотарингию.

Узнав в Гренобле, что герцог Карл Эммануил тоже не исполняет мирный договор, Ришельё с одобрения короля решил наказать его и 29 марта захватил савойскую крепость Пиньероль. Это была значительная победа. Людовик тоже рвался в Италию, но был вынужден дожидаться брата в Труа. В марте туда приехал двор и Анна Австрийская объявила, что беременна. Муж не знал, как угодить ей и спал с ней в одной постели. А 17 апреля, наконец, приехал из Лотарингии Гастон. Теперь король мог присоединиться к Ришельё. Но тут случилось неожиданное: Людовик влюбился в Марию де Отфор, юную фрейлину своей матери. Её бабушка в своё время была гувернанткой сестёр короля и представила двенадцатилетнюю внучку ко двору. А весной 1630 года ей уже исполнилось четырнадцать. Это был белокурый ангелочек с незабудковыми глазами и жемчужными зубками, с молочно-белой кожей и румянцем во всю щеку. К удивлению двора, Людовик ХIII, до того проявлявший равнодушие к женщинам, страшно смущаясь, попросил мать:

–Позвольте мне служить этой даме и говорить с ней.

После чего добавил:

–Поверьте, что у меня нет никакого дурного умысла.

Мария Медичи сделалась пунцовой:

–Разумеется, Вы можете говорить с дамами и служить им, как любой другой дворянин.

Воспользовавшись этим разрешением, король часто навещал Марию де Отфор, подолгу с ней беседовал, одевался в её цвета и даже старался принарядиться, чтобы выглядеть более элегантным. Правда, говорил с ней он больше об охотничьих собаках и ловчих птицах и не смел придвинуться к девушке слишком близко.

–Не позавидуешь Вам, мадемуазель де Отфор: король – святой, – насмехались над ней подружки.

И прозвали Марию «святая Отфор».

Людовик повеселел, забросил охоту и даже признался Гастону, что стал рыцарем фрейлины. При этом он не удержался от того, чтобы в очередной раз не прочитать брату нотацию:

–Я попросил разрешения у нашей матушки и поклялся ей, что не буду покушаться на честь мадемуазель де Отфор, а вот Вы, месье, поступаете наоборот…

Тем не менее, 23 апреля король выехал в Лион к армии. Через три дня в Дижоне в его честь был организован большой банкет. Местные дамы, проигнорировав королевский эдикт 1617 года, прибыли на праздник в сильно декольтированных платьях. Одна из них даже села за стол с обнажёнными грудями. Подобное бесстыдство настолько поразило короля, что он надвинул шляпу на лоб и на протяжении всего ужина не поднимал глаз от своей тарелки. Между тем легкомысленная дама продолжала вертеться, стараясь наиболее выгодно показать свою грудь.

–Людовик ХIII ни разу не взглянул в её сторону, – пишет Ги Бретон. – Но когда подали десерт, он медленно набрал в рот содержимое бокала и сильной струей выпустил вино на обнажённую грудь. Бедняжка тут же упала в обморок.

На следующий день король покинул Дижон и направился в Лион, где встретил весьма любопытную личность. Это был итальянец двадцати восьми лет отроду, приехавший во Францию по приказу папы с целью примирить воюющие стороны. Звали его Джулио Мазарини. Он воспитывался с детьми знатного итальянского семейства Колонна и получил блестящее образование: три года провёл в университете Алкала-де-Энарес в Испании, где изучал гражданское и каноническое право, и прекрасно говорил по-испански. Образование позволило ему стать секретарём папского нунция в Милане, а затем примкнуть к посольству легата в Монферрате. Игрок и женолюб, не лишённый талантов художника, Мазарини был ещё и способным дипломатом, обладавшим проницательным и аналитическим умом. Кроме того, он был наделён от природы поразительным обаянием и умел расположить к себе кого угодно.

Представляя его Анне, Ришельё мрачно пошутил:

–Полагаю, он понравится Вам, потому что похож на Бекингема.

В ответ королева раскрыла веер, чтобы спрятать за ним своё лицо.

Действительно, итальянец был как раз таким мужчиной, какие нравились Анне, – пылким, галантным и не скрывающим эмоций. Но вскоре он вернулся обратно в Рим, и у королевы даже в мыслях не было, что спустя пятнадцать лет она может влюбиться в него…

Ещё в Дижоне Людовик получил известия от Ришельё: одним из главных условий мирного договора с Испанией являлось возвращение Пиньероля. Заключать мир или продолжать войну? Кардинал оставил выбор за королём. Гастон посоветовал брату:

–Пиньероль не отдавать, Савойю завоевать.

Назначив герцога Орлеанского своим наместником в Париже, король 10 мая приехал в Гренобль, куда к нему из Италии прибыл Ришельё. В середине мая французские войска перешли границу Савойи, а уже в конце месяца всё герцогство было завоёвано. По мере продвижения своих войск Людовик вёл переговоры с противником через секретаря папского легата Джулио Мазарини.

В отсутствие сына и кардинала Мария Медичи вновь попала под влияние своих советников, которые настаивали на заключении мира, даже на невыгодных условиях. Её поддержала Анна Австрийская. После очередной неудачно завершившейся беременности королева неожиданно для всех (похоже, и для себя) сблизилась со свекровью – их объединяла ненависть к Ришельё, который держал от них в отдалении мужа и сына. Мария Медичи под предлогом недомогания дважды отказалась приехать в Гренобль, и Людовик решил сам навестить её в Лионе вместе с Ришельё. Поездка оказалась бесполезной, поскольку королева-мать и слышать не хотела о продолжении войны. Король поспешно вернулся в Гренобль.

18 июля имперские войска захватили Мантую, изгнав оттуда Карла I Гонзага. Но тут Людовик заболел и, оставив кардинала руководить всеми делами, 25 июля вернулся в Лион. На следующий день скончался Карл Эммануил и на отцовский престол взошёл Виктор Амадей, зять Людовика ХIII.

От плохих известий о состоянии здоровья короля Ришельё самому нездоровилось: ему делали кровопускания и промывания желудка. Предоставив отцу Жозефу вести переговоры с савойцами, в конце августа кардинал тоже поехал в Лион – якобы спасаясь от тифа, но на самом деле, чтобы противостоять влиянию Марии Медичи на короля. От его былого триумфа не осталось и следа: покинутый вельможами и ненавидимый народом из-за новых налогов, Ришельё пытался вернуть расположение королевы-матери, которая вновь обрела могущество.

Мария Медичи твердила сыну, что кардинал мешает ему исполнить королевский долг, заключающийся в том, чтобы избавить народ от тягот войны. Однако Людовик твёрдо заявил ей:

–Кардинал ничего не предпринимает без моего одобрения.

В начале сентября в Италии было заключено перемирие, но Ришельё продолжал гнуть свою линию. Королева-мать пустила в ход слёзы, а Людовику становилось всё хуже.

20 сентября он слёг, начались жар и дизентерия. Два дня спустя, направляясь из резиденции архиепископа Лионского, где он остановился, в аббатство Эне к королеве-матери, чтобы провести там заседание Совета, он почувствовал озноб и вернулся назад в карете. Мария Медичи перебралась к нему, и Ришельё – тоже. Врачи ежедневно делали королю кровопускание, но температура не спадала.

На тайных собраниях в покоях королевы-матери Ришельё уже вынесли приговор. Вотье, врач Марии Медичи, предложил отравить кардинала, а де Тревиль вызвался повторить подвиг де Витри, убившего Кончини. Советники же Марии Медичи предлагали отправить кардинала в ссылку. Зная об этих разговорах, Ришельё несколько дней почти ничего не ел и лишился сна, из-за чего исхудал, пожелтел и поседел. Его жизнь висела на волоске, как и жизнь короля, которого терзала жестокая лихорадка. Один раз, очнувшись от забытья, Людовик попросил брата:

–Пообещайте мне, что когда станете королём, то сохраните за кардиналом должность министра.

Но стоило ли верить обещаниям Гастона? Герцог де Монморанси предложил Ришельё укрыться у него в Лангедоке, но тот подумывал о том, чтобы бежать в Авиньон, в папские земли. Между тем король был не в силах встать с кровати. 25 сентября он попросил своего духовника отца Сюффрена вовремя предупредить его о приближении кончины, чтобы он успел исповедаться. В печальном исходе больше никто не сомневался.

Два дня спустя, в два часа ночи, король начал бредить. Едва он пришёл в себя, духовник предложил ему исповедаться. После этого Людовику стало лучше. По распоряжению кардинала Лионского, брата Ришельё, во всех церквях выставили Святые Дары и читали молитвы о здравии, а отец Сюффрен дал королю приложиться к мощам Франциска Сальского.

Полагая, что его конец близок, король попросил своего духовника от его имени попросить у королевы прощения за все неприятности, что он доставил ей во время их семейной жизни.

–Но эта августейшая принцесса, – свидетельствовал достопочтенный отец, – начала плакать и визжать с таким неистовством… что, казалось, была на грани обморока, из-за чего я не смог передать ей всё, о чём просил Его Величество…

Истерика Анны, несомненно, была вызвана крайним напряжением и страхом потерять корону. А ещё, возможно, угрызениями совести. По некоторым свидетельствам, она дала согласие выйти замуж за Гастона, когда овдовеет.

Суббота, 28 сентября, и ночь на воскресенье прошли спокойно, но около одиннадцати вечера наступил кризис. В понедельник за отцом Сюффреном прислали в три часа ночи, и по совету врачей он решился подготовить короля к «переходу в вечность». Тот снова исповедовался и причастился, в его комнате отслужили мессу. Весь об этом быстро облетела весь двор: вельможи, дамы, священники, министры толпились у дверей умирающего. По окончании службы Людовик ХIII велел открыть двери и впустить всех.

Король лежал на походной кровати. Профиль его заострился, кожа на лице и руках шелушилась, живот вздулся.

–Мне досадно, что у меня нет сил говорить, – слабым голосом произнёс Людовик. – Отец Сюффрен скажет за меня всё то, что я хотел высказать на смертном одре. Я прошу у всех прощения за нанесённые обиды и не умру спокойно, пока не узнаю, что Вы простили меня, и прошу передать то же всем моим подданным.

Окружающие рыдали. Анна Австрийская бросилась мужу на грудь, а прочие встали на колени:

–Это мы, сир, должны просить у Вас прощения, простите нас, сир!

–Если Господь оставит мне жизнь, я сделаю всё возможное, чтобы искупить свою вину перед Вами и предоставлю Вам всё, что Вы пожелаете…, – пообещал король жене.

После этих слов Людовик поцеловал её в губы, а Ришельё в лоб и велел всем выйти. Кардинал Лионский поднёс к губам короля большой серебряный крест, а врач в очередной раз вскрыл ему вену. В этот момент нарыв в нижней части живота прорвался. Живот опал и стал мягким. Священники упали на колени перед распятием. Почувствовав себя лучше, король потребовал вина.

Узнав о чудесном выздоровлении государя, Ришельё до самого вечера не выходил из своей комнаты, страдая от приступа жестокой мигрени. Он сам чуть не умер от всех этих переживаний. Но радоваться кардиналу было ещё рано.

Глава 11

День одураченных

Если в семь утра 30 сентября 1630 года Людовик практически умирал, то уже в десять вечера в присутствии обеих королев сам встал с постели, с аппетитом поел и прошёлся по комнате. Видя, что он пошёл на поправку, жена и мать решили напомнить ему об обещании, данном во время болезни.

–Я слушаю вас, – сказал король, который был ещё довольно слаб.

Обе женщины единодушно потребовали изгнания Ришельё.

–Это он поссорил нас, – заявила Анна Австрийская.

Её свекровь проявила ещё большую категоричность:

–Мы больше не хотим видеть этого Ришельё!

Пойманный на слове, Людовик вынужден был обещать, что избавится от первого министра. Но, желая выиграть время, добавил:

–Мы сделаем это, как только будет заключён мир с Испанией.

Обе королевы удалились, радуясь одержанной победе.

Что же касается Людовика ХIII, то он проклинал себя за то, что угодил в западню.

–В течение нескольких часов, – рассказывает очевидец, – он в раздражении рвал простыни.

–Неожиданно ему пришла в голову спасительная мысль, – добавляет Ги Бретон, – что он сможет отказаться от своего обещания под предлогом, что дал его, когда тяжело болел… На душе у короля полегчало. Более того, он испытал даже нечто вроде злорадства, что способствовало его быстрейшему выздоровлению…

2 октября король велел перенести себя в особняк Шапоне в квартале Белькур, и там принял решение отблагодарить Богоматерь за своё выздоровление. Тем более, что его собственная мать не столь трепетно заботилась о его здоровье, и вновь подступила к нему с обвинительной речью против Ришельё, который, дескать, затеял поход в Италию лишь ради собственной славы, подвергая опасности жизнь короля в крае, где бушевала эпидемия. Но Людовик уже давно не был мальчиком, боящимся порки.

–Кардинал не Господь Бог, а лишь один Бог мог предотвратить то, что произошло, – резко заявил он матери. – Но даже если бы он был ангелом, он и тогда не смог бы позаботиться обо всём с большей предусмотрительностью, и я должен признать, что это величайший слуга Франции, какой у неё только был!

Но чёрствая эгоистка Мария Медичи опять перешла в наступление и потребовала прогнать Ришельё. Не имея сил возражать, Людовик устало ответил:

–Вернёмся в Париж – посмотрим.

Однажды утром он потребовал гитару и велел всем оставить его одного. Заинтригованная Анна Австрийская спряталась за дверью и стала слушать. В течение нескольких минут король просто перебирал струны, а потом из-под его пальцев полилась красивая мелодия, под которую он стал негромко напевать. Тогда королеве стало ясно, что её муж сочиняет любовную песенку в честь Марии де Отфор.

–Конечно, Анна Австрийская сразу же поняла, что муж увлёкся этой фрейлиной, – утверждает Ги Бретон, – но, зная более чем прохладный темперамент и крайнюю стеснительность супруга, она не опустилась до ревности.

Наоборот, как сообщает госпожа де Мотвиль, «королева, увидевшая, что в холодном сердце безразличного к дамам короля зарождается чувство в одной из них, и желая восстановить добрые отношения и добиться его благосклонности, попыталась скорее раздуть этот слабый огонёк, чем погасить его».

Уже 6 октября король начал собираться в дорогу, предвкушая охоту в лесах Иль-де-Франс – проверенное средство, чтобы отвлечься, забыться и восстановить душевное равновесие. Компанию ему должен был составить Клод де Рувруа, назначенный губернатором Блэ, капитаном Сент-Жермена и Версаля. Что же касается Ришельё, то он делал вид, будто не знает об обещании, практически вырванном Марией Медичи у сына.

19 октября кардинал с королём въехали в Роанн и на следующий день узнали, что отец Жозеф, напуганный известием о тяжёлом состоянии Людовика, заключил в Регенсбурге мир с императором, по которому Франция отказалась поддерживать своих союзников в Италии. Ришельё рвал и метал, в то время как король велел ему подождать членов Совета в Роанне, а сам уехал охотиться.

26 октября, наконец, прибыла Мария Медичи, возглавившая Совет в отсутствие сына. Неожиданно произошло ещё одно маленькое чудо: флорентийка, не колеблясь, согласилась, что позорный договор нужно отменить. Приятно удивлённый Ришельё предложил королеве-матери сопровождать её в пути и получил согласие. К счастью, французская армия не приняла в расчёт Регенсбургский договор. А Джулио Мазарини расписал в красках маркизу де Санта-Крус, представлявшему Испанию на переговорах, насколько сильны французы. Когда под Казале уже завязалась перестрелка, на дороге показался скачущий галопом всадник, размахивающий над головой белым шарфом:

–Мир! Мир!

Новый текст договора, привезённый Мазарини, удовлетворил французов: они обязывались возвратить Савойю, оставив за собой Пиньероль и долину Перозы, кроме того, Карл Гонзага снова становился герцогом Мантуанским: испанцы выводили войска из Монферрата и снимали осаду Казале. Когда 29 октября Людовик добрался до своего охотничьего домика в Версале, Франция уже могла торжествовать победу.

Тем временем на протяжении всего пути в Париж по воде и по суше Ришельё вёл себя с королевой-матерью предупредительно и услужливо. Но, как отмечал в своих мемуарах статс-секретарь Бриенн, Мария Медичи была флорентийкой, а в Италии искусство притворства, которому в других местах обучаются специально, впитывают с молоком матери.

–Улыбаясь королевскому министру, – в свой черёд, пишет Екатерина Глаголева, – Мария отправила с оказией письмо старшему сыну, в очередной раз настаивая на отставке Ришельё. Она собиралась поквитаться с ним за все унижения.

Расставшись с королевой-матерью 5 ноября, кардинал отправился в Фонтенбло, а оттуда – в Сен-Жермен, дожидаться Людовика, так как в Лувре на половине короля велась перестройка, а Мария поехала в свой Люксембургский дворец. Вернувшись с королём в Париж 9 ноября, Ришельё поселился в Малом Люксембургском дворце, под боком у королевы-матери, а Людовик – в бывшем особняке Кончини на улице Турнон, в то время как Анна Австрийская осталась в своих покоях в Лувре. Не успели слуги короля распаковать багаж, как мать и жена бросились к нему, чтобы напомнить об обещании относительно Ришельё:

–Война с Испанией закончилась, теперь Вы должны сдержать своё слово!

В течение нескольких дней Людовик ХIII с трудом отражал их атаки. В письмах из Версаля он уверял своего главного министра, что ничуть не переменил своё отношение к нему и, более того, не в силах совладать с обеими королевами, пытался хотя бы урезонить Гастона и его друзей:

–Я говорил им о Вас очень тепло, заявив им, что величайшее удовольствие в мире, какое мог бы доставить мне мой брат… – это любить Вас.

В воскресенье, 10 ноября, Людовик с утра отправился в собор Парижской Богоматери, отстоял службу и причастился. Затем навестил обеих королев: мать в Люксембургском дворце и супругу в Лувре. После чего отправился к себе, чтобы устроить примирительную встречу Гастона и Ришельё, а оттуда опять в Люксембургский дворец – на заседание Совета: кое-какие статьи Регенсбургского договора необходимо было пересмотреть. Но как только Совет закончился, Мария Медичи вдруг заявила Ришельё, что тот больше не будет исполнять обязанности сюритенданта её двора, поскольку она более не склонна ему доверять. Людовик попытался возразить, но Мария закусила удила:

–Ваш любимец – неблагодарный подлец, хитрец и предатель!

Ришельё растерялся, а король, поняв, что мать ему сейчас не переубедить, тихонько велел кардиналу явиться к ней утром, якобы сдавать дела, а он тем временем попытается урезонить её. Обеспокоенный министр поручил своей племяннице, состоявшей в свите королевы-матери, разузнать, о чём она будет говорить с Людовиком. Но когда госпожа де Комбале постучалась в запертую дверь кабинета Марии Медичи, оттуда послышался крик флорентийки:

–Никакого кардинала! Никакой племянницы! Чтобы ноги их здесь не было!

Король остановил её: не стоит, мол, вызывать подозрения Ришельё такими нелепыми выходками и приказал впустить племянницу кардинала. Мария Медичи сдерживала свой гнев лишь несколько секунд, а потом, как сообщает Сен-Симон, «из уст её градом посыпались слова, которые не каждый день можно услышать на парижском рынке».

На следующий день в половине двенадцатого (время «туалета королевы») Ришельё поднялся по парадной лестнице Люксембургского дворца на второй этаж и, к своему удивлению, обнаружил, что дверь приёмной была заперта. Кардинал вышел в галерею, но и там дверь, ведущая в покои королевы-матери, не открывалась. Тем не менее, Ришельё не только знал во дворце все входы и выходы, но ещё и исправно платил слугам своих недругов.

Горничная Марии Медичи раздобыла для него ключ от потайной дверцы в королевский кабинет, куда можно было попасть из дворцовой часовни.

Кардинал проник туда в самый разгар спора (вернее, ругани) между матерью и сыном. Отодвинув тяжёлую красную портьеру, скрывавшую потайную дверь, он спросил:

–Ваши величества говорили обо мне?

В первое мгновение флорентийка изумилась, но потом быстро пришла в себя:

–Я не желаю ни видеть Вас, ни слышать о Вас, о Вашей родне и ставленниках! Всех вон, до единого!

Затем, обвинив Ришельё во всех грехах, она поставила сыну ультиматум:

–Я запрещаю Вам видеться с ним и даже просто находиться в его присутствии! Ноги моей больше не будет в Совете, если там останется господин де Ришельё!

Внезапно кардинал упал на колени и, рыдая, пополз к королеве-матери.

–Простите меня! – умолял он, целую подол её платья.

Но Мария Медичи, не прекращая ругаться, начала метаться из угла в угол. Ришельё же на коленях ползал за ней по комнате, умоляя:

–Пощадите! Простите!

Плачущий кардинал являл собой столь жалкое зрелище, что король не выдержал:

–Встаньте, господин де Ришельё, и выйдите отсюда.

Кардинал ещё немного постоял на коленях, а потом поднялся и ушёл. Причём в коридорах дворца ещё долго были слышны его рыдания.

Когда они остались одни, Мария Медичи резко повернулась к сыну:

–Ну, что Вы обо всём этом думаете?

–Всё это очень утомительно.

После этих слов Людовик вскочил с табурета и вышел в приёмную, где его дожидался Клод де Рувруа, который не был сторонником кардинала, но в этой ситуации поддержал именно его. Оба скорым шагом вышли из дворца, сели в карету и отправились в Версаль. Людовик всю дорогу молчал, а дома стремительно прошёл в кабинет, велел своему фавориту затворить двери и никому не открывать. После чего с размаху бросился на кушетку, так что, по утверждению герцога де Сен-Симона (сына Клода де Рувруа), от колета отлетели пуговицы и запрыгали по полу…

Между тем слухи о том, что произошло в кабинете королевы-матери, уже облетели весь двор. Мария Медичи официально объявила об отставке Ришельё послам Милана и Венеции, сообщив, что его преемником будет её ставленник, канцлер Марильяк. Через пару часов противники первого министра примчались к королеве-матери. Придворные поспешили разнести грандиозную новость по всему Парижу.

–…самые остроумные из них сочиняли ядовитые четверостишия о Ришельё, находившемся, по слухам, в бегах, а Анна Австрийская, сидя в углу гостиной, улыбалась – наконец-то её дорогой Бекингем отомщён, – читаем у Ги Бретона.

Если в Люксембургском дворце царило ликование, то в Малом Люксембургском – тоска и уныние. Опального министра явились поддержать только статс-секретари Бутилье и Шатонёф, обязанные ему своими должностями. Здесь же была племянница кардинала госпожа де Комбале, тоже лишившаяся должности в свите королевы-матери. Они с дядей плакали, обнявшись. Вскоре пришёл Лавалетт, ещё один сторонник первого министра, которого Мария Медичи презрительно называла кардиналом-лакеем. Он сообщил, что Людовик уехал в Версаль и посоветовал Ришельё ехать туда же. Кардинал колебался, но тут явился гонец с королевским приказом выехать в Версаль.

Войдя в кабинет, где находился король со своим фаворитом Клодом де Рувруа, обер-камергером де Мортемаром и обер-камердинером де Берингеном, Ришельё тотчас опустился на колени. Людовик подошёл, чтобы помочь ему подняться.

–Вы – лучший из господ, – прошептал кардинал.

–Это Вы – самый верный и любящий слуга в мире, – отвечал король. – Если бы Вы проявили неуважение или неблагодарность к моей матери, я тотчас отвернулся бы от Вас. Но это не так.

Чутьё в очередной раз подсказало кардиналу верную линию поведения во время объяснения с Марией Медичи в Люксембургском дворце.

Отпустив придворных, Людовик остался наедине с Ришельё, который впоследствии описал их беседу в своих мемуарах. Следуя заранее намеченному плану, кардинал вновь попросил отставку: он уже немолод (ему было 45 лет), слаб здоровьем, да и королева-мать не потерпит его присутствия в Совете. На что Людовик отвечал:

–Я приказываю Вам остаться и по-прежнему заправлять моими делами, поскольку таково моё решение, и оно бесповоротно.

–Но, сир, – слабо возразил Ришельё, – как посмотрят на то, что Ваше Величество оставил меня при себе, хотя меня публично укоряют в неблагодарности к королеве?

–Речь не о королеве, но о заговоре и безграничной власти кое-кого из тех, кто вызвал эту бурю. Я ими займусь.

В конце концов, Людовик сказал, что уважает свою мать, но «более обязан своему государству».

Разговор продлился четыре часа. Затем король начал действовать. Он вызвал к себе министров и статс-секретарей, находившихся в Париже. Получив приглашение прибыть в Версаль, семидесятилетний Марильяк, верный слуга королевы-матери, воспрянул духом. Однако через некоторое время курьер привёз новое распоряжение: поскольку в Версале негде разместиться, ему надлежит остановиться поблизости, в деревушке Глатиньи. Канцлер был неглуп и понял: раз в Версале нет места, значит, оно занято Ришельё. Он допоздна жёг бумаги, которые могли его скомпрометировать, и прибыл в Глатиньи уже поздно ночью.

В ночь на 12 ноября король провёл в Версале заседание Совета – в отсутствие канцлера. Кратко и решительно, в своей привычной манере, Людовик ХIII напомнил, что уже больше года, начиная с пребывания двора в Труа, против кардинала плетутся заговоры. В одной из интриг он обвинил Мишеля де Марильяка. Конечно, его следует уважать за строгую жизнь, благочестие и оказанные услуги, но король более не намерен терпеть его присутствие. Но кто его заменит, если канцлер отправится в изгнание? После обсуждения сошлись на кандидатуре Шатонёфа, который неоднократно исполнял обязанности посла и был креатурой Ришельё. Также король подписал тайный приказ об аресте маршала Луи де Марильяка, брата канцлера.

Но сначала поутру в Глатиньи арестовали канцлера, которого препроводили в Шатоден. В крепости этого города Мишель де Марильяк и скончался в 1632 году. Арест его брата-маршала 23 ноября тоже прошёл без инцидентов. Только после этого о решении короля сообщили Марии Медичи. Причём сын требовал от неё одобрить его действия. Королева-мать не могла поверить своим ушам и хотела немедленно ехать в Версаль, но Людовик уже сам был в пути. Люксембургский дворец мгновенно опустел, а с Марией Медичи случился нервный припадок. Одна лишь Анна Австрийская сохранила присутствие духа. Понимая, что ей придётся снова терпеть преследования, ревность и злобу влюблённого кардинала, она улеглась спать вся в слезах.

С лёгкой руки записного придворного острослова Ботрю, графа де Серрана, 11 ноября 1630 года вошло в историю как День одураченных.

Глава 12

Бегство королевы-матери

Ги Бретон так описывает чувства короля Франции после Дня одураченных:

–Со следующего дня, освободившись от забот, которыми причиняла ему своими надоедливыми жалобами королева-мать, Людовик ХIII мог полностью посвятить себя мадемуазель де Отфор…

Тем не менее, король рано расслабился.

–Ноябрьский переворот, – утверждает Екатерина Глаголева, – был воспринят общественностью как победа «добрых французов» над происпанской партией. Однако этой партии обрубили крылья, но не голову.

Мария Медичи всё ещё состояла в Королевском совете, и Людовик не терял надежды привлечь её на свою сторону. Судя по донесениям итальянских дипломатов, именно через королеву-мать шла утечка важных сведений: испанский двор был в курсе всего, что говорилось в Совете. Тем более, что Анне Австрийской запретили принимать Мирабеля, а настоятельнице Валь-де-Грас было предписано не позволять ей давать аудиенции в монастыре. В то же время, через испанского посла Мадрид и Вена давили на флорентийку, добиваясь отставки Ришельё.

–Мы знаем, что Мирабель явился сюда с недобрыми намерениями, – заявил Людовик венецианскому послу Контарини во время аудиенции. – Я предпринял всё, что мог, чтобы умилостивить королеву, мою мать, но поскольку ничего не мог от неё добиться, то заявил ей, как и всем прочим, что я намерен поддерживать кардинала против всех, ибо его несчастья и мои собственные происходят от испанцев.

(Намёк на Анну Австрийскую?)

Мария Медичи так и не поняла, что давно уже не властна над Людовиком, несмотря на всю сыновнюю почтительность, которую он по-прежнему ей выказывал. Когда 19 ноября мать и сын увиделись в Сен-Жермене, Мария повторила:

–Я больше не желаю видеть Ришельё!

–А я буду стоять за кардинала до самой смерти! – был ответ короля.

Через два дня, принимая делегацию магистратов, он снова повторил:

–Вы знаете, куда завела королеву, мою мать, её враждебность к господину кардиналу. Я уважаю и почитаю матушку, но я намерен помогать и защищать господина кардинала от всех.

Узнав об этом, Мария Медичи взвилась, как ужаленная, и заявила:

–Эти слова моему сыну были подсказаны Ришельё!

Флорентийка всё ещё не осознавала, как больно ранит сына, считая его внушаемым и несамостоятельным да ещё говоря об этом публично. Но если для Людовика теперь было делом чести настоять на своём, то кардинал снова перепугался (или сделал вид) и стал оправдываться перед королевой-матерью, прося её доверенных лиц уверить её, что он здесь ни при чём. Но королева-мать не желала никого слушать.

Ришельё в этот момент как будто снова раскис. Он даже умолял итальянских дипломатов стать его заступником перед Людовиком, вздыхая:

–К чему все эти великие дела, которые я могу совершить для короля и наших друзей; я знаю, что королева меня никогда не простит, поскольку она истолковывает всё, что я делаю, к позору и презрению. Я её знаю: она не умеет прощать…

В отчаянии он обратился к нунцию Баньи, которого только что произвели в кардиналы. Последний отправился к Марии Медичи и, в конце концов, в сочельник ему кое-как удалось примирить её с Ришельё. Королева-мать согласилась видеть кардинала в Совете, однако не желала, чтобы он занимался делами её двора. Изгнав из своего окружения родственников Ришельё, она чуть не осталась вообще без слуг.

30 ноября в Сен-Жермене господин де Ножан, один из кавалеров Анны Австрийской (и тайный сторонник Ришельё), внезапно вошёл в её покои и застал королеву в слезах. Вместе с ней там находились Мария Медичи, испанский посол и Вотье, личный врач королевы-матери.

–Ах, какие прекрасные и утешительные слова можно найти в псалмах Давида! – вытерев слёзы при виде Ножана, сказала Анна. – Мой дух оживает, когда я читаю: «Тот, кто сеет в слезах, пожинает в радости».

Кавалер незамедлительно донёс об этом кардиналу, а тот – королю, добавив, что две королевы и Месье вступили в сговор, чтобы погубить его посредством лживых показаний госпожи дю Фаржи. Последняя, по словам кардинала, была соучастницей всех интриг, направленных, против него.

–Королева послала, – пишет в своём дневнике Ришельё, – за господином Бутилье (заместителем государственного секретаря) сказать, что ей сообщили, будто некоторые лица оказывают плохие услуги мадам дю Фаржи и её намереваются уволить… что до сих пор она сама была жертвой угнетения, но хочет, чтобы я знал, что больше она не будет терпеть такого позорного обращения…

Гастон также посетил кардинала, чтобы заступиться за маркизу дю Фаржи по просьбе королевы. Однако всё было тщетно: убедив самого себя в «испанском заговоре», Людовик ХIII решил прогнать от двора камер-фрау жены, и, вдобавок, личную секретаршу королевы Луизу Берто. Последняя уехала с десятилетней дочерью в Нормандию, где находилось родовое гнездо её покойного мужа. Там Франсуаза Берто в восемнадцать лет вышла замуж за шестидесятилетнего Никола Ланглуа, сеньора де Мотвиль, первого президента нормандского парламента.

–Ярость королевы была неизбежна, – продолжает министр, – и она воскликнула: «Нет, никогда я не прощу господина кардинала!»

Несмотря на все приказы мужа, Анна продолжала по-прежнему встречаться в монастыре Валь-де-Грас с Мирабелем, маркизой дю Фаржи, задержавшейся в Париже, и другими лицами.

Французский двор погряз в интригах и дрязгах.

–Каждый мужчина и женщина при дворе, – утверждает Марта Уокер, – примкнули к той или иной из враждебных партий; и либо сплотились вокруг Марии Медичи в Люксембургском дворце, Анны Австрийской в Лувре, Месье в отеле д’Орлеан, и Ришельё в Пале-Кардиналь. Ревность, подозрения и беззаконное поведение преобладали над остроумием, весельем и великолепием придворных.

Испанский посол, прежде имевший свободный доступ в Лувр, теперь должен был испрашивать разрешение на аудиенцию, как все остальные посланники. В знак протеста, обе королевы снова сплотились и в начале января нового 1631 года отказались присутствовать на представлении комедии, устроенном Ришельё. Тогда король, никого не предупредив, уехал на охоту, демонстративно взяв с собой кардинала. Заодно им нужно было обсудить важные государственные дела. 23 января был заключён договор между Францией и Швецией, втянувшей Людовика ХIII в Тридцатилетнюю войну, начавшуюся ещё в 1618 году. Не объявляя открыто войну Габсбургам, король решил оказать поддержку их врагам. В частности, пообещал полностью или частично взять на себя расходы по содержанию шведской армии, высадившейся в Германии.

Естественно, Мария Медичи не одобряла этой политики, но у неё оставался ещё козырь – младший сын. Правда, он был переменчив, как флюгер. Накануне Дня одураченных Гастон был у матери, уверенный в падении Ришельё, но уже 6 декабря отправился во дворец кардинала, чтобы заверить того в «дружбе и покровительстве». Ришельё, понимая, что ему нужно переманить принца на свою сторону, даровал одному его фавориту, Пюилорану, 150 000 ливров, а второго, Куанё, назначил председателем Главной палаты Парижского парламента. Однако первый потребовал ещё герцогский титул, а другой – кардинальскую шапку. Не получив желаемого, они стали подговаривать Месье пригрозить кардиналу, что он снова покинет двор.

31 января герцог Орлеанский в сопровождении свиты и двух десятков дворян явился во дворец Ришельё на улицу Сент-Оноре и проследовал прямо в кабинет.

–Я собирался любить Вас и служить Вам, как обещал 6 декабря, но теперь не считаю себя связанным словом, поскольку Вы не выполнили обещаний моим друзьям, – заявил он кардиналу. – Вы бесчестный человек, и не рассчитывайте на мою дружбу! Я не стану другом безродному выскочке, который забылся настолько, что внёс разлад в королевскую семью, стал преследователем своей благодетельницы, очерняя её перед королём, а со мной ведёт себя столь нагло, что только священнический сан защищает его от немедленной расправы!

В тот же день принц уехал в Орлеан, получив от матери драгоценности своей первой жены (которые должны были достаться его дочери Анне Марии Луизе Орлеанской). Людовик, находившийся в Версале, сразу примчался в Париж, предупреждённый Ришельё. Он ни секунды не сомневался, что брат выкинул фортель с подачи Марии Медичи. Чаша его терпения переполнилась. 12 февраля он выехал в Компьен, взяв с собой обеих королев. Упрямство Людовик унаследовал от матери: он всё ещё надеялся заставить Марию Медичи примириться с кардиналом и даже прибегнул для этого к услугам её врача Вотье. Но тот не справился с задачей: королева-мать отказалась участвовать в заседании Совета вместе с Ришельё. Затем переговоры были поручены маршалу Шомбергу и Шатонёфу, но и они получили решительный отказ. В Компьене собрался Совет и король попросил министров высказываться по очереди. Ришельё взял слово последним и проанализировал ситуацию: Франция в кольце врагов, стремящихся ослабить её за счёт внутренних раздоров. Но поскольку весь заговор держится на королеве-матери, единственное средство с ним покончить – удалить её от двора, а такого он, естественно, предложить не смеет, но если король и Совет примут это решение, он будет вынужден с ним согласиться, настаивая при этом на своей отставке.

Министры проголосовали за удаление Марии Медичи и против отставки кардинала. Однако окончательное решение было за королём, который, практически, не колебался: он вернётся в Париж, а мать отправит в Мулен, столицу Бурбонне, передав ей управление этим городом, а заодно и всей провинцией вместо Конде. В Компьен вызвали восемь рот гвардейцев – полторы тысячи человек под командованием маршала д’Эстре, которому Людовик ХIII приказал занять город и замок и охранять королеву-мать.

Вечером 22 февраля Анна Австрийская вернулась в свои покои из апартаментов свекрови в глубокой депрессии. Ночью королева были разбужены громким стуком в дверь. Услышав доносившиеся снаружи голоса и звон оружия, Анна испуганно раздвинула прикроватные шторы и позвала одну из своих дам, госпожу де Сенесе, которая отправила мадемуазель де Филандр, камеристку королевы, узнать, кто эти незваные гости.

–Это король! Король! – не дожидаясь возвращения камеристки, воскликнула королева, в то время как придворные дамы, бледные от страха, столпились вокруг своей госпожи.

–Тысяча страшных мыслей в тот момент обуревали разум королевы, – пишет госпожа де Мотвиль. – У неё были все основания не доверять своему царственному мужу, и, как она конфиденциально призналась мне, она верила, что с ней должно было произойти что-то ужасное – меньшее, что ожидалось, это её изгнание из королевства. Рассматривая следующие несколько минут как самые важные вехи своей судьбы, королева…призвала на помощь всё своё мужество…

Наконец, вернулась мадемуазель де Филандр и сообщила, что канцлер Шатонёф желает поговорить с Её Величеством от имени короля. Надев капот, поданный госпожой де Сенесе, Анна приказала впустить Шатонёфа. Поклонившись ей, канцлер сказал:

–Мадам, я должен довести до Вашего Величества приказ, полученный от короля, нашего господина. Дабы обеспечить благополучие этого королевства, Его Величество считает необходимым оставить свою мать в Компьене, под наблюдением маршала д’Эстре. Поэтому Его Величество приказывает Вам не пытаться увидеться с упомянутой… королевой-матерью; и немедленно прибыть в церковь монастыря капуцинов, где Его Величество ожидает Вас.

Не дожидаясь ответа королевы, канцлер удалился, шепнув перед этим на ухо госпоже де Сенесе, что королева должна поспешить, если не желает разделить позор с Марией Медичи. Тем не менее, вскоре Анна пришла в себя и, разразившись проклятиями в адрес кардинала, отказалась уезжать, не попрощавшись со свекровью. Между тем время шло. Тогда госпожа де Сенесе, желая уберечь свою своенравную госпожу от прямого неповиновения приказу мужа, предложила отправить к Марии Медичи камеристку.

Войдя в апартаменты королевы-матери, где было всё тихо и спокойно, мадемуазель де Филандр приблизилась к кровати Екатерины Сельваджио, главной дамы Марии Медичи, и предала ей просьбу королевы: свекровь должна вызвать Анну в свои покои, так как у неё есть важные новости. Флорентийка, которая всегда была начеку, тотчас отправила свою даму к невестке под предлогом того, что ей нездоровится. Полураздетая Анна Австрийская, буквально, влетела в спальню Марии, в то время как госпожа де Сенесе следовала за ней по пятам с одеждой королевы в руках. Бросившись в объятия сидевшей на кровати свекрови, Анна, рыдая, произнесла:

–О, матушка моя, матушка моя, я должна покинуть Вас – у меня нет ни минуты на объяснение – король ждёт меня в церкви Капуцинов!

–Дочь моя, я должна умереть? Я пленница? Скажи, король бросает меня? Что будет со мной?

Подозвав госпожу де Сенесе, Анна, продолжая одеваться, поведала свекрови о королевском приказе, переданном через Шатонёфа. Пролив много слёз, дамы ещё раз обнялись и простились навсегда.

Тем временем Людовик ожидал супругу в церкви в обществе Ришельё и придворных, поднятых внезапно с постели. Там же присутствовали две женщины: Екатерине де Лафлот-Отрив, бывшая воспитательница сестёр короля, и её очаровательная внучка. Коротко изложив супруге причину ареста Марии Медичи, король затем добавил:

–Мадам, неосмотрительность госпожи дю Фаржи привела к её отставке. Я представляю Вам вместо неё госпожу де Лафлот-Отрив, и мадемуазель Марию де Отфор. И прошу для обеих этих дам Вашей милости.

Хотя до этого Анна Австрийская сопротивлялась тому, чтобы кто-либо занял место госпожи дю Фаржи, тем не менее, она не осмелилась возразить супругу, видя, что он настроен решительно. Прежде, чем покинуть церковь Капуцинов, король приказал отслужить мессу.

Сидя в удобном кресле, он с благоговением слушал богослужение. Когда священник начал произносить слова молитвы, король посмотрел в сторону фрейлин королевы, стоявших на коленях, к которым присоединилась и Мария де Отфор. Расчувствовавшись, Людовик ХIII приказал отнести ей свою подушечку.

–Двор был поражён, – пишет Ги Бретон, – никогда ещё ни один французский король не выказывал таких знаков внимания даме в церкви во время мессы.

Покраснев от смущения, девушка бросила растерянный взгляд в сторону королевы. Та кивком головы позволила ей опуститься на присланную Людовиком подушечку. Тем не менее, положив подушечку рядом с собой, она даже не опёрлась на неё, чем окончательно покорила короля. После окончания мессы Мария де Отфор поднялась и с поклоном вернула подушечку королю.

Рано утром 23 февраля 1631 года король сел в карету вместе с супругой и выехал в Санлис, сопровождаемый свитой, даже не попрощавшись с матерью. По его приказу маршал д’Эстре перекрыл все входы и арестовал Вотье, которого тотчас препроводили в Бастилию. Злополучный лекарь отправился туда не один: за ним последовал маршал Франсуа де Бассомпьер, тайно сочетавшийся браком с принцессой де Конти, тоже состоявшей в заговоре против кардинала, которую Людовик услал в её замок Э. Там она умерла два месяца спустя, родив сына. Ещё раньше Ришельё вынудил Луизу Маргариту продать в казну приграничное имение Шато-Рене, унаследованное ею от матери, где она величала себя государыней и чеканила собственную монету.

По этому поводу герцог Вандомский, побочный брат Людовика, как-то спросил у Бассомпьера:

–Вы, наверняка, сторонник герцога Гиза, Вы ведь спите с его сестрой де Конти?

–Это ровно ничего не значит, – отвечал маршал, – я спал со всеми Вашими тётушками, из этого вовсе не следует, что я Вас больше люблю.

Верный человек предупредил Бассомпьера о грядущем аресте, герцог д’Эпернон предложил дать денег на дорогу, но маршал и не думал бежать: целую ночь он жёг шесть тысяч писем, которые могли скомпрометировать многих знатных дам. Впоследствии Бассомпьер описал сцену своего ареста в своих мемуарах. 25 февраля 1631 года к нему явился господин де Лонэ, лейтенант лейб-гвардии, и сказал:

–Сударь, со слезами на глазах и с обливающимся кровью сердцем я, бывший Вашим солдатом 20 лет и всё ещё состоящий под Вашим началом, вынужден объявить, что король приказал мне Вас арестовать.

На что Бассомпьер ответил:

–Я всю жизнь был покорен воле короля, который может располагать мной и моей свободой, как ему угодно.

Конечно, Людовик мог воспрепятствовать аресту верного слуги своего отца, доказавшего свою преданность ему самому, но он был очень подозрителен и недоволен тайным браком маршала с близкой подругой королевы. Что, если принцесса де Конти или какая-нибудь другая дама попросит любвеобильного Бассомпьера избавить Францию от кардинала? Госпожи д’Эльбёф, де Ледигьер и д’Орнано, наперсницы Марии Медичи, тоже отправились в изгнание. А вот сама королева-мать не торопилась уезжать: она принялась торговаться с сыном:

–Я не хочу в Мулен, пусть лучше Невер в Бургундии! И освободите Вотье!

–Невер так Невер, мадам, – отвечал Людовик, – а Вотье вернётся к Вам, когда Вы прибудете на место.

Но флорентийка продолжала юлить, надеясь, что Гастон спасёт её. Тем временем герцог Орлеанский уже успел уехать в Бургундию, губернатор которой, герцог де Бельгард, сочувствовал ему – но не более. Когда же Людовик ХIII отправился туда вслед за ним, Месье струсил и перебрался во Франш-Конте, а оттуда – в Лотарингию.

К сожалению, Анна Австрийская не воспользовалась удалением свекрови от двора, чтобы окончательно примириться с супругом. В свой черёд, Людовик избегал встреч с женой наедине, а на публике их разделял церемонный этикет. Тем не менее, среди парижан Анна пользовалась большой популярностью. Её потрёпанный экипаж и скромная одежда слуг, по сравнению с эскортом королевы-матери, вызывали всеобщее сочувствие. Хотя теперь она получала более щедрое содержание, 10 000 ливров в год, которыми распоряжалась по собственному усмотрению. Обычно Анну сопровождали не более трёх дам, когда она посещала монастырь Валь-ле-Грас или обитель кармелиток на улице Сен-Жак. Кроме того, по королевскому указу после заговора Шале из её свиты были удалены все дворяне (исключая охрану).

Королева знала, что шпионы Ришельё следят за каждым её движением, и в любой момент она может разделить судьбу Марии Медичи. Поэтому, затаив в душе ненависть, на публике улыбалась всемогущему кардиналу. В свой черёд, тот сетовал на вражду, существующую между ними, восторженно восхвалял её красоту, остроумие и проницательность, одновременно патетически сожалея об её участии в заговорах против правительства и поддержке герцога Орлеанского, готового ввергнуть страну в пламя гражданской войны и иностранной интервенции. Причём скрытые мотивы её поведения он усматривал в отсутствии наследника у королевской пары и надеждах Анны выйти замуж за деверя после смерти супруга.

Желая добиться понимания с королевой, Ришельё уговорил Людовика вернуть ко двору Козочку (или Дьявола), и тот нехотя дал согласие. Решение было удачным – кардинал мог одновременно рассчитывать как на признательность герцогини де Шеврёз, так и королевы.

Едва прибыв в Париж, Мария де Роган отправилась к Ришельё, чтобы поблагодарить его.

–Я никогда не забуду, что именно Вы вернули меня из ссылки, – сказала она, – и окажу Вам любую посильную помощь.

Кардинал велел ей написать своему давнему любовнику герцогу Лотарингскому, чтобы попросить его не оказывать военной поддержки Гастону и уверить, что брак с Марией Лотарингской, не одобренный королём, будет недействительным.

–Ришельё, – утверждает Ги Бретон, – в свою очередь пришёл с визитом к мадам де Шеврёз. Она приняла его с такой любезностью, употребляя всё своё женское обаяние, что кардинал, по наивности решив, что герцогиня в него влюблена, был приятно взволнован.

Решив стать любовником Козочки, он надеялся при помощи этой ловкой женщины держать под контролем Анну Австрийскую. Тем не менее, та вернулась к прежней тактике: приводила к испанке молодых и любезных кавалеров в надежде, что кто-нибудь из них понравится её царственной подруге и заменит ей Бекингема. Узнав об этом, Гастон не преминул намекнуть брату, что герцогиню де Шеврёз вернули для того, «чтобы помочь королеве поскорее обзавестись ребёнком…»

Однако подруги, не обращая внимания на сплетни, продолжали весело проводить время. А Ришельё всё больше и больше влюблялся в Марию де Роган.

–Он проявлял к ней все признаки страсти, – сообщает Луи Батиффоль, историк ХIХ века, в своей книге «Герцогиня де Шеврёз», – о которой можно было прочитать разве только в романах.

Однажды утром кардинал нанёс ей визит в столь ранний час, что застал её в постели. Дальше дадим слово неизвестному автору ХVII века («Беседа мэтра Гильома с принцессой Конти на Елисейских полях»):

–Утратив присущее ему достоинство, он устремился к молодой женщине и попытался забраться к ней под одеяло. Ей пришлось пригрозить скандалом, чтобы хоть немного охладить его пыл…

Тем не менее, если верить Алело да ла Уссаю, автору «Исторических и критических воспоминаний», вышедших в 1737 году, вскоре эта любовь сменилась ненавистью:

–Кардинал де Ришельё уже давно был влюблён в герцогиню де Шеврёз, вдову коннетабля де Люиня. Он преподносил ей дорогие подарки и, чтобы доставить ей удовольствие, иногда переодевался в придворного кавалера – он прицеплял шпагу и надевал шляпу с красными перьями. Однажды герцогиня, которая вовсе его не любила, спрятала королеву в своих покоях, чтобы та посмеялась, глядя на ряженого кардинала. Именно с этого началась вражда между кардиналом и герцогиней, находившейся в сговоре с королевой и сообщавшей ей всё, что она узнавала о кардинале, хотя последний и был уверен, что сможет сделать герцогиню своей сообщницей, стоит ему только стать её любовником.

Ещё перед отъездом из Компьена Людовик отдал распоряжение прислуге «приготовить валик» (по французскому обычаю подушку клали на валик, лежавший в изголовье, но у Анны Австрийской от этого болела шея, и когда она не принимала мужа, то спала без валика, как привыкла в Испании). Последствия дали себя знать: через несколько недель королеву стало тошнить по утрам, у неё появились головные боли и обмороки.

Но едва король добрался до Труа, чтобы оттуда следить за происками брата в Лотарингии, как получил известие из Санса от жены, что опять «не сложилось». По одной версии, она вместе с герцогиней де Шеврёз совершала конную прогулку, и подруга Анны предложила на полном скаку преодолеть овраг. Лошадь королевы на краю оврага оступилась, упала и подмяла под себя всадницу. Анна получила тяжёлые травмы и потеряла ребёнка. Король был в таком гневе, что отдал приказ о заточении ненавистной герцогини де Шеврёз в Бастилию! Его можно было понять: он снова лишился по вине Марии де Роган (этого Дьявола) наследника. Герцогине пришлось срочно бежать в Швейцарию. Королева опять осталась без любимой подруги – и без желанного ребёнка.

Это было уже слишком, и Людовик призадумался: может, не только Анна во всём виновата, может, он сам прогневал Создателя? И король отправился к жене, чтобы попытаться её утешить.

Что же касается Гастона, то между обоими братьями началась «война памфлетов», в которую включилась и Мария Медичи. Сначала эти памфлеты продавали разносчики на Новом мосту. Причём противоборствующие стороны старались привлечь на свою сторону лучших «рыцарей пера». Затем Ришельё превратил в свой рупор «Газету» Теофраста Ренадо – врача, дававшего беднякам бесплатные консультации и открывшего бюро по трудоустройству. Кардинал поставлял туда собственноручно написанные статьи с разъяснениями по поводу общей политики и дипломатии, а король рассказывал о военных операциях, и при случае описывал приём какого-нибудь посла или иные придворные события.

В это время агенты Ришельё изъяли у врача Сеналя, прибывшего из Брюсселя, шифрованные письма для Анны Австрийской: одно от королевы-матери, другое – от маркизы дю Фаржи. Король потребовал от жены сообщить ключ от шифра, но Анна заявила, что сожгла эту бумагу. Тем не менее, письмо расшифровали. Из него Людовик узнал, что жить ему осталось максимум до августа. До тех пор, как писала Мария Медичи, она попытается помешать повторному браку Месье, который снова влюбился – на этот раз в шестнадцатилетнюю Маргариту Лотарингскую, сестру герцога. А вот когда он станет королём, тогда и будет решать, на ком ему жениться.

Разумеется, Людовик сильно разгневался и пожелал, чтобы письма были зачитаны в присутствии Анны Австрийской и нескольких членов Королевского совета. Однако Ришельё (которого, кстати, тоже планировалось устранить) избавил королеву от этого позора и кое-как смягчил гнев её супруга. Сеналь был посажен в Бастилию, а потом приговорён к галерам. Отношения между супругами снова испортились. В конце июня Людовик уехал в Версаль, бросив Анну в Сен-Жермене, и только по настоянию Ришельё возобновил встречи с ней через две недели.

Одновременно король попытался ускорить отъезд матери из Компьена и даже в качестве жеста доброй воли вывел оттуда войска. Ришельё тоже желал избавиться от Марии Медичи, которая представляла для него наибольшую опасность, ибо могла снова настроить короля против него. Поэтому он прибегнул к особой хитрости, в мае распустив слухи, что король отдал приказ арестовать свою мать.

–18 июля 1631 года, около десяти часов вечера, – пишет Екатерина Глаголева, – на крыльцо Компьенского замка вышла полная женщина в простом платье и широкополой шляпе с густой вуалью в сопровождении трёх мужчин и священника, который объяснил охране, что это служанка Её Величества, желающая вступить в брак втайне от своей госпожи. За углом была приготовлена карета, которая помчалась к северной границе. Королева-мать держала путь в крепость Ла-Капель, надеясь на услуги командовавшего ею сына маркиза де Варда, ненавидевшего Ришельё.

Поклонники «Трёх мушкетёров», возможно, помнят, про графа де Варда, которого ранил во время дуэли д’Артаньян и в которого была влюблена Миледи. Правда, на самом деле Рене II Креспен дю Бек, сторонник Марии Медичи, маркизом (не графом) де Вардом стал только через два года, а в 1631 году этот титул носил его отец, губернатор Ла-Капели, находившийся при дворе. Мария Медичи не знала, что, заметив отсутствие сына маркиза, Людовик заподозрил неладное и велел губернатору взять командование крепостью на себя. Ровно в полночь тот был на месте, но Рене отказался открыть отцу ворота. Тогда маркиз де Вард обратился непосредственно к солдатам:

–Я Ваш командир, поставленный над вами королём, и если вы воспротивитесь королевской воле, вас всех повесят!

Подъёмный мост опустился и ворота раскрылись. Войдя внутрь, губернатор приказал снова закрыть ворота и никого не впускать, а раскаявшемуся сыну позволил уехать, пообещав сказать королю, будто не застал его в крепости. Рене поехал навстречу королеве-матери, всё ей рассказал и попросил дозволения сопровождать её.

Переночевав в ближайшей деревушке, Мария Медичи на следующий день пересекла границу и оказалась в городе Авене на территории Испанских Нидерландов.

Непосредственная угроза для Ришельё если не была устранена, то отдалена. Оставалась Анна Австрийская. Министр вызвал к себе Марию де Отфор.

–Мадемуазель, Вы должны сообщать королю, который Вас любит, обо всех поступках королевы, – с притворно озабоченным видом сказал он фаворитке. – Впрочем, для пользы короля, я думаю, было бы лучше, если бы Вы ежедневно мне докладывали обо всём, что Вам станет известно…

Но Мария де Отфор, как и многие другие, попала под обаяние Анны Австрийской, фрейлиной которой стала после памятной февральской ночи, и категорически отказалась выполнять поручение кардинала. Не удовольствовавшись этим, она часто с насмешкой отзывалась о Ришельё и забавляла короля повторением сплетен о его частной жизни, ходивших по Парижу. Тем не менее, кардинал не мог ничего поделать с девушкой, так как любовь Людовика ХIII к ней с каждым днём становилась всё сильнее. Он даже заявил жене:

–Мадам, Вы должны любить мадемуазель де Отфор ради меня!

Однако бывшая камер-фрау королевы Мадлен дю Фаржи, уехавшая с Марией Медичи, напоследок дала своей госпоже ценный совет:

–Кого бы ни любил Его Величество, он может спать только с Вашим Величеством.

(8 ноября 1631 года королевский суд заочно признал маркизу дю Фаржи виновной в государственной измене и приговорил её к обезглавливанию, что было исполнено над её изображением на площади Карфур-де-Сен-Поль в Париже).

Людовик зачастил на половину королевы, охотно беседовал с ней и дамами из её окружения даже сверх времени, отведённого придворным этикетом на «разговоры в кругу семьи». Иногда он вызывал Марию де Отфор из покоев королевы, чтобы та выслушала его вздохи и жалобы.

–Говорят только о её красоте, все хотят иметь её портрет», – писал маркиз де Мортемар.

С лёгкой руки придворных поэтов, очаровательную и остроумную фаворитку короля прозвали «божественной Авророй». Мария де Отфор была не только красивой, но и добродетельной девушкой. В её обществе король очень любил наблюдать за птицами и варить варенье и не только. Целые часы проводя у плиты, он даже забывал о государственных делах. Однажды одному из послов, добивавшихся аудиенции, было сказано:

–Его Величество не может Вас принять, так как готовит жаркое.

Чтобы развлечь свою фаворитку, Людовик совершал самые нелепые поступки.

–Однажды, – пишет Таллеман де Рео, – он велел сбрить бороды своим офицерам.

По другим свидетельствам, Людовик сам их брил, оставляя на подбородке лишь одно клинышко. С его лёгкой руки такая «королевская» бородка сразу вошла в моду. По этому случаю даже была сложена песенка:

О, бедный подбородок мой!

Что сделали с твоею бородой?

В почёте в Лувре брадобреи ныне –

У офицеров нет бород в помине.

Оставаясь с королём наедине, Мария де Отфор просила его примириться с женой.

–Королева ненавидит меня, – отвечал Людовик, – она плетёт интриги против моего королевства – она испанка в сердце – она постоянно строит козни против моего счастья.

–Мадемуазель, – продолжал он затем, – запомните мои слова – Вы любите и поддерживаете неблагодарную женщину. Подождите и увидите, как в один прекрасный день она отблагодарит Вас за услуги.

Тем не менее, Анне легко удалось убедить своих друзей, что её отношения с родственниками невинны, а встречи с испанским послом и католическими агентами королевы Генриетты законны. К сочувствию же Марии Медичи, Месье и своего брата Филиппа IV она обращается из-за преследований мужа, находившегося под влиянием Ришельё.

Однако вернёмся к королеве-матери. Из Авена она отправила двух гонцов: одного в Париж, к сыну, а другого в Брюссель, к правительнице Изабелле Кларе Евгении.

–Я была вынуждена бежать, потому что была доведена до отчаяния происками кардинала и опасаясь за свою жизнь, – оправдывалась перед сыном Мария Медичи.

На что Людовик сухо ответил:

–Эти происки – плод Вашего воображения, мадам.

Но оказалось, что флорентийка успела подать жалобу на Ришельё в парламент, требуя начать процесс против него. Отозвав жалобу матери, король объявил её клеветой, обвинил советников Марии Медичи в оскорблении величия и потребовал арестовать все доходы своей матери. Заодно он написал брату, что разрешает ему жениться на Марии Гонзага, но вертопраху Гастону теперь уже нужна была только Мария Лотарингская.

Вместе с младшим сыном флорентийка принялась спешно вербовать себе сторонников, возлагая большие надежды на губернатора Прованса герцога де Гиза, заклятого врага Ришельё. Однако тот, почуяв, откуда ветер дует, ещё раньше испросил себе отпуск, чтобы отправиться в паломничество в Лоретту, и 6 августа отплыл из Марселя в Италию, откуда ему не суждено было вернуться.

Оставалось надеяться только на Габсбургов. В Монсе королеве-изгнаннице был оказан роскошный приём. Инфанта Изабелла Клара Евгения, которая была на семь лет старше флорентийки, лично отправилась её встречать и привезла в Брюссель. Празднества в её честь продолжались до конца августа.

Тем временем Людовик отправил Клода де Рувруа чрезвычайным послом к правительнице Нидерландов, чтобы просить Марию Медичи вернуться во Францию. В случае отказа он должен был просить инфанту не предоставлять убежища беглянке. Кстати, король Испании тоже не обрадовался, узнав, что флорентийка укрылась в его владениях, так как не верил в то, что она сможет собрать войска для похода во Францию, как она обещала. Первый министр Оливарес предложил сплавить её в Германию в Ахен, но было уже поздно: Изабелла Клара Евгения отправила испанскую флотилию в устье Шельды для подготовки вторжения с суши, одновременно пообещав финансовую помощь Гастону, который собирал в Лотарингии войска для похода на Париж.

Глава 13

Война братьев

5 сентября 1631 года Людовик ХIII сделал Ришельё герцогом и пэром, а также губернатором Бретани. Кроме того, король разрешил выстроить вокруг его родового замка город Ришельё. Отныне Людовик именовал своего главного министра «кузеном».

Во время церемонии посвящения в герцоги и пэры кардинал приносил присягу вместе с герцогом Анри де Монморанси, губернатором Лангедока. Отношения между ними были натянутыми. Когда король лежал на смертном одре в Лионе, Монморанси, незадолго до того сделанный маршалом, пообещал ему оберегать кардинала, однако сам рассчитывал на большее – в его роду было несколько коннетаблей. Ришельё, стремившийся заручиться поддержкой как можно большего числа знати и помнивший добро, неосторожно пообещал за него похлопотать, однако Людовик наотрез оказался восстановить должность коннетабля. Монморанси не получил и звания генерал-фельдмаршала, которое могло бы стать пристойной заменой. Несмотря на это, он хранил верность королю, хотя его жена Мария Фелиция дез Юрсен, состоящая в очень дальнем родстве с королевой-матерью, настраивала мужа против кардинала, а Гастон писал ему из Лотарингии, уговаривая перейти на свою сторону.

В декабре 1631 года король прибыл в Мец для переговоров с Карлом IV Лотарингским. Последний хотел присоединить к своему государству герцогство Бар, принадлежащее его супруге Николь, но являющееся ленным владением французской короны. Поэтому он очень неодобрительно относился к строительству укреплений в Вердене, начатому Ришельё. 6 января в Вике между Людовиком ХIII и Карлом IV был заключён союзный договор. Герцог пообещал не предпринимать враждебных действий против Франции и препятствовать браку своей сестры с Гастоном Орлеанским. Карл был превосходным актёром: он знал, что венчание уже состоялось три дня тому назад, и брат короля, вступив в права супруга, уехал к матери в Брюссель.

–Требовалось как следует припугнуть Месье, – пишет Екатерина Глаголева, – чтобы он не думал, что ему всё сойдёт с рук. Но, как и в случае с Шале, покарать пришлось практически непричастных.

На этот раз в роли «стрелочника» выступил злополучный Луи де Марильяк. Он потребовал, чтобы его судила Большая палата Парижского парламента, поскольку имел на это право. Но король отказал ему и передал дело на рассмотрение специальной комиссии. В конце сентября 1631 года маршалу было предъявлено обвинение в хищении государственных средств (беспроигрышный вариант). Следствие шло крайне медленно и Ришельё из боязни, как бы его не оправдали, передал дело другой комиссии, которая приговорила 8 мая Марильяка к смерти тринадцатью голосами против десяти. Как пишет Таллеман Рео, Ришельё, узнав об этом, воскликнул:

–Я не думал, что будет за что умертвить господина де Марильяка, однако Господь даровал судьям познания, которых не дал другим людям. Надо думать, что он был виновен, раз эти господа осудили его.

Через день несчастного казнили на Гревской площади в половине пятого пополудни. Перед тем как взойти на эшафот, маршал сказал:

–Я часто смотрел смерти в глаза, но никогда не видел её так ясно, как сегодня… Эта смерть – всего лишь стальной ветер, но следует задуматься о том, какая подлость следует за ней.

После гибели Марильяка королева-мать и Гастон пригрозили отомстить его судьям. Из Брюсселя в Пезена, резиденцию герцога де Монморанси, приехал аббат д’Эльбен, посланец герцога Орлеанского. Гастон сообщал, что в скором времени вступит во Францию во главе армии, набранной герцогом Лотарингским и испанцами. К заговору примкнул и единокровный брат короля Антуан де Море.

Любезный и обаятельный Анри де Монморанси, галантный кавалер, умел нравиться всем и не имел врагов. Зимой в его особняке в Монпелье или в замке Пезена устраивались балы, балеты и пиры. Отважный в бою, герцог, тем не менее, не хотел бы оказаться между двух огней. Он написал Гастону, чтобы тот не начинал действовать без сигнала, но нетерпеливый Месье уже в середине июня выступил в поход во главе наспех набранной армии из четырёх-пяти тысяч наёмников, за которыми шли по пятам две королевские армии под командованием маршалов Лафорса и Шомберга. Ришельё до последнего момента не верил, что Монморанси примкнёт к бунтовщикам, и поставил его в известность, что находится в курсе происходящего.

Гастон издал манифест, призывающий добрых французов присоединиться к нему, чтобы освободить короля из-под влияния Рищельё. Дижон остался верен монарху и не открыл ворота его брату. Гастону ничего не оставалось, как идти в Лангедок, и Монморанси захватило водоворотом событий. Он нисколько не обманывался по поводу того, чем рискует, и намеревался, если дела станут совсем плохи, предложить свои услуги шведскому королю Густаву Адольфу. 22 июля Штаты Лангедока, якобы в интересах короля, обратились к герцогу за военной защитой. По сути, это было объявлением гражданской войны. Однако эта инициатива не нашла поддержки у населения. Парламент Тулузы остался верен королю, а духовенство разделилось. Людовику было просто необходимо лично выступить в поход. Впрочем, предварительно он предложил брату забыть прошлое и вернуть ему все владения и доходы, если тот распустит войска.

Однако король ещё не добрался до Лиона, как маршал Шомберг 1 сентября разбил войска Месье и герцога де Монморанси под Кастельнодари. Это было даже не сражение, а стычка, напоминавшая рыцарский турнир. Герцог де Монморанси сражался в первых рядах, как настоящий рыцарь. Он получил более десятка ран, в том числе, в лицо, его конь рухнул на землю и придавил собой седока. Королевские офицеры дали ему последний шанс бежать с поля боя: они надеялись, что герцога подберут его солдаты, однако этого не произошло, и пришлось взять Монморанси в плен. Судьба была несправедлива к герцогу – он не скончался от ран, что было бы почётной смертью. А вот граф де Море был убит.

На следующий день войскам Шомберга пришлось снова сразиться с солдатами Гастона, но исход боя был предрешён. Месье отступил в Безье и отправил к брату парламентёра, прося помиловать Монморанси.

Тем временем герцога перевезли в Тулузу, где он должен был предстать перед судом парламента. Следственную комиссию возглавил Шатонёф, когда-то верой и правдой служивший отцу обвиняемого. На сей раз смертного приговора было не избежать: в отличие от Марильяка, Монморанси выступил против короля с оружием в руках, но он пользовался такой любовью и уважением, что для судей исполнение своего долга стало пыткой. Принцесса де Конде, сестра осуждённого, герцог Ангулемский, герцог Савойский, папа Урбан VIII и другие умоляли Людовика ХIII о пощаде, но тот был непреклонен. Переговоры с Гастоном завершились 29 сентября: Людовик соглашался простить лишь тех сподвижников Месье, которые находились теперь рядом с ним. Переговоры с принцем вёл сюринтендант финансов де Бюльон.

–Опыт научил меня, что никогда нельзя выступать против короля, – сообщил ему двадцатичетырёхлетний Гастон.

Ещё он заявил, что вельмож «нужно уничтожить сообща, грош им цена», а главная виновница всему – королева-мать, втянувшая его в эту ссору:

–Её упрямство наделало бед, а она теперь развлекается богомольем.

Подписав доставленный ему разговор, то есть, практически смирившись с гибелью Монморанси, Гастон решил отправиться в свой Орлеан. Ещё в Дижоне 23 октября он узнал о начале суда над губернатором Лангедока и тут же послал к брату гонца, умоляя о пощаде для герцога.

В это время сам Монморанси через конвоировавшего его капитана гвардейцев Шарлю попросил кардинала заступиться за него перед королём, обещая служить ему с честью до самой смерти. Рассказывают, что разговор с капитаном растрогал Ришельё до слёз, однако результатов не дал. В то же время, когда Людовик выходил из дворца архиепископа Тулузского или возвращался туда, толпа опускалась на колени и криачала:

–Пощады! Пощады!

Но король каждый день отвечал одинаково

–Пощады не будет, путь умрёт. Нет греха в том, чтобы предать смерти человека, который это заслужил. Я могу лишь пожалеть о нём, раз он по своей вине попал в беду.

Напомнив Анне Австрийской, что в прежние годы Монморанси был одним из её самых преданных поклонников, герцог д'Эпернон попросил её заступиться за несчастного. Королева колебалась, но потом всё-таки пообещала поговорить с Ришельё. Можно представить, что это стоило надменной испанке! Выслушав её мольбы, кардинал со слезами на глазах ответил:

–Я сочувствую господину де Монморанси, но ему не избежать смерти или пожизненного заключения.

После паузы Анна спросила, стоит ли ей обратиться с подобной просьбой к королю. Ришельё сразу придал своему лицу ироническое выражение:

–Мадам, вполне возможно, что Ваши мольбы произведут большое впечатление на разум короля, Вашего супруга: они могут даже побудить его удовлетворить Ваше прошение; тем не менее, мадам, я бы порекомендовал Вам хранить молчание, ибо насилие, которое Его Величество может применить по своему усмотрению, желанию и решению, возможно, приведёт к возвращению тяжёлой болезни, от которой король страдал в Лионе. Вы понимаете, мадам!

Намёк кардинала на то, что она больше переживает из-за Монморанси, чем из-за здоровья супруга, заставил королеву сомкнуть уста.

В некоторых мемуарах содержится упоминание о том, что в момент пленения на руке Монморанси был браслет с осыпанным бриллиантами портретом Анны Австрийской. Несомненно, Людовику об этом донесли. И хотя он заявил, что «не был бы королём, если бы позволил себе иметь личные чувства», современники считали, что этот браслет сыграл роковую роль в судьбе герцога…

Справедливости ради следует заметить, что Людовик тоже любил Монморанси и помнил о его заслугах, поэтому суровое решение далось ему нелегко. Капитану Шарлю, который принёс ему знак Ордена Свяого Духа и маршальский жезл осуждённого, а затем, упав на колени, вновь стал молить о пощаде, король ответил, не скрывая слёз:

–Скажите ему, что единственная милость, какую я могу ему оказать, – палач к нему не прикоснётся.

Утром 30 октября около девяти Анри де Монморанси привели во внутренний двор тулузской ратуши. Было довольно прохладно, но герцог остался в лёгком камзоле из тонкого белого сукна: свой расшитый золотом кафтан он, по традиции, отдал тюремщикам. Памятуя о том, как мучился Шале, для казни Монморанси решили использовать итальянское изобретение – острый топор, зажатый между двух деревянных стояков. Палач попросил позволения обрезать слишком длинные волосы герцога, чтобы удар надёжнее достиг цели. Герцог сам завязал себе глаза и лёг на плаху. Палач дёрнул за верёвку, топор упал, голова отделилась от тела. Убитый горем Лавалетт велел положить останки друга в свою карету и отвёз к месту захоронения.

Гастон 30 октября собственноручно написал королю и кардиналу, заклиная сохранить герцогу жизнь. Он был уже в Туре, когда узнал о казни Монморанси. Тогда Месье облачился в траур и снял с себя ленту Ордена Святого Духа.

–Я не уехал бы из королевства, если бы моя жизнь здесь была в безопасности, – заявил он своей свите.

12 ноября герцог Орлеанский отправил брату письмо, в котором заявил, что подписал соглашение в Безье лишь потому, что был уверен в помиловании Монморанси. Но поскольку все его «выражения покорности» ни к чему не привели, отныне он будет искать убежище за границей. На самом деле у бегства Гастона была иная причина. Его фаворит Пюилоран, на которого распространялась амнистия, неосторожно проговорился королевским представителям о помолвке герцога Орлеанского. В него вцепились мёртвой хваткой, и он выцыганил себе прощение лишь ценой точных сведений о тайном браке Месье. Когда Гастон узнал, что король и кардинал теперь в курсе его семейного положения, он собрал своих доверенных лиц, и те хором посоветовали как можно скорее ехать в Брюссель.

Он прибыл туда 23 ноября, но Мария Медичи, чтобы не встречаться с разочаровавшим её младшим сыном, заблаговременно выехала в Малин.

Пока во Франции разыгрывались эти драматические события, военные действия в Германии приняли не менее напряжённый оборот. 16 ноября 1632 года Густав Адольф решил перейти в наступление и погиб.

Людовик ХIII об этом ещё не знал. После стольких переживаний ему требовался отдых, и 14 ноября он уехал из Тулузы прямиком в Версаль, только что отстроенный заново. Кардинал же вместе с королевой, Шатонёфом и герцогиней де Шеврёз отправился в столицу длинным путём через юго-запад, так как хотел показать Анне Австрийской Бруаж, Ла-Рошель и свой замок.

Однако в Бордо он внезапно слёг, страдая от рези в животе, гнойных нарывов и сильного жара. Губернатор д’Эпернон предоставил своего личного хирурга в распоряжение министра, который не счёл возможным из-за своего недуга задерживать королеву. Анна прибыла в Париж 12 декабря, но муж нарочно игнорировал её. Герцогине де Шеврёз было запрещено появляться при дворе, когда там находился король. Сам Людовик, прежде чем отправиться покои жены, справлялся, нет ли там Марии де Роган, которую по-прежнему считал своим врагом. Анна провела в Версале целых четыре дня и за это время виделась с мужем только однажды, успев поговорить с ним лишь два часа. Раздосадованная, она вернулась в Париж. Никаких выводов для себя она не сделала, вероятно, списав неласковый приём на неучтивость супруга, который совершенно её разлюбил, хотя она, кажется, делала всё, чтобы ему угодить…

Так как посол Мирабель был отозван из Франции, Анна теперь связывалась с братом через Жербье, атташе английского посольства. В то время как Мария де Роган нагло доносила Ришельё, что Анна «не имееет больше никаких отношений с Испанией, Месье, королевой-матерью или кем-либо ещё».

Король не зря опасался герцогини де Шеврёз. Пятидесятитрёхлетний Шатонёф не устоял перед её чарами и предал своего покровителя-кардинала. Не ограничиваясь насмешками в адрес своего патрона, он передавал прекрасной герцогине, поддерживающей связь с Англией, Гастоном и герцогом Лотарингским, важную информацию о том, что обсуждалось на заседаниях Совета. Однако он, как и другие, недооценил Ришельё и возможности его агентуры.

4 февраля 1633 года король сообщил в письме Ришельё, что Мария де Роган только что принимала в Жуаре гонца из Англии.

–Признаюсь, что две вещи чрезвычайно мне досаждают и порой мешают спать: наглость парламента и насмешки известных Вам особ надо мною и над Вами; поверьте, мы с Вами сладим и с теми и с другими.

Последней каплей, переполнившей чашу королевского терпения, стало письмо герцогини де Шеврёз Карлу Лотарингскому, извещавшее о планах Людовика захватить крепость Муайенвик.

–Зная, через кого произошла информация, – пишет Екатерина Глаголева, – король, находившийся тогда в Сен-Жермене, 25 февраля забрал печати у Шатонёфа, велел его арестовать и отвезти в Ангулем (оттуда он выйдет только через десять лет). Новым канцлером стал Пьер Сегье.

А вот Ги Бретон излагает причины ареста Шатонёфа по-другому: прослышав о болезни Ришельё, хранитель печати решил, что его враг вот-вот умрёт:

–Он написал мадам де Шеврёз письмо, в котором выразил радость, что «наконец-то судьба избавляет их от этого мерзавца». Но полиция кардинала была начеку: письмо перехватили и доставили Ришельё. На следующий день хранитель печати был арестован…

Так или иначе, но Марии де Роган было предписано отправиться с мужем и детьми в свой замок Кузьер в Турени. Тем не менее, не удовлетворившись перепиской с королевой, герцогиня де Шеврёз переодевалась то крестьянкой, то бродяжкой, и, добравшись до монастыря Валь-де-Грас, падала в объятия царственной подруги. Но, как только Ришельё сообщил об том королю, через несколько часов во двор замка Кузьер въехала карета в сопровождении роты мушкетёров. Тщетно Козочка просила об отстрочке: ей показали королевский указ, согласно которому герцогиня должна была немедленно отправляться в замок Милли, доставшийся ей от Люиня. Эта резиденция находилась в нескольких милях от Тура посредине большого леса. Герцогине разрешили взять с собой только одну служанку, в то время как за всеми её действиями бдительно надзирал приставленный к ней офицер. Напрасно Мария, словно обезумев, сыпала проклятиями и угрозами в адрес Ришельё – на некоторое время неисправимая интриганка была надёжно заперта в клетку.

После отъезда герцогини де Шеврёз место подруги королевы заняла…Мария де Отфор. Её отношения с королём по-прежнему оставались платоническими. Если Людовик не прогуливался с ней в парке Версаля (избегая тесного контакта), то занимался сочинением любовных песенок в честь неё.

–Я король и мог бы добиться успеха, если бы захотел, – сказал он однажды Клоду де Рувруа, когда тот со свойственной ему бесцеремонностью намекнул, что понравившаяся ему девица была бы не прочь услужить своему государю. – Именно поэтому я должен помнить, что Бог не велит мне злоупотреблять своей властью. Он наделил меня ею, чтобы подавать пример моим подданным.

Однако его фаворитка оказалась довольно своекорыстной, надменной и скорой на злые насмешки. И частенько шутила с Анной Австрийской по поводу увлечения короля ею. Мария не отказывала себе в удовольствии грубить Людовику, и Ришельё иногда приходилось мирить их.

Впрочем, король не слишком сердился на неё, однако выказывал сильную ревность из-за ухаживаний принца Франсуа де Марсильяка, будущего герцога де Ларошфуко, или тех, кто просили её руки – герцогов де Вантадур и д’Ангулем. Из-за чего девушка была вынуждена отказывать претендентам на её руку.

Талеман де Рео приводит рассказ о том, что Людовик однажды застал Марию де Отфор читающей письмо, которое она, увидев его, быстро спрятала за корсаж. Анна Австрийская из лукавства стала подначивать мужа выяснить любовную тайну своей фрейлины и даже схватила её за руки, чтобы он мог достать письмо. Тогда Людовик взял каминные щипцы и попытался вытащить ими записку, но, не преуспев, бросил их и ушёл, крайне раздосадованный. После этого случая любовь короля к фрейлине вместо того, чтобы стать примером для подданных, сделалась поводом для насмешек…

Если верить Ги Бретону, в конце концов, Мария де Отфор решила взять инициативу на себя:

–Людовик ХIII, отбиваясь, с большим трудом вырвался из её объятий, что привело его в расстроенные чувства. Король никак не мог понять, почему прелестная молодая особа испытывает влечение к таким низменным радостям и прямо сказал ей об этом. Это однако не помешало мадемуазель де Отфор…попытаться и на следующий день повторить свою атаку. Но все её попытки терпели неудачу – король твёрдо стоял на страже своей добродетели.

В общем, Людовик разочаровался в Марии де Отфор.

Между тем бездетная королевская чета не оставляла попыток обзавестись наследником. Анна Австрийская совершала паломниества на могилы святого Фиакра и святого Норберта, моля даровать ей сына. Лейб-медик короля Бувар посоветовал супругам целебные воды в Форже, маленьком городке в Нормандии. В июне 1633 года они отправились туда, и на несколько дней к ним присоединился и кардинал. Так как целебный источник попросту бил из земли, то Людовик поручил итальянцу Франчини оборудовать всё как полагается, и тот сделал три ответвления родника: для королевы, короля и кардинала. Впоследствии они ездили на этот курорт регулярно.

В августе Людовик ХIII предпринял новый поход в Лотарингию, чтобы наказать лживого герцога, и осадил Нанси. В связи с этим Екатерина Глаголева упоминает один интересный эпизод:

–Первого сентября, в четыре часа утра, из городских ворот Нанси выехала карета кардинала Никола Франсуа Лотарингского, брата герцога, который вёл с королём переговоры о капитуляции. Миновав французские посты, карета остановилась, оттуда выбрался юноша и вместе с сопровождавшим его дворянином продолжил путь верхом на лошадях, заранее спрятанных в кустах. Они направлялись в сторону Испанских Нидерландов.

На самом деле под видом мальчика путешествовала Маргарита Лотарингская, которая спустя три дня встретилась в Намюре со своим мужем. В это время добровольный изгнанник Гастон принимал участие в осаде Маастрихта испанцами и хорошо себя зарекомендовал. С одной стороны, ему хотелось домой, и он периодически посылал гонца к Людовику, но с другой стороны, ему было мало Бурбонне, которое предложил ему брат.

В Брюсселе молодые супруги навестили инфанту Изабеллу Клару Евгению, которая взяла с Гастона слово примириться с братом и вернуться во Францию, уверяя:

–Он простит тебя, он настоящий христианин.

Нанси открыл свои ворота 25 сентября. Карл Лотарингский, проводивший переговоры с Ришельё, согласился на все условия короля. Герцог предпочёл отречься от престола в пользу брата, который вернул папе римскому свою кардинальскую шапку и женился на кузине, принцессе Клод. Однако новоиспечённые супруги немедленно уехали в Тоскану, сестра герцога Генриетта, бывшая замужем за князем Фальсбурга, тоже укрылась за границей, а сам Карл IV поступил на службу к императору Фердинанду II. Лотарннгия де-факто была присоединена к Франции. Чтобы эта аннексия выглядела законной, французское правительство подало в суд на Карла Лотарингского, обвинив его в похищении Месье.

Своим необдуманным браком Гастон дал старшему брату предлог для овладения Лотарингией.

24 января 1634 года во время судебного заседания в присутствии короля брак Месье был признан недействительным. В ответ Гастон публично подтвердил свой союз с Маргаритой перед архиепископом Малина. Упрямство было наследственной чертой братьев, герцогу Орлеанскому было важно показать, что он больше не мальчик и сам способен выбрать себе жену. Мудрый отец Жозеф уговорил Людовика возобновить прерванные переговоры. В свой черёд, 30 марта Гастон написал брату длинное письмо, напирая на родственные чувства и благочестие. И в конце апреля он получил весьма ободряющий ответ: большинство его предложений было принято.

Но не тут-то было: 2 декабря 1633 года скончалась Изабелла Клара Евгения и её преемником временно был назначен маркиз д’Айтон, который получил из Мадрида приказ как можно дольше удерживать герцога Орлеанского в Испанских Нидерландах. Со своей стороны, Мария Медичи не допускала даже мысли о том, чтобы сын вернулся на родину без неё. Переступив через свою гордыню, она начала переговоры с Ришельё, но требование выдать её советников оказалось для флорентийки неприемлемым. Вскоре маркиз д’Айтон навязал Гастону договор, по которому он должен был поклясться не заключать мир с Людовиком ХIII в ближайшие несколько лет. Герцогу Орлеанскому наконец-то открылась истина: он – заложник в руках испанцев.

В середине июля 1634 года он вновь отправился на осаду Маастрихта, но прежде велел своему интенданту финансов Пассару заручиться согласием папы стать посредником в его переговорах с братом. Пассар спрятался в карете итальянского аристократа, но при пересечении границы был обнаружен шпионами Ришельё. Впрочем, это только помогло братьям быстрее договориться: было решено, что как только принц вернётся во Францию, вопрос о его браке будет рассмотрен согласно французскому законодательству. Если он будет расторгнут, Гастон сможет заново жениться на ком заблагорассудится. Ему вернут всё имущество, все владения и пенсионы, а также выделят 400 000 ливров на уплату долгов. Кроме того, его фаворит Пюилоран получит титул герцога и Бурбонне. Таким образом, герцог Орлеанский решил бежать во Францию, как только представится удобный случай.

8 октября была устроена охота. Ранним утром Гастон умчался через лес вместе с приближёнными и скакал без остановки до ближайшей к Брюсселю французской крепости – Ла-Капель. На то, чтобы преодолеть 25 лье (около сотни километров), ушло 18 часов. Под принцем пала лошадь, и он пересел на другую. Стояла лунная ночь, когда беглецы достигли цели. Комендант крепости вышел на стену и велел им остановиться и назвать себя.

–Барон дю Бек, не велите стрелять, я здесь с позволения короля и по его воле! – прокричал Месье.

Зарю нового дня он встретил уже свободным. Встреча Людовика и Гастона состоялась 21 октября в Сен-Жермене.

–Не знаю, страх или радость мешает мне говорить, – произнёс принц, волнуясь, – но мне ничего не остаётся, как просить Вас простить меня за всё, что было.

–Я Вас простил, – великодушно ответил король, – не будем говорить о прошлом, но лишь о моей великой радости Вас здесь видеть.

Через десять дней Гастон был в Орлеане, а 11 ноября прибыл в Блуа. 28 ноября Пюилоран, ставший герцогом и пэром, пошёл под венец с племянницей Ришельё мадемуазель де Поншато. Взамен он обещал кардиналу «разженить» принца.

В начале нового 1635 года в Лувре шла подготовка «Балета торжества». В среду 14 февраля Людовик пригласил брата в Лувр вместе с Пюилораном, чтобы присутствовать на репетиции балета, представление которого было назначено на воскресенье. Пока шла репетиция, Ришельё обедал у канцлера Сегье в обществе принца Конде и нескольких финансистов. За столом также находились дю Фаржи и дю Кудре-Монпасье, фавориты Гастона. Кардинал вызвал их для некоего разговора, после чего оставил ужинать.

Папский нунций Болоньетти, из донесения которого известны подробности этой истории, сообщал, что по окончании трапезы Ришельё вдруг заявил:

–Я потратил слишком много денег в этом доме. Поэтому желаю отыграться.

Присутствующие переглянулись: кардинал – картёжник?

Но когда началась игра, явился посланец короля – сказать Ришельё, что король ожидает его в Лувре, чтобы узнать его мнение о балете. На что кардинал ответил:

–Я счёл бы величайшей честью принять это приглашение, если бы не обсуждал сейчас дела Его Величества с финансистами.

Однако вскоре в дверях возник другой гонец, заявивший, что король не станет танцевать, если кардинала не будет в зале.

Ришельё и принц Конде тотчас встали из-за стола. Спускаясь по лестнице, кардинал просил финансистов удовлетворить требования дю Кудре-Монпасье и пообещал скоро вернуться. Дю Фаржи он взял с собой в карету. После его отъезда канцлер усадил финансистов и дю Кудре-Монпасье в другую карету, где те обсудили все денежные дела, предоставив фавориту принца крупную сумму. Тем временем привратник запер ворота на двойной замок, но гости, поглощённые игрой, этого не заметили. В скором времени прибыл гонец от кардинала, чтобы объявить канцлеру о его скором возвращении и о том, что он желает смотреть комедию. Сегье удивился: где он найдёт в такой час комедиантов и комнату для представления?

Тут явился второй посланник – сказать, что для комедии подойдёт комната с двумя-тремя декорациями. Канцлер всё понял и собрал своих людей, чтобы устроить «комедию». В тот момент, когда принц Конде с полусотней солдат занял двор особняка, Сегье вошёл в гостиную с командиром своей стражи и объявил дю Кудре-Монпасье, что он арестован по приказу короля.

Кардинал же, прибыв в Лувр, услал дю Фаржи с каким-то поручением. За ним следом пошёл капитан королевских гвардейцев и арестовал его. Король находился в обществе Гастона и Пюилорана.

–А вот и господин кардинал, – обрадовался Людовик, – можно начинать танцы.

Поскольку в этот момент они проходили мимо апартаментов королевы, он предложил брату зайти поздороваться с ней, велев при этом страже никого не впускать. Тем не менее, Гастон встретил у Анны Австрийской довольно прохладный приём из-за своего брака с Маргаритой Лотарингской.

Ришельё, оставшись наедине с Пюилораном, сказал, что ему надо кое-кого повидать, и ушёл. К фавориту Гастона тотчас подошёл капитан гвардейцев де Горд и объявил, что он арестован по приказу короля. Пюилорана отвели в комнату, некогда принадлежавшую Люиню, отобрали шпагу и обыскали, найдя у него несколько писем. Пюилоран спросил, арестован ли Месье, и, получив отрицательный ответ, облегчённо вздохнул, однако при этом добавил:

–Вот уж королева-мать порадуется!

Разумеется, все эти аресты стали полнейшей неожиданностью для Гастона. Людовик лично объявил о них брату, предварительно заверив:

–Поверьте, я делаю это из любви к Вам!

–А как же слово Вашего Величества? – спросил принц.

–Я держу своё слово: Ваши любимцы повинны в новых преступлениях.

–В таком случае, если обвинения в адрес господина де Пюилорана подтвердятся, я покараю его собственной рукой!

Братья обнялись и расстались. Месье отправился ужинать к герцогу де Гизу, а затем вернулся в Лувр, где всё ещё продолжалась репетиция, и танцевал до трёх ночи. А Пюилорана отвезли в Венсенский замок. Вина на нём была одна: он не сдержал данного Ришельё обещания «разженить» принца, потому что Гастон не собирался расторгать свой брак. Официально же Пюилорана объявили виновным в заговоре против короля.

Поверил ли в это Людовик? Скорее всего, да. В мемуарах маркиза де Монгла, распорядителя королевского гардероба, есть фраза, что мнительные король и кардинал любили пугать друг друга воображаемыми покушениями и тем самым свели в могилу один другого…

Глава 14

«Девочка» короля

«Балет торжества» в честь военных побед Франции был исполнен дважды, 18 и 20 февраля 1635 года, в бальном зале Лувра, освещённом восемью сотнями факелов из белого воска и таким же количеством серебряных канделябров с хрустальными подвесками. Музыку для балета написал Антуан Боэссе. В нём участвовал весь цвет французской аристократии, включая королевскую семью: сам Людовик изображал капитана швейцарцев, а потом придворную даму (он уже исполнял подобную роль в балете 1627 года «Серьёзность и гротеск»), Гастон же – придворного. Анна Австрийская вместе с Марией де Отфор, госпожой де Лонгвиль и ещё одной своей фрейлиной мадемуазель де Лафайет изображала небесных музыкантов. Даже шестидесятидвухлетний герцог Ангулемский исполнил несколько па. Отчёт о балете появился в «Газете» Ренодо 21 февраля. Как там было написано, покидая Лувр по окончании представления в три часа, «каждый уносил из этого места, полного чудес, ту же мысль, что Иаков, который всю ночь видел ангелов и решил, что именно здесь небо сходится с землёй».

–Впрочем, Людовик определился с выбором предмета восхищения очень быстро, – утверждает Екатерина Глаголева, – устремлённые на него тёмные, влажные глаза семнадцатилетней Луизы Анжелики Мотье де Лафайет проникли в самую глубину его души.

У новой фрейлины королевы к тому же оказался чудесный голос и король быстро нашёл ей роль в своём знаменитом «Мерлезонском балете», над которым теперь работал и для которого писал музыку. Балет, состоявший из шестнадцати актов, был создан королём от начала до конца (по замыслу автора, его название должно было означать охоту на дрозда – «merle»). Людовик придумал не только сюжет, но и поставил танцы, сделал эскизы костюмов и декораций. Кроме того, он сам исполнил несколько небольших ролей: жены торговца силками, крестьянина-сборщика налогов, а также самого дрозда, ловко обходящего все ловушки.

Первый раз спектакль сыграли 15 марта в замке Шантильи, после казни Монморанси перешедшем во владение французской короны, а через день – в аббатстве Руайомон. То было время карнавала, и красочный, полный фантазии балет вполне соответствовал духу праздника. Неизвестно, какую роль исполняла в нём прекрасная брюнетка Луиза Анжелика де Лафайет, но в жизни короля она мгновенно вышла на первый план. У Екатерины Глаголевой можно прочитать, что на самом деле их встреча стала результатом хорошо спланированной интриги маркизы де Сенесе, камер-фрау королевы, Клода де Рувруа, с января 1635 года носившего титул герцога де Сен-Симона (король также сделал его пэром и кавалером Ордена Святого Духа), дворецкого Сангена и трёх фрейлин королевы: мадемуазель де Въёпон, д’Эш и де Полиньяк, которые, вероятно, просто хотели досадить Марии де Отфор.

Но если верить Ги Бретону, с девушкой короля познакомил Ришельё, который посоветовал ему наказать Марию де Отфор за её пренебрежение. Людовик часто менял фаворитов и фавориток, потому что обладал довольно тяжёлым характером, хотя и был к ним щедр, даруя должности, титулы и награды. Ради справедливости следует заметить, что разрыв давался ему нелегко и наступал только тогда, когда чаша терпения была переполнена. С Марией де Отфор («Склонность» или «Создание», как в письмах называл её Людовик) он вёл себя как благородный рыцарь, а получал взамен от неё массу обид и унижений. Когда кардиналу сообщили о недовольстве короля поведением фаворитки, он решил, что пришло время отомстить ей за то, что она отказалась шпионить за Анной Австрийской.

Людовику понравилось, что Луиза де Лафайет хорошо поёт.

–На следующий день, – утверждает Ги Бретон, – он пригласил её в свой кабинет и попросил исполнить несколько старинных песен. Покраснев, Луиза запела и окончательно пленила короля, который как зачарованный слушал её пение в течение двух часов. Однако он не произнёс ни одного комплимента в её адрес, так как элегантно одетая девушка не внушала ему доверия.

Мода тогда действительно была слишком экстравагантной: женщины носили платья необычной окраски. Например, цвета «брюха оленя», «больной испанец» или «отравленная обезьяна». Поэтому Людовика смутило платье Луизы цвета «царапины». Но очень скоро он понял, что робкая и застенчивая девушка, несмотря на пристрастие к модным нарядам и украшениям, была чиста душой. Король раз за разом приглашал жену на охоту: в этих выездах должны были участвовать и фрейлины. В том числе, Луиза.

–Иногда он уводил её на прогулки в лес, и довольно далеко, прекрасно зная, что она не посягнёт на его добродетель.

Они разговаривали обо всём на свете. Людовик и Луиза могли часами обсуждать интересные им темы, в числе которых была и поэзия, и философия, и литература, и музыка. Получив неплохое образование, девушка прекрасно разбиралась во всех интересующих короля темах, и была способна поддержать любой разговор. Вдобавок, она обладала изящной фигурой и проявляла склонность к поэзии и рассуждениям на религиозные темы, так как раннюю юность провела в монастыре.

В конце концов, Людовик влюбился. И Луиза – тоже, причём, в отличие от предыдущей королевской фаворитки, совершенно бескорыстно. От меланхолии короля не осталось и следа, он стал энергичен, учтив и даже словоохотлив, несмотря на заикание. Жизнь, казалось, пошла на лад. Новая фаворитка успокаивала и подбадривала его, а также хранила все тайны, которые он сообщал ей на ушко. И, главное, Луиза де Лафайет, в отличие от Марии де Отфор, проявляла сочувствие к нему, а не к Анне Австрийской, ограничиваясь лишь формальным исполнением своих обязанностей. В Лувре они встречались в маленьком кабинете, примыкавшем к парадной приёмной королевы, соблюдая максимум приличий.

–Король Людовик ХIII не слишком любил женщин, – как-то насмешливо заметила по этому поводу Кристина, королева Швеции, – он окружал себя только дамами мудрыми и непорочными.

Но если даже во время этих свиданий короля посещали греховные мысли, то, как утверждают, он вызывал своего духовника и просил наложить на него епитимью. Только Луизе де Лафайет Людовик позволял себе жаловаться на Ришельё.

–У этой девушки было чистое сердце, – свидетельствует госпожа де Мотвиль, – и хотя она понимала, что его доверие может оказаться для неё фатальным, она сохранила тайну короля и укрепила его в отвращении к министру…

Вероятно, Ришельё тоже решил предпринять попытку подружиться с фрейлиной, чтобы после претендовать и на более близкие отношения с ней. Он приказал своим шпионам следить за Луизой, однако та избегала вмешиваться в политические интриги.

–Лафайет не совершает ничего хорошего, ни плохого, – отчитывался государственный секретарь Шавиньи.

Что же касается Анны Австрийской, то она была настроена враждебно к своей новой фрейлине, так как не верила в невинность чувств между ней и королём.

За развлечениями Людовик не забывал и о делах. Ещё в октябре 1634 года он назначил капитан-лейтенантом своих мушкетёров де Тревиля. А 19 мая 1635 года герольд в камзоле, расшитом цветами лилии, торжественно проехал под звуки труб по улицам Брюсселя и официально от имени Людовика ХIII объявил войну своему шурину Филиппу IV и его брату кардиналу-инфанту Фердинанду, назначенному новым наместником Испанских Нидерландов. Фердинанд имел большое влияние на свою сестру Анну Австрийскую, и после его прибытия в Брюссель большая часть её переписки с Испанией прошла через его руки.

На следующий день французская армия переправилась через реку Маас возле Льежа, чтобы соединиться с голландцами, и наткнулась на испанцев во главе с принцем Томасом Савойским. Разбив его под Авенем, французы занялись мародёрством, на чём военные действия и были прекращены. Остатки королевской армии, быстро растаявшей в стычках с местными жителями, эвакуировали на кораблях из Голландии в Кале.

На Гастона, по-прежнему находившегося под подозрением, усилили давление. 10 июля Ассамблея духовенства признала недействительным его брак с Маргаритой Лотарингской, поскольку он не был одобрен королём. В том же месяце в Венсенском замке скончался Пюилоран. Герцог Орлеанский оказался один, без поддержки. Он ничего не знал ни о матери, ни о жене, оставшейся в Брюсселе. А ответ из Рима по поводу расторжения брака так и не пришёл. Не выдержав, Месье подписал 16 августа в Рюэйе, прямо в кабинете Ришельё, бумагу о признании своего брака недействительным. Однако этот документ мало что значил, поскольку был тайным, к тому же, принц всегда мог заявить, что согласие у него вырвали под принуждением.

Между тем во Франции шла новая мобилизация, и Людовик воспользовался ею, чтобы избавиться от Сен-Симона, который постоянно с ним препирался и стал совершенно невыносим. Таким образом, в момент своего величайшего триумфа герцог неожиданно впал в немилость. Последней каплей стало известие, что его дядя сдал испанцам Ле Катле и Клод предупредил его о предстоящем аресте. К тому же, короля раздражали частые визиты его фаворита к продажным девицам. Сен-Симон получил приказ отправляться в армию: пусть тратит свой воинственный пыл на врага.

Ришельё эта новость вовсе не обрадовала: герцог был бесценным источником информации о настроении и мыслях короля, готовым при случае замолвить словечко в пользу главного министра. Тогда кардинал попытался заменить его Луизой де Лафайет. Вызвав к себе девушку, он обратился к ней с тем же предложением, что и к Марии де Отфор. Однако та с гневом и презрением отвергла предложение Ришельё, которого не любила:

–Вы никогда и ничего не узнаёте от меня!

Ришельё затаил злобу. Отставленная же Мария де Отфор донимала счастливую соперницу словесными уколами и придирками, из-за малейшего промаха бедную девушку поднимали на смех придворные острословы. Во время бала в Сен-Жермене несколько дружелюбно настроенных к кардиналу фрейлин выжали сок лимонов возле кресла, в котором до этого сидела Луиза. Скандал был невероятный. Королева попросила Лапорта понюхать жидкость, разлитую по паркету. Её верный слуга послушно встал на четвереньки и, добросовестно обнюхав лужу, почему-то заявил:

–Это не сок лимона!

Пристыженная Луиза со слезами на глазах удалилась в свою комнату. А на следующий день весь двор распевал куплеты:

А малышка Лафайет,

К Вам, – увы! – вопросов нет.

Как, забыв об этикете,

Лужу сделать на паркете?!

Вот и Вам говорю –

Зря Вы это совершили!

Репутацию свою

Вы изрядно подмочили.

Король не придал значения этому инциденту. Однако Луиза, догадавшись, кто был автором этой шутки, затаила обиду на Ришельё. Вскоре девушку неожиданно посетил отец Жозеф.

–Гений этого монаха был почти равен гению его хозяина, кардинала Ришельё, – пишет Дре дю Радье. – Больше не желая подчиняться воле хозяина, что больно било по его самолюбию, монах задумал сместить своего благодетеля и самому занять его место. Зная о чувствах новой фаворитки по отношению к главному министру, монах попросил помочь ему осуществить задуманное.

–Я пойду на всё, лишь бы избавить королевство от власти этого злобного человека, втянувшего Францию в новую войну, – решительно ответила Луиза.

Величие будущей миссии взволновало её, и она пообещала поговорить с Людовиком ХIII. Девушка не умела лукавить и во время бесед с королём прямо говорила ему то, что думала: Людовик на всём экономит, одевается «бедненько, но чистенько», а Ришельё ходит в шелках и кружевах, что война против католиков в союзе с протестантами – разбой и грабёж. Король слушал её, не перебивая, хотя она выступала против политики кардинала, которую поддерживал он сам. Но когда она кончила говорить, попросил её попробовать, хороши ли конфитюры, которые он только что приготовил. Разговора не получилось…

Расстроенная неудачей, Луиза отправилась за советом к одной из своих подруг, госпоже де Сенесе. Любовником этой дамы, тоже ненавидевшей Ришельё, был епископ Лиможский, дядя девушки. Когда Луиза попросила у неё совета в присутствии епископа, тот заметил:

–Для удачного решения этого вопроса нужно заручиться поддержкой человека, который имеет самое большое влияние на короля. Я имею в виду отца Коссена, его исповедника. Я займусь этим лично.

Госпожа де Сенесе обо всём рассказала также Анне Австрийской, которая целиком поддержала заговорщиков.

Через несколько дней отец Коссен повторил слово в слово Людовику ХIII то, то перед этим говорила ему Луиза. Дальше доверимся Ги Бретону:

–На этот раз суверен прислушался к доводам отца Коссена. С этого момента он стал смотреть на Ришельё с видимой неприязнью и даже злобой, и, главное, перестал ему предлагать для дегустации свои конфитюры.

Обеспокоенный поведением короля, Ришельё подкупил камер-лакея короля Андре де Буасонвиля, обязанного своей должностью именно Луизе.

–Буасонвиль, – пишет Дре дю Радье, – пообещал не только сообщать кардиналу всё, что он узнает о происках мадемуазель де Лафайет, но и передавать ему все записки, которыми через него обычно обменивались король и фаворитка.

В результате кардинал получил возможность внимательно следить за действиями заговорщиков. Луиза поверяла свои обиды духовнику отцу Карре, настоятелю монастыря Святого Доминика, не зная, что тот каждый год приносил клятву верности Ришельё. Вызвав к себе исповедника фаворитки, кардинал сказал, что Луиза должна уйти в монастырь:

–Вы обязаны убедить мадемуазель де Лафайет, что перед ней открывается путь служения Господу, и что она должна избегать светских радостей.

Через два месяца, 17 января 1636 года, Людовик узнал о намерении свое подруги посвятить себя служению Богу и сообщил в письме Шавиньи, что не будет противиться. На самом деле король был сражён этим известием: он слёг в постель и всю ночь проплакал. Тем не менее, он был слишком убеждённым католиком, чтобы выступить против решения фаворитки. Статс-секретарь известил Ришельё, который тут же написал королю, и тот ответил ему пространным посланием от 20 января, подтвердив, что не станет принуждать «девочку» (Луизу) к чему бы то ни было.

Однако за спиной Луизы сформировалась энергичная партия противников её пострига, душой которого была госпожа де Сенесе. Она подключила епископа Лиможского, который хотел использовать влияние племянницы на короля, чтобы погубить кардинала. Действовать надо было осторожно, поскольку «девочке» претили всякие интриги. Госпоже де Сенесе удалось заменить мадемуазель де Вьёпон, не соглашавшуюся выдавать ей секреты Луизы (фрейлины жили по двое в комнате), Денизой д’Эш, которая не была так щепетильна.

Отец Карре договорился с настоятелницей монатсыря Визитации Девы Марии, готовой принять новую монахиню. Вечером он сообщил об этом Луизе, призвав её принять постриг даже без согласия её родственников и Анны Австрийской. На что фрейлина заметила:

–В этом и так нет необходимости, поскольку королева была бы рада избавиться от меня.

Оставалось только официально сообщить обо всём королю. В первый раз у Луизы не получилось это сделать: она стояла у парадной кровати королевы и не смела поднять глаза на Людовика. Шанс был упущен. Дворецкий Санген намекнул королю, что решение «девочки» продиктовано желанием избежать насмешек и злословия, которые её преследуют. Людовик разгневался, и торжествующая мадемуазель де Вьёпон сообщила об этом отцу Карре. Тот отправился к госпоже де Комбале, племяннице Ришельё, и она велела как можно скорее довести дело до конца.

Но когда священник встретился с Луизой в покоях её бабушки, девушка сообщила:

–Мои родственники и король запретили мне постригаться и пригрозили, что если я уйду в монастырь, то они заберут меня оттуда, согласно указу парламента, как несовереннолетнюю.

–Я ответил, – доносил Карре кардиналу, – что ей не нужно ничего опасаться, поскольку Ваше Преосвященство зашиит её.

После чего он спросил Луизу:

–А каковы Ваши собственные желания?

–Возможно, через несколько лет я почувствую большую уверенность в своём призвании, – неуверенно ответила она.

–Я сказал, – продолжает духовник, – что две важнейшие причины побудили меня искренне желать её немедленного отъезда: первая, это спасение её души; вторая, это благо христианского мира путём заключения мира… маловероятно, что король Испании согласится сложить оружие, зная, что наш святой и добрый король любит другую женщину, кроме своей жены, сестры католического короля, хотя он и мог быть осведомлён о чистоте и невинности такой привязанности…

О том, что сторонникам кардинала удалось внести страх и сомнение в невинную душу девушки, свидетельствует одна из фрейлин королевы, сообщившая Карре:

–…этим утром Лафайет вошла ко мне в комнату и сказала, что Бог побуждает её к религиозной жизни, подвергая бесчисленным маленьким унижениям: после чего показала мне маленький прыщик, который появился ночью на её правой щеке. «Это знак, – сказала она, – что Бог недоволен мной».

Но тут к доминиканцу явилась госпожа де Сенесе с епископом Лиможским и ещё одним дядей Луизы, мальтийским рыцарем. Встреча прошла очень бурно, отцу Карре запретили видеться с подопечной. Напрасно он пытался втянуть в свою интригу надзирательницу за фрейлинами королевы и писал Луизе лицемерные письма, прося её поскорее исполнить своё намерение. Однако, узнав, что её уход в монастырь задуман Ришельё, девушка охладела к этому плану. Зато Людовик был счастлив…

Отец и брат новой фаворитки явились ко двору, чтобы «ковать железо, пока горячо». Король позволил Франсуа де Лафайету, брату Луизы, купить офицерскую должность. Между тем самому королю было пора отправляться на войну. 14 июня Францию постигла тяжёлая утрата: маршал Жан де Туара, командовавший армией герцога Савойского, был убит из аркебузы. Когда бывший фаворит Людовика испустил дух, солдаты намочили платки в его крови, говоря, что всегда будут носить их при себе и смогут с их помощью побеждать врага.

В конце июня Людовик ХIII выехал в Пикардию, простившись с Луизой и покинув её на произвол интриганов.

Во время осады французами города Корби сложился новый заговор против кардинала, о котором известно лишь из одного источника – мемуаров графа Монтрезора, главного ловчего Месье. Его двоюродный брат де Сент-Ибар был фаворитом графа де Суассона. Вокруг кузенов сплотилось несколько дворян, задумавших под шумок разделаться с ненавистным Ришельё. Однако эти планы не получили одобрения их господ. Суассон заявил:

–Я не желаю брать на душу грех убийства священника!

А герцог Орлеанский вообще промямлил что-то невнятное. С ХVII века и до наших дней историки не нашли ни одного факта, способного изменить портрет Гастона, нарисованный кардиналом де Рецем:

–Месье герцог Орлеанский имел, за исключением храбрости, всё, что необходимо честному человеку; но поскольку он не имел ничего из того, что могло отличить в нём великого человека, он не находил в себе самом ничего, что могло извинить, или возместить, или хотя бы поддержать его слабость. Поскольку она царила в его сердце благодаря страху, а в его уме благодаря нерешительности, она запятнала всю его жизнь.

Впрочем, заговорщики делали ставку именно на Суассона, у которого были личные причины не любить кардинала: тот всячески навязывал ему брак со своей племянницей госпожой де Комбале. Талеман де Рео пишет, что ещё один бывший королевский фаворит, Франсуа де Баррада, принимавший участие в осаде Корби, лично сделал графу де Суассону предложение схватить кардинала и получил ответ:

–Я поговорю об этом с Месье.

–Месье! – воскликнул Баррада, знавший цену Гастону. – Я не хочу иметь дела с Месье!

Однако покушение на жизнь главного министра в разгар войны было бы безумием, поэтому оба королевских родственника быстро уняли своих ретивых фаворитов, и об их проектах никто не узнал, даже Ришельё. Тем не менее, страх поселился в их сердцах: а вдруг кто-то проболтается? В конце концов, Суассон не выдержал и сбежал. А Гастон отправил брату из Блуа почтительное письмо, в котором намекал на «подозрения и недоверие». Людовик удивился и выяснил, что Месье недоволен тем, то его заставили подписать документ о недействительности его брака. Тогда в ответном письме король пообещал признать его брак с Марагритой Лотарингской. Однако приближённые Гастона стали подговаривать его к выставлению всё новых условий. Ришельё это надоело и он посоветовал королю выехать в долину Луары со всем двором и гвардией. Гастон встревожился и 8 февраля 1637 года братья подписали документы, положившие конец их разногласиям.

Король в очередной раз согласился уплатить долги Месье, тот получал в своё распоряжение все свои доходы и, сверх того, ему было обещано 100 000 ливров на перстройку замка Блуа. Всех его фаворитов амнистировали. И, наконец, Людовик признал его брак – при условии повторного заключения его во Франции.

Пока шли переговоры, граф де Суассон ждал Гастона в Седане, куда к ним должна была приехать королева-мать. Все вместе они должны были издать манифест, призывавший короля к миру, а кардинал-инфант издал бы другой, потребовав не допускать Ришельё к заключению мирного договора, что способствовало бы его падению. Но герцог Орлеанский сначала не решился уехать в Седан, а потом уже и не смог. Впрочем, он был рад, что избежал неприятностей, поскольку теперь мог жить спокойно и предаваться развлечениям вместе с хорошенькой мещанкой Луизон Роже в ожидании приезда из Брюсселя Маргариты Лотарингской.

Нейтрализовав брата, Людовик всё равно не мог вздохнуть свободно из-за жены. Судя по восьмитомной публикации писем и деловых бумаг Ришельё, кардиналу стало известно о тайной переписке Анны Австрийской с её родственниками в Мадриде и Брюсселе той же осенью 1636 года. Сам по себе факт такой переписки не представлял бы ничего особенного, если бы не два обстоятельства: во-первых, Франция находилась в состоянии войны с Испанией, а во-вторых, содержание писем со всей очевидностью свидетельствовало, что Анна Австрийская намеревалась склонить мужа к невыгодному для Франции миру с Габсбургами.

Кардинал тщательно скрывал от королевы, что ему известно о её намерениях. Он хотел получить как можно больше информации. В переписке со своими помощниками и агентами Ришельё именовал Анну Австрийскую вымышленным именем «месье де Генелль». В письме к государственному секретарю Шавиньи от 29 октября он предупреждал:

–Остерегайтесь, когда Вы разговариваете с месье де Генеллем. Самое лучшее, если Вы не будете вообще обсуждать с ним что бы то ни было…

Из письма к Шавиньи от 2 ноября того же года:

–Из последних перехваченных писем из Фландрии для Генелля следует, что ожидаются события, которые сделают испанцев полными хозяевами положения на поле битвы; в письмах высмеивается военная мощь Франции… В самом деле, месье де Генелль не заслуживает снисхождения…

В письме к тому же Шавиньи от 18 ноября, напомнив о недавнем погашении 800-тысячного долга «месье де Генелля» из государственной казны, Ришельё раздражённо заметил, что «…не представляется далее возможным оставлять дверь открытой для подобного безобразия». Интересы дела, однако, взяли верх над понятным раздражением. Кардинал продолжал внимательно следить за перепиской королевы, которая заверяла своих братьев Филиппа IV и Фердинанда Австрийского в скором прекращении войны. Все письма королевы Франции направлялись в Брюссель на имя маркиза Мирабеля, бывшего посла Испании в Париже. Анна Австрийская и не подозревала, что некоторые из её доверенных слуг, которым она поручала доставку писем, завербованы отцом Жозефом. Единственным, кого не удалось подкупить, был Лапорт.

Подозрительному королю показалось странным отсутствие в свите Анны Австрийской, сопровождавшей мужа в Турень, её пажа. Королю донесли, что верный слуга королевы отправился в Тур, чтобы привезти оттуда Шевретту и устроить её тайную встречу с царственной подругой в Орлеане. Когда Лапорт появился, король потребовал у него объяснений, но тот ловко выкрутился.

Пока Людовик был на фронте, он писал Луизе де Лафайет письма и передавал ей через Буасонваля, но последний, верный инструкциям, полученным от Ришельё, всегда говорил девушке, что писем не было…Соответственно, и записочки Луизы не попадали к адресату. Тем не менее, поссорить их не удалось – король, вернувшись назад, отослал отца Карре в провинцию и по-прежнему старался улучить время для разговора со своей «девочкой». Между тем в народе тоже зрело недовольство кардиналом: его обвиняли в том, что он затеял новую войну и разорял своих подданных непосильными налогами.

–Не иначе, как кардинал околдовал короля! – шептались кумушки.

Между тем королева-мать продолжала вести подрывную деятельность. Она сообщала всё, что ей удавалось узнать о ведении военных действий, бывшему испанскому послу Мирабелю, который жил теперь в Брюсселе и получал послания от Анны Австрийской через Ожье, английского резидента в Париже, и Жербье, его брюссельского коллегу. Но штаб переписки с заграницей находился в Кузьере, туреньском замке герцогини де Шеврёз, откуда Монтегю увоизил шифрованные письма в Англию, чтобы предотвратить союз между Людовиком ХIII и Карлом I Стюартом, а Одетта де Жуар, кузина Козочки, была связной с Карлом Лотарингским. В парижском особняке Марии де Роган, на улице Тома-дю-Лувр, дни и ночи напролёт шифровали и расшифровывали тайные послания.

Военные действия шли своим чередом, и в июле король должен был снова отправиться в армию. Буасонвиль всё твердил Луизе, что луше уйти самой, чем ждать, пока прогонят. А она была молода и неопытна и верила всему, что ей говорили.

Ришельё вызвал к себе в Рюэй отца Коссена, который стал одновременно духовником короля и Луизы де Лафайет:

–Наш государь не имеет пороков, его добродетель – благословение его государства, и важно соблюсти эту нравственную чистоту; по правде говоря, он уже некоторое время привязан к одной фрейлине королевы; в этом нет ничего дурного, однако столь великая взаимная склонность между особами разного пола всегда опасна.

Но этот честный священник, в отличие от отца Карре, считал, что Луизе нечего делать в монастыре. Тем не менее, в начале мая она снова сообщила Людовику о своём решении стать монахиней, когда тот находился на половине королевы. Он был как громом поражён и вполголоса высказал Луизе удивление и сожаление. Король просил отложить исполнение решения до его отъезда и посоветоваться с отцом Коссеном. Луиза так и сделала: её разговор с духовником состоялся в часовне замка Сен-Жермен, где тогда находиля двор. Она сказала:

–Я приняла это решение самостоятельно, но сожалею, что тем самым смогу угодить некоторым своим недругам.

–Неужели Вы оставите двор и короля, который уважает Вас, и вместо блестящего будущего примете постриг и похороните себя в четырёх стенах? – принялся уговаривать её отец Коссен. – И так на свете слишком много несчастных женщин, которых заставили уйти в монастырь… При дворе, словно райская птица, Вы не слышали ничего, кроме похвалы и лести… Что Вы почувствуете, когда на Ваши плечи ляжет тяжёлый крест и Вы повлачитесь с ним по крутой тропе к Голгофе? Если бы Вы были старухой, желающей закончить свои последние дни в покаянии, никто не удивился бы Вашей решимости, но для молодой девушки семнадцати лет, доброй и невинной, сбежать от короля, чтобы заточить себя в тюрьму – невероятно! Разве беседы с королём хоть когда-нибудь оскорбляли Вас и вызывали угрызения совести? Разве Вы не так чисты, как тогда, когда впервые привлекли его внимание? Вы знаете Его Величество слишком хорошо, чтобы опасаться того, что он попросит у Вас то, что Закон Божий запрещает Вам ему предоставлять. Я советую Вам, оставайтесь с королём и делайте всё хорошее через него, что можете, поскольку Богу было угодно наделить Вас такой властью над разумом Его Величества.

Но девушка была непреклонна. Она опасалась, что из-за своей слабости король не сможет защитить её от гнева Ришельё, которого не избежали даже принцы крови.

–Людовик ХIII, – как-то сказал отец Коссен, – воздерживается от выражения всех своих чувств: он делает не всё, что хочет, и не желает всего, что может.

Когда духовник передал содержание их с Луизой беседы королю, тот не смог сдержать слёз:

–Правда, я люблю её и дорожу ею за её добродетель, но если Господь призывает её в монастырь, я не буду ей мешать, и если бы я знал, что моё присутствие тому препятствует, я уехал бы сей же час и более не виделся с ней.

Желая выиграть время, госпожа де Сенесе настаивала, чтобы Луиза получила сначала благословение своих родителей. Когда отец Коссен сообщил об этом Ришельё, тот пришёл в ярость. Но события неожиданно ускорились, как можно узнать из мемуаров госпожи де Мотвиль. В завуалированных выражениях она пишет, что «у великого и мудрого короля, неизменного в своей добродетели, бывали, однако, минуты слабости». В отчаянии от предстоящей разлуки он предложил Луизе поселить её в Версале, где она находилась бы исключительно в его власти, недосягаемая для завистников и клеветников, и подарить ей титул герцогини. Но это предложение напугало невинную девушку. К тому же, её больше никто не пытался чинить препятствий, так как госпожа де Сенесе испугалась угрозы кардинала, переданной через отца Карре:

–Если Вы попытаетесь снова отговорить мадемуазель де Лафайет от её решения, на воплощение которого было потрачено так много времени, то это приведёт к Вашему собственному отлучению от двора.

Вдобавок, на фрейлину повлияли недовольство и нетерпение Анны Австрийской. Таким образом, судьба Луизы была принесена в жертву своей госпоже и кардиналу.

8 мая Людовик сообщил Ришельё, которому поверял даже свои любовные переживания, о своей «меланхолии»:

–Я думаю, что она уйдёт дней через семь-восемь, чтобы исполнить своё намерение, коему я не противлюсь.

На следующий день, в длинном письме, посвящённом текущим делам, он сделал приписку, пересказав свой новый разговор с Луизой: она соглашалась отложить постриг на полтора года и, если король того пожелает, дождётся его отъезда к армии, но Людовик ответил, что она не должна принуждать себя ради него:

–В понедельник я уеду в Версаль или в Шантильи, чтобы попытаться развеять пеаль, которая овладевает мною временами с невероятной силой, особенно когда я один…

Прощание с Луизой состоялось 19 мая во время церемонии пробуждения королевы. Людовик не мог совладать с чувствами и плакал. Девушка оказалась более стойкой. Согласно требованиям этикета, она простилась с Анной Австрийской, которая холодно улыбнулась в ответ.

–Прощание принесло мне единственную горечь, – вспоминала позже Луиза, – это радость и торжество моих врагов.

Потом она обратилась к королю, прося его принять эту жертву и исполнять свой долг.

–Ступайте туда, куда призывает Вас Бог; человеку не пристало противиться Его воле, – ответил Людовик. – Я мог бы силой королевской власти удержать Вас при дворе и запретить всем монастырям в королевстве принимать Вас, но я не хотел бы однажды корить себя за то, что лишил Вас великого блага.

23 мая 1637 года «Газета Франции» опубликовала коротенькую заметку: «Париж. 19 мая. Король отбыл из Сен-Жермена и ночевал в Версале. В тот же день мадемуазель де Лафайет, одна из фрейлин королевы, приняла решение стать монахиней, о чём сильно сожалели и король, и королева, и весь двор».

После прощания девушка удалилась в комнату графини де Флей, дочери госпожи де Сенесе, и, приблизившись к окну, долго смотрела вслед карете Людовика. Забыв о правилах этикета, запрещающих упоминать короля в третьем лице, она воскликнула, подавляя рыдание:

–Увы! Я его больше никогда не увижу!

Циник Ришельё решил заполнить пустоту, образовавшуюся в сердце монарха, и стал расписывать ему достоинства мадемуазель де Шемеро – его креатуры. Кардинал опасался, что с уходом Луизы де Лафайет король вновь подпадёт под влияние Марии де Отфор.

Однако 4 июня Людовик ответил ему из Фонтебло:

–Если бы мне нужно было кого-нибудь любить, я бы лучше попытался примириться с Отфор, чем с какой бы то ни было девицей при дворе, но поскольку в мои намерения не входит связывать себя с кем-либо, как я уже сказал Вам и как пообещал Лафайет, а я никогда не изменял данному ей слову, как и она мне, я до самой смерти буду придерживаться намерения не связывать себя ни с кем и постараюсь прожить хорошо, как только смогу, на этом свете, чтобы под конец суметь попасть в рай, ведь это единственная цель, которая должна быть у нас в мире сем.

В душевных страданиях Людовика не было ничего напускного. Меланхолия лишила его энергии, заставляя предаваться безрадостным мыслям. Вместо того, чтобы заниматься делами или охотиться, король подолгу сидел в кресле, закинув ногу на ногу, одной рукой подперев подбородок, а вторую бессильно свесив вдоль тела.

Ришельё же успевал подумать обо всём: вскоре отец Жозеф внезапно заболел и скоропостижно скончался, отец Коссен был отослан в дальний приход, госпоже де Сенесе пришлось срочно покинуть двор и уехать в свой замок в Рандане, после чего её любовнику архиепископу Лиможскому ничего не оставалось, как вернуться к своей пастве…

Глава 15

Усмирение королевы

После бегства Марии Медичи и метаний Гастона Орлеанского оппозиционные придворные объединились вокруг Анны Австрийской во многом благодаря тому, что она оставалась единственным членом королевской семьи, кто ещё противостоял кардиналу. Очевидно также, что никто из них не видел в ней лидера, но она сама и её двор были удобной ширмой для осуществления враждебных Ришельё планов. Помощь и совет королеве считались почётным долгом, и каждый дворянин полагал за честь стать на сторону притесняемой государыни. Преданность Анне Австрийской рассматривалась как форма протеста против «тирании» Ришельё. Королева скорее была символом борьбы, боготворимым идеалом, ради которого можно было выражать неудовольствие проводимой политикой и чувствовать себя обязанным поддерживать все оппозиционные настроения.

Однако активность её «дамского двора» наносила ущерб интересам Франции, на страже которых стоял Ришельё. Последний жаловался в своём «Политическом завещании»:

–…Фракции и волнения могут проистекать скорее от вмешательства женщин; женщины наиболее опасны, нежели мужчины, так как в их природе заложены разные виды обольщения, способные передвигать, колебать и опрокидывать кабинеты, дворы и государства, что является таким тонким и изворотливым злом, какое только может существовать.

Даже Дюма-отец, описывавший в «Трёх мушкетёрах» интриги Анны Австрийской и её дам как «милые забавы», впоследствии изменил своё мнение. В продолжениях этого романа, «Двадцать лет спустя» и «Десять лет спустя», его герои с ностальгией вспоминают «великого кардинала».

В июне 1637 года Мария Медичи подписала с кардиналом-инфантом договор, пообещав полмиллиона ливров на содержание армии и обязавшись не идти на примирение с сыном, пока не будет установлен мир, а Ришельё не отправится в изгнание.

Тем временем Людовик ХIII никак не мог утешиться после того, как Луиза де Лафайет покинула дворец. По прибытии в Версаль он лёг в кровать и не допускал к себе никого в течение двух дней. А на третий, как пишет герцог де Сен-Симон, решил, что ему «больше не нужно лишать себя удовольствия видеть мадемуазель де Лафайет, тем более, что для короля Франции открыты двери всех монастырей».

Поэтому он отправился навестить девушку в монастыре Визитации Девы Марии на улице Сент-Антуан в Париже. Послушницы могли принимать посетителей, общаясь с ними через решётку. 30 июня король, возвращаясь с охоты, провёл у этой решётки более четырёх часов: он говорил с Луизой очень нежно и не мог сдержать слёз. Зато эта беседа подействовала на него благотворно, вернув даже чувство юмора: увидев коменданта Бастилии, явившегося его приветствовать, король в шутку сказал:

–Видя перед собой решётку, а позади Вас, господин де Трамбле, я подумал было, что я в тюрьме…

Впоследствии он признался отцу Коссену, что «был так тронут описанием радости и покоя, данным ему Лафайет, что если бы не его долг перед своим государством, он охоно последовал бы её примеру».

Людовик никому не сказал, что поедет в монастырь, даже кардиналу, чем встревожил последнего. Окружающие сколько угодно могли судачить, что Людовик полностью в его власти, но Ришельё прекрасно знал, насколько король дорожит своей независимостью. Тем временем Луиза, очутившись в стенах монастыря, осмелилась, наконец, в присутствии короля осудить беспринципность, жестокость и чрезмерное честолюбие Ришельё, которое, по её словам, может заставить его предать короля и присоединиться к партии предполагаемого наследника.

Мрачный, угрожающий вид Людовика встревожил кардинала. Вызвав к себе отца Коссена, который и сообщил ему о королевском визите через статс-секретаря де Нуайе, он заявил:

–Его Величество прекрасно знает, что мне нет дела до его отношений с мадемуазель де Лафайет… Он знает, что я занят великими делами, касающимися до его государства, а не забавляюсь пустяками.

Однако тут же добавил, что, к сожалению, общественность придаёт им большое значение.

Тогда отец Коссен слукавил, заявив, что король был встревожен слухами, будто бы кардинал намеревается тайно похитить девушку, дабы заточить её в отделении монастыря Визитанцев, расположенном в дебрях Оверни.

–Ах, монсеньор! – продолжал он затем. – Чего тут бояться? Мадемуазель де Лафайет ещё дитя!

Но Ришельё возразил:

–Вы добрый человек, я должен раскрыть Вам глаза на людскую злобу: знайте же, что это дитя хотело всё испортить.

Он попросил священника сделать так, чтобы Людовик забыл дорогу в монастырь, внушить ему, что «не пристало великому королю занимать мысли этой девчонкой». Но простодушный отец Коссен тоже не пожелал быть игрушкой в руках кардинала и нашёл со своей духовной дочерью общий язык, решив совместными усилиями пробуждать в короле нежные чувства к его жене в надежде, что на них сойдёт Господня благодать. По окончании одной из таких бесед отец Коссен сказал Луизе:

–Помните, что если меня посадят в Бастилию, Вы должны будете молиться обо мне вдвойне: и как о соседе (Бастилия тоже находилась на улице Сент-Антуан), и как о сообщнике.

Одним прекрасным днём король неожиданно вернулся из Фонтенбло в Париж, получив письмо от Луизы, в котором она выражала опасения по поводу своей безопасности из-за угроз Ришельё.

–Пусть господин кардинал только попробует похитить Вас и заточить в Оверни, как он угрожает! – пылко воскликнул Людовик. – Чёрт его забери! Я клянусь, что сам привезу Вас оттуда!

Однако на все уговоры короля вернуться к нему Луиза отвечала:

–Сир, перестаньте меня уговаривать. Я поклялась в верности более высокому Властелину, чем Вы. Позвольте мне стать Его верной подданной!

Постриг Луизы состоялся 22 июля, но король не пожелал присутствовать при обряде, а вот Анна Австрийская с удовольствием согласилась. Во время ритуала, который провёл отец Коссен, девушка беспрестанно плакала. По его окончании королева подошла к священнику и сказала:

–Ваш долг, падре, объяснить Его Величеству, насколько политика, проводимая кардиналом, вредна для королевства и всего христианского мира.

Однако королевский духовник как раз этим и занимался с величайшим усердием, так что Ришельё не раз пожалел о том, что назначил его духовником Людовика. Кардинал дошёл до того, что, находясь в Сен-Жермене, бесцеремонно прерывал разговоры, которые король с отцом Коссеном вели наедине. Чтобы упокоить его подозрения, Людовик придумал уловку: у него всегда под рукой была тетрадь, в которую он записывал текст богослужения на латыни под диктовку своего духовника. Застав их за таким благочестивым занятием, Ришельё успокаивался. Однако он был не так прост и поручил своему брату, кардиналу Лионскому, выведать, что на уме у отца Коссена. Тот узнал, что духовник разделяет взгляды Луизы де Лафайет и чувствует себя в полной безопасности, поскольку король к нему благоволит.

–Скажу я Вам, у кардинала престранный ум, – поделился однажды Людовик с отцом Коссеном. – Ничто от него не укроется: он приставил шпионов к иноземным государям и узнаёт об их намерениях, он перехватывает пакеты через переодетых людей, грабящих гонцов.

После недолгих раздумий, придя к выводу, что только Мария де Отфор, уехавшая в провинцию, может излечить короля от меланхолии, Ришельё вернул её ко двору. Но Мария уже потеряла власть над сердцем Людовика, в чём сама убедилась довольно скоро. В её присутствии он, казалось, только и думал о том, когда снова сможет отправиться на улицу Святого Антуана. А бывал он там два раза в неделю, когда уезжал из Лувра якобы на охоту в Венсенский лес.

Во время этих визитов сестра Анжелика (имя Луизы де Лафайет после пострига), как и договаривалась с отцом Коссеном, умоляла короля сблизиться с Анной Австрийской:

–Сир, Вы женаты уже двадцать два года, но у Вас до сих пор нет наследника.

Однако Людовик в смущении отводил глаза и переводил разговор на другую тему. Однажды в августе он явился в монастырь более бледный и печальный, чем обычно.

–Королева ведёт тайную переписку со своей семьёй, – сообщил он. – Господин де Ришельё только что перехватил шифрованное письмо, которое она хотела передать испанскому послу Мирабелю…

–Но ведь король Испании её брат, – мягко заметила монахиня.

–Это наш враг, – отрезал король. – Франция находится в состоянии войны с Испанией.

Действительно, в начале августа было перехвачено очередное письмо Анны Австрийской Мирабелю. Решив, что уже собрано достаточно улик, компрометирующих королеву, Ришельё сообщил обо всём Людовику. В свой черёд, король немедленно приказал арестовать Лапорта, не сомневаясь, что письмо прошло через его руки, а жене велел сей же час выехать в Шантильи и быть там 12 августа.

Тем временем Марии де Роган позволили перебраться из мрачного замка Милли в Тур, где она очаровала престарелого архиепископа, вызвав скандал в обществе. Поэтому Ришельё отправил туда своего шпиона, чтобы понаблюдать за её действиями. Последний выяснил, что Марк де Лапорт, камердинер герцогини де Шеврёз, частенько получает посылки от своего брата из Парижа.

В тот же день, 12 августа, кардиналу донесли, что Пьер де Лапорт, верный паж королевы, должен был передать некоему господину де Тибодьеру, который отправлялся в Тур, письмо герцогине де Шеврёз. Они встретились во дворе Лувра, однако Тибодьер (доверенное лицо Шавиньи) не стал брать письмо под тем предлогом, что уедет только завтра. Лапорт наведался ещё к капитану гвардейцев Гито, а на обратном пути его неожиданно арестовал мушкетёрский патруль и доставил в Бастилию. Письмо изъяли. Оно косвенно указывало на то, что Шевретта могла быть замешана в переписке королевы с Нидерландами и Испанией.

Известие об аресте Лапорта случайно дошло до ушей Марии де Отфор, проводившей время в Париже во время отсутствия королевы в доме своей родственницы. Некий священник, случайно слоняясь без дела неподалёку от Лувра, видел, как арестовали пажа королевы, с которым он был немного знаком. Поэтому зевака поспешил к фаворитке короля, чтобы всё ей рассказать. Девушка решила предупредить королеву. Но её письмо могло опоздать. Поэтому она приложила его к посланию, адресованному своей подруге мадемуазель де Шемеро, находившейся тогда в Шантильи. Не имея привилегии в любой момент входить в спальню Анны Австрийской, та нашла единственный способ привлечь внимание своей госпожи, представ перед ней во время утреннего туалет королевы в парадном платье, за вырез которого была спрятана записка Марии де Отфор. Как и ожидалось, Анна стала упрекать фрейлину за излишнюю роскошь её наряда и в этот момент де Шемеро подала ей знак. Бывшая начеку королева встала и приблизилась к девушке, которая, наоборот, попятилась назад. В то мгновение, когда большое зеркало заслонило их от глаз присутствующих, фрейлина передала ей послание. Под каким-то предлогом удалившись в свой кабинет, Анна ознакомилась с его содержанием и испуганно пробормотала:

–Всё потеряно! Всё потеряно! Кардинал выдаст свою племянницу за короля и та родит детей, неважно каким образом!

Около восьми вечера Лапорта привезли в кабинет Ришельё на допрос. Кардинал, канцлер Сегье и статс-секретарь Сюбле де Нуайе провозились с ним до часу ночи, но Лапорт всё отрицал и отказался написать королеве. Его отвезли обратно.

В тот же день канцлер Сегье в сопровождении государственного советника де Лапотри явился в особняк Шеврёзов на улице Сен-Тома-дю-Лувр и предъявил герцогу письмо короля с подтверждением его полномочий и разрешением на обыск в комнате Лапорта. Там нашли целый ворох писем Марии де Роган к королеве, не содержащих, однако, ничего крамольного. Важные бумаги, шифры и печати хранились в надёжном тайнике в стене, который Лапорт ловко замаскировал куском мрамора.

Утром 13 августа канцлер и архиепископ Парижский отправились в монастырь бенедиктинок Валь-де-Грас. Мать-настоятельница Сент-Этьен сказалась больной, что не избавило её от обыска. Но осторожные монахини успели спрятать все бумаги, которые смогли бы скомпрометировать их покровительницу. Архиепископ запретил сёстрам переговариваться под страхом отлучения от Церкви. Аббатисе же он сказал, что король приказывает ей ответить на вопросы канцлера. Сегье заявил ей, что Людовик знает о письмах, которые Анна Австрийская писала Мирабелю, герцогине де Шеврёз и госпоже дю Фаржи.

–Её Величество во всём созналась и просит подтвердить её слова, чтобы король уверился в её искренности и раскаянии, – заявил канцлер аббатисе.

Но та была женщина опытная:

–Её Величество никогда не писала никаких писем и не получала их, находясь в монастыре (чутьё её не подвело: к тому времени Анна Австрийская ещё не сделала никаких признаний).

–Вы слышали что-нибудь о шифрах?

–Нет. Ничего не знаю.

–А что в шкатулке, присланной английской королевой, которая хранится в садике на террасе? – поинтересовался Сегье.

–Там только кружева и прочая галантерея английской работы, которую Её Величеству прислала королева Англии, и которую Её Величество передала в ризницу нашего монастыря.

–Но письма от Её Величества у вас есть?

–Вот, целая шкатулка, не угодно ли взглянуть?

Все письма, хранившиеся у одной из монахинь, были датированы 1630 годом (когда Анна Австрийская находилась в Лионе) и лишь одно – 1632-м. Речь в них шла о некой «родственнице» (под ней подразумевалось герцогиня де Шеврёз), которой королева просила передать то письмо, то пакет.

–Что за родственница? – снова спросил канцлер.

–Одна девица из Франш-Конте, Маргарита де Косси, она хотела стать фрейлиной Её Величества, но уже умерла.

–Странно, что Её Величество так часто передавала пакеты девице, которую в глаза не видела, – не отставал въедливый Сегье. – И ведь Франш-Конте под властью испанцев, не так ли?

–Но я сама родом из Франш-Конте, а мой брат был губернатором Безансона…

Пока проходил обыск, наступил час обеда, и все монахини собрались в трапезной. Архиепископ велел настоятельнице отправляться в свою келью и собирать вещи: она сегодня же покинет Валь-де-Грас и отправится в небольшой монастырь в городке Шарите-сюр-Луар. Специально присланный врач засвидетельствовал, что она сможет перенести дорогу. В два часа дня низложенная аббатиса оправилась в путь в сопровождении трёх монахинь, священника и четырёх полицейских в штатском во главе с офицером. Монахиням было велено избрать себе новую настоятельницу: ею стала сестра де Поншато, кузина Ришельё.

Анна Австрийская между тем терзалась тревогой в Шантильи, потеряв аппетит и сон. Приц де Марсильяк позже вспоминал в своих мемуарах, что королева просила его похитить её и Марию де Отфор и вывезти в Брюссель. Так как этот проект был полнейшей авантюрой, то от него пришлось отказаться.

К Анне сначала прислали Шавиньи, который сообщил ей об аресте её пажа, подозрениях на её счёт и задал несколько вопросов. Она ответила, что её оговорили перед мужем, отказалась отвечать и отправилась спать, вне себя от гнева и досады.

Следующим, 14 августа, явился канцлер Сегье, от которого ей уже не удалось отделаться так просто. Он предъявил королеве её собственноручное письмо Мирабелю, а когда Анна выхватила бумагу и спрятала за корсаж, Сегье, не отличавшийся деликатностью, протянул к ней руку и вынудил её саму отдать письмо. Тем не менее, она всё начисто отрицала.

Затем королева отправила своего секретаря Легра к кардиналу с уверениями, что Лапорт передавал её письма только герцогине де Шеврёз. В праздник Успения Богородицы она причастилась и поклялась перед Легра на Святых дарах, что никогда не переписывалась с заграницей, прося сообщить об этом Ришельё. Она даже призвала на помощь отца Коссена, который был совершенно не в курсе происходящего, однако поверил клятвам королевы. Тем не менее, своими действиями Анна только усилила подозрения мужа.

Вернувшийся Легра сообщил, что у кардинала есть неопровержимые доказательства её тайных связей с врагами Франции. Королева была так напугана, что стала просить о встрече с Ришельё. Вообще-то, кардинал сам дал понять, что эта встреча необходима, однако устроил всё так, что она состоялась по приказу Людовика.

Снова показав ей послание, адресованное Мирабелю, Ришельё ехидно повторил вопрос Сегье:

–Ваше Величество, могу ли я попросить разъяснения по поводу этого письма?

–Да, я написала это письмо, – призналась Анна, – но ничего дурного в этом не вижу, поскольку речь в нём идёт исключительно о семейных делах.

В ответ кардинал ядовито улыбнулся:

–Я-то Вам верю, Ваше Величество, но ведь одно и то же можно истолковать по-разному. Я Вам обещаю, то если Вы откровенно расскажете всё, что Вам известно, король Вас, несомненно, простит. Я, со своей стороны, всегда приду Вам на помощь…

Она ещё тешила себя надеждой, что Ришельё знает гораздо меньше, что он просто шантажирует её. Тогда кардинал сообщает Анне Австрийской о некоторых деталях. Королева явно смущена, она меняет тактику и начинает признаваться только в том, что, как она поняла, известно Ришелье.

Постепенно кардинал расширяет круг обсуждаемых вопросов, предлагая королеве объяснить, зачем ей понадобилось отговаривать английского короля Карла I от заключения союза с Францией против Габсбургов, какую роль в антифранцузских происках играет герцогиня де Шеврёз, и что Анна имеет в виду, обещая своему брату кардинал-инфанту скорую встречу в Париже… Вопросы, один другого убийственнее, не оставляют Анне Австрийской ни малейшей надежды.

Ришелье доводит королеву до полного изнеможения, подводя её к признанию антигосударственного характера её «семейной» переписки. Анна Австрийская поняла, что её ожидает: в лучшем случае – заточение в монастырь, а то и скандальное судебное разбирательство. Презрев достоинство, королева падает на колени и пытается целовать руки кардинала, в слезах умоляя заступиться за неё перед мужем, который, она это знает, не простит ей государственной измены, как не простил ей Бекингема. Кардинал, по его собственному признанию, не позволил королеве поцеловать его руки, поспешил поднять её и вкрадчиво заверил:

–Ваше Величество, Вам прекрасно известно, как давно и какого рода чувства я к Вам питаю. Я использую всё моё влияние для того, чтобы уговорить короля простить Вас.

Тем не менее, истерика, спровоцированная самим Ришельё, прекратилась не сразу.

Министр настоятельно советует королеве признаться во всём Людовику XIII. Это будет тяжело, но это единственное, что может помочь ей в создавшемся положении.

–Ах, месье кардинал, Вы так добры ко мне! – несколько раз повторила Анна.

В тот же день Людовик, получивший подробный отчёт об этой встрече, потребовал, чтобы королева письменно подтвердила признания, сделанные министру. Кроме того, она должна была написать Лапорту, чтобы он во всём признался. Но письмо было написано под диктовку в очень расплывчатых выражениях. После отъезда Ришельё королеву охватила паника: если Лапорт на допросе будет отвечать по-другому – она пропала. Но как сообщить ему, в чём именно она призналась? Анна решила связаться с Марией де Отфор, которая предложила:

–Напишите письмо, Ваше Величество. А я доставлю его Лапорту.

В Бастилии находился шевалье де Жар, один из почитателей «божественной Авроры», помилованный на эшафоте и заключённый в тюрьму пожизненно. Мария де Отфор выдала себя за горничную его приятельницы госпожи де Вилларсо и отправилась вместе с ней на свидание. Таким образом, она передала Жару письмо для Лапорта с подробными инструкциями королевы. Шевалье сумел разузнать, что камера пажа находится под его собственной двумя этажами ниже. Во время прогулки в тюремном дворе он сговорился с узниками с промежуточных этажей. Ночью каждый разобрал пол в своей камере, и Лапорту спустили письмо на нитке, выдранной из рубашки.

На следующий день пажа вызвали на допрос и показали ему первое письмо Анны и орудия пыток: дыбу, «испанский сапог», жаровни, клещи. Но Лапорт стоял на своём: если гофмейстер королевы де Ларивьер повторит вслух приказ Анны, он всё скажет. В присутствии Ларивьера паж признался, что передавал письмо Миребелю через Ожье из английского посольства – и только. Его вернули в камеру, где он провёл ещё девять месяцев.

Не подозревая, что его обвели вокруг пальца, Ришельё посчитал, что Анна Австрийская менее виновна, чем он думал. Поэтому убедил короля, что в интересах государства ему нужно простить супругу.

Объяснение Анны Австрийской с Людовиком было тягостным для обеих сторон. Король слушал признания королевы, не удостаивая её ни единым словом. Весь его вид говорил, что он не намерен прощать жену. Тогда за дело принялся Ришельё. Он доказывает королю, что в данном случае семейные счёты должны отойти на второй план – расторжение брака вызовет скандал во всей Европе, и, скорее всего, папа римский не утвердит его. К тому же оно крайне несвоевременно в обстановке войны. Поэтому король поступит мудро, если простит раскаявшуюся королеву, а там, Бог даст, родится и наследник. Никто не должен знать о конфликтах в королевской семье, так как враги Франции могут попытаться использовать их в своих коварных целях. Таков был смысл страстной проповеди Ришельё в защиту – но не в оправдание – Анны Австрийской.

Зачем кардиналу понадобилось защищать интересы королевы, которая почти не скрывала своей ненависти к нему? Скорее всего, ратуя за сохранение брачных уз между Людовиком XIII и Анной Австрийской, Ришельё прежде всего хотел свести к минимуму шансы на престол Гастона Орлеанского – своего куда более опасного противника. С Анной кардинал надеялся поладить даже в случае преждевременной смерти Людовика. Но успех их будущего сотрудничества в значительной степени зависел от того, сумеет ли королева подарить стране наследника. В защите интересов будущего дофина от всех возможных притязаний Ришельё усматривал основу согласия между ним и королевой. А появление на свет желанного наследника впрямую зависело от сохранения брака королевской четы, на что и употребил все свои усилия расчётливый министр-кардинал.

Испанка написала под его диктовку текст своих признаний, и внизу этого документа Людовик приписал своим крупным почерком: «Увидев искреннее признание королевы, нашей дражайшей супруги, в том, что могло в её поведении доставить нам неудовольствие в течение некоторого времени, и, получив от неё уверения, что она будет исполнять свой долг по отношению к нам и нашему государству, мы объявляем, что полностью забудем то, что было, никогда не станем об этом вспоминать и намерены жить с нею, как добрый король и добрый муж должен жить со своею женою, в доказательство чего подписываем сию бумагу и передаём её на подпись статс-секретарю. Составлено в Шантильи 17 августа 1637 года».

Возможно, в этот момент он думал о своей сестре Елизавете, с которой прекратил переписку, как только объявил Испании войну.

Специально для Анны Австрийской составили правила поведения:

«Я не желаю, чтобы королева писала госпоже де Шеврёз, главным образом потому, что это предлог для всех её писем к другим лицам.

Я желаю, чтобы госпожа де Сенесе доносила мне обо всех письмах, отправляемых королевой, и чтобы они были запечатаны в её присутствии.

Я также хочу, чтобы лейб-камеристка Филандр сообщала мне обо всех случаях, когда королева станет писать, а это будет происходить, поскольку у неё есть письменный прибор.

Я запрещаю королеве посещать женские монастыри, пока снова не дам ей на это разрешение; я желаю, чтобы в одном помещении с нею всегда находилась придворная дама и камер-фрау.

Я прошу королеву помнить, когда она пишет или велит писать за границу или передаёт туда известия любым путём, прямым или косвенным: она сама сказала мне, что по собственному согласию будет лишена забвения своего дурного поведения, которое я даровал ей сегодня.

Пусть королева также знает, что я не желаю, чтобы она виделась с Крафтом и прочими посредниками герцогини де Шеврёз.

Составлено в Шантильи 17 августа 1637 года».

Ниже рукой королевы приписано: «Обещаю королю свято соблюдать вышеизложенное».

После этого король поднялся в комнату супруги, и та попросила у него прощения в присутствии кардинала. Людовик сказал, что прощает её, и, по настоянию Ришельё, супруги поцеловались. Король вновь стал навещать жену каждый вечер, но это были протокольные визиты, в которых не было сердечной теплоты. Вскоре Анне разрешили посещать монастыри, за исключением Валь-де-Грас, но пока она от этого воздерживалась.

Ришельё отправил также в Тур двух аббатов, чтобы расспросить Шевретту. Сначала она всё отрицала, но 24 августа подписала некоторые признания. От герцогини было меньше вреда, пока она находилась во Франции, поэтому кардинал всячески пытался помешать её отъезду за границу. Он даже предложил уплатить её долги. Но тут Марии де Роган доставили часослов от Марии де Отфор. Согласно их уговору, если переплёт книги будет зелёным, значит, бояться нечего, красный цвет – опасность. Переплёт часослова оказался красным. В книгу также было вложено письмо королевы, сообщавшей, что арест неминуем: за Марией де Роган придут утром 6 сентября.

Возможно, Анна Австрийская попросту желала избавиться от чересчур деятельной подруги, которая уже навлекла на неё немало бед.

Получив часослов, герцогиня немедленно отправилась к архиепископу Турскому, своему любовнику, и получила от него рекомендательное письмо к его племяннику в Каталонии. В девять вечера она покинула Кузьер, переодевшись в мужское платье, и верхом, в сопровождении двух слуг, выехала в Пуатье, а затем в Рюффек, где обратилась за помощью к ещё одному своему любовнику Ларошфуко, не сумевшему похитить королеву. Тот предоставил герцогине карету и четвёрку лошадей, а также дал адрес своего поверенного Мальбати, который проводил её до испанской границы.

Из Испании Шевретта отправилась в Англию. Тем временем Анна Австрийская была тише воды, ниже травы. Несмотря на то, что к своим братьям и сёстрам она испытывала нежную привязанность, которая не исчезла с годами.

Чтобы развеять меланхолию Людовика и слухи о заточении королевы, курсировавшие по Парижу, Ришельё вызвал в Шантильи мадемуазель де Монпасье и её весёлых подружек по играм.

–После того, как я приехала в Шантильи, – писала позже Анна Мария Луиза Орлеанская, – то всех настроила на добродушный лад…

12 сентября король взял жену с собой на охоту в Сен-Море, во время которой были пойманы пять волков и лиса.

–Я рассказал ей о приключении госпожи де Шеврёз, и она нашла его весьма странным, сказав, что только безумная могла бы так поступить, – сообщил Людовик кардиналу.

Несмотря на обещание супруга вести себя с ней, как подобает доброму мужу, Анна понимала, что родить наследника ей поможет только чудо. Не только королевские супруги, но и их верноподданные ждали этого. Елена Прокофьева пишет в своей книге «Людовик ХIV. Личная жизнь «короля-солнце»»:

–Преподобная мать Жанна де Матель с уверенностью предсказывала рождение дофина. Отшельник-августинец Фьякр узрел истину ещё более ясно: ему открылось пророчество о рождении не только короля, но и его брата. А юной экзальтированной кармелитке Маргарите Ариго явился сам Иисус в образе младенца и сообщил о том, что королева вскоре родит сына. Спустя два года после этого, в середине декабря 1637 года, младенец-Иисус явился девушке снова, порадовав её известием, что королева уже беременна. Что интересно, Маргарита Ариго узнала эту новость даже раньше будущей матери…

Анне Австрийской донесли, что брату Фьякру 27 октября 1637 года во время молитвы было откровение: королева должна публично совершить три десятидневных молитвенных обета в честь Нотр-Дам-де-Грас, и Бог дарует ей сына. Августинец сам начал молиться 8 ноября, королева продолжила. Со своими фрейлинами она посетила собор, где была выставлена рука святого Исидора, реликвия, присланная её братом из Испании.

А за три дня до того, 5 ноября, Людовик вновь посетил мать Анжелику (Луизу де Лафайет) и сообщил ей, что простил свою супругу.

–Помиритесь с Её Величеством окончательно, – попросила монахиня. – Ведь Вам нужен наследник.

После этого Людовик написал Ришельё, что визит к бывшей фаворитке «вернул ему превосходное здоровье и усилил набожность». 1 декабря двор покинул Сен-Жермен и вернулся в столицу. Анна Австрийская обосновалась в Лувре, король же уехал в Крон, а оттуда в Версаль. Он продолжал держаться вдалеке от супруги и появлялся на людях вместе с Марией де Отфор. Когда придворные поздравили ту с «возвращением к ней света королевской милости», фрейлина равнодушно ответила:

–Я была рада этому лишь потому, что могу служить Её Величеству, моей госпоже, и противодействовать коварным замыслам господина кардинала.

5 декабря король намеревался заночевать в Сен-Море и отправил туда всю прислугу, перевозившую меблировку из одной королевской резиденции в другую. Путь Людовика лежал через Париж, и он решил этим воспользоваться, чтобы снова заглянуть в монастырь на улице Сент-Антуан. Пока он беседовал с сестрой Анжеликой, стало совсем темно, к тому же полил сильный дождь. Возвращаться в Версаль было нельзя, из апартаментов короля в Париже вывезли всю мебель – оставалось только ехать в Сен-Мор.

Предоставим дальше слово отцу Гриффе, автору «Истории правления Людовика ХIII»:

–Капитан гвардейцев Гито, позволявший себе некоторую вольность в разговоре с королём, сказал, что у королевы в Лувре Людовик ХIII найдёт и хороший ужин, и тёплую постель. Но король отверг это предложение под предлогом, что скоро погода переменится. Прошло ещё некоторое время, гроза ещё более усиливалась, и Гито снова предложил ехать в Лувр. Король ответил, что королева обычно слишком поздно ужинает и слишком поздно ложится спать. Гито заверил его, что королева с охотой изменит своим привычкам, лишь бы угодить королю. Наконец Людовик ХIII решился ехать к королеве. Гито поскакал впереди всех, чтобы предупредить королеву о скором приезде их повелителя. Королева тут же отдала соответствующие распоряжения. Ужинали они вместе. Король провёл с ней ночь, и через девять месяцев Анна Австрийская родила сына…

Сам Гито рассказывал, что в продолжение этого достопамятного вечера 5 декабря королева сама посылала два раза в монастырь Благовещения к своему августейшему супругу, который, устав от борьбы и продолжительного сопротивления, склонился, наконец, на её усиленные просьбы, а особенно на просьбы мадемуазель де Лафайет.

Глава 16

В поисках любовника

Сам Людовик ХIII считал рождение у него сына чудом. Он так и сказал посланнику Венеции, приподняв полог над колыбелькой новорожденного:

–Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после четырёх несчастных выкидышей у моей супруги.

Но как только стало известно о беременности Анны Австрийской, по Парижу поползли слухи, что визит короля к ней 5 декабря 1637 года был как нельзя кстати…

К тому же, настойчивость Гито всегда казалась многим историкам очень подозрительной.

–Создаётся впечатление, – пишет Жюль Персо в своём труде «Правление Людовика ХIII», изданном в 1885 году, – что этот офицер получил от Анны Австрийской строжайший приказ во что бы то ни стало доставить короля в Лувр. Вне всякого сомнения, она не могла позволить себе упустить случай, предоставляющий ей великолепную возможность для сокрытия следов внебрачной связи…

А тут ещё дофин появился на свет с двумя зубками, что послужило причиной для разнообразных инсинуаций: дескать, зачат он был гораздо раньше срока своего рождения.

Годами герцогиня де Шеврёз внушала своей подруге и повелительнице следующую мысль: следует отплатить королю за холодность той же монетой, не губить молодость в безотрадном уединении и отыскать себе воздыхателя в кругу придворных. Если поначалу Анна отмахивалась от её лукавых советов, то, возможно, со временем стала задумываться над её словами.

Тут возникает вопрос: был ли король импотентом? У Луи Морери, энциклопедиста второй половины ХVII века, есть запись об Анри де Беренгьене, главном камердинере Людовика ХIII:

–Тюжело заболев в Лионе, находящийся на пороге смерти король доверил Беренгьену тайну, о которой последний имел право рассказать только после кончины короля. Кардинал Ришельё, прослышав об этом, попытался выведать у Анри, что же рассказал ему король, но верный слуга отказался раскрыть тайну своего господина. Между тем король выздоровел, и кардинал, обладающий большой властью, добился от короля не только удаления Беренгьена от двора, но и высылки его из Франции…

Известно, что в сентябре 1630 года в Лионе король страдал от нарыва «в нижней части живота». Не явилась ли эта таинственная болезнь причиной его импотенции? Опять же, неужели человека, знавшего об этом, отпустили бы за границу? Скорее, посадили бы или убили…

В то же время Ги Бретон рассказывает, что Парду-Гондине, личный врач Анны Австрийской, якобы оставил своему зятю Марку де Ла Морельи секретное заключение о вскрытии умершего Людовика ХIII, в котором говорится, что король не мог иметь детей. Прочитав заключение врача, Морельи отнёс этот документ начальнику полиции Ла Рейни. Полицейский же вручил это заключение Людовику ХIV, который приказал ему заключить Марка де Ла Морельи в камеру-одиночку и содержать там в полной изоляции. Больше о зяте врача никто ничего не слышал.

Проблема происхождения Людовика ХIV волновала не только историков. Например, Франсуа Венсан Распай, знаменитый учёный ХIХ века, путём сравнительного анализа физических данных Генриха IV, Людовика ХIII и Людовика ХIV пытался доказать, что последний в своём физическом строении не имел ничего общего со своим отцом.

Изменяла ли Анна Австрийская своему мужу? По крайней мере, с Бекингемом она вела себя довольно стойко.

–Однако существует множество свидетелеств, – говорит Ги Бретон, – что королева состояла в любовной связи с Гастоном Орлеанским…

Опять же, современники лишь утверждали, что со своим деверем Анна Австрийская вела себя довольно вольно (?). А сплетни о том, что её любовником был Анри де Монморанси, обезглавленный в 1632 году, основаны лишь на найденном у него портрете королевы (кстати, её изображение было и у Бекингема). Ещё Жан Гено в своей книге «Принцы и принцессы Орлеанского дома» сообщает, что «стремясь избежать наказания за свою неверность, королева несколько раз делала аборты, в чём ей оказывал помощь придворный врач Данс». Тем не менее, этот историк т жил в ХIХ веке и ничего не мог утверждать наверняка. Опять же, если судить по истории с тем же Бекингемом, то Анна Австрийская шагу не могла ступить, чтобы об этом не стало известно Ришельё, опутавшему её своей шпионской сетью. Стало быть, если король не мог быть отцом, то тогда им был или Ришельё, или его креатура.

Так, современники, поверив в отцовство кардинала, распевали следующую песенку:

Его папаша был французским королём

И каждый день молился о своём:

Чтоб королева наконец-то понесла

И долгожданного сынишку родила…

Молил о том и кардинал, и так случилось,

Что у него всё это лучше получилось…

Однако в декабре 1637 года, когда, по-видимому, был зачат Людовик ХIV, дело против Анны Австрийской было закончено, и она больше не опасалась показать, что ненавидит кардинала. Вряд ли в этой ситуации она легла с ним в одну постель…

Тогда, может, кардинал Мазарини? Позже те же самые люди, что распевали куплеты про Ришельё, начали горланить другую песню:

Христианский король, что бы значили Вы,

Если вдруг Мазарини убрать?

А жена Ваша, Анна, сумела – увы!

И от церкви услугу принять.

Так что первенец Ваш, в подтвержденье молвы,

Кардиналу мог сыном бы стать.

Но у итальянца было несокрушимое алиби – в то время, когда был зачат дофин, он находился в Риме. Да и большинство историков считают, что Мазарини стал любовником королевы после смерти её мужа. Кто же тогда? Ещё при жизни Анны Австрийской были названы и другие имена, в том числе, Рошфора, любимца Ришельё. А в 1693 году Пьер Марто опубликовал в Кёльне труд «Любовные связи Анны Австрийской, супруги Людовика ХIII, с господином Д. Л. Р., настоящим отцом Людовика ХIV, нынешнего короля Франции». Согласно утверждению автора этой книги, кардинал, весьма озабоченный тем, что Франция может остаться без дофина, а его политической карьере придёт конец, когда Месье унаследует корону, решил пригласить ко двору того самого Д. Л. Р. (графа де Ла Ривьера), с которым Анна Австрийская танцевала – и даже слегка флиртовала во дворце кардинала. Ришельё, якобы, взял молодого человека под свою опеку, и назначил в свиту королевы. Далее, если верить Марто, как-то граф де Ла Ривьер взял да заглянул в спальню Анны:

–Не встречая сопротивления со стороны королевы, граф с радостью предался наслаждению и принёс на алтарь любви несколько жертв подряд…

–Поскольку они продолжали встречаться, – продолжает писатель ничтоже сумяше, – очень скоро по всему королевству распространилась благая весть о беременности королевы…

Тем не менее, более нет ни единого документа или свидетельства современников, что именно этот предприимивый молодой человек стал отцом короля.

Екатерина Глаголева считает:

–Ришельё никогда не подверг бы опасности престолонаследие, что неизменно произошло бы, если бы у кого-то появились хоть какие-то сомнения в том, что в жилах дофина течёт кровь Бурбонов. Поэтому правдоподобнее всего та версия, что на роль отца – если уж действительно Людовик XIII оказался несостоятелен – был определён кто-то из многочисленных бастардов Генриха IV. И не красавчик герцог Бофор, он уж слишком заметная фигура, а кто-то неизвестный, всеми забытый. Слава богу, бастардов у покойного Беарнца было хоть отбавляй.

Кое-кто из историков думает, что им был Антуан де Бурбон, назаконный сын Генриха IV и Жаклин де Бюель, графини де Море. По воспоминаниям мемуаристов тех времён, своим стремлением к славе, мужеством и смелостью Антуан очень походил на своего отца-короля. Как уже упоминалось выше, он принял участие в заговоре против короля, лидерами которого стали Гастон и Монморанси, и развязка которого случилась в ходе  сражения под Кастельнодари. Во время этой битвы он был ранен в плечо выстрелом из мушкета и скончался от этого ранения тремя часами позже в карете Гастона. Тело двадцатипятилетнего Антуана после битвы обнаружено не было. В 1680-х годах некий отшельник из Анжу выдавал себя за графа де Море. Он утверждал, что несколько лет скрывался за границей от мести своего сводного брата Людовика ХIII, а потом сделался монахом. Самозванец жил в монастыре отшельников неподалёку от владений герцогини де Шеврёз до своей смерти в 1671 году. Принимала ли его Мария де Роган в своём особняке в Париже рядом с Лувром? Встречался ли он с королевой? Кто знает…

А вот французская писательница Жюльетта Бенцони и российский писатель, драматург и телеведущий Эдвард Радзинский отдают пальму первенства всё-таки «красавчику Бофору». Правда, если Бенцони в своём романе «Спальня королевы» отводит роль сводни Марии де Отфор, то Радзинский («Триллер в век мушкетёров. Железная маска») считает, что всё организовала, как всегда, Шевретта. При этом оба уверены, что Ришельё знал о романе королевы и принца, но ничего не приедпринял, потому что Франции (и ему самому) позарез нужен был дофин.

Франсуа де Бурбон-Вандом, герцог де Бофор, был одной из самых ярких личностей эпохи. Его отец, Сезар Вандом, был бастардом Генриха IV и прекрасной Габриэли д’Эстре, а мать принадлежала к Лотарингскому дому. Уже в двенадцать лет принц принял участие в военной экспедиции против Савойи. В армии его обожали – красавец, смельчак, да ещё и внук короля. А двор смеялся над его фантастическим невежеством и простонародными манерами. Ещё он любил прихвастнуть своими любовными похождениями, и, следуя примеру своего отца, постоянно вступал в заговоры против кардинала де Ришельё.

–Герцог Бофор обладал великолепною внешностью, – утверждал в своих мемуарах Ларошфуко, – он был высокого роста, ловок в телесных упражнениях и неутомим; ему были присущи отвага и способность воодушевляться, но он постоянно во всём хитрил и не был правдив; его ум был тяжеловесен и неотёсан; тем не менее он достаточно искусно достигал своих целей, идя напролом; в нём было много завистливости; его доблесть была велика, но нестойка; на людях он неизменно держался храбро, но в чрезвычайных обстоятельствах нередко чрезмерно берёгся. При столь малом наборе привлекательных качеств никто не пользовался такой всеобщей любовью, как он…

Бофор отличался косноязычием, его постоянные оговорки и орфографические ошибки были предметом шуток в свете. Вот что об этом писал Дюма-отец:

–…однажды, встретив г-жу Гриньян в трауре, он сказал об этом: «Я видел сегодня г-жу Гриньан, она имела очень печальный вид», но вместо lugubre (печальный), он сказал lubrique (похотливый). Поэтому и г-жа Гриньян, со своей стороны, описывая одного немецкого вельможу, заметила: «Он очень похож на герцога де Бофора, только лучше его говорит по-французски».

А Бло, известный куплетист своего времени, как-то сравнил его с Месье:

Гремит он и сверкает в сече,

Своим врагам внушая страх;

Когда ж его мы слышим речи,

У всех усмешка на устах.

Гастон к сраженьям непривычен,

Зато слова ему легки.

Зачем Бофор косноязычен?

Зачем Гастон лишён руки?

Самой преданной любовницей Бофора была Мария д’Авогур, которую в восемнадцать лет выдали замуж за шестидесятилетнего герцога де Монбазона. Таким образом, она была моложе своей падчерицы, герцогини де Шеврёз, на десять лет. Так как будущий муж забрал её из монастыря, то, посмеиваясь, называл Марию «моя монахиня». Тогда же, на свадебном балу, новоиспечённая герцогиня Монбазон увидела своего сверстника Франсуа де Бофора. Герцог Монбазон обожал Франсуа, не раз спасал его от гнева короля и был ему вместо отца. И Франсуа любил старого герцога. Но Мария д’Авогур своей красотой сразу свела его с ума. На следующий день после свадьбы старый муж отправился на охоту, а Франсуа сказался больным и остался в замке. Молодая герцогиня, конечно же, пришла навестить больного… Их любовная связь длилась почти пятнадцать лет, и за это время она научилась делить его с другими красавицами. Впрочем, и сама «монахиня» была не промах, по крайней мере, кардинал де Рец в своих «Мемуарах» так отзывался о ней:

–Герцогиня де Монбазон красоты была замечательной. Однако наружности её недоставало скромности. Высокомерие и бойкость речи в спокойные времена могли бы заменить ей недостаток ума. На неё нельзя было положиться вполне в делах любовных и совершенно нельзя в политических. Любила она лишь одно своё наслаждение и ещё более свою выгоду. Я не встречал никого, кто в пороках сохранил бы столь мало уважения к добродетели.

Вероятно, по количеству любовников Мария д’Авогур уступала только своей падчерице. За годы своего супружества она родила трёх детей, по поводу которых старый герцог с грустной усмешкой заметил:

–Очень удобно – не сеять, а жать.

Однако после его смерти Бофор не женился на Марии д’Авогур. Он вообще никогда не был женат и официально не оставил потомства. Хотя Радзинский называет его «донжуаном века». Поэтому, по его мнению, только Бофор мог завоевать сердце «целомудренной католички-королевы».

Решив поставить на Бофора, герцогиня де Шеврёз, ни мало не заботясь о чувствах своей мачехи, довольно легко соблазнила её любовника, с которым провела в постели, согласно её дневнику, пять часов двадцать минут. А только потом заговорила о том, что он, якобы, покорил сердце королевы.

–Как же загорелись глаза Франсуа…, – пишет (и рассказывает) Эдвард Радзинский. – Незаконный потомок короля мог наставить рога потомку законному… как бы вернуть должок!

После чего герцогиня сообщила своей царственной подруге, что Бофор давно пылет к ней любовью. Вероятно, Анне это польстило, так как граф был на пятнадцать лет младше её. Однако «мозг нашей великой интриганки всегда вмещал несколько интриг». Одновременно она решила намазать ядом любимую ангорскую кошку Ришельё – белоснежную Мариам. И таким образом, отравить кардинала. Франсуа тотчас вызвался подкупить его камердинера, но последний предал его. К счастью, Анна предупредила подругу. Герцогине де Шеврёз удалось бежать в Англию. Но обоих Вандомов – отца и сына – кардинал арестовать сумел. Вместо того, чтобы упечь их в Венсенский замок, Ришельё предложил королю выслать Сезара и Франсуа из Франции! Вскоре граф де Бофор встретился со своей любовницей в Лондоне.

И тут Ришельё снова повёл себя странно: уговорил короля в который раз простить любимую подругу королевы. Людовик послушно объявил, что «в последний раз прощает эту дьяволицу герцогиню». Перед отъездом Мария де Роган, якобы, напомнила Бофору, как следует вести себя с королевой: меньше говорить, больше действовать.

Вернувшись во Францию, она вскоре прислала за ним секретного курьера. Историческое свидание Анны Австрийской и графа де Бофора, по мнению Радзинского, состоялось в ночь на 2 марта 1637 года.

Франсуа высадился в окрестностях Булони и в половине одиннадцатого вечера верхом въехал в Париж, где его ждала в карете герцогиня де Шеврёз. Но гвардейцы кардинала уже у всех входов в Лувр выслеживали «высокого человека в плаще мушкетёра».

Подходящий под описание человек на площади Карузель остановил коня, привязал к коновязи и направился к потайному ходу в Лувр (он был в парке Тюильри). Гвардейцы кардинала, сидевшие в засаде, напали на него. В конце концов, уложив двоих, он прыгнул в седло и поскакал прочь, преследуемый двумя оставшимися гвардейцами. Впрочем, ему легко удалось избавиться от погони.

–Таково было первое появление в нашей истории молодого человека по имени Шарль д'Артаньян, – объявляет Радзинский. – Гасконец в это время уже успел прославиться победным участием в трёх дуэлях… Он был нищ, к тому же недавно у него случилось несчастье – пала лошадь. Так что, когда герцогиня де Шеврёз через своего посланца маркиза де Лотрека предложила молодому человеку нового коня и серьёзную сумму в придачу, он согласился.

Тотчас около оставленного гвардейцами потайного входа появилась парочка. Это были Франсуа де Бофор и герцогиня де Шеврёз, открывшая ключом дверь в подземный ход (его приказала прорыть королева Мария Медичи для своего несчастного любовника Кончино Кончини). Ход вёл прямо в спальню королевы-матери, которую теперь занимала Анна Австрийская.

Как и было уговорено, Бофор молча упал на колени перед королевой, протянувшей ему руку для поцелуя.

–Уже в следующее мгновение последовал тот самый фамильный любовный приём отца и сына Бофоров, полученный в наследство от короля Генриха. Одной рукой Франсуа подбросил кверху тоненькую, невесомую Анну, одновременно вскочил с колен и… поймал её в объятия… Всю ночь она слышала… только одно слово: «Люблю!»…

–Людовик, нервно грызущий ногти, – продолжает писатель, – капризный, заурядный, посмел презреть постель питомицы (?) великих Габсбургов, королей Священной империи!! Что ж, теперь в этой постели трудился другой Бурбон – достойнейший, первый красавец Франции и восторженный любовник.

Утром Бофор благополучно покинул дворец через другой потайной ход. Здесь Франсуа ждала карета герцога де Шеврёза, в которой он благополучно покинул Париж и без приключений приехал в Булонь, где стоял его корабль.

По версии же писательницы Жюльетты Бенцони, граф «вошёл в Лувр утром под видом обыкновенного помощника торговца овощами, принёсшего капусту на кухню. Оттуда при помощи подкупленного повара ему удалось добраться до укромного уголка, где его уже ждали одежда лакея и тёмный парик. Там он и провёл целый день в ожидании того момента, когда старый Лувр, напичканный тайниками и скрытыми переходами, наконец заснёт». А потом за ним пришла Мария де Отфор и отвела в спалньню королевы.

Всё это, конечно, интересно, но, опять же, убедительных доказательств того, что именно Бофор был отцом дофина, не сохранилось. Дело в том, что посмертную генетическую экспертизу провести уже невозможно. Во время Французской революции народ разгромил королевскую усыпальницу в соборе Сен-Дени. Останки вытащили, поиздевались над ними, потом свалили в две братские могилы и засыпали землёй вперемешку с известью. Тела некоторых королей глумления избежали, потому что были в чудовищном состоянии и рассыпались в прах. Участники погромов и любопытная публика разбирали королевские останки на сувениры, а особо предприимчивые граждане позднее даже приторговывали ими. В 1814 году, по приказу Людовика XVIII прах французских королей из братских могил вынули, но так как идентифицировать их уже было невозможно, кости просто разложили по ящикам и замуровали в стену, закрыв сверху плитами с именами монархов.

Вероятно, отцовство её детей так и осталось бы тайной Анны Австрийской, если бы в 2013 году швейцарская компания по генетическому тестированию iGENEA не инициировала «Проект ДНК Бурбонов: поиск потомков королей Франции и Испании». Протестировав ДНК трёх потомков Людовика ХIV и его брата, она официально доказала, что у них общий предок в лице одного мужчины! И это Людовик XIII. Однако современные потомки Анны Австрийской, занимающие европейские престолы, слишком заинтересованы в подобном результате. Поэтому сильные миры сего вполне могли полиять на iGENEA. Впрочем, будем придерживаться официальной версии.

Глава 17

Рождение дофина

В праздник Непорочного зачатия Людовик ХIII исповедовался отцу Коссену, который вдруг заговорил с королём о государственных делах. Упирая на бедствия его подданных, духовник стал побуждать короля посредством Анны Австрийской начать мирные переговоры с Габсбургами. Кроме того, он намекнул на интерес Ришельё к королеве как к женщине. Речи чистосердечного отца Коссена разгневали Людовика, который рассказал обо всём кардиналу. 10 декабря 1637 года духовник получил приказ отправляться в Ренн: вероятно, ряса спасла его от того, чтобы стать соседом Луизы де Лафайет (в Бастилии).

–Я удалил своего духовника, – сообщил король венецианскому посланнику Контарини, – я уже давно заметил, что он отклонился от верного пути, поскольку он насквозь испанец.

Новым его исповедником стал отец Сирмон.

После памятной ночи 5 декабря в жизни королевской четы произошли большие перемены. Первым обо всём узнал, как всегда, кардинал, от лейб-медика королевы Бувара:

–Монсеньор, я не мог и не должен был медлить с тем, чтобы уведомить Вас о явных, как никогда, признаках беременности королевы, которые указывают на зачатого и сформировавшегося шестинедельного младенца, не подвергающегося более тем опасностям, которые она перенесла ранее.

А 10 февраля 1638 года Людовик ХIII передал своё королевство под покровительство Богоматери, прося её вернуть во Францию мир. Отныне праздник Успения Богородицы (15 августа) стал одним из главных во Франции.

Долгожданное известие о беременности Анны Австрийской мгновенно распространилось по всему королевству. В числе немногих людей, не испытывавших радости по этому поводу, был Гастон. Ведь от первого брака у него была всего лишь одна дочь, а второй его брак по приказу брата аннулировали, несмотря на протест папы. Правда, он и Маргарита Лотарингская принесли повторно брачные клятвы в Брюсселе в присутствии архиепископа Мехелена, тем не менее, эмиссар Ришельё уговорили папу не оспаривать решение короля.

Однажды в присутствии нескольких человек Гастон сказал королеве, молившейся о том, чтобы родить наследника:

–Мадам, Вы просили судей Ваших против меня. Я согласен, чтобы Вы выиграли то дело, если у короля достанет кредита, чтобы заставить меня проиграть моё.

Эти слова дошли до Людовика XIII, который взбесился, тем более, что в народе начинал уже распространяться слух о его бессилии.

Герцогу Орлеанскому пришлось смириться. Несмотря на свою досаду, он поспешил поздравить брата:

–Я знаю, что эта радость, должно быть, превосходит все прочие, кои Ваше Величество испытал в своей жизни. Нет другого человека, который принимает в ней большее участие и желает с большим усердием и любовью осуществления Ваших желаний, чем я.

Беременность королевы протекала не вполне благополучно, что было ожидаемо, учитывая её возраст и предыдущие неудачи. В первые месяцы Анну мучили головокружения и тошнота, и лейб-медики запрещали ей двигаться, даже вставать с постели. С начала беременности и до самых родов королева не покидала дворец Сен-Жермен. Её переносили с кровати в кресло, носили из комнаты в комнату и потом возвращали обратно в постель. Королева любила плотно поесть и к моменту родов весьма располнела. Придворные отмечали, что у неё просто огромный живот, и всерьёз опасались, сможет ли она благополучно родить. Анна Австрийская была уже немолода, ей было почти тридцать семь лет, – в те времена этот возраст считался довольно преклонным для рождения первенца.

Тем не менее, были и те, кто не сомневались, что она родит здорового дофина. Когда сюринтендант финансов дю Бюльон в феврале заикнулся о том, чтобы урезать её доходы, Ришельё резко ему возразил. При этом вместе с королём они реорганизовали весь двор королевы и уволили всех, кого считали нелояльными себе. Граф Жан де Брассак, племянник Ришельё, был назначен управляющим, а его жена Катрин де Сен-Мор стала почётной дамой королевы. Таким образом, эта супружеская пара держала под контролем весь двор Анны.

Герцогиня де Шеврёз успела бежать в Испанию, гофмейстерина маркиза де Сенесе и принц де Марсийак были высланы. Подверглись наказаниям, вплоть до заключения в Бастилию, и другие придворные королевы. Сама Анна Австрийская, с трудом получив прощение Людовика XIII, отказалась от борьбы, и после рождения наследника ей окончательно стало не до интриг…

Ещё нерождённому младенцу уже подбирали гувернантку. Королева прочила на это место свою подругу госпожу де Сен-Жорж, а Мария де Отфор – свою бабушку, камер-фрау королевы. Однако Людовик по совету кардинала решил доверить уход за сыном маркизе де Лансак, дочери маршала де Сувре, своего собственного воспитателя. Свою же фаворитку он умаслил тем, что попросил госпожу де Лафлот-Отрив отказаться от своей должности в пользу внучки. Теперь к Марии де Отфор стали официально обращаться: «мадам». А Ришельё поручил секретарю Легра подготовить королеву. Та не стала возражать против маркизы де Лансак, но взамен попросила освободить Лапорта. Тем не менее, нужен был приказ короля.

В своих мемуарах Лапорт уточняет, что королевский приказ об его освобождении был получен после того, как Людовик почувствовал движение плода в чреве жены, то есть в конце апреля.

Получив соответствующий приказ, кардинал тотчас сообщил секретарю Анны Австрийской Легра:

–Я чрезвычайно рад, что королева получила в этом деле желаемое удовлетворение и знаки дружбы, которые питает к ней король.

На другой день, 12 мая, Легра явился в Бастилию с посланием от де Шавиньи. Он дал Лапорту подписать обещание удалиться в Сомюр. Лапорт подписал и 13-го был освобождён. Позже он вспоминал:

–Одним пинком ещё не родившийся младенец распахнул ворота Бастилии и забросил меня на восемьдесят лье от Парижа.

В надежде, что у неё родится сын, Анна Австрийская пожелала найти астролога, который бы составил его гороскоп. Ришельё, веря в астрологию, как это доказывают его записи, вспомнил о Кампанелле, в познаниях которого имел когда-то случай убедиться, но астролог выехал из Франции. Кардиналу сообщили, что Кампанелла схвачен итальянской инквизицией как колдун и сидит в Милане в тюрьме, ожидая приговора. Ришельё, имея достаточно влияния, потребовал освобождения Кампанеллы. Королеве объявили, что она может быть спокойна, и астролог, который составит гороскоп новорожденного, уже по дороге во Францию.

Людовик ежедневно посылал кого-нибудь из дворян справиться о здоровье жены, а 1 июня неожиданно покинул Компьен и прискакал в Сен-Жермен, чтобы увидеться с королевой, которую нашёл в добром здравии. Между супругами восстановилась полнейшая гармония, и когда 19 июля король решил всё-таки выехать вместе с Ришельё в Амьен, ближе к линии фронта с испанцами, при дворе сочли, что это происки кардинала: он недоволен согласием между их величествами и использует любой предлог, чтобы их разлучить.

В это время королева-мать вдруг решила напомнить о себе. Всех французских эмигрантов в Брюсселе подозревали в шпионаже и подвергали обыскам. Причём дом Марии Медичи не стал исключением. Её загородные прогулки вызвали подозрение: а вдруг она тайно встречается с агентами Ришельё? Ей предложили распустить часть французской прислуги, но главное – урезали пенсию. Королева-мать была возмущена до глубины души и 10 августа выехала из Брюсселя, не простившись с кардинал-инфантом, якобы на курорт в Спа, однако забрала с собой всю мебель, сундуки, картины и прочие вещи. За Лувеном она неожиданно свернула на север и въехала в Голландию, союзную Франции и враждебную Испании. Желая объяснить свой поступок, Мария Медичи опубликовала два манифеста: в первом она заявила, что не чувствует себя в безопасности, так как её жизни угрожают «народные волнения», а во втором утверждала, что своим отъездом решила поспособствовать переговорам между Францией и Испанией. Однако маркиз де Монгла в своих мемуарах сообщает, что ей было предсказано, будто её сын недолго проживёт после рождения наследника, и королева-мать торопилась вернуться, чтобы оттеснить невестку и самой стать регентшей при дофине.

В начале августа Анна Австрийская прислала мужу письмо, вызывая его к себе: дескать, ему недолго осталось ждать рождения сына. Оставив Ришельё вести осаду городка Сен-Катле в Пикардии, ещё в 1636 году захваченного испанцами, король выехал в Сен-Жермен и был там 18 августа. Уже на следующий день он написал кардиналу о своём разочаровании: королева и не думала рожать, зря он примчался так рано из Пикардии. 22 августа к нему присоединился Гастон, тоже не желавший пропустить роды невестки. В тот же день Людовик поругался с Марией де Отфор и сбежал в Версаль, «подальше от этих женщин». Король томилася:

–Какая досада, что королева всё никак не родит, чтобы я мог уехать отсюда.

Просьба Анны Австрийской, чтобы Ришельё тоже приехал, осталась без внимания.

Тем временем Марии Медичи был оказан в Голландии триумфальный приём: принц Оранский вместе с женой выехал её встречать и препроводил гостью в Хертогенбос с блестящим офицерским эскортом, в то время как жители города, высовываясь из окон, приветствовали её ликующими криками. Переезд в Амстердам стал чередой празднеств, приёмов и торжеств. Флорентийка всем рассказывала, как дурно обращались с ней испанцы, она же всей душлй стремится к миру и восстановлению добрых отношений с сыном, и даже согласна закончить дни вдали от двора в тишине и покое, лишь бы во Франции…

Генеральные штаты Голландии 30 августа написали Людовику ХIII, что мать его искренне любит и поэтому они почитают своим долгом умолять его примириться с ней и жить в согласии. Однако король ничего не написал в ответ, только велел своему послу передать на словах:

–Эти добрые люди рассуждают о вещах, о которых понятия не имеют…

Людовик почему-то вёл отсчёт срока беременности супруги по-своему, от 30 ноября (?). По его предположениям, королева должна была разрешиться от бремени между 23 и 28 августа. По истечении этого срока во всех парижских церквях выставили Святые Дары, начались ежедневные молебны. Анна очень боялась родов: шутка ли, впервые рожать в 37 лет!

–Королева чувствует себя так хорошо, что я не думаю, чтобы она разродилась ранее, чем через четыре дня, – жаловался Людовик кардиналу 2 сентября. – Она уже два дня на десятом месяце.

Перенервничав, он в тот же день неожиданно заболел: вернувшись с охоты, слёг в постель, весь горя. Ночью жар спал, король поднялся, поужинал и снова написал Ришельё, что едет к нему в Пикардию. Однако температура поднялась снова. Кардинал перепугался, но болезнь Людовика прошла так же внезапно, как и началась.

Наконец, 4 сентября 1638 года в 11 часов вечера королева почувствовала первые схватки. Она была тогда в Сен-Жермен-ан-Лэ, в павильоне Генриха IV, окна которого выходили к воде. Ожидаемые последствия родов так интересовали парижан, что многие лица в последние дни беременности королевы расставили вестовых по дороге из Парижа в Сен-Жермен для получения самых быстрых и последних известий. К несчастью, мост Нейльи был сорван и через реку был устроен паром, который перевозил очень медленно, но любопытные поставили часовых на левом берегу реки, которые сменялись каждые два часа и должны были передавать известия на противоположный берег. Им было приказано делать отрицательные знаки, если королева ещё не разрешилась, стоять смирно, сложив руки крест накрест, если родится дочь и, наконец, подняв шляпы кричать, если королева произведёт на свет дофина.

В воскресенье 5 сентября в четыре часа утра по просьбе Анны в её комнате отслужили две мессы. Через час боли усилились, и камеристка Филандр тотчас уведомила короля, который не спал всю ночь, что его присутствие необходимо. Несмотря на слабость, тот явился к жене, встал на колени и молил Бога даровать ей счастливое разрешение от бремени. Затем он дал повеление, чтобы Гастон, принцесса Конде и графиня Суассон пришли в комнату королевы. В 6 часов принцессы были введены к Анне Австрийской. В противоречие правилам церемониала, требующим, чтобы в это время комната королевы была наполнена определёнными лицами, при Анне Австрийской, кроме короля и тех, о которых мы упомянули, находилась ещё герцогиня Вандомская – в знак особого благоволения Людовик XIII разрешил ей присутствовать при родах. Там же находились маркиза де Лансак, гувернантка будущего новорожденного, статс-дамы де Сенесе и де Лафлот, другие придворные дамы, две камер-юнгферы, будущая кормилица и акушерка госпожа Перонн. В прилежащей к павильону комнате, рядом с той, в которой находилась королева, был специально устроен алтарь, перед которым епископы Льежский, Меосский и Бовеский по совершении литургии поочередно должны были читать молитвы до тех пор, пока королева не разрешится. С другой стороны, в большом кабинете Анны, также смежном, собрались: принцесса Гимене, герцогини Тремуйль и де Буйон, госпожи Виль-о-Клерк, де Мортемар, де Лианкур, герцоги Вандомский, Шеврёз и Монбазон, господа де Лианкур, де Виль-о-Клерк, де Брион, де Шавиньи, архиепископы Бургский, Шалонский, Манский и старшие придворные чины.

Не было только Франсуа де Бофора. Хотя он и получил разрешение вернуться во Францию, но был отправлен кардиналом в действующую армию.

Людовик XIII с большим беспокойством прохаживался из одной комнаты в другую. Но время шло, а ничего не происходило. В спальне уже стояла родильная кровать, давно были готовы комнаты для младенца, сплошь затянутые белым камчатным полотном, чтобы ребёнок не ушибся, когда начнёт ходить. Настал час королевского обеда и Анна просила супруга не изменять своим привычкам. Тот нехотя сел за стол в большой буфетной, вдоль которой выстроились придворные, и стал пить куриный бульон. Когда подали жаркое, в одиннадцать с половиной часов утра, в комнату ворвался слуга с криком:

–Рожает! Рожает!

Людовик вскочил, опрокинул стул и помчался к жене. У дверей его встретила сияющая госпожа де Сенесе, которая торжественно провозгласила:

–Сир, это дофин!

Повитуха госпожа Перонн показала отцу новорожденного («невероятной красоты и величины», как потом писала «Газета»), воскликнув:

–Радуйтесь, государь! Теперь престол Франции не перейдёт в женский род, Бог дал королеве дофина!

Людовик XIII тотчас взял младенца из рук акушерки и показал его в окно, крича:

–Сын, господа, сын!

По живому телеграфу радостная новость в один миг долетела до Парижа. По обычаю король велел оставить открытой дверь спальни жены. Все члены королевской семьи и придворные поздравляли Людовика ХIII с наследником. Правда, Гастон несколько переменился в лице, когда повитуха продемонстрировала неоспоримые признаки пола ребёнка. Затем король приказал епископу Меосскому, старшему придворному священнику, немедленно окрестить новорожденного (малым крещением) в присутствии всех принцев, принцесс, герцогов, герцогинь, государственного канцлера и всей придворной свиты. Затем он отправился в часовню старого замка, где в час дня с большим торжеством был совершён благодарственный молебен. Вернувшись в новый замок, счастливый отец не отходил от жены, только бегал несколько раз в детскую посмотреть, как дофина кормят и пеленают.

Во время этого счастливого события кардинала не было в Париже, он находился в Сен-Кантене, в Пикардии. По приказу короля брат его обер-камердинера Лашене вскочил в седло и помчался в Сен-Кантен известить кардинала. Тот немедленно отслужил благодарственный молебен и мессу в честь короля. Его гонец доставил два письма – обоим венценосным супругам. В письме к королю он предлагал назвать дофина Феодосием, то есть Богоданным.

–Сир, – писал он Людовику, – я в восхищении от рождения господина дофина! –Надеюсь,  что как он есть Феодосий по дару, который Бог дал Вам в нём, то он будет также Феодосием по великим качествам императоров, это имя носившим…

С тем же курьером Ришельё поздравлял королеву, но более коротко и холодно:

–Великая радость немногословна…

Людовик также собственноручно написал длинное письмо к собранию городского парижского магистрата, приложил свою печать и приказал тотчас же отослать.

Празднества, которые устроили в честь рождения дофина, превзошли все ожидания. Все дворянские дома были иллюминованы большими из белого воска факелами, вставленными в медные канделябры, а в фонтанах вместо воды было вино. Кроме того, все окна были украшены разноцветными бумажными фонарями, дворяне вывесили свои гербы, а простые горожане нарисовали множество девизов, относившихся к причине праздника. Большой дворцовый колокол, не умолкая, звонил весь этот и последующий день, и то же происходило на Самаритянской колокольне. Колокола эти звонили в том случае, когда у французской королевы рождался сын, а также в день рождения королей и в час их кончины. В продолжение целого дня, равно как и на другой день, в Арсенале и Бастилии стреляли из всех орудий. Наконец, в тот же день вечером – так как фейерверк не мог быть приготовлен ранее следующих суток – на площади городской ратуши были разложены костры, и каждый приносил вязанку горючего материала, так что был разожжён такой сильный огонь, что на другом берегу Сены можно было читать книги.

По всем улицам были расставлены столы, за которые все садились выпить за здоровье короля, королевы и дофина. Пушечные выстрелы не умолкали и горели весёлые огни, зажигаемые жителями в соревновании друг с другом. Посланники, со своей стороны, соперничали в роскоши и праздновали торжественное событие. В окнах дома венецианского посланника висели гирлянды цветов и искусственных плодов удивительной работы, над которыми красовались фонари и восковые факелы, между тем как большой хор музыкантов, расположившись в торжественной колеснице в шесть лошадей, проезжал по улицам, играя самые весёлые песни. Английский посланник устроил в саду своего отеля блистательный фейерверк и раздавал вино всему кварталу.

Духовенство также приняло участие в общей радости, и священнослужители наполняли хлебом и вином корзины являвшихся к ним нищих. Иезуиты вечером 5 и 6 сентября иллюминовали свои дома с наружной стороны тысячами факелов, а 7-го на их дворе был устроен грандиозный фейерверк с огненным дельфином среди прочих огней, осветивших балет и комедию, которые были представлены учениками иезуитов по этому случаю.

Празднование продолжалось три дня, – с понедельника по среду. И хотя к вечеру вторника вино иссякло, люди не уставали бурно радоваться. Поражённый всем этим невиданным размахом веселья шведский посланник Гуго Гроций писал:

–Никогда ни один народ, ни при каком событии, не выказал большего восторга.

Между тем, астролог Кампанелла приехал во Францию и был представлен кардиналу, с которым отправился в Париж. Ришельё объяснил астрологу причину, по которой он вызвал его и приказал составить гороскоп дофина, не скрывая ничего. Тяжёлая ответственность побудила было астролога отказаться от столь высокой чести, но кардинал настаивал, давая понять, что он недаром освободил его из тюрьмы.

Кампанеллу представили ко двору и привели к дофину, которого он попросил раздеть донага и внимательно его осмотрел, затем он отправился к себе домой, чтобы составить предсказание. Все с нетерпением ожидали гороскоп дофина, но астролог не только не являлся ко двору, но и не давал о себе никаких известий, и королева, потеряв терпение, сама послала за ним. Кампанелла явился, но объявил, что ему нужно ещё раз осмотреть дофина. Младенца снова раздели, астролог снова внимательно осмотрел его и впал в глубокое раздумье. Наконец, упрашиваемый кардиналом, он выразил на латинском языке гороскоп в следующих словах:

–Этот младенец будет очень горд и расточителен, как Анри IV; он будет вместе с тем иметь много забот и труда во время своего царствования; царствование его будет продолжительно и в некоторой степени счастливо, но кончина будет несчастной и повлечёт беспорядки в религии и государстве.

В то же время шведский посланник Гроциус шутливо написал министру Оксенштерну спустя несколько дней после рождения Людовика ХIV:

–Дофин уже переменил трёх кормилиц, потому что от него у них не только пропадает молоко, но он ещё их кусает. Пусть соседи Франции остерегаются столь раннего хищничества.

28 июля следующего года авиньонский вице-легат Сфорца, чрезвычайный папский нунций, представил королеве в Сен-Жермене пелёнки, окроплённые святой водой, которые Его Святейшество имел обыкновение посылать первенцам французской короны как бы в знак того, что Святой престол признаёт этих принцев старшими сынами церкви. Сверх того, вице-легат благословил от имени папы дофина и августейшую мать. Папские пелёнки, великолепно вышитые золотом и серебром, лежали в двух ящиках, обитых малиновым бархатом, которые открыли в присутствии самого короля и королевы.

–Между тем, – пишет Дюма-отец, – хотя королева и не вернула своего прежнего влияния на короля, их отношения сделались лучше, в то время как постоянными угнетениями со стороны кардинала Луи XIII всё более и более тяготился, и его расположение к нему стало незаметным образом превращаться в тайную ненависть, чего кардинал при своём проницательном уме не мог не заметить.

Однако всё окружение короля были на стороне Ришельё – слуги, придворные, чиновники. Во всём придворном штате только де Тревиль и Дезэссар твёрдо держали сторону короля, а Гито – сторону королевы.

После рождения дофина Людовик XIII перестал посещать сестру Анжелику (Луиза де Лафайет окончила свои дни в монастыре в возрасте пятидесяти лет) и снова сблизился с Марией д'Отфор, но это вызывало опасения у кардинала, потому что королева тоже питала самую искреннюю дружбу к этой фрейлине. Тогда Ришельё решил удалить эту девицу, как некогда удалил Луизу де Лафайет, и заменить её молодым аристократом, на которого он мог рассчитывать.

Глава 18

Сен-Мар

Трижды в неделю король брал придворных дам с собой на охоту, а по возвращении садился в карету между своей одиннадцатилетней племянницей Анной Марией Луизой Орлеанской и Марией де Отфор, которая в марте стала камер-фрау королевы. Дочь Гастона придумывала тексты к мелодиям, которые потом исполнял в честь дам-охотниц её камерный оркестр во время трапез, устраиваемых королём, и эти песенки были посвящены исключительно фаворитке Людовика. Однажды король попросил поэта Франсуа де Буаробера, одного из первых членов Французской академии, написать слова на мелодию его собственного сочинения, и тот выбрал темой любовь короля к Марии де Отфор. Прочитав текст, король сказал:

–Слова хороши, только нужно убрать всё про желания, ибо я ничего не желаю.

Буаробер, поставив в известность Ришельё, полностью переработал текст, вставив в него имена мушкетёров, после чего король нашёл песню «восхитительной».

Уверенная в своей безнаказанности, Мария де Отфор вела себя довольно дерзко, позволяя себе нелицеприятные отзывы о Ришельё.

Вскоре Людовик ХIII снова получил из Голландии послание от Генеральных штатов с вопросом: не хочет ли он позволить своей матушке вернуться во Францию? За это время Мария Медичи успела настроить против себя голландцев несоблюдением их обычаев. В частности, он не предложила послам Генеральных штатов надеть шляпы в своём присутствии, когда шёл сильный дождь. Вдобавок, флорентийка наделала множество долгов:

–Если Вам угодно, по каким-либо соображениям, чтобы она на некоторое время осталась в нашей стране, соблаговолите предоставить ей средства к существованию…

–У Людовика, – утверждает Екатерина Глаголева, – даже если бы он захотел содержать свою матушку, не было такой возможности: в 1636 году в казну поступило 23 миллиона ливров, а потрачено было 108 миллионов; крестьяне бунтовали и отказывались платить налоги.

Голландцам он ответил, что вышлет деньги, если только королева-мать отправится во Флоренцию, но последняя этого как раз не хотела. Тогда принцесса Оранская намекнула Марии Медии, что зимой здешний климат очень вреден для здоровья. И флорентийка решила отплыть из Гааги в Лондон к дочери. Узнав об этом, Карл I послал встречать её своего адмирала, иронически заметив при том:

–Вы не обознаетесь, вдова с годами не уменьшилась в объёме, её можно узнать где угодно, даже без шести карет и семидесяти лошадей, которых она всегда таскает с собой.

Встретив тёщу у городских ворот, английский король с большой помпой препроводил её с Сент-Джеймский дворец, подальше от своей резиденции, Уайтхолла. А французский посланник в Лондоне получил от Ришельё следующие инструкции: в переговоры с королевой-матерью не вступать, писем не принимать, денег не давать. В это время Генриетта Мария, мать пятерых детей, 29 января 1639 года произвела на свет девочку, которая тут же умерла, и Карл, воспользовавшись этим, решил отправить жену с тёщей в провинцию. Так как приезд к королеве-католичке матери, нарочито служившей мессу по римскому обряду, пуритане восприняли очень негативно.

В Англии также находилась герцогиня де Шеврёз, несмотря на то, что она давно получила разрешение вернуться во Францию. Это беспокоило Ришельё, потому что Дьявола, как называл её король, лучше было держать на глазах. Пришлось выделить из казны герцогу де Шеврёзу, несмотря на нехватку денег, 12 000 экю на дорожные расходы, чтобы он привёз свою супругу. Однако 5 мая она вместе с Монтегю, Крафтом, герцогом де Лавалеттом и испанским послом Веладой поднялась на борт корабля, чтобы отплыть в Нидерланды. Причём на прощание королева Генриетта подарила ей бриллиантов на 10 000 экю, а Карл I проводил до Кентербери (вероятно, чтобы наверняка убедиться в отплытии герцогини). Прибыв в Дюнкерк, Шевретта затем отправилась в Брюссель, откуда написала умоляющее письмо Анне Австрийской, от которой более года не получала никаких известий. Но королеве, превратившейся в «возлюбленную жену» и счастливую мать, было не до подруги. К тому же, она снова была беременна. Даже не распечатав письмо, испанка громко заявила:

–Не знаю, что за фантазия или притворство побудило эту женщину писать ко мне!

А её муж продолжал ссориться со своей фавориткой. Не удовольствуясь записями своих разговоров с Марией де Отфор (найденных после его смерти), король также периодически жаловался на неё в письмах Ришельё:

–Создание в дурном настроении. Просто не знаю, как мне вести себя с ней, когда она находит плохим то, что, по моему мнению, должно бы ей нравиться. Я теряюсь в догадках. Если это будет продолжаться и сегодня, завтра я уеду в Версаль…

Однажды в присутствии своего камердинера Лашене, докладывающего обо всём, что он видел, кардиналу, Людовик воскликнул:

–Я сгораю от нетерпения поскорее увидеть её! Я люблю её больше всего на свете. Я готов встать перед ней на колени и просить прощения.

На самом деле это были последние всплески страсти. Подкупленные Ришельё слуги уже давно всячески расхваливали королю выдающиеся качества восемнадцатилетнего красавца Анри Куаффьё де Рюзе, маркиза де Сен-Мар. Он был сыном маршала д’Эффиа, старого друга кардинала. Поэтому когда маршал внезапно скончался в 1632 году, Ришельё взял под покровительство его семью и практически заменил Анри родного отца. Прекрасно образованный молодой человек мог сделать блестящую карьеру при дворе. А при наличии такого могущественного покровителя для него были открыты все двери. Когда Анри было всего пятнадцать лет, он стал командиром одной из гвардейских рот, а в 1638 году – распорядителем королевского гардероба. Самому Сен-Мару перспектива стать королевским фаворитом пришлась не по вкусу.

–Сен-Map, – свидетельствует Таллеман де Рео в «Занимательных историях», – противился этому возвышению целых полтора года; он любил удовольствия и достаточно хорошо знал короля; в конце концов он покорился своей судьбе.

Молодой человек хотел быть военным, а не придворным, поэтому затаил на своего покровителя Ришельё обиду.

Сначала король тоже не был в восторге от навязываемого ему фаворита. Всё та же Екатерина Глаголева отмечает:

–…трудно себе вообразить двух более непохожих людей: Людовик, вдвое старше Анри, был замкнутый ипохондрик, выглядевший старше своих лет из-за подорванного здоровья, близорукий заика, уже смирившийся с тем, что никогда не будет счастлив; Сен-Мар – юноша на пороге жизни, который намеревался взять от неё как можно больше, красивый, дерзкий и амбициозный. Один любил то, чего терпеть не мог другой: Сен-Мар читал Ариосто и Тассо, Людовик из всех книг признавал только трактаты об охоте и о войне; Сен-Мар даже в будни ходил в парчовом колете, сорочке с кружевным воротником и манжетами и шитых золотом штанах, разъезжал в роскошных каретах и украшал свои особняки и замок Шилли изящной мебелью, Людовик же «экономил на огарках».

Весной 1639 года Людовик снова отправился в Пикардию, в Абвиль. Оказавшись вдали от своей фаворитки, он, наконец, обратил внимание на Сен-Мара, сопровождавшего его в силу своих придворных обязанностей. Какое-то время Людовик даже принимал участие вместе с молодым человеком в дружеских пирушках с танцами и здравицами, но быстро устал и вернулся к своей меланхолии… Тем не менее, дело было уже сделано: он проникся симпатией к Сен-Мару.

Людовик теперь не расставался с маркизом и называл «дорогим другом». Летом, сопровождая его в Лион, Дофине и Савойю, Сен-Мар, следуя указаниям Ришельё, нашёптывал королю на ухо, что тому пора избавиться от Марии де Отфор. Но вскоре Анри показал своё истинное лицо. Когда при раздаче бенефициев кардинал отдал аббату д’Эффиа, младшему брату маркиза, какое-то незначительное аббатство, Сен-Мар нажаловался королю, который разгневался и потребовал для «маленького кардинала» лучшее из аббатств. Ришельё был вынужден подчиниться.

Затем Сен-Мар решил, что должность первого конюшего, которой довольствовались Баррада и Сен-Симон, ниже его достоинства, и пожелал стать главным конюшим. Людовик упросил герцога де Бельгарда подать в отставку и выкупил его должность. 15 ноября Анри принёс присягу королю в новом качестве, и с тех пор его стали называть «господин Главный».

После возвращения короля в Сен-Жермен Мария де Отфор и не думала скрывать, что на дух не переносит Сен-Мара, «прихвостня кардинала». Кроме того, ситуация осложнялась тем, что молодой маркиз был влюблён в её подругу мадемуазель де Шемеро, которую называли при дворе «прекрасной нищенкой», и даже имел «серьёзные намерения». Нелестные высказывания фаворитки о «дорогом друге» были услужливо переданы королю его камердинером Лашене. 8 ноября в Сен-Жермене король объявил Марии де Отфор, что не желает её больше видеть при дворе.

–Почему? – спросила она.

–Я знаю, что Вы клеветали на Сен-Мара, поэтому в будущем будьте осторожны со словами – берегите себя…

Узнав об этом, Ришельё приказал Шавиньи передать «Склонности», что её отъезд состоится завтра без прощальной аудиенции. Однако Людовик в тайном послании велел Марии де Отфор не уезжать, не поговорив с ним. Тогда Ришельё сказал королю, что его фаворитка состоит в переписке с Гастоном и что она не менее опасна, чем герцогиня де Шеврёз.

Возмущённая бесцеремонным обращением с ней кардинала, Мария де Отфор побежала к королеве. Анна рыдала, заключив подругу в объятия, однако отказалась вмешиваться и предложила выдать её замуж за графа де Жевре, капитана королевской гвардии. Девушка согласилась, но Людовик, узнав об этом, выразил своё возмущение отцу де Жевре и жених отказался от руки девушки. Как только король вернулся в Сен-Жермен, она на следующее утро появилась у дверей королевских апартаментов, но часовые немедленно скрестили перед ней алебарды, в то время как дежурный офицер объявил ей, что «король отдал приказ не пускать к нему мадемуазель де Отфор». Побледнев от бессильного гнева, Мария спустилась в караульню, через которую Людовик должен был обязательно пройти. Через некоторое время король действительно появился там в сопровождении Сен-Мара, но при виде девушки отступил на шаг.

–Сир, – с достоинством произнесла она, – полагаясь на Ваше королевское слово, я не подчинилась приказу, который от Вашего имени предписывал мне покинуть двор, и после Вашего опровержения не могу в это поверить, пока не получу приказ из Ваших собственных уст.

В ответ Людовик смущённо сказал, что она может оставаться при дворе ещё в течение пятнадцати дней, и что он согласился на её отъезд по государственным соображениям.

–Сир, эти пятнадцать дней ничего не изменят. Поэтому прощайте навеки!

Ничего не ответив, король поспешил удалиться. Последняя беседа с королевой ещё больше усилила смятение Марии. Анна Австрийская вынула из собственных ушей бриллиантовые серёжки и подарила их подруге со спокойным выражением лица. Однако мадемуазель де Шемеро, тоже уволенная королём, подарка не получила. Вероятно, Анне стало известно, что её фрейлина согласилась стать шпионкой Ришельё, предав, таким образом, и свою госпожу, и подругу.

Не зная об том, Мария перед отъездом написала Анне, упрекая её в неблагодарности:

–Мадам, если у такой великой королевы, как Вы, нет денег, чтобы вознаградить девушку… можно было хотя бы преподнести ей подарок, пообещать пенсию или написать письмо матери… что Вы довольны её услугами.

25 ноября Отфор и Шемеро отправились в Париж, тобы поселиться там в одном из монастырей. Но в январе последовал новый приказ: Марии выехать в Ман к своей бабушке, а её подруге – к родственникам в Пуату.

Однажды увидев в Сен-Жермене герцога де Шеврёза, Анна осведомилась у него о здоровье его жены. На что тот остроумно ответил:

–Так как Ваше Величество ответственны за её отсутствие, то теперь можете завершить его по своему усмотрению.

–Вы ошибаетесь, месье, приписывая отсутствие мадам де Шеврёз недостатку внимания к ней, ибо мы до сих пор любим герцогиню и были бы рады видеть её, – ледяным тоном произнесла королева, – тем не менее, мы посоветовали бы ей никогда не возвращаться во Францию!

Тем временем Сен-Мар тяготился не только ролью соглядатая, которую навязывал ему Ришельё, но и ролью наперсника короля, вынужденного «скучать» вместе с ним вместо того, чтобы предаваться развлечениям. Первая размолвка между Людовиком и «дорогим другом» произошла уже 26 ноября, сразу после отьезда бывшей королевской фаворитки. В тот же день король излил душу кардиналу:

–Из прилагаемого к этому письму свидетельства Вы можете убедиться, в каком состоянии находятся наши отношения после вчерашнего примирения…

К письму прилагался следующий документ: «Мы, нижеподписавшиеся, заверяем друг друга, что довольны и удовлетворены совершившимся примирением и наступившим взаимопониманием. В подтверждение чего нами и подписано настоящее свидетельство в Сен-Жермене 26 ноября 1639 года.

Людовик

Эффиа де Сен-Мар».

Ответив королю, что «невозможно быть юным и притом благоразумным», Ришельё вызвал Сен-Мара к себе в Рюэй и устроил ему разнос. Несмотря на размолвку, Людовик ХIII проникся ещё большей любовью к фавориту, что позволило Шавиньи написать однажды Мазарини:

–Никогда ещё Людовик не испытывал большей страсти.

А Таллеман де Рео вспоминал, что монарх каждый вечер уводил Сен-Мара в свою спальню в семь часов, осыпая его руки поцелуями.

Тем не менее, Ги Бретон считает, что король любил Сен-Мара так же платонически, как Марию де Отфор и Луизу де Лафайет:

–Однако сторонний наблюдатель легко мог принять их за любовников. Они прогуливались вместе, держась за руки, варили конфитюры, могли вдруг, поссорившись, не разговаривать три дня. И тогда кардиналу, полагавшему, что уже навсегда избавился от этой тяжкой повинности, приходилось их мирить…

В свой черёд, Екатерина Глаголева в «Людовике ХIII» попыталась объяснить, почему король настолько привязался к юноше, годившемуся ему в сыновья:

–Окружённый «блестящим двором» из облысевших царедворцев и состарившихся фрейлин, Людовик, возможно, не желал смириться с тем, что и сам становится таким же. Ему хотелось видеть вокруг себя людей молодых, красивых и энергичных, способных передать ему часть своей жизненной силы…

–Предположение о физическом влечении, которое король мог испытывать к своему фавориту, следует сразу же отбросить, – продолжает писательница. – Да, в те времена бисексуальность была распространённым явлением: Гастон Орлеанский во время своих парижских кутежей развлекался с лицами обоего пола… Но если Людовик не позволял себе желать фавориток, то уж тем более он запретил бы себе подобные греховные мысли в отношении мужчины. Да, они с Сен-Маром иногда спали в одной постели, но опять-таки в те времена в этом не было ничего необыкновенного: даже совершенно незнакомым людям порой приходилось делить ложе на постоялом дворе… даже король, находясь в постоянных разъездах, не всегда мог располагать кроватями в достаточном количестве.

Тот же Таллеман де Рео упоминает, что когда Людовик целовал руки своему фавориту, то Сен-Мар при этом явно испытывал смущение и досаду. В то же время он неизменно выражал своё уважение Анне Австрийской, которая жила в полном уединении в Сен-Жермене, воспитывая сына и наслаждаясь своими прекрасными садами. При дворе теперь уже не устраивались праздники, а звёздами парижского общества были герцогиня д’Эгильон, герцогиня де Монбазон, маркиза де Рамбуйе, прекрасная принцесса Мария Гонзага и принцесса де Конде. Именно их салоны постоянно посещал новый фаворит короля.

Так что в ориентации последнего нет никаких сомнений: потеряв мадемуазель де Шемеро, он страстно увлёкся знаменитой парижской куртизанкой Марион Делорм, которой посвящали стихи и пьесы. Например, придворный поэт написал в её честь следующие стихи:

Красоту несравненную буду вечно любить,

Для которой рабы и земные цари

Возвели многочисленные алтари,

Чтобы только одной ей на свете служить.

Как только в Сен-Жермене все засыпали, Сен-Мар пробирался тайком на конюшню и галопом скакал в Париж.

–Он совершал эти небольшие поездки в одиночестве, – пишет граф Монгла в своих мемуарах, – опасаясь, как бы королю не стало о них известно. Ему не удавалось и часу поспать, так как король нуждался в нём на протяжении всего дня. И эти заботы, как и ночные занятия с особой прекрасного пола, его настолько ослабили, что ему было уже не до смеха. Королю же казалось, что молодому человеку с ним скучно, и от этого они беспрестанно ссорились. Примирить же их мог только кардинал.

О связи своего фаворита с Марион, уже прилюдно называвшей себя «госпожой Главной», Людовик ХIII узнал случайно, когда однажды не увидел его в числе придворных на церемонии своего пробуждения. От огорчения король едва не занемог и, как обычно, пожаловался Ришельё. Подвергнув Сен-Мара очередной взбучке, кардинал, по словам Ги Бретона, не удовлетворился этим:

–Он велел доставить к себе Марион Делорм и, думая о благе королевства, пожертвовал собой, став её любовником.

–Кардинал Ришельё, – свидетельствует, в свой черёд, Таллеман де Рео, – платил женщинам за их услуги не больше, чем художникам за их работы.

Несмотря на скупость первого министра, Марион, польщённая тем, что на неё обратил внимание столь могущественный человек, дала слово больше не встречаться с Сен-Маром. После чего между королём и его молодым другом был заключён новый договор: «Сегодня девятого мая 1640 года во время пребывания короля в Суассоне Его Величество любезно пообещал господину Главному больше не сердиться на него из-за всего, что произошло между ними…»

Хотя король был спасён, Ришельё, тем не менее, продолжал ещё некоторое время оставаться любовником знаменитой куртизанки.

–Как Вы можете спать со священником? – иногда спрашивали её друзья.

На что Марион с улыбкой отвечала:

–Он совсем не похож на священника, когда снимает кардинальскую шапочку и пурпурную мантию.

И, смеясь, добавляла, что эта связь, кроме всего прочего, принесла ей отпущение всех грехов.

В отличие от Людовика, Ришельё любил женщин вовсе не платонически. Хотя он пытался скрывать свои увлечения от короля, который был большим сплетником. В одном из своих писем в ноябре 1649 года Гю Патен писал:

–За два года до смерти (то есть в 1640 году) кардинал имел сразу трёх любовниц, первой из них была его племянница, второй – пикардийка, жена маршала де Шольна, и третьей – парижская красавица, по имени Марион Делорм; из чего можно сделать вывод, что эти господа в красных шапочках – крепкие мужики.

Однако вскоре после того, как с поразительной бесцеремонностью Ришельё поручил Марион выступить в качестве посредницы между ним и другой знаменитой куртизанкой, Нинон де Ланкло, они расстались. Граф де Шавиньяк в своих «Воспоминаниях» сообщает:

–…он пообещал ей (Нинон) через Марион Делорм пятьдесят тысяч экю: она отвергла его предложение, так как в это время находилась в любовной связи с одним советником парламента, в объятиях которого находилась по доброй воле…

Но всё это были для кардинала лишь мимолётные увлечения, любил же он свою племянницу Мари Мадлен де Винеро, госпожу де Комбале. Оставшись вдовой в восемнадцать лет, она встретилась со своим знаменитым дядей, чтобы получить напутствие в монашеской жизни, которой хотела себя посвятить. Увидев прекрасную вдову, кардинал сказал ей

–Ваше место, племянница, не в монастыре, а рядом со мной.

Так Мадлен стала постоянной спутницей Ришельё.

Версии об отношениях кардинала и его племянницы противоречивы. Одни утверждают, что слухи об их любовной связи выдумали сплетники – враги Ришельё. Другие – уверены, что Комбале была фавориткой дяди, который посмеивался над моралью. Также говорили, что Ришельё ввёл моду представлять своих юных любовниц в свете как «племянниц», которых потом выдавал замуж. По легенде, одну из них он обвенчал с герцогом Энгиенским. А родную племянницу хотел, если верить Анне Австрийской, сначала выдать замуж за самого короля, а потом – за графа Суассона. Тем не менее, Мадлен до конца жизни больше ни разу не связала себе узами брака. Как известно, дядя сначала пристроил её в свиту Марии Медичи, а потом даровал ей титул герцогини д’Эгильон. Есть сведения, что она покровительствовала знаменитому поэту Пьеру Корнелю, посвятившему ей свою трагедию «Сид», и женщине-математику Марии Крус, опубликовавшей свой труд о десятичной системе счёта. Также, вероятно, замаливая грехи, вместе со святым Винсентом де Полем она открыла несколько больниц, в том числе, в Париже (Отель-Дье де Пари) и для французских колонистов в Новой Франции (Отель-Дье де Квебек). А замаливать Мадлен было что…

–Эта очаровательная, обладающая роскошными формами тридцатисемилетняя блондинка, – пишет автор «Женщин и королей», – любила к радости друзей кардинала выставлять напоказ соблазнительную грудь.

–Когда я вижу мадам д’Эгильон, – сказал однажды один пожилой каноник, – я чувствую, как ко мне возвращается детство.

–Он хотел этим сказать, – утверждает в своих «Мемуарах» Лефевр, – что любуется прелестями прекрасной герцогини глазами невинного младенца. Но ему никто не поверил…

А вот лично я верю: при виде выскакивающей из декольте пышной груди красавицы каноник вполне мог вспомнить о своей кормилице. Хотя иронию в его словах никто не усмотрел…

Друзья не раз уговаривали Ришельё отослать племянницу, дабы не компрометировать себя, но их увещевания не возымели успеха.

Людовик тоже осуждал «грех» госпожи Комбале, но за фаворитку кардинала вступилась Анна Австрийская, заметив, что в таком грехе вина двоих:

–Король ведёт себя очень странно. Он защищает кардинала и во всём хулит его племянницу. Назвав её бесстыдной женщиной, он выразил своё недовольство тем, что она осмелилась появиться в церкви святого Евстахия в тот момент, когда я слушала там проповедь.

Но в другой раз, когда маршал де Брези в кругу придворных заявил, что племянница родила Ришельё четырёх сыновей, королева, ехидно улыбнувшись, поправила его:

–Маршалу можно верить только наполовину…

Есть утверждения, будто Мадлен была очень ревнивой. Одни светский сплетник описал историю попытки расправы её над соперницей госпожой де Шольн:

–Самый большой скандал разразился, когда кардинал увлёкся мадам де Шольн. На дороге из Сен-Дени шестеро офицеров морского полка бросили в лицо мадам де Шольн две бутылки с чернилами, но она успела увернуться, и бутылки ударились о дверцу её кареты. Бутылки были стеклянные. Осколки стекла должны были порезать лицо, а чернила – залить порезы. На лице остались бы темно-синие шрамы, вывести которые невозможно. Мадам де Шольн не осмелилась жаловаться. Все считают, что офицеры получили приказ напугать её: герцогиня д’Эгильон не хотела, чтобы кому-нибудь другому было так же хорошо с её дядей, как и ей самой.

Впоследствии госпожа де Шольн получила от кардинала компенсацию – поместье с годовой рентой. Таким образом, государственные дела нисколько не мешали Ришельё ухаживать за женщинами.

–Однажды, – читаем мы у Таллемана де Рео, – ему захотелось поразвлечься с принцессой Марией де Гонзага… Как-то она попросила его аудиенции. Кардинал в это время находился в постели. Когда её провели к нему, капитан гвардейцев приказал всем удалиться из покоев кардинала. «Месье, – начала принцесса, – я пришла к Вам, чтобы…» «Мадам, – прервал её кардинал, – для меня безразлично, что Вы просите. Главное, что Вы пришли. Никогда Вы не были столь прекрасны, как сейчас. Я посчитал бы за счастье быть Вам полезным». Затем он взял её за руку. Принцесса отдёрнула её и попыталась изложить ему суть дела, которое её сюда привело. Кардинал снова решил взять её за руку; тогда она встала со стула и покинула его покои.

Вероятно, это испортило отношения между бывшей невестой Гастона и Ришельё, из-за чего принцесса при жизни кардинала замуж так и не вышла, хотя в неё влюблялись многие. У старшей дочери герцога Мантуанского был врождённый талант к придворным интригам, и она удачно манипулировала более или менее влиятельными вельможами из окружения короля. Бурные романы с герцогом Гастоном Орлеанским, маркизом де Гешвером, графом Лангероном следовали один за другим, заставляя двор постоянно упоминать Марию Луизу в светских новостях.

Однако, бесспорно, наибольший резонанс получил её любовный роман с двадцатилетним красавчиком Сен-Маром, который стал ухаживать за ней после разрыва с Марион Делорм. Так как он пользовался почти полным доверием кардинала Ришельё, то представлялся двадцатидевятилетней Марии Луизе наиболее выгодной партией для брака. Едва ли не единственным недостатком претендента было его низкое происхождение – он был только дворянином короля, не имевшим громких титулов. Однако Мария Луиза, учитывая приближённость избранника к монарху, надеялась быстро исправить положение. Сен-Мару было поставлено условие: свадьба состоится только в том случае, если он получит титул герцога или коннетабля. Окрылённый такой перспективой Сен-Мар обратился за помощью к своему покровителю Ришельё. Но ответ того оказался для него настоящим шоком.

–Не забывайте, что Вы всего лишь простой дворянин, отмеченный милостью короля, и мне непонятно, как Вы могли рассчитывать на такой брак. Если герцогиня Мария действительно думает о таком замужестве, то она ещё более безрассудна, нежели Вы! – гневно отчитал кардинал своего протеже.

Тем не менее, Сен-Мар не смирился.

В феврале 1640 года король подарил ему графство Даммартен, конфискованное у Монморанси. Фаворит попросил заодно и Шантильи, но получил отказ – Шантильи был обещан Конде, поскольку его сын герцог Энгиенский собирался жениться на племяннице кардинала Клер де Майе-Брезе. Сен-Мар хотел, чтобы его ввели в королевский совет, и самочинно занял место за стулом монарха, но его выпроводили из зала по приказу Ришельё. В должности губернатора Вердена ему тоже было отказано.

13 июня королевские войска осадили город Аррас в Артуа, и Сен-Мар, мечтая дослужиться до коннетабля, возглавил лёгкую артиллерию. Осада Арраса описана в пьесе Элмона Ростана «Сирано де Бержерак».

–В те дни во французском лагере под стенами Арраса можно было встретить Луи Шарля де Люиня, 21-летнего крестника короля, который командовал гасконскими кадетами, – пишет Екатерина Глаголева. – Наскоро залечив рану в боку от мушкетной пули, туда примчался двадцатилетний Савиньен Сирано де Бержерак, опасавшийся, что Аррас возьмут без него…Здесь приобщался к военному делу 19-летний герцог Энгиенский – будущий Великий Конде. Были здесь и гвардейцы из роты Дезэссара – молодые гасконцы Шарль д’Артаньян и Исаак де Порто.

Но Людовика ХIII, конечно, интересовал только Анри де Сен-Мар. Хотя тот писал ему дважды в день, уверяя, что совершенно здоров, король томился в тревоге.

–Война – самая большая мука для государей…, – сказал он как-то венецианскому послу.

Посол, подученный кардиналом, навёл разговор на Сен-Мара и, отдав должное его отваге и храбрости, заметил:

–Маркиз достаточно осмотрителен, несмотря на молодость, и не станет бездумно подставлять себя под пули; у этого молодого человека задатки замечательного дипломата и государственного мужа…

Лицо Людовика просветлело, он слушал посла, не перебивая, а затем очень тепло с ним простился. Венецианец сообщил об том разговоре Ришельё и тот со вздохом заметил:

–Поддерживать Его Величество в хорошем настроении – самая трудная моя задача.

9 августа 1640 года была подписана капитуляция Арраса, а 21 сентября Анна Австрийская родила второго сына, Филиппа, герцога Анжуйского. На этот раз большинство сплетников были единодушны – отцом принца был Джулио Мазарини, который с апреля 1639 года перешёл на службу Франции. Однако некоторые настаивали на отцовстве всё того же Бофора.

В соборе Парижской Богоматери отслужили торжественный молебен, А Ришельё пригласил августейшую чету на представление новой пьесы. Кардинал выстроил в своём дворце новый театральный зал с большой сценой и хитроумными машинами, который обошёлся ему в 300 000 экю. Пьеса называлась «Мирам», это была трагикомедия в стихах, автором которой значился секретарь Французской академии Демаре, хотя считается, что на самом деле она принадлежит перу Ришельё. По сюжету Мирам, дочь короля Вифинии, была влюблена в принца враждебной державы и разрывалась между страстью к нему и любовью к родине. Намёк на Анну Австрийскую и Бекингема был очевиден.

Но если Людовик уехал сразу после спектакля, то королева, сохранившая хладнокровие, осталась на бал. Сцена с превосходными декорациями превратилась в огромный, великолепно украшенный зал, освещённый шестнадцатью люстрами. Для Анны поставили трон, прочие же дамы расположились в креслах по обе стороны. Королева открыла бал в паре с Гастоном. Стоя у стены, на зрелище хмуро взирали пленные испанские военачальники и командиры немецких наёмников: их специально привезли из Венсенского замка, чтобы ослепить блеском и дать понять, что Франция непобедима.

Сен-Map вместе со своим другом Фонтрайлем тоже присутствовали на представлении. Они оба сидели в ложе короля, много между собой разговаривали и мало слушали. Что разозлило Ришельё.

Спустя некоторое время, Фонтрайль и несколько других дворян находились в приёмной кардинала, в Рюэле, ожидая какого-то иностранного посланника.

Дальше дадим слово Эдварду Радзинскому: «Ришельё вышел из своей комнаты, чтобы встретить важного гостя, и, увидя Фонтрайля, который не только был некрасив, но ещё имел сзади и спереди горбы, сказал ему:

–Посторонитесь, не стойте на виду, господин Фонтрайль! Посланник не за тем ведь приехал во Францию, чтобы смотреть на уродов!

Фонтрайль заскрежетал зубами и удалился, не ответив.

–Ах, злодей! – говорил он про себя. – Ты мне вонзил нож в сердце, но, будь спокоен, при малейшем удобном случае я отомщу тебе!

С этой минуты единственным желанием Фонтрайля было отомстить кардиналу, и дерзкое, безрассудное слово Ришелье отозвалось ему ровно через год в ужасном заговоре, какого до сих пор не бывало».

Глава 19

Последний заговор

В начале 1641 года два монаха-отшельника заявили, что на Ришельё готовилось очередное покушение во главе с герцогом Сезаром де Вандомом. Людовик ХIII отнёсся к этому делу весьма серьёзно и в начале февраля приказал своему сводному брату и двум его сыновьям, Людовику де Меркёру и Франсуа де Бофору, отправляться в Шенонсо, где была создана чрезвычайная комиссия. Хотя Вандом получил повестку, но в суд не явился. Комиссия собралась снова 17 мая и готовилась вынести окончательный приговор, как вдруг один из секретарей Ришельё передал канцлеру Сегье письмо, в котором умолял Людовика простить Вандома. Однако прощать герцога король не стал, а просто заявил, что вынесение переговора переносится, а он сохраняет за собой право помиловать сводного брата, если тот заслужит прощение дальнейшим поведением.

Возможно, кардинала сподвигло на это известие о том, что граф де Суассон, засевший в Седане, поддерживает тайные отношения с герцогом Бульонским и кардинал-инфантом, собиравшимися вторгнуться во Францию. Поэтому Ришельё было важно сохранить хорошие отношения с принцами крови.

Сражение состоялось 6 июля на равнине под Седаном. Накануне прошёл сильный ливень, и королевскую армию, прибывшую на место около одиннадцати утра, уже поджидали. Завязался бой, и герцог Бульонский, обогнувший поле битвы, во главе конницы неожиданно обрушился на противника. Солдаты короля разбежались. Суассон призывал идти на Париж, до которого оставалось 245 километров.

Существуют две версии того, что произошло дальше. Маршал Шатильон в донесении королю, а маркиз де Монгла и герцог де Бульон в своих мемуарах рассказывают, что Суассон неосторожно поднял пистолетом забрало своего шлема, чтобы отереть с лица грязь и пот, и тут же упал замертво с зияющей раной вместо левого глаза. Но венецианец Джустиниани в депеше от 16 июля утверждает, что граф поднял забрало шлема и увидел вдалеке конницу Месье. Снова завязался бой и Суассон получил две пули, одна из которых попала в глаз. Как бы там ни было, победа под Шатильоном была сведена на нет. Возможно, если бы Суассон не погиб, вся Франция перешла бы на его сторону.

Король был крайне разгневан и даже хотел учинить суд над трупом Суассона, но кардинал отговорил его от этого. А Сен-Мар заступился за герцога Бульонского и, лично встретившись с ним в Мезьере, заверил его:

–Вы можете не опасаться гнева короля, потому что Его Величество давно устал от кардинала и не знает, как от него отделаться…

Все эти потрясения сказались на здоровье Ришельё: он слёг и при дворе даже начали говорить, что он при смерти.

–Ах, если бы кардинал умер, мы все вздохнули бы свободно! – обронил как-то герцог Орлеанский.

Тем временем в Англии тоже происходили волнения, и парламент обвинил королеву Генриетту в том, что она готовит высадку на остров французского десанта. 7 мая депутаты добились от Карла I смертного приговора его фавориту Страффорду, заменившему Бекингема, а 11 мая потребовали выдворить из страны Марию Медичи. У стен её дома беснующаяся толпа вопила:

–Смерть! Смерть!

Ещё раньше королева-мать отправила в Париж своего духовника, который должен был увидеться с герцогиней д’Эгильон. Теперь Мария Медичи была на всё согласна, даже вернуться во Флоренцию. Ришельё не принял её посланца, но выделил ей 100 000 ливров, пообещав столько же, как только она отправится в путь, на родину. По прибытии туда она будет получать такую же сумму ежегодно. Маршрут был установлен такой: морем из Лондона в Роттердам, потом по Рейну в Кёльн, Брейзах и Базель, оттуда в носилках от Констанца до долины По, затем – Венеция, Болонья и вот она, Флоренция!

В конце августа Генриетта проводила мать до Дувра и вернулась к мужу и детям.

12 октября Мария Медичи прибыла в Кёльн, где её старый знакомый Питер Пауль Рубенс предоставил в её распоряжение свой дом. Флорентийка не торопилась ехать дальше: ведь Кёльн был не так уже далеко от Седана, который по договору получил герцог Бульонский.

9 ноября в Брюсселе скончался кардинал-инфант Фердинанд.

–Ваш брат умер, – объявил Людовик жене, когда наконец-то появился в Сен-Жермене.

Лет двадцать тому, когда он в такой же лаконичной и неделикатной манере сообщил Анна о смерти отца, она упала в обморок. Но тогда она, по сути, ещё оставалась инфантой, а сейчас была матерью будущего французского короля. Поэтому ограничилась малым непродолжительным трауром. К тому времени изоляция Анны Австрийской стала очевидной. Ее «дамский двор» теперь во многом состоял как из её врагов, так и из дам, предпочитавших не вмешиваться в интриги.

Но королева боялась только одного: что муж отнимет у неё детей. Если раньше она ждала его приездов в Сен-Жермен, то теперь их страшилась. Дофину было три года, отца он видел редко и поэтому при встрече даже не узнавал его. Занятый военными и государственными делами, Людовик ХIII не мог часто навещать сына, а любимая мать постоянно находилась рядом. Появление в детской любого незнакомца пугало ребёнка. Король же злился, считая, что его супруга настраивает дофина против него.

Приезжая в Сен-Жермен, Людовик останавливался в новом замке, в то время как Анна с детьми жила в старом. Однажды в мае он удостоил жену ночным посещением, и в это время привели дофина, чтобы пожелать родителям доброй ночи. Увидев отца в ночной рубашке, малыш сразу заплакал, король же разгневался и ушёл к себе, накинув сверху плащ. С Анной случилась истерика и она слезами на глазах стала умолять свою статс-даму, госпожу де Брассак, поговорить с кардиналом, чтобы тот заступился за неё. Тот отправил к королю в качестве посредника епископа Лизьё, чтобы «вести переговоры о мире от лица одного из величайших принцев на свете». Дофин встал перед отцом на колени и произнёс заученную фразу, прося прощение. Людовик ХIII же, как обычно, поднял его, поцеловал и подарил собственноручно выкованную маленькую шпагу и лошадку, запряжённую в повозку.

В августе герцог Бульонский приехал в Париж, чтобы принять командование Итальянской армией. Однако своё пребывание при дворе он употребил на то, чтобы участвовать в ночных совещаниях, проводившихся в комнате Сен-Мара в Сен-Жермене или в Венецианском отеле на Королевской площади, где проживал господин де Брион, первый оруженосец Гастона. Там же присутствовал Фонтрайл, который, как известно, поклялся отомстить Ришельё и склонял к тому же своего друга Сен-Мара. Нанесённая Ришельё сердечная рана подтолкнула фаворита короля к участию в заговоре против всесильного кардинала, к которому присоединился также герцог Орлеанский. Заговорщики рассчитывали на военную поддержку Испании. А платой за мужество Сен- Мара должна была стать не только рука Марии Луизы Гонзага, но и место, которое занимал при дворе кардинал Ришельё. Связь с герцогом Бульонским Сен-Мар установил через своего друга Франсуа Огюста де Ту, советника Парижского парламента.

Фавориту надоело быть подчинённым и он попросил себе место обер-шталмейстера, которое король ему дал, несмотря на сопротивление Ришелье. Но прежде, чем Сен-Мар получил новое назначение, кардинал узнал об этом от первого камердинера короля Лашене. Министр, желая помешать успеху Сен-Мара, поспешил приехать в Лувр, чтобы принести на него жалобу. В то время как Людовик XIII советовал своему фавориту никому не говорить о будущем своём назначении, о котором знали только он и Лашене. Сен-Мар клялся, что никому ничего не говорил, обвинял Лашене и просил выгнать его из дворца. Лашене с бесчестием был выгнан и отправился жаловаться кардиналу, который с ужасом увидел, до чего дошла власть нового любимца.

Ришельё узнал о неприязни к нему Сен-Мара от адмирала Брезе. Пользуясь своим высоким званием, тот однажды явился прямо в кабинет короля. Людовик стоял у окна и так горячо разговаривал с Сен-Маром, что ни тот, ни другой не заметили присутствия адмирала. Поэтому последний, хотя и против своего желания, услышал часть разговора – Сен-Map изливал свой гнев на кардинала, упрекал его в различных преступлениях, и король, казалось, не защищал своего первого министра.

Ришелье стал ещё более внимательно следить за Сен-Маром, сильная привязанность короля к которому тревожила его всё больше. Между тем заговор развивался. Фонтрайль, переодевшись в капуцина, поехал в Испанию, чтобы лично представить Филиппу IV договор, в который с ним хотели вступить Гастон, королева, герцог де Бульон и Сен-Мар. Любимец Людовика XIII думал, что никто не может поколебать расположения к нему короля, но он ошибался. Вот что пишет об этом Дюма-отец: «Авраам Фабер, впоследствии ставший маршалом Франции, служил тогда капитаном в королевской гвардии, и король был о нём очень хорошего мнения. Уверяют даже, что однажды Луи XIII, вспомнив, каким образом он освободился от маршала д'Анкра, признался Фаберу в намерении умертвить кардинала, давая понять, что исполнение замысла он хочет поручить ему. Фабер, как говорили, покачал головой и отвечал:

– Государь, я не Витри.

– Кто же Вы? – спросил король.

– Государь, я – Авраам Фабер, слуга Ваш на всё другое, но не на убийство.

– Хорошо, – резюмировал Луи XIII, – я хотел только Вас испытать, Фабер, я вижу, что Вы благородный человек, и благодарю Вас за это. Благородные люди со дня на день встречаются всё реже.

Однако Фабер, несмотря на смелость своего ответа, не потерял хорошего к себе отношения короля. Однажды он разговаривал с Его Величеством об осадах и сражениях, а Сен-Map, будучи молод, храбр и предприимчив, во многих мнениях не соглашался с Фабером и довольно дерзко ему противоречил. Этот спор гордости со знанием наскучил королю, и, желая прекратить его, Луи XIII сказал:

– Послушайте, г-н Ле Гран (т. е., Главный – так звали Сен-Мара со времени получения звания обер-шталмейстера), Вы не правы… Странно, человек, который ничего никогда не видел, хочет спорить с опытным в своём деле.

– Ваше Величество, – отвечал удивленный Сен-Мар, как бы гневаясь на то, что король не захотел принять его сторону, – на свете есть много вещей, которые с помощью рассудка и воспитания можно знать, даже не видев их.

Затем, сделав королю лёгкий поклон, Сен-Мар направился прочь и, проходя мимо Фабера, сказал:

–Благодарю Вас, господин Фабер, я не забуду того, чем Вам обязан.

Король не расслышал последних слов своего фаворита. Проводив его глазами и оставшись наедине с Фабером, он спросил:

– Что сказал вам этот ветреник?

– Ничего, Ваше Величество, – отвечал капитан.

– А мне послышалось, что он позволил себе какую-то дерзость.

– Кто же смеет говорить дерзость в присутствии Вашего Величества.., притом, я бы её не стерпел.

– А, знаете ли, Фабер, – продолжил король после некоторого молчания, – я хочу сказать Вам всё.

– Мне, Ваше Величество? – удивился капитан.

– Да, Вам, как человеку честному.., знаете ли, мне этот Ле Гран надоел… ужасно надоел!

– Ле Гран? – капитан несколько растерялся.

– Ну да, Фабер, Ле Гран мне в тягость, вот уже полгода, как он мне опротивел.

Фабер вытаращил глаза.

– Но, Ваше Величество, – сказал он после минутного молчания, – все знают, что г-н Ле Гран пользуется особенным благорасположением Вашего Величества.

– Да, – продолжал король, – да, это заключают из того, что он остаётся при мне, когда все уходят, но он остаётся совсем не для того, чтобы разговаривать со мной наедине, нет, Фабер, совсем не то – он уходит в гардеробную читать Ариосто. Мне кажется, никто не может лучше меня знать, что он значит в моём доме, не так ли? Итак, я Вам говорю, что нет на свете человека, который имел бы так мало благодарности и был так склонен к порокам, как Сен-Map. Он иногда по целым часам заставляет меня ожидать себя в карете, между тем как сам гоняется за хорошенькими Марион Делорм или Ла Шомеро. Он меня разоряет, Фабер, государственные доходы не в состоянии покрывать его издержки. Знаете ли Вы, что в настоящее время у него до трёхсот пар одних сапог?

В тот же день Фабер известил кардинала о положении, в котором Сен-Map находился при короле».

Людовик, предаваясь меланхолии, частенько позволял себе жаловаться на Ришельё, который «тиранит» его, навязывая свою волю. Однако когда тот же Сен-Мар однажды воскликнул, что королю следует прогнать своего министра, король сразу прикрикнул на него, как на собаку:

–Тубо! Экий Вы быстрый! Кардинал – величайший слуга Франции из всех, кого она когда-либо имела. Я не могу без него обойтись. И знайте, что если он когда-нибудь выступит против Вас, я даже не смогу оставить Вас при себе.

Но фаворит не внял предупреждению своего господина.

Между тем, представление трагедии «Мирам» отнюдь не сблизило, или лучше сказать, не помирило Анну Австрийскую и кардинала. Имея после двух родов уже более силы и влияния, она уговорила герцога Орлеанского попытаться предпринять что-нибудь против Ришельё. Тем более, что Людовик ХIII, вроде бы, постепенно стал прислушиваться к врагам своего первого министра. Однако их планы приводили короля в ужас:

–Он священник и кардинал, меня отлучат от Церкви!

На что Тревиль, капитан мушкетёров, возразил:

–Пусть Ваше Величество только прикажет, а я потом, если надо, пойду в Рим пешком получать отпущение грехов.

Хотя Людовик приказа не отдал, но практически перестал видеться с Ришельё, поддерживая с ним связь только через статс-секретарей Нуайе и Шавиньи. Тем временем кардинал задумался о преемнике и его выбор пал на Джулио Мазарини, который стал кардиналом 16 декабря. А 26 февраля, находясь в Валансе, Людовик ХIII сам возложил ему на голову кардинальскую шапку, присланную из Рима.

В конце 1641 года Сен-Мар увиделся при дворе с Месье и заявил ему, что король уже полтора года побуждает его к разрыву с кардиналом, а ссоры с Людовиком – всего лишь уловка, чтобы обмануть Ришельё. Гастон рассказал о заговоре Анне Австрийской, которая одобрила это благое начинание, но попросила держать в тайне её осведомлённость в этом деле. Герцог Бульонский согласился предоставить в распоряжение новых друзей крепость Седан, а герцог Орлеанский решил заключить договор с Филиппом IV, чтобы тот выставил армию в 12 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы под его начало и дал 400 000 экю. При этом Месье добавил от имени заговорщиков:

–Единодушно заявляем, что сим не предпринимается ничего против христианнейшего короля и в ущерб его государству, ни против прав и полномочий христианнейшей царствующей королевы; напротив, всё им принадлежащее постараются сберечь.

Гастон вернулся к себе в Блуа, виконт Фонтрайль уехал в Испанию с проектом договора и письмом Месье к министру Оливаресу, а Сен-Мар тайком отправил на юг дворянина из Оверни господина де Шаванака, чтобы взбунтовать гугенотов.

Если перед отъездом из Парижа Главный был почтителен с кардиналом, пытаясь усыпить его бдительность, то теперь вёл себя с ним дерзко, даже нагло. Он решил, что Ришельё нужно убить, и его мнение разделяли офицеры королевских мушкетёров и лейб-гвардии: Тревиль, Тийаде, Ласаль и Дезэссар. 17 февраля, когда двор был в Лионе, Сен-Мар был готов перейти от слов к делу. Однако кардинал, которому полагалось, являясь к королю, оставлять охрану за дверью, неожиданно предстал перед маркизом в компании капитана своих гвардейцев.

13 марта 1642 года договор, составленный Месье, был подписан Оливаресом и Фонтрайлем, причём в тайном приложении указывалось, что опорный пункт заговорщиков – Седан, и что кроме Гастона в заговоре участвуют герцог Бульонский и Сен-Мар. Срок же исполнения договора – 1 июля 1642 года. На обратном пути Фонтрайль узнал от одного земляка, что за ним следили, и решил возвращаться другой дорогой. Через Тулузу он прибыл в Нарбонну, что привело Сен-Мара в восторг.

В середине апреля из Парижа в Нарбонну прибыл де Ту, в то время как герцог де Бофор и его брат отказались примкнуть к заговору. Узнав о договре с испанцами, де Ту попытался отговорить Сен-Мара от планов иностранного вторжения. Тем более, что заговор уже перестал быть тайной.

–Это дело, которое было всем известно так же хорошо, как то, что в Париже течёт река Сена, – в частности, заметила при случае Мария Луиза Гонзага.

–К тому же, кардинал и так сильно болен, не лучше подождать его смерти, чем брать грех на душу? – сказал другу де Ту.

Здоровье короля тоже было так слабо, что, казалось, недолго оставалось ожидать его смерти. Гастон, в этом случае, обязывался разделить регентство с Сен-Маром, поэтому бывший любимец короля был более чем спокоен и весел, что немало тревожило кардинала. Вдобавок, у последнего образовался сильный нарыв на руке, и одержимый лихорадкой и с трудом перенося боль, он объявил, что не может ехать далее. Король, чтобы не терять напрасно времени, решил отправиться в лагерь без своего министра. 9 мая он начал осаду Перпиньяна, но стал испытывать такие сильные боли в кишечнике, что даже не мог ходить и его приходилось переносить на матрасе. Тогда Людовик решил вернуться в Париж, предоставив вести осаду маршалу Шомбергу.

Отправляясь на войну, король велел жене приехать к нему в Руссильон, оставив детей в Сен-Жермене. В апреле же Анна получила новый приказ выехать в Фонтенбло, а оттуда в Лион. К тому времени она пересмотрела своё отношение к Ришельё и поняла, что кардинал – скорее, её союзник, чем враг. Этому способствовал Джулио Мазарини, который, по мнению некоторых историков, с конца 30-х годов стал любовником королевы (но большинство всё же считают, что это произошло после смерти короля). Именно он убедил Анну, что своими интригами против кардинала она помогает другим – но не себе.

–Расставание с моими детьми, находящимися в столь нежном возрасте, причиняет мне величайшую боль, которую я не в силах вынести, – жалобно писала королева Ришельё.

Но кардинал из-за болезни не смог ей ответить. Нервы Анны Австрийской сдали, когда она не получила ответ и на второе письмо. Поэтому, чтобы заручиться поддержкой Ришельё, испанка сообщила ему всё, что ей было известно о заговоре. Ответ пришёл – но от мужа: в письме, датированном 15 июня, Людовик ласково просил её оставаться в Сен-Жермене подле детей.

По настоянию врачей Ришельё вынужден был отправиться в Прованс и перед отъездом велел призвать к себе нотариуса и продиктовал ему своё завещание.

Кардинал остановился в Арле для отдыха. Не успел ещё он войти в комнату, как ему доложили о приезде курьера из Испании. Барон де Пюжоль, французский шпион в Мадриде, подкупил человека, приближённого к Оливаресу, и раздобыл его экземпляр договора с заговорщиками. Прочитав его, Ришельё воздел руки к небу и воскликнул:

–О, Боже, ты всё-таки сжалился надо мной и этим королевством!

После снятия копии договора кардинал попросил к себе государственного секретаря.

–Господин де Шавиньи, – сказал Ришельё, – возьмите с собой Нуайе и поезжайте с этой бумагой к Его Величеству. Найдите его, где бы он ни был. Король скажет Вам, что это вздор, но Вы настаивайте на аресте Главного. И скажите, что если депеша ложная, то всегда будет время вернуть ему свободу, а между тем, если неприятель вступит в Шампань и герцог Орлеанский овладеет Седаном, то тогда помочь беде будет труднее.

Посланцы нашли короля 12 июня в Нарбонне. В это время король разговаривал со своими придворными, между которыми находились и Сен-Map с Фонтрайлем. Догадываясь, что секретари приехали от кардинала, Людовик тотчас же попросил их к себе в кабинет. В это время Фонтрайль, бывший настороже, догадался о причине, по которой явились к королю де Шавинье и Нуайе. Видя, что разговор между ними и королём затягивается, он отвёл в сторону Сен-Мара и шёпотом сказал ему:

–Послушайте, Ле Гран, мне кажется, дела приобрели худой оборот! Не лучше ли нам бежать?

–Ба! – отвечал Сен-Map. – Какой Вы глупец, любезный Фонтрайль!

–Милостивый государь, – возразил ему Фонтрайль, – если Вам отрубят голову, Вы, по Вашему высокому росту, ещё останетесь красивым и стройным человеком, а я, по правде сказать, слишком мал и не могу так легко рисковать головой, как Вы…

С этими словами Фонтрайль поклонился и уехал.

Король, как и следовало ожидать, рассердился и отослал де Шавиньи обратно к кардиналу, говоря, что только при другом, безусловном доказательстве он может решиться посадить в тюрьму Сен-Мара и что всё это ничего более, как интриги кардинала против несчастного юноши.

Де Шавиньи возвратился к министру и через несколько дней привёз королю подлинник испанского договора. Когда секретарь вошёл, Людовик XIII разговаривал с Сен-Маром. Де Шавиньи подошёл к королю, будто явился с обыкновенным визитом, без особой надобности, но, разговаривая с королем, тихонько потянул его за полу платья, что делал тогда, когда ему надо было сообщить королю нечто особенное. Людовик тотчас повёл его в свой кабинет. Сен-Map хотел последовать за королём и де Шавиньи, но тот значительным тоном заявил ему:

–Господин Ле Гран, мне нужно кое-что сказать Его Величеству!

Сен-Map посмотрел на короля и заметил, что тот бросил на него суровый взгляд. Не зная, как поступить, Людовик вызвал к себе своего духовника отца Сирмона, который высказался за арест всех заговорщиков. Первыми были арестованы де Ту и Шаванак. Что же касается обстоятельств ареста Сен-Мара, то тут версии разнятся.

Дюма-отец, например, утверждает, что, предчувствуя свою гибель, фаворит устремился к себе, чтобы взять деньги и бежать, но не успел он войти в свою комнату, как к главным дверям дома, занимаемого двором, были поставлены солдаты. Ему едва удалось выйти через заднюю дверь в сопровождении своего камердинера Беле, который скрыл его в доме одного горожанина, дочь которого он любил. На другой день утром горожанин, выйдя из дома к обедне, услышал, что при звуке труб на перекрёстках объявляют о поиске беглеца и что тот, кто выдаст Главного, получит в награду 100 золотых экю, кто же скроет его, будет предан смерти. Подойдя к одному из глашатаев, он попросил прочитать ему приметы беглеца и сразу понял, что человек, скрывающийся в его доме, тот самый, которого разыскивают, поэтому он тут же объявил об этом и повёл за собой стражу, которая арестовала Сен-Мара. По другой же версии, фаворит вышел из города пешком в час ночи. Но, поняв, что далеко ему не уйти, утром вернулся обратно и был арестован.

Тогда же, 12 июня, Людовик приказал арестовать в Пьемонте герцога Бульонского. Но последнего предупредили и он, скатившись по крепостному валу, спрятался в стоге сена, где его обнаружили и отвезли в Лион, заключив в крепость. 13 июня король под руководством Шавиньи написал брату, предложив ему возглавить армию в Шампани, а вечером прислал ещё одно письмо, сообщив об аресте Сен-Мара. При этом Людовик всё никак не мог поверить, что его «дорогой друг» – изменник. 15 июня Нуайе сообщил Ришельё:

–Мне кажется, Вам придётся искать способ переговорить с королём, ибо ему на ум приходят странные мысли. Вчера он сказал мне, что его одолевают сомнения, уж не перепутаны ли имена. Я сказал ему всё, что только мог вообразить, но король по-прежнему в глубокой задумчивости. Королю было плохо всю ночь, около двух часов Его Величество принял лекарство, потом проспал два часа и сказал мне: какой фортель выкинул господин Главный, – и повторил это два или три раза подряд.

В тот же день Нуайе написал и Шавиньи:

–Я считаю, что чем раньше монсеньор кардинал Мазарини сможет сюда приехать, тем лучше, ибо, по правде говоря, мне сдаётся, то Его Велиеству нужно утешение, у него очень тяжело на сердце. Счастлив тот, кому Бог дарует милость искать в Нём своё утешение.

Королевский поезд продвигался водным путём – по цепочке прудов в Лангедоке, что было менее мучительно для больного. Наконец, 28 июня, его на носилках доставили в Тараскон, куда прибыл и кардинал. Свидание произошло лёжа: рядом с двумя кроватями – короля и кардинала – стояли Нуайе и Шавиньи. Ришельё применил свой безотказный приём: попросил позволения удалиться от дел. Людовик слабо возразил.

Узнав о провале заговора, Гастон 25 июня написал целых пять писем: во-первых, брату, а также Ришельё, Мазарини, Шавиньи и Нуайе, прося о помощи. Одновремено он отправил к королю своё доверенное лицо аббата де Ларивьера.

–Что до моего брата, – сказал король, – если он раскроет мне без утайки всё, что совершил, то познает мою доброту, как ему уже доводилось несколько раз в прошлом.

Узнав об этом, Гастон в длинном письме от 7 июля выложил всё, что знал, и, как обычно, сдал всех доверившихся ему людей.

Кардинал заявил королю, что из-за болезни не сможет сопровождать его в Париж, заставив Людовика «плакать горючими слезами». Вместо него с королём должны были отправиться Шавиньи и Нуайе. Встреча длилась четыре часа и король был поражён высокомерным тоном обиженного министра, который уже не просил, а требовал, в частности, суда над мятежниками и чрезвычайных полномочий себе. Согласившись на всё, Людовик поехал дальше.

Торжествуя, кардинал подвёрг несчастного больного изощрённой пытке: если раньше подкупленные им лакеи пели дифирамбы Сен-Мару, то теперь его окружение всячески порочило Главного.

–Его Величество настолько возмущён коварными людишками, что теперь сложнее будет заставить его прибегнуть к мягкости, чем к суровости, – с удовлетворением отчитался перед Ришельё Шавиньи.

Кардинал готовился дать последний бой: довести до конца осаду Перпиньяна и отправить на эшафот неблагодарного Сен-Мара. Арестованных ни разу не допрашивали, нужно было срочно создать следственную комиссию, которая добилась бы нужного результата. 28 июля король утвердил список двадцати пяти судей во главе с председателем канцлером Сегье. Сен-Мара охранял Джон Сетон, лейтенант шотландских гвардейцев, которому Людовик предписал обращаться с узником «как с врагом моей особы и моего государства». О случившемся оповестили все парламенты и местные власти.

Возможно, король, наконец, понял: Сен-Мар никогда не был ему другом, он лишь хотел, как и все остальные, использовать его в своих целях. Болезнь усилила суровость кардинала. Так как арестованные молчали на допросах, нужно было действовать хитростью. Поэтому Ришельё послал к Сетону Мазарини, чтобы уговорить охранника втереться в доверие к Сен-Мару и выпытать у него нужные сведения. Пока же следственная комиссия взялась за Гастона и герцога Бульонского. Сначала Месье хотели сослать в Венецию с содержанием в 10 000 экю в месяц (именно такую сумму обещал платить ему Филипп IV), но потом позволили ему удалиться в Савойю, под крыло сестры Кристины. Оттуда ему было проще явиться в Лион на суд. Однако герцог Орлеанский наотрез отказался от очных ставок с человеком, «которому пообещал хранить нерушимую тайну». Тогда было решено, что Месье лишь подтвердит свои показания перед комиссией.

Суд должен был состояться в Лионе, поскольку герцог Бульонский находился неподалёку, в крепости Пьер-Ансиз. Ришельё, по-прежнему прикованный к постели, отправился туда водным путём. Де Ту везли в его свите.

Друзья Сен-Мара предприняли отчаянную попытку устроить ему побег из крепости Монпелье через разобранную крышу над гардеробной, однако узник не воспользовался этой возможностью. Вечером 26 августа его посадили в карету и отправили под надёжной охраной в Лион, куда он прибыл 4 сентября, на день раньше кардинала. Перед особняком, где собирался остановиться Ришельё, построили леса, чтобы можно было занести носилки прямо в окно.

К моменту его прибытия уже успели допросить офицеров, завербованных заговорщиками, которые готовы были подтвердить что угодно. Один из них обмолвился, что о заговоре знала королева, но кардинал с возмущением потребовал убрать эти дерзкие слова из протокола. Зато приказал довести до сведения Людовика рассказ другого о том, что когда в Нарбонне у Сен-Мара спросили о здоровье короля, тот пренебрежительно ответил:

–Да жив ещё!

Сегье получил от герцога Орлеанского, совершившего паломничество на могилу Франциска Сальского, официальное признание из двадцати пунктов в том, что «господин Главный просил его примкнуть к заговору, чтобы погубить господина кардинала». 31 августа подобные признания дал и герцог Бульонский. Зато Сен-Мар и де Ту, допрошенные 5 и 6 сентября, продолжали всё отрицать (кстати, трое последних утверждали, что действовали по приказу и с одобрения короля). Но если полученных показаний было достаточно, чтобы отправить на плаху Сен-Мара, то против де Ту таких улик не набралось. Однако Ришельё почему-то считал приятеля Сен-Мара душой заговора и требовал от комиссии добиться признаний, уличающих его. Один из членов комиссии, Лобардемон, решил выслужиться перед кардиналом. 10 сентября он явился к Сен-Мару и стал его уверять, что единственный способ получить помилование – добровольно во всём признаться, тем более, что де Ту это уже сделал. Поверив этому коварному человеку, Сен-Мар не только всё рассказал как на духу, но и подписал протокол. Что касается Перпиньяна, то крепость пала днём ранее.

После доклада Лобардемона комиссии 12 сентября в семь утра было решено, что оба обвиняемых виновны, но прежде нужно было заслушать их. Сен-Мар предстал перед комиссией в восемь утра и, к удивлению всех, подробно рассказал о переговорах с герцогом Бульонским, признал своё участие в договре с Испанией и признался, что де Ту обо всём знал. Однако он по-прежнему отрицал, что злоумышлял против Ришельё. Его вывели из зала и ввели де Ту, который продолжал всё отрицать. Тогда Сен-Мара привели обратно и зачитали его показания.

–Правда ли, сударь, что Вы всё это сказали? – спросил ошеломлённый де Ту.

–Терпение, – отвечал Сен-Мар, – я всё объясню.

Но его приятель был юристом и понял, что его участь решена.

Он подтвердил, что знал о договоре с Испанией, но не с самого начала, а был введён в курс дела, находясь проездом в Каркассоне, и сделал всё, что мог, чтобы отвратить Сен-Мара от его планов. Закончил он фразой, что пожертвует собой ради друга. Поняв, что попался в ловушку, Сен-Мар начал уверять, что де Ту в самом деле пытался всеми силами предотвратить осуществление его замысла. Однако было поздно: Сен-Мара приговорили к смерти единогласно, де Ту – двенадцатью голосами против двух.

Сен-Мара всё-таки привели в пыточную и даже привязали к скамье, однако он стал кричать, что всё равно не сможет ничего добавить к тому, что уже сказал Лобардемону. Судьи не стали настаивать и его развязали. Тем временем Ришельё с нетерпением ждал результатов.

–Де Ту, де Ту, де Ту! – воскликнул он, как безумный. – Ах, господин канцлер снял с моих плеч тяжкую ношу! Но ведь у них нет палача!

Лионский палач был болен и Сегье нашёл человека, который согласился его заменить за сотню экю. В похожей ситуации когда-то уже оказался Шале…

Осуждённым дали время исповедаться и позволили написать письма родным и друзьям. Сен-Мар просил мать вытребовать у короля 100 000 экю, которые он уплатил за свою должность главного конюшего. Однако денег никаких не выплатили, брата Сен-Мара лишили бенефициев, а фамильный замок срыли.

Казнь состоялась в тот же день, 12 декабря 1642 года, в пять часов, на площади Терро. Сен-Мар отправился в последний путь в красивом костюме коричневого сукна с золотыми кружевами в два пальца толщиной и в чёрной шляпе с фазаньим пером. К удивлению осуждённых, их повезли на казнь в карете, а не на позорной колеснице, и не связали им руки за спиной.

Улицы, ведущие к площади, и сама площадь были запружены народом. Вместо обычной длинной плахи с углублением для головы над помостом возвышался на три фута узкий столб, перед которым стояла скамеечка – на этом настоял палач-любитель. Жертва должна была встать на скамеечку и обхватить столб руками, положив на него голову боком. Кроме того, вместо меча палачу дали топор, похожий на тесак, каким мясник разделывает туши.

По дороге друзья спорили, кому первому идти на казнь, но по прибытии на место им объявили, что первым пойдёт Сен-Мар. Трубы протрубили три раза, зачитали приговор и бывший фаворит короля поднялся на помост, приветствовал толпу и в последний раз переговорил со священником. Он не позволил палачу обрезать себе волосы – сделал это сам, где мог достать, а затем передал ножницы священнику, чтобы тот остриг ему локоны сзади. Не дал он и завязать себе глаза. Прочитал молитву, обхватил руками плаху и сказал палачу:

–Ну, что же ты? Чего ждёшь?

С первого удара палач не смог отрубить ему голову, поэтому зашёл справа, ухватил голову за волосы и стал перепиливать горло. Двумя фонтанами брызнула кровь, голова отскочила и упала на землю. Зрители забросили её обратно на эшафот, пока палач раздевал свою жертву до рубашки. Потом он оттащил тело в угол и прикрыл простынёй.

Настала очередь де Ту. Взойдя на помост, тот, по обычаю, обнял палача и запел псалом, чтобы придать себе храбрости. Ему остригли волосы и завязали глаза. Первый удар пришёлся по лбу. Де Ту вскрикнул и завалился на левый бок, схватившись рукой за рану. Палач уже занёс топор и отрубил бы ему руку, но его удержал священник. Второй удар сбросил несчастного на помост. Толпа вопила и свистела. Только после пятого удара голова отделилась от тела.

–Король с нетерпением ждёт новостей из Лиона и с ещё большим – из Перпиньяна и от Его Преосвященства, – писал Нуайе 3 сентября из Монсо.

В тот самый час, когда должны были казнить его любимца, Людовик посмотрел на стенные часы и, сверяя их с карманными, сказал:

–Хотел бы я посмотреть, какую гримасу скорчил Главный!

Наконец-то Ришельё мог написать:

–В трёх словах сообщаю, что Перпиньян в руках короля, а господин Главный и господин де Ту – на том свете, и я молю Бога, чтобы они были там счастливы…

15 декабря рукой Шавиньи был написан ответ: король рад взятию Перпиньяна и не «показался мне огорчённым, когда я сообщил ему о смерти господина Главного и господина де Ту, ему только не терпится узнать, умерли ли он по-христиански». Через десять дней, уже из Парижа, Шавиньи заверил кардинала:

–Его Величество остался весьма доволен, узнав все подробности о смерти Главного и о том, что он просил прощения. Он охотно прощает его, но не хотел бы, чтобы он был жив…

Между тем жена герцога Бульонского пригрозила сдать княжество и крепость Седан испанцам, если с её мужем что-нибудь случится. Благодаря чему герцог отделался тюремным заключением. 15 сентября он подписал договор, по которому уступал свои владения Франции, и Мазарини тотчас оккупировал Седан.

Глава 20

Вдова

Теперь король заявлял, что он никогда по-настоящему не любил этого «жирного, ленивого и злого мальчишку Сен-Мара». Анна Австрийская тоже вздохнула с облегчением.

–Королева, – пишет де Брассак, – так обрадовалась благоприятному завершению заговора, что недомогание, от которого она страдала, исчезло под влиянием её радости.

Мало того, она упорно противилась возвращению герцогини де Шеврёз во Францию и посещала пышные празднества во дворце Ришельё, даже когда король был нездоров. Сияя улыбкой, Анна благосклонно вела беседы с кардиналом, стоявшим за её креслом в великолепных одеждах из алого бархата, сияющих драгоценными камнями.

А вот Марию Медичи, так и оставшуюся в Кёльне, новость об аресте Сен-Мара и провале очередного заговора против Ришельё окончательно подкосила. Всё её имущество было заложено и перезаложено, никто больше не давал ей в долг. Да и здоровье было уже не то. Она сильно исхудала, её былое дородство осталось в воспоминаниях. 25 июня 1642 года королева-мать слегла: у неё началось рожистое воспаление, вызвавшее сильный жар. Видя, что конец неминуем, врач Риолан известил Людовика XIII, что его мать при смерти. Тот сам чувствовал себя не лучше, однако прислал сочувственное письмо и немного денег. Мария, однако, не собиралась умирать и думала, что переживёт сына. Но когда 1 июля у неё началась гангрена, ей пришлось смириться с очевидным. Через два дня она умерла в присутствии архиепископа и двух папских нунциев, вверив свою душу Иоанну Крестителю, святому покровителю Флоренции, и прижав к груди распятие святого Карла Борромея.

Она завещала символические подарки родственникам во Флоренции, папе римскому, архиепископу Кёльнскому, дочерям, верным слугам, а своё обручальное кольцо оставила Анне Австрийской. Всем остальным имуществом, что было у неё во Франции, и так уже завладел король, поэтому мать могла завещать ему лишь свои долги. Ришельё не досталось ничего – она так и не простила его даже на смертном одре. Однако какой-то слуга через несколько дней после её кончины отправил кардиналу попугая, которого тот когда-то подарил своей покровительнице.

В завещании Мария Медичи подчёркивала, что по-прежнему любит Людовика XIII как мать сына и как королева своего короля.

В Париже новость о её кончине встретили довольно равнодушно, только Гастон проливал слёзы о матушке.

–Сожаление о её смерти усугубляется при дворе сожалением о её отсутствии, случившемся из-за того, что она последовала советам неких пустоголовых людей по причине своей великой доверчивости, – безжалостно написала «Газета».

Ришельё велел отслужить по ней несколько месс и затянуть комнаты в своём доме чёрным крепом. Однако в обществе этот поступок был воспринят как проявление высшего лицемерия: он, обязанный этой женщине своим возвышением, бросил её умирать с голоду, а теперь льёт крокодиловы слезы!

Нужно было вернуть тело, но кредиторы потребовали уплатить долги покойной, хотя бы первоочередные. На это ушло целых полгода. Траурный кортеж выехал из Кёльна в начале 1643 года, и только 4 марта Мария Медичи, наконец, упокоилась в Сен-Дени рядом с супругом, а её сердце отвезли к иезуитам в Ла-Флеш и поместили возле сосуда с сердцем Генриха IV.

Людовик ХIII уже был в Сен-Жермене, и послы отмечали в своих депешах, что он необыкновенно нежен с женой. По его просьбе Анна Австрийская согласилась, чтобы, согласно завещанию короля, Ришельё стал вместе с ней опекуном их малолетних детей. Неужели король и вправду думал, что кардинал переживёт его? Во всяком случае, по словам Шавиньи, 12 октября, находясь в Фонтенбло, Людовик всячески выражал радость по поводу того, что Ришельё в добром здравии и скоро приедет в столицу:

–Я не могу жить, не будучи рядом с ним.

Однако настроение короля быстро менялось. Уже 23 октября он поссорился с женой и говорил всем и каждому о своём недовольстве ею. Причиной тому стали «наветы и измышления», распускаемые неким дворянином. Кардинал же не чувствовал себя защищённым, пока рядом с королём находились Тревиль, Дезэссар, Тийаде и Ласаль. Кроме того, Ришельё считал, что у Людовика больше не должно быть фаворитов и он должен опираться только на свой Совет, составленный сплошь из креатур кардинала, иначе он подаст в отставку. Чтобы решить эти вопросы, Ришельё отправил к королю Шавиньи.

Первый отчёт тот отправил кардиналу 6 ноября в пять часов утра:

–Утром Дуб (король?) показал себя вполне сговорчивым, но, ничего не решив, после обеда уехал на охоту, сопровождаемый заинтересованными лицами. Я думаю, ему было трудно переговорить с ними наедине, и вряд ли он это сделал; вечером при виде их он сделался менее рассудительным. Сегодня утром он едет на охоту в девять часов. Я увижусь с ним, как только он проснётся, и сразу же отправлюсь в Париж, чтобы отчитаться Вашему Высокопреосвященству обо всём, что нельзя написать.

Конечно, Людовик не желал расставаться с преданными офицерами, которых любил и ценил, но верный слуга кардинала не отступал и даже заявил, что в противном случае охрана кардинала будет всегда вооружена, даже в присутствии короля, во избежание покушений на жизнь Ришельё.

Таллеман Рео приводит красочный рассказ о беседах настырного Шавиньи, получившего прозвище «Господин Младший», и Людовика.

–Господин де Тревиль служит мне верой и правдой и имеет множество заслуг, – не сдавался король.

–Заслуги Его Высокопреосвященства ничуть не меньше и он не щадит своего здоровья на службе Вашему Величеству, – наступал «Господин Младший»

–Кардинал болен, он стал мнителен. Мне тоже приятны далеко не все лица из окружения Его Высокопреосвященства, однако я не требую их удалить.

–Я уверен, что если бы Его Высокопреосвященство узнал, кто именно неприятен Вашему Величеству, то немедленно расстался бы с этим человеком.

–Ну, так пусть уволит Вас, потому что я Вас не выношу!

–Король пребывает в прежнем умонастроении, – писал Шавиньи из Сен-Жермена 13 ноября. – Он знает, что ему не избежать того, чего от него просят, но ему невероятно тяжело на это решиться.

–Наконец, – сообщал «Господин Младший» на следующий день, – он ясно заявил, что хочет дать удовлетворение монсеньору, не рискуя, однако, своей честью…

Больше всего Ришельё боялся, что не успеет довести до конца всех своих замыслов, поэтому даже позволял себе шантажировать короля, намекая, что Сен-Мар рассказал кое-что, о чём Людовику не осмеливались говорить… По его просьбе за королём теперь шпионила Анна Австрийская, о чём свидетельствует их оживлённая переписка. Ришельё поблагодарил её за присланный портрет дофина:

–Я не могу в достаточной мере поблагодарить Ваше Величество за эту милость. Я благоговею перед портретом господина дофина, как буду всю свою жизнь благоговеть перед ним самим. Дай Бог, чтобы мои преемники на этом посту смогли оказать ему те же верные услуги, которые я всегда оказывал королю и Вашему Величеству.

Супруг Анны Австрийской вновь пребывал в меланхолии, позволяя себе откровенные разговоры только с Тревилем. В конце концов, Ришельё объявил иностранным послам, что не станет их принимать, ибо таково желание короля, а сам отправил в Сен-Жермен Мазарини со своим прошением об отставке.

–Доведённый до столь крайнего положения, – писал в донесении от 25 ноября венецианец Джустиниани, – король предпочёл благо своего королевства собственному удовлетворению и, в конце концов, решился удалить офицеров. Капитан мушкетёров де Тревиль получил выкуп за свою должность и пост губернатора Пон-Сент-Эспри помимо других, более щедрых вознаграждений. Прочие были отправлены в Пьемонт, а иные попросту уволены. Двор теперь был очищен, и кардинал пребывает во всём блеске своего авторитета, хотя это испортило его отношения с Людовиком.

Кардинал отправился в столицу с большой помпезностью. Так как он не мог выносить движение любого экипажа, запряжённого лошадьми, большая часть путешествия была проделана по воде. Однако от Лиона до реки Роанны ему пришлось двигаться по пересечённой местности. Поэтому для него были построены огромные носилки из дерева с окнами и дверями, задрапированные снаружи красной дамасской тканью с золотым орнаментом. В сырую погоду ткань покрывали водонепроницаемой клеёнкой. Внутри были кровать, кушетка, стол, зеркало и стул с секретером для работы министра или для занятий герцогини д’Эгильон. Двенадцать гвардейцев несли эти роскошные носилки, взявшись за позолоченные шесты. На реке его ждала баржа с кушеткой, установленной на палубе под бархатным балдахином. За ним следовала баржа его племянницы. Их сопровождала целая флотилия из небольших барж и лодок, а по обе стороны реки стояли кавалерийские эскадроны. Каждую ночь Ришельё высаживался на берег и его снова несли в носилках в заранее приготовленное жильё. На его пути разрушали стены и выносили окна домов.

Отдохнув некоторое время в Фонтенбло, он прибыл в середине октября 1642 года в Рюэль, куда к нему приехал Людовик. Там же его навестили королева и дофин. Попросив разрешения поцеловать последнего, кардинал, однако, не поднялся с кушетки, как до этого и в присутствии короля. Он произнёс гневную речь против герцога Орлеанского и договорился с Людовиком лишить потомков его брата права наследования французской короны, чему Анна Австрийская была очень рада. Теперь она не доверяла Гастону, который открыто заявлял о незаконнорожденности дофина и его брата. Кроме того, у Месье в дальнейшем должна была быть конфискована вся собственность за его постоянные измены и он лишился бы права занимать высшие должности в государстве. А его брак с Маргаритой Лотарингской снова объявили незаконным. В то же время кардинал Мазарини занял место покойного отца Жозефа, став доверенным лицом Ришельё. Утончённые манеры, уступчивость и острый ум итальянца сделали его не только незаменимым персонажем во дворце Ришельё, но и действовали успокаивающе на Людовика. Все придворные отметили, что после казни Сен-Мара король сделался ещё более угрюмым и с трудом скрывал свой страх и отвращение к первому министру, из-за чего тот редко посещал Лувр.

Ришельё въехал в Париж, чтобы дать аудиенцию иностранным послам. Однако торжествовать ему оставалось недолго.

29 ноября он почувствовал резкую боль в боку и 1 декабря слёг с плевритом. Король не стал замещать должности уволенных офицеров, что ухудшило состояние кардинала, так как он видел, что все ожидают его скорой кончины.

На следующий день он ещё нашёл в себе силы принять Мазарини, Шавиньи и Нуайе. К двум часам пополудни король, которому напомнили, что грешно питать ненависть к умирающему, приехал навестить кардинала и вошёл к нему в сопровождении Вилькье и нескольких адъютантов. Ришельё, увидев подходящего к постели Людовика, немного приподнялся.

–Государь, – сказал он, – я знаю, что мне пришла пора отправиться в вечный, бессрочный отпуск, но я умираю с той радостной мыслью, что всю жизнь посвятил на благо и пользу отечества, что возвысил королевство Вашего Величества на ту степень славы, на которой оно теперь находится, что все враги Ваши уничтожены. В благодарность за мои заслуги, прошу Вас, государь, не оставить без покровительства моих родственников. Я оставлю государству после себя много людей, весьма способных, сведущих и указываю именно на Нуайе, де Шавиньи и кардинала Мазарини.

–Будьте спокойны, господин кардинал, – ответил король, – Ваши рекомендации для меня священны, но я надеюсь ещё не скоро употребить их.

После чего собственноручно поднёс больному чашку бульона и сказал несколько слов герцогине д’Эгильон, которая сидела рядом с дядей и горько плакала.

Таллеман де Рео утверждает, что, выйдя из комнаты умирающего, Людовик прошёлся по галерее дворца, разглядывая картины, и при этом несколько раз рассмеялся. Он уже знал, что кардинал завещал свой дворец дофину.

После ухода короля Ришельё пролежал в тишине более часа, а затем позвал врачей и спросил, как долго он протянет. Врачи попытались утешить его, тогда кардинал нетерпеливо обратился к королевскому лекарю Шико:

–Сударь, я заклинаю Вас как дворянина-христианина, а не как врача, скажите, сколько мне осталось жить?

–Монсеньор, – отвечал Шико, – я полагаю, что в течение двадцати четырёх часов Вы либо выздоровеете, либо обретёте покой.

–Вы говорите как честный человек, – заметил Ришельё.

После чего обратился к своему духовнику Леско и попросил как можно скорее провести соборование. Также он несколько минут шёпотом поговорил с герцогиней дЭгильон, требуя от неё обещания, что она не станет монахиней.

На другой день, 3 декабря, положение больного сделалось ещё хуже и, видя, что нет никакой надежды на выздоровление, врачи перестали давать лекарства. После 11 часов по городу разнёсся слух о кончине кардинала, а в 4 часа пополудни король вторично приехал в кардинальский дворец и к крайнему своему удивлению увидел, что больному сделалось немного лучше. Людовик оставался при больном около часа, изъявляя сильную печаль, и удалился уже не с такой радостью как в первый раз. Для верности Ришельё изложил в письменном виде основные направления своей политики и умолял короля завершить начатое. Валентин Конрар, стоявший вместе с Ришельё у истоков Французской академии, свидетельствует, что кардинал говорил отеческим тоном, а по щекам Людовика текли слёзы.

Внеся кое-какие изменения в своё завещание, кардинал причастился и соборовался. Когда же исповедник попросил его простить всех своих врагов, Ришельё ответил:

–У меня не было иных врагов, кроме врагов государства.

Ночь кардинал провел спокойно, лихорадка уменьшилась, так что все думали уже о выздоровлении. Лекарство, принятое около 8 часов утра и значительно облегчившее состояние больного, ещё более увеличило надежды приверженцев кардинала, но сам Ришельё не верил своему мнимому выздоровлению и около полудня отвечал пажу, присланному королевой узнать о его здоровье:

–Скажите Её Величеству, что если она имеет причины на меня гневаться, то я умоляю её во всём простить меня.

Едва паж вышел из комнаты, как кардинал почувствовал приближение смерти, и, обратившись к герцогине д'Эгильон, невнятно проговорил:

–Племянница, мне очень худо, я умираю и прошу Вас, удалитесь. Ваша печаль терзает моё сердце, не присутствуйте при моей кончине…

Мадлен хотела что-то сказать, но кардинал сделал столь умоляющий знак рукой, что она тотчас вышла. Едва она закрыла за собой дверь, как кардинал впал в беспамятство.

Около полудня 4 декабря 1642 года тот, кто по меткому выражению госпожи де Мотвиль, «сделал из своего господина раба, а затем из раба величайшего монарха в мире», тихо скончался. Ему было пятьдесят восемь лет, из которых двадцать он исполнял обязанности главного министра. Похороны были грандиозные. Набальзамированное тело Ришельё было выставлено на несколько дней для прощания, а затем похоронено в часовне Сорбонны, построенной не без его участия.

Король приказал придворному поэту Мирону написать рондо на кончину Ришельё. После чего сочинил к нему музыку, несмотря на то, что в этом сочинении перечислялись все грехи Ришельё:

Вот и преставился, в ящик сыграл

Хитрый, пронырливый наш кардинал.

Жалко семью его: нету страшней

Смерти, когда все смеются над ней.

А ведь именно кардинал приказал воздвигнуть на Королевской площади конный памятник Людовику ХIII ещё при жизни, отлитый из бронзы! Не говоря уже про дворец, оставленный дофину, который отныне стал называться не Пале-Кардиналь, а Пале-Рояль. Своему племяннику и крестнику герцогу де Брасаку он завещал герцогства Фронсак, Бофор и другие земли на сумму в несколько миллионов ливров. Племяннице, герцогине д’Эгильон – Малый Люксембургский дворец и свой замок Рюэль. Также, она получила драгоценности своего дяди. Основным же наследником Ришельё стал его внучатый племянник Арман Жан де Виньеро, маркиз де Понкурло. Ему досталось древнее баронство Барбезье, княжество Мортань, графства Коснак и Соген, а также богатые поместья помимо суммы более трёх миллионов ливров. Библиотека кардинала была завещана Сорбонне. А выплаты его друзьям и слугам превысили сумму в два миллиона ливров. Не забыл он упомянуть в завещании и своих любимых кошек, оставив им приличное содержание.

Ришельё сам говорил, что сделал из Франции умирающей Францию торжествующую. Позже это признали и те, кто бурно радовался смерти «тирана в рясе». Анна Австрийская плакала, узнав о смерти своего старого врага, который всегда щадил её… Единственное, что создавало между ними непреодолимую преграду – это отношение к Габсбургскому дому.

Ещё один современник свидетельствует:

–Король вёл себя так достойно во время болезни и смерти господина кардинала, что все им восхищаются. Вчера вечером (5 декабря) он вернулся в Сен-Жермен, но ещё перед отъездом сказал, что некоторые люди думают, будто выиграли дело, так пусть знают, что правила останутся неизменными и действовать будут с ещё большей силой, если это возможно, чем при жизни господина кардинала.

Людовик ХIII ввёл в Совет Мазарини, поскольку тот «лучше любого другого знаком с планами и правилами оного кардинала», и утвердил Шавиньи и Нуайе на их министерских постах.

–Я расположен к миру, но хочу, чтобы он был почётным и длительным, – заявил король иностранным послам.

И тогда же велел парламенту подтвердить свою декларацию, которой Гастон объявлялся неспособным исполнять любые административные должности, а также быть регентом.

–Король приказал, чтобы канцлер и сюринтендант финансов раз в неделю приезжали с докладом к нему в Сен-Жермен и чтобы Королевский совет собирался по меньшей мере трижды в неделю, – писал 9 декабря Джустиниани. – Он являет желание руководить и заправлять делами, но неизвестно, насколько хватит его упорства, поскольку он естественным образом не предрасположен к тому, чтобы нести сие бремя.

С того времени началась эпоха кардинала Мазарини, пользовавшегося уважением и доверием короля. Пока Людовик ХIII был его единственной опорой: ловкому итальянцу завидовали вельможи, в особенности принцы крови, не допущенные в Совет, и он не пользовался популярностью в народе из-за своего иностранного происхождения. Поэтому первым делом Мазарини поспособствовал возвращению ко двору Тревиля, который уже в первых числах января 1643 года вновь возглавил роту королевских мушкетёров.

Согнутая фигура, измождённые черты лица и слабый голос – таким предстал Людовик на публике после кончины Ришельё. Король подтвердил завещание кардинала, но, увы, он не любил кошек и приказал очистить от них Пале-Рояль: по одной версии, их придушили, а по другой – сожгли на площади. Двор на две недели погрузился в траур по Ришельё. Тем не менее, к Людовику вернулось душевное равновесие и даже бессонница не мучила его. Он наконец-то познал простые радости семейной жизни, проводя гораздо больше времени с женой и подрастающими сыновьями. Хотя не проявлял особой нежности к Анне, так как «знал её слишком хорошо, чтобы поддаться на её мягкие речи и прелести сирены». Королева теперь окончательно поселилась в Сен-Жермене. Мазарини постоянно навещал её, чтобы выразить Анне своё почтение и снискать её особую милость, а Шавиньи объявил себя её поклонником, готовым защищать её против происков деверя, который объявил в Орлеане и Оверни о своём намерении бороться за престол.

Людовик ХIII, хотя и был болен и подавлен, ежедневно занимался делами. Он вскрывал все депеши и делал всё, чтобы убедить свой народ, что не потерпит неповиновения.

13 января в Сен-Жермен неожиданно приехал Гастон, чтобы просить брата отменить декларацию от 1 декабря. Всем было крайне любопытно узнать, чем закончится эта встреча, и Месье с трудом продирался сквозь толпу придворных, чтобы попасть в кабинет короля. Он опустился на одно колено перед братом, который тотчас поднял его:

–Брат, я уже в шестой раз Вас прощаю и прошу больше не повторять прошлых ошибок и держать Ваши обещания, советуясь только со мной. Я решил верить только делам, а не словам. Я принимаю Вас – не как Ваш король, но как Ваш отец, Ваш брат и добрый друг.

После этого он взял герцога Орлеанского за руку и отвёл в покои королевы, где все трое ещё беседовали какое-то время. В тот же день вечером, когда Людовик уже лёг в постель, Гастон снова встал перед ним на одно колено и сказал, что, получив удовлетворение своей просьбы при всех, теперь хочет просить прощения наедине. Старший брат поднялся и обнял его. Весь двор бурно приветствовал их примирение.

На Гастона делали ставку Мазарини и Шавиньи, опасавшиеся чрезмерного возвышения Нуайе. По словам Таллемана де Рео, король не открывал без него заседания Совета:

–Нет-нет, подождём старичка (тому было 54 года).

Нуайе, снискавший расположение короля тем, что научил его делать оконные рамы, со своей стороны, опирался на канцлера Сегье и отца Сирмона.

После прощения Месье началось возвращение изгнанников, а также освобождение узников Бастилии. 19 января оттуда вышли Бассомпьер, который за время заключения написал мемуары, и Витри.

Рассказывают, что Людовик спросил Бассомьера:

–Сколько Вам лет, маршал?

–Пятьдесят, Ваше Величество.

–Странно, я думал, Вам больше.

–Те десять лет, что я не мог служить Вашему Величеству, я не считаю.

На самом деле Бассомьеру исполнилось почти шестьдесят четыре года и он провёл в заточении двенадцать лет. Но, имея деньги, неплохо устроился в Бастилии и даже раздался в талии. Ему вернули прежние должности, но при дворе он чувствовал себя чужим, хотя его куртуазность была по достоинству оценена в окружении Анны Австрийской.

–То, что осталось от маршала, стоит много больше, чем ложный блеск новых придворных, – утверждала госпожа де Мотвиль.

Вместе с тем бережливый Людовик пересмотрел список выплачиваемых пенсий и одни отменил, а другие урезал. Кстати, 20 января он не присутствовал на панихиде по кардиналу в соборе Парижской Богоматери, оставшись в Сен-Жермене.

Он ещё несколько раз ездил охотиться в Версаль, причём 10 февраля пригласил туда на ужин Мазарини. В последующие дни этой неслыханной чести удостоились также Гастон, епископ Меца, маршал Шомберг и ещё шесть вельмож. Но 21 февраля король вернулся в Сен-Жермен и слёг: у него началась та же болезнь, что и в Перпиньяне, – дизентерия с очень высокой температурой.

10 марта Людовику стало лучше, и он даже намеревался, когда окончательно поправится, выехать к армии в Пикардию. Однако улучшение длилось недолго. От кровопускания, рвотного и слабительного короля выворачивало наизнанку. Но к концу месяца, когда болезнь снова немного отступила, она велел перенести себя из старого замка в новый, поближе к жене. Вместо лекарств Людовик начал пить минеральные воды и, почувствовав облегчение, намеревался уехать в Версаль. Но когда лейб-медик Бувар стал возражать против его отъезда, дескать, он его этого не переживёт, больной вполне резонно заявил:

–Вы – невежда! И скорее сами загоните меня в гроб своими снадобьями!

В первый день апреля он встал с постели и провёл весь день в рисовании карикатур, что стало в последнее время его любимейшим занятием. То же было и на второй день.

3 апреля Людовик захотел пройтись по галерее. Его поддерживали под руки с двух сторон, а камер-лакей Дюбуа нёс за ним стул, чтобы король мог присесть, когда устанет. Это оказалась его последняя прогулка. Позже, если даже он вставал с постели, то уже не просил себя одеть. Только приказал открыть окно, откуда открывался красивый вид на аббатство Сен-Дени – усыпальницу французских королей…

По вечерам секретарь Люка или один из врачей читал ему вслух «Жития святых», в основном, пассажи о смерти. А по понедельникам в его комнате служили особую обедню, причём он сам написал текст службы, моля Господа даровать ему милость «умереть хорошо».

Вскоре произошла опала Нуайе: «старичок» вместе с канцлером проводил тайные совещания у иезуитов о том, как сделать регентшей королеву и побудить короля составить завещание.

10 апреля, в Страстную пятницу, король вызвал его к себе и поговорил с ним на повышенных тонах, после чего Нуайе попросил отставку и получил её. Вместо него военным министром стал Мишель Летелье.

Хотя Анна Австрийская говорила с мужем о своих правах на регентство, Людовик ХIII не желал вручать ей неограниченную власть, заявив членам Совета:

–Вы не знаете королеву! Вы осуждаете зло, которое возникло во время регентства покойной королевы Марии де Медии, нашей достопочтенной матери; хотели бы вы, чтобы королевство оказалось в ещё более худшем положении? Королева нуждается в руководстве и контроле со стороны Совета!

В конце концов, он согласился, чтобы объявить жену регентшей, но с очень ограниченными полномочиями. Гастон же должен был стать генеральным наместником королевства. Испросив у Анны Австрийской аудиенцию, Мазарини убедил её внешне подчиниться воле короля, чтобы не провоцировать умирающего. Вероятно, именно тогда они договорились разделить власть после смерти Людовика ХIII.

Это было последнее председательство короля на Совете. Большую часть дня он полулежал в своём кресле у окна с видом на аббатство Сен-Дени.

–Ах, – сказал он однажды Тревилю, указав на королевскую усыпальницу. – Там я скоро отдохну…Моё бедное тело, боюсь, сильно растрясёт – дороги находятся в плохом состоянии.

Однажды, увидев процессию знати, следующую за королевой из старого замка, король мрачно заметил:

–Эти люди приезжают сюда, чтобы увидеть, насколько быстро я умираю, особенно господин Бофор. Ах, если бы я только мог выздороветь, то заставил бы их всех дорого заплатить за желание видеть меня мёртвым.

19 апреля он сказал врачам:

–Я просил Бога этой ночью располагать мной, если такова Его воля; я умолял Его Божественное Величество укоротить мою болезнь.

Он чувствовал, что надо торопиться, и распорядился, чтобы назавтра к двум часам пополудни в его комнате собрались королева, сыновья, принцы крови, герцоги и пэры, министры и главные королевские чиновники. Утром, обтирая его салфеткой после очередного приступа болезни, Дюбуа поднял одеяло и Людовик увидел своё тело:

–О, Боже! Какой я худой!

После пополудни к нему пришли. Король велел откинуть полог кровати и, сказав несколько слов жене, брату и принцу Конде, обратился с речью ко всем присутствующим. Затем статс-секретарь де Лаврийер, обливаясь слезами, зачитал королевскую декларацию: Анна Австрийская станет регентшей, Месье – генеральным наместником при малолетнем короле. Главой Совета должен был стать кардинал Мазарини, а канцлер Сегье, сюринтендант финансов Бутилье и статс-секретарь Шавиньи – министрами и членами Совета. В отсутствие же герцога Орлеанского председательствовать будет принц Конде или Мазарини. После чего в комнату пригласили членов парламента, которых король попросил зарегистрировать этот документ. При этом он пояснил:

–Пока мой сын не достигнет совершеннолетия, королевством будет управлять регентский совет, а не регентша. В этом совете королева будет обладать правом одного голоса, и все решения будут приниматься большинством голосов.

Анна Австрийская смертельно побледнела, а в комнате установилось тягостное молчание. Уже давно всем было известно, что Людовик XIII не доверяет своей супруге, но никто и помыслить не мог, что она подвергнется подобному публичному унижению. Однако этим дело не кончилось. Король вновь заговорил и, обращаясь к членам парламента, слабым голосом произнёс:

–Её Величество всё испортит, если станет регентшей, как покойная королева-мать.

На этот раз Анна Австрийская в слезах бросилась к изголовью мужа. Однако Людовик XIII приказал ей подняться, ибо, добавляет Таллеман де Рео, «он хорошо её знал и испытывал к ней презрение». Общее смущение ещё более усилилось. Чтобы действовать наверняка, монарх потребовал от Анны и Месье поставить свои подписи под только что прочитанным документом. Сам же он ещё прежде начертал собственноручное примечание:

–Изложенное выше есть моя последняя твёрдая воля, которую всем надлежит исполнять.

Королева подписала, рассудив, что в подобный момент спорить не следует. Однако годы, проведённые в Лувре, не прошли для Анны Австрийской даром: накануне, на всякий случай, она заверила у нотариуса свой протест против обязательства, «вырванного у неё под принуждением».

Король высказал пожелание, чтобы изгнанные из страны вернулись, но не все:

–Памятуя о дурном поведении герцогини де Шеврёз и о том, что она до сих пор сеяла смуту в нашем королевстве, о сношениях её с нашими врагами за пределами страны, повелеваем запретить ей, как мы запрещали, въезд в нашу страну во время войны и желаем, чтобы даже после заключения мира она могла вернуться лишь по распоряжению королевы-регентши, с ведома Совета и с тем условием, чтобы не проживать вблизи от двора или королевы.

Зато Клод де Рувруа, герцог де Сен-Симон, был рядом со своим господином в его последние дни.

На следующий день, 21 апреля 1643 года, состоялось другое важное событие: дофин наконец-то получил «большое крещение». Ввиду того, что римский папа, приглашённый в крёстные, слишком долго тянул с ответом, обряд совершил епископ Мо. Крёстными же стали принцесса Конде и кардинал Мазарини – большая честь, о которой не мечтал даже Ришельё. Церемония прошла просто и скромно в часовне при замке Сен-Жермен. Людовик сам не мог присутствовать и послал Дюбуа, ожидая от него подробного рассказа. Вскоре к нему пришли Анна Австрийская, Мазарини и виновник торжества.

По легенде, король спросил у четырёхлетнего сына:

–Как же Вас теперь зовут?

–Людовик ХIV, папа.

–Ещё нет, сынок, ещё нет, но, наверное, уже скоро, если на то будет Божья воля.

Наутро Людовику ХIII стало совсем худо, и по Парижу пробежал слух, что он скончался. Принц Конде сообщил об этом больному, вероятно, желая развеселить его (?). Король снова публично причастился. Плачущая королева встала перед ним на колени, потом поднялась и привела к нему детей, чтобы тот их благословил.

Людовик хотел умереть как христианин, простив всех своих врагов. Однако 23 апреля, опасаясь Вандомов, вернувшихся ко двору, маршал Ламейре вызвал к себе конную охрану. Гастон тут же усилил собственную гвардию, а Конде ответил симметрично, чем перепугал королеву, которая удвоила охрану сыновей, опасаясь их похищения. Это были предвестники Фронды…

В тот же день король принял соборование для больных. При этой церемонии присутствовало столько людей, что стало нечем дышать, поэтому несчастный умирающий простонал:

–Господа, дайте же мне жизни!

После обеда 24 апреля он попросил певца Пьера де Ниера принести лютню и вместе с ним и Камбефором спел несколько псалмов Давида. Вошедшая во время этого импровизированного концерта Анна Австрийская очень обрадовалась:

–Ваше Величество явно идёт на поправку!

На что муж ей со вздохом ответил:

–Если бы Господу было угодно вернуть меня на этот свет, Он даровал бы мир всей Европе.

В мае ему снова стало хуже. И хотя король ещё смог принять нового военного министра Мишеля Лепелье, он всё чаще повторял слова Иова:

–Опротивела мне жизнь, не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета…

Но оставалось уладить ещё одно важное дело. 6 мая Людовик подписал официальный документ о признании брака герцога Орлеанского. Наконец-то Гастон и Маргарита Лотарингская могли жить вместе и иметь законных детей.

Король теперь совсем не вставал с постели и в матрасе, на котором он лежал, сделали углубление для тазика. Когда приходила Анна Австрийская, муж просил её сесть подальше. У него был сильный жар и он почти ничего не ел.

–Какая ужасная вещь и какой яркий пример ничтожества человеческого – видеть величайшего и могущественнейшего короля христианского мира, превратившегося в труп ещё прежде смерти, в падаль, во вместилище червей, – с болью писал Джустиниани.

В воскресенье 10 мая около четырёх часов пополудни к Людовику подвели детей. Он спал с раскрытым ртом, из-под полусомкнутых век были видны белки закатившихся глаз. Камер-лакей Дюбуа указал им на отца и велел запомнить эту картину на всю жизнь. Слуга, состоявший при дофине, спросил его:

–Ваше Высочество хотели бы быть королём?

–Нет!

–А если Ваш папенька умрёт?

–Если папа умрёт, я брошусь в его могилу! – со слезами выкрикнул малыш.

Около шести вечера король проснулся, будто от толчка. Рядом с его кроватью стоял принц Конде.

–Мне снилось, что Ваш сын герцог Энгиенский схватился с врагом, бой упорный, победа долгое время переходит от одних к другим, но после жестокого боя она осталась за ним и мы победили, – сказал Людовик.

–Его Величество, похоже, заговаривается, – прошептал на ухо священнику принц.

Ночью короля стали мучить сухой кашель и боль в боку. Во вторник он отказался выпить бульон:

–Друзья мои, всё кончено, я умираю.

Епископ Мо причастил умирающего. Королева пробыла рядом с ним до трёх часов ночи, а герцог де Бофор и господин де Сувре спали рядом, положив матрасы прямо на пол.

Следующий день был посвящён беседам со священниками. Вечером король вдруг вспомнил про Вотье – врача королевы-матери, который долгое время провёл в Бастилии.

–Где он? – спросил Людовик.

–Сир, он не смеет показаться Вам на глаза, боится, что Ваше Величество на него гневается.

Король велел его привести, подал ему руку и поговорил с ним.

За окном занимался рассвет 14 мая 1643 года – праздник Вознесения Господня.

Именно в этот день 33 года тому назад началось царствование Людовика ХIII. Врачи единодушно решили, что до завтра он не доживёт. Тогда Людовик воскликнул:

–Слава Богу! Пора прощаться!

Спальня наполнилась принцами, вельможами, чиновниками. Все молились и плакали. Людовик начал прощание с королевы, которую нежно обнял и с которой говорил довольно долго, но о чём, никто не слышал. Потом очередь дошла до дофина и герцога Орлеанского, которых он обнял несколько раз. Без четверти три король испустил дух. Как считается, он умер от туберкулёза.

Его тело три дня было выставлено в спальне нового замка, а потом его без всякой торжественности положили в свинцовый гроб и отвезли в Сен-Дени. Людовик ХIII отдал строжайший приказ, чтобы его похороны были как можно скромнее, так как он подсчитал, что так удастся сэкономить три миллиона ливров.

Погребение состоялось 19 мая. В этот день произошла знаменитая битва при Рокруа в долине Уазы между французской армией во главе с двадцатиоднолетним герцогом Энгиенским и войсками испанского полководца Франциско де Мело (будущий принц Конде узнал о смерти короля двумя днями раньше, но скрыл эту новость от армии). Сон Людовика оказался вещим: испанская пехота, до тех пор считавшаяся непобедимой, была полностью разгромлена французами.

Кто-то сочинил ехидную эпитафию на смерть короля:

–Какой отменный вышел бы слуга из этого негодного монарха!

Что же касается чувств его вдовы, то снова обратимся к воспоминаниям госпожи де Мотвиль:

–…судя по тому, что я слышала, как королева отзывалась о нём, – она была бы счастлива, любила бы его сильно, если бы несчастье обоих и тот роковой случай, который кажется неизбежным для всех принцев, не распорядились иначе; ибо король, создав себе печальную судьбу, не любил королеву так сильно, как она того заслуживала. Он провёл свою жизнь в постоянной погоне за зверем и позволял фаворитам управлять собой; настолько, что они с королевой жили вместе, почти не общаясь и не испытывая счастья.

Людовика ХIII принято считать слабым, безвольным, переменчивым, холодным, жестоким и скуповатым государем, находящимся в тени великого кардинала Ришельё. Однако за тридцать три года его правления Франция очень изменилась. Произошло укрепление власти и администрации, развитие торговых связей и военно-морского флота.

Тем не менее, несмотря на постоянные победы политического курса Людовика XIII и кардинала, оппозиция принцев крови ещё не полностью себя исчерпала, что показали последующие события Фронды. По иронии судьбы подавить её выпало сорокадвухлетней Анне Австрийской, ставшей регентшей Франции и успешно воспользовавшейся политическими уроками Ришельё.

От автора

Уважаемые читатели! Если хотите, можете читать мои книги на Литрес:  https://www.litres.ru/author/eva-ark/?lfrom=1174843145

На Литрес вышла также моя серия книг «Проклятие Лалена»:

1)Ева Арк. Лоренца дочь Великолепного

2)Ева Арк. Тайна короля

3)Ева Арк. Роза из Лотарингии

4)Ева Арк. Бургундская монахиня

5)Ева Арк. Кузина Екатерины Медичи

6)Ева Арк. Мальтийский рыцарь

Content

Ева Арк
Королева не любившая розы

Глава 1

Королевская свадьба

Глава 2

Переворот Людовика ХIII

Глава 3

Примирение

Глава 4

Смерть Люиня

Глава 5

Триумф королевы-матери

Глава 6

Страсти по Бекингему

Глава 7

Алмазные подвески

Глава 8

Заговор Шале

Глава 9

Осада Ла-Рошели

Глава 10

Мантуанское наследство

Глава 11

День одураченных

Глава 12

Бегство королевы-матери

Глава 13

Война братьев

Глава 14

«Девочка» короля

Глава 15

Усмирение королевы

Глава 16

В поисках любовника

Глава 17

Рождение дофина

Глава 18

Сен-Мар

Глава 19

Последний заговор

Глава 20

Вдова

От автора