Ева Арк

Лучшая принцесса своего времени

Глава 1

Воспитание Елизаветы

3 июня 1545 года вестибюль дворца Фонтенбло был по-праздничному украшен дорогими шпалерами и лионскими шелками. В центре, под балдахином из голубого дамаска с золотыми лилиями королевской династии Франции возвышалась выставка с девятью ступенями. На них были выставлены золотые кубки работы итальянского ювелира Бенвенуто Челлини, резные изделия из слоновой кости, в том числе, фигурки нимф и гладиаторов, и просто драгоценные камни разной формы и огранки, поражающие чистотой цвета и разнообразием. Но особое внимание, конечно, привлекали сосуды и щиты, принадлежавшие когда-то Карлу Великому и Людовику Святому.

– Эта выставка, – писал хронист, – была настолько бесценной, что там, казалось, было собрано содержимое сокровищниц всех монархов Европы.

Охраняла же драгоценную выставку швейцарская стража. Кроме того, рядом находились специальные люди, которые могли поведать историю выставленных вещей иностранным гостям. К королевским покоям срочно была пристроена галерея, ведущая в часовню Святой Троицы и украшенная геральдическими щитами с гербами и символами Франциска I Валуа и Генриха VIII Тюдора, королей Франции и Англии. Пол галереи устилали персидские ковры, которые тогда были ещё большой редкостью.

Вся эта роскошь предназначена была поразить гостей, прибывших на крещение внучки французского короля, родившейся 2 апреля 1545 года здесь же, в Фонтенбло. Свои чёрные волосы она унаследовала от отца, будущего короля Франции Генриха II, а карие блестящие глаза и пухлые щёчки – от матери, флорентийки Екатерины Медичи. Принцессе посчастливилось появиться на свет в более удачное время, чем её старшему брату Франциску, названному в честь деда. Тогда, год назад, король вёл войну одновременно с Карлом V и Генрихом VIII, и радоваться первому внуку ему просто было некогда. Теперь же, когда были заключены мир с императором и перемирие с англичанами, французский двор собирался с пышностью отметить крещение принцессы. В Фонтенбло как раз приехали послы короля Англии, чтобы подтвердить под присягой недавно заключённый договор и Франциск I, воспользовавшись этим, передал через них предложение Генриху VIII:

– Не хотите ли, брат мой, стать крёстным дочери дофина?

– Почту за честь, сэр! – согласился тот, довольный прекращением военных действий с Францией,

Эти двое были давними соперниками, и если Генрих опередил Франциска в количестве жён, то на любовном ристалище королю-рыцарю не было равных.

В назначенный день по галерее в часовню двинулась торжественная процессия. Впереди шли двести гвардейцев в богатом облачении и с боевыми топориками. За ними по двое следовали герольды в накидках с гербами и жезлами в руках, которые предшествовали принцам крови и высшим чиновникам в мантиях. Принцессу же в качестве представителя Генриха VIII нёс лорд Чейни, смотритель Пяти портов и главный казначей Англии, в окружении охраны из четырёх французских дворян. Последними в сопровождении придворных дам в роскошных нарядах шествовали две крёстные матери принцессы – Элеонора Австрийская, вторая супруга Франциска I, и его племянница Жанна д’Альбре, будущая королева Наварры. У ворот часовни процессию встретил кардинал де Бурбон, избранный для совершения обряда, а также вереница других кардиналов и архиепископов в полном торжественном облачении и в митрах. Под звуки церковных гимнов прелат принял от посла принцессу и направился с ней к купели, установленной перед главным алтарём. Что же касается Франциска I, то он вместе с родителями девочки, дофином Генрихом Валуа и дофиной Екатериной Медичи, наблюдал за свершением обряда из застеклённой галереи, выстроенной справа от купели. Как только кардинал де Бурбон спросил, какое имя должна была получить принцесса, вперёд выступили два посла и гаркнули во всю глотку:

– Елизавета!!

Ясно, что англичане действовали из лучших побуждений, желая быть услышанными в такой толпе. Тем не менее, в зале возникло замешательство. Первым опомнился король Франциск I, который громко расхохотался. Недоумённо взглянув на него, дофин затем перевёл взгляд на жену. Весёлая флорентийка с удовольствием бы поддержала свёкра, но при виде постной мины мужа ограничилась улыбкой.

– Едва это истинно королевское имя было произнесено, – вспоминал хронист, – как оно тут же несколько раз было громко повторено герольдами Франции и Англии под звуки труб, фанфар и пушечных салютов.

Вечером французский король устроил роскошный пир, а затем на суд присутствующих были представлены балетные и театральные постановки. На следующий день состоялась постановочная битва между отрядами дофина и графа де Лаваля. Причём, если Генрих со своими людьми облачился в светлые доспехи с изображением полумесяца, личного герба своей любовницы Дианы де Пуатье, то на чёрных латах Лаваля, одного из самых изысканных придворных, красовалось изображение феникса, эмблемы Клод де Фуа, дамы из свиты королевы. В конце концов, под громкие аплодисменты зрителей, сражение закончилось бегством графа и его людей с поля боя.

– Первым среди тех, кто выказал особую отвагу, – свидетельствовал тот же хронист, – был предводитель отряда, облачённого в белые доспехи. Он сражался с таким совершенством и грацией, что ослепил взоры всех зрителей, которые вынуждены были признать, что этот храбрый кавалер, каковым оказался наш дофин Генрих, без лести, получил пальму первенства и вкусил торжество победы.

После крещения принцессы её мать, Екатерина Медичи, решила, что девочке лучше будет в замке Сен-Жермен, где уже находился её брат. Там для Елизаветы был создан собственный маленький двор. Причём все должности получили верные флорентийке люди. Король Франциск I практически не вмешивался в дела воспитания внуков потому, что последние три года его жизни были омрачены болезнью и мучительными сожалениями. А ведь его царствование, начало которому положила победоносная битва под Мариньяно, открывшая французам путь в Италию, сулило быть таким славным и счастливым! Но потом случились поражение под Павией, плен и бесконечные войны, закончившиеся потерей почти всех завоёванных территорий. Правда, после поражений в битвах король-рыцарь мог всегда найти утешение в объятиях своей официальной фаворитки герцогини д’Этамп и других дам. Недаром ему приписывали знаменитое изречение:

– Королевский двор без прекрасной дамы, что год без весны и весна без роз!

Но и тут его ждало разочарование, выразившееся в другом высказывании:

– Все женщины меняются.

Его первая супруга, Клод Французская, бабушка Елизаветы, от которой принцесса унаследовала свой добрый нрав и простоту в обращении «даже с низшими», рано умерла. А вторая, набожная и меланхоличная королева Элеонора Австрийская, сестра императора, не имела влияния при дворе. По мере старения Франциска I политикой всё больше приходилось заниматься дофину. Четыре года, которые Генрих в детстве провёл в испанской тюрьме в качестве заложника вместо отца, превратили его в угрюмого меланхолика. Когда принц вернулся домой, Франциск просто не узнал сына:

– Он проводит всё время в одиночестве, мало общается с придворными и большую часть дня копается в саду!

После чего попросил Диану де Пуатье, вдову Великого сенешаля Нормандии, немного «пообтесать» принца.

– Доверьтесь мне, я сделаю его своим рыцарем! – успокоила короля Диана.

И заодно сделала Генриха своим любовником, таким образов, «перевыполнив» свои обязательства. К тому времени дофин уже был женат на наследнице флорентийских банкиров Медичи. Долгое время у них не было детей, хотя в результате одной интрижки на стороне у Генриха родилась дочь, которую он, конечно же, назвал Дианой. Екатерине грозил развод, когда в дело решительно вмешалась любовница мужа:

– Вы должны чаще навещать дофину в её спальне!

– Но я люблю только Вас! – возразил Генрих, обняв её за талию.

– Не забывайте о своём долге! – одёрнула своего «ученика» Диана. – Ведь Франции нужны наследники!

Результат не заставил себя долго ждать: всего у Екатерины родилось десять детей.

Хотя свою жену дофин не любил, дети были его радостью. Он был добрым и любящим отцом. Играл с детьми и наблюдал за их играми, с гордостью следил за их достижениями. Екатерина тоже заботилась об их здоровье, обучении и воспитании. В свой черёд, мать внушала детям благоговение, уважение, они старались доставить ей удовольствие, но когда искали сердечного тепла, то обращались к отцу. Поэтому флорентийка страдала из-за невозможности стать ближе детям. Мешала этому любовница Генриха. Её кузен, Жан д’Юмьер, получил привилегию на управление детской в Сен-Жермене. Благодаря чему Диана играла самую активную роль в воспитании детей дофина и засыпала д’Юмьера, наперебой с Екатериной, письмами со своими рекомендациями.

– Я прочла, – например, писала она госпоже д’Юмьер, – письмо, в котором Вы сообщили мне, что мадам Клод этой ночью плохо чувствовала себя из-за кашля, которым мы все здесь страдаем. Однако же эта болезнь не опасна, тем более, что её старшая сестра уже этим переболела. Королева напишет Вам о своём мнении на этот счёт.

Самыми близкими Елизавете людьми, кроме родителей, в раннем детстве были её кормилица Екатерина де Лузель и главная камеристка Клод де Нана. А гувернанткой и первой дамой принцессы назначили Луизу Бретонскую, вдову барона Кастельно и Клермон-Лодева, которую при дворе попросту называли: «госпожой де Клермон». В свиту Елизаветы также входили камердинеры, горничные и музыканты. Хорошенькая и внешне здоровая малышка составляла резкий контраст с хилым и слабым братом. Тем не менее, в детстве Елизавета давала некоторый повод для беспокойства близким из-за склонности подхватывать от своих братьев и сестёр все хвори по кругу. К счастью, Екатерина Медичи, которая провела ранние годы в монастырях Флоренции, где монахи славились своим искусством врачевания, поручила заботу о здоровье своих детей знаменитому лекарю Жану Фернелю. Благодаря его мастерству большинство внуков Франциска I смогли встретить свою юность, а некоторые даже дожили до зрелого возраста и вступили на порог старости.

Одни современники отмечали застенчивость и даже робость маленькой Елизаветы, другие же описывали её как хорошенькую и весёлую девочку.

– В детские годы эта принцесса, – утверждал Брантом, известный писатель и современник Елизаветы, – обещала великие дела.

Старшая дочь короля рано проявила блестящие способности. Помимо истории, географии, искусства, литературы, астрономии, философии, риторики и музыки, она также обучалась вышивке и ткачеству, и даже изучала медицину. Её духовным наставником стал аббат Сент-Этьен. Вскоре между аббатом и его юной ученицей, отличавшейся послушанием и быстрым умом, возникли тёплые отношения. В возрасте семи лет Сент-Этьен начал обучать её латыни. Но больше Елизавета преуспела в итальянском языке. Ещё она очень любила уроки танцев. Как и других королевских детей, её учил танцевать Поль де Реж. Интересно, что Генрих II собственноручно написал письмо о его назначении, адресованное д’Юмьеру.

– Мой кузен, – говорилось в нём, – предъявитель сего письма, некто Поль де Реж, хороший танцор, и, насколько мне известно, честный и благовоспитанный человек. Поэтому я решил поручить ему обучение танцам моего сына, дофина, моей дочери, королевы Шотландии, и всех юных дам и кавалеров, которые состоят у них на службе, а также остальных моих детей. В связи с этим Вы приставите упомянутого де Режа к моему сыну; и обеспечите его едой и жильём наравне с моими офицерами, позаботившись о том, чтобы он был постоянно занят и не тратил время зря.

Елизавета любила не только музыку и танцы, но и сонеты поэта Пьера Ронсара, а также брала уроки рисования у придворного художника Франсуа Клуэ, которого по-приятельски называла «Жанэ» (прозвище от имени отца, тоже художника Жана Клуэ).

Кончина Франциска I 31 марта 1547 года привела к переменам не только в государстве, но и в «королевском питомнике». Спустя несколько месяцев, 12 ноября того же года, у нового короля Генриха II и Екатерины Медичи родилась ещё одна дочь, Клод, которую крестили послы швейцарских кантонов. Если её появление в Сен-Жермене почти никак не повлияло на жизнь Елизаветы и её брата, то прибытие во Францию в июле следующего 1548 года маленькой королевы Шотландской сыграло значительную роль в их судьбе. Особенно в судьбе дофина Франциска, потому что Марию Стюарт привезли для него, в качестве будущей жены.

Глава 2

В тени шотландки

Елизавете тогда исполнилось три года, а Марии – почти шесть лет. По приказу Генриха II шотландку поместили в одну спальню с его старшей дочерью, хотя из-за разницы в возрасте они обучались под руководством разных наставников.

Мария играла в комнате с другими детьми, когда в комнату вошла Екатерина Медичи и стала пристально наблюдать за маленькой девочкой. Наконец, Мария не выдержала пристального взгляда незнакомки, подошла к ней и надменно спросила:

– Знаете ли Вы, мадам, что находитесь в одной комнате с королевой Шотландии?

На что Екатерина спокойно произнесла:

– Знаете ли Вы, что находитесь в комнате с королевой Франции?

После чего покинула детскую.

Приезд Марии Стюарт стал неприятным сюрпризом для флорентийки, тщетно протестовавшей против её помолвки с четырёхлетним Франциском. Честолюбивая Екатерина опасалась возвышения дома Гизов, из которого происходила мать Марии Стюарт.

– Нашей маленькой шотландской королеве стоит лишь улыбнуться, как все французы сразу теряют голову, – презрительно заметила она при виде того, с каким рвением самые почтенные кавалеры двора старались завладеть вниманием очаровательной девочки.

Руководить воспитанием и двором юной королевы Шотландской должна была её бабушка герцогиня де Гиз. Но спустя год после приезда Марии её заменила Франсуаза де Брезе, старшая дочь Дианы де Пуатье, которая также стала главной гувернанткой дочерей короля вместо Луизы де Бретань. Назначить её на эту должность предложил герцог де Гиз, брат которого женился на сестре Роберта IV де Ла Марка, мужа Франсуазы де Брезе. Хотя Екатерина Медичи не питала личной неприязни к дочери Дианы, это назначение вызвало у неё бурное негодование. С тех пор в её душе зародилась ненависть к Гизам, которая распространилась и на их племянницу. Чтобы нейтрализовать влияние Дианы на своих дочерей, Екатерина приставила к ним учёного итальянца Корбинелли, обучавшему принцесс искусству стихосложения, а также истории.

Король Генрих II выделял Марию среди других и восхищался ею больше, чем собственными детьми:

– Это самый прелестный ребёнок, которого мне только доводилось видеть!

А маленькая шотландка особенно гордилась своим знанием древних языков. Сохранилась рукопись или сборник из восьмидесяти шести эссе, написанных Марией сначала по-французски, а затем переведённых на латынь. Почти все они имеют вид посланий или наставлений, адресованных Елизавете. И даже нередко принимают форму выговора своей младшей подруги за лень в учёбе или отсутствие терпения. Правда, как только принцесса проявляла прилежание, Мария тут же спешила поздравить её за усердие:

– Услышав от нашей госпожи, моей возлюбленной сестры, что теперь ты хорошо учишься, я очень обрадовалась и молю тебя и дальше упорствовать в этом, как о величайшем благе, которое может случиться с тобой в этом мире. Ибо дары, которыми мы обязаны природе, недолговечны, и с возрастом она лишит нас их. Фортуна также может лишить своей благосклонности: но то добро, которое дарует Добродетель (а её добиваются только усердным изучением книг), бессмертно и останется с нами навсегда.

Возможно, если бы Мария помнила те мудрые изречения из своих школьных сочинений, её царствование могло бы быть гораздо счастливее. Цитаты различных авторов, как древних, так и современных, на которые ссылалась при этом шотландка, свидетельствуют об её высокой эрудиции.

– Вчера Вы были поражены, сестра моя, – пишет Мария Стюарт в своём другом послании, – что в воскресенье я покинула приёмную королевы, чтобы удалиться в свой кабинет. Причина была в том, что в течение последних двух дней я читала сочинение, написанное Эразмом и озаглавленное «Диалог», который так прекрасен, так остроумен и так практичен, что его невозможно превзойти.

Время от времени она также обращается к дофину, своему наречённому, к Клод, сестре Елизаветы, и к своему дяде, кардиналу Лотарингскому, всегда выбирая в качестве предмета своей темы какой-нибудь случай из своей повседневной жизни.

Тем временем детская в Сен-Жермене постепенно пополнялась другими братьями и сёстрами Елизаветы: Карл Максимилиан, Эдвард Александр, Маргарита и Эркюль обучались под руководством всё тех же учителей. В определённое время все дети собирались вместе в большом зале замка, чтобы развлечься.

В возрасте десяти лет Елизавете позволили присутствовать на приёмах у матери, когда двор останавливался в Сен-Жермене. Король и королева гордились своей старшей дочерью, поведение и манеры которой даже в этом раннем возрасте отличались серьёзностью, великодушием и изяществом. Правда, она была немного ленива и любила поспать. Придворные считали любимицей Екатерины хромую и горбатую Клод, которой требовалось больше заботы и внимания, чем остальным детям, тем не менее, только Елизавете позволяли безнаказанно сбегать из школьной комнаты в покои королевы.

– Почему Вы покинули своего наставника, дочь моя? – добродушно спрашивала флорентийка.

– Потому что мне надоело слушать, мадам, как на протяжении часа королева Мария обсуждала с господином Амио какой-то отрывок из Эразма! И вообще она желает говорить со мной только на латыни!

– В таком случае, проводите больше времени с Вашей сестрой. Хотя она не так умна, как королева Шотландская, зато гораздо добрее.

– Я люблю Клод. Но разве не лучше пытаться догнать того, кто тебя опережает, чем топтаться на месте в ожидании того, кто тебя никогда не догонит?

Сидя рядом с Екатериной или отдыхая на вышитой подушке у её ног, принцесса с восхищением наблюдала за поведением матери, когда та давала частные аудиенции послам или другим знатным особам. Такое же сильное впечатление поначалу флорентийка произвела и на Марию Стюарт. Несмотря на ту холодную сдержанность, с которой к ней всегда относилась будущая свекровь, шотландка старалась завоевать её благосклонность своей покорностью и, подобно Елизавете, всегда предпочитала общество Екатерины своим младшим подругам. Однажды флорентийка спросила её:

– Почему Вы вместо того, чтобы присоединиться к играм принцесс, остались стоять рядом с нами?

В ответ Мария сказала:

– Мадам, правда, с ними я могла бы получить большое удовольствие, но ничему не научилась бы; а здесь, видя приветливость и любезнейшее обращение Вашего Величества, я получаю благодеяние и являюсь свидетельницей примера, который должен приносить мне пользу на протяжении всей жизни.

Однако её покорность не умилостивила Екатерину, недовольную огромным влиянием Марии и её дядюшек Гизов на дофина. Шотландка же, повзрослев, стала проявлять пренебрежение к Екатерине, называя её «толстой флорентийкой», «банкиршей» и «торговкой» и высмеивая её манеру речи, акцент и походку.

Один из дядюшек Марии, кардинал Лотарингский, был духовником не только своей племянницы, но и принцесс. Крестной матерью же Елизаветы, как известно, стала Жанна д’Альбре, которую принцесса очень любила. Жизнерадостная, прямая и искренняя, та оказала большое влияние на свою крестницу. Среди подруг детства Елизаветы, кроме Марии Стюарт и сестры Клод, следует назвать Анну де Бурбон, дочь герцога де Монпасье. Приязнь принцессы к ней объяснялась тем, что мать Анны, герцогиня де Монпасье, была наперсницей Екатерины. А для Елизаветы мнение матери было важнее всего. Кроме того, в Сен-Жермене воспитывалось ещё несколько девочек её возраста из знатных семей, в том числе, Кларисса Строцци, дочь маршала Строцци, флорентийца и кузена королевы.

Даже первое публичное появление Елизаветы было связано со свадьбой Марии Стюарт. Екатерина Медичи привезла всех королевских детей в Париж, где в воскресенье 24 апреля 1558 года состоялась церемония бракосочетания. Собор Нотр-Дам и дворец архиепископа Парижского соединили высокой, около 4 метров, деревянной галерей, по которой должна была пройти свадебная процессия. Галерея соединялась с огромным помостом, выстроенным у входа, и шла дальше внутри самого собора вплоть до алтаря. Над ней тянулся бархатный навес лазурного цвета с вышитыми золотыми геральдическими лилиями, но с боков галерея была открыта, так что все могли видеть жениха с невестой и тех, кто их сопровождал. Место на помосте заняли иностранные послы и сановники, простые парижане огромными толпами заполнили всё пространство кругом, и праздник начался. Первыми, в десять утра, появились швейцарские алебардщики, и полчаса под музыку демонстрировали своё умение владеть оружием. Затем, по команде дяди невесты, герцога Гиза, который был распорядителем торжества, появились музыканты в красных и жёлтых костюмах. После их выступления торжественно двинулась свадебная процессия – разодетые придворные кавалеры, принцы и принцессы крови, за ними – представители церкви. Далее следовал жених в сопровождении своих младших братьев (будущих королей Карла IX и Генриха III) и Антуана Бурбона, короля Наваррского. Генрих II вёл невесту, а замыкала шествие Екатерина Медичи в сопровождении принца Конде, брата короля Наваррского, и своих фрейлин. Что же касается Елизаветы, то она шла со своей сестрой Клод в свадебной процессии следом за матерью. К сожалению, четырнадцатилетний Франциск был мал ростом, имел одутловатое лицо и нездоровый вид. Зато пятнадцатилетняя невеста выделялась своим высоким ростом и красотой. Согласно рассказам одних историков, в тот день на ней было белое платье, дивно оттенявшее её рыжеватые волосы и нежную кожу. (Правда, другие считали, что она оделась в белое во время обручения).

– Это плохая примета, – шептались придворные, – ведь траурный цвет французских королев именно белый!

Однако счастливая Мария не думала об этом. Её шею украшал подарок короля, большая драгоценная подвеска с его инициалами, волосы юной невесты были распущены по плечам, а голову венчала небольшая золотая корона, полностью усыпанная жемчугом, бриллиантами, сапфирами, рубинами и изумрудами. Писатель Брантом писал:

– В то величественное утро, когда она шла к венцу, была она в тысячу раз прекраснее богини, спустившейся с небес.

Жениха и невесту встретил у входа архиепископ Парижский, и препроводил в королевскую часовню. Там они преклонили колена на золотые парчовые подушки, и приняли причастие. В то время, пока шла торжественная церемония, горожанам несколько раз бросали золотые и серебряные монеты от имени короля и королевы Шотландии. После венчания свадебная процессия отправилась обратно во дворец архиепископа на свадебный обед, за которым последовал бал в зале Святого Людовика в Лувре. Золотая корона Марии стала слишком давить ей на лоб, поэтому один из придворных держал её над головой королевы Шотландии (и дофины Франции) в течение почти всего обеда, а на балу Мария танцевала уже без короны. Елизавета исполнила танец вместе с новобрачной, как всегда, восхитив зрителей своей грацией. При этом принцесса очень ловко управлялась со своим шлейфом длиной шесть ярдов, который нёс за ней по коридорам дворца паж. Затем Елизавета совершила во второй раз тот же самый «подвиг», станцевав уже со своей крёстной, Жанной д’Альбре. Но на этом праздник не закончился. После бала, в пять часов, свадебная процессия направилась в официальную резиденцию городского управления, на другой конец Ситэ, причём маршрут был проложен подлиннее, чтобы парижане могли полюбоваться на кортеж. Мария ехала в позолоченном экипаже вместе со своей свекровью, Екатериной Медичи, Франциск и король Генрих сопровождали их верхом на конях с очень богатой упряжью. Роскошный банкет навсегда врезался в память тем, кто на нём присутствовал. Семь прекрасных девушек в роскошных костюмах, которые изображали семь планет, спели эпиталаму. Потом появились двадцать пять пони с позолоченной упряжью, на которых ехали королевские дети «в сияющих одеждах». За ними белые пони влекли повозки, на которых ехали актёры в образах античных богинь и муз, и все они славили новобрачных. Кульминацией представления стало морское сражение. В зал въехали шесть кораблей, убранных парчой и алым бархатом, с серебряными мачтами и парусами из серебристого газа. Они были механическими, и двигались по раскрашенному полотну, изображавшему морские волны, а тончайшие паруса надувались от ветра (скрытых мехов). На палубе каждого корабля было по два сиденья, одно занимал капитан, чьё лицо было скрыто под маской, другое же было пустым. Совершив семь кругов по залу, каждый корабль остановился перед дамой, по выбору своего капитана. Дофин – перед своей матерью, королевой, а король – перед Марией. Когда суда, на этот раз со своими прекрасными пассажирками, вновь объехали зал, зрителям пояснили, что перед ними – плавание за Золотым руном, которое возглавлял Язон (Франциск). Захватив руно-Марию, отныне он «создаст империю», которая будет включать Францию, Англию и Шотландию.

После свадьбы Мария Стюарт покинула Сен-Жермен и теперь уже стала официально именоваться не просто: «королева Шотландская», а «королева-дофина». Елизавета, конечно, завидовала ей и мечтала о прекрасном принце, который со временем тоже сделает её королевой. Однако, несмотря на все свои достоинства, она до поры до времени уступала во всём своей старшей подруге, которая была коронованной королевой, тогда как сама Елизавета была «просто» дочерью Франции.

Глава 3

Невеста короля

В то время, когда принцесс обручали чуть ли не с колыбели, Елизавета, вероятно, чувствовала себя немного обиженной. Её брат, дофин Франциск, в четыре года обручился с Марией Стюарт, а младшая сестра, добрая, но некрасивая Клод, в этом же возрасте стала невестой семилетнего герцога Лотарингии, чьи владения Генрих II взял под свой контроль, отправив будущего зятя в Сен-Жермен, чтобы тот завершил там своё образование вместе с королевскими детьми. Правда, в 1550 году отец Елизаветы начал переговоры об её замужестве с тринадцатилетним Эдуардом VI, королём Англии. Через год, в июле, французский посол маршал де Сент-Андре посетил Англию, чтобы обсудить брачный контракт принцессы. Англичане достойно встретили французов. Специально для этого визита были построены банкетные дома, где шли переговоры, а по вечерам устраивались большие пиры. Вот как описывали всё это историки:

– После того, как они пообедали с королём и заключили брачный контракт, вернулись во дворец. В полнолуние ночью маршал Сент-Андре посетил короля, пообедал с ним и поговорил о деталях контракта. На следующее утро Сент-Андре снова посетил Эдуарда, который ещё даже не вставал с постели. Затем король взял их на охоту в леса Ричмонда, чтобы произвести впечатление на французов. После всего этого Сент-Андре и его делегация вернулись во Францию с успешным контрактом и хорошими впечатлениями.

Французы также были рады подписанию брачного контракта. Они устроили большой банкет по этому поводу. Несмотря на то, что папа Юлий III пригрозил церковным отлучением (ведь жених был протестантом!), Генрих II не испугался и пообещал в приданое за дочерью 200 000 экю. Впоследствии Эдуард прислал Елизавете драгоценное бриллиантовое колье. Вместе с послом во Францию прибыла одна дама, которая стала обучать маленькую принцессу английскому языку и обычаям, с чем последняя успешно справилась.

В свой черёд, императорский посланник проинформировал своего господина о событиях при королевском дворе Генриха и Екатерины:

– Посол Франции по приказу своей королевы недавно привёз портрет своей невесты королю Англии. Также по приказу королевы королю был преподнесён драгоценный подарок в ответ на присланные им дары. Как сообщил нам французский посол, на портрете, посланному королю Англии, изображена старшая дочь короля Франции по имени Елизавета, которая вскоре станет королевой Англии. Таким образом, французы и англичане уже обсуждают условия брака, и мы скоро увидим эти страны как ближайших союзников.

Эдуард поместил портрет невесты в своей спальне и попросил, чтобы невеста повесила его портрет в своей. Однако и тут шотландка едва не перешла дорогу Елизавете. Вскоре под влиянием своих советников Эдуард VI начал колебаться и его послы, прибывшие во Францию в 1552 году, от имени своего короля попросили руки уже Марии Стюарт. И только когда, по понятной причине, получили отказ, то, следуя приказу из Лондона, снова обратили свои взоры на Елизавету и так охарактеризовали её в своей тайной депеше:

– Старшая дочь короля необычайно красива, серьёзна и умна для своих лет.

Согласно инструкции, послы должны были потребовать за Елизаветой приданое в размере 1 500 000 золотых экю. В случае же, если французский король сочтёт эту сумму чрезмерной, её позволено было снизить, но ни коем случае не соглашаться меньше, чем на миллион. Со своей стороны, Эдуард VI предлагал Елизавете такой же годовой доход, какой его покойный отец, Генрих VIII, установил для своей первой супруги Екатерины Арагонской. Однако переговоры были прерваны преждевременной кончиной предполагаемого жениха Елизаветы в июле следующего года.

Интересно, что спустя несколько лет, в 1555 году, англичане предложили принцессе в мужья уже дона Карлоса, внука императора Карла V. Дело в том, что отец инфанта, Филипп Габсбург, во второй раз женился на Марии Тюдор, королеве Англии и старшей сестре Эдуарда VI. Триумф возведения сына на английский трон почти компенсировал императору военные и политические неудачи последних лет, которые усилили его страстное желание отречься от власти и укрыться за стенами монастыря в Юсте (Испания). Однако перед этим Карл V хотел заключить мир с Францией, послы же Филиппа и Марии должны были выступить в качестве посредников. Вот как описывал историк Матье переговоры уполномоченных сторон:

– Король Франции потребовал реституции (возвращения) Миланского герцогства. Император настаивал на том, чтобы этот вопрос не обсуждался, так как дело было решено предыдущими договорами. Тогда английские послы предложили, чтобы Елизавета, старшая дочь французского короля, вышла замуж за дона Карлоса, наследника его старшего сына Филиппа, при условии, что упомянутый император откажется в пользу этого союза от своих претензий на Миланское герцогство. Король же обязуется отдать эти территории в приданое своей дочери.

Однако французы возразили:

– У нас не принято отдавать дочерям Франции наследство её сыновей; но если император отдаст руку одной из дочерей Максимилиана (своего племянника) Карлу, герцогу Орлеанскому (второму сыну Генриха II), король с радостью выдаст свою дочь за дона Карлоса.

Императорские послы запросили и получили трёхдневный перерыв для обсуждения этого предложения, но при повторном собрании они заявили:

– Наши полномочия ограничиваются исключительно организацией плана всеобщего умиротворения, без рассмотрения брака, согласно приказу императора; с другой стороны, мы не можем вести никаких дальнейших переговоров относительно уступки Милана, поскольку император отдал эту территорию в управление дону Филиппу после его брака с королевой Англии.

После нескольких совещаний послы разошлись, так ни о чём и не договорившись. В следующем, 1556 году, в Воэле, на территории между Францией и Испанией было заключено перемирие на пять лет, а вопрос о предполагаемой свадьбе дона Карлоса и Елизаветы был отложен. Однако проект испанского брака очень польстил десятилетней принцессе, которая жила в тени Марии Стюарт.

К несчастью, вскоре после ухода императора в монастырь военные действия возобновились. В 1557 году армия Филиппа II, короля Испании, разбила французов в кровавой битве при Сен-Кантене. Спасителем Франции выступил герцог де Гиз. Защитив Кале от англичан и отобрав у испанцев Тионвиль, он потребовал немедленной свадьбы своей племянницы и дофина Франциска (о которой уже шла речь). В октябре 1558 года в аббатстве Серкам на границе снова начались мирные переговоры между Францией и Испанией. Председательствовала там Кристина Датская, вдовствующая герцогиня Лотарингская и кузина Филиппа II. Поскольку она выступала против помолвки своего сына с французской принцессой, Генрих II решил ускорить свадьбу Клод. Тем более, что этот союз был угоден Гизам, ведущим своё происхождение от герцогов лотарингских. Правда, некоторые советники указывали королю:

– Сир, если Вы выдадите замуж среднюю дочь раньше старшей, то тем самым выкажете пренебрежение мадам Елизавете.

На что Генрих воскликнул:

– Моя дочь Елизавета обладает таким сердцем и достоинством, что мы не должны думать о даровании её руки герцогу! Она должна править королевством, и это королевство должно соответствовать её возвышенным устремлениям. Будучи такой, какая она есть, моя дочь не может не получить такой трон. Поэтому, господа, вы понимаете, что она может позволить себе ждать!

В честь перемирия Генрих II и Филипп II решили, наконец, обручить своих детей, несмотря на то, что по всей Европе курсировали слухи о плачевном физическом и психическом состоянии дона Карлоса, которому в то время едва исполнилось тринадцать, как и Елизавете. По приказу отца её даже стали называть «донна Изабель», чтобы она привыкала к своему новому положению (у испанцев не было имени «Елизавета»). Однако 17 ноября 1558 года вторая супруга Филиппа II, Мария Тюдор, неожиданно умерла, и переговоры были приостановлены на два месяца.

Как только останки английской королевы были погребены под великолепным храмом Вестминстерского аббатства, Филипп II задумался о новом браке. Сначала он попросил руки Елизаветы Тюдор, сводной сестры и преемницы его второй супруги. Немного пококетничав с ним, англичанка ему отказала:

– Мы предпочитаем безраздельную любовь нашего народа короне Габсбургов!

Тогда Филипп II обратил свои взоры на свою кузину Марию Португальскую, полную тёзку его первой супруги. Но тут министры напомнили ему:

– У представителей Авиского дома сумасшествие передаётся по наследству из поколения в поколение.

Затем взор Филиппа на секунду остановился на другой своей кузине, вдовствующей герцогине Лотарингии, которую многие считали его любовницей. Однако эта дама обладала слишком твёрдым, почти мужским характером, хотя Екатерина Медичи считала:

– Мадам Кристина – самая славная женщина, которую я когда-либо знала.

Тем не менее, у Филиппа II были совершенно другие представления об идеальной супруге. Он слыл большим поклонником женской красоты, которая занимала второе место в его шкале ценностей после богатства. Поэтому католический король решил, что французская принцесса, сочетающая в себе единство юности, красоты и большого приданого, вполне достойна стать его супругой. Не говоря уже о том, что брак с ней должен был увенчать долгожданный мир между Францией и Испанией.

22 января 1559 года в Париже сестра Елизаветы, одиннадцатилетняя Клод, обвенчалась с пятнадцатилетним Карлом III, герцогом Лотарингским. (Несовершеннолетние супруги пока остались жить при французском дворе). Затем пришла очередь и Елизаветы. На возобновившихся переговорах в Като-Камбрези испанский король неожиданно приказал своим послам заменить имя дона Карлоса на своё, когда речь пойдёт о браке с Елизаветой Валуа. Генрих II был озадачен и, одновременно, польщён. Конечно, он дал согласие.

12 марта 1559 года в Като-Камбрези он подписал договор с английской королевой Елизаветой, согласно которому за Францией, после уплаты 500 000 экю в течение восьми лет оставалась крепость Кале. А 3 апреля был утверждён очень невыгодный для Франции договор с Испанией, положивший конец итальянским войнам. Он предусматривал не только брак французской принцессы с Филиппом II, но и передачу Испании Тионвилля, части Люксембурга, Мариенбурга, Ивуа, Дамвилье, Монмеди, а также областей в Артуа и Шароле. Но особое недовольство и возмущение в народе вызвало то, что король решил одновременно выдать замуж свою сестру Маргариту за союзника испанцев герцога Эммануила Филиберта Савойского, поскольку она должна была вернуть в качестве приданого мужу Пьемонт и Савойю.

– И надо же было мадам Маргарите до тридцати шести лет хранить невинность, чтобы потом потерять её, разорив наше королевство! – роптали французы.

Таким образом, детство Елизаветы закончилось. Единственное, что омрачало его, это несчастный брак родителей. Поэтому принцесса твёрдо решила:

– Мой собственный брак будет обязательно счастливым!

Однако слухи, ходившие по всей Европе, о холодности Филиппа к первой супруге-португалке и о его, якобы, жестоком обращении со своей второй женой-англичанкой наполнили сердце юной Елизаветы если не страхом, то опасением. Недаром воспитание её будущего мужа было поручено священникам, убившим в нём самые лучшие порывы души в стремлении воспитать монарха, достойного звания «католического короля». Тем временем, получив после подписания договора в Като-Камбрези портрет своей очаровательной невесты, Филип II выказал такое нетерпение в стремлении как можно скорее жениться, что его фаворит Руй Гомес де Сильва с трудом убедил своего господина выдержать обычные шесть месяцев траура по королеве Марии Тюдор.

Генрих II находился в Виллер-Котере, своём охотничьем замке в Компьенском лесу, когда получил сообщение от своего верного слуги, коннетабля Монморанси, что испанское посольство прибудет во Францию где-то в июне 1559 года. Не теряя времени даром, король вернулся в Париж, чтобы подготовиться к двойному бракосочетанию своей дочери и сестры. После прибытия в Лувр Генрих послал за двенадцатью председателями парижского парламента и, ознакомив их со всеми статьями брачного договора, сообщил о переезде двора в монастырь августинцев, так как дворцовый зал Святого Людовика нуждался в полной переделке для проведения банкетов по случаю свадебных торжеств. Затем Генрих отправил письмо своим верным подданным, прево и жителям Парижа, желая, чтобы они подготовились к встрече испанских послов. Кроме того, к фасаду дворца Турнель была пристроена великолепная галерея, украшенная дорогими гобеленами. А улицу Сент-Антуан перед ней тщательно отремонтировали и вычистили для предстоящих турниров в честь новобрачных. К работе также срочно приступили королевские обойщики, декораторы и плотники. А ювелиры занялись чисткой и полировкой драгоценностей короны. Также был составлен список придворных, которые должны были сопровождать Елизавету в Испанию.

Что же касается приданого невесты, то им лично занялась Екатерина Медичи, поэтому неудивительно, что оно поражало своим великолепием и изысканным вкусом, которым славилась флорентийка. В списке нарядов, предназначенных для Елизаветы, упоминаются, в том числе, четыре мантии из золотой парчи и одна из малинового бархата; два пальто, обшитых золотой и серебряной окантовкой; белые и голубые платья всех оттенков из атласа и дамасского шёлка, украшенные золотой и серебряной вышивкой и отделанные мехом; несколько атласных нижних юбок. Кроме того, принцесса получила два комплекта бархатных драпировок, золотую и серебряную посуду, носилки со шторами из золотой парчи и шесть скакунов. В качестве особого подарка Генрих II преподнёс дочери два полных гарнитура украшений, включая драгоценные камни для окантовки платья.

Любовное нетерпение Филиппа II проявилось в том, что он лично проследил за снаряжением своего посольства в Париж. Его возглавил Фернанадо Альварес де Толедо, герцог Альба. Герцога сопровождал Руй Гомес де Сильва, граф де Мелито, а также принц Оранский и граф Эгмонт. Эти представители высшей знати Испании и Нидерландов (входивших во владения Филиппа), должны были стать заложниками, гарантирующими выполнение испанцами мирного договора, заключённого в Като-Камбрези.

19 июня 1559 года на расстоянии лье от Парижа послов встретили принц Конде, кардиналы де Бурбон и де Гиз, и герцог Невер в сопровождении пажей, одетых в их цвета, и лакеев в богатых ливреях. Возглавлял этот блестящий отряд юный герцог Лотарингии, зять Генриха II, обратившийся от имени французского короля с приветственной речью к Альбе, который должен был по доверенности жениться на Елизавете де Валуа. Ибо Филипп II заявил:

– Короли Испании никогда не ездили за своими жёнами, наоборот, принцесс привозили в их страну и в их дом.

После ответной речи Альбы герцог Лотарингский занял место рядом с ним и, выстроившись в одну процессию, встречающие и гости с триумфом въехали в Париж, добравшись до Лувра около шести часов вечера. Тем временем большой зал дворца уже был подготовлен к приёму послов. Там был воздвигнут помост, где под парадным балдахином стояли три кресла: одно для короля, другое для королевы и третье, на некотором расстоянии, для Елизаветы. Как только серебряные трубы герольдов и приветственные крики собравшейся толпы возвестили о приближении герцога Альбы, Екатерина с самыми знатными придворными дамами и принцесса вошли в зал и заняли свои места. Затем громкие звуки музыки возвестили о появлении Генриха II, направлявшегося к воротам Лувра. Впереди него маршировали триста швейцарских гвардейцев и двести камергеров и других придворных. При этом, как было замечено, король о чём-то весело беседовал с сопровождавшим его дофином. Процессия остановилась как раз в тот момент, когда к воротам приблизился спешившийся Альба в сопровождении герцога Лотарингии. При виде короля Альба встал на колени, чтобы, согласно испанскому этикету, облобызать его ноги. Однако Генрих поднял герцога с колен и сердечно обнял его со словами:

– Вам очень рады.

После чего король протянул руку для поцелуя другим испанским дворянам, удостоив графа Мелито, фаворита Филиппа II, особым приветствием.

Когда Генрих II, взяв Альбу под руку, подвёл к королеве, тот облобызал руку Екатерины и, не дожидаясь дальнейших представлений, приблизился к Елизавете, встал на колени и почтительно поцеловал край её платья. Побледнев, принцесса, в свой черёд, протянула ему руку и сказала:

– Прошу Вас, герцог, встаньте с колен!

Поприветствовав её от имени своего господина речью на испанском языке, герцог затем преподнёс принцессе письмо от католического короля, шкатулку с великолепными драгоценностями и миниатюрный портрет Филиппа II, украшенный бриллиантами, который можно было носить на шее. Во время приветственной речи Елизавета поднялась с кресла и до конца выслушала Альбу стоя. Если письмо и шкатулку она приняла с милостивой улыбкой, то портрет жениха поднесла к губам и поцеловала. Как только Альба представил ей остальных приехавших с ним вельмож, те расположились полукругом по бокам её кресла, образовав живописную группу. Отдав также дань уважения прекрасной Марии Стюарт, стоявшей по правую руку от Екатерины Медичи, Альба подошёл к Маргарите Валуа, сестре короля, и галантно произнёс:

– Хочу заверить Ваше Высочество, что герцог Савойский уже выехал и скоро будет в Париже!

В конце приёма испанские послы проводили королеву Екатерину и принцессу Елизавету до дверей зала.

Под резиденцию Альбы во французской столице был отведён отель Вильруа, где герцога ожидали с пяти до десяти часов вечера прево Парижа и другие представители городских властей в парадных одеяниях. Если свита Альбы явилась туда в назначенный срок, то герцог на протяжении пяти часов так и не появился. Узнав от испанцев, что их господин отправился прямо в Лувр, прево послал туда одного из своих лучников. Оказалось, что после окончания королевской аудиенции Альба принял приглашение маршала де Сент-Андре на ужин в его отеле. Когда делегация городских властей прибыла туда, банкет уже закончился и герцог на кастильском языке любезно заверил прево в любви и уважении, питаемом его католическим величеством к муниципалитету Парижа.

20 июня, на следующий день после приезда герцога Альбы, в зале Лувра в присутствии собравшегося двора кардинал Бурбон совершил обручение принцессы с королём Филиппом. До того в присутствии членов королевской семьи в личных покоях королевы был впервые публично зачитан брачный контракт Елизаветы. В этом документе король и королева Франции обещали дать своей старшей дочери в приданое 400 000 золотых экю. Причём третья часть этой суммы должна была быть выплачена сразу после свадьбы; вторая часть в годовщину этой церемонии; а остальные в течение последующих шести месяцев. Его величество католический король Испании назначил со своей стороны в качестве приданого своей будущей супруге на случай её вдовства ежегодную сумму в 133 333 золотых экю, что составляло доход, пропорциональный одной трети её приданого. Кроме того, Филипп пообещал подарить своей невесте драгоценностей на сумму 50 000 золотых экю. Было также решено, что Елизавета будет пользоваться этим доходом в случае, если она переживёт своего королевского супруга, без ограничений или вычетов; и что она сможет свободно вернуться во Францию, взяв свои драгоценности, и другое вышеперечисленное имущество. Ещё король Испании пообещал предоставить своей супруге доход, достаточный для содержания её двора во всём великолепии, как до сих пор было в обычае у королев Испании. Елизавета также отказалась от прав наследования в отношении всего имущества по отцовской и материнской линии.

Контракт был подписан и подтверждён герцогом Альбой от имени Филиппа II. Затем последовала церемония обмена кольцами; в честь чего были даны бал и банкет. Во время всех торжественных церемоний принцесса, по свидетельствам очевидцев, держалась с восхитительным достоинством, приличествующим невесте католического монарха. Когда герцог Альба начал при ней восхвалять своего господина, она лишь сдержанно улыбалась. Вероятно, её поведение вполне удовлетворило главного министра Филиппа II. По крайней мере, слышно было, как на протяжении всего вечера он несколько раз повторил:

– Без всякого сомнения, истинно королевское изящество этой августейшей принцессы изгонит из сердца короля, нашего господина, все сожаления, которые он может испытывать по поводу потери своих предыдущих супруг, португалки и англичанки!

После окончания всех торжеств по случаю обручения Елизаветы король и королева в сопровождении своей дочери проследовали во дворец кардинала-епископа Парижа неподалёку от Нотр-Дам, где этикет предписывал королевским невестам проводить ночь перед публичной церемонией их бракосочетания.

Глава 4

Роковой поединок

Рано утром в четверг 21 июня 1559 года все колокола в столице радостно зазвонили. А залпы пушек разбудили достойных горожан, чтобы они смогли насладиться зрелищем королевской свадьбы. Улицы в окрестностях Нотр-Дам вскоре были запружены шумной толпой, мосты и крыши церквей и домов тоже заполнили зрители. Молодость и красота Елизаветы, а также слухи об её жестоком и холодном женихе возбудили к ней всеобщее сочувствие и любопытство. Перед собором мастер Шарль ле Конте воздвигнул открытый павильон, потолок которого был покрыт искусной резьбой и расписан геральдическими эмблемами. На равном расстоянии к нему были подвешены знамёна из голубого шёлка с гербами отца Елизаветы и её жениха. Пол же покрывали турецкие ковры. Около одиннадцати часов дня отряд швейцарской гвардии возвестил о приближении Альбы. Ему предшествовали пятьдесят пажей, одетых в ливреи дома Толедо. «Жених по доверенности» ехал в сопровождении принца Оранского в одежде из золотой парчи, сверкавшей драгоценностями и орденами, а на голове у него была корона. За ним следовали граф де Мелито и граф Эгмонт. Колокола Нотр-Дам отбили последний звон, когда герцог прибыл в епископский дворец. Через несколько минут показалась свадебная процессия. Первыми шли епископы и архиепископы в ризах из золотой парчи и кардиналы в митрах. За ними следовали двести камергеров, а потом – рыцари ордена Святого Михаила в мантиях. Потом появились великий конюший, граф де Буази, в плаще из золотой парчи, и коннетабль де Монморанси со своим жезлом. Герцогу Лотарингии предшествовал верховный камергер Франции герцог де Гиз. Дофин же сопровождал Альбу, шлейф мантии которого несли двенадцать пажей. Наконец, появился король Генрих с невестой. Елизавета усилила свою красоту золототканым платьем, настолько покрытым драгоценными камнями, что цвет ткани почти не был виден. Очевидцы свидетельствовали:

– Принцесса словно плыла в ореоле света!

На её шее висел портрет короля Филиппа, а корсаж украшала знаменитая жемчужина грушевидной формы, одна из драгоценностей испанской короны, привезённая из Мексики и подаренная Карлу V Эрнандом Кортесом. Шлейф этого роскошного платья несли Мария Стюарт и юная герцогиня Лотарингии. На голове Елизаветы красовалась корона, украшенная драгоценными камнями, между которыми были бриллианты, оценённые каждый в сумму 2000 скудо. Екатерина Медичи и сестра короля шли рядом с невестой. За ними по две шествовали придворные дамы, и у каждой из них шлейф несли две служанки. Последними семенили фрейлины королевы, одетые в одинаковый лиловый атлас, расшитый золотом и мелким жемчугом.

Без сомнения, несмотря на страх перед будущим супругом, всё окружающее её великолепие не могло не нравиться Елизавете. Корона Испании с ранней юности представлялась ей как самое желанное благо, достойное старшей дочери христианнейшего короля. Выйдя замуж за Филиппа II, она не просто уравняется в статусе с Марией Стюарт, но даже превзойдёт свою подругу детства!

Кардинал де Бурбон принял принцессу из рук отца, как только она ступила на помост. По знаку Генриха II к невесте приблизился Альба. После чего были быстро произнесены слова, сделавшие Елизавету католической королевой. Глашатаи по четырём углам помоста громко провозгласили её новый титул и начали бросать монеты в толпу. Пушка Бастилии тоже салютовала ей и процессия в том же порядке, в каком покидала епископский дворец, вошла в собор, где была отслужена месса. Покинув церковь, все отправились обратно во дворец кардинала-епископа на банкет.

– Всё было так великолепно устроено, – написал хронист, – что даже глаза зрителей светились отблеском драгоценных камней на платьях дам и золотой столовой посуды.

В центре за столом сидела Екатерина Медичи, рядом с ней – юная католическая королева, а по левую руку от Елизаветы – герцог Альба. Король Генрих был так доволен только что заключённым союзом, что, прежде чем сесть за стол, сердечно обнял Альбу, воскликнув:

– Как хороший отец нашего дорогого сына католического короля, мы должны сами совершить путешествие в Испанию, дабы стать свидетелем подлинного празднования свадебных церемоний!

После банкета Елизавета в носилках со своей матерью отправилась назад в Лувр, где всех ждал пышно сервированный ужин. Тем же вечером католическая королева открыла бал вместе со своим отцом, а королева Франции взяла себе в партнёры герцога Альбу. Во время маскарада шесть дворян вызвались защищать замок от равного числа нападавших: их битва отражалась в зеркалах, прикреплённых к стенам комнаты в форме полумесяца, эмблемы короля Генриха. Затем начался танец нимф и сатиров; но к тому времени гости уже так перепились, что возникла всеобщая неразбериха и королевы были вынуждены удалиться. Едва Елизавета встала со стула, как к ней подошёл герцог Альба в сопровождении факелоносцев и проводил до дверей её покоев. Там он встал на колени и, поцеловав её руку, удалился в отведённое ему жилище, в отель де Вильруа. Последующие дни были посвящены подготовке к свадьбе сестры короля с герцогом Савойским, а с 28 июня на улице Сент-Антуан планировалось провести трёхдневный турнир.

Сам Филипп II находился в это время не так далеко, в Нидерландах. Поэтому ходили слухи, что он всё-таки тайно прибыл во Францию и дворяне из его свиты сумели сделать так, чтобы он посмотрел на невесту из закрытой трибуны, установленной на улице Сент-Антуан перед дворцом Турнель для зрителей предстоящего турнира. В нём должны были принять участие также король и дофин.

Напрасно Екатерина Медичи умоляла мужа воздержаться от поединка. Ведь Лука Горио, астролог папы, предупреждал, что королю Франции следует избегать участия в рыцарском турнире в возрасте от сорока до сорока одного года, поскольку именно в этот период ему угрожает ранение в голову, которое может привести к слепоте или даже к смерти. А французский астролог Нострадамус написал в одном из своих катренов:

Старого льва победит молодой,

Страшной дуэли печален исход:

Глаз ему выколов в клетке златой,

Сам он ужасною смертью умрёт.

Но, будучи заядлым турнирным бойцом, Генрих II не слушал ничьих просьб и предупреждений, желая продемонстрировать своё мастерство перед представителями короля Испании.

В последний день турнира, 30 июня, в праздник Святого Петра, весь двор собрался, чтобы стать свидетелем подвигов короля Франции, объявившего о своём намерении преломить копьё с самыми доблестными кавалерами. Елизавета наблюдала за зрелищем, сидя балдахином из голубого шёлка, украшенного гербами её супруга. Королеву Испании окружали герцог Альба, граф Мелито и свита из дам. Что же касается Екатерины Медичи, то она занимала отдельную трибуну, имея по правую руку королеву-дофину, а по левую – свою золовку, невесту герцога Савойского. Генрих II появился на ристалище в самом игривом настроении, подсмеиваясь над своими министрами, пытавшимися отговорить его от участия в турнире. Маршал де Вьевилль неохотно помог королю одеть доспехи, после чего тот выехал на арену и вызвал на поединок герцога Савойского, весёлым голосом сказав:

– Крепче держитесь в седле, ибо мы имеем намерение сбросить Вас на землю, несмотря на наши будущие родственные узы!

Тем не менее, скрестив копья, оба усидели на лошадях, и герольды объявили ничью. Тогда Генрих бросил вызов герцогу де Гизу, который, как и положено идеальному придворному, позволил королю одержать над собой победу.

Последним чести стать противником короля удостоился молодой граф де Монтгомери, капитан гвардии. Когда герольды снова объявили ничью, коннетабль Монморанси и маршал де Вьевилль приблизились к Генриху с просьбой удовлетвориться одержанной победой. Но король настаивал на том, чтобы Монтгомери возобновил бой, воскликнув, что почти победил его и хочет закрепить свою победу.

– Сир, – возразил де Вьевилль, – воздержитесь, умоляю Вас; ибо, клянусь всеми святыми, я уже три ночи не сплю, в ожидании, что сегодня произойдёт какое-то великое бедствие; и что этому последнему дню июня суждено стать роковым для Вашего Величества!

Пока де Вьевилль увещевал короля, появился герцог Савойский и сообщил:

– Королева умоляет Ваше Величество отказаться от дальнейшего поединка, так как Вы и так уже доказали, что Вас невозможно победить.

– Передайте королеве, – легкомысленно отозвался Генрих, – что я собираюсь биться из любви к ней и в её честь.

Хотя Монтгомери, впечатлённый словами маршала де Вьевилля, отказался продолжить поединок, король резко приказал ему взять новое копьё. Но едва Генрих пришпорил коня, чтобы двинуться к барьерам, перед ним снова предстал герцог Савойский с той же просьбой от королевы, к которой присоединилась и Елизавета. Однако, казалось, ничто не могло удержать короля от поединка. Как только он выехал на ристалище, затрубили трубы и бой начался. При первом же столкновении копья противников сломались и король немедленно отбросил древко в сторону, в то время как граф, растерявшись, продолжал сжимать собственный обломок в руке. Перед этим Генрих слегка наклонился, желая сбросить противника с лошади, и тут расщеплённое древко Монтгомери, ударившись об забрало короля, пронзило его глаз и проникло прямо в мозг. Вскрикнув от боли, Генрих повалился на шею коня, который пронёс его один раз вокруг ристалища, прежде чем испуганное животное удалось остановить. После чего коннетабль Монморанси стащил своего господина с седла и снял с него шлем. В это время Генрих слабо произнёс:

– Я получил смертельный удар, однако Монтгомери не должно быть причинено никакого вреда.

Зрители вскочили со своих мест, а дофин и все три королевы – Екатерина Медичи, Мария Стюарт и Елизавета Валуа, упали в обморок на руки испуганно кричавших дам. Первой пришла в себя флорентийка, которая с большим присутствием духа обратилась к присутствующим, приказав страже арестовать Монтгомери, а всем остальным разойтись. К счастью для себя, капитан, воспользовавшись всеобщим замешательством, успел скрыться.

Со словами глубокого сочувствия Альба и другие испанцы проводили Елизавету обратно во дворец Турнель. Впоследствии герцог описал её горе Филиппу II как ужасное и невыносимое. Тем временем несчастного Генриха II в бесчувственном состоянии отнесли в его покои. По указанию маршала де Вьевилля и графа де Буази, великого конюшего, двери заперли и туда не впускали никого, даже королеву. Для оказания врачебной помощи королю также прибегли к помощи пяти или шести самых искусных парижских хирургов, которые, однако, не смогли прощупать рану и извлечь оттуда несколько мельчайших осколков копья. На второй день был составлен приказ, подписанный Екатериной, о немедленной казни нескольких заключённых в Шатле, приговоренных к смерти, чтобы лекари смогли анатомически воспроизвести рану короля и договориться, как её лечить. На четвертый день после несчастного случая Генрих II, наконец, пришёл в себя и приказал позвать королеву. Войдя в затемнённую комнату, Екатерина со слезами опустилась перед ним на колени. Король долго беседовал с ней наедине, а затем уже в присутствии своих приближённых торжественно поручил ей опеку над дофином Франциском, который вскоре должен был стать королём, и над другими их детьми. Ещё он попросил её заказать мессы в связи с его скорой кончиной:

– По ужасным мукам, которые я терплю, мадам, я вижу, что мои часы сочтены.

Кроме того, Екатерина должна была без малейшего промедления устроить церемонию бракосочетания его сестры с герцогом Савойским. Страдания короля были так сильны, что он не мог больше говорить. Пообещав всё исполнить, Екатерина встала, чтобы удалиться, но её горе и волнение были настолько велики, что она тут же упала в обморок у подножия королевского ложа, так что маршалу де Вьевиллю пришлось отнести флорентийку в её покои. Очнувшись, Екатерина отправила гонца в замок Ане, куда после ранения короля удалилась Диана де Пуатье, с требованием вернуть драгоценности короны, подаренные фаворитке Генрихом II.

– А что, король уже умер? – поинтересовалась у гонца Диана.

– Нет, сударыня, но он вряд ли протянет эту ночь.

– Так вот! У меня ещё нет нового повелителя и я хочу, чтобы враги мои знали, что даже тогда, когда короля не будет на этом свете, им меня не запугать. Но если мне выпадет несчастье пережить его, на что я уже не надеюсь, сердце моё будет наполнено столь большим горем, что мне будут безразличны все неприятности, которые могут быть мне причинены.

10 июля 1559 года Генрих умер от полученной на турнире раны во дворце Турнель, несмотря на помощь, оказанную лучшими врачами того времени, а на следующий день Екатерина Медичи получила от Дианы де Пуатье униженное письмо с просьбой простить ей все обиды, к которому была приложена шкатулка с драгоценностями короны.

Таким образом, свадебное торжество Елизаветы было омрачено ужасной смертью отца.

Глава 5

Прощание с родиной

Филипп II был в Генте, когда получил известие о злосчастном турнире на улице Святого Антуана от маркиза де Бергена, одного из дворян испанского посольства, покинувшего Париж, чтобы сообщить об этом событии своему господину. Маркиз также доставил письмо королю от его юной супруги, в котором Елизавета выразила свою боль по поводу этого ужасного бедствия и выразила желание остаться еще некоторое время в Париже, чтобы утешить королеву-мать. Филипп немедленно вызвал епископа Лиможа, французского посла, чтобы выразить свою скорбь в связи со смертельным ранением своего тестя, и выказал такое искреннее сочувствие, что посол написал:

– Никогда я не видел более сострадательного государя, чем он.

Затем католический король приказал своему хирургу Везалису без промедления отправиться в Париж в надежде, что его мастерство поможет спасти жизнь Генриху II. Вместе с ним он отправил герцога Аркоса, чтобы передать своё сочувствие королевской семье и доставить утешительные письма Елизавете. После чего Филипп II уединился в своей комнате и не выходил оттуда, пока не получил известия о состоянии короля Генриха. Однако нетерпение католического короля вернуться в Испанию было так велико, что он не позволил отложить сборы из-за траура, когда известие о смерти Генриха II достигло Гента.

Новая политика французского двора давала Филиппу II и его министрам достаточно поводов для интриг и спекуляций. Сразу после похорон Генриха II его фаворит коннетабль де Монморанси, любовница Диана де Пуатье и многие другие доверенные лица покойного короля были отстранены от двора и лишены своих должностей. Власть захватили герцог де Гиз и кардинал Лотарингский, дядья новой королевы Марии Стюарт, в то время как король Наварры и его братья были отстранены от участия в управлении. Как защитнику католической церкви и стороннику деспотического правления Филиппу II это было очень приятно. Еретические взгляды Антуана де Бурбона и его супруги Жанны д'Альбре, являвшейся к тому же законной претенденткой на корону Верхней Наварры, присоединенной в результате завоевания к Испании, усилили неприязнь католического короля к Бурбонам. Помешать их планам, лишить влияния в государстве и вызвать к ним всеобщее недовольство за их отступление от истинной веры стало главным принципом испанской внешней политики во время правления Франциска II и его преемников. Гизы же, со своей стороны, с радостью приняли покровительство столь могущественного монарха, как Филипп II. При поддержке также молодой королевы Марии Стюарт и вдовствующей королевы Екатерины Медичи герцог де Гиз и его брат могли легко диктовать условия своим противникам. С их лёгкой руки испанская политика безраздельно властвовала в Лувре. Однако, вознёсшись на вершины власти, Гизы начали выказывать неуважение к Екатерине Медичи и с тех пор флорентийка начала добиваться их падения.

Перед отъездом Филиппа II из Гента епископ Лиможа попросил у него аудиенцию, чтобы объявить о политических планах кабинета Франциска II. В ответ католический король заявил:

– Мы испытываем исключительное удовлетворение поведением нашего брата, христианнейшего короля, особенно его сыновним уважением, проявленным к королеве-матери, благоразумие и добродетели которой мы очень ценим, как и высокое происхождение, рыцарские манеры и опыт господина де Гиза, считая его верным подданным, способным поддержать мир, установлению которого тот всячески способствовал.

Затем посол сообщил, что получил из Парижа первую часть приданого Елизаветы, и поздравил Филиппа II с добродетелями, проявленными его царственной невестой, добавив:

– Король, её брат, только и ждал решения Вашего католического Величества, чтобы проводить её к границе так, как и подобает.

– Наша любовь к упомянутой даме сильно возросла после того, как маркиз де Берг сообщил об уважении и привязанности, которые питает к ней христианнейший король, её брат, – был ответ Филиппа II.

С тем католический король отпустил французского посла. В добавлении к своей депеше епископ приписал, что для французского кабинета будет полезным сообщить Альбе, что король Франции отдаёт свои порты и офицеров, находившихся там, в распоряжение его испанского величества на случай непогоды или нехватки провизии, необходимой для пропитания его эскадры.

– Тем более, – добавил посол, – что королева Англии тоже приказала своим адмиралам, губернаторам и кораблям быть предоставленными в распоряжение упомянутого короля.

Почти весь июль Елизавета оставалась с матерью в уединении в Лувре. Печаль, вызванная недавней тяжёлой утратой, и мрачные предчувствия тяготили её обычно бодрый дух.

– Я боюсь ехать в Испанию! – призналась она матери.

– Почему, дочь моя?

– Все говорят, что католический король был холоден со своей первой супругой, а вторую вообще избегал.

– Ну, если судить по тому, что Мария Португальская родила дону Филиппу наследника, их постель не всегда была холодной. Что же касается Марии Тюдор, то она была слишком стара, плохо одевалась и от неё дурно пахло.

– А если всё-таки король не полюбит меня?

– Полюбит, если Вы будете слушаться моих советов.

Испанские послы, которых время от времени допускали к королевам, теперь находили Париж невыносимо скучным. Стены дворцов были завешены траурными драпировками, в то время как молодой король и его супруга покинули столицу. Поэтому герцог Альба подумывал отказаться от присяги, данной им в качестве заложника, подобно герцогу Савойскому и Рую Гомесу де Сильва. Как только принц Оранский получил от Гизов разрешение на выезд под тем предлогом, что ему необходимо присутствовать при отплытии Филиппа II из Фландрии, Альба также решил воспользоваться снисходительностью французов. Прежде, чем Франциск II отбыл в Медон, герцог явился к нему и попросил разрешения уехать, сославшись на то, что домашние дела требуют его присутствия в Испании. Удивлённый таким поворотом событий, молодой король ответил:

– Мы посоветуется с королевой, нашей матерью.

Екатерина с сыном решили отправить посланца к Альбе и сказать:

– Король рассмотрит Вашу просьбу по возвращении в Париж.

Этот ответ рассердил герцога, который тотчас же потребовал аудиенцию у королевы-матери, чтобы выразить возмущение по поводу нанесенного ему унижения, сказав:

– Поскольку король, Ваш сын, передал дело на Ваше решение, я умоляю Ваше Величество дать упомянутое разрешение.

Екатерина, однако, настойчиво отказывалась рассматривать этот вопрос до тех пор, пока не вернётся её сын. В свой черёд, герцог Оранский и граф Мелито написали обо всём своему господину. В конце концов, так называемым «заложникам» удалось уехать. Вместо них Филипп II назначил своим постоянным представителем при французском дворе брата епископа Арраса, Томаса Перрена, сеньора де Шантонне, который заодно должен был присматривать за его юной женой. Хотя Филипп постоянно присылал ей письма и дорогие подарки, Елизавета по-прежнему боялась своего могущественного супруга. После окончания траурных церемоний по случаю кончины её отца католическая королева перебралась с матерью в Сен-Жермен-ан-Ле, где Екатерина Медичи, отступив от траурного этикета, приняла Гизов и испанского посла, прибывшего во Францию 15 августа. Шантонне бдительно следил за Елизаветой, постоянно докладывая о всех её передвижениях своему господину. Хитрый, беспринципный и предприимчивый, он начал интриговать с первого часа своего пребывания в Париже. В конце концов, его политические комбинации стали настолько изощрёнными, что ключ к ним ускользал даже от самого дипломата. 20 августа он посетил Сен-Жермен и попросил о встрече с Елизаветой, якобы для того, чтобы узнать, есть ли у неё письма для передачи в Мадрид. Вероятно, осознание того, что за её действиями пристально следят, заставляло юную королеву уклоняться от встреч с послом. Она приказала передать Шантонне:

– Через несколько дней у меня будут письма для Его Католического Величества, которые Вы сможет переслать.

Затем посол выразил своё почтение Екатерине, непринуждённо отвечавшей на его комплименты.

– И она просила меня, – написал Шантонне Филиппу II, – заверить Ваше Величество в своём нежном отношении к Вам и в том, что она намерена отправить свою дочь в путешествие как можно быстрее, и что сама желала бы приехать в Испанию, когда её дочь будет иметь счастье подарить Вашему Величеству сына.

Более того, Екатерина прибавила:

– Моим самым большим счастьем будет, если королева, Ваша августейшая супруга, сможет завладеть любовью и уважением столь совершенного монарха, как Ваше Величество.

Если политические дела отвлекали флорентийку от её горестей в первые дни вдовства, то её юной дочери пришлось нести это бремя в полной мере. Елизавета так переживала, что даже заболела лихорадкой, о чём сообщил в своей следующей депеше Шантонне.

Горе по поводу смерти Генриха II и предчувствие скорой разлуки сблизили мать и дочь. Утешая друг друга, они обменивались посланиями в стихах. Во время совместного пребывания в Сен-Жермене Екатерина дала дочери много ценных советов. Унаследовав тонкий ум своей матери, Елизавета была более мягкой по характеру, а также отличалась большим тактом в поведении и набожностью. Тяжело переживая предстоящую разлуку с ней, флорентийка, тем не менее, не сожалела, что выдала Елизавету замуж за католического короля, так как надеялась управлять проницательным и осторожным Филиппом с помощью его молодой очаровательной супруги, легко поддававшейся влиянию матери.

20 августа Филипп II отплыл в Испанию, настолько любимую им, что он решил отпраздновать свою третью свадьбу именно там. По мере того, как опасения Елизаветы всё увеличивались, рос и любовный пыл Филиппа. Монарх, отплативший пренебрежением за преданность своей второй супруге, Марии Тюдор, теперь старался поразить юную француженку своим чрезмерным вниманием и любовью. Прежде, чем покинуть Фландрию, он отправил обратно в Париж графа Мелито, чтобы сообщить Елизавете о своём отъезде. Кроме того, Руй Гомес вручил ей шкатулку с редкостными драгоценностями, принадлежавшими императрице Изабелле, матери Филиппа II, и любовное послание от мужа. При этом фаворит католического короля, как и дворяне из его свиты, в присутствии Елизаветы стояли с непокрытыми головами, хотя ещё не так давно, при Карле V, отстаивали свою привилегию не снимать шляпу в присутствии монарших особ.

29 августа католический король, высадившись на испанской земле, немедленно отправился в Вальядолид, где его ожидали сын, дон Карлос, и сестра, Хуана Австрийская, вдовствующая принцесса Португалии. Однако Филиппу II так не терпелось встретиться со своей молодой супругой, что он написал отдельное письмо Шантонне с приказом ускорить её отъезд в Испанию. Тем не менее, Екатерина Медичи решила, что её дочь должна сначала увидеть торжественную коронацию Франциска II в Реймсе. Флорентийка сообщила зятю, что тот должен извинить её дочь за задержку:

– Поскольку двор Её Католического Величества ещё не полностью сформирован.

Филипп воспринял это известие с большим неудовольствием и приказал своему послу выразить желание, чтобы Её Католическое Величество покинула королевство Францию до конца года, добавив:

– Чем меньше французов привезёт Ваша дочь в своей свите, тем приятнее это будет нам и нашим подданным.

В течение короткого промежутка времени, прошедшего между отправкой этой депеши и коронацией Франциска II, граф де Мелито провёл несколько совещаний с епископом Лиможа относительно назначения духовника молодой королевы.

– Монсеньор, – писал французский посол кардиналу Лотарингии, – несколько дней назад меня посетил духовник католического короля и сообщил, что более всего король, его повелитель, желает, чтобы королева, его супруга, после прибытия в Испанию получала бы наставления и советы от духовного пастыря, мудрого, достойного, учёного и благоразумного, который в случае необходимости увещевал бы упомянутую королеву и руководил её поведением, дабы оно могло быть сочтено приемлемым королём, её господином.

По-видимому, католический король, натерпевшись от безумных выходок своего сына, опасался, как бы ему ещё не подсунули вдобавок дерзкую девчонку.

Елизавета въехала в Реймс, чтобы присутствовать на коронации своего брата 14 сентября 1559 года в носилках, задрапированных чёрным бархатом. У главных ворот города её встретила депутации горожан, после чего она направилась в кафедральный собор Сен-Пьер под балдахином из белого дамасского шёлка, поддерживаемого четырьмя самыми знатными горожанами Реймса. На паперти собора её встретил кардинал Лотарингский, который провёл её к главному алтарю и там даровал ей своё епископское благословение. Затем Елизавета вместе с Екатериной Медичи и Марией Стюарт отправилась в монастыре Сен-Пьер, где для них были приготовлены покои. Когда церемония коронации Франциска II завершилась, началась серьёзная подготовка к отъезду Елизаветы. В то время как её брат с супругой поехал отмечать День всех святых в Блуа, она вместе со своей матерью перебралась в знаменитый цистерцианский женский монастырь в Шампани. Там Елизавета 22 октября написала письмо французскому послу в Толедо о своём скором отъезде. Вскоре после отправки этого письма она присоединилась ко двору в Блуа, откуда намеревалась выехать 17 ноября. Антуан де Бурбон, король Наварры, его брат, кардинал де Бурбон, и принц де Ла Рош-сюр-Йон были назначены сопровождать её до испанской границы с внушительной свитой из благородных кавалеров. Эта новость была с радостью воспринята королём Антуаном, который мог теперь под благовидным предлогом покинуть двор, где к нему и к его братьям относились с наглым равнодушием их удачливые соперники, герцог де Гиз и кардинал Лотарингии.

Тем временем Екатерина Медичи, наконец, сформировала двор своей дочери. Напрасно Шантонне намекал королеве-матери:

– В Испании Её Величество уже ждёт её свита; а багаж, необходимый такой армии сопровождающих лиц, задержит путешествие королевы, тем более, что погода окончательно испортилась и дороги занесло снегом.

Сюзанна де Бурбон, графиня де Аркур и де Рьё, и Луиза Бретонская, баронесса де Клермон-Лодев, были назначены главными дамами Елизаветы. Анна де Монпасье стала её фрейлиной также, как и мадемуазель де Риберак, мадемуазель де Кертон, мадемуазель де Ториньи, мадемуазель де Ноян, мадемуазель де Монталь, мадемуазель де Сент-Ана и мадемуазель де Сен-Лежье. А Клод де Винё, мадемуазель де Жиронвиль, мадемуазель Парю и мадемуазель де ла Мот довольствовалась должностью камеристок. Кроме того, королеву сопровождали хранительница её драгоценностей Клод де Нана, три капеллана, французский духовник, старый наставник Елизаветы аббат Сент-Этьен, Андре де Вермон, стольник, врач Бургенсис вместе с Дюнуаром, хирургом, и двумя аптекарями. А ещё многочисленная свита, состоящая из офицеров, камердинеров, карлика Монтеня, казначея, шести музыкантов и других слуг. Вдобавок, сопровождавшие Елизавету принцессы крови имели свой собственный штат прислуги. Когда список всех этих лиц был передан в руки Шантонне, посол был обескуражен, так как ему необходимо было найти в разгар зимы не только средства передвижения через Пиренеи для свиты католической королевы, но и обозы для перевозки провизии и багажа. Он, однако, не стал возражать, поскольку Филипп II так жаждал поскорее увидеть свою молодую супругу, что приказал:

– Пока оставьте Её Величеству свиту, потом мы сами распорядимся ею по собственному усмотрению.

Шантонне всё же написал своему господину жалобное письмо о своих затруднениях по поводу перевозки гардероба и багажа королевы, однако сначала он заверил Филиппа II, что его супруга вот-вот отправится в путь и что часть багажа Елизаветы лучше отправить морем.

Из Блуа Елизавета со своей семьёй отправилась в Шательро и, прибыв туда 25 ноября, приняла посла Шантонне. Молодую королеву обуревала печаль из-за скорого прощания со своей роднёй и Францией. Кроме того, её угнетал строгий испанский этикет, которому ей пришлось следовать после свадьбы, а также опасение не понравиться королю Филиппу. Хотя Шательро встретил её плохой погодой, а обильные снегопады прервали сообщение между столицей и Южной Францией, католический король настаивал на том, чтобы его невеста больше не задерживалась. Однако Шантонне снова пришлось оправдываться перед своим господином из-за того, что Елизавета выразила намерение остаться ещё на три дня в Шательро:

– Причина этой задержки, Ваше Величество, в том, что мы не могли ускорить прощание с Её Величеством, ибо обеим сторонам очень грустно расставаться.

Утирая слёзы, Елизавета часто спрашивала у своих испанских слуг дрожащим от волнения голосом:

– Есть ли в Испании такие же великолепные замки, как во Франции?

Но когда ей начинали рассказывать о Вальядолиде, Аранхуэсе, Эль-Пардо или об Альгамбре, молодая королева лишь вздыхала. Екатерина Медичи хотела было ещё на протяжении трёх-четырёх дней сопровождать свою дочь, но этим планам помешала непогода.

– Прощание не обошлось без горестных жалоб и слёз, – сообщил Шатонне Филиппу II.

Позже Екатерина признается:

– Очень тяжело иметь дочку-подростка так далеко от дома…

В тот же день, 29 ноября, Франциск II и Мария Стюарт со всем двором отправились в Амбуаз, а Елизавета с тяжёлым сердцем – в Пуатье. Что же касается испанского посла, то он отказался сопровождать свою госпожу из-за сильной простуды и ревматизма.

Если Елизавете предстояло передвигаться сухопутным путём, то Филипп II, как известно, прибыл в Испанию морем и у берегов Ларедо в Бискайи попал в страшную бурю. Около тысячи человек погибли среди волн, а вместе с ними и великолепная коллекция картин, статуй и драгоценных произведений, которую ещё покойный император Карл V собрал за сорок лет во время своих кампаний в Германии, Италии и во Фландрии. Из-за чего, пребывая в скверном настроении, Филипп II вскоре ужаснул Вальядолид зрелищем аутодафе. Приговоренные к смерти еретики в жёлтых балахонах и колпаках, с нарисованными на них фигурами бесов и огненных языков проходили мимо трибуны, на которой восседали король, весь двор и духовенство. И бестрепетно, не шевельнув ни единым мускулом своего недвижного лица, Филипп смотрел, как тридцать три мученика были возведены на костры. С их воплями слились голоса духовенства, воспевавшего литании и величании. Вот с таким человеком Елизавете предстояло прожить всю оставшуюся жизнь!

Глава 6

Путешествие королевы

На следующее утро настроение Елизаветы улучшилось после прибытия курьера, доставившего ей поэтические прощальные послания от Екатерины Медичи и Марии Стюарт. Молодая королева пролила много слёз, читая эти дары любви, посланные её матерью и подругой детства. В частности, в послании Марии Стюарт были такие остроумные строки:

Слёзы причиняют боль человеку счастливому и здоровому,

но больному они служат хлебом насущным:

потому что плач, по крайней мере, не приносит боли.

В стихотворении же Екатерины говорилось, что после отъезда дочери, изнемогая от горьких слёз, она легла в постель в надежде найти покой:

Но ко мне явился Амур и гневно сказал:

«Берись за перо и пиши, не оставляй свою дочь

ради этой слишком долгой и утомительной тишины».

В Бордо Елизавета встретилась с Жанной д'Альбре. Крёстной матери удалось подбодрить молодую королеву перед испытанием, которого она так боялась, – встречи с Филиппом II. В сопровождении короля и королевы Наварры 20 декабря Елизавета вступила в По и провела Рождество в их обществе. Её свита была тоже принята с истинно королевским гостеприимством. Часть багажа дам и кавалеров была отправлена в Байонну, так как горные тропы в Пиренеях стали непроходимыми из-за непогоды. Действуя по совету, данному послом Шантонне, король Испании направил туда конвой с мулами, везущими пустые сундуки и вместительные корзины, куда была помещена часть багажа Елизаветы и её дам для перевозки по морю. Перед отъездом из По Елизавета получила ещё одно поэтическое послание матери:

– О чём для тебя, дочь моя, я от всей души молю Творца, так это, чтобы он был тебе превыше матери и отца, мужа и друга, чтобы послал тебе процветанье вместо несчастья и озарил твои тёмные ночи радостью и счастьем.

Последний день декабря молодая королева провела в Сен-Жан-де-Пье-де-Порт, где ей предоставили триста пятьдесятмулов, чтобы дать отдых уставшим лошадям.

На границе, в ожидании Елизаветы, собрались множество самых знатных дворян Испании. Антуан де Бурбон в надежде на то, что Филипп II сам приедет встречать супругу, хотел провести с ним переговоры насчёт возвращения части Наварры, захваченной испанцами. Но католический король так и не приехал. Послами, назначенными Филиппом для приёма Елизаветы, были герцог Инфантадо и его брат, кардинал-архиепископ Бургоса. Причём это назначение было воспринято французским двором как знак уважения, ибо дом Мендоса, главой которого был герцог, отличался привязанностью к дому Валуа. Инфантадо прибыл в Памплону 1 января 1560 года в сопровождении своего сына, маркиза де Сенете, и внука, граф де Салдафия. В свиту герцога входили сорок конных телохранителей, облачённых в одежды из золотой парчи, десять дворян-привратников с золотыми цепями и двадцать пять лакеев, одетых в ливреи из малинового бархата. Недаром его годовой доход составлял 100 000 дукатов. Кардинала Мендосу сопровождали сорок пажей, пятьдесят знатных кавалеров и священнослужителей, которых возглавлял его родственник, виконт де Гельвес. Кроме того, с герцогом Инфантадо и кардиналом Мендосой приехали герцоги де Нахара и Франкавиллья, графы Тендилья, Медика, Рибадавия, маркизы де Монтес Кларос и де лос Велес, три благородных кавалера дома Мендосы, граф Альба де Листа, назначенный дворецким Елизаветы, и дон Габриэль дела Куэва, маркиз де Коэльо, старший сын герцога де Альбуркерке. Количество лошадей этих кавалеров и их свиты исчислялось четырьмя тысячами. Поскольку ни кардинал, ни герцог не понимали по-французски достаточно хорошо, в качестве переводчиков их сопровождали епископ Памплоны и доктор Мальвенда. Филипп II лично составил для послов инструкции, дающие представителям дома Мендосы полномочия на то, чтобы принять свою госпожу и сопроводить к мужу. Ещё там указывались продолжительность путешествия Елизаветы и церемонии, которые должна была строго соблюдать как сама королева, так и испанская знать. Их встреча должна была состояться в горной долине возле монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Ронсесвальес.

Примерно в лиге от Ронсесвальеса снег начал падать с такой скоростью, что королева была вынуждена придержать своего коня и искать временное убежище. Хотя Елизавета сильно страдала от холода и усталости, никакие уговоры не могли заставить её сесть в носилки. Наконец, после утомительного перехода, 2 января путешественники увидели с горной вершины внизу ряд строений с низкими крышами: это были часовня и монастырь Нуэстра-Сеньора-де-Ронсесвальес. Преодолев перевал де Валькарлос, они приблизились к дверям церкви, где собрались настоятель и братия. Справа от паперти стояла группа вельмож в тёмных плащах, которые прибыли из Эспиналя, деревни в миле от монастыря, чтобы первыми увидеть прекрасную невесту своего монарха. Этими дворянами, чьё богатое алое и золотое одеяние не могли скрыть скромные мантии, были маркизы де Сенете и де лос Велес, а также графы де Медика и де Баньека.

Когда король Наварры помог Елизавете сойти с лошади, её щеки внезапно окрасил яркий румянец. Впоследствии она призналась, что один из её французских слуг шепнул ей, что, по его убеждению, возглавлял эту группу кавалеров наследник графа де Миранды Суньига-и-Бакан, не уступавший в родовитости самому королю. Первой войдя в церковь, Елизавета приблизилась к главному алтарю. Неф и хоры церкви по приказу короля были устланы богатыми персидскими коврами. Алтарь был ярко освещён и мелодичные голоса распевали отрывки из хоровых служб, обычно исполнявшихся в часовне Мендосы, великого кардинала-архиепископа Бургоса, чьё музыкальное мастерство было известно во всей Испании. Одновременно приятные ароматы курильниц услаждали обоняние молодой королевы, преклонившей колени перед алтарём для молитвы. Через некоторое время Елизавета встала и, поклонившись толпе лиц, заполнивших часовню, прошла через дверь справа от алтаря, сообщавшуюся с внутренними помещениями монастыря.

– Тогда, – сообщил камердинер Елизаветы в депеше, адресованной кардиналу Лотарингии, – мы быстро поняли, что дерзость, назойливость и нескромность распространены в Испании не меньше, чем во Франции, ибо большинство присутствующих испанцев без разрешения последовали за Её Величеством, так что я долго не мог освободить от них комнату.

Елизавета же после того, как отослала этих незваных гостей, пообедала наедине с Сюзанной де Бурбон и Луизой де Бретань, а затем легла спать. Тем временем герцог Инфантадо и кардинал Бургос со свитой добрались до Эспиналя. Вскоре после прибытия молодой королевы в Ронсесвальес Антуан де Бурбон отправил курьера, чтобы сообщить герцогу, что он должен быть готов выполнить свою миссию на следующий день на открытой местности между Ронсесвальесом и Эспиналем. В ответ Инфантадо любезно заверил его, что «они не подведут Её Величество при встрече». Однако к вечеру снова повалил снег, началась буря и долину, в которой стоял монастырь, почти всю занесло. Поэтому король Наварры отправил в Эспиналь другого гонца с письмом, в котором говорилось:

– Поскольку погода остается такой же неблагоприятной, для вас будет лучше явиться завтра в Ронсесвальес, чтобы принять вашу суверенную госпожу, вместо того, чтобы Её Величество проделала половину пути через унылую горную местность для встречи с вами.

Тем не менее, на следующее утро герцог отправил курьера обратно с известием:

– Раз Его Величество решил, что местом приёма королевы должна быть равнина, лежащая примерно в полутора лье от Ронсесвальеса, то именно там мы намерены её дожидаться.

Этот ответ вызвал большое негодование у французских дворян. В свой черёд, Антуан де Бурбон, считавший, что он и так сильно унизился, вступив на территорию Верхней Наварры, завоёванной испанцами, гневно заявил:

– Я ни в коем случае не собираюсь навредить здоровью королевы, потому что ехать в такую погоду в открытых носилках молодой и нежной женщине совершенно невозможно, не говоря уже о том, что Вам, герцог, и другим испанцам придётся преклонить колени перед вашей госпожой среди сугробов высотой более трёх футов.

В четверг, 4 января 1560 года, Елизавета публично пообедала в трапезной монастыря, куда были допущены все желающие, в том числе, некоторые испанские дворяне, менее упрямые, чем их предводитель. После обеда, когда королева удалилась, между француженками из её свиты и испанцами завязался весёлый разговор. Однако для Елизаветы часы, проведённые в уединении мрачного пиренейского монастыря, её первого пристанища в стране, где ей суждено было править, были очень печальны. Несчастье, случившееся с её отцом и омрачившее её свадьбу, недавняя разлука с матерью, которую она любила с пылкой нежностью, и ужас, который она испытывала перед своим женихом, наполнили её глаза горестными слезами. В послании к матери Елизавета трогательно описала своё горе и обуревавшие её противоречивые чувства:

– Послушайте, мадам, какое великое мучение я испытываю в этом убежище, ибо любовь разрывает меня пополам, потому что с одной стороны я жажду получить удовольствие от встречи с мужем. Но с другой стороны моё сердце не желает этого! Посему, если вдруг он отвергнет меня, я тоже откажусь от него.

На протяжении всего пути письма матери утешали и поддерживали Елизавету, заставляя её ещё больше сожалеть о доме, который она покинула.

Следующее утро принесло перемену погоды: вместо снега полил дождь. Елизавета, помня наставления своей матери о том, что ей следует расположить к себе испанцев, и, особенно, высшую знать, сочла благоразумным по возможности не допускать оскорбления представителей могущественного дома Мендосы, строго соблюдавших наставления своего государя. Вызвав к себе короля Наварры, молодая королева твёрдо сказала:

– Я намерена немедленно отправиться в то место, которое было угодно избрать королю, моему господину!

Опасаясь, как бы погода не испортила их великолепные экипажи, Антуан и другие дворяне повиновались ей не слишком охотно. Однако в случае необходимости Елизавета умела не только приказывать, но и настаивать на выполнении своих приказов. После некоторого ропота и задержек для неё, наконец, были приготовлены королевские носилки. Если дамы поместились в закрытых экипажах, то кавалеры, сидевшие верхом на лошадях, почти насквозь промокли и с нетерпением ждали появления королевы. Настоятель же и монахи Ронсесвальеса открыли двери своей церкви, чтобы все могли услышать мелодичные звуки их прощального благословения. Елизавета уже собиралась спуститься из своих покоев, как вдруг вдали показалась вереница всадников, скачущих по горной тропе, ведущей из Эспиналя в Ронсесвальес. Всадников, одетых в цвета дома Мендосы, возглавлял дон Лопес де Гусман, мажордом Елизаветы. Эти лица принесли, наконец, долгожданную весть:

– Герцог и кардинал прибудут в Ронсесвальес в течение получаса, повинуясь приказу королевы Изабеллы.

Герцог Инфантадо, поразмыслив, счёл за лучшее несколько отклониться от строгих предписаний, присланных ему королём, чем вызвать неудовольствие королевы. Узнав об этом, Елизавета сразу удалилась в свои покои, чтобы сменить свой дорожный наряд на роскошное платье, заранее приготовленное для первой встречи с послами мужа. Дворяне же из свиты королевы, тем временем, бросили своих лошадей, чтобы подготовиться к торжественной церемонии. Повсюду царила неразбериха. Мулы уже стояли в упряжи, готовые отправиться в путь вместе с багажом, который пришлось срочно распаковывать. По приказу короля Наварры его офицеры приготовили нижний зал монастыря, чтобы послы могли предъявить там свои письменные полномочия, данные им Филиппом II. В зале было спешно развешаны драпировки из черного сукна с гербами Франции и Наварры, так как срок траура по королю Генриху II ещё не закончился. При этом выяснилось, что в суматохе сундуки с нарядами дам из свиты Елизаветы были отправлены в Памплону вместо королевского столового белья и посуды. Подготовка была завершена только наполовину, когда прибыл ещё один курьер, сообщивший, что герцог Инфантадо и кардинал-архиепископ с большой свитой уже в лиге от монастыря. Кардинал де Бурбон вместе с епископами Сезским и Олеронским и графом дю Барри в сопровождении трехсот дворян отправился в зал и уселся там под балдахином, в то время как король Наварры поднялся в приёмную королевы. Вскоре появилась Елизавета вместе со своими дамами и фрейлинами. Прежде, чем в последний раз занять своё место под балдахином с лилиями Франции, королева захотела посетить часовню монастыря, где настоятель и монахи ожидали прибытия испанских послов. Там Елизавета преклонила на несколько минут колени в молитве перед главным алтарём, в то время как Антуан де Бурбон стоял позади неё. Затем она встала и, подав руку королю Наварры, вернулась в свою приёмную. Погода тем временем оставалась неблагоприятной: ветер не утихал и моросил дождь со снегом. Перед прибытием испанского посольства в нижних покоях монастыря стало так темно, что кардинал де Бурбон приказал зажечь факелы. Некоторые из этих факелов несли слуги собравшейся там знати, в то время как другие привязали к колоннам, поддерживавшим крышу зала.

Порядок ещё полностью не был восстановлен, когда большой шум возвестил о прибытии послов и их кортежа. Герцог приехал верхом в сопровождении своих пажей и дворян, а кардинал Мендоса – в закрытых носилках. Как только послы ступили на землю, заиграла громкая музыка, а хор капеллы Ронсесвальеса запел «Te Deum Laudamus». Впереди шли двадцать пять телохранителей герцога с белыми жезлами, далее следовали представители самых знатных домов Испании, а затем – кардинал-архиепископ и герцог Инфантадо. Первый был одет в своё церковное облачение, а герцог – в синюю парчовую одежду с соболиной опушкой. Как только они вошли в зал, кардинал де Бурбон покинул помост и сделал несколько шагов по направлению к представителям Филиппа II; после церемониального приветствия герцог Инфантадо и два кардинала расположились под балдахином. Затем был зачитан вслух указ католического короля, предписывающий его посланникам встретить, приветствовать и с честью препроводить к нему его возлюбленную супругу, «донью Марию Изабель де Валуа». В свой черёд, кардинал де Бурбон объявил, что король Наварры получил от христианнейшего короля поручение передать сестру Его Величества на попечение послам её мужа Филиппа, короля Испании, и что католическая королева ждёт их в своей приёмной. Пока внизу происходил обмен любезностями, испанцы, которые не поместились в зале, набились в приёмную Елизаветы. К этому времени молодая королева уже заняла своё место под балдахином. Король Наварры и принц де Ла Рош-сюр-Йон сидели справа от неё, а Сюзанна де Бурбон, Анна де Монпасье и Луиза де Бретань – слева. Остальные же члены свиты Елизаветы образовали полукруг по обе стороны от помоста. За креслом королевы стоял дон Лопес де Гусман, её мажордом, в обязанности которого входило представлять различных особ испанского двора своей госпоже, когда они приближались, чтобы поцеловать её руку. Жажда испанцев увидеть свою новую государыню была так велика, что всякий порядок, казалось, был забыт, когда дворяне один за другим преклоняли колени у помоста. Но когда церемония в нижнем зале завершилась и герцог Инфантадо и два кардинала поднялись наверх, в приёмной королевы возникла такая давка, что дамы, за исключением принцесс крови, сидевших под балдахином, были вынуждены удалиться, чтобы их не задавили.

– Во время этой суматохи наша милостивая принцесса, – писал французский хронист, очевидец церемонии, – с большим достоинством сидела прямо под балдахином, выражение её лица свидетельствовало о серьёзности и самообладании, сияя такой доброжелательностью, что не было ни одного в этой придворной толпе, кто, хотя и слышал о её высоких добродетелях, не счёл бы Её Величество более совершенной, чем можно было ожидать.

Наконец, кардинал де Бурбон и испанские послы, в нарушение всякого этикета, чуть ли не последние приблизились к королеве. Елизавета тотчас встала и сделала шаг вперёд, при этом было замечено, что румянец исчез с её лица, как будто самообладание покинуло её. Благодаря своему богатству и церковным должностям, кардинал Мендоса пользовался при дворе Филиппа II большим влиянием и почётом, чем его брат, герцог Инфантадо. Но тут глава дома Мендоса, опередив кардинала, первым встал на колени у королевской скамеечки для ног и поцеловал руку Елизаветы. В ответ королева жестом приказала герцогу подняться и занять своё место слева от помоста. Сильно обескураженный тем, что его обошли, кардинал попытался было тоже преклонить колени, но Елизавета снова поднялась и коснулась губами его лба. Как только королева вернулась на место, послы поприветствовали также принцев и принцесс. После чего кардинал обратился с речью к королеве от имени своего господина, который, по его словам, оказал высокую честь дому Мендоса, позволив его представителям принять свою супругу. В свой черёд, барон де Лансак, который неоднократно направлялся заграницу с различными дипломатическими миссиями, от имени Елизаветы, ещё плохо говорившей на испанском языке, ответил им в том духе, что их госпожа всегда будет помнить о том, что вступила во владение своим королевством при посредничестве дома Мендоса. Затем пришла очередь герцога Инфантадо вручить указ, подписанный Филиппом II, королю Наварры.

– Господа, – немедленно ответил Антуан де Бурбон, – в соответствии с приказом, который я получил от их христианнейших величеств, я передаю вам эту принцессу из семьи величайшего монарха христианского мира. Я знаю, что вы были благоразумно выбраны королём, вашим повелителем, для её попечения, и не сомневаюсь, что вы достойно оправдаете это доверие. Поэтому я с уверенностью передаю свои полномочия в ваши руки, моля вас в то же время особенно заботиться о её здоровье, ибо она заслуживает того, чтобы быть объектом такого внимания. Кроме того, мессеры, я хотел бы сообщить вам, что никогда прежде Испания не получала такого совершенного образца добродетели и грации, каковым вы её впоследствии признаете.

После этих слов король Наварры преклонил колено и, поцеловав руку Елизаветы, попрощался с ней. В этот критический момент самообладание покинуло молодую королеву. Она встала и взглянула со слезами на своих соотечественников, пытаясь произнести несколько слов. В этот момент к ней приблизился кардинал Мендоса и, воздев руки над её поникшей головой, пропел XLIV псалом:

– Audi, filia, et vide, et inclina aurem tuam… (Слушай, дочь, и смотри, и преклони к словам моим слух свой…)

А его брат, архидиакон Толедо, тут же подхватил:

– …obliviscere populum et domum patris tui» (…забудь (отныне) народ свой и дом отца своего).

Услышав эти слова, которые, казалось, разлучили её со всем, что она любила на земле, слёзы, до сих пор так мужественно сдерживаемые, потекли по щекам четырнадцатилетней Елизаветы, и в приступе горя она бросилась в объятия короля Наварры, всхлипнув при этом. Ошарашенный таким вопиющим нарушением этикета, герцог Инфантадо с тревогой взглянул на своего брата-кардинала, а затем, взяв королеву за руку, попытался увести её с помоста, выразив при этом удивление, что Её Величество опустилась до такой фамильярности с королём Наварры. Нескольких минут хватило, чтобы королева успокоилась, ибо слова герцога вызвали у неё возмущение. Гордо оглядевшись, она выдернула свою руку и подозвала барона де Лансака. Затем Елизавета попросила его перевести свои слова герцогу:

– Я решила обнять короля Наваррского и его брата, кардинала де Бурбона, потому что королева, моя мать, велела мне сделать это по двоякой причине: потому что они мои близкие родственники и принцы крови, и потому, что таков обычай во Франции.

Герцог де Инфантадо ответил на это заявление глубоким поклоном.

Вслед за своими дамами Елизавета спустилась с помоста, в то время как большинство кавалеров по знаку герцога покинули комнату и окружили носилки, которые должны были доставить королеву в Расуин. Герцог Инфантадо встал по левую руку от королевы, а кардинал по правую. Спустившись к воротам монастыря, Елизавета села в свои носилки вместе с Сюзанной де Бурбон, своей первой почётной дамой. После долгого прощания короля Наварры с испанскими послами вновь зазвучали трубы, звук которых с тех пор стал сопровождать все входы и выходы королевы, и Елизавета покинула монастырь Ронсесвальес.

Глава 7

Путешествие королевы (продолжение)

Впереди королевского кортежа вереницей двигались люди, убиравшие снег и другие препятствия с горных троп, ведущих к Расуину. В этой деревне для Елизаветы был приготовлен временный ночлег. Поскольку расстояние от Ронсесвальеса было немногим больше лиги, этот путь вскоре был пройден. Сойдя с носилок, королева сразу удалилась в приготовленные для неё покои и в ту ночь никого не допустила к себе, кроме своих дам. Тем временем послы каждые два-три часа вызывали пажа, чтобы узнать о здоровье Елизаветы. Дамы, лишившиеся своего гардероба, получили, насколько это было возможно, всё необходимое. Всем были разосланы складные столы с обильным запасом изысканного мяса и кур. Кроме того, кардинал Мендоса устроил грандиозное угощение испанцам и французам из свиты королевы, на которое все гости были приглашены от имени Елизаветы. Большой зал на первом этаже здания был освещён серебряной люстрой и заполнен дворянами и пажами, одетыми в цвета дома Мендосы. В коридоре стояли лакеи с восковыми факелами, готовые сопроводить любую даму, которая пожелает пройти из покоев королевы в ту часть здания, где послы устраивали празднество. Так прошла первая ночь Елизаветы среди своих испанских подданных, которые были очарованы её изяществом и мягкостью манер и предсказывали ей полную власть над сердцем короля Филиппа.

– Глядя на нашу августейшую принцессу, – самодовольно заметили некоторые испанские дворяне, – можно подумать, что она является сосредоточением такого редкостного совершенства, как будто была сотворена и сохранена с самого начала Провидением до тех пор, пока Ему не угодно было выдать её замуж за того, кто сейчас правит нами, самого могущественного короля.

Рано утром перед отъездом из Расуина Елизавета побывала на мессе вместе с герцогом Инфантадо и кардиналом Мендосой. Если кардиналу был предоставлен стул, обитый бархатом, и подушка, на которую он мог преклонить колени, то герцогу полагался только табурет, задрапированным бархатом, без спинки и подлокотников. На протяжении всего путешествия королевы французов удивляло превосходство положения кардинала над его братом-герцогом, главой дома Мендоса. Однако это было обычной политикой Филиппа II: осыпать внешними почестями прелатов своего королевства и давать им преимущество при дворе перед самыми знатными вельможами. Таким образом король обуздывал высокомерие своих дворян, одновременно пользуясь благоволением духовенства. Однако каким бы набожным и суеверным Филипп ни был, он никогда не позволял церковникам управлять собой.

После духовника короля фра Диего де Шавеса и главного инквизитора Вальдеса, архиепископа Севильи, кардинал Мендоса был ведущим церковным деятелем при дворе. Его любовь к литературе и ораторское искусство были общеизвестны, и в его обществе даже Филипп II оживлялся и на некоторое время утрачивал свою обычную угрюмость. Кроме того, чрезвычайно гордясь своим вокальным мастерством и желая показать свой талант перед королевой, кардинал настоял на собственном исполнении вокальной части мессы. Когда служба закончилась, королева пообедала, затем села в носилки и отправилась в другую деревню, расположенную примерно в шести милях от города Памплоны.

В воскресенье, 7 января, после обеда Елизавета, наконец, сняла с себя белый королевский траур. Надев шляпку, пришпиленную к парику из светлых кудряшек, и чёрное платье с жакетом из бархата, отделанного серебром и жемчугом по испанской моде, она уселась, несмотря на холод, в открытые носилки вместе с Сюзанной де Бурбон и в сопровождении кардинала и герцога по широкой дороге, обсаженной оливами, направилась в сторону Памплоны. Древнейший из городов страны, расположенный у подножия Западных Пиренеев, на реке Арге, он считался столицей испанской Наварры. Перед отъездом Елизавета получила письмо от короля Наварры с курьером, которого Антуан отправил по прибытии в Байонну, чтобы узнать о здоровье королевы и доставить провизию для её французской свиты. Тем временем в Памплоне велись большие приготовления к торжественному въезду Елизаветы. Так как было время маскарада, то, несмотря на холод, почти всю долину заполнили жители города в масках. Одни были верхом на лошадях или на мулах с бубенчиками, другие прогуливались пешком или танцевали с девушками в жакетах, шароварах и шляпках из бархата всех цветов по баскской моде. Едва королева приблизилась, как сначала раздался артиллерийский салют, а потом зазвонили церковные колокола. Навстречу ей выехал граф де Лерен, коннетабль Наварры, глава дома Беамонте, в окружении городских властей и судей, облачённых в мантии из черного бархата, расшитого серебром, с откидными рукавами и подкладкой из синего камчатого полотна. Перед ними маршировали шесть младших офицеров с серебряными булавами, которые вручили королеве дары. Приблизившись следом к носилкам Елизаветы, коннетабль произнёс короткую речь, на которую ответил всё тот же барон де Лансак. Затем граф де Лерен поцеловал руку Елизаветы и занял своё место среди французских и испанских дворян. За коннетаблем появился герцог де Альбукерке, вице-король Верхней Наварры. Перед ним шли две тысячи солдат, полностью экипированных, с развернутыми флагами и знамёнами. В свите герцога были члены королевского государственного совета, в том числе, маркиз де Кортес, маршал Наварры, и другие представители высшей знати. Герцог Альбукерке слез с коня и низко поклонился королеве. В свой черёд, Елизавета сошла с носилок и ответила по-французски на его поздравления с её благополучным прибытием и поблагодарила его за труд, который он предпринял, чтобы оказать ей честь. Герцог произнёс краткую приветственную речь от имени знати и жителей Наварры, на что барон де Лансак дал краткий ответ, ибо холод становился всё сильнее. После чего кавалькада проследовала под замысловатой аркадой из веток ели и самшита, переплетённых с плющом и остролистом, к главным воротам города, в то время как дети знатных граждан, стоявших по обе стороны от аркады, приветствовали королеву громкими криками. Городские ворота были украшены гербами и другими эмблемами. Неподалёку от них виднелся куст из вечнозелёных ветвей, из середины которого при появлении Елизаветы был запущен грандиозный фейерверк. На валу и стене стояли три роты городского гарнизона, которые тоже произвели салют в честь царственной гостьи. На въезде в город над её носилками раскинули огромный балдахин с шестью позолоченными шестами. С одной его стороны золотом на малиновом атласе был вышит городской герб, а с другой – буквы «F» и «I», переплетёнными любовными узлами. О продвижении королевы и её кортежа к собору объявил новый артиллерийский залп и аплодисменты двух батальонов солдат, стоявших в почётном карауле у городских стен. Возле входа был установлен помост, на котором чтец декламировал приветственные вирши. Далее висел гобелен с изображением первого короля Наварры и была установлена большая арка, где были нарисованы женщины с рогами изобилия и гербы католического короля и королевы. От ворот шла улица, красивая, длинная, широкая и очень прямая. В конце её виднелась надпись: «Unio constans, fortis divisio flexa» («Союз устойчив, несмотря на попытки раздела»). На повороте другой стояли статуи древних королей Наварры и ещё одна арка с изображением королевы в окружении нескольких девушек и зеркала с латинской надписью: «Цель королевских зеркал являть отражение Мира». В конце её виднелась главная арка из вечнозелёных ветвей, переплетённых лентами с девизами и венками из амарантов, где наверху стояла колоссальная статуя Филиппа II в окружении щитов с гербами Габсбургов и Валуа. Ниже виднелся щит меньшего размера со сплетёнными вместе буквами «F» и «I», обвитый лентой с золотыми надписями: «Филипп Испанский католический король» и «Изабелла католическая королева». У входа в собор улицы и дома вокруг внезапно вспыхнули яркой иллюминацией. Опираясь на руку герцога Инфантадо, Елизавета направилась к главному алтарю в сопровождении кардинала Мендосы, епископа Памплоны и других священников, распевающих песнопения. При этом Елизавета выглядела бледной и усталой, хотя этому обстоятельству не следовало удивляться, учитывая суровость погоды и долгую утомительную церемонию, которой её подвергли. Прочитав короткую молитву перед изображением святого Фирмина, покровителя Памплоны, она вернулась к своим носилкам. Кавалькада проследовала к епископскому дворцу, где Елизавета должна была отдохнуть два дня. Тем временем на улице стемнело и сопровождавшие её лица были вынуждены зажечь факелы. Однако вокруг дворца было светло, как в полдень, благодаря свету факелов, фейерверков и иллюминаций.

В большом зале королеву ждали множество дам, позади которых стоял тройной ряд кавалеров; а за ними из-за тёмных драпировок тоже выглядывали чьи-то лица. Елизавета шла между герцогом Инфантадо и кардиналом Мендосой, в то время как шлейф её платья несла Луиза де Бретань. Шлейфы же Сюзанны де Бурбон и её племянницы несли пажи в одежде цветов дома Бурбонов. За дамами следовали по двое французские дворяне и испанские вельможи, сопровождавшие королеву из Ронсесвальеса. У подножия парадной лестницы, отдельно от остальных, стояла группа дам, получивших должности в свите королевы. Их возглавляла пятидесятилетняя донна Мария де ла Куэва, графиня де Уренья, пользовавшаяся доверием и благосклонностью короля Филиппа. Как и подобает вдове, она носила платье из чёрного бархата, шлейф которого поддерживали два мальчика-пажа. На шаг позади графини стоял её сын, герцог де Осуна, глава дома Хирон, а слева от нее – две её дочери, герцогиня де Нахара и супруга Педро Фасардо, старшего сын маркиза де лос Велес. После того, как графиню Уренья представил её брат, герцог де Альбукерке, она встала на колени и поцеловала руку Елизаветы. В ответ королева нагнулась, обняла вдову и приказала ей встать, чем сразу завоевала сердца испанцев. Затем графиня Уренья приветствовала Сюзанну де Бурбон и Анну де Бурбон и представила двух своих прекрасных дочерей Елизавете, которая тоже сердечно их обняла. Вслед за графиней королева вошла в большую приёмную, где ей были представлены также другие испанки. Когда эта церемония завершилась, графиня де Уренья попросила у королевы аудиенции, чтобы передать ей письмо от Филиппа II. Несмотря на усталость, Елизавета подчинилась и проследовала вместе с величественной испанкой в приготовленную для неё комнату, где графиня вручила ей послание мужа. В начале письма король выразил свою горячую любовь к молодой супруге, а затем сообщил ей:

– Нам доставило огромное удовольствие назначить графиню де Уренью, одну из самых прославленных дам Испании, на должность главной камеристки Вашего Величества.

Графиня, пожалуй, имела большее влияние на Филиппа II, чем любая другая дама в Европе, за исключением принцессы Эболи. Она была вдовой графа де Уреньи, самого богатого дворянина в Испании и личного друга императора Карла V. Огромное богатство и влияние при дворе позволило графу, когда он уже был в преклонных годах, получить руку прекрасной сестры герцога де Альбукерке. Граф умер через несколько месяцев после кончины императора, оставив донне Марии трёх детей: сына и дочерей. После восшествия на престол Филиппа II одним из его первых указов было дарование молодому графу де Уренья титула герцога Осуны и назначение его камергером дона Карлоса. Донна Мария была женщиной сообразительной, честолюбивой и надменной. Благодаря своей показной религиозности в соединении с большим почтением к королю, она добилась значительной власти при дворе. Её доскональное знание придворного этикета и преданность интересам короля побудили Филиппа II доверить графине свою молодую супругу. Однако надменное поведение графини по отношению к дамам из свиты королевы ещё во время их краткого пребывания в Памплоне заложило основу для вражды между французскими и испанскими придворными Елизаветы.

Пока королева читала письмо, её дамы пришли в большое волнение из-за своих сундуков с одеждой, которые так и не были доставлены в Памплону. То ли конвой с мулами сбился с проторенной дороги в Пиренеях, то ли они свалились в пропасть во время бури, начавшейся вскоре после того, как они покинули Ронсесвальес. (Через несколько недель после отъезда Елизаветы и её свиты конвой всё-таки добрался до Памплоны после опасного и утомительного перехода через горы, почти непроходимые из-за огромного скопления снега). Француженки были вынуждены довольствоваться помощью испанок, утешая себя надеждой на скорое прибытие своего остального имущества, отправленным из Байонны морем по приказу короля Филиппа. Вскоре вышла Елизавета с графиней Уреньей и сообщила, что католический король назначил донну Марию, одну из самых прославленных дам Испании, на пост её главной камеристки. И тут же добавила:

– Я рада принять на службу такую благородную и добродетельную даму, которую решила любить и уважать, насколько это возможно, и следовать её советам, как если бы моя матушка давала их мне.

Затем к новой главной камеристке обратилась, в свой черёд, Луиза де Бретань, которая подтвердила, что получила приказ от королевы-матери по приезде в Памплону уступить ей свои полномочия в связи с волей католического короля. В ответ испанка любезно ответила, что она всегда будет покорной служанкой Её Величества и надеется также стать подругой Луизы де Клермон. Таким образом, Уренья завладела шлейфом Елизаветы. Правда, перед этим предложила уступить эту честь Сюзанне де Рьё, на что та холодно ответила, что не собирается вмешиваться в прерогативу главной камеристки. После этого все, наконец, отправились в зал на банкет, во время которого местные дамы разглядывали королеву с чисто деревенским любопытством. Следует заметить, что испанки были очарованы манерами и красотой своей новой государыни. Елизавета же старалась следовать наставлениям матери, внушавшей ей, что её благополучие зависит, во-первых, от смирения и полного подчинения воле мужа, а, во-вторых, от того, сможет ли она внушить уважение своим придворным. Вдобавок, Екатерина Медичи посоветовала дочери:

– Избегайте фамильярности в отношениях с принцем (доном Карлосом), дочь моя, и подружитесь с принцессой, Вашей золовкой. Но полагайтесь только на нашего посла.

Однако королева-мать совершила серьёзную ошибку, полностью укомплектовав двор Елизаветы, что, естественно, вызвало неприязнь испанцев, обнаруживших, что все должности в свите королевы уже заняты. В свой черёд, французы не могли смириться с тем, что их не было в списке придворных королевы, который вручила ей графиня Уренья.

На следующий день королеву посетили самые знатные лица Наварры. После обеда Елизавета вышла на галерею, чтобы понаблюдать за боем быков, которых всадники кололи острыми пиками. Потом запустили фейерверк из ракет, сделанных в виде красивых ветвей. Туда же, во двор, вынесли раскрашенный замок, полный ракет и пороха, который сгорел с изумительной быстротой. Вечером графиня Уренья угостила королеву вареньем и фруктами в своих покоях. Перед визитом по просьбе графини Елизавета надела французское платье, которое испанка нашла очень красивым. Назавтра королева пригласила главную камеристку к себе и угостила её французским вином. Всю ночь и ещё день длился маскарад, на улицах жгли костры, звучали трубы, устраивались петушиные бои и танцы. Глядя на это веселье, кто-то из сопровождавших Елизавету испанцев завистливо заметил:

– Если бы королева была родом из Кастилии или другой страны, кроме Франции, наваррцы бы так не старались ради неё!

Десятого января вице-король и горожане проводили Елизавету под звуки труб. Однако перед отъездом произошёл неприятный инцидент. Королева предложила графине Уренье через Лансака сесть в её носилки, однако прибавила:

– Если Вы откажетесь, я приглашу госпожу де Клермон.

Испанка отказалась, но, по-видимому, затаила обиду. Потому что когда Сюзанна де Рьё и её племянница хотели последовать за королевой, внезапно их носилки столкнулись с паланкином графини Уреньи, слуги которой грубо оттеснили носильщиков-французов. Так как главная камеристка отказывалась унять своих лакеев, Лансаку пришлось подойти к королеве и объяснить причину задержки. Естественно, Елизавета была сильно возмущена такими действиями испанки по отношению к своим родственницам и приказала Лансаку передать повторно приглашение своей главной камеристке сесть в её носилки. Но тут же запальчиво прибавила:

– Если графиня предпочтёт ехать сама, то пусть, по крайней мере, не отказывает в почёте и уважении нашим принцессам крови, иначе я буду рассматривать выказанное им пренебрежение как оскорбление, нанесённое моей собственной королевской особе!

Выслушав дипломата, вдова покраснела, как рак.

– По лицу упомянутой дамы можно было прочитать, – писал де Лансак, – как сильно она была смущена этим упрёком и как тяжело она восприняла его.

Тем не менее, графиня де Уренья ответила:

– Я здесь только для того, чтобы повиноваться воле Её Величества.

Но, как выяснилось позже, донна Мария нашла возможность тайно через посланца намекнуть кардиналу де Лотарингии, что прежде, чем упрекать свою главную камеристку, Елизавета сначала должна завоевать любовь своего королевского супруга.

Через два дня прибыв в Олите, королева остановилась в прежней летней резиденции королей наваррских. Теперь в этом старинном замке, возвышавшемся на берегу реки Сидакос в окружении виноградников и садов, жил маркиз де Кортес, маршал испанской Наварры. Перед этим Филипп II прислал Елизавете письмо с сообщением, что собирается встретиться с ней в Гвадалахаре и, кроме того, попросил её быть любезной с маркизой де Кортес как с женой его любимого слуги. Впрочем, следовало признать, что эта дама оказалась прекрасной хозяйкой, в её замке было полно прекрасных гобеленов, буфетов с серебряной посудой и лакомств, в том числе, традиционного варенья и засахаренного миндаля. Поэтому, уезжая из Олите, Елизавета подарила ей драгоценное ожерелье в знак признательности за гостеприимство. Всего же перед отъездом Екатерина Медичи вручила дочери два ожерелья в качестве награды для лиц, которые окажут королеве наиболее ценные услуги во время её путешествия (Второе ожерелье, ещё более ценное, получила графиня де Уренья после прибытия Елизаветы в Гвадалахару).

На следующий день королева уснула в Каппаросе, а потом – в Вальтере, перебравшись, таким образом, через Пиренеи. Наконец, четырнадцатого января она въехала в Туделу, последний на её пути город Наварры, почти такой же большой, как Памплона, расположенный вдоль красивой реки Эбро. Как и в Памплоне, офицеры и знатные горожане выехали ей навстречу, чтобы поцеловать руку. Кроме того, сюда прибыли жители со всех окрестностей, желающие увидеть королеву. При въезде на красивый каменный мост была установлена арка, увитая плющом и прочей зеленью. Над королевой снова раскинули балдахин из малинового бархата с золотой бахромой и городским гербом. В конце моста её приветствовали стихами и повезли по улицам, украшенным коврами, в церковь, а оттуда в замок, где разыграли небольшую комедию в масках. После ужина двор осветили факелами и, горожане, разбившись на две группы, разыграли сражение с пиками, шпагами и аркебузами. На следующий день произошли бои с быками, а на реке инсценировали морскую битву, кидаясь друг в друга апельсинами.

После того, как Елизавета покинула Туделу, Филипп II внезапно прислал письмо герцогу Инфантадо и кардиналу Мендосе, в котором говорилось, что прибытие королевы в Гвадалахару следует задержать на один день из-за того, что государственные дела не позволяют ему встретиться там с супругой в назначенный срок. Таким образом, королева добралась до Хиты, последнего пункта назначения перед Гвадалахарой, только в пятницу 2 февраля 1560 года.

Глава 8

Встреча

Из пригорода Гвадалахары юная королева могла видеть высокие зубчатые стены, окружавшие вотчину герцога Инфантадо, над которыми возвышался дворец Мендоса, где остановился Филипп II со своим двором. Вечером всё осветилось иллюминацией с изображением девизов и гербов Испании, Франции и дома Мендоса. Субботу Елизавета провела в Хите. Король, связанный жёстким церемониалом, не пытался раньше времени увидеть свою невесту. Он решил отпраздновать свою свадьбу в Гвадалахаре из признательности за преданность дому Мендоса. Казалось символичным, что герцог Инфантадо, в чьём дворце когда-то гостеприимно встретили Франциска I, пленённого испанцами под Павией, первым приветствовал внучку этого монарха на испанской земле. В предместье были возведены просторные павильоны, увенчанные флагами с королевским гербом, львами и девизом дома Мендоса, где стояли столы с закусками и с изысканным вином для свиты королевы. Неподалёку от городских ворот на пространстве, защищённом возвышенностью, где росла небольшая роща вечнозелёных дубов, вознёсся балдахин, под которым Елизавета должна была выслушать приветственную речь отцов города. Чтобы сделать приятное королеве, на ветвях деревьев повесили множество клеток с певчими птицами: соловьями и коноплянками, а внизу среди травы привязали оленей, кроликов, зайцев и фазанов, вызывавших восхищение у прохожих.

Наконец, 4 февраля, в воскресенье, Елизавета въехала в Гвадалахару между герцогом Инфантадо и кардиналом Бургоса, в сопровождении ещё не менее тридцати членов дома Мендоса, прославившихся своей набожностью, богатством и учёностью. Она выглядела как сказочная принцесса верхом на лошади, покрытой серебряным чепраком, вышитым испанскими замками, французскими лилиями и другими эмблемами. Свои тёмные тонкие волосы королева спрятала, как обычно, под париком, и, благодаря прямой осанке, казалась выше ростом, чем была на самом деле. Красота Елизаветы произвела большое впечатление на её испанских подданных. Современные историки восхищались её милым выражением лица, большими живыми тёмно-карими глазами и изящной фигуркой. Один сопровождавший её пожилой придворный даже заявил:

– Мадам Елизавета является почти точной копией своей матушки, когда та впервые появилась при дворе короля Франциска!

По слухам, Екатерина Медичи очень гордилась этим сходством со своей царственной дочерью. По приказу Филиппа II за королевой в одних носилках следовали Сюзанна де Бурбон и графиня Уренья. Следующей ехала Анна де Монпасье в сопровождении Луизы де Бретань. Далее по рангу выстроились французские и испанские кавалеры и дамы. В условленном месте у ворот отцы города вручили Елизавете свой поздравительный адрес под звуки оркестра. На некоторых должностных лицах были свободные одеяния из малинового бархата, расшитые золотом и отороченные золотыми галунами, на других – камзолы из белого атласа с короткими мечами и плащами. Затем к Елизавете приблизилась процессия духовенства с крестами и реликвиями. Барон де Лансак отвечал всем по-испански от имени королевы. Как только она подъехала к дворцу, из часовни семьи Мендоса, посвящённой святому Франциску, до неё донеслись приятные голоса певчих, традиционно приветствовавших её «Te Deum Laudamus». Через огромную триумфальную арку Елизавета въехала в прекрасный дворик дворца с помостом, воздвигнутым под навесом из золотой парчи. На помосте стояла Хуана Австрийская со свитой дам, среди которых были невестка и внучка герцога Инфантадо, а также герцогиня Альба, принцесса Эболи и другие. Когда Елизавета слезла с коня и поднялась на трибуну, к ней приблизилась сестра короля, и, встав на колени, поцеловала сначала подол её платья, а потом руку. В ответ королева, которую очень смущал подобострастный испанский этикет, поспешно попросила её подняться. Вместе с хозяином дворца, его братом-кардиналом, Хуаной Австрийской, графиней Уреньей и Сюзанной де Бурбон, согласившейся в этот ответственный момент нести её шлейф, Елизавета достигла великолепного зала, створчатые двери которого были распахнуты, а на пороге стоял Филипп II.

Среднего роста, худощавый, с голубыми глазами на бледном широком лице и песчаного цвета бородкой и усами, тридцатидвухлетний король обладал важностью и сдержанностью манер. Однако его толстая нижняя губа и выдвинутая нижняя челюсть производили несколько отталкивающее впечатление. Филипп сделал несколько шагов навстречу своей невесте, но прежде, чем та успела преклонить перед ним колено, он обнял её и осведомился о её здоровье, вызвав удивление своих придворных таким непривычным отклонением от этикета. Так как обычаи Испании требовали незамедлительного совершения бракосочетания, король без лишних разговоров затем взял Елизавету за руку и подвёл к воздвигнутому тут же в зале временному алтарю. Пока кардинал Мендоса благословлял молодых, сестра короля и герцог Инфантадо в качестве свидетелей держали над ними балдахин. О прекращении религиозного обряда те, кто не присутствовал в зале, узнали по залпу пушек и звуку труб. Перед первой брачной ночью необходимо было отстоять ещё суточную мессу бдения. Но так как по европейским обычаям до наступления половой зрелости невеста не могла вступать в отношения с женихом, король решил сократить обряд. Посажённые отец и мать отвели супругов в брачный покой, а епископ Памплоны за недостатком времени благословил их через дверь. Спустя несколько минут новобрачные вышли и Филипп II объявил всем, что он счастлив.

Рассказывали, что через несколько часов после своего прибытия в Гвадалахару Елизавета, стоя рядом со своим супругом, вдруг принялась пристально рассматривать его лицо, как будто пыталась понять, что за человек ей достался в мужья. Филипп, некоторое время терпеливо переносивший это, наконец, раздражённо спросил:

– На что Вы смотрите? На мои седины?

Правда, заметив выступившие слёзы на глазах юной супруги, он попытался ласковым обращением успокоить её.

С наступлением темноты город и дворец ярко осветили. На площади перед дворцом для горожан устроили королевский пир с играми и представлениями за счёт герцога де Инфантадо. Тем временем Филипп и Елизавета устроили приём в зале, где проходила церемония их бракосочетания. После завершения официальной части был поставлен большой спектакль. Специально для этого собрались лучшие танцоры из Аранхуэса и Толедо, которые исполнили множество различных танцев, от старинных испанских плясок с кинжалами до арабских танцев живота. Они были одеты в зелёные бархатные костюмы, украшенные золотым кантом и чёрным бархатом. Затем пришли музыканты, которые спели песню в честь приезда королевы. После того, как всё было закончено, состоялась встреча между новой королевой и испанскими сановниками. Так, представители святой инквизиции подарили Елизавете арабского чёрного ястреба. За ними последовали 70 священников из орденов Калатравы, Сантьяго и Алькантры, а затем – консулы королевского совета Кастилии.

Тем же вечером во дворец вошла под звуки оркестра процессия, состоящая из офицеров и восемнадцати муниципальных чиновников со знамёнами. Причём каждый из этих лиц нёс серебряное блюдо, наполненное сладостями, которые они с многочисленными поклонами предложили королеве. Елизавета любезно приняла подарок и с одобрения короля приказала графу Альбе де Листа, своему дворецкому:

– Поделите конфеты между присутствующими дамами!

После чего первая приняла свою долю. На этом вечерние празднества закончились и все удалились, сильно утомлённые церемониями этого свадебного дня.

На следующее утро, 5 февраля, герцог де Инфантадо решил сделать побудку новобрачным с помощью громкого пушечного салюта и концерта военной музыки в просторном дворе дворца. Как только позволил этикет, хозяин в сопровождении ближайших родственников вошёл в королевские покои. Причём впереди него дворяне несли поднос, на котором были выставлены драгоценные украшения, веера и перчатки – подарки для короля и королевы. Вдобавок, от имени герцога главным дамам и кавалерам двора Елизаветы были розданы перья и зеркала в рамах из кованой стали. Такая демонстрация роскоши перед французами одним из его подданных чрезвычайно польстила гордости Филиппа II. Кроме того, он был очень доволен своей женитьбой и с теплотой высказался принцу де Ла Рош-сюр-Йон и другим послам о красоте и умственных способностях своей юной супруги. Несомненно, Филипп сделал всё, что было в его силах, чтобы примирить Елизавету с её новым домом и страной, и он, по-видимому, был полон решимости доказать ей, что нежные слова, которые он расточал ей в письмах, были искренними. Её изящные и почтительные манеры пришлись по душе властному Филиппу, также, как и достойное поведение Елизаветы по отношению к членам его двора. Доброта, которую проявил к ней при встрече король, тем не менее, не совсем рассеяла страх Елизаветы, но в целом она, кажется, была сильно тронута оказанным ей сердечным приёмом в Испании.

По приказу Екатерины Медичи принц де Ла Рош-сюр-Йон, его сестра Сюзанна де Бурбон и другие послы, за исключением барона де Лансака, уехали из Гвадалахары на следующий день после королевской свадьбы. Елизавета нашла время написать Франциску II письмо, в котором просила брата вознаградить принца за услуги, оказанные ей. Хотя она и поддерживала партию Гизов, но сожалела о том, что дом Бурбонов был отстранён от власти. Однако, доехав до Мадрида, принц де Ла Рош-сюр-Йон встретился с посланником короля Франции, вручившим ему регалии ордена Святого Михаила для награждения Филиппа II. Поэтому принц остался в Мадриде, где испанскому двору предстояло остановиться по дороге в Толедо, в то время как Сюзанна де Бурбон и её спутники продолжили свой путь во Францию. Тем временем герцог Инфантадо продолжал развлекать новобрачных турнирами, банкетами, балами и охотой в бескрайних лесах, окружавших его владения. Причём все расходы на празднества хозяин Гвадалахары взял на себя, отказавшись принять из королевской казны хоть одно мараведи. Однако Филипп нашёл всё-таки способ вознаградить его, приказав зачислить в свиту королевы невестку и внучку герцога. Кроме того, католический король назначил её фрейлиной художницу Софонисбу Ангиссолу, которую выписал из Италии, когда узнал об увлечении своей невесты живописью. Внимание супруга доставило Елизавете особое удовольствие.

10 февраля новобрачные покинули Гвадалахару и направились в Толедо, который тогда считался столицей Испании. Когда королевская чета прибыла в Алькала-де-Энарес, Филипп отправил курьера обратно в Гвадалахару, чтобы узнать о здоровье герцога Инфантадо:

– Мы выражаем Вам самую сердечную благодарность, сеньор, за хорошие и верные услуги, оказанные Вами в последнее время, в подражание Вашим благородным предкам.

В Мадриде состоялась церемония посвящения Филиппа в рыцари ордена Святого Михаила во время краткого пребывания там двора. В дополнение к золотым знакам отличия ордена король Франции подарил своему «доброму брату» несколько мантий. Однако комплект одежды оказался неполным и перед прибытием Филиппа II в Мадрид принц де ла Рош сюр Йон поспешно написал французскому послу, епископу Лиможа:

– Монсеньор, необходимо срочно достать три аршина серебряного сукна, чтобы сшить рясу для католического короля, без которой церемония посвящения не может состояться.

Впоследствии Филипп выразил признательность Франциску II:

– Мы благодарны Вашему Величеству за возможность стать братом столь многих доблестных и превосходных рыцарей.

12 февраля Елизавета остановилась в деревне в лиге от Толедо, чтобы отдохнуть перед своим торжественным въездом в город. Король же уехал из Мадрида раньше вместе с донной Хуаной и герцогом Альбой, чтобы лично наблюдать за приготовлениями. Воссоединившись 13 февраля с женой, Филипп II сообщил, что всё готово к её въезду в столицу.

14 февраля улицы Толедо были украшены арраскими коврами, роскошным бархатом, гирляндами и зелёными арками с любовной символикой, лилиями Валуа и щитами с императорскими орлами. Для охраны Елизаветы король направил восемь батальонов пехоты, то есть, три тысячи солдат, и ещё сотню всадников. Причём если половина этих всадников была в разношёрстном облачении, то остальные – в венгерских нарядах со штандартами, оружием и сёдлами, украшенными на мавританский манер. За ними следовали множество прекрасных девушек из Сагры в национальных костюмах и двадцать четыре дамы, одетые как мавританки. Затем ехали офицеры конной полиции, поддерживавшие порядок на больших дорогах по всему королевству, перед которыми несли зелёный штандарт. Они были в костюмах из зелёного бархата, украшенных золотым шитьём и с плащами из чёрного бархата. Потом шли сто тридцать восемь офицеров королевского монетного двора, одетые в малиновые бархатные мундиры, расшитые золотом, со знамёнами, украшенными королевским гербом Испании. Ещё следует упомянуть о сорока членах госпиталя де ла Пьедад в мундирах из красного сукна и в головных уборах лазурного цвета с лилией, которые пели хвалу королеве и возносили благодарности за её счастливое прибытие. За ними следовала компания в масках и в одежде дикарей. Следующими с торжественной помпой ехали чиновники Священной канцелярии инквизиции, впереди которых несли их чёрные знамена. Они были верхом на породистых лошадях и с вышитым на груди королевским гербом. В торжественной процессии приняли также участие университет Толедо и восемьдесят каноников и сановников собора, одетых в малиновые бархатные мантии, в сопровождении служителей и булавоносцев. Вслед за ними ехали семьдесят избранных рыцарей из орденов Калатравы, Святого Яго и Алькантары, члены государственного совета Кастилии во главе со своим президентом маркизом де Мондехаром и члены государственного совета по делам Италии во главе с его председателем герцогом де Франкавилья. Наконец, появились придворные королевы, непосредственно предшествовавшие своей госпоже. Елизавета ехала верхом на белой лошади с кофрами, принадлежавшими ещё матери Филиппа, покойной императрице; они были сделаны из золотой ткани, густо расшитой сетью драгоценных камней, испускающих такие светящиеся лучи, что казалось, будто всадница парит на радуге. Королева была одета в платье из голубого дамаска, отделанное мехом и украшенное драгоценностями, с кружевным воротником, тоже усыпанным драгоценными камнями. При этом по просьбе мужа она не надела парик, но зато в руке держала богато вышитый носовой платок, вероятно, первый в Европе. Справа от Елизаветы ехал кардинал Мендоса, а слева – герцог Медина де Риосеко, адмирал Кастилии. Затем следовала процессия глав великих испанских домов, великолепно одетых и восседающих на превосходных конях, поистине королевская охрана для прекрасной новобрачной! Ближе всего к королеве держались герцоги Инфантадо, Альба, Скалона, Осуна и Брауншвейг; маркизы Комарес и Агилар; графы де лас Навас, Беневенте и Онате. Процессия остановилась под арочным порталом ворот Висагра, где по старинному обычаю королеве преградила путь группа дворян. К ней приблизились граф де Фуэнсалида, алькальд (комендант) Толедо, герцог де Македа, альгуасиль (верховный судья), и граф де Оргас, которые смиренно сказали:

– Прежде, чем Ваше Величество войдёт в королевский город Толедо, мы умоляем Вас дать клятву уважать привилегии его жителей.

Елизавета с удовольствием выполнила эту просьбу, и кортеж с великим торжеством направился к собору. Королева спешилась на площади Пуэрта-дель-Пердон и, войдя в величественное здание, двинулась к главному алтарю, опираясь на руку кардинала Мендосы, который заменил в этот день по приказу короля Каррансу, примас-архиепископа Толедо, томившегося в застенках инквизиции по обвинению в ереси. Навстречу Елизавете вышла процессия духовных лиц во главе с епископами, облачёнными в украшенные драгоценностями ризы, за которыми следовали настоятель, архидиакон и каноники Толедо, в то время как певчие пели «Te Deum Laudamus» и раскачивали свои кадильницы, источавшие сладкий аромат ладана. На главном алтаре были выставлены драгоценные реликвии и великолепная церковная утварь, не имеющие себе равных в мире. Перед алтарём возвышался крест из чистого серебра, триумфально водружённый великим Мендосой, кардиналом де Санта-Кроче, на башнях завоеванной Альгамбры во время правления первых католических королей Фердинанда и Изабеллы. Затем Елизавета преклонила колени и совершила молитву перед алтарём, получив благословление от кардинала Мендосы. Тем временем король, облачившись для маскировки в длинный плащ и большую шляпу с плюмажем, тайно следовал за процессией. Его сопровождали Руй Гомес и еще один вельможа. Покинув собор, Елизавета направилась в Алькасар-де-Толедо, где королевская чета должна была поселиться на несколько месяцев. Эта крепость-дворец была любимой резиденцией Филиппа II до окончания строительства Эскориала. Толедо, город великолепных церквей и уединённых жилищ, был также излюбленным местом жительства его отца, императора Карла V. Узкие улочки, зажатые между высокими стенами домов, нарядные готические фасады, мавританские арки и изящная резная каменная кладка церквей и монастырей свидетельствовали о богатстве его жителей. А над всем возвышались башни собора. Никакой уличный шум не нарушал тишины Толедо, «жемчужины городов», разве только эхо церковных служб и плеск вод реки Тахо.

Под звуки пушечного салюта с крепостных валов Елизавета приблизилась к воротам дворца. Его великолепный внутренний двор с колоннадой из гранитных столбов был украшен геральдическими эмблемами; перед каждой колонной были установлены колоссальные статуи, изображающие мифологических персонажей и героев древности. У подножия парадной лестницы, в ожидании встречи с королевой, стояла Хуана Австрийская вместе со своим племянником. Несмотря на мучившую его лихорадку, дон Карлос поднялся с постели, чтобы поприветствовать свою прекрасную молодую мачеху. В жизни инфант выглядел ещё более уродливым, чем на портрете, присланном Елизавете в период жениховства. Мало того, что он был низкорослым, с куриной грудью и плечами разной высоты, так ещё правая нога у него была намного короче левой. При этом французский посол отметил измождённый вид страдальца, которого вот уже на протяжении длительного времени не отпускала болезнь. Позади инфанта и его тетки стоял дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный сын Карла V. Приблизившись к королеве, дон Карлос серьёзно посмотрел ей в глаза, после чего преклонил колено и поцеловал её руку.

– Её Величество, – свидетельствовал епископ Лиможа, – приняла принца с такой благосклонностью и уважением, что король и все присутствующие должны были быть довольны; в дальнейшем упомянутая госпожа была удостоена его визитами, которые, однако, не были слишком частыми из-за того, что здесь они не в такой моде, как во Франции, а ещё из-за мучительной лихорадки, от которой принц, казалось, слабел день ото дня.

После приветствий все направились на банкет. Так началась семейная жизнь Елизаветы.

Глава 9

Первые неприятности

В последующие дни Елизавета была в приподнятом настроении, хотя её дамы замечали, что королева казалась беспокойной и лицо её пылало, что они, впрочем, объясняли важными переменами в её жизни. В воскресенье, 20 февраля 1560 года, через шесть дней после её въезда в Толедо, французский посол записал, что он отправился навестить Елизавету и застал её в собственных покоях, куда он был допущен особым распоряжением короля. Она была в весёлом расположении духа, танцевала со своими фрейлинами и угощала их вином. Однако ночью Елизавета проснулась от жажды и жара, на её ступнях появилась небольшая сыпь, сопровождаемая лихорадкой, поэтому она отказалась принять супруга, пока её не осмотрели врачи. Они диагностировали у Елизаветы ветряную оспу и рекомендовали сделать ей кровопускание. Однако она категорически отказалась от предложенного средства:

– Я боюсь вида крови! Умоляю, Ваше Величество, запретите это врачам!

Филипп успокоил её с помощью нежных слов и пообещал:

– Наши лекари заново обсудят назначенное Вашему Величеству лечение.

Затем он вышел из комнаты и, сначала отдав приказ приостановить празднества до тех пор, пока королева не выздоровеет, вызвал к себе врачей Елизаветы. Обнаружив, что они по-прежнему придерживается мнения о том, что кровопускание необходимо для скорейшего выздоровления его супруги, король, в конце концов, согласился, чтобы Елизавета подверглась этой процедуре. Затем Филипп отправился назад в апартаменты королевы и оставался с ней наедине почти два часа, в течение которых он убедил её согласиться на лечение, предписанное врачами, пообещав, что останется с ней во время этой процедуры. Позже стало известно, что Елизавете пустили кровь в присутствии мужа, который всячески поддерживал её. К вечеру жар спал и ночь она провела спокойно, поэтому Филипп не счёл нужным откладывать церемонию официального признания дона Карлоса наследником испанской короны, назначенную на 22 февраля.

По-видимому, король руководствовался при этом самыми лучшими чувствами по отношению к своему несчастному сыну, но дон Карлос, как обычно, проявил неблагодарность, жалуясь на то, что его отец не отложил эту церемонию до тех пор, пока Елизавета выздоровеет. Хотя, ещё до приезда мачехи в Испанию, он заявил:

– Если королева родит Его Величеству ещё одного сына, я буду ненавидеть её за это всю оставшуюся жизнь, и не только её, но и наследника, которого она родит!

Церемония, как и было запланировано, прошла во вторник в соборе Толедо. Ровно в час из Алькасара выехал пышный кортеж, напоминавший торжественную процессию во время въезда Елизаветы в столицу. Дон Карлос ехал на белом коне с великолепно украшенной сбруей и чепраком из золотой парчи. Платье инфанта сверкало драгоценностями, но лицо у него было бледное и мрачное, а его дикий взгляд был отмечен многими людьми, собравшимися посмотреть на церемонию. Слева от дона Карлоса ехал его дядя дон Хуан Австрийский. Инфанту предшествовала длинная кавалькада дворян, непосредственно же перед ним ехали его кузен Александр Фарнезе, молодой принц Пармы, и адмирал Кастилии герцог Медина де Риосеко. За инфантом следовала его тётка Хуана Австрийская в платье из чёрного бархата, усыпанном бриллиантами, и бархатной шапочке, поверх которой была накинута вуаль из белого крепа, окутывающая её фигуру и касающаяся земли. Далее шествовали главные придворные дамы, которые радовались:

– Очень хорошо, что француженки не смогут присутствовать на торжестве из-за недомогания донны Изабеллы!

Впереди Филиппа II ехал граф Оргас с непокрытой головой и со шпагой. Правда, перед этим граф попросил у короля:

– Ваше Величество, разрешите мне не снимать шляпу из-за плохой погоды.

Сначала Филипп согласился оказать эту услугу вельможе, который верно служил ещё императору, его отцу, но, узнав от герцога Альбы, что тот высокомерно высказался о невозможности отказа короля в просьбе главе дома Оргас, утром в день торжества отправил графу сообщение:

– Я отменяю своё разрешение.

Филипп был одет в чёрный бархатный плащ, украшенный драгоценностями и подбитый мехом соболя, в то время как его камзол был из бархата янтарного цвета, с кружевами и орнаментом из серой и золотой нити. Внутри собора взору присутствующих открывалась великолепная картина – такую, какую в те дни могла представить только Испания, разбогатевшая за счёт ограбления Нового Света и духовных сокровищ, собранных Карлом V. На алтаре стояли дивные произведения искусств из золота и серебра – статуэтки, урны и реликварии. Струившийся сквозь витражные окна свет падал на собранные регалии двадцати королевств, выставленные на стол, расположенный слева от главного алтаря. Король первым занял своё место на троне, воздвигнутом возле алтаря, а дон Карлос сидел между отцом и тёткой. Справа от алтаря восседал кардинал Мендоса, архиепископ Бургоса, возле которого собрались все члены дома Мендоса во главе с герцогом де Инфантадо. Слева стояли прелаты, в обязанность которых входило исполнение мессы, – архиепископы Гранады и Севильи и епископы Авилы и Памплоны, а по обе стороны от нефа – вельможи и самые богатые люди Испании, каждый в соответствии со своим рангом. По окончании мессы прелаты во главе с кардиналом-архиепископом поднялись на помост, покрытый малиновой парчой. Там кардинал в окружении своих родственников из дома Мендоса уселся на кресло, готовясь принести клятву верности. Затем граф де Оргас приблизился к королевской трибуне и с низким поклоном сначала вызвал донну Хуану, принцессу Португалии, чтобы принести присягу на верность своему племяннику дону Карлосу. Затем вслух для собравшихся была зачитана клятва судьёй архиепископского суда Толедо. Инфанта встала и вместе с королём Филиппом и доном Карлосом приблизилась к помосту, на котором стояли прелаты. Встав на колени, Хуана Австрийская возложила свою руку на Святое Евангелие и на распятие и после кардинала произнесла слова присяги, обязуясь в дальнейшем оказывать племяннику, как законному наследнику Испании, честь и повиновение, и помочь ему личным служением и всем влиянием, которым она обладала. Затем Хуана подошла к инфанту и хотела поцеловать ему руку в знак уважения и служения. Дон Карлос, однако, отказался от этого, но очень сердечно обнял тётку. Затем дон Хуан Австрийский тоже принёс присягу на верность наследнику престола, а после него – все прелаты и вельможи по порядку. Герцог Альба, председательствовавший в качестве верховного камергера, был последним, кто присягнул дону Карлосу. Рассказывают, что герцог, дав присягу, не стал целовать ему руку, стремясь поскорее вернуться к своим обязанностям. Но когда инфант сердито нахмурился, кто-то напомнил герцогу о его упущении. Тогда Альба вернулся к нему с извинениями. Дон Карлос принял извинение и снизошёл до того, чтобы обнять герцога, которого он не любил и боялся. Церемониал завершился тем, что сам инфант дал присягу соблюдать в будущем, если он унаследует корону, древние законы королевства, управлять по справедливости и защищать католическую веру.

Между тем, когда весть о болезни Елизаветы достигла Парижа, при французском дворе воцарился ужас. Для получения свежей информации о состоянии дочери Екатерина немедленно написала французскому послу, Луизе де Бретань и самой Елизавете. Однако Филип II ещё не считал свою супругу достаточно здоровой, чтобы собственноручно ответить на письмо матери. Поэтому по этому поводу пришлось объясняться послу:

– Причиной болезни королевы считают слишком жаркий климат в этой стране, а отсюда и нездоровый воздух. Испания похожа на мясо – такая же тонкая и острая, так что многие иностранцы здесь болеют, особенно весной.

Недели через две, когда Елизавета почувствовала себя лучше, снова встал вопрос о роспуске её свите. Испанцы были крайне недовольны тем, что вместе с их королевой прибыло множество французов. Если бы не мольбы его юной супруги, Филипп II бы немедленно распустил её свиту ещё в Гвадалахаре. Герцог Альба сообщил французскому послу, что ни один из соотечественников Елизаветы не может занимать официального поста при её дворе, поэтому король назначил графа Альба де Листу «управляющим двором королевы» и дал ему власть распоряжаться и управлять всем, как это было при жизни покойной императрицы. Король желал, чтобы его супругу окружали только испанцы:

–Поскольку, если кто-нибудь придёт навестить Её Величество, то для посетителей, как и для королевы, будет лучше, если её придворные не будут их обсуждать за спиной и сплетничать.

Этот намёк вызвал бурное возмущение среди французов, которые принялись досаждать Елизавете своими увещеваниями и упрёками. Однако её заступничество не помогло, и послу снова напомнили, что присутствие в Толедо свиты королевы было нарушением обещания, данного лично Екатериной Медичи испанским посланникам. Франциск II и Гизы, которые в то время находились в плохих отношениях с флорентийкой, были согласны с Филиппом.

– Мы одобряем принятое решение уволить всех тех, кто сопровождал королеву в Испанию, – писал кардинал Лотарингии послу Себастьяну де л’Обеспину, – более того, мы считаем за благо Ваше намерение удовлетворить короля, её мужа, в этом вопросе, поскольку упомянутая дама должна жить в Испании; полагаем также, что Её Величество была вольна оставить при себе всё самое необходимое для собственного удобства, что и было сделано.

После выздоровления Елизаветы в воскресенье, предшествующее Масленице, король решил съездить в Ассегну, своё загородное поместье, чтобы поохотиться и заодно подготовить рыцарский турнир в честь королевы, который должен был состояться на второй неделе Великого поста. Бороться за честь быть её рыцарями должны были дон Карлос, дон Хуан Австрийский и Александр Фарнезе, племянник короля, воспитывавшийся при испанском дворе. Имение, где находился любимый конный завод Филиппа II, находилось примерно в девяти милях от Толедо. Король отсутствовал до вечера Масленицы и вернулся вовремя, чтобы успеть поужинать со своей молодой супругой. Во время его отсутствия к Елизавете дважды наведывался дон Карлос, которого она развлекала танцами, играми и другими забавами. Молодой принц, который ещё не вылечился от лихорадки, был так подавлен духом, что его, казалось, ничто не могло развеселить. Тем не менее, королеве и её бойким французским девицам это удалось. Елизавета обращалась с пасынком, как с капризным ребёнком, уговаривая его с улыбкой быть в хорошем настроении. Дон Карлос быстро полюбил свою молодую мачеху, в отличие от тётки, Хуаны Австрийской, к которой питал сильную неприязнь из-за того, что «инфанта», как называли её при испанском дворе, с характерной для неё энергией проводили в жизнь строгие меры по усмирению непослушного племянника, предложенные его дедом-императором. За что заслужила площадную брань из уст неблагодарного дона Карлоса.

Перед отъездом Филиппа II по его приказу дворецкий королевы попросил у неё аудиенцию. Шестидесятилетний граф Альба де Листа, на сестре которого был женат герцог Альба, имел при испанском дворе репутацию сурового старого солдата, учтивого с дамами, но невосприимчивого к лести или софистике любого рода. Без всяких обиняков он объявил королеве волю её царственного супруга:

– Ваше Величество может оставить у себя на службе только самых любимых своих слуг, остальная же Ваша свита должна быть распущена.

Елизавета согласилась и отправила список французскому послу для передачи энергичному мажордому. При этом королева, однако, тайно использовала своё влияние на короля, чтобы добиться очень важной уступки, которая, хотя и доставила ей на время удовольствие, но впоследствии привела к горькому раскаянию. Она добилась разрешения пользоваться услугами Луизы де Бретань, Клод де Винё и остальных своих французских дам, при условии, что они не будут занимать официальные должности при дворе. Что же касается Анны де Монпасье, то она должна была пока оставаться при испанском дворе как подруга и кузина Елизаветы. Список придворных, которых королева желала оставить при своей особе, был достаточно длинный. В первую очередь, там стояло имя её бывшего управляющего аббата Сент-Этьена, которого она просила назначить на должность своего подателя милости. Ещё королева желала, чтобы её врачи и аптекари тоже сохранили свои посты. Кроме того, она очень нуждалась в услугах своего скорняка, ювелира и портного, некоего Эдуарда Леата, а также более восьмидесяти дворян из своей свиты. Не говоря уже о карлике Монтене, в пару к которому супруг подарил ей карлицу Магдалену Руис. Правда, список сократился за счёт увольнения слуг королевы, вместо которых сразу же были назначены испанцы. Подчинившись желаниям своей любимой госпожи, граф Альба де Листа, тем не менее, предупредил Елизавету:

– Ваше Величество совершила роковую ошибку, последствия которой однажды отразятся на Вас самой.

Желание Филиппа угодить своей молодой жене, должно быть, было действительно велико, если он временно отказался от своей обычной антипатии к иностранцам и от своего убеждения, что ничто не может быть выполнено хорошо, если это не будет сделано испанцами. Вероятно, секрет необычайной уступчивости католического короля в этом деле заключался в слабом здоровье королевы, и в его опасении, как бы принудительная высылка её соотечественников не нанесли бы ей ещё более серьёзного ущерба. Екатерину Медичи посредством переписки убедили в том же Луиза де Бретань и Клод де Нана, которые, по их утверждению, жили с Елизаветой с самого её рождения и, следовательно, только они понимали её потребности. В свой черёд флорентийка умоляла зятя:

– Прошу Вас, сын мой, оставьте французских дам, потому что положение королевы, моей дочери, будет поистине безнадёжным, если она, не владея испанским языком, будет окружена только особами, не знающими её привычек, и которым ей будет трудно объяснить свои желания.

Таким образом, дело закончилось компромиссом: кроме французов, в свиту Елизаветы вошли также испанцы: граф Альба де Листа сохранил должность мажордома, графиня де Уренья – главной камеристки, Фредерик Португальский стал главным конюшим, а герцогиня Альба, принцесса Эболи, герцогиня де Нахара, маркиза де Сенете и графиня Альба де Листа были назначены почётными дамами.

Из-за того, что дон Карлос не смог справиться со своей лихорадкой, турнир в Ассегну так и не состоялся. Вместо него Филипп II приказал устроить состязание в пешем поединке прямо во дворе Алькасара.

Тем временем во Франции происходили очень важные события. 1 февраля в Нанте близ порта Гюг во Франции был составлен протестантский заговор против Гизов. Согласно планам заговорщиков (их прозвали гугенотами), они хотели захватить братьев, предать их суду и таким образом «освободить короля», установив над ним регентство Бурбонов. Однако слухи о заговоре дошли до герцога Гиза, поспешившего 21 февраля перевести королевский двор из Блуа в соседний замок Амбуаз. Местные жители и посланные Гизами войска подавили мятеж и в Амбуазе начались казни гугенотов: с трибуны Франциск II, Екатерина Медичи и герцог Орлеанский, брат короля, наблюдали за тем, как пятьдесят два дворянина лишились голов на плахе. Приговорённые пели псалмы, ожидая своей очереди, и звук их пения всё слабел по мере того, как увеличивалось число отрубленных голов в корзине. Герцог де Гиз наблюдал за казнью верхом на лошади. Только Анна д’Эсте, его жена, единственная плакала, не в силах перенести эту жестокость.

Если Елизавета радовалась, что заговор гугенотов не навредил её семье, то Филипп II был поражён таким быстрым распространением ереси в соседнем с Испанией государстве.

Глава 10

Союзники и враги

Как только французский посол договорился о выплате оставшегося приданого Елизаветы, Филипп II сразу назначил жене ежегодное содержание в 60 тысяч дукатов (а позже увеличил его до 100 000). Это оказалось весьма кстати, так как она уже задолжала своему казначею. После выздоровления пятнадцатилетняя королева снова ощутила вкус к жизни и каждый день заказывала себе новые платья из лучшего шёлка и бархата, чередуя испанскую и французскую моду. Испанцы завистливо шептались, что это озолотит портного, которого Елизавета привезла с собой из Парижа, и окончательно опустошит и без того дефицитную испанскую казну. Однако католический король смотрел на все траты молодой жены сквозь пальцы. Обладая невероятной жизнерадостностью, Елизавета словно передавала Филиппу энергию своей молодости. По просьбе мужа она уже больше не носила парик и почти не красилась. Екатерина Медичи каждый месяц присылала ей итальянские и французские духи, которые Елизавета использовала в важных случаях или на придворных церемониях.

Кроме того, она вознаградила слуг, заразившихся от неё ветряной оспой, и тех дворян, которые не вошли в её придворный штат и готовились к отъезду. Епископ Лиможа за свои услуги получил в подарок небольшое имение, а барон Лансак – пенсию. Открытое выраженное недовольство тех лиц, которые должны были вернуться во Францию, сильно огорчило королеву, но зато уменьшило сожаление, которое она испытывала, отказавшись от их услуг. Елизавета заявила епископу Лиможа:

– Теперь я знаю по опыту, что величайшее благо, которое может случиться со мной, будет заключаться в том, чтобы отослать всех, кроме тех слуг, которые доказали свою преданность и стойкость.

Обязанности французского посла при испанском дворе в этот период и в последующие несколько лет были весьма обременительны. Помимо особого поручения следить за поведением молодой королевы, его главными обязанностями были, во-первых, докладывать об отношениях между Англией и Испанией; во-вторых, утвердить Филиппа в его поддержке католической партии во Франции; в-третьих, сообщать королеве Екатерине в частном порядке о намерениях и тайных предложениях, сделанных Гизами Филиппу; в-четвёртых, добиться брака между младшей дочерью Екатерины, Маргаритой де Валуа, и доном Карлосом: в-пятых, докладывать Екатерине о поведении француженок из свиты Елизаветы: и, наконец, использовать все средства, чтобы добиться свержения герцога Альбы и усилить влияние в Испании дома Мендоса.

Приезд Елизаветы обострил вражду между могущественными домами Мендоса и Толедо. Герцог Инфантадо, однако, редко появлялся при дворе и не проявлял никакой политической активности, так как был в преклонном возрасте и предпочитал всему уединение в своём роскошном дворце в Гвадалахаре. А маркиз де Сенете, его сын и наследник, не слишком блистал талантами. Таким образом, интересы дома Мендоса при дворе защищал королевский фаворит Руй Гомес де Сильва, принц Эболи, женатый на представительнице боковой ветви этого рода. Карьера сего прославленного деятеля представляла собой наиболее примечательный пример приобретения власти и огромных богатств только благодаря личной милости государя, которой он пользовался до конца жизни. Руй Гомес происходил из португальского герцогского дома Сильва. Он впервые приехал в Испанию в 1526 году в свите Изабеллы Португальской, невесты императора Карла V, и держал мантию молодой императрицы во время церемонии её бракосочетания в часовне Альгамбры. В то время Рую Гомесу было всего восемь лет, но подкупающая живость мальчика привлекла внимание Изабеллы, и он остался при испанском дворе как один из её любимых пажей. После рождения Филиппа мать Руя Гомеса, Беатрис де Сильва, была назначена кормилицей инфанта, в то время как её сын стал старшим пажом наследника престола. Впоследствии он учился вместе с Филиппом у одних и тех же наставников, и в один и тот же день они были посвящены в рыцари. Филипп проявлял к своему молодому товарищу величайшую нежность и во всех случаях отдавал ему предпочтение перед другими. Однажды Руй Гомес поссорился с другим пажом, и в пылу спора хотел ударить своего противника, но случайно попал по голове Филиппа и сбил его с ног. Преступник был немедленно арестован и приговорён к смертной казни по законам королевства императором Карлом V. Как только Филипп узнал об этом приговоре, его охватили бурные приступы ярости и горя. Он категорически отверг средства, прописанные ему врачами от ушиба, и настоял на том, чтобы его допустили ходатайствовать за своего друга перед императором. Впоследствии приговор, вынесенный Рую Гомесу, был заменён бессрочным изгнанием, и его отец получил приказ отправить сына обратно в Португалию с предупреждением, что, если Гомеса снова увидят в пределах испанской границы, первоначальный приговор будет приведён в исполнение. Филипп угрюмо согласился с этим указом, но с тех пор ничто, казалось, не доставляло ему удовольствие или удовлетворение. Князь отказался учиться и присоединяться к развлечениям своих юных товарищей. Он непрестанно плакал из-за разлуки со своим другом, и его меланхолия стала настолько явной, что императрица, в конце концов, упросила мужа отменить изгнание Руя Гомеса.

Мрачный и сдержанный Филипп наслаждался обществом своего одарённого фаворита, чей великодушный нрав и тактичность сделали его всеобщим любимцем. Впоследствии Руй Гомес был назначен дворецким дона Карлоса. А его брак с самой богатой невестой Испании, Анной де Мендоса, единственной дочерью и наследницей Диего Уртадо де Мендосы, графа де Мелито, был заключён при содействии короля. Кроме того, удачливый Руй Гомес сам был удостоен титула графа де Мелито в связи с возведением отца своей невесты в ранг герцога де Франкавилья, титул, дарованный дону Диего благодаря его согласию на брак его наследницы с португальским фаворитом Филиппа. Когда в 1548 году Карл V вызвал сына в Нидерланды, его сопровождал граф де Мелито. Во время совета, турнира, банкета и бала Руй Гомес был неразлучным спутником Филиппа. Он всегда был готов поддержать своего надменного господина, залечить раны, нанесённые пренебрежительным поведением сына, дона Карлоса, и перевести фламандцам несколько снисходительных речей Филиппа, который всегда упорно говорил по-кастильски, не заботясь о том, понимает ли его аудитория или нет. До отречения императора и в течение некоторого периода после этого события граф де Мелито обладал небольшой политической властью. Он был привилегированным другом Филиппа, спал в его покоях, был его секундантом на турнире и доверенным лицом в его любовных делах, но дальше этого власть Руя Гомеса, иностранца в Испании, не простиралась. При этом граф де Мелито отличался большой проницательностью, гибкостью, красноречием и прекрасно разбирался в придворных интригах. Не будучи ни тщеславным, ни хвастливым, он избегал столкновений с надменными идальго Испании и незаметно приобрёл неограниченную власть над умом Филиппа, довольствуясь тем, что его уважали и обращались с ним как со скромным протеже и спутником в часы досуга своего господина. Писатель Брантом приводит в пример один из его утончённых методов завоевания доверия Филиппа. Во время первого визита Филиппа во Фландрию, он играл в карты с Руем Гомесом и графом де Фериа, а герцог Альба и ещё один кавалер являлись судьями. Инфант проявил большое желание выиграть ставку, которая составляла более 20 000 дукатов. Поиграв некоторое время, Филипп выложил карты на стол и заявил о своей победе. Однако у Руя Гомеса карты были выше. Вместо того, чтобы объявить об этом, он незаметно обратил внимание одного из судей на карты в своей руке, после чего смешал их с оставшимися картами из колоды и поздравил инфанта с победой. На следующий день один из судей сообщил Филипу об инциденте, похвалив бескорыстие, проявленное Руем Гомесом, для которого сумма в 20 000 дукатов в тот период была бы немалым выигрышем. Тогда инфант вызвал фаворита к себе и спросил, почему он так поступил. Руй Гомес ответил:

– Потому что я не хотел мешать радости и удовлетворению, которые Вы, очевидно, испытали, выиграв нашу игру. Хороший слуга всегда должен избегать того, чтобы досадить своему господину, и служить ему, особенно в таком пустяковом деле, как вчерашнее происшествие.

Именно такими поступками Руй Гомес завоевал дружбу надменного Филиппа. Придворная находчивость графа де Мелито была вознаграждена подарком от его господина, в три раза превышающим проигранную сумму. После брака Филиппа с Марией Тюдор фаворит сопровождал короля в Англию. На конференциях в Като-Камбрези он был одним из послов, назначенных для ведения переговоров о браке своего господина с Елизаветой Валуа, и во время свадьбы в Париже он тоже присутствовал как один из посланников католического короля. После возвращения в Испанию Филипп даровал своему фавориту титул принца Эболи и сделал его государственным советником. С того времени и началась борьба за власть между Руем Гомесом и герцогом Альбой, главой дома Толедо.

Анна де Мендоса, супруга принца, тоже занимала видное место при дворе, и если бы не недавнее возвышение её мужа, она получила бы столь желанную должность главной камеристки молодой королевы вместо графини Уреньи. Она была женщиной бесстрашной, гордившейся своим богатством и знатным происхождением, и беспринципной в своих действиях. К моменту замужества Елизаветы принцессе Эболи было около двадцати шести лет. Её лицо и фигура отличались красотой и единственное, что портило внешность Анны, это чёрная повязка, прикрывавшая её правый глаз. По слухам, глаз был повреждён от удара шпаги во время урока фехтования. Некоторые же недоброжелатели принца Эболи утверждали:

– На самом деле глаз у его супруги просто косит!

Другие же возражали:

– Повязку донна Анна носит из чудачества, так как она слишком избалована и своевольна.

Но самой реальной, пожалуй, является версия, что Анна случайно сама повредила свой глаз ножиком для разрезания страниц, когда читала книгу. Отношения же принцессы Эболи с Филиппом II служили предметом многочисленных сплетен при внешне благопристойном испанском дворе, где признание дамы официальной королевской фавориткой, каковой являлась герцогиня д’Этамп для Франциска I или герцогиня де Валентинуа для отца Елизаветы, было бы расценено как возмутительное оскорбление религии и морали. Поэтому любовные дела Филиппа всегда были окутаны непроницаемой тайной. Придворные могли только удивляться:

– Интересно, почему первенец принца Эболи родился светловолосым, белокожим и с выпяченной губой Габсбургов, а не с оливковой кожей и тёмными кудрями, отличительной чертой представителей португальского дома Сильва?

– Да, и за какие заслуги король даровал этому ребёнку титул герцога Пастраны?

Опять же, по предположениям придворных, посредником между королём и принцессой Эболи выступил Антонио Перес, один из четырёх государственных секретарей Филиппа, и что Руй Гомес притворялся или действительно не знал о той благосклонности, которую питал король к его супруге. К удовлетворению Филиппа II, Елизавета подружилась с принцессой Эболи, которая, беря пример с королевы, стала одеваться то по французской, то по испанской моде. Анна и её муж искренне поддерживали интересы Елизаветы, объединившись с ней для того, чтобы противостоять тому чрезмерному влиянию, которым пользовались при дворе герцог Альба и его родня.

Когда Елизавета прибыла в Испанию, Руй Гомес, «записи о деяниях которого за один день составили бы идеальное руководство для жизни обычного придворного», не занимал в совете никакого важного места в отличие от Альбы. Характер герцога представлял собой полную противоположность характеру его гибкого соперника, который готовился вытеснить его. Суровый, деспотичный и беспощадный как к врагам веры, так и к своим политическим соперникам, Альба считался только с собственной неумолимой волей. В душе герцог был даже большим самодержцем, чем осторожный и медлительный Филипп II, и с презрением относился к дипломатии испанского кабинета. Когда возникало какое-либо препятствие, Альба был готов разрубить его мечом, вместо того, чтобы доверить её решение перьям остроумных государственных секретарей. Перед полководческим талантом Альбы склоняли головы все ветераны Карла V, признавая его достойным преемником Пескары, Лейвы и прочих военачальников, чьи победы поставили большую часть Европы под скипетр Габсбургов. В то же время благодаря своим манерам Альба был одним из самых изысканных и благородных придворных, а его огромное состояние могло достойно конкурировать с богатством дома Мендоса. Политика Филиппа II редко позволяла испанской знати собираться при дворе. На эту блестящую толпу, которую так ласкал и лелеял Карл V, его сын и преемник смотрел с неприязнью и подозрением. Главе дома Гусман, герцогу Медина-Сидония, Филипп даровал почти королевскую власть в Андалусии, герцогу де Медина Чели, главе дома Серда, был доверен скипетр вице-короля Сицилии, в то время как герцог де Альбукерке управлял испанской Наваррой. Величие и превосходство суверена, подчинение ему дворян и осуществление политики испанского кабинета, по мнению ревнивого Филиппа II, лучше всего обеспечивалось разделением его самых могущественных вассалов и их отсутствием в столице.

В первую очередь королева-мать рекомендовала Елизавете подружиться с Хуаной Австрийской, вдовствующей принцессой Португалии. Проведя всю жизнь при двух церемониальных дворах полуострова, сестра короля приобрела жёсткие и, в то же время, сдержанные манеры. Как и Филипп II, она питала самые возвышенные идеи о королевской прерогативе и превосходстве Габсбургов. Однако характер у неё был добрый, ровный и внимательный. В раннем возрасте рука Хуаны была дарована императором, её отцом, принцу Жуану Мануэлю, сыну и наследнику португальского короля Жуана III. К несчастью, принц умер вскоре после женитьбы, в 1554 году, оставив жене сына Себастьяна. Но после смерти Жуана III в 1557 году регентство при трёхлетнем короле кортесы даровали его бабушке Екатерине Австрийской, а не Хуане, лишив её даже личной опеки над сыном. Это пренебрежение сильно возмутило инфанту, а также её отца, Карла V, и, вероятно, только отречение императора предотвратило насильственное возвращение Хуане её материнских прав. После смерти мужа император вызвал её из Португалии, чтобы она приняла на себя управление Испанским королевством во время отсутствия Филиппа в Германии и Нидерландах. При этом Хуана управляла делами с таким умением, что полностью удовлетворила своего отца и брата. Её переписка с императором, удалившимся в монастырь в Юсте, выставляет её таланты в очень выгодном свете. По-видимому, она держала испанский двор в полном подчинении. Свою же нерастраченную материнскую любовь восемнадцатилетняя Хуана обратила на племянника, девятилетнего дона Карлоса, который, как и она сама, рано потерял мать и редко видел отца. Однако управлять государством у неё получалось лучше, чем воспитывать инфанта, отличавшегося дурными манерами и неуравновешенным характером. Венецианский посол Соранцо находил дона Карлоса «уродливым и отталкивающим» и утверждал, что тот любил жарить животных живьём и один раз пытался заставить сапожника съесть обувь, которую счёл неудовлетворительной. Другой венецианец писал об инфанте:

– Он не желает ни учиться, ни заниматься физическими упражнениями, но (желает) только вредить другим.

Окружающих дон Карлос измучил – во всех смыслах, а когда Хуана пыталась ласково увещевать племянника, тот не слушал её. Буйный нрав инфанта кое-кто из придворных объяснял так:

– Это кара Божья Его Величеству за обиду, нанесённую донне Изабелле де Оссорио, сестре маркиза Астерга.

Ещё до своего первого брака с Марией Португальской Филипп соблазнил хорошенькую фрейлину своей матери, пообещав жениться на ней. Причём некоторые считали, что он даже заключил тайный брак с Изабеллой де Оссорио, родившей ему несколько детей, а потом заставил её на время своего отсутствия укрыться в монастыре. Узнав об этом от своих шпионов, Екатерина Медичи приказала дочери:

– Вы должны поставить на место мадемуазель де Оссорио, дабы она не посмела претендовать на ту роль, что играла герцогиня де Валентинуа при дворе короля, Вашего отца!

Елизавета послушалась мать и при первой же возможности резко поговорила с любовницей мужа. После чего Филипп окончательно порвал с Изабеллой де Оссорио, запретив ей появляться при дворе.

Хуана Австрийская блестяще управляла королевством в 1554 – 1559 годах, руководствуясь не только письменными указаниями отца, но и советами своего духовника, Франциска Борджиа, который был генеральным комиссаром иезуитов в Испании и Португалии, где основал двадцать иезуитских колледжей. После возвращения в Испанию Хуана тоже решила вступить в Орден Иисуса, хотя туда принимали только мужчин. По этому поводу ей пришлось вести переписку с самим генералом и основателем Ордена Игнатием Лойолой. Причём она была так настойчива, что в 1555 году её приняли, правда, тайно и под мужским именем, так что до самой её смерти никто ни о чём не догадывался. Инфанта могла считать себя монахиней без отказа от светской жизни. В свою эпоху она стала единственной женщиной-иезуитом. Именно своей сестре Филипп доверил арест архиепископа Толедо, который по обвинению в ереси был заключён в темницу инквизиции Вальядолида. После чего Карл V поздравил Хуану с твёрдостью и рвением, которую та проявила в делах религии, прибавив:

– Поверьте, дочь, что это дело причинило мне глубокую тревогу и доставило мне столько горя, что я не могу его описать.

При этом император ничуть не лицемерил, так как в своё время дружил с Бартоломео де Карранса-и-Мирандой, архиепископом Толедо, который был духовником его сына Филиппа и в этом качестве сопровождал короля в Англию, где его жестокое усердие в делах веры принесло ему прозвище «чёрный монах». Однако последнего сгубило то, что он был личным врагом инквизитора Вальдеса, жаждавшего завладеть его богатой архиепископской кафедрой. Та же участь постигла других представителей испанской знати, в том числе, дона Карлоса де Сессу, дона Педро де Сармьенто с женой, дона Луиса де Рохаса, внука и наследника маркиза де Посы, и Анну Борджиа, юную даму необычайной красоты и благочестия.

Однажды Хуана поделалась опасениями со своим духовником (в которого, по слухам, была влюблена):

– А что, если император, мой отец, или брат, не зная о моей принадлежности к Ордену, снова захотят выдать меня замуж?

– Вашему Высочеству необходимо основать собственный монастырь, где Вы могли бы укрыться от нежелательного брака, – посоветовал ей Франциск Борджиа.

Хуана попросила у брата разрешение выкупить у нового хозяина бывший дом императора в Мадриде, где когда-то родилась и жила со старшей сестрой Марией. Посоветовавшись с отцом, Филипп II согласился, но с условием, что Хуана не будет давать обет и, таким образом, не станет аббатисой монастыря. Франциск Борджиа отправил из Рима в Мадрид в распоряжение Хуаны тридцать три монахини из женской общины Святой Клары, которых ещё иногда называли босоногими клариссинками, так как они давали обет ходить без обуви (или в лёгких сандалиях) круглый год. Аббатисой же стала родственница Франциска Борджиа, сестра Френсис де Хесус, всецело преданная как ему, так и Хуане. Большой праздник открытия монастыря состоялся в день Успения Богоматери в 1560 году с торжественным шествием, которые так любят испанцы, с участием Филиппа II и всей королевской семьи. Согласно уставу, здесь могли принять постриг только представительницы высшей знати, которых родственники принуждали к браку, за что нужно было отдать обители своё приданое. Если же они хотели просто укрыться там, то вносили щедрое пожертвование. Интересно, что монастырь Богоматери Утешения в народе почему-то прозвали «Дескальсас Реалес», то есть, «Голоногие короли».

Если поначалу Елизавета мало общалась с золовкой, вероятно, из-за разницы в возрасте в десять лет и из-за того, что инфанта не знала французский язык, то вскоре молодая королева заговорила по-испански и Хуана, оценив доброжелательность и такт невестки, стала с ней неразлучна. Если Филипп II нашёл в Елизавете любовь, то его сестра – закадычную подругу.

Глава 11

Втягивание в политику

– Мне это место показалось одним из самых скучных в мире, – написала Елизавета матери из Толедо. – Но уверяю Вас, мадам, что у меня такой хороший муж, и я так счастлива, что даже если бы это было в сто раз скучнее, мне бы совсем не было скучно.

Она придумала для себя личную эмблему с изображением солнца и луны, окружённых звездами и увенчанных королевской короной с надписью «Jam feliciter omnia» («Отныне счастлива всегда»).

Однако из-за множества государственных дел Филипп II навещал жену очень поздно. Иной раз королева засыпала, не дождавшись его. А когда ей сообщали, что, застав её спящей, супруг ушёл, она очень огорчалась. И на следующий раз не спала почти всю ночь, отчего просыпалась поздно, около полудня.

Во время Великого поста королевской чете пришлось временно разлучиться, поскольку Филипп II в своём благочестивом рвении большую часть этого периода посещал святыни и реликвии, отдав на сей раз предпочтение ордену Калатрава. Елизавета же провела Страстную неделю в Толедо с Хуаной Австрийской, которая была очень довольна набожностью своей невестки:

– Ваше Величество продемонстрировала такую преданность и рвение, какие свойственны принцессам, подающим хороший пример своим подданным.

Елизавета также не забыла написать своему супругу два письма, пока он был в Калатраве.

– Глядя на католическую королеву, – радовался французский посол, – можно понять, что она хочет, чтобы только присутствие короля сделало её самой счастливой принцессой во вселенной.

Во время отсутствия Филиппа граф де Беневенте пригласил Елизавету и её дам отведать закуску в зале своего дворца в Толедо. Трапеза состояла из пятидесяти блюд: двадцать пять были изысканными кондитерскими изделиями и сухофруктами, а остальные блюда содержали всевозможную рыбу. Гостей обслуживали пажи в пышных ливреях, и каждое блюдо было поставлено на стол под звуки труб. Последним блюдом, принесённым гостьям, была форель, которая весила двадцать два фунта. Кроме того, поражало изобилие изысканных вин и напитков всех сортов.

– Королева и её дамы, – свидетельствовал хронист, – отдали должное угощению и удалились, очень довольные любезностью своего хозяина.

После чего прибавил:

– Этот пир, столь обильный и щедрый, имел свои пагубные последствия: другие вельможи двора, подражавшие его великолепию, тратили своё состояние на пирушки, в то время как многие бедняки в королевстве умирали от голода.

Хотя графиня Уренья ворчала, что раньше испанские королевы не позволяли себе никаких визитов во время Поста и молились в полном уединении, муж предоставил Елизавете полную свободу развлекаться, как она хотела. Ни одно из ограничений, сковывавших супруг предыдущих и последующих монархов Испании, не сдерживало её действий, даже надменная главная камеристка обязана была склонить голову перед королевой, ибо Филипп настаивал:

– Мы желаем, чтобы королеве, нашей супруге оказывалось самое благоговейное уважение.

После Пасхи в Алькасаре заговорили о том, что Филипп II собирается отдохнуть с королевой две недели в Аранхуэсе, своей охотничьей резиденции. Путешествовать было решено по спокойным водам Тахо. Фрейлины разместились под навесом на корме лодки, в то время как в другой её части сидели гребцы. Время от времени кто-либо из девушек отодвигал занавеску, чтобы полюбоваться прибрежным пейзажем. Однако вокруг расстилались только иссушённые солнцем степи Ла-Манчи, так непохожие на цветущие долины Сены и Луары. До Аранхуэса, расположенного между Толедо и Мадридом, добрались после полудня. Своим зелёным пейзажем это место напоминало оазис среди пустыни. Суда по очереди заплывали в канал, прорытый на левом берегу и, высадив пассажиров, возвращались назад, чтобы встать на причал вдоль искусственного острова, окружённого с трёх сторон рекой. Попасть туда можно было по арочному мосту. На острове стоял небольшой двухэтажный дворец, когда-то принадлежавший ордену Сантьяго, а теперь переделанный под охотничий дом короля. Так как места там было мало, то, не считая слуг, Филипп II взял с собой в Аранхуэс только избранных дворян, а вот дамам и фрейлинам королевы, ввиду их малочисленности, повезло больше. Что же касается дона Карлоса и сестры короля, то они отправились дальше, в Мадрид.

На следующий день король лично провёл экскурсию для супруги по Аранхуэсу. Первым делом он повёл её в северо-восточный угол острова в сад-огород, где выращивались ягоды и овощи, поставляемые к королевскому столу. Во время своего первого пребывания в Нидерландах Филиппу очень понравились тамошние дворцы и он решил построить такие же в Кастилии и разбить около них изысканные сады, подобные фламандским. Для воплощения этого замысла его строители и садовники отправились в разные страны, дабы усовершенствовать свои знания. Управляющему Аранхуэса было приказано выкорчевать все оливковые, миндальные и тутовые деревья, кроме самых мощных, а появившиеся пустоты засеять травой. Деревья не нужно было ни возделывать, ни собирать с них урожай, запрещался также посев и сбор зерновых и овощных культур. Глиняные стены полагалось заменить живыми изгородями и устроить новую систему ручьёв и рек, включая искусственное озеро, дабы привлечь птиц и улучшить соколиную охоту. Для парков в Аранхуэсе, в Каса де Кампо, Пардо и Эль Боске король привёз с собой тысячи саженцев. Но за время его второго пребывания в Нидерландах саженцы погибли, так как местные садовники так и не научились ухаживать за ними, и возродили старую привычку собирать урожай. Вернувшись, Филипп пришёл в ужас и решил, что единственным образом, как можно воссоздать здесь новые сады – это приобщить к их разведению фламандских садовников, коих общим количеством тридцать человек пригласил в Испанию. И решил сам руководить их работой. В конце канала по его приказу был устроен искусственный водопад, а в парке возник «Сад статуй», где возвышалась кирпичная стена с боковыми ступенями, взобравшись на которую, можно было полюбоваться окружающим видом. Своим названием сад был обязан четырнадцати мраморным бюстам римских императоров, королей Испании и античных персонажей, размещённых в стенных нишах. Между ними виднелись облицованные мрамором полукруглые экседры (ниши) со скамьями. Вся свободная поверхность стены была увита вместо плюща колючим можжевельником. В центре сада, окруженного с трёх сторон низкой самшитовой изгородью, была устроена круглая цветочная клумба с мраморной чашей фонтана, увенчанного бюстом Филиппа II в кольчуге. Его постамент украшали бронзовые медальоны с изображениями Карла V и Изабеллы Португальской, родителей католического короля.

Вероятно, Елизавете это райское место напоминало сады в Фонтебло, где она появилась на свет, поэтому королева горячо поддержала супруга в намерении построить в Аранхуэсе новый дворец. Она привезла с собой из Монсо, где её мать разбила прекрасные сады, саженцы редких кустарников, растений и вязов. И, с позволения короля, решила послать во Францию за садовниками. Все дни в Аранхуэсе король и королева проводили вместе. Обычно с утра Филипп сидел у открытого окна за конторкой и работал с документами, Елизавета же спала до полудня, а потом выходила подышать свежим воздухом и смотрела, как её фрейлины танцуют на берегу реки. Во второй половине дня король и королева охотились или ловили рыбу. А также обсуждали планы об устройстве парков и строительстве дворца. В результате король решил:

– Аранхуэс отныне будет только нашим, королевским местом! И кроме нас и наших слуг здесь никто не будет больше жить!

Таким образом, Филипп задумал превратить Аранхуэс в приют любви. Строительство же дворца он начал с часовни, заложив первый камень на месте бывшего монастыря ордена Сантьяго.

Через две недели король и королева покинули Аранхуэс. Теперь их путь лежал в Мадрид. Как и большинство городов Испании, он был основан маврами на высоком берегу реки Мансанарес в качестве цитадели, которую император Карл V, отец нынешнего короля, перестроил в мадридский Алькасар. Королевский замок был частью городской стены. К ней от моста Толедо через заросли оливы вела широкая дорога, переходящая в улицу, получившую название «Оливковые рощи». Городские ворота украшал старинный герб с изображением медведя и земляничного дерева. В центре города находилась площадь Пуэрта-дель-Соль на месте старых ворот с изображением солнца. Её украшали здание церкви Благовещения, построенной в благодарность Богу за избавление от эпидемии чумы, и ещё недостроенный полностью мужской монастырь Сан-Фелипе-эль-Реаль. Возле церкви находился прозрачный источник, откуда горожане брали воду. Неподалёку располагался женский монастырь Богоматери Утешения, основанный сестрой короля, а через площадь – Алькасар.

Французы сразу раскритиковали дворец за фасады неправильной формы, а внутри сочли его похожим на лабиринт. Особенно ассиметричным был западный каменный фасад, возвышающийся на краю крутого оврага. Четыре цилиндрические башни с коническими сланцевыми шпилями придавали ему средневековый вид. Остальные фасады были построены из красного кирпича и гранита из Сьерра-де-Гуадаррама, горного массива на северо-западе Мадрида. Главный вход находился на южном фасаде между двумя квадратными башнями, помещения которого играли церемониальную функцию, а северное крыло использовалось как служебное помещение. Западная часть была отведена под покои короля, а восточная – покои королевы. Территории были разделены двумя большими внутренними дворами и королевской капеллой. Справа от входа в Алькасар находились конюшни.

Если дамам королевы Мадрид показался похожим на большую деревню, то Елизавете он пришёлся по душе:

– Здесь всё находится под боком. И нет таких толп, как в Толедо!

Вероятно, королеве не нравилось, что когда в столице во время Пасхи она отправлялась молиться в собор, на улицах сразу собиралась толпа зевак, жаждущих увидеть её.

Теперь Хуана Австрийская часто навещала невестку и они вместе посещали сады Каса де Кампо. Филипп II выкупил эти земли на правом берегу реки Мансанарес у знатного рода Варгас с намерением построить там, как и в Аранхуэсе, загородный дворец и устроить искусственную систему запруд и ручьёв. А пока в Каса де Кампо стоял только небольшой охотничий домик, вокруг которого на территории больше тысячи гектар располагался, в основном, лес каменного дуба в окружении средиземноморских кустов. Иногда к королеве в её прогулках присоединялся и дон Карлос.

Однако Елизавете недолго пришлось наслаждаться радостями частной жизни в садах Аранхуэса и Каса де Кампо. Ухудшение внутренней ситуации во Французском королевстве и интриги испанского двора поневоле втягивали её в политику. Строгие указы против ереси во Франции, последовавшие за ними жестокие казни и нетерпимое отношение правительства разозлили партию, противостоящую притязаниям Гизов, и угрожало серьёзными неприятностями. В Шотландии же из-за их роковой политики последовало всеобщее восстание. На помощь регентше, Марии де Гиз, из Франции были отправлены три тысячи человек, чтобы дать ей возможность сокрушить протестантов. В ответ шотландские лорды отправили посольство к королеве Англии, умоляя её поддержать их. Елизавета I отправила в Шотландию отряд под командованием лорда Грея, который осадил Лейт, и французы были вынуждены отступить. Франциск II попытался выразить протест английской королеве за поддержку, которую она оказала его мятежным подданным, но Елизавета Тюдор ответила:

– Я готова вывести свои войска, если король Франции сделает то же самое, и, кроме того, дарует свободу совести своим подданным в Шотландии, которые являются моими добрыми соседями.

В то же время Елизавета I установила тайные отношения с принцами Бурбонами во Франции через своего посла, а также с принцем Оранским и с другими недовольными фламандскими подданными католического короля. Вне себя от ярости, герцог де Гиз приказал епископу Лиможа, чтобы тот уговорил Филиппа II усмирить английскую королеву. В свой черёд, Екатерина Медичи обратилась к дочери:

– Я прошу Вас, если Вы имеете какое-либо влияние на короля, Вашего мужа, поговорите с ним, чтобы он предупредил упомянутую королеву о своём неудовольствии тем, что она разжигает войну между нами. Что касается этого королевства (Франции), уверяю Вас, я приму все меры предосторожности, чтобы, пока я жива, Ваш брат не начал войну первым.

Молодая королева подчинилась наставлениям своей матери и сделала всё, что было в её силах, чтобы побудить Филиппа выступить против королевы Англии. Более того, герцог Альба помогал ей в этом. Однако Елизавета была ещё слишком молода, чтобы играть политическую роль в испанском правительстве, и Екатерина могла нанести своей дочери большой вред, подстрекая её к вмешательству в политику. Впрочем, письмо флорентийки к французскому послу свидетельствует о том, что в какой-то мере она осознавала это:

– Монсеньор де Лимож, я не могу выразить того удовлетворения, которое Вы мне доставляете, присылая мне известия о королеве, дочери моей, даже о её самых пустяковых действиях. Большое удовольствие доставляет мне слышать, что её так любит король, её муж, и уважают её подданные. При этом, господин посол, я не сомневаюсь, что она многим Вам обязана; хотя, слава Богу, ум её всегда был таков, что я верила, когда она берётся за какое-нибудь дело, то сделает его хорошо; однако по причине своей молодости она ещё не может иметь достаточного опыта и знаний о мире.

Затем Екатерина сообщила о своём предполагаемом путешествии к границе, где она собиралась увидеться с дочерью, о чём Елизавета сообщила мужу, который выразил своё одобрение этим проектом. Королева-мать, однако, понимала, что тревожная ситуация во Франции заставит её отложить это удовольствие до следующего 1561 года:

– Но Вы не должны указывать на это как на причину, а лучше выдумайте какой-нибудь свой предлог, например, можете сказать, что я растолстела и потому не могу путешествовать, как прежде; или что зима обещает быть слишком суровой для столь долгого путешествия.

В Испании политическая обстановка тоже была достаточно сложной. После окончания празднеств по случаю женитьбы Филиппа II вражда между домами Мендоса и Толедо возобновилась с ещё большей силой. Высшая знать обычно поддерживала партию Альбы, ибо Руй Гомес считался чужаком, и зависть к тому, что король предпочитает иностранца, в данном случае сочеталась с ненавистью, которая всегда окружает фаворитов при дворе. Однако до приезда Елизаветы в Испанию он не занимал никакой важной должности, избегал конфликтов со своим соперником, и вёл себя по отношению к герцогу так скромно и покорно, как только можно было желать. Теперь же принц заручился поддержкой дома Мендосы. Вдобавок, его поддерживали тесть, герцог де Франкавилья, маркиз де Мондехар, президент совета Кастилии, Диего де Чавес, духовник короля, и граф Альба де Листа, дворецкий королевы. А государственный секретарь Франсиско Эрасо был его самым преданным другом. Всё это позволило Рую Гомесу войти в королевский совет.

Тогда Альба официально обратился к великому инквизитору Вальдесу, архиепископу Севильскому, с жалобой на принца Эболи. Дескать, тот с помощью секретарей Филиппа II всячески препятствует его, герцога, желанию, раздавать бенефиции. В Испании, если министр хотел оказать услугу, назначить на должность или подарить бенефиций, то, согласно обычаю, главный секретарь должен был для этого заполнить патент и подать королю на подпись. Так вот, Альба утверждал, что вместо его имени секретари, якобы, по указке дона Руя, вписывали туда имена совсем других людей. Хотя в последнем случае именно король своей собственной рукой вписал в патент имя другого вельможи, инквизиторы немедленно приступили к расследованию. Поэтому, чтобы избежать допросов в Священной канцелярии, перед которой был бессилен даже его господин, принц Эболи счёл за лучшее «заболеть» лихорадкой.

С проницательностью, которой он славился, французский посол сразу доложил королеве-матери, что Альба вряд ли сможет выстоять в этом деле против королевского фаворита:

– Я часто навещаю Руя Гомеса, чтобы утешить его в болезни и умоляю его, когда представится возможность, рассказать королю о некоторых вещах. Его речи более откровенны, чем речи герцога Альбы. Принц называет последнего «меланхолическим врагом человечества», который губит своего господина и его двор, и который хочет снова ввести в Испании мрачный образ жизни покойного императора.

Желание Филиппа II вернуть своего любимца ко двору вскоре стало настолько для всех очевидным, что Альба даже начал рассматривать возможность своего добровольного отъезда за границу. Всё решил один случай. Как-то герцог пришёл в покои к королю со своими родственниками маркизом де Сориа и доном Антонио де Толедо, епископом Леона, по какому-то делу. Филипп II, как обычно, работал с Эрасо, одним из своих секретарей. В такие минуты король очень не любил, чтобы его беспокоили. Однако гордый Альба не только заранее не попросил королевскую аудиенцию, но и счёл унизительным для себя дожидаться своего господина вместе с другими придворными в приёмной, что вызвало недовольство короля. Бросив сердитый взгляд на герцога, Филипп II поднялся, взял свои бумаги и удалился в другую комнату вместе с секретарём. Так что Альба даже не успел сказать ни слова о том деле, из-за которого побеспокоил короля. Затем ещё несколько дней Филипп отказывался говорить с ним и даже не хотел слышать имени герцога. А когда на совете во время спора Альбы с герцогом де Сессой король принял сторону последнего, тот решил, что временное отсутствие при дворе послужит ему на пользу и, возможно, восстановит к нему доверие его господина. Что же касается Руя Гомеса, то уже спустя шесть дней после отъезда Альбы он выздоровел от лихорадки и счёл возможным вернуться.

Тогда казалось, что партия Мендосы возьмёт верх в Испании. Однако король, ко всеобщему удивлению, не даровал своему любимцу пост министра, хотя и повысил его в должности. Вдобавок, Филипп II заявил, что ему не нужны министры, поскольку с помощью своих секретарей он может распоряжаться всеми делами, касающимися правительства.

– Тем не менее, монсеньор, – заметил епископ Лиможа в письме к кардиналу Лотарингии, – для государя, как бы ни были велики его таланты и прилежание, совершенно невозможно управлять без помощи министров делами столь могущественного королевства; хотя Его Величество в течение двух месяцев почти не выходил из этого замка (в Толедо) и даже не покидал своего кабинета, разве только для того, чтобы навестить королеву. Дела, однако, находятся в таком беспорядке, что все здесь в отчаянии, так что даже сами испанцы предсказывают, что так дальше продолжаться не может.

Глава 12

Ссоры дам

После возвращения в Толедо разразился скандал: Анна де Монпасье пожаловалась королеве на приставания графа Альба де Листы. А после того, как уверяла подруга Елизаветы, она поставила наглеца на место, дворецкий не дал ей простыней и выделил комнату без камина:

– Так что я не могла даже разжечь огонь, чтобы согреться!

Но когда по просьбе Елизаветы король сообщил об этом инциденте герцогу Альбе, тот заявил:

– Мой шурин не делал ничего плохого!

Так как королева не желала портить отношения с родственником могущественного герцога Альбы, Анна написала своей матери, герцогине де Монпасье, которая высказала своё возмущение действиями дворецкого французскому послу. После чего прибавила, что как только Франциск II даст разрешение на помолвку её дочери с графом д’Э, наследником герцога Неверского, жених тотчас приедет в Толедо, чтобы забрать свою невесту во Францию.

На что епископ Лиможа заявил:

– Хотя у Вашей дочери, сударыня, действительно были причины жаловаться на пренебрежительное обращение со стороны мажордома, однако, насколько мне известно, он никогда не совершал никакого вопиющего оскорбления по отношению к ней и не прикасался к принцессе Бурбонской.

Таким образом, Анне де Монпасье пришлось проглотить свою обиду и сносить презрение испанцев до приезда жениха. Этот случай свидетельствует о том, что фрейлины королевы подвергались домогательствам со стороны испанцев. Вдобавок, покой Елизаветы постоянно нарушали ссоры между Луизой де Бретань и графиней Уренья. Трения возникали и между самими француженками, прислуживающими королеве. Казалось, только Клод де Нана, хранительница драгоценностей королевы, заботилась об интересах своей госпожи и держалась в стороне от склок и интриг. Из её письма к Екатерине Медичи мы узнаём подробности о занятиях молодой королевы в первые годы замужества:

– Мадам, мне кажется, что королева в последнее время набралась смелости говорить не только наедине, но и в присутствии других о делах со своим мужем. Если Её Величество продолжит действовать подобным образом, она заставит уважать своё достоинство и авторитет. Королева и принцесса (Хуана Австрийская) часто ужинают вместе в саду, причём с ними бывает и принц, который выказывает особую привязанность к королеве и, если не ошибаюсь, он хотел бы быть ещё более близким родственником Её Величеству.

Последние слова Клод де Наны объяснялись тем, что Екатерина Медичи страстно желала обручить дона Карлоса со своей семилетней дочерью Маргаритой де Валуа. Хотя со стороны Португалии ей уже поступило подобное предложение, королева-мать отдавала предпочтение наследнику короля Испании. Не прошло и двух месяцев после приезда Елизаветы в Испанию, как Екатерина принялась досаждать ей своими просьбами по этому вопросу, что, в конце концов, вызвало возмущение у её кроткой дочери.

11 августа Елизавета достигла, наконец, половой зрелости. Узнав, что у королевы начались «эти дела», дамы наперебой принялись поздравлять её, чем весьма смутили Елизавету. Через три дня король пришёл к ней в спальню. Наутро фрейлины, притворно краснея, шептали друг другу на ушко, что близость с мужем далась нелегко неопытной юной королеве. О том же в деликатных выражениях поведал королеве-матери и епископ Лиможа:

– Конституция короля причиняет огромную боль королеве, которая с большим мужеством терпит это.

Вскоре до французского двора дошли слухи о внезапном недомогании Елизаветы, которая, как надеялись, должна была сделать Филиппа отцом. Однако следующий курьер принёс известие о выздоровлении королевы, и что врачи ошиблись в характере её болезни (возможно, у неё произошёл выкидыш на раннем сроке).

В конце августа Елизавета сообщила матери:

– Король, мой господин, здоров; он собирается послать к Вам приора дона Антонио по какому-то делу, о котором Вам расскажет посол. Король очень благоволит к приору, его также высоко ценят при этом дворе, и здесь к нему относятся с почестями, подобающими вельможе. Я также в долгу перед ним за оказанные услуги, и поэтому прошу Вас, мадам, оказать ему любезный приём, поскольку это побудит его принести мне ещё большую пользу. Он брат графа де Альбы, моего мажордома, который также очень достойный человек.

Екатерина ответила на рекомендацию дочери так:

– Что касается того, что Вы сообщили мне, мадам, что Ваш муж собирается послать к нам дона Антонио де Толедо, к которому он проявляет большое уважение, то будьте уверены, что король, Ваш брат, и я с радостью примем его. Прошу Вас, дочь моя, передать также Вашему мужу, что ничто не может доставить нам большего удовольствия, чем увидеть и поговорить с человеком, которому он так доверяет. Поэтому мы окажем ему надлежащий приём, чтобы у него были все основания быть довольным.

Франциск II и герцог де Гиз также приветствовали обещанное прибытие дона Антонио, надеясь на поддержку католического короля. Приор Леона приехал в Париж примерно в середине сентября 1560 года. Нестабильная ситуация во Франции и большая вероятность нового восстания гугенотов вызвали у Филиппа такое беспокойство, что перед отправкой своего посланника он послал спросить, к зависти всего двора, мнение герцога Альбы о положении дел в соседнем королевстве:

– Какой совет, на Ваш взгляд, нам следовало бы дать королю Франциску?

Оказалось, что мнение герцога полностью совпадало с настроениями самого короля:

– Не идти ни на какие уступки еретикам и подавить мятеж огнём и мечом!

Передав Франциску II мнение своего господина, приор в конце своей речи заверил его:

– Ваше Величество может рассчитывать на помощь Вашего королевского брата в подавлении любого вооружённого выступления против Вашей власти!

Выполнив возложенную на него политическую миссию, Антонио де Толедо затем отплатил чёрной неблагодарностью Елизавете за прекрасные рекомендации, наябедничав Екатерине Медичи на француженок из свиты её дочери. Так, он обвинил Луизу де Бретань в плохом отношении к главной камеристке королевы, и в том, что она мешает Елизавете приспособиться к жизни в Испании.

– Его Величество, – сказал приор, – совершенно естественно желает завоевать полное доверие своей супруги, чего никогда не произойдёт, пока госпожа де Клермон постоянно напоминает Её Величеству о тех, кого она оставила во Франции, и о французских обычаях в противопоставление испанским.

Дон Антонио, кроме того, намекнул, что Елизавета слишком много времени проводит в обществе своих фрейлин, не уделяя должного внимания благородным дамам своего двора. А потом прибавил, что королева одаривает своей благосклонностью камеристку Клод де Винё в ущерб даже Анне де Монпансье и Луизе де Бретань.

Масла в огонь подлил испанский посол Шантонне, который тоже получил из Толедо депеши о ссоре между Луизой де Бретань и Клод де Винё, что сильно разозлило флорентийку. Причина спора заключалась в том, что Клод хотела занять место няни Елизаветы, Катрин де Лузель, которая вернулась во Францию вместе с уволенными офицерами. Однако статс-дама этому яростно сопротивлялась, отстаивая свои права на выполнение обязанностей, которые до сих пор принадлежали няне, и которые давали их обладательнице право свободного входа в покои королевы. Сама Елизавета тайно поддерживала притязаниям Клод де Винё, живой и миловидной особы, которая была всего на несколько лет старше своей госпожи. По приказу Екатерины Медичи французский посол попытался урегулировать спор, для начала выслушав обе стороны. После того, как статс-дама изложила свои претензии, её соперница, в свой черёд, заявила:

– Клянусь, если бы мне были доверены все тайны королевы, я хранила бы верность Её Величеству до самой смерти, не раздражая испанцев! Но разве я могу добиться их уважения, когда они, несмотря на всё моё усердие, видят, что я лишена общества королевы и что надо мной поставлена другая?

Но когда епископ Лиможа попытался уговорить дам забыть о своей ссоре и жить в мире, если они желают сохранить своё положение при дворе, любимица королевы пришла в ярость:

– В таком случае, я сама подам в отставку!

После чего, добившись аудиенции у королевы, стала умолять свою госпожу выразить свою волю. На что Елизавета ответила:

– Я посоветуюсь с королём, моим господином, потому что ничего не могу решить без его согласия!

Узнав обо всём, Екатерина сочла своим долгом вмешаться в это дело лично, написав послу:

– Монсеньор де Лимож, я слышала, что упомянутая де Винё намерена и дальше вмешиваться в дела королевы, моей дочери, которая, как мне говорят, постоянно занята ссорами и разногласиями между своими дамами. Это известие вызвало у меня неудовольствие, господин де Лимож, поскольку я услышала всё из другого источника, а не от Вас.

Не ограничившись этим, королева-мать также отчитала Елизавету:

– Мадам, дочь моя, я узнала от разных лиц, недавно покинувших Испанию, что Ваши дамы не могут договориться друг с другом и что госпожа де Винё стремится к контролю над Вашим двором, чем я очень недовольна. Поэтому я написала этой даме, а также госпоже де Клермон. В этих делах, дочь моя, следуйте совету, который я дала Вам, когда Вы уезжали отсюда. Вам известно, как это важно для Вас, ибо, если бы Ваш муж раньше узнал об этом раздоре, он никогда бы не полюбил Вас. Я полагаю, что госпожа де Винё Вам верна, тем не менее, поскольку я знаю, что она жадна до власти и денег, то может настолько забыться, что пренебрежёт тем, чем обязана своей госпоже, дабы угодить своему господину, у которого больше возможности вознаграждать за оказанные ему услуги, чем у Вас. Я слышала, что ни одну из Ваших дам Вы не цените так высоко, как эту де Винё, пренебрегая интересами Вашей кузины, мадемуазель де Монпансье, и госпожи де Клермон, из-за чего испанцы смеются над Вашей глупостью, и даже Ваш муж высмеивает такое нелепое предпочтение, недостойное положения, которое Вы занимаете. Подобно ребёнку, Вы развлекаетесь исключительно со своими девушками и слишком много уделяете им внимания. Наедине веселитесь, сколько хотите, но в присутствии двора относитесь к своей кузине и госпоже де Клермон с сердечностью и беседуйте с ними на публике. Более того, доверьтесь им, потому что они люди благоразумные, и в сердце у них нет ничего, кроме Вашей чести и благополучия; а что касается этих юных девиц, то они не могут научить Вас ничему, кроме глупостей и озорства.

Эти письма Екатерины Медичи свидетельствуют о том, как сильно она была раздосадована разногласиями, мешавшими получить ей политические преимущества, на которые она надеялась, отправив дочь в Испании. Здесь особенно проявилась вся многосторонность ума флорентийки, которая в вихре важных политических событий нашла время, чтобы заняться улаживанием интриг двора своей дочери. Её письмо было написано во время пребывание французского двора в Орлеане, в то время, когда многие знатные особы были арестованы за ересь, и когда сама королева-мать обнаружила, что её личная безопасность находится под угрозой из-за политики дядей Марии Стюарт. Однако вмешательство Екатерины Медичи в дела дочери было своевременным и необходимым: ссора между двумя дамами Елизаветы произвела величайший скандал при испанском дворе и навлекла дурную славу на их соотечественниц, проживающих в Толедо. Клод де Винё в избытке своего негодования дошла до того, что публично обвинила баронессу де Клермон в краже в 10 000 ливров из личного кошелька Елизаветы, который подарила дочери Екатерина Медичи. Письмо матери и её негодование по поводу обвинения, выдвинутого против Луизы де Бретань, дамы безупречной честности, и, кроме того, страх перед неудовольствием мужа, побудили Елизавету, наконец, встать на защиту своей статс-дамы.

Холодность и сдержанность Филиппа II в обращении с французами свидетельствовали о том, как глубоко он был оскорблён их склоками. Постоянные визиты Себастьяна де л'Обеспина к молодой королеве, которой её мать советовала никогда не предпринимать никаких действий, даже самых незначительных, без консультации с послом, также оскорбляли короля, ревностно относившегося к своим прерогативам. Ни подобострастие, выказанное епископом Лиможа, ни лестные комплименты, которые последний постоянно делал Филиппу от имени короля Франции, не закрыли ему глаза на тот факт, что Екатерина через посредство своей дочери стремилась оказывать влияние на его кабинет и двор. Что же касается Елизаветы, то она, похоже, была совершенно неспособна контролировать своих непослушных дам. Вдобавок, действия принца Эболи, который взялся защищать интересы королевы в надежде заслужить её расположение, навели Филиппа на мысль, что ему не хватает твёрдого и эффективного министра, чтобы поддерживать порядок при дворе и пресечь поползновения французского посла контролировать молодую королеву. Поэтому король принял решение призвать назад ко двору герцога Альбу.

В свой черёд, посол сообщил Екатерине, что посоветовал её дочери ни в коем случае не удовлетворять желание Клод де Винё, поскольку это бы ещё больше обострило ситуацию, и что дон Антонио де Толедо, вернувшийся из Франции, признался ему, что о ссорах французских дам королеве-матери его попросила рассказать графиня де Уренья. Хотя сам епископ Лиможа подозревал совсем другого человека:

– Кроме того, мадам, в этом деле замешан герцог Альба, который желает самолично управлять королевой, для чего решил удалить госпожу де Клермон и других лиц её двора, чтобы не иметь соперников. Все члены дома Толедо тоже поддерживают эту интригу, ибо они, как и другие люди этой страны, склонны к пристрастности, притворству и клевете.

Таким образом, пока Елизавета довольствовалась ролью ученицы епископа Лиможа и агента своей матери, она не имела доступа к государственным делам Испании, хотя Филипп, побеждённый кротостью её нрава, относился к жене с любовью.

Одним из развлечений молодой королевы во время пребывания двора в Толедо было посещение по очереди женских монастырей столицы, беседы с монахинями, которые, будучи очарованными её приветливостью, всегда оказывали ей радушный приём и часто угощали сладкими наливками. Той же осенью королева решила устроить бал-маскарад, хотя Филипп ограничил количество гостей членами королевского двора. Дон Карлос и Хуана Австрийская тоже были приглашены, и им обоим очень понравилось это развлечение. Елизавета открыла бал танцем с королём. На королеве было роскошное платье из серебряной парчи, окантованное золотой лентой, в то время как её причёску украшала диадема из драгоценных камней. За ней следовали трубачи, а потом дамы, кто в малиновом бархате, расшитом золотыми нитями, кто в парче, и фрейлины в платьях из белого штофа с бисером. К ним портной сшил такие же штанишки, которые выглядывали из-под юбок, когда девушки приподнимали подол. Наряды девушек привели в восторг Филиппа и придворных, которые сразу же окрестили маскарад «Балом Франции». Фрейлины были нарасхват. Пикантность празднику придавало то, что все они были в масках и одинаковых платьях. На протяжении трёх часов все веселились от души. Королева была особенно в приподнятом настроении и с разрешения своего супруга несколько раз танцевала.

– Уверяю Вас, мадам, – писала Луиза де Бретань Екатерине, – что королева, Ваша дочь, здорова и так располнела, что мы были вынуждены сшить ей новые пальто и платья, потому что её талия теперь, по крайней мере, на два ногтя шире, чем когда она прибыла в Испанию. Это доставляет нам всем огромное удовольствие, ибо здесь не любят стройных женщин. Её Величество также сильно подросла, и теперь она выше меня.

Подобные развлечения давали возможность Елизавете отвлечься от бесконечных неприятностей, которым она подвергалась из-за ссор своих дам. Зло, наконец, оказалось настолько невыносимым, что де л'Обеспин, вероятно, для того, чтобы предотвратить позорное изгнание обеих воюющих сторон, счёл благоразумным поговорить на эту тему с герцогом Альбой, который, как и король, раньше избегал открытого обсуждения этой темы, хотя Филипп II выражал своё недовольство другими косвенными способами.

Встретившись с Альбой однажды во дворце, епископ начал так:

– Ваше Высочество очень обяжет меня, если сообщит, действительно ли Вы приказали дону Антонио де Толедо рассказать при французском дворе о делах королевы и её дам.

– Мадам Екатерина безоговорочно полагается на Вашу искренность, как и я сам, – добавил он затем.

На что герцог, не выказав никакого удивления, сухо ответил:

– Да, в сущности, именно по моему особому указанию дон Антонио рассказал обо всём, так как я больше ничего так сильно не желаю, как того, чтобы католическая королева подчинялась обычаям страны, которой она правит.

Затем Лимож попросил герцога более подробно объяснить, что он имеет в виду, но в этот момент Альбу позвали в зал Тайного совета, и он попрощался с послом, пообещав возобновить разговор при первой же возможности. Епископ прождал два дня, так и не увидев герцога, на третий же потребовал аудиенции у Альбы. Однако тот, извинившись, передал, что ему нечего больше сообщить по данному вопросу, который уже был решён в частном порядке его господином. Тогда посол решил побеседовать с принцем Эболи, которому объяснил, как обстоят дела, и попросил его совета. Руй Гомес, очень расстроенный возвращением Альбы, признался епископу:

– Герцог и его родня прилагают большие усилия, желая убедить короля уволить приближённых королевы, и, в первую очередь, госпожу де Клермон, которую графиня де Уренья обвинила в том, что она мешает королеве освоиться с обычаями Испании, и даёт своей любимице плохие советы, особенно в том, что касается подчинения королю.

Затем принц Эболи предложил де л'Обеспину, предварительно известив королеву, попросить аудиенцию у короля и откровенно обсудить с ним этот вопрос. Кроме того, он посоветовал показать Филиппу II письмо королевы-матери, чтобы тот уверился, насколько злонамеренными были заявления о проступках статс-дамы.

На следующий день принц проводил посла к королю, и Лимож сразу сообщил Филиппу:

– Особая привязанность, которую питает к Вашему Величеству мадам Екатерина, побудила её следить за поведением королевы, Вашей жены, и за поведением её дам, дабы она могла убедиться, что Ваше Величество получает от них все положенные почести, послушание и услуги.

– Далее я представил королю Ваши письма, мадам, – сообщил посол королеве-матери, – которые были полны увещеваний на эту тему. Таким образом, Его Величество убедился в ложности всех обвинений против госпожи де Клермон.

Затем епископ продолжал в течение получаса разглагольствовать о добродетелях и достоинствах статс-дамы. Филип II с непоколебимым вниманием и серьёзностью выслушал эту красноречивую речь, вероятно, немало забавляясь ролью наставницы, которую взяла на себя его свекровь, стремившаяся из своего дворца Фонтенбло управлять поведением королевы Испании. Затем он ответил,

– У нас есть все основания высоко ценить госпожу де Клермон и мы благодарны Её Христианскому Величеству за заботу о нас и королеве, которую мы любим. К тому же, мы никогда не испытывали никакого неудовольствия по отношению к королеве, нашей супруге, но относились к ней с большой честью, как и подобает, учитывая её происхождение.

Получив такой ответ, де л'Обеспин вынужден был удалиться. Затем он посетил Елизавету, которой доставил письмо, написанное её матерью. Королева выразила готовность защитить своих дам. На следующее утро, закончив свой туалет, она отправила пажа с посланием к королю с просьбой об аудиенции, добавив:

– Если Вашему Величеству будет угодно, я приду в Ваши покои.

Однако Филипп ответил, что им лучше встретиться в Малом кабинете, который сообщался с собственными покоями королевы. Было условлено, что при их встрече будут также присутствовать графиня де Уренья и Луиза де Бретань. Вскоре в кабинет вошёл король в сопровождении Руя Гомеса. Затем Елизавета отвела мужа в сторону и несколько минут очень серьёзно говорила с ним, заверив Филиппа, что её статс-даму оклеветали, и в конце попросила разрешить ей пользоваться услугами Луизы де Бретань и других своих дам. В ответ Филипп галантно поцеловал руку своей супруги и сказал, как высоко ценит её привязанность. А затем обратился к статс-даме с такими словами:

– Сеньора, мы никогда прежде не слышали обвинений против Вас, как утверждает посол. Если такие вещи и были сказаны, то без нашего ведома. Мы безмерно уважаем Вас и довольны тем, что Вы оказываете королеве, нашей супруге, такие достойные услуги.

Графиня Уренья видя расположение королевы к статс-даме, заявила, что, возможно, не зная языка, Луиза де Бретань не оценила её искренность и добрые намерения. Таким образом, извинившись, испанка предложила статс-даме свою дружбу. Затем королевская чета покинула кабинет.

– Теперь все клеветники закроют рты! – торжественно заверил Екатерину Медичи посол. – Отныне никто не осмелится поступать иначе, как чтить госпожу де Клермон и благоговеть перед ней!

Тем не менее, ссоры дам продолжались, причём Луиза де Бретань и Клод де Винё так громко обвиняли друг друга во всех грехах, что слух об этом дошёл до короля, который приказал запереть обеих на несколько дней в их комнатах.

Спустя некоторое время епископ Лиможа снова попросил у короля аудиенцию, чтобы сообщить ему об аресте принца Конде за участие в Амбуазском заговоре, что, без сомнения, порадовало Филиппа, ненавидевшего Бурбонов. Прощаясь, король вежливо попросил посла посетить покои Альбы, у которого было что ему сказать. Герцог встретил его очень радушно и после приветствия заявил:

– Я чувствую себя несчастным из-за того, что Её Величество и королева Екатерина поверили тому, будто я по собственному почину велел дону Антонио рассказать о досадных склоках двух женщин, обычных при королевских дворах. На самом деле я действовал согласно воле Его Величества.

Затем Альба в категорическом тоне добавил, что Луиза де Бретань и другие француженки должны покинуть двор, и что католический король и так проявил неслыханное терпение в этом деле, положившись на обещание королевы-матери. На это посол ловко ответил, что герцог может винить только себя за то, что не дал ему раньше чётких разъяснений о желаниях католического короля. И что королева желает только одного – доставить удовольствие своему супругу.

– Монсеньор, король, мой господин, полагает, что не существует более уважаемой дамы, чем госпожа де Клермон, – высокомерно ответил Альба, – и, поистине, я был бы рад, если бы моя собственная жена или мои дочери обладали её добродетелями. Что же касается Её Величества, то ни один принц не может чувствовать большего удовлетворения её поведением. Но мы должны просить Вас, монсеньор, иметь в виду две вещи: во-первых: негодование и ревность, проявляемые придворными и их жёнами при виде королевы, управляемой и контролируемой иностранцами, подобными госпоже де Клермон. И хотя Его Величество считает, что их жалобы беспочвенны, он вынужден уступить своим верным подданным; в противном случае дворяне будут проявлять возмущение и в других, более серьёзных вопросах, руководствуясь теми же предрассудками. Вторая причина, монсеньор, заключается в том, что, хотя король, наш повелитель, очень любит свою супругу, он чувствует также большую привязанность к этой стране и намеревается провести здесь все дни, какие Бог ниспошлёт ему, посему он желает, чтобы его жена тоже приспособилась к испанским обычаям. Однако Её Величество, благодаря госпоже де Клермон, будет постоянно вспоминать о стране, которую она покинула, что противоречит намерениям и желаниям Его Величества, которые с его стороны простительны и естественны, ибо никто не может обвинить мужа в желании полностью завладеть привязанностями своей жены. Поэтому Его Величество желает сделать свою супругу полностью испанкой, преданной ему во всех отношениях.

В конце герцог предложил, что если де л'Обеспин сочтёт это целесообразным, то он сам сообщит волю короля Елизавете. Однако посол отказался воспользоваться помощью герцога, заявив:

– Я считаю более правильным не говорить об этом предмете ни королеве, ни её дамам, а предоставить мадам Екатерине исполнить волю Его Католического Величества при первой же возможности.

Альба, согласился на это с некоторыми колебаниями, так как сомневался в флорентийке.

Епископ же немедленно отправил курьера в Орлеан, чтобы передать королеве-матери отчёт об этой аудиенции. Он рекомендовал ей выполнить требование католического короля об отзыве Луизы де Бретань, чей ранг позволял её принимать участие во всех придворных церемониях, но настаивать на том, чтобы Клод де Винё и ещё две фрейлины остались с королевой, так как эти особы не могли претендовать на высокие должности и, следовательно, не оскорбили бы испанских дам своим присутствием в свите Елизаветы.

Однако переговоры об отзыве сварливых дам вскоре были приостановлены из-за серьёзных политических событий, последовавших за внезапной кончиной Франциска II в Орлеане 5 декабря 1560 года.

Глава 13

Тревоги королевы

Первым действием Екатерины Медичи после провозглашения её второго сына, девятилетнего Карла IX, королём Франции, было назначение Антуана де Бурбона генеральным наместником королевства. Она освободила его брата, принца Конде, и других лиц, приговорённых к смерти за ересь, и призвала ко двору опытного коннетабля де Монморанси, а также министров, придворных и слуг своего покойного мужа. Отстранив от власти Гизов, Екатерина издала указ о терпимости к кальвинистам, согласно которому им разрешалось публичное богослужение, правда, с определёнными ограничениями. Затем созвала Генеральные штаты, которые утвердили её не просто регентшей, а правительницей королевства, по сути дела, суверенным монархом, и теперь она правила Францией вместо несовершеннолетнего короля.

Эти изменения политики французского двора были сочтены пагубными и неприемлемыми Филиппом II, который в сердцах назвал тёщу: «Мадам Гадюкой». Посол Шантонне и его секретарь Франсиско де Алава получили следующее указание:

– Вы обязаны сделать всё, чтобы вернуть принцев Лотарингских в правительство, а короля Наварры – в лоно католической церкви!

На следующий день после кончины супруга Мария Стюарт в присутствии флорентийки передала юному Карлу IХ драгоценности короны, подаренные ей Франциском II, и отправилась отбывать траур к своим родственникам Гизам в Фонтенбло. С сердцем, разрывающимся от горя, юная вдова попросила:

– Украсьте мои покои растением солодки с девизом: «Dulce meum terra tegit» («Моё счастье скрылось под землёй»).

Этот девиз намекал, что со смертью супруга из жизни шотландки исчезли свет и радость. Однако её горе вызвало мало сочувствия у окружающих из-за жестокости её дядей и того, что она поддерживала их политику. Марии нечего было рассчитывать и на снисхождение свекрови, которая знала, что невестка шпионила за ней и сообщала о каждом пустячном происшествии при дворе Гизам.

Вскоре после того, как Франциск II упокоился в королевской усыпальнице под сводами Сен-Дени, кардинал Лотарингии предложил испанским властям договориться о браке между своей овдовевшей племянницей и доном Карлосом в противовес желанию флорентийки выдать за инфанта свою младшую дочь Маргариту Валуа.

Видя, что душная атмосфера Толедо оказывает вредное воздействие на здоровье Елизаветы, король позволил ей уехать после Рождества в имение в Мазарамбросе неподалёку от столицы, которое королева получила от него в подарок. Сопровождал её Руй Гомес, так как Филипп II был очень загружен делами. Хуана Австрийская, в последнее время почти не разлучавшаяся с невесткой, тоже поехала с ней. В Мазарамбросе королеву уже ждал французский посол, сообщивший ей о кончине брата. Не сдержав слёз, Елизавета с письмом матери в руках удалилась в свою комнату. Выплакавшись, она первым делом написала послание мужу с просьбой защитить её брата, нового короля Карла IХ, которому не исполнилось и десяти лет, а потом – матери с выражением соболезнования. После чего приказала своей свите облачиться в траур. Отправив принца Эболи с первым письмом в Толедо, Елизавета снова встретилась с Себастьеном де л’Обеспином и высказала сожаление по поводу отстранения Гизов от власти, зная, какое впечатление это произведёт на её мужа.

На следующий день явился принц Эболи с письмом от Филиппа II, который умолял свою супругу:

– Вернитесь ко мне, дабы я мог утешить Вас в Вашем горе!

Но прежде, чем Елизавета воссоединилась со своим супругом, из Франции прибыл ещё один курьер с письмом королевы-матери. Она просила дочь повлиять на супруга, чтобы тот, во-первых, сохранил мир между двумя королевствами, а, во-вторых, поумерил свою ненависть к королю Наварры, на поддержку которого, впрочем, флорентийка не слишком рассчитывала, признавшись дочери в своём личном и политическом одиночестве:

– Дочь моя возлюбленная, доверьтесь Господу, ибо Вам доводилось видеть меня столь же счастливой, как и Вы теперь, не знающей иного горя, кроме того, что я не была любима так, как мне хотелось бы, королём, Вашим отцом. Он оказывал мне почести большие, чем я заслуживала, но я любила его столь сильно, что вечно пребывала в страхе, как Вам известно, и вот Господь забрал его у меня, а затем, не удовольствовавшись этим, взял и Вашего брата (Вы знаете, как я его любила), оставив с тремя малыми детьми на руках, с разделённым королевством, где нет ни единого человека, не одержимого собственными страстями, кому я могла бы доверять.

Елизаветы старалась поддержать мать.

– Я уверена, что матушка со всем справится и всё преодолеет, – сказала она епископу Лиможа. – Она всего лишь хочет защитить моих братьев и королевство.

Но после разговора с послом у королевы началась мигрень, а потом её стало лихорадить. В течение следующего дня, правда, она почувствовала себя лучше и смогла встать с постели. Однако ночью лихорадка вернулась и на теле появилась сыпь, поэтому утром в Толедо была отправлена депеша, извещавшая о болезни Елизаветы. Срочно прибыв в Мазарамброс, Филипп II почти весь день провёл у ложа жены, которая сразу начинала проявлять беспокойство, едва он выходил. На рассвете к ужасу всего двора врачи диагностировали у королевы натуральную оспу. Более двух недель она находилась между жизнью и смертью: никого не узнавала и бредила. Всё это время статс-дама почти не отходила от неё. Король же приезжал из Толедо ещё два раза и проводил по несколько часов у постели супруги. Наконец, 10 января, в болезни королевы произошла благоприятная перемена и через несколько дней врачи сообщили королю, что Елизавета находится на пути к выздоровлению. Болезнь, однако, сильно подпортила её внешность: кожа на лице сморщилась, волосы стали выпадать и на какое-то время ухудшилось зрение. Поэтому Луиза де Бретань по совету врачей усердно омывала лицо своей госпожи молоком ослицы и накладывала бальзам, присланный Екатериной Медичи, как только до Франции дошла весть о болезни её дочери. Филипп первым поспешил сообщить радостную весть тёще о выздоровлении Елизаветы:

– Благодаря большой заботе и усердию, проявленными её врачами, а также благодаря её собственному мужеству и высокому сердцу, Богу угодно было даровать ей такое облегчение, что в течении последних нескольких дней у неё не было ни лихорадки, ни сыпи, и врачи уверяют меня, что она скоро совсем поправится – и это кажется мне весьма вероятным, так как я только что вернулся из Мазарамброса, где оставил Её Величество в очень хорошем состоянии, живой и полной надежд.

В свой черёд, Луиза де Бретань добавила:

– Король проявляет величайшую заботу о Её Величестве, он почти каждый час справляется, как она себя чувствует, и, несмотря на увещевания, желает видеть её каждый день.

В короткой записке к матери Елизавета подтвердила слова своей статс-дамы:

– Сударыня, я был бы неблагодарной, если бы не призналась Вам, что я счастливейшая женщина на свете и что именно Вам я обязана своим великим счастьем.

Как только ей полегчало, молодая королева продиктовала также письмо своему брату Карлу IХ с поздравлениями по поводу восшествия на престол. Однако силы Елизаветы были настолько ослаблены, что она ещё долго не могла подняться с постели.

Король по-прежнему продолжал проявлять о жене заботу. Чтобы развлечь королеву, к ней привели столетнюю старуху по имени Беата, имевшую в Мазарамбросе репутацию святой. По словам Филиппа, она сделала несколько верных предсказаний, в том числе, о смерти Генриха II. Но когда Елизавета спросила у предсказательницы, сможет ли она родить королю наследника, та ответила, что ребёнок появится не раньше чем через полтора года. Не успела королева опечалиться, как Беата добавила:

– Это не помешает Вашему Величеству быть самой счастливой женщиной на свете.

Дон Карлос, оставшийся в Толедо, тоже постоянно интересовался здоровьем своей мачехи и сообщал ей о том, что сам идёт на поправку. При этом от Елизаветы поначалу скрывали, что епископ Лиможа и Анна де Монпасье тоже заболели оспой, вероятно, заразившись от неё. Тем более, что на ноги они поднялись раньше королевы (за дочерью герцога де Монпасье ухаживала Клод де Винё).

Постепенно лицо Елизаветы стало почти таким, как до болезни. В первый же день, когда она решила позавтракать с золовкой в саду, из Толедо вернулся Филипп II вместе с доном Карлосом. Пока король беседовал с Елизаветой, ей доставили пакет из Франции, в котором, среди прочего, были портреты королевы Екатерины, короля Карла и маленькой Маргариты, которую Екатерина так стремилась обручить с инфантом. Филиппу очень понравился портрет юной принцессы, и он спросил у жены:

– Как Вы думаете, Ваша сестра станет такой же высокой, как Вы?

Затем король похвалил портрет Екатерины и дал его посмотреть своей сестре, которая тоже им восхитилась. Когда Филипп удалился, к королеве допустили дона Карлоса. Показав ему портреты своей матери и сестры, Елизавета лукаво поинтересовалась у пасынка:

– Какой из них больше нравится Вашему Высочеству?

Покраснев, инфант, смеясь, ответил:

– Я думаю, что молодая дама красивее.

– Поверьте, Ваше Высочество, что в жизни моя сестра тоже очень красива и очень грациозна.

Ничего не ответив Елизавете, дон Карлос снова взглянул на портрет и покраснел ещё больше.

– Что же касается другого брака, мадам, – написала присутствовавшая при этой сцене статс-дама королеве-матери, – то здесь о нём молчат.

Возможно, Филипп согласился бы с предложением кардинала Лотарингии устроить брак Марии Стюарт с доном Карлосом, если бы не буйный характер инфанта, который открыто презирал своего отца. Предоставление ему независимости посредством союза с королевой Шотландии могло стать причиной серьёзных бедствий Слабое здоровье дона Карлоса, кроме того, давало Филиппу тайную надежду на передачу короны потомству его молодой жены, к которой он так нежно относился. Самой Елизавете хотелось бы видеть в качестве невесты инфанта не честолюбивую Марию, а свою сестру Маргариту. Ещё не встав с постели, она предупредила свою мать, чтобы та была настороже в отношении интриг Гизов в пользу их племянницы:

– Мадам, по возможности не допустите, чтобы моя невестка поехала в Жуанвиль, ибо за последние три недели здесь стало известно об этом её намерении и этот факт заставляет меня предположить, что она находится в постоянной связи с испанским кабинетом.

В свой черёд, император Фердинанд I настойчиво предлагал дону Карлосу руку своей внучки, эрцгерцогини Анны Австрийской. А испанские кортесы, собравшиеся в окрестностях Толедо, посоветовали Филиппу II потребовать разрешения у папы на брак инфанта с его тёткой Хуаной Австрийской.

Однако вместо женитьбы дона Карлоса отправили учиться в университет Алькала. А Елизавета в начале февраля вернулась в Толедо. Несмотря на то, что она путешествовала в носилках с мулами, дорога её очень утомила. Филипп II встретил её во дворе Алькасара и проводил до самых дверей её личных покоев. На следующий день королева почувствовала себя так плохо, что пожелала исповедаться и принять Святое причастие, а затем долго беседовала с мужем наедине. К счастью, спустя сутки она почувствовала себя лучше и через неделю встала с постели.

Портреты, которые Екатерина прислала дочери, были источником большого утешения для Елизаветы в отсутствие мужа. Казалось, она никогда не уставала созерцать изображение своей матери, которое с двумя другими поместила в своём кабинете.

– Ночью, мадам, – свидетельствовала Клод де Нана, – когда королева заканчивает свои молитвы, она не перестаёт целовать и кланяться Вашему портрету, а после – изображению короля, своего брата.

Вероятно, Елизавета страдала от одиночества при испанском дворе, где, за исключением праздников, короли редко общались со своими придворными, в то время как с самого детства она привыкла вращаться в блестящем обществе образованных людей. Хуана Австрийская, прекрасно разбиравшаяся в генеалогии и политике и поддерживавшая тёплые отношения путём переписки с грозным инквизитором Вальдесом, вряд ли могла стать занимательной компаньонкой для своей юной невестки. Поэтому королева находила удовольствие в беседах со своим бывшим наставником, старым аббатом де Сент-Этьеном, чьи разносторонние таланты были также высоко оценены Филиппом II, защищавшим его от ревности своих придворных. Ещё она брала уроки рисования у Ангиссолы Софонисбы, о чём засвидетельствовал 9 февраля французский посол, который написал Екатерине Медичи:

– Королева, Ваша дочь, проводит время за портретами, которые она рисовала в моём присутствии с быстротой, присущей её уму. Это стало возможным благодаря урокам, полученным ею от одной из итальянских дам, приставленной к ней королём благодаря тому, что та хорошо зарекомендовала себя в живописи. Кроме того, она приказала мне попросить Вас прислать ей карандаши всех цветов, как у Жанэ.

Тем временем при дворе распространились слухи о пренебрежении, которое якобы выказали французы к останкам Франциска II и о том, что его похоронили без всякой помпы и церемоний. Испанцы и, особенно, дворецкий королевы, стали насмехаться над французскими дамами. Эта неприязнь ещё больше обострилась, когда Филипп II приказал убрать траурные драпировки из церквей и часовен, посещаемых двором, не выдержав сорок дней траура. Несмотря на протесты французов, король отказался отменить своё распоряжение и, вдобавок, пожелал, чтобы его супруга тоже сняла траур. Когда же королева попыталась возразить, он ответил:

– Исполнив мою просьбу, Вы не совершите ошибку, потому что если при французском дворе давным-давно уже перестали печалиться по поводу смерти своего короля, то почему Испания должна продолжать его оплакивать?

Больше всего была возмущена Луиза де Бретань. Вызвав к себе дворецкого, она сердито спросила:

– Что за гнусные слухи Вы распускаете, сударь? Всем известно, что наш король строго соблюдает этикет, который предписывает ему носить траур по своему предшественнику в течение сорока дней.

На что граф Альба де Листа со злорадной усмешкой ответил:

– Если Вы желаете, сеньора, я могу показать Вам копию списка со стоимостью и порядком похорон короля Франции, которые были совершены с неприличной поспешностью и без каких-либо церемоний.

Время до Великого Поста Филипп II решил провести с женой в Аранхуэсе. За год дворец здесь значительно перестроили и расширили, устроили фонтаны и каскады и засадили величественную аллею вязами. За работами здесь наблюдали два опытных садовника, которых прислала Екатерина Медичи. Елизавета целыми днями занималась с ними планировкой новых садов. Католический король же руководил разведением соколов, одно из немногих развлечений, которые он себе позволял (Гизы постоянно присылали ему в подарок самых отборных соколов, коршунов и прочих стервятников, Филипп же им взамен – быстрых мулов из королевских конюшен в Ассегну и чистокровных скакунов из Андалусии). А придворные в мраморном зале дворца обсуждали политические новости с Альбой или принцем Эболи, в зависимости от того, к какой партии принадлежали, или обсуждали с Филиппом достоинства той или другой религиозной реликвии, приобретённой королём. Испанки же плели интриги под знамёнами главной камеристки королевы или принцессы Эболи.

В начале пребывания королевской четы в Аранхуэсе пришло известие о кончине графа Альба де Листы. Ему вырвали зуб, но десна продолжала кровоточить, и спустя двадцать дней после операции дворецкий королевы скончался, что особенно никого не огорчило, кроме Елизаветы:

– Хотя граф был человеком грубым и страстным, но, вместе с тем, разумным, искренне меня любил и хорошо служил мне!

Филипп II временно назначил дворецким королевы герцога Альбу, пока окончательно не будет сформирован её придворный штат. Несмотря на то, что с разрешения мужа Елизавета теперь могла назначать на должности своего двора того, кого ей заблагорассудится, в марте отъезд Луизы де Бретань, Анны де Монпасье и других дам во Францию был окончательно решён. Вскоре по этому поводу Елизавета получила депешу от матери, составленную в соответствии с предложениями французского посла. Екатерина Медичи обещала Луизе де Бретань и другим дамам щедрое вознаграждение после возвращения во Францию. К письму также прилагался подарок для Елизаветы – Псалтырь, на котором Карл IХ собственноручно написал имя сестры и преподнёс ей от себя в подарок чётки. На этот раз королева Испании действовала решительно: вызвав к себе статс-даму, она ясно дала понять, что им необходимо расстаться и вручила отзывное письмо королевы-матери. Так как от радости Филипп II не ставил предела для её щедрости, Луиза де Бретань и другие дамы остались довольны, сожалея только о том, что у них больше не будет такой прекрасной госпожи, как Елизавета. После долгих дебатов было решено, что статс-дама вернётся во Францию в составе свиты Анны де Монпасье, за которой вскоре должен был приехать её жених граф д’Э. Кроме того, к неудовольствию главной камеристки, Клод де Винё должна была отныне заведовать драгоценностями королевы. Что же касается поста первой дамы, то королева предложила его герцогине Альбе, которая была в тех же летах, что и графиня Уренья.

Правила Великого поста 1561 года неукоснительно соблюдались всеми обитателями Аранхуэса, кроме королевы и Анны де Монпасье. Так как здоровье Елизаветы ещё не восстановилось полностью, Филипп II обратился с просьбой к папскому легату позволить королеве и её кузине совершать молитвы наедине в своих покоях. Отправлять придворные богослужения должны были кардинал Мендоса, великий инквизитор Вальдес, Диего де Чавес, духовник короля, Консильи и Пачеко, капеллан и духовник Елизаветы, и аббат Сент-Этьен, её податель милостыни. Утренняя религиозная служба, на которой присутствовали Филипп II, его сестра и сын, длилась по шесть часов каждый день. Проведя в Аранхуэсе первые четыре недели Великого поста, король затем удалился в монастырь Сан-Хуан-де-лос-Рейес в Толедо, а Хуана Австрийская – в Нуэстра-Сефиора-де-Кармель. Елизавета же осталась в Аранхуэсе под надзором герцогини Альбы, принцессы Эболи и главной камеристки. Дону Карлосу тоже разрешили остаться при дворе со своим наставником доном Гарсиа де Толедо и дворецким принцем Эболи.

Во время пребывания в Аранхуэсе инфант вёл себя более пристойно, чем обычно. Вероятно, красота и доброжелательность Елизаветы смягчили его сердце. В последнее время он взял за обычай, воздавая должное королеве, одновременно пренебрежительно отзываться о своём отце. Нередко резкие высказывания пасынка шокировали Елизавету. Однажды дон Карлос высмеял чрезмерное смирение, выказанное королём в присутствии великого инквизитора Вальдеса, а также одежды, подаренные Филиппом II Богоматери Гваделупской. В другой раз он прочитал Елизавете собственный сонет на французском языке:

Вы громко жалели об отъезде короля, мадам,

Однако я понял, что сам не испытываю печали.

Признайтесь, что когда Вы говорили о короле, то думали обо мне!

Отдайте, молю Вас, мне Ваше сердце,

И живите моим, которое я давно подарил Вам!

А на следующий день преподнёс королеве собачку «в противовес» её любимому попугаю, подаренному королём, и снова продекламировал:

Если бы он мог рассказать Вам о моей страсти и о моей преданности,

То Вы бы с большей готовностью прислушались к его словам

О моей несравненной боли, чем если бы я сам открыл Вам правду.

Итак, попугай, говори за меня!

Вероятно, если бы Филипп услышал эти излияния сына, они вряд ли бы ему понравились. Что же касается самой Елизаветы, то её больше волновала растущая с каждым днём в Испании непопулярность её матери. Выражением тревог королевы стало письмо Луизы де Бретань к Екатерине, написанное ещё до Пасхи:

– Мадам, здесь говорят, что скоро будет объявлена война между двумя королевствами, что, уверяю Вас, очень огорчило Вашу дочь, и она умоляет Вас хорошенько обдумать это.

В ответ флорентийка попросила Елизавету уговорить Филиппа II добровольно вернуть Антуану де Бурбону завоёванную испанцами часть Наварры:

– Мадам, что касается того, что говорят о короле Наваррском, якобы желающем вовлечь нас в войну, прошу Вас заверить Вашего мужа, что до тех пор, пока он будет желать нашей дружбы, он её получит, потому что я ничего более не желаю.

Испуганная Елизавета в большой спешке отправила гонца за герцогом Альбой, попросив министра приехать к ней без промедления, и, поделившись с ним своими опасениями, спросила:

– Ответьте мне по чести и совести, готов ли король, мой муж, пойти на какую-нибудь уступку господину Вандомскому (так называли Антуана де Бурбона при испанском дворе)?

– Клянусь честью, я ничего знаю, Ваше Величество, но как только смогу что-либо выяснить по этому поводу, то сразу сообщу Вам, – ответил герцог.

Вынужденная удовлетвориться этим ответом, Елизавета, однако, пообещала матери, что, когда Филипп вернётся, она лично выяснит его отношение к королю Наварры. Желая получить от своего зятя чёткое обещание не вмешиваться в дела Франции, Екатерина также заставила сына, Карла IХ, предложить ему встретиться на границе их королевств. Однако Филипп II ответил на это предложение довольно уклончиво.

В этот момент в Испанию, наконец, прибыл жених Анны де Монпасье. Её обручение с графом д’Э было отпраздновано с большой помпой в присутствии их католических величеств. Через несколько дней невеста и жених отправились домой в сопровождении Луизы де Бретань, Клод де Наны и шести фрейлин, не считая бывших слуг королевы. Во время расставания с весёлыми девушками Елизавета не удержалась от слёз и пообещала, что всегда будет следить за их судьбой в знак признательности за их верную службу. Кроме того, каждая фрейлина получила по четыре тысячи экю в качестве приданого. При этом королева сказала:

– Этот щедрый дар был сделан по желанию Его Величества!

Освободившиеся должности в штате королевы тотчас заняли испанцы. Таким образом, из всей её французской свиты остались только аббат де Сент-Этьен, Клод де Винё и четыре фрейлины.

После Пасхи французский двор отправился в Фонтенбло, где Екатерина встретилась со своей бывшей невесткой, о чём сообщила епископу Лиможа:

– Королева Мария проявляет ко мне такую же подобострастность, как и всегда, но я вряд ли ошибаюсь в её истинных чувствах.

После чего подвергла последнюю жестокому испытанию, заставив её присутствовать во время проповеди Монлюка, епископа Валентского, принявшего протестантство.

В мае 1561 года Филипп II неожиданно издал указ о переводе двора и всех государственных учреждений в Мадрид. Из Толедо на северо-восток потянулись телеги, наполненные скарбом и кипами бумаг из королевских архивов. Придворные, в основном, были очень недовольны затеей с этим переездом. Мадрид не мог похвастаться ни славой, ни богатством.

– Там нет даже собора, не говоря уже о трибунале святой инквизиции или университете! – недоумевали приближённые короля.

– А в Толедо только-только отстроили королевский дворец!

Было много пересудов, почему католический король принял такое решение:

– Возможно, Его Величество сделал это ради любви к королеве, которой не нравится жить в Толедо?

Толедо Елизавете действительно не нравился, она несколько раз болела там, да и зимы в этом городе были холоднее, чем в Мадриде. Пострадавшее здоровье королевы заметно улучшилось с изменением столицы. Филипп и Елизавета были счастливы, несмотря на то, что по этикету они ели отдельно и спали отдельно, только ночью король приходил в спальню жены. Впрочем, каждый день Филипп II находил в своем плотном рабочем графике два часа, чтобы после полудня провести их с королевой. Апартаменты короля в большинстве дворцов располагались над покоями Елизаветы, их соединяла тайная лестница, выходившая в небольшой салон, доступ в который был закрыт даже главной камеристке. Вслед за королём в Мадрид стала переселяться знать и строить там себе дома и дворцы. При Филиппе II начался Золотой век Испании – период расцвета культуры, который под конец его правления ознаменовался творчеством таких гениев, как живописец Эль Греко и писатель Мигель Сервантес. Сам король был прекрасным математиком и написал книгу «Порядок творений» о многообразии природы. Ещё он собрал большую коллекцию картин, причём его самыми любимыми художниками были Босх и Тициан. Что же касается Елизаветы, но она полностью разделяла любовь мужа к живописи, и, кроме того, увлекалась музыкой. Узнав о том, что Хуана умеет играть на виоле, королева тоже овладела этим инструментом и за всю свою жизнь сочинила пять религиозных опер.

После отъезда Луизы де Бретань Елизавета действительно быстро приспособилась к обычаям и чопорному церемониалу испанского двора. Каждый вечер она устраивала приём для своего ближайшего окружения и два раза в неделю – для всего двора. А когда погода была благоприятной, Елизавета организовывала пикники среди лесистых полян Аранхуэса, сделав их популярными среди испанской знати. Другим развлечением, более соответствующим вкусу короля, было то, что Филипп и Елизавета в сопровождении духовенства и придворных выезжали для встречи и сопровождения какой-нибудь реликвии (мощей). Католический король питал страсть к собиранию реликвий, которые свозили в Испанию со всего мира. Причём на деньги, потраченные на одну такую церемонию, можно было бы одеть всех мадридских нищих. Как уже раньше упоминалось, Елизавета также часто посещала монастыри и церкви. Брантом писал:

– Когда она отправлялась в церковь, монастырь или сад, вокруг воцарялась невиданная толкотня и давка… Все желали её видеть; и счастлив был тот, кто мог сказать: «Я видел королеву!». Таковы испанцы.

Несмотря на сложные отношения с герцогом Альбой, Елизавета примирилась с его женой, своей новой статс-дамой. Что же касается графини Уреньи, то после отъезда Луизы де Бретань у неё не осталось причин для недовольства. Наоборот, король выказал главной камеристке своё неудовольствие из-за одного случая, который произошёл с его супругой.

Как-то раз после заката Елизавета отправилась в монастырь Санта-Клара, чтобы прогуляться по его обширным садам. Там уже находилась Хуана Австрийская, которая решила вернуться вместе с ней. Согласно этикету, королева и её золовка должны были ехать в разных каретах. Вместо этого они подсели к герцогине Альба, чтобы немного поболтать. А графиню Уренью оставили в карете королевы. Наслаждаясь свежим вечерним воздухом, дамы весело смеялись, не заметив, что шлейф платья Елизаветы попал под колёса кареты. Внезапно Елизавета выпала наружу и несколько секунд её волочило по земле. Её спутницы отчаянно закричали и карета остановилась. К счастью, королева не получила серьёзных травм, не считая сильного испуга. Дамы подняли её и отнесли в карету, где сидела главная камеристка. После чего все вернулись во дворец. Там Елизавету уложили в кровать и позвали лекарей. Пока те обсуждали её лечение, пришёл Филипп II, узнавший обо всём во время заседания государственного совета. Хирурги заверили его, что королева не пострадала и скоро оправится от испуга. Король успокоился и супруги поужинали вместе в присутствии графини Уреньи. Посмеявшись над происшествием с женой, Филипп, тем не менее, запретил главной камеристке впредь уступать своё место кому-либо во время поездки с королевой. Однако поддразнивания мужа обидели королеву и они расстались недовольные друг другом.. На следующее утро, однако, Елизавета рано отправилась навестить своего супруга, и, пробыв некоторое время наедине, король и королева появились вместе на публике. Впоследствии Елизавета дала аудиенцию французскому послу, который написал её матери:

– Вид Её Величества совершенно избавил меня от опасений, ибо, слава Богу, она выглядела такой грациозной и живой, как никогда в своей жизни.

После коронации юного Карла IX в День Вознесения 1561 года Антуан де Бурбон решил предпринять последнюю попытку добиться от Филиппа возвращения своих земель. С этой целью вместе с Екатериной он отправил в Испанию королевского камердинера д'Озанса, Тот должен был обратиться, в первую очередь, к Елизавете, которой было предложено обеспечить ему аудиенцию у Филиппа II. Это была непростая задача, которую родственники так беспечно навязали молодой королеве. Политика Екатерины, заключающаяся в примирении всех враждующих сторон, довела католического короля до крайней степени враждебности. Однако удовлетворить короля Наварры в это время было очень важным для флорентийки. Уже начал формироваться триумвират в составе коннетабля Монморанси, герцога де Гиза и маршала Сент-Андре, и королева-регентша опасалась потерять свою власть.

При этом флорентийка забывала, что, как католической королеве, её дочери было затруднительно просить своего мужа отказаться от цветущей территории в восемьдесят миль с населением, превышающим 300 000 душ. В своём рвении достичь своей цели, Екатерина даже продиктовала дочери слова, которые она должна была употребить, когда попытается убедить Филиппа расчленить своё королевство, чтобы удовлетворить притязания такого никчемного принца, как Антуан де Бурбон: «Королева, моя мать, пишет мне, что, если Вы цените её жизнь, её покой и сохранение нашей религии в королевстве Франции, она очень искренне умоляет Вас через меня сделать что-нибудь для короля Наварры».

Услышав о претензиях Антуана де Бурбона, Филипп II выразил крайнее неудовольствие: католический король настолько презирал этого принца, что во всех депешах именовал его без всяких титулов: «Вандом». Видя это, Елизавета благоразумно дала мужу прочитать письмо Екатерины вместо того, чтобы повторить ему её слова. После чего молодая королева, возможно, под диктовку Филиппа, дала такую отповедь матери:

– Мадам, месье д'Озанс прибыл ко двору в такое неблагоприятное время, что я очень боюсь, что он не встретит такого хорошего приёма, которого я могла бы желать, ибо они (министры Филиппа) настолько поражены всем, что недавно произошло во Франции, что теперь не придают его словам никакого значения.

Таким образом, эта французская миссия провалилась.

Летом окончательно решилась судьба Марии Стюарт. По приказу мужа Елизавета передала матери, что дон Карлос никогда не женится на королеве Шотландской. И об его предполагаемом браке с Хуаной Австрийской речь тоже не идёт. В ответ Екатерина Медичи сообщила, что 12 августа Мария, наконец, отплыла в Шотландию.

С болью в сердце и грустными предчувствиями простилась она с Францией, где наслаждалась великолепием и роскошью, какие только мог тогда предоставить цивилизованный мир. Легкомысленная и непостоянная до последнего, королева Шотландская летом нашла утешение в ухаживаниях Анри д'Амвиля, второго сына коннетабля Монморанси, который даже подумывал развестись со своей супругой, чтобы жениться на ней. Екатерина не выказала неудовольствия этим брачными планами, так как её больше беспокоило, как бы Мария не очаровала юного короля Карла IХ, поэтому сделала всё, чтобы ускорить её отъезд. В качестве прощального подарка флорентийка добавила от себя пенсию в 20 000 ливров к приданому своей невестки, которое и без того было значительным. Во время прощания кардинал Лотарингии предложил племяннице оставить ему на сохранение шкатулку с драгоценностями, а также мебель и другую обстановку, которые она решила взять с собой в Шотландию.

– Монсеньор, – ответила Мария, хорошо знавшая своего дядюшку, – если у меня хватит смелости, чтобы доверить себя волнам, то я, конечно, могу рискнуть и своими драгоценностями!

Что же касается Елизаветы, то она пыталась унять свою тревогу, предаваясь любимому занятию под руководством Софонисбы Ангиссолы, которая, написав портреты короля, королевы, Хуаны Австрийской и дона Карлоса, получила должность придворной художницы. Клод де Винё в письме, адресованном Екатерине Медичи 30 сентября 1561 года, свидетельствует:

– Королева большую часть своего времени рисовала, что доставляло ей огромное удовольствие, так что я думаю, что через год она станет такой же хорошей мастерицей, как та, которая её учит, одна из лучших в мире.

Художница оказала большое влияние на молодую королеву. Благодаря Ангиссоле Елизавета значительно улучшила свои любительские навыки рисования. Впоследствии итальянка также учила рисовать её дочерей.

Глава 14

Болезнь дона Карлоса

В конце года королева-мать решила отозвать Себастьена де л’Обеспина. Ходили слухи, что она заподозрила его в преданности Гизам. Однако, не желая обижать епископа Лиможа, сослалась при этом на его болезнь, которая, якобы, мешала послу выполнять его обязанности. Заменить же посла должен был его секретарь Жан де Сен-Сюльпис, целиком преданный Екатерине Медичи. Это очень не понравилось испанскому двору. Елизавета тоже не желала отъезда де л’Обеспина и ходатайствовала о том, чтобы тот остался на своём посту.

– Поскольку, – писала она матери, – я считаю его почти отцом за добрые советы, которые он так часто давал мне.

Рождество королевская чета праздновала в Вальядолиде. Этот древний город являлся штаб-квартирой трибунала священной инквизиции и Филипп II лично председательствовал на его заседаниях. Несколько дворян после отречения от ереси были освобождены, остальные же – сожжены во время грандиозных аутодафе в присутствии короля и высшего духовенства Испании. Елизавета не присутствовала на этих зрелищах, в отличие от своей золовки, хладнокровно наблюдавшей за мучениями бедных жертв. Затем католический король с женой отправился в Мадрид, в окрестностях которого у подножия унылой горной цепи Гуадеррама он задумал возвести великолепный дворец-монастырь Сан-Лоренцо-эль-Реаль-дель-Эскориал. Четыре года назад Филипп II дал обет после победы своего полководца, герцога Савойского, в битве при Сен-Квентине в день святого Лоренцо, что построит монастырь в форме раскалённой решётки, на которой этот святой принял мученическую смерть.

Пока король занимался подготовкой к строительству Эскориала, Елизавета с наступлением тепла перебралась в Каса де Кампо. Филипп II тоже вскоре присоединился к жене, проводя с ней, как обычно, не менее двух часов в день.

Тем временем дон Карлос продолжал свою учёбу в Алькале, хотя это принесло ему мало пользы. Он упрямо отказывался прислушиваться к наставникам, которые не осмеливались наказывать его за нарушение дисциплины. Ссоры Карлоса с доном Хуаном Австрийским возмущали преподавателей. Инфант подозревал своего молодого дядю в том, что тот доносил о его поведении Филиппу.

В воскресенье, 19 апреля 1562 года, дон Карлос настоял на том, чтобы в одиночестве, без сопровождения, пойти навестить юную девушку, дочь одного из университетских садовников. В сумерках он направился к узкой лестнице, которой редко пользовались и почти не ремонтировали, ведущей в сад. Шагах в шести от края лестницы сын Филиппа споткнулся и упал, ударившись головой об дверь. На шум сбежались слуги и отнесли инфанта, оглушённого падением, в его покои. Были вызваны врачи, которые осмотрели и перевязали рану, обнаруженную ими на левой стороне головы инфанта. Однако кровотечение и последующая лихорадка у дона Карлоса заставили их сообщить обо всём королю. К восьми утра следующего дня Филипп II уже стоял у постели своего сына и наблюдал за перевязкой раны. Затем была проведена консультация между врачами инфанта и другими, состоявшими на службе у короля, и так как в состоянии их пациента, который жаловался на сильную боль, не было заметно улучшения, было решено расширить рану. После этого врачи объявили, что дон Карлос находится на пути к выздоровлению, и, следовательно, Филипп может вернуться в столицу. Приказав сообщать ему о состоянии наследника трижды в день, король уехал. Вместо себя он оставил герцога Альбу, поселившегося в епископском дворце. Однако на десятый день после несчастного случая рана инфанта снова воспалилась. Ночью 31 апреля дону Карлосу стало так у плохо, что его наставник, дон Гарсиа де Толедо, отправил курьера в Мадрид, чтобы вызвать оттуда врачей. Через несколько часов они прибыли и нашли инфанта в сильной лихорадке.

– О, Оливарес! – скорбно воскликнул при виде лекаря дон Карлос. – Взгляните на меня – одиннадцатый день, а я в такой лихорадке! Это дурной знак!

Посовещавшись, медики решили, что, поскольку симптомы указывают на давление в мозгу, необходимо снова расширить рану. Эта операция была немедленно произведена в присутствии герцога Альбы, который сначала послал в Мадрид, чтобы сообщить королю о критическом состоянии его сына. Череп несчастного Карлоса был осмотрен и признан невредимым, хотя на коже рядом с раной было обнаружено красное пятно, которое хирурги не могли объяснить. Получив послание Альбы, Филипп прибыл в Алькалу ночью в воскресенье, 2 мая. На другой день инфанта стал одолевать озноб: в течение нескольких часов началась рожа: его голова, горло, и плечи распухли до огромных размеров, и он потерял зрение. Когда король вошёл в спальню своего сына, бред инфанта был так силён, что мало кто осмеливался приблизиться к его изголовью. 6 мая известный хирург из Вальядолида по имени Торрес, посетив больного, порекомендовал прибегнуть к трепанации черепа. Врачи возражали, но состояние их пациента была настолько критическим, что совет Торреса был, наконец, принят по приказу Филиппа. Однако на следующее утро после операции состояние инфанта ещё больше ухудшилось. В этой крайней ситуации было решено призвать на помощь некоего мавританского врача из Валенсии, чьи мази считались чудодейственными. Специи сначала нанесли на рану хирурги, а потом и сам мавр. К счастью, инфант был без сознания, потому что, когда бинты были сняты, врачи обнаружили на его черепе страшные ожоги. Так как дон Карлос уже почти не подавал признаков жизни, врачи сообщили королю, что все средства были исчерпаны. Простившись с сыном в глубочайшем горе, Филипп уехал в Мадрид, где затворился в монастыре. Днём девятого мая процессия священников и прелатов вошла в затемнённую комнату страдальца, неся великолепный алтарь с мощами брата Диего, святого отшельника, умершего во время царствования Генриха IV, короля Кастилии, и похороненного в монастыре Сан-Франциско-де-Алькала. Вместе с ним принесли кости святых покровителей университета Алькалы, Юста и Пастора. Затем началась торжественная служба, во время которой мощи брата Диего выложили на подушку рядом с бесчувственным инфантом, а погребальной тканью накрыли лоб дона Карлоса. В ту же ночь, как потом рассказывал инфант, ему в видении явился святой монах Диего в облачении святого Франциска и с тростниковым крестом в руке, перевязанным зелёной лентой. Дон Карлос заявил, что сначала он принял это явление за блаженного Святого Франциска, но, не увидев стигматов, воскликнул:

– Как! Ты больше не носишь на себе отметины благословенных ран?

В ответ брат Диего обратился к нему с утешительным наставлением, и закончил тем, что увещевал его ободриться, ибо на этот раз он не должен умереть от своей болезни. Из монастыря Филипп отправил письмо Елизавете, и, сообщив ей о безнадёжном состоянии своего сына, приказала ей молиться о выздоровлении принца перед чудотворными образами Мадрида. Серьёзная забота о будущем тревожила ум короля, его надежды на потомство от третьего брака еще не оправдались и он написал своей сестре Марии, королеве Богемии, чтобы она отправила своих сыновей Рудольфа, Матиаса и Эрнеста на обучение в Испанию, с тем, чтобы старший из них смог стать его наследником.

Герцог Альба всю ночь простоял у изножья кровати инфанта, в то время как дон Гарсия де Толедо сидел в кресле рядом с ним и непрестанно молился о восстановлении здоровья своего питомца. На рассвете в состоянии дона Карлоса была замечена благоприятная перемена – его дыхание стало менее затруднённым, и, к всеобщему удивлению, он впал в тяжёлый сон. Весть о счастливом событии была немедленно передана королю. По-видимому, произошёл кризис, ибо бред, когда инфант проснулся, больше не возвращался, а другие опасные симптомы уменьшились. 17 мая дон Карлос прозрел. Первым объектом, на который упал его взгляд, был чудесный образ Мадонны из Аточи в изножье его кровати. Инфант набожно произнёс:

– Аве, Мария!

Затем он дал торжественный обет, что, если не умрёт, то подарит святилищам Девы в Аточи, Гваделупе, Монтсеррате и Толедо сосуды из золота, в четыре раза превышающие его собственный вес, и серебряные сосуды, в семь раз превышающие его вес.

14 июня Дон Карлос встал с постели и отправился навестить своего отца, который ждал его в своих покоях в епископском дворце. Через несколько дней инфант посетил все церкви и святыни Алькалы, и, в первую очередь, монастырь брата Диего. Святой монах, чьё заступничество помогло инфанту справиться с болезнью, в следующем году удостоился чести быть канонизированным по ходатайству Филиппа II и его сына.

Покинув Алькалу 17 июля, инфант отправился после захода солнца из-за сильной жары в Мадрид, куда прибыл 19-го в десять часов вечера и где его торжественно встретили король с королевой, Руй Гомес и иностранные послы, проводившие дона Карлоса в его апартаменты во дворце.

Ещё до болезни дона Карлоса во Франции началась гражданская война. Первым удар в спину Екатерине Медичи нанёс король Наварры, который вернулся в лоно католицизма и примкнул к её врагам, распускавшим слухи о том, что королева-мать хочет сменить веру. Как оказалось, Бурбон поддался на посулы Филиппа II, который обещал выхлопотать у папы разрешение на расторжение его брака с женой-еретичкой, добиться отлучения Жанны д’Альбре от церкви и лишить её всех владений, передав их Антуану. Кроме того, тот должен был получить испанскую Наварру и руку Марии Стюарт. Но это ещё было не всё. 1 марта 1562 года герцог де Гиз отправился в свои семейные владения в Шампани и по пути, проезжая через местечко Васси, услышал песнопения гугенотов в сарае близ городской стены. Между гугенотами и людьми Гиза завязалась жестокая схватка, в результате которой семьдесят четыре протестанта погибли и более сотни были тяжело ранены. Весть о резне в Васси разнеслись по всему королевству и в Париже герцога встретили как триумфатора. В ответ принц Конде покинул город и, объединившись с Колиньи, захватил Орлеан, а затем – Руан, водрузив над ними гугенотский штандарт. Екатерина призвала к себе на помощь Конде, однако Гиз, объединив свои силы с Монморанси и Сент-Андре, захватил в Фонтенбло юного короля и его мать и насильно привёз их в Париж. Там триумвиры заставили Екатерину Медичи отменить свои указы в пользу гугенотов и назначить в регентский союз лиц, одобренных Гизами, королём Наварры и их покровителем королём Испании. Однако Антуан де Бурбон был слаб и вероломен, а любимая дочь Екатерины была также любимой супругой Филиппа II. Поэтому Гизы действовали теперь осторожнее: они освободили из-под домашнего ареста Карла IХ и внешне выказали покорность регентше, умоляя её снова принять власть. Прекрасно понимая, что Гизы пошли на уступки только для того, чтобы укрепить своё положение, Екатерина, тем не менее, велела принцу сложить оружие и смириться с существующим положением, как это сделала она сама. Однако Конде заключил договор с Елизаветой Тюдор и война вспыхнула с новой силой.

Событием, которое больше всего разозлило Филиппа II, было бесчинство, совершённое в Ангулеме войсками гугенотов, которые осквернили гробницы графов Ангулемских и сожгли их останки. Среди других гробниц, разграбленных таким образом, была гробница отца короля Франциска I и, следовательно, прадеда Елизаветы де Валуа. Сама юная королева глубоко осознала унижение, нанесённое её дому, и написала об этом своей матери в самых решительных и твёрдых выражениях. Её вера в религиозное рвение Екатерины была сильно поколеблена из-за уступок последней лидерам гугенотов, которых Елизавета считала врагами своей семьи, и чьё продвижение, по её мнению, должно было быть остановлено силой.

Похоже, что королеа теперь всегда сообщала содержание писем своей матери Филиппу, во время же его отсутствия она пересылала их курьером и в своих ответах часто цитировала мнение мужа. В следующем послании она прямо и без обиняков сообщает своей матери впечатление, произведённое на Филиппа въездом принца Конде в Орлеан:

– Король, мой господин, думает, мадам, что единственным средством от этих беспорядков является наказание там, где это необходимо, хотя он опасается, что теперь уже слишком поздно усмирять этих злодеев. Вы прекрасно знаете, мадам, как часто я предупреждала Вас об этой опасности, предсказывая такой результат.

Несмотря на тревоги, связанные с ситуацией на родине, в Испании жизнь Елизаветы стала более размеренной и спокойной после отъезда её французских дам. Клод де Винё исполняла свои обязанности «с превосходной преданностью», как свидетельствовал посол, в то время как к графине Уренье королева постепенно прониклась искренней симпатией. Она также преуспела в испанском языке, на котором теперь говорила легко и изящно. На публике, чтобы угодить королю, Елизавета всегда говорила по-испански, даже с вельможами и иностранными послами, знавшими французский язык. К своим же соотечественникам она всегда обращалась на родном языке, чтобы показать, как дорога ей память о Франции.

– Она всегда принимала нас, – свидетельствовал Брантом, французский писатель ХVI века, – от самых знатных до самых бедных, с самой безмятежной и благосклонной грацией, и никто никогда не покидал её, не чувствуя себя очень польщённым и удовлетворённым.

29 сентября король и королева отправились осматривать место строительства Эскориала. Вероятно, Елизавета тогда скептически отнеслась к заверениям Филиппа и его архитекторов, что на этом бесплодном месте возникнет прекрасный, величественный дворец. Тогда только начали копать котлован под фундамент огромного здания, и первый камень великолепной часовни Святого Лоренцо был заложен Филиппом II осенью следующего, 1563 года.

После пребывания в Сеговии двор отправился на зиму в Аранхуэс. Этот дворец всегда был любимым жилищем Елизаветы, и его разнообразные удовольствия заставили её забыть о Фонтенбло, хотя раньше она думала, что ему нет равных в Испании. Вскоре после прибытия туда король и королева Испании получили известие от Екатерины Медичи.

– Королева-мать прислала сюда дорогие подарки, – написал лондонский епископ Елизавете Тюдор, – а именно: королю Филиппу двух иноходцев с сёдлами и сбруей, настолько богатых, насколько могут позволить себе золото и серебро; королеве, своей дочери, то же самое, а принцу и принцессе (дону Карлосу и Хуане Австрийской) борзых.

Испытывая этих борзых во время охоты в Аранхуэсе, сестра короля, опытная наездница, была сброшена с лошади. Ошеломлённая падением, инфанта несколько минут пролежала на земле. Но затем встала и настояла на том, чтобы снова сесть на лошадь и продолжить охоту, предварительно строго приказав своим дамам и кавалерам ничего не говорить об этом несчастном случае королю и королеве. Слух об этом происшествии, тем не менее, дошёл до ушей Филиппа и сильно оскорбил его представления о приличиях. Король послал за Фредериком Португальским, конюшим Елизаветы, участвовавшим в охоте его сестры, и расспросил его об обстоятельствах этого несчастного случая. Затем он вызвал Хуану и потребовал назвать имена кавалеров, которые спешились, чтобы оказать ей помощь. Ибо, согласно испанским обычаям, их полагалось казнить за прикосновение к телу царственной особы. Зная об этом, инфанта осторожно ответила:

– Дамы одни подошли, чтобы помочь мне, хотя прошло нескольких минут, прежде чем я смогла подняться.

Несмотря на то, что её ответ удовлетворил короля, на следующий день он издал приказ, запрещающий придворным дамам участвовать в охоте, кроме как сопровождать охотников в своих каретах. Двор оставался в Аранхуэсе до Великого поста 1563 года.

Там Елизавета узнала о смертельном ранении короля Наварры 25 октября 1562 года при осаде Руана. Его же брат, принц Конде, брал город за городом, когда после поражения при Дрё попал в плен. Тогда герцог де Гиз принял на себя командование королевскими войсками и повёл их на Орлеан. Осада началась 6 февраля, а 10-го числа того же месяца герцог де Гиз был смертельно ранен из засады гугенотом Жаном Мери Полтро, и скончался после нескольких дней затяжной агонии, умоляя королеву-мать до последнего вздоха заключить мир с Бурбонами и их сторонниками.

Когда Елизавета с мужем вернулась в Мадрид, там её приветствовал маркиз Жан де Сен-Сюльпис, новый французский посол, который принёс известие о мире, подписанном Екатериной Медичи с гугенотами 18 марта 1563 года. Таким образом, флорентийка могла теперь вздохнуть свободно: лидеры враждующих сторон умерли, а их наследники были ещё слишком малы. Конде, освободившись из плена, попал под влияние чар Изабеллы де Лимей, фрейлины Екатерины, и теперь не казался ей грозным противником. А кардиналу Лотарингии по церковным делам пришлось уехать в Рим. Таким образом, Филипп II лишился во Франции всех своих союзников. Несмотря на это, он воспринял сообщение Сен-Сюльписа с большим спокойствием, после чего маркиз направился в апартаменты королевы, чтобы поздравить её с восстановлением мира. Елизавета выразила большую радость по поводу известия, «показывая, мадам, словом и жестом, насколько она одобряет доброе и святое дело, которое Вы совершили». В той же депеше к регентше Сен-Сюльпис заметил:

– Здоровье королевы, Вашей дочери, продолжает улучшаться; и по мере того как её положение в политическом смысле становится всё более важным, она отказалась от всякого легкомыслия и приняла достойный вид, подобающий величию испанской королевы.

– Ваша дочь, мадам, – подвёл итог маркиз, – изо дня в день преуспевает в умственных и телесных достоинствах, так что вскоре она станет самой совершенной принцессой, отличающейся добродетелями.

Страх, который юная Елизавета когда-то испытывала к своему супругу, исчез и теперь она никогда не забывала о том, что была католической королевой. В то же время, бывшая французская принцесса взяла за правило служить своей родине открыто, а не путём интриг, как её мать. Поэтому Филипп безгранично верил в её честность, и она получила от него привилегии, в которых её предшественницам было отказано. Елизавета быстро осознала своё положение, характер короля и его приближённых. После отъезда француженок королева избегала всякого участия в спорах своих придворных и не отдавала никому предпочтение. Часто Филипп оставлял своих секретарей, чтобы побеседовать наедине с королевой, которая всегда была готова бросить двор или свои личные дела, чтобы встретиться с ним. При этом она не растеряла своей жизнерадостности.

В день именин Елизаветы съехались гости, чтобы поздравить её. Дарили, в основном, драгоценности. Но улыбка радости появилась на её лице лишь тогда, когда ей преподнесли шоколадные конфеты.

– Похоже, сладости понравились Вашему Величеству больше бриллиантов, – заметил Филипп II.

– Бриллианты мне дарят постоянно, они дорогие, но купить их можно где угодно. А шоколад – это ведь такая редкость, – ответила королева.

И пошутила:

– К тому же, они гораздо вкуснее бриллиантов.

Как всегда, Великий пост король решил провести в уединении монастыря в Эль-Паррале. С собой он решил взять сына, который уже достаточно выздоровел, чтобы перенести путешествие в Сеговию. Тем не менее, приказ отца был очень неприятен дону Карлосу, который ненавидел любые ограничения своей свободы. Возможно, Филиппу донесли о декламациях инфанта перед королевой во время прошлого поста. Тем более, что Хуана Австрийская, охваченная великим пылом религиозного рвения, тоже искала уединения в основанном ею женском монастыре Дескальсас Реалес. Елизавета же последовательно посещала столичные церкви и святыни, собственноручно раздавала милостыню и публично омыла ноги двенадцати паломникам. Каждый день она слушала мессу, на которой присутствовали придворные дамы и французский посол.

После Пасхи Филипп отправился в Эль-Эскориал, чтобы заложить первый камень часовни. Затем он посетил Вальсен, королевский дворец недалеко от Сеговии, а оттуда вернулся в Мадрид.

Дон Карлос тоже вернулся в Алькалу, и продолжал свои занятия с тем же успехом. В течение июня и июля 1563 года при мадридском дворе велись большие приготовления и обсуждения, связанные с запланированным путешествием Филиппа осенью, чтобы принять участие в работе кортесов Арагона, Валенсии и Каталонии в городе Музон. Елизавете очень хотелось сопровождать короля туда, и она искренне просила, чтобы её не оставляли в Мадриде. Филипп сразу согласился с желанием своей супруги, и в октябре месяце были активно начаты приготовления к отъезду королевской четы. Однако дон Карлос и Хуана Австрийская внезапно заболели лихорадкой. Инфанта проболела несколько недель, а её племянник – гораздо меньше. Тем не менее, Филипп счёл целесообразным, чтобы королева осталась в Мадриде. Хуана выздоровела вскоре после отъезда брата и нанесла свой первый визит королеве, когда французский посол беседовал с ней. Сен-Сюльпис был свидетелем того, как Елизавета сердечно приветствовала свою золовку, после чего он галантно проводил инфанту в её покои.

Посол не зря был так любезен. Потеряв надежду выдать свою младшую дочь за дона Карлоса, Екатерина Медичи решила предложить в женихи Хуане своего третьего сына Генриха (Эдварда Александра), герцога Анжуйского. Однако инфанта желала совсем другого. Своим близким друзьям она призналась:

– Я хочу либо стать супругой короля Франции, либо закончить свои дни в основанном мною монастыре, поскольку, кроме французского союза, нет ничего другого, соизмеримого с моим достоинством.

Узнав об этом, Екатерина воскликнула:

– Принцесса слишком стара для короля, моего сына; она в подходящем возрасте, чтобы быть матерью Его Величества.

После чего снова настоятельно просила своего посла передать Филиппу, что в случае, если тот согласится на брак между Маргаритой и доном Карлосом, она попросит руки Хуаны для Генриха, который был младше Карла IХ на год.

Католический король, однако, настойчиво отказывался от любой невесты для своего сына: здоровье дона Карлоса, по его словам, было ненадёжным, а его психическое состояние ещё больше ухудшилось.

Глава 15

Выздоровление королевы

В начале Нового 1564 года, который король встретил с женой в Аранхуэсе, он снова получил послание от своей сестры Марии и её мужа Максимилиана Габсбурга, короля Богемии, которые хотели выдать замуж свою старшую дочь Анну за дона Карлоса:

– Его Императорское Высочество просит короля, чтобы он прямо и ясно известил о своих намерениях по этому поводу, не медля больше с этим, так как это нанесло бы тяжкий вред его дочери.

Однако католический король, более, чем когда-либо, не хотел давать согласие на женитьбу сына, потому что Елизавета была беременна:

Счастье Филиппа было безграничным, и он приказал немедленно отправить курьера к королеве Екатерине, чтобы сообщить радостную весть. Отсрочка этих переговоров, а также нежелание отца женить его, усилили недовольство дона Карлоса, и он мечтал о том, чтобы покинуть Испанию и принять на себя командование войсками в Неаполе или Нидерландах. В Европе же сложилось впечатление, что Филипп согласится со справедливыми требованиями Максимилиана и его супруги. Екатерина Медичи даже торжественно заявила герцогине де Гиз и кардиналу де Лотарингии:

– Теперь у меня больше нет причин не доверять Вашей племяннице, королеве Шотландии, ибо, к счастью, принц Испании обручился с принцессой Богемии.

Известие о положении Елизаветы вызвало большую радость при дворе Франции. Екатерина отправила письмо с указаниями по сохранению здоровья дочери во время её беременности. Она особенно просила её ежедневно заниматься ходьбой и не оставаться в постели, если это не рекомендовано врачами. При этом королева-мать добавила:

– Увы, я слишком хорошо знаю Вас, дочь моя, чтобы не сомневаться, что при малейшем неудобстве Вы немедленно ляжете в постель, хотя это крайне пагубно для Вашего здоровья.

Однако, узнав, что Евфразия Гусман, фрейлина Хуаны Австрийской, тоже ждёт ребёнка от короля, Елизавета очень расстроилась. Впрочем, король был довольно строг со своими любовницами, не тратил на них государственную казну и старался, как мог, скрывать свои похождения на стороне от жены. Чтобы заставить замолчать сплетников и успокоить королеву, Филипп II дал Евфразии приданое и заставил её выйти замуж за Антонио Луиса де Лейва, третьего принца Асколи. Венчание состоялось весной 1564 года в часовне мадридского Алькасара. Свидетелями были Елизавета и дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный брат короля.

В свой черёд, Филипп издал множество постановлений для удобства своей супруги. Среди прочего, он приказал приготовить великолепные носилки, в которых королева могла бы удобно расположиться во время путешествия из Аранхуэса и Мадрид. Причём они были задрапированы голубым бархатом с тиснённым королевским гербом, а колонки были из чистого серебра. Однако у Елизаветы началась лихорадка, и врачи решили, что она потеряла ребёнка. Филипп II стоически перенёс это разочарование, и его поведение с супругой оставалось в высшей степени внимательным, ибо Елизавета была подавлена и отказывалась утешаться. По приказу своего господина Руй Гомес отправил гонца с печальными новостями к французскому послу, и через несколько дней Сен-Сюльпис отправился в Аранхуэс, чтобы навестить королеву и обсудить с Филиппом государственные дела. Елизавета горько плакала, когда ей выражали сочувствие по поводу постигшего её несчастья.

– И, – говорит посол, – король, её муж, изо всех сил старался утешить Её Величество, а также умолял её ради него не печалиться более. Его Величество, кроме того, пожелал, когда королева прибыла в Мадрид, чтобы я послал мою жену поговорить с ней и подбодрить её.

Это свидетельство Сен-Сюльписа сильно расходится с общепринятым мнением о суровом и холодном характере Филиппа II. В своих многочисленных письмах, адресованных матери и другим, Елизавета выражала глубокую признательность судьбе за то, что она сделала её женой Филиппа, акцентируя внимание на своём семейном счастье, которое, по её словам, не может быть большим. Утверждение королевы полностью подтверждается депешами епископа Лиможа, Сен-Сюльписа и Фуркево, французских послов в Мадриде.

Примерно в начале мая 1564 года король и королева прибыли в Мадрид. Дон Карлос приехал из Алькалы, чтобы навестить их, и много раз демонстрировал радость от новой встречи с Елизаветой, которой он, по своему обыкновению, оказывал большое почтение. Поскольку здоровье королевы всё ещё оставалось слабым, врачи собрались на консультацию вскоре после её возвращения из Аранхуэса, и, к изумлению двора, они объявили, что Елизавета всё ещё беременна. Радость королевы была велика, и она так искренне ходатайствовала за своих врачей, что король простил им ошибку и позволил сохранить свои должности. По приказу короля все придворные приёмы были приостановлены. Филипп также распорядился, чтобы королеве ничего не предписывалось без его предварительного разрешения.

Один из немногих людей, допущенных к Елизавете, был посол Шантонне, чьи пристрастные донесения серьёзно угрожали дружественным отношениям между Францией и Испанией. Недавно он был отозван из французского двора и назначен послом в Вену. Этот хитрый дипломат получил тёплый приём у герцога Альбы, однако опасался, что Елизавета примет его более сдержанно из-за его интриг при дворе её матери. Она, однако, приветствовала его как обычного министра, который заслужил благосклонность короля. С недостатком такта, удивительным для такого умного человека, Шантонне поцеловал руку королевы и попытался заверить её, что его злонамеренное поведение при французском дворе было сильно преувеличено. Тогда, прервав его речь, Елизавета с достоинством произнесла:

– Если в будущем, господин посол, Вы желаете оказать хорошую услугу королю, моему мужу, и мне самой, то воздержитесь от разжигания споров между правительствами Испании и Франции.

Здоровье королевы казалось удовлетворительным до 2 августа. К тому времени она была на пятом месяце беременности, и в честь этого события при дворе должен был состояться праздник. Королева и король стояли возле окна дворца с Хуаной Австрийской, ожидая начала торжества. Внезапно Елизавета увидела Евфразию де Гусман, теперь принцессу Асколи, одетую почти как королева и всячески выпячивавшую свой живот. Раньше при испанском дворе такое было немыслимо. Вероятно, Елизавета вспомнила, как Диана де Пуатье, любовница Генриха II, частенько заменяла Екатерину Медичи на официальных приёмах, потому что лицо её исказилось, из носа пошла кровь и ей пришлось удалиться. Она послала сказать королю, что не может присутствовать на празднике из-за плохого самочувствия. В течение следующих двух дней королева продолжала чувствовать лёгкое недомогание, но в понедельник четвертого августа её болезнь настолько усилилась, что врачи сочли необходимым пустить ей кровь в присутствии короля.

Елизавете, однако, становилось всё хуже и хуже, и, наконец, она потеряла двух девочек-близнецов. Было объявлено, что у королевы злокачественная лихорадка и она вряд ли выздоровеет. Филипп в крайнем душевном смятении не покидал жену, ухаживая за ней сам с величайшей любовью, пока лёгкий приступ той же лихорадки, от которой страдала его супруга, не заставил его на время ослабить свою заботу. Хуана Австрийская и принцесса Эболи не покидали покоев Елизаветы и выказали крайнюю скорбь при виде её страданий. Герцог Альба, как дворецкий королевы, также дежурил в её приёмной на протяжении всей болезни своей госпожи. Тогда Елизавета посвятила себя Сан-Диего-де-Алькала и поклялась совершить паломничество к его святилищу, если выздоровеет. Она также пообещала богатые дары святыням Богоматери Толедской, Гваделупской и Аточской. Охваченный горем из-за перспективы потерять свою супругу, Филипп заперся в своих апартаментах и отказывал всем в аудиенции. Он приказал возносить молитвы за её выздоровление по всему королевству и устраивать публичные шествия, чтобы просить заступничества святых, почитаемых в Испании. Посол Сен-Сюльпис через герцога Альбу обратился с прошением к королю, чтобы ему было позволено увидеть Елизавету и сообщить о её состоянии королеве-матери. Дон Карлос также проявил глубокую скорбь, он плакал, постился и участвовал во всех религиозных процессиях, которые проходили по улицам столицы. Более того, инфант горячо молил о том, чтобы его впустили в покои умирающей королевы попрощаться с ней, но Филипп категорически запретил это свидание, разрешив посетить королеву только послу. Долгое время король также отказывался дать разрешение на то, чтобы сообщить Елизавете о грозящей ей опасности, и когда герцог Альба предложил, чтобы королева составила завещание, пока она в состоянии это сделать, Филипп запретил её беспокоить. И только после того, как королю сказали, что его женой овладевает оцепенение, предшествующее кончине, он позволил королевским капелланам поговорить с ней о смерти и исповедовать её. Также по приказу Филиппа было составлено завещание королевы, согласно которому всё имущество Елизаветы отходило её матери. Королева поставила подпись под документом в присутствии мужа, герцога Осуны и герцога Альбы. Когда Филиппа впоследствии спросили, почему он отказался от приданого своей супруги, король ответил:

– Отдав такой приказ, мы только следовали священному долгу, предписывающему выказывать большую дружбу и уважение королеве-матери, подобающие хорошему сыну.

После совершения таинств прелаты покинули покои королевы и она осталась лежать без признаков жизни. Её лицо и шея распухли, так что их прежние прекрасные формы уже нельзя было узнать. Тогда король, взяв руку своей супруги, нежно прижал её к своим губам и удалился в свою молельню со следами такого горя и волнения на лице, что к нему никто не осмелился обратиться и, тем более, следовать за ним. Один из французских врачей королевы, Монгион, тем не менее, услышав, что его испанские коллеги оставили всякую надежду спасти жизнь Елизаветы, приблизился к её кровати и несколько мгновений внимательно смотрел на неё. А потом заявил:

– Мне известно снадобье, которое, я думаю, всё же оживит Её Величество.

Затем он потребовал разговора с королём. Выслушав Монгиона, Филипп вернулся с ним в апартаменты королевы, где в его присутствии ей немедленно был введён препарат. Более того, он приказал, чтобы все указания лекаря выполнялись беспрекословно. Это чудесное восстанавливающее средство было дано королеве в шесть часов утра 7 августа. Примерно через два часа после этого, к всеобщему удивлению, её губы и щёки приобрели прежний цвет.

– Всё произошло так внезапно и чудесно, что, мадам, мы все сочли это истинным вмешательством Всемогущей силы, поскольку вся человеческая помощь прежде оказывалась бесполезной, – написал Сен-Сюльпис Екатерине Медичи.

Вероятно, если бы не вмешательство Монгиона, Елизавета умерла бы от крайнего истощения, так как её испанские врачи явно выказали своё невежество.

Известие о критическом состоянии королевы вызвало неописуемое горе в Мадриде. Мрачно звонили колокола. Процессии священников переходили от церкви к церкви.

– Улицы, – свидетельствовал писатель Брантом, – были запружены людьми, направлявшимися в церкви и больницы, чтобы помолиться за выздоровление Её Величества. Некоторые шли босиком и с непокрытыми головами, другие совершали покаяние на улицах; все возносили молитвы, обеты и жертвоприношения с постами, истязаниями и святой дисциплиной, так что впоследствии считалось, что все эти слёзы, молитвы, мольбы и вздохи принесли больше пользы для излечения этой принцессы, чем мастерство её врачей.

Молодость королевы во многом способствовала её выздоровлению, и после нескольких дней частичной бесчувственности она начала медленно восстанавливаться. Графиня де Уренья и Клод де Винё не отходили от неё, поскольку этикет не позволял лицам низшего ранга приближаться к ложу королевы Испании. Как только в состоянии Елизаветы стали заметны первые постоянные признаки улучшения, по всей Франции и Испании снова начались молитвы и процессии. Не желая лишний раз тревожить королеву-мать, Филипп запретил любому курьеру выезжать из столицы в Париж, не предъявив пропуска, подписанного герцогом Альбой. Теперь же курьеры отправлялись каждый день, чтобы сообщить Екатерине Медичи новости о здоровье её дочери. Угроза здоровью Елизаветы сохранялась ещё три недели, в течение которых она находилась между жизнью и смертью и временами теряла сознание. Филипп II был крайне расстроен и пристыжен. От постели супруги он не отходил ни на шаг, и держал её за руку. После этого случая король уже никогда не изменял жене.

По приказу Екатерины Сен-Сюльпис поздравил католического короля с выздоровлением его супруги и сообщил мнение королевы-матери о том, что, если бы её дочь получала надлежащий уход во время беременности, то это не довело бы до крайности. Поэтому Екатерина попросила зятя разрешить допустить ко двору Елизаветы ещё двух врачей, которые могли бы оказать ей помощь в подобном случае. Затем посол посетил королеву, уже бодрую духом, но всё ещё слишком слабую, чтобы подняться с постели. Она выразила желание, чтобы посол написал её матери, что у неё всё хорошо, и что король, её муж, попросил у неё разрешение съездить на четыре дня в Эскориал, и она с большим сожалением предоставила ему это разрешение.

– Но, мадам, – писал Сен-Сюльпис, – я точно знаю, что упомянутый король ждал в течение нескольких часов, намереваясь не покидать Мадрид, пока Её Величество не станет лучше.

Поскольку королеве тоже был предписан свежий воздух, Елизавета во время отсутствия мужа дважды отправлялась отдыхать в носилках в окрестности Мадрида в сопровождении Хуаны Австрийской и графини де Уреньи. Из Эскориала король отправился на один день в Сеговию, чтобы поохотиться.

– Католический король, Ваш брат, сир, – сообщал Сен-Сюльпис Карлу IХ, – отправился насладиться свежим деревенским воздухом и охотой, и, несомненно, никто не мог бы требовать от него больше, чем сделал Его Величество, который чрезвычайно страдал от горя и беспокойства во время болезни королевы, Вашей сестры. Он должен пробыть там всего неделю, чтобы не покидать надолго упомянутую госпожу королеву, которая находит его общество лучшим лекарством, которое может ей быть предоставлено.

Здоровье Филиппа, по словам посла, тоже сильно пострадало. Елизавета поднялась с постели на Михайлов день1564 года. Первое сообщение по этому поводу она отправила своему брату-королю. Узнав об этом, католический король вернулся в Мадрид, и в течение двух часов, утром и вечером, он оставался с женой, развлекая её приятными разговорами. Выздоровление королевы было отпраздновано публичным шествием по городским улицам с огромным размахом. Филипп принял участие в процессии в сопровождении дона Карлоса. Его племянники эрцгерцоги Рудольф и Эрнст, выписанные из Вены, следовали за ними. Далее по порядку, в соответствии с рангом, шли гранды Испании, министры, послы, тайные советники и все члены Высших судов королевства. Им предшествовали прелаты, облачённые в церковные одежды. Во время процессии Филипп подозвал к себе французского посла и в знак особой чести публично поговорил с ним. Упомянув о своих страданиях и об опасениях во время болезни Елизаветы, король сказал:

– Богу было угодно даровать мне это великое благословение, за которое я всегда должен быть благодарен Ему. Не могли бы Вы, господин посол, сообщить мне, так ли сильно страдала королева, её мать, перед своими первыми родами?

Посол ответил, что не знает, так как он не был при дворе во время появления на свет Франциска II. Однако добавил, что Екатерина Медичи счастливо произвела на свет всех своих последующих детей.

Филипп ответил:

– Ах! Тогда королева, моя жена, в будущем будет следовать во всём советам и предписаниям своей матери.

Король хотел сопровождать жену в Гваделупу, чтобы исполнить обет, который она дала во время своей болезни, и объединиться с ней в благодарении перед алтарём Богоматери за то, что она была возвращена ему. Однако у дона Карлоса внезапно начался

приступ жёлчной лихорадки в результате волнения из-за здоровья мачехи, и королевская чета решила отложить своё паломничество до весны 1565 года. Однажды, беседуя с Сен-Сюльписом, Елизавета рассказала послу об этих планах:

– Ах, господин посол, мне жаль, что во время моей болезни я дала обет совершить паломничество в собор Богоматери в Гваделупе, который находится по пути в Португалию вместо того, чтобы дать себе обет посетить Святое Распятие (в Бургосе), которое находится неподалеку от Байонны, на пути во Францию!

Сен-Сюльпис также сообщил Екатерине:

– Их величества, находя присутствие своих придворных утомительным, уединяются вместе, король с Вашей дочерью, мадам, осматривает свою галерею картин и демонстрирует ей прекрасные мраморные статуи, к очень большому удовольствию упомянутой католической королевы.

Однажды Елизавета, беседуя с мужем, спросила его:

– Если бы я умерла, Ваше Величество женились бы снова? И если да, то пал бы Ваш выбор на королеву Шотландии, как утверждают некоторые люди?

Филипп улыбнулся, а потом ответил с большой серьёзностью:

– Нет, нет, сеньора, моё положение и привычки очень отличаются от положения и привычек королевы Шотландии!

За два дня до выздоровления Елизаветы в Мадрид прибыл её соотечественник, аббат де Брантом, чьё красноречие и сплетни о французском дворе забавляли Елизавету. Она попросила герцога Альбу представить его королю, в то время как сама представила гостя дону Карлосу. Брантом был свидетелем того восторга, с которым жители Мадрида приветствовали Елизавету во время её первого появления на публике после выздоровления. Первые визиты Елизаветы были совершены в церкви и к святыням столицы, чтобы поблагодарить Бога за своё выздоровление и принести пожертвования по обету, данному во время болезни. Она ехала туда в карете, сидя впереди и откинув вуаль с лица, чтобы все могли видеть её. При этом королева была одета в белое атласное одеяние без каких-либо украшений. Толпы людей собрались, чтобы посмотреть на королеву.

– Когда она обратила к ним своё очень красивое лицо, – писал Брантом, – которое королева обычно всегда открывала, было понятно, что народ любит её с ещё большим пылом и относится к ней с почтением.

В течение пятнадцати дней подряд Елизавета продолжала свои посещения церквей и монастырей, и принесла богатые дары святыням Сан-Диего-де-Алькала и Деве Марии Аточской, покровительнице Мадрида.

Вскоре после своего прибытия у Брантома началась сильная зубная боль, которая помешала ему в течение двух дней засвидетельствовать своё почтение королеве.

– Когда Её Величество убедилась в моей болезни, – рассказывает Брантом, – она прислала своего аптекаря, который принёс мне траву, оказавшую особое действие на мой больной зуб; когда я положил упомянутую траву на него, боль немедленно прошла.

Своим поступком Елизавета навеки завоевала его сердце. В другой вечер, когда жизнерадостный аббат развлекал королеву анекдотами о дворах Франции и Португалии (где побывал перед этим), вошёл камергер, чтобы объявить о визите Хуаны Австрийской.

Поклонившись королеве, аббат хотел удалиться, однако Елизавета сказала:

– Задержитесь, господин де Бурдейль. Сейчас Вы увидите красивую и учтивую принцессу, с которой Вы, возможно, будете рады познакомиться. Её Высочество также будет рада познакомиться с Вами, поскольку Вы так недавно видели короля, её сына.

После приветствий Елизавета сообщила инфанте, что она беседовала с господином де Бурдейлем, аббатом де Брантомом, камердинером короля, её брата, который недавно покинул Лиссабон. Тогда Хуана выразила желание задать несколько вопросов, касающихся двора её сына. Брантом приблизился и был представлен сестре короля, после чего преклонил колени и поцеловал край платья Хуаны, а после – её руку.

– Госпожа принцесса, – утверждал аббат, – была миловидной и грациозной дамой, очень роскошно одетой в шёлковые одежды и в шляпке из белого крепа, которая острием спускалась ей на лоб.

Затем Хуана задала ряд вопросов относительно молодого короля Португалии, своего сына, она спросила о занятиях Себастьяна и о том, каково было мнение Брантома о его королевских качествах.

– Я отвечал на все эти вопросы по-испански, – рассказывал Брантом, – на этом языке я тогда говорил так же хорошо или даже лучше, чем на французском.

Затем принцесса спросила:

– Красив ли мой сын и на кого он больше всего походит чертами лица?

Галантный ответ Брантома был таков:

– Его величество – один из самых могущественных принцев в христианском мире, и он – точная копия своей королевской матери.

Хуана улыбнулась, явно довольная комплиментом, и лёгкий румянец выступил на её щеках. Таким образом, беседа продолжалась до тех пор, пока не появились главный камергер и камеристка, чтобы сопроводить королеву на ужин с королём.

После того, как инфанта удалилась первой, Елизавета повернулась к искушённому придворному своего брата и, улыбаясь, сказала, прежде чем покинуть комнату:

– Господин де Бурдейль, Вы доставили мне огромное удовольствие, когда сказали принцессе то, что Вы думаете в отношении короля, ее сына.

Затем Елизавета добавила, что принцесса очень желала бы выйти замуж за её брата-короля, чему она сама была бы очень рада.

Тем временем Карл IХ и его мать отправили Шарля де Монморенуа, сеньора де Меру, к испанскому двору со специальной миссией поздравить короля и королеву со счастливым выздоровлением Елизаветы. Когда Меру прибыл, Филипп только что покинул Мадрид, чтобы пожить две недели в Эскориале и проинспектировать ход работ по его строительству. Поскольку король отсутствовал, этикет требовал, чтобы Меру оставался в доме Сен-Сюльписа до возвращения католического короля, но Филипп, догадываясь, с каким нетерпением королева ожидает писем матери и брата, разрешил жене дать ему публичную аудиенцию.

Меру сообщил Елизавете о том, что после провозглашения Карла IХ совершеннолетним Екатерина объявила о своём намерении взять юного короля в длительное турне по стране, дабы представить его народу. И что во время этого грандиозного путешествия она надеется встретиться на границе с дочерью и зятем.

Глава 16

Путь на родину

Ещё в июле 1560 года королева-мать напомнила Себастьену де л'Обеспину о своём заветном желании. Однако на этом пути её поджидало много трудностей, так как многие в Испании, в том числе, и герцог Альба, были против этого, не считая принца Эболи. Месяц спустя епископ Лиможа сообщил Екатерине Медичи, что встречу придётся отложить на несколько лет из-за слабого здоровья дона Карлоса, без которого король не хотел отправляться в путешествие.

В январе 1562 года дело почти не продвинулись вперед, хотя посол сообщил:

– Что касается встречи, Его Величество желает её и действительно сделает это, если он поедет в Монсон, но я уверен, что это произойдёт через несколько месяцев.

Тогда Екатерина Медичи приказала:

– Добейтесь у короля более точных сведений и серьёзного обещания.

Но епископ Лиможа покинул Испанию в мае, так и не добившись от Филиппа II никаких обещаний.

Новая возможность возникла во время подготовки католического короля к поездке в Арагон в июле 1563 года, о чём намекнул новому послу Руй Гомес. Осознав эту новую возможность, Екатерина Медичи попросила дочь обратиться к принцу Эболи и герцогу Альбе, чтобы те уговорили Филиппа на встречу. Однако поняв по настроению мужа, что это ни к чему не приведёт, Елизавета отказалась от предложения матери.

13 января 1564 года Сен-Сюльпис сообщил Екатерине, что Филипп II якобы собирается отправить Франсиско де Алаву во Францию, чтобы обсудить с ней организацию встречи. Однако в феврале посол уже утверждает, что «необходимо остыть»: после своей поездки в Арагон Филипп II вернулся к жене. 7 октября маркиз вновь упомянул в своей переписке о возможности встречи. Тем более, что грандиозное путешествие, предпринятое Карлом IX и его матерью со всем двором по Французскому королевству с конца января открывало в этом деле новые возможности. 21 ноября Сен-Сюльпис отправил секретную депешу Екатерине Медичи и её сыну, в которой рассказал о беседе с Филиппом II. Последний поинтересовался маршрутом королевского путешествия, и посол ответил, что Карл IX собирается посетить Нарбонну, Тулузу и Байонну вблизи пиренейской границы. Одновременно посол попытался успокоить Альбу следующими словами:

– Это ведь обычная встреча, которую диктуют узы кровного родства.

Как обычно, Филипп со своей супругой отправился на рождественские праздники 1564 года в Аранхуэс, в то время как Хуана искала уединения в основанном ею монастыре в Мадриде. А в конце января 1565 года Сен-Сюльпис уже отправил Карлу IX и Екатерине Медичи запись своей беседы с Филиппом II и Альбой о подготовке и условиях встречи.

– На мой взгляд, Её Величеству лучше всего встретиться с королевой-матерью в Байонне, – предложил посол.

Однако Альба возразил:

– А почему бы регентше не приехать в Испанию?

На что Сен-Сюльпис изящно заметил:

– Поскольку они обе королевы, то неуместно, чтобы бы мать шла впереди своей дочери.

Под весом этого убедительного аргумента Филипп II в конечном итоге согласился на поездку своей жены во Францию, сожалея при этом о том, что сам не может участвовать в этой встрече, которая, возможно, состоится в апреле следующего года.

По возвращении королевской четы в Мадрид, перед Пасхой 1565 года, началась подготовка к встрече между королевами. Путешествие Елизаветы и его цели по-прежнему обсуждались в большой тайне. Сен-Сюльпис писал Екатерине Медичи:

– Я пока, мадам, не узнал ничего положительного о путешествии, потому что всё решается медленно и так тайно между королём и королевой, что никто, кроме герцога Альбы, не знает об этом ничего.

Выбор людей, которые должны были сопровождать королеву, стал тоже источников больших споров. Все дамы Елизаветы настойчиво требовали разрешения сопровождать свою госпожу, одни ссылаясь при этом на свои должности при её дворе, а другие – на заслуги их предков. Филипп, однако, составил список собственноручно, игнорируя упрёки и слёзы тех дам, которых он исключил. В этот список не вошёл и Руй Гомес. Филипп так пояснил это послу:

– Во время путешествия Её Величества инфант, мой сын, должен отправиться на поклонение к Богоматери Гваделупской, и единственному человеку на земле, кому я могу его доверить, это принц Эболи.

Несмотря на огромное желание Руя Гомеса принять участие в путешествии королевы, король отказал ему в этом, так как чувствовал сильное беспокойство за инфанта, часто впадавшего в состояние меланхолической мизантропии, сопровождающейся приступами жёлчной лихорадки.

– Инфант печален и меланхоличен, и в его разуме ничего не меняется, – писал современник.

– Состояние душевной прострации, проявленное принцем в это время года, описывается как «плачевное». С инфантом ничего не поделаешь, – вторил ему другой.

Филипп приказал принцессе Эболи уведомить придворных дам, что он осуждает их глупость и экстравагантные расходы по случаю путешествия королевы, и считает, что платья, которые обычно носят дамы, достаточно дорогие и великолепные, и должны служить им на протяжении ещё девяти месяцев. Кроме того, король запретил придворным покупать для путешествия украшения из серебра или золота, заметив Сен-Сюльпису:

– Мы надеемся, что во Франции будут действовать по тому же принципу; потому что встреча запланирована для удовольствия, а не для состязаний в роскоши.

Французский двор, однако, не был склонен следовать благоразумным советам Филиппа, и слухи о роскошных экипажах знати и щедрых расходах Екатерины и её сына вынудили короля, вопреки его воле, в конце концов, отменить свои запреты и разрешить своим подданным действовать по собственному усмотрению.

Обрадованная новостью, Екатерина позвала посла, Франсиско де Алаву, и сказала:

– Господин посланник, все послы при этом дворе верят, что католический король, мой сын, будет присутствовать на этой встрече, но я это отрицала и буду продолжать отрицать это впредь.

На что Алава посоветовал королеве-матери продолжать опровергать этот слух, и вообще сохранять величайшую тайну по поводу встречи.

– При этом, – писал испанский посол, – христианскую королеву охватил сильный приступ смеха, который она подавила с таким видимым удушьем и вздыманием горла, что король воскликнул: «Матушка, у тебя такой вид, как будто ты собираешься заплакать!» Затем королева подозвала к себе сына и что-то прошептала на ухо, приказывая ему, клянусь его жизнью, держать это в секрете. Христианский король разразился продолжительным смехом, затем подошёл ко мне и сказал: «Дон Франсиско, успокойтесь, будьте уверены, что я сохраню это в секрете». Затем, обращаясь к своей матери, король сказал: «Мадам, Вы никогда раньше не приказывали мне держать это в секрете!» «Разве Вы не очень рады, господин посол, что это свидание решено?» – спросила королева. «Да, мадам».

– Вы говорите резко и небрежно, господин посол, – не успокаивалась Екатерина.

– Молитесь, мадам, чтобы это принесло Вам удовлетворение и огромную пользу делу религии и Бога! – ответил Алава.

– Похоже, Вы сомневаетесь в результате. Я прошу Вас, господин посол, говорите со мной свободно и выскажите мне своё мнение об этой встрече с королём, моим зятем; ибо это дало бы большие результаты, как мы надеемся, по милости Божьей!

– После долгих просьб со стороны их величеств, – самодовольно пишет дон Франсиско, – я сказал им, что никогда не поверю, что Ваше Величество лично будет совещаться с ними, если предварительно не будет точно установлено, что эта конференция принесёт большую пользу чести Бога и делу религии.

– Мадам, – в свой черёд, сказал старый коннетабль де Монморанси, который присутствовал тут же, королеве-матери, – я поверю в эту встречу, когда увижу Ваше Величество и Вашу дочь вместе; в противном случае – нет!

– Ради всего святого, господин посол, – воскликнула королева Екатерина, когда Алава поцеловал ей руку, – сделайте так, чтобы не было повода прервать эти переговоры! Если мы дадим волю ереси, то когда мы снова возьмёмся за неё, она больше не будет в нашей власти. Ибо свержение религии и уничтожение короля означают одно и то же!

– Ну же, ну же, матушка, – саркастически воскликнул молодой король, – давайте говорить правду! Вспомните, как часто в последнее время кардинал Лотарингский писал нам!!

– Королева после этой речи, – рассказывает Алава, – разразилась громким смехом, сказав: «Ну! Давайте все соберёмся в Байонне, и там Бог просветит нас, что можно исправить».

Несмотря на отказ католического короля от личной встречи с тёщей, Сен-Сюльпис понял, что одержал победу. О чём поспешил оповестить кардинала де Бурбона, коннетабля Монморанси, принца де Ла Рош-сюр-Йона и кардинала Шатильона, не говоря уже о королеве-матери. Екатерина Медичи узнала об этом в Тулузе, однако до последнего не теряла надежду на приезд зятя. Как только новость объявили публично, флорентийка сразу появилась в длинном пальто по испанской моде и начала скупать драгоценности для подарков придворным Елизаветы. Не забыла она также выразить личную благодарность католическому королю:

– Месье, сын мой, узнав, что Вы позволили королеве, моей дочери, приехать ко мне и к королю, её брату, в Байонну, я решила поблагодарить Ваше Величество за то, что Вы сделали для меня, и сказать Вам, как мне приятно будет увидеть тех, с кем я желала встретиться.

Стремясь произвести впечатление на испанцев, Екатерина заняла в банке Гонди 580 000 экю, а затем – ещё 130 000 у лионских банкиров. Желая узнать, как эта встреча будет воспринята другими правителями христианского мира, она отправила письма своим послам, в том числе, в Рим и Венецию:

– Прошу Вас прислушиваться ко всему. И с Вашей обычной ловкостью позаботится о том, чтобы постоянно сообщать нам все слухи.

Так как после организации королевской встречи Сен-Сюльпис собирался подать в отставку, один из друзей поздравил его с успешным завершением переговоров:

– Хвалю Ваше намерение уйти на покой по такому честному и достойному поводу.

Маркиз должен был уточнить все детали, что было делом непростым, так как в Мадриде ещё с осторожностью говорили о встрече, хотя уже собирались объявить о ней публично. Тем не менее, не все трудности были ещё преодолены. Филипп раздражённо заявил жене:

– Я слышал, что королева, Ваша мать, пригласила мадам де Вандом и принца де Конде. Это невозможно, чтобы я мог позволить Вам, сеньора, общаться с этими упомянутыми персонами, отчасти потому, что они поступили так нечестиво в вопросе религии, а отчасти потому, что Вы не могли бы обращаться с упомянутой мадам де Вандом как с королевой или называть её «сестрой», не ущемляя моего достоинства. С другой стороны, называть её просто кузиной, когда королева Франции называет её сестрой, было бы неприлично. Что же касается сына этой упомянутой мадам де Вандом, то он ещё ребёнок, которому Бог не позволит оставаться в неведении, следовательно, он может присутствовать на собрании как французский принц крови!

Католический король потребовал, чтобы вождей протестантов: королевы Наваррской, принца Конде, адмирала Колиньи и его брата кардинала Шатильона не было в Байонне. В ответ Екатерина приказала послу попросить аудиенцию у короля и выразить протест, поскольку она считала, что такой шаг нанесёт большой ущерб «целям, которые должны быть достигнуты в ходе встречи».

Сен-Сюльпис призвал короля и его советников:

– Умоляю вас, проявите терпение и не показывайте презрения к некоторым людям!

Тем не менее, королеве-матери пришлось согласиться на все требования зятя. Каждый день задержки вызывал беспокойство у Екатерины Медичи. Наконец, 16 марта Сен-Сюльпис сообщил радостную новость Карлу IX, что его сестра объявила о своём скором отъезде, и напомнил канцлеру Мишелю Л’Опиталю цель самой встречи:

– Сохранить навсегда дружбу и добрый мир между этими двумя великими королями, обеспечивающими великий покой всего христианского мира.

29 марта Карл IX и Екатерина узнали, что Елизавета уедет из Мадрида 6 апреля, затем пришло сообщение, что она отправится в Байонну, «если ничего не произойдёт», 9 апреля после Пасхи.

Третьего апреля Филипп внезапно заявил о своём намерении покинуть Мадрид. Во второй половине дня он простился с Хуаной Австрийской и французским послом в покоях королевы. Филипп должен был сопровождать Елизавету в её путешествии до Бургоса, но королевская чета могла встречаться только в городах и дворцах, достаточных для размещения их свит. Перед своим отъездом король ознакомил Елизавету с её маршрутом, приказав ей ни в коем случае не отклоняться от него, после чего пообещал, что они скоро встретятся. В тот же вечер, в сумерки, король выехал из Мадрида в Эскориал, взяв с собой Альбу. Посол Сен-Сюльпис решил отправиться следом за королём, поскольку испанские чиновники и поставщики были на пределе своих возможностей, чтобы обеспечить такую кавалькаду. Однако он оставил верного человека наблюдать за путешествием королевы. На всякий случай, маркиз выступил с торжественной речью, в которой снова заверил Филиппа II в своём желании укрепить мир в ходе встречи.

Девятого апреля королева отправилась в путь. Огромное количество людей собралось перед дворцом, чтобы проститься с ней. Хуана проводила невестку к её коню и горько плакала во время прощания с ней. Дон Карлос помог мачехе сесть на лошадь, и после самого нежного прощания королева в сопровождении эрцгерцогов и дона Хуана Австрийского направилась к своему первому месту привала, расположенному на расстоянии трёх миль от Мадрида. В свиту королевы входили ещё не все лица, назначенные для участия в празднествах в Байонне, так как многие дворяне и прелаты присоединились к кортежу по пути. Десятого апреля Елизаветв прибыла в Гвадерраму, где к ней присоединился король, который выразил большую радость при встрече со своей супругой. На следующее утро королевская пара рассталась, король отправился в монастырь Гизанда, куда прибыл в понедельник на Страстной неделе. Филипп доверительно сообщил супруге название монастыря, куда он намеревался отправиться, чтобы провести Страстную неделю, хотя у него была привычка держать это в секрете от всех, чтобы он мог беспрепятственно заниматься своими молитвами. В Гизанде Филиппа встретили дон Карлос и принц Эболи, а затем придворные установили, что троица тайно отправилась в Эль-Парраль Сеговию.

– Этот самый католический монарх, – говорит современный историк, – ежедневно присутствовал на заутрене и никогда не пропускал чтение римского требника. Более того, у него была привычка преклонять колени в молитве три раза в день – в шесть часов утра или в семь, в зависимости от времени года, в полдень и вечером, когда звонит колокол для индульгенций. Остаток дня этот великий король занимался написанием депеш своей собственной рукой, или он совершенствовал себя, читая какую-нибудь благочестивую книгу, или размышлял, когда он не председательствовал на совете.

Простившись с мужем, Елизавета добралась до монастыря Ла Мехорада, недалеко

от города Ольмедо, где решила отдохнуть и принять участие в церемониях Страстной недели. В понедельник 20 апреля королева направилась в Медину-дель-Кампо, где местные жители потратили 70 000 дукатов на её приём. 24 апреля она въехала в Тордесильяс, где её с большой радостью встретили муж и пасынок. Королевская чета провела два дня в мрачной крепости-монастыре, где когда-то томилась несчастная Хуана Безумная, бабушка короля. Причиной этой задержки была просьба властей Вальядолида, чьи приготовления к первому визиту королевы в их город ещё не были завершены. Королева въехала в Вальядолид верхом на лошади 29 апреля и проследовала в королевский дворец, где была принята королём и вельможами, которые специально приехали сюда на встречу с ней. По этому случаю присутствовали самые уважаемые жители города и его окрестностей, которые, по словам Сен-Сюльписа, «все устремились вперёд, чтобы поцеловать руку Её Католического Величества, демонстрируя свою любовь и уважение к ней больше, чем к любой другой королеве, когда-либо правившей в Кастилии». Жилище королевской четы было окружено прекрасными садами и рощами, которые по размерам соперничали со знаменитым Кампо-Гранде в Вальядолиде. Каждый день Елизавету развлекали то турниром, то боем быков или фейерверком. Её появление было встречено бурными аплодисментами, «которые, – писал посол, – доставляют явное удовольствие королю, её мужу». При этом Сен-Сюльпис описывает молодую королеву как красивую, великолепно одетую и весёлую. После обеда, в то время как Филипп был занят со своим государственным советом, Елизавета, всегда сопровождаемая доном Карлосом и доном Хуаном Австрийским, решила прогуляться по Кампо и посетила главные монастыри и дворцы дворян, «которых, – по утверждению маркиза, – в этом Вальядолиде больше, чем в любом другом городе Испании».

Но пока испанский двор таким образом развлекался, Екатерина и её сын, уставшие от своего долгого пребывания в Бордо, отправили срочные письма своему послу, чтобы ускорить продвижение королевы. Сен-Сюльпис попросил аудиенции у королевской четы. Филипп ответил на заявление несчастного посла, который трудился так, как никогда прежде:

– Мы умоляет их христианские величества поверить, что ускорили бы отъезд Её Величества, насколько это было бы возможно, но, поскольку народ Вальядолида видел королеву, свою госпожу, впервые, она не могла просто проехать по городу.

Правда, потом король добавил, что после Вальядолида и Бургоса ничто больше не сможет прервать путешествие Елизаветы. В свой черёд, она попросила Сен-Сюльписа написать королеве-матери:

– Всё то время, когда я не наслаждалась её обществом, тоже казалось мне утомительным, и всё же я не могла ускорить своё путешествие из страха внушить королю, моему господину, мысль о том, что мне не терпится покинуть его общество, о чём, по правде говоря, я должна была бы глубоко сожалеть.

– Тем не менее, мадам, – добавил Сен-Сюльпис в качестве извинения, – причина, по которой их величества остаются так долго в Вальядолиде заключается в надежде, что город преподнесёт им подарок, который поможет покрыть большие расходы на это путешествие. Они пробыли здесь уже восемь дней, и ни один реал не появился. Власти Бургоса, однако, прислали королю подарок в размере 30 000 дукатов.

Опасаясь, что испанцы под пустячным предлогом в любой момент могут отменить встречу, Екатерина Медичи попросила посла неусыпно следить за передвижениями своей дочери, добавив:

– Мне кажется, они насмехаются над нами.

7 мая Сен-Сюльпис направил Екатерине Медичи целый меморандум, в котором рассказал о беседе с католическим королём по поводу присутствия в Байонне принца Конде, выразившего желание приветствовать там Елизавету. Тем не менее, Филипп II был непреклонен: если нежелательные ему люди приедут в Байонну, его жена сразу вернётся домой. Поэтому Сен-Сюльпису пришлось отправить письма Конде и другим «нежелательным лицам», дабы предупредить их о кознях «упрямых и жёстких» испанцев.

Тем временем двор Карла IX 3 мая покинул Бордо, чтобы отправиться в Мон-де-Марсан, куда прибыл 9-го числа. При этом королева-мать не скрывала своей радости по поводу того, что она скоро увидит свою дочь. А 16 мая посол отправил Елизавете письмо матери, гарантировавшее отсутствие в Байонне протестантских вождей. Отныне ничто не могло помешать их встрече!

– Я приду и поцелую Вам руки в Бургосе от имени всей Франции, которая ждёт Вас с распростёртыми объятиями на границе, – написал Сен-Сюльпис Елизавете.

Однако, прибыв 20 мая в Бургос, Филипп и Елизавета узнали, что в Тардахосе, небольшом местечке в шести милях от них, от чумы в городе умерло двадцать пять человек. Из-за этого король приказал изменить маршрут, чтобы его жена пересекла Наварру по пути в Сен-Жан-де-Люз. Путешественники отправились в Сорию, где они ненадолго задержались, вероятно, для сбора лиц, назначенных для сопровождения королевы.

Изменение маршрута вызвало большой страх у камергеров и поставщиков двора, которые обнаружили, что их труд пропал и что новые приготовления должны были быть сделаны в спешке. К счастью, дорога через Наварру была усеяна особняками богатой и преданной знати, которая считала за честь потратиться на приём королевы.

Сен-Сюльпис предложил Екатерине Медичи приехать к ней, чтобы получить её распоряжения, а затем вернуться и дожидаться католическую королеву в Толосе. Он добавил, что Филипп II и Елизавета расстались в Сории со слезами на глазах. Неохотно простившись с мужем, Елизавета направилась в Туделу, затем пересекла Эбро и направилась в Вольтерру, а оттуда – в Капарросу и Тафаллу, где 5 июня провела ночь во дворце, построенном Карлом III, королём Наварры, который тогда был одной из официальных резиденций герцога де Альбуркерке, вице-короля Наварры. Таким образом, она практически повторила свой маршрут, когда в четырнадцать лет приехала в Испанию.

В субботу, 2 июня 1565 года, когда Елизавета находилась в Туделе, Карл IX прибыл в Байонну по воде из Бордо. Королева Екатерина со своей дочерью Маргаритой опередила короля на несколько дней и вошла в Байонну без церемоний, поскольку хотела руководить приготовлениями к приёму Елизаветы. В воскресенье, последовавшее за его прибытием, Карл совершил торжественный въезд в Байонну. Никогда прежде такое множество знатных особ не собиралось вместе в окрестностях этого города. На многие лиги вокруг местность напоминала огромный лагерь. Знатные вельможи, вызванные королевой для присутствия на встрече с Елизаветой, привели свиту, соответствующую их рангу. Сам город Байонна предназначался для размещения дворов короля Карла IХ и королевы Испании, в то время как дома в городах, деревнях и деревушках по соседству были захвачены и присвоены королевскими придворными. Карла сопровождала его личная охрана, состоявшая из почти пятисот вооруженных людей под командованием полковника Строцци. Все члены двора, вплоть до самых низших, были одеты в ливреи из малинового атласа или бархата, украшенные серебряной окантовкой. Великолепные наряды рыцарей ордена Святого Михаила и других вельмож вызывали восхищение, а экстравагантность их снаряжения полностью подтверждала репутацию утончённой роскоши, которой славился французский двор. Огромный зал для банкетов и государственных церемоний был построен из дерева по приказу короля. Интерьер был увешан дорогими арраскими коврами и бархатными портьерами, расшитыми гербами Франции и Испании. Королева Екатерина, кроме того, приказала построить восьмиугольный павильон больших размеров на островке Гаронны, недалеко от моста в Байонне, чтобы он служил местом ежедневных развлечений для низших лиц из свиты её дочери. Огромное количество золотой посуды для стола, щитов и украшенных драгоценными камнями трофеев было привезено в Байонну из сокровищниц Лувра и Фонтенбло.

В королевском гардеробе были также собраны все имеющиеся в наличии атласные, бархатные и аррасские портьеры, чтобы обставить апартаменты испанских дам и вельмож, в то время как стулья, столы, кровати и зеркала были привезены из отдалённых дворцов и замков и использовались для тех же целей. Дворяне также снабдили отведённые им покои собственными богатыми драпировками. Королева Наварры Жанна д'Альбре прислала роскошные шпалеры, вышитые золотой и серебряной нитью, для украшения жилища своего сына, принца Генриха. Жанна выказала по этому поводу большую щедрость: поскольку встреча проводилось на её территории, она предоставила сокровища своих замков в По и Нераке в распоряжение Екатерины, хотя Филипп II отстранил её от участия в празднике. Для турнира были возведены залы с балконами, построенными из дорогих пород дерева. Кроме того, на берегах Гаронны построили павильоны, украшенные геральдическими символами, откуда королевы могли наблюдать за водными развлечениями, предлагаемыми муниципалитетом Байонны. Были сочинены аллегорические пьесы в честь союза между Францией и Испанией. Не была упущена и подготовка к предстоящим политическим конференциям. Король и его мать поселились в епископском дворце, а королеве Испании отвели апартаменты в большом особняке по соседству. По приказу Екатерины была построена галерея, чтобы она могла в любой час незамеченной пройти в апартаменты своей дочери. Правда, некоторые из наиболее благоразумных министров Карла IХ осмелились заметить королеве-матери:

– В нынешнем истощённом состоянии казны и с очень вероятным событием надвигающейся новой гражданской войны было бы неразумно тратить такие огромные средства на эту встречу с королевой, Вашей дочерью.

– Это правда, я потратила много средств, ибо репутация королевства должна поддерживаться, по крайней мере, во внешних делах, тем более, что государственная казна истощена, – безапелляционно ответила Екатерина.

Несмотря на это, королева-мать была не в силах унять вражду и зависть, которые возникали среди огромного количества дворян, собравшихся в Байонне. Споры происходили ежедневно, и часто оказывалось невозможным решить их без прямого обращения к суверенам. Самое серьёзное соперничество произошло между герцогами де Лонгвилем и де Гизом. Этот последний, хотя ему было всего пятнадцать лет, уже проявил честолюбие, свойственное его роду, и претендовал на превосходство над герцогом де Лонгвилем в силу своего предполагаемого происхождения от Карла Великого и родственных связей его семьи с домом Бурбонов. Однако герцог де Лонгвиль, который был потомком графа де Дюнуа, незаконного сына Людовика, герцога Орлеанского, ссылался на привилегии, предоставленные его роду и дающие преимущества перед принцами крови, в том числе, на наследственную должность главного королевского камергера. Екатерина созвала совет, чтобы принять решение по поводу притязаний этих принцев: были вызваны свидетели с обеих сторон, но поскольку герольды заявили, что при крещении королевы Испании герцог Франсуа де Гиз занимал ранг после принцев королевской крови, то решение было вынесено в пользу Лонгвиля. Сама Екатерина Медичи выразила своё удовольствие по этому вопросу, радуясь смирению высокомерных притязаний Гизов, и добавила:

– В случае, если упомянутые принцы не смогут удовлетвориться принятым решением, то я приказываю им обоим удалиться из Байонны, поскольку не собираюсь омрачить свою радость их соперничеством.

Затем последовал аналогичный скандал между герцогами де Невер и де Немур, который был решён пользу первого, который утверждал, что происходит от Бургундского, Альбрехтского и Бурбонского домов, в то время как герцог де Немур ведёт свою родословную только от боковой линии Савойского дома.

Когда эти вопросы были урегулированы, Карл IХ сообщил присутствующим членам своего совета о том, что подарил в знак дружбы и союза своему доброму брату, католическому королю, мощи святого Евгения вместе со святыней, в которой хранилась эта драгоценная реликвия. Затем король добавил, что подарок был принят Филиппом II с огромной радостью, поскольку святой Евгений считался одним из первых апостолов, насаждавших истинную веру в Испании, и что его уполномоченные уже на пути в Сен-Дени, чтобы проследить за переносом священных мощей оттуда в собор Толедо.

По приказу главного маршала в центре города был воздвигнут столб для порки лакеев, приставов и других лиц, которые могли обнажить меч в пределах территории, занимаемой двором. Также была предусмотрена виселица для казни лиц незнатного происхождения, осуждённых за ношение оружия, «без какой-либо предварительной формы или процесса». Ещё было предписано, чтобы никто не толпился вокруг их величеств и не посягал на ковры в церквях, когда королевская семья будет присутствовать на мессе, под угрозой очень суровых наказаний. Вдобавок был издан приказ о суровых телесных наказаниях для любого, кто осмелится украсть факелы, установленные в целях освещения. Главный королевский управляющий получил приказ назначить двенадцать факелоносцев, снабдить каждого факелом из белого девственного воска и разместить их в вестибюле дворца, чтобы те готовы были сопроводить до дома любых знатных особ, которых королю будет угодно таким образом почтить.

6 июня Сен-Сюльпис написал своему брату Кристофу, аббату де Марсильяку, о тёплом приёме со стороны короля Франции и его окружения:

– Меня так хорошо встретили и благосклонно приняли в этой компании, что я не желал бы большего.

После чего добавил, что последует за герцогом Анжуйским, которого Карл IХ направил встретить сестру в Ируне.

В этот же день, в среду, Елизавета совершила торжественный въезд в Памплону, где пробыла одну ночь. В четверг она уже отправилась в Уэрто-Арасуил, а на следующий день достигла границы Наварры. В субботу, 9 июня, королева верхом на белом коне въехала в Сегуру, где её с большой церемонией приняли девять дворян, депутатов провинции, тоже верхом и в шапочках, богато украшенных серебряным кружевом. Приблизившись к королеве, депутаты спешились и поцеловали ей руку, а дон Педро де Зуакола, рыцарь Сантьяго, обратился к ней с речью. Он поздравил Елизавету с её предстоящей встречей с христианнейшим королём, её братом, и королевой, её матерью, которая, по его словам, «обещала большой прогресс в деле религии». На следующий день, на Троицу, королева и её свита прослушали мессу, которую служил епископ Памплоны. Что же касается Карла IХ, то после мессы в соборе он с целью исцеления коснулся руками золотушных больных, прибывших в Байонну из страны Басков и окрестностей Памплоны. Однако внутри была такая духота и давка, что пятнадцать детей задохнулись.

На следующий день Елизавета продолжила своё путешествие и направилась к Вилле Франка, где, поскольку это была обычная деревушка, её приветствовал коррехидор Франсиско Мальдонадо де Салазар, который также представил ей несколько мелких провинциальных чиновников. Двор продолжил своё продвижение в Толосу, куда Елизавета въехала ночью и была встречена жителями при свете факелов. Во вторник, 13 июня, королева отправилась на великую мессу в церковь Святого Стефана. А затем она покинула Толосу и отправилась в Эрнани, неподалеку от которого Елизавету встретил её брат Генрих, герцог Анжуйский, который написал Карлу IХ:

– Сир, я приехал туда одновременно с королевой и счастлив сказать, что она очень похожа на Вас.

Герцога сопровождал большой кортеж, состоявший из ста всадников в малиновом бархате, богато расшитом золотой нитью. Среди этих кавалеров Елизавета узнала многих дворян, чьи имена были её знакомы с детства. Генрих и его сопровождающие спешились и церемонно приветствовали католическую королеву, а затем герцог Анжуйский поцеловал руку своей сестры и, снова сев на коня, поехал рядом с её носилками, после чего последовало много нежных слов и приветствий. Елизавета и её брат вместе пообедали в Эрнани, а вечером продолжили свой путь в Сан-Себастьян, расположенный на расстоянии девяти миль. В Сан-Себастьяне королеву приветствовал герцог Альба, прибывший на почтовых из Лерина, где он навещал свою невестку. 13 июня в сопровождении своего двора Елизавета проследовала в Ирун, последний город на испанской границе.

На полпути она встретила курьера, сообщившего, что в приготовленных для неё апартаментах Елизавету ожидает какая-то дама. Решив, что это её мать, королева в сильном волнении поспешила туда. Однако нежданной гостьей оказалась её подруга детства Клариса Строцци, графиня Тенде, которую Екатерина отправила вперёд себя. После приветствий католическая королева пригласила подругу поужинать вдвоём. За то время, что они не виделись, Елизавета ещё прибавила в росте и теперь была выше всех своих дам. Она сохранила стройную фигуру и белую кожу, оттенённую чёрным платьем, хотя казалась старше своих лет. Прежде, чем сесть за стол, королева сняла свою шляпку. При этом её тёмные волосы слегка растрепалась, что только придало очарования её милому лицу. С любезным выражением королева принялась расспрашивать подругу о своих родных и знакомых. За приятной беседой ужин затянулся допоздна, пока не пришёл посланец от герцога Анжуйского узнать, не угодно ли было его сестре переправиться этой ночью через реку Бидассоа, чтобы переночевать в крепости Сен-Жан-де-Люс. На что Елизавета попросила от её имени извиниться перед братом и передать ему, что она сильно устала, и, к тому же, испортила свою причёску, поэтому намерена пересечь границу на следующий день рано утром.

Глава 17

Встреча в Байонне

На следующее утро, в четверг 14 июня, к рассвету в Сен-Жан-де-Люс всё уже было готово к приёму католической королевы. Арки, гирлянды и знамёна украшали улицы, через определённые промежутки времени были расставлены стражники, чтобы сдерживать энтузиазм людей, а городские власти облачались в свои торжественные одежды и заняли места, отведённые им в программе церемониала.

Елизавета не изменила своим привычкам и была готова покинуть Ирун только около полудня. Тем временем её чуть ли не с рассвета ожидали принцесса де Ла Рош-сюр-Йон и графиня д’Юрфе, в сопровождении нескольких дворян переправившиеся через реку, чтобы приветствовать её от имени брата-короля и матери. Их приняла главная камеристка королевы со своими дочерями, герцогинями Осуна и Нахара. На вопрос о здоровье католической королевы графиня Уренья ответила:

– Её Величество здорова, но, будучи сильно утомлённой, всё ещё отдыхает.

Пока Елизавета спала, испанцы по приказу герцога Альбы переправляли через реку свой багаж.

В десять часов Карл IХ, королева-мать, французские вельможи и дамы покинули Сен-Жан-де-Люз. Короля сопровождал отряд лёгкой кавалерии. Добравшись до павильона, возведённого на берегу реки, Карл уселся на диван, и, оживлённо переговариваясь с окружающими, одновременно наблюдал за тем, как переправляли багаж, принадлежавший испанцам, который везли мулы, управляемые слугами в конических шапочках. Намеренно или случайно, король и его мать прождали более двух часов, прежде чем на противоположном берегу реки появился хоть один представитель испанского двора.

Как только около двенадцати Елизавета вышла из своих покоев, над фортом был поднят штандарт Испании и прозвучал салют. Триста лучников из личной гвардии королевы заняли свои позиции на берегу, а её камергеры и офицеры сели в лодки. Вне себя от нетерпения, Екатерина Медичи объявила было о своём желании немедленно переправиться на испанский берег, как Елизавета в носилках с главной камеристкой в сопровождении своих дам и самых знатных дворян Испании начала спуск с высот Ируна. Тотчас на французском берегу её приветствовали фейерверком и музыкой королевского оркестра. Перед своеобразным мостом из длинных барж, наведённым французами через реку, стоял Карл IХ в окружении своей свиты и солдат полковника Строцци в полном снаряжении и с ружьями в руках. На испанском берегу тоже собралась огромная толпа, наблюдавшая за встречей царственных особ.

Под палящим солнцем на плавучем мосту двадцатилетняя Елизавета обняла своего брата-короля, который был пятью годами младше её. Жара стояла настолько невыносимая, что шестеро солдат Строцци упали замертво. Чуть в стороне от моста на зелёной поляне виднелся решётчатый павильон, искусно увитый гирляндами из цветов и листьев, украшенный эмблемами и увенчанный флагами Испании и Франции. Его интерьер поражал роскошными коврами, стульями и диванами, а также столиками с изысканной закуской: ветчина из Майена, языки, сосиски, пирожки, салаты, варенье, сладости и всевозможные фрукты, не говоря уже о бордо и других винах с отборных виноградников Франции и Испании. Около павильона дочь поджидала Екатерина Медичи. При виде неё Елизавета, не дожидаясь помощи своего камергера, спрыгнула с носилок и поспешила в радостном волнении к своей матери. Однако по пути, вероятно, вспомнив о том, что она – католическая королева, Елизавета замедлила свой шаг. Приблизившись, она с достоинством сделала реверанс и наклонилась, чтобы поцеловать руку Екатерины. Желая предотвратить это выражение дочерней любви, которое оскорбило бы надменных испанцев, флорентийка обняла и нежно поцеловала дочь. Причём по щекам обеих текли слёзы.

Когда день начал клониться к закату, пора было отправляться в крепость Сен-Жан-де-Люз, где католическая королева с семьёй должна была провести ночь. По сигналу Екатерины её главный конюший подвёл к дверям павильона молочно-белого коня со сбруей из чёрного бархата, окаймлённой серебром и расшитой мелким жемчугом, с вензелями и гербами Генриха II, отца Елизаветы. Это был подарок Екатерины дочери. После того, как Карл подсадил её в седло, католическая королева с матерью и братом направилась в Сен-Жан-де-Люз. За ними следовала их свита, причём каждого испанского гранда сопровождал француз соответствующего ранга, а епископа – французский прелат. При этом сразу стал заметен контраст между французскими кавалерами верхом на великолепных лошадях с плюмажами, в разноцветных бархатных плащах и с украшенными драгоценными каменьями рапирами, и испанцами в круглых шляпах, простых чёрных накидках и верхом на мулах с вьюками поперёк седла.

На пороге дома, отведённого под жильё королевской семье, Елизавету встретила хорошенькая двенадцатилетняя Маргарита со своей гувернанткой, графинями де Шарни и де Соммери, и восемью фрейлинами. Королева нежно обняла свою младшую сестру, которая проводила её в приготовленные апартаменты, чтобы Елизавета могла немного отдохнуть. Через час туда вошла Екатерина и пригласила её на торжественный ужин с королём. Однако королева Испании, утомлённая официальными церемониями, попросила разрешения поужинать со своей сестрой. После трапезы она всё-таки навестила Карла и оставалась с ним до десяти часов вечера.

– Королевская семья провела вечер вместе, – говорит хронист, – в приятных и задушевных беседах и в радостном веселье. Затем король и королева проводили упомянутую даму, католическую королеву, в её апартаменты, в сопровождении такой компании, которую невозможно было бы перечислить.

На следующий день, 15 июня, Елизавета совершила торжественный въезд в Байонну. Флорентийка приказала кардиналу де Бурбону сопровождать её дочь, однако прелат, достигший преклонного возраста, не был склонен к многочасовому утомительному переходу под палящим солнцем, поэтому попросил:

– Пусть эта честь будет оказана молодому принцу Наваррскому, моему племяннику.

Однако Елизавета, помня о запрете своего мужа на любые сношения с вождями кальвинистов и их союзниками, и, особенно, с королевой Наварры, сказала:

– Я прошу кардинала де Бурбона сопроводить меня в Байонну.

Поэтому прелат облачился в свои пышные одежды и сел на мула, приготовившись с покорностью переносить удушающую жару. Католическая королева покинула Сен-Жан-де-Люз около двух часов дня. Она ехала в своей карете, пока не оказалась в двух милях от Байонны, в сопровождении Маргариты де Валуа, герцога Анжуйского и своего нового дворецкого Хуана Манрике. Остановившись у одинокого дома на обочине дороги, Елизавета пересела на серого коня, подаренного Карлом IХ, со сбруей, украшенной драгоценными камнями (подарком мужа), в то время как четверо знатных горожан несли над ней балдахин из малинового бархата. Ее сопровождали восемь главных дам испанского двора и такое же количество французских дам из свиты Екатерины. Затем следовали ещё тридцать пять испанских дам в сопровождении кавалеров, своих соотечественников. По бокам от Елизаветы ехали герцог Анжуйский и кардинал Бурбон. За ними следовала сияющая красотой принцесса Маргарита в сопровождении герцога де Монпансье. Затем – величественная графиня де Уренья, полулежащая в носилках. Справа от неё ехал герцог де Альба, слева – её сын, герцог де Осуна, а сзади – Хуан Манрике, герцог де Нахара и маркиза де Сенете.

Примерно в миле от города католическую королеву приветствовала громкими криками огромная толпа людей. Тем временем из ворот показалась грандиозная процессия во главе с губернатором Байонны в сопровождении коннетабля Монморанси и королевского камергера герцога де Лонгвиля. Затем появились парами рыцари Святого Михаила, одетые в свои воротники и мантии. Далее шли все дворяне, собравшиеся в Байонне, в порядке старшинства. Сотня вооруженных солдат с боевыми топорами следовали за ними с непокрытой головой, а замыкали процессию два батальона швейцарских гвардейцев. Из городских ворот вынесли портрет католической королевы в полный рост между гербами Франции и Испании. Улицы от ворот до собора были увешаны геральдическими символами и девизами. Когда отцы города вручили Елизавете ключи от Байоны на фиолетовой бархатной подушке, она ответила на их приветствие несколькими словами на родном языке. К этому времени уже почти стемнело, однако внезапно город озарился яркими огнями. Каждый дом, церковь и дворец сияли, и факелы были зажжены, как по волшебству, каждым членом кортежа. Затем царственную гостью сопроводили в собор, где её принял кардинал Строцци, облачённый в полное каноническое облачение и в митре. Позади него стояли кардинал де Гиз, епископ Байонны и другие прелаты, включая трёх испанских епископов из свиты Елизаветы. Певчие из часовни Лувра, одетые в далматики и с кадилами в руках, вышли навстречу королеве, распевая «Te Deum Laudamus», а настоятель королевской часовни подал ей святую воду. Елизавета прошла по клиросу к алтарю, где заняла своё место на стуле справа от исполняющего обязанности кардинала. Служба длилась час, причём королеву приветствовали, как свидетельствовал летописец, «романской музыкой». Потом кортеж проследовал в епископский дворец, где Елизавета была принята Карлом IХ и его двором «с большим почётом и радостью». После ужина начались официальные церемонии, длившиеся несколько часов.

В субботу, 17 июня, Елизавета почувствовала себя настолько утомлённой театрализованными представлениями, что осталась в своих апартаментах, допуская к себе только членов своей семьи и своих главных дам. Жара продолжалась, в то время как в городе возникли беспорядки – множество людей не могли найти еду или кров, из-за чего местные власти обратились к Екатерине с просьбой найти средство против этого, поскольку были опасения, что голод и мор начнут косить всех подряд. Поэтому был издан указ, предписывающий больным, престарелым и немощным удалиться из города и искать убежища в указанных деревнях в окрестностях Байонны.

– Во второй половине этого дня, – писал хронист, – король подарил своей сестре другую лошадь с алой попоной, украшенной драгоценными камнями и расшитой жемчугом. В тот же день в Байонну прибыл посланник от герцога Савойского, который привёз королю четырёх прекрасных скакунов с сёдлами в комплекте – этот ценный подарок, как было замечено, очень понравился Карлу IХ, который приказал устроить выезд лошадей в присутствии двора.

Рано утром следующего дня, 18 июня, герцог Альба потребовал аудиенции у короля и его матери, чтобы передать письма от Филиппа II. После этого Карл IХ отправился в сопровождении своей сестры на торжественную мессу, которую проводил кардинал де Бурбон. Екатерина Медичи проследовала в церковь отдельно, в сопровождении своих домочадцев, и заняла своё место слева от священнослужителя, в то время как напротив неё расположились король и Елизавета. Фрейлины флорентийки были одеты по этому случаю в наряды из чёрного бархата, украшенные серебряной бахромой и вышивкой. После мессы Карл снова совершил церемонию прикосновения к больным золотухой, но на этот раз чудодейственная сила короля была применена только в отношении испанских подданных. Толпы людей из пиренейских крепостей собрались, чтобы воспользоваться целебным даром, которым, как считалось, был наделён потомок святого Людовика.

Королевская семья, покинув собор, провела остаток дня в уединении. Герцог Альба использовал часть этого времени для написания депеши своему королевскому повелителю, в которой он выразил глубокое неодобрение поведением и политическими наклонностями французского двора.

– Королева-мать, – указал он, – туманно выразила своё желание использовать все силы, гражданские и церковные, чтобы остановить рост ереси и добиться примирения между домами Шатийонов и Гизов.

Интересно, что Альба сделал такой вывод, ещё не успев провести ни одной беседы с Екатериной по религиозным вопросам. При этом дворяне-гугеноты из свиты юного Генриха Наваррского с пристальным вниманием следили за ходом встречи и бдительно пытались раскрыть тайну зловещих замыслов, приписываемых обеим сторонам.

– Прибытие королевы, нашей госпожи, с визитом к королю и королеве вызвало заметное замешательство среди еретической фракции этого королевства, – написал Франсиско де Алава, испанский посол, Филиппу II.

Если католический король считал, что цель этой встречи – добиться от Екатерины согласия на искоренение ереси во Франции, то флорентийка не желала связывать себя подобными обязательствами. Поведение Елизаветы, однако, вызвало у её матери много тревожных подозрений. Екатерина нашла, что та сильно изменилась с того момента, когда ещё девочкой покинула страну. Её дочь теперь более походила на испанку, чем на француженку, переняв манеры и обычаи, принятые на её новой родине. В разговорах она вторила словам любимого мужа, а годы общения с человеком, значительно старше её по возрасту, который наконец-то обрёл в браке истинное счастье, привели её ещё незрелый ум в полное соответствие с взглядами супруга. Поэтому после первых радостных объятий и проявлений нежности Елизавета стала сдержанной и отстранённой. Хотя мать и дочь пытались вернуть простое, искреннее общение былых дней, получалось это плохо. Елизавета буквально превратилась в глас Филиппа. Однако Екатерине удалось, по крайней мере, добиться того, чтобы во время пребывания в Байонне её дочь сменила свои траурные наряды, которые носила с некоторых пор в подражание мужу, обожавшему чёрный цвет, на цветные платья. С необоснованным оптимизмом королева-мать также надеялась, что феерические развлечения, подготовленные ею, смогут смягчить гостей, и тогда беседа пойдёт в нужном ей русле.

На четвёртый день визита Елизаветы был устроен грандиозный турнир. Призом, за который следовало бороться, был превосходный бриллиант, оценённый в шестьсот дукатов и предоставленный католической королевой. Судьями назначили герцога де Монпансье и принца де Ла Рош-сюр-Йона, представителей королевского рода Валуа. Участники были разделены на шесть отрядов во главе с предводителем. Первый отряд, возглавляемый королём и его братом герцогом Анжуйским, состоял из двенадцати благородных кавалеров, одетых одни в египетские, другие в мавританские, испанские и галльские одежды. Вторую группу возглавлял дофин Овернский, сын герцога де Монпансье. Эти шестеро кавалеров облачились в одеяния из серебряной ткани, дополненные полосами бледно-голубого бархата. Третий отряд возглавлял герцог де Гиз со своими кавалерами, одетыми в золотую ткань. Они были в шлемах и держали в левой руке медный сосуд, из которого вырывались языки пламени. За ними последовал герцог де Лонгвиль с кавалерами в одеяниях из такой же золотой ткани, к которой были прикреплены крылья из серебряной ткани, имитирующие бабочек. Они размахивали копьями, а их лица были скрыты масками из позолоченной кожи. Следующим на ристалище появился доблестный герцог де Немур со своим войском. Его кавалеры были в одеждах из серебряной ткани, расшитой жемчугом и изумрудами, и они ехали на белых, богато убранных лошадях. Королевы и принцесса Маргарита расположились в павильоне, куда перед открытием турнира герцог де Немур отправил карлика, одетого в плащ, в сопровождении трубача, чтобы передать вызов на поединок королеве Испании. Елизавета милостиво приняла картель и, сняв с руки перчатку, послала её герцогу в знак обещания смертельной схватки. Если Карл IХ четыре раза лишь слегка коснулся копьём кольца, то герцог Анжуйский один раз пронзил его насквозь. В конце концов победителем был объявлен де ла Честер, дворянин из отряда короля, который попал своим копьём в кольцо три раза. Поэтому судьи объявили, что драгоценный камень по праву принадлежит ему, и Елизавета приказала графине де Уренье передать бриллиант ему с соблюдением надлежащей церемонии. Получив приз, Честер низко поклонился королевам. Затем он подошёл к балкону, где сидела Елизавета, и, преклонив колени, подарил бриллиант прекрасной Магдалене Хирон, дочери графини Уреньи. Испанка приняла драгоценный камень с милостивой улыбкой и протянула свою руку галантному рыцарю для поцелуя. Во время турнира герцог Альба стоял с непокрытой головой за креслом Елизаветы и два раза отклонил предложение королевы сесть рядом.

Тем же вечером, 19 июня, после праздника, Екатерина провела первые переговоры со своей дочерью. Королева вошла в апартаменты Елизаветы, когда та отпустила своих фрейлин. После ничего не значащих слов католическая королева по просьбе Альбы, уже начавшего уставать от проволочек королевы-матери, начала так:

– Мадам, король, мой господин, очень просил меня выяснить у Вас, какие важные вещи Вы имели в виду, когда написали нам, что хотели бы поделиться ими, но которые Вы доверили бы только Его Величеству или мне. Король испытывает большое беспокойство по этому поводу.

– Теперь это было бы уже бесполезно, – резко ответила Екатерина. – Поскольку мне сообщили, что твой муж испытывает недоверие ко мне и моему сыну. Знаешь ли ты, что его подозрения ведут прямиком к войне?

– Что заставляет Вас предполагать, мадам, что король подозревает Ваше Величество?

Тогда королева-мать холодно произнесла:

– Какой же испанкой ты стала, дочь моя.

– Я испанка, я признаюсь в этом, это моя обязанность, но я ещё и твоя дочь, та же самая, которую ты когда-то послала в Испанию

Беседа продолжалась в том же тоне в течение некоторого времени. Наконец, Елизавета тихо сказала:

– Поскольку король, мой муж, не приказывал мне принимать активное участие в переговорах, я прошу обратиться Вас, мадам, к его послам.

21июня Екатерина нанесла своей дочери ещё один тайный визит, предварительно послав за Альбой. Когда тот вошёл, флорентийка приказала герцогу сесть, однако тот предварительно спросил разрешения у своей госпожи. Затем королева-мать выразила свою радость и благодарность за то, что ей было разрешено обнять свою дочь. И заверила Альбу в своём искреннем желании объединиться с католическим королём, чтобы обеспечить мир и господство римской веры в королевстве её сына. Альба дал ответ в общих чертах, заявив о доброй воле и привязанности, которые католический король питает к королевской семье Франции.

– Теперь я, с Вашего позволения, монсеньор, начну совещаться с Вами о вопросах, касающихся религии, – заявила проницательная Екатерина.

После чего попросила герцога посоветовать ей, какую политику, по его мнению, ей было бы наиболее целесообразно избрать.

– Мадам, – ответил хитрый дипломат, – мне нет нужды заверять Ваше Величество, что король, мой господин, хорошо осведомлён о плачевном состоянии, в котором сейчас находятся дела во Франции, и что средство должно быть найдено быстро. Тем не менее, мы считаем, что Ваше Величество, которая превосходит нас в мудрости, должна, несомненно, изобрести какой-то способ, чтобы я смог рассказать о нём моему царственному господину.

Екатерина, столь же осторожная, чтобы не скомпрометировать себя, сделала в ответ на это лишь несколько замечаний о своей власти над королевством, сказав:

– Всё, что я прикажу, будет соблюдено.

– Мадам, если это правда, что Вы обладаете такой властью, почему же тогда Вы не наказываете тех мятежных подданных, которые осмеливаются бросать вызов нашему Богу и Вашему Величеству? – спросила, в свой черёд, Елизавета.

– Лучший способ, дочь моя, устранить существующие повсюду разногласия, а также поставить дела религии на прочную основу – это заключить союзы между нашими королевскими домами Франции и Испании. По этой причине было бы мудро выдать Вашу сестру, мадам Маргариту, замуж за принца дона Карлоса, а мадам принцессу – за моего сына Анжуйского.

Помолчав несколько минут, Елизавета ответила:

– Я уверена, что Его Католическое Величество, выказав мне большую любовь, получил бы большое удовлетворение и от заключения союзов, предложенных Вашим Величеством. Однако в настоящее время у него нет желания женить сына

Этот ответ был высоко оценён Альбой, который сообщил Филиппу II:

– После турнира Её величество, королева-мать, хотела поговорить со мной снова об этих союзах, и в своём ответе я последовал мудрому пути, который избрала Её Величество, наша госпожа.

Во время своего краткого пребывания во Франции проницательная Елизавета успела понять, что брак её сестры с доном Карлосом, скорее всего, не принесёт ничего, кроме несчастья. Снисходительность, которой юная Маргарита удостаивала д’Антрага и де Шарни, двух самых красивых офицеров из роты телохранителей Карла IХ, повергла испанцев в изумление и, конечно, не внушила им желание видеть её замужем за их инфантом.

– Никогда ни одна принцесса не была в большем затруднении, чем эта королева, – писал Франсиско де Алава о Екатерине Медичи, – хотя со своим обычным громким смехом она демонстрирует внешнее самообладание, как ей и следует, имея удовольствие быть с королевой, нашей госпожой, и имея надежду увидеть Ваше Величество в недалёком будущем.

Вечером в огромном зале состоялся ещё один поединок, в котором приняли участие принц Наваррский и герцоги де Лонгвиль и де Невер. Король и его войско напали на замок, который, как предполагалось, защищал великан, державший в плену нескольких самых красивых фрейлин Екатерины. В замке была заколдованная комната, где были заключены эти девицы, вход в которую защищало вращающееся колесо, охраняемое шестью отвратительными демонами. Великан с триумфом отразил несколько нападений французских и испанских всадников, сломав их копья и сбросив нападавших в ров, окружавший его замок. Однако отряду Карла IХ удалось преодолеть все препятствия – он убил великана, разрушил заколдованное колесо и освободил пленённых девушек. После чего их подвели к королеве Испании, которая даровала свободу и компенсацию пострадавшим красавицам.

22 июня состоялось аллегорическое представление, представлявшее собой поединок между Богиней Добродетели и Богом Любви. Это зрелище было одним из самых изящных и великолепных праздников, придуманных для развлечения католической королевы. Представление началось в полдень следующим образом: герольд явился в резиденцию Карла IХ и там коннетабль де Монморанси отвёл его к королю. Герольд рассказал, что во время своих путешествий по чужим землям он встретился с отрядом английских, голландских и фламандских рыцарей, которые были в разногласиях между собой: одни поддерживали превосходство Добродетели, другие – верховенство Бога Любви. Видя, что они не могут прийти к согласию, он посоветовал рыцарям передать свой спор на рассмотрение короля Франции, что они, соответственно, и сделали, послав своего представителя к Карлу. Когда речь закончилась, король объявил, что спор может быть решён только с помощью оружия и пригласил всех присутствующих посмотреть на поединок, после чего королевы заняли свои места на галерее, завешанной бархатом.

Первая часть представления началась с выхода Добродетели, проехавшей на триумфальной колеснице в форме скалы в сопровождении шести нимф. Богиня была одета в синее одеяние и несла зажжённый факел. Колесница объехала вокруг арены и остановилась перед королевой Испании. Затем богиня прочитала несколько стихов, восхваляющих добродетель, а затем подарила массивную золотую цепь Елизавете и похожие ожерелья пяти испанским дамам, включая графиню де Уренью и её прекрасную дочь донну Магдалену. Затем Богиня Добродетели удалилась, и на ристалище появилась колесница Бога Любви, запряжённая четвёркой пегих лошадей. Колесница тоже остановился перед трибуной, на которой сидела Елизавета. Затем Бог Любви спел положенные на музыку стихи, прославляющие радости и триумфы любви, и, наконец, закончил тем, что подарил Маргарите де Валуа золотую цепочку с сердечком, символом любви, что испанцы сочли странным совпадением, учитывая известные наклонности принцессы. Когда обе колесницы удалились, началось состязание. Король Карл поддерживал дело Добродетели, а герцог Анжуйский – дело Любви. Поединки были блестящими и быстрыми, кавалеры сражались самым галантным образом. Сначала бойцы сошлись врукопашную, причём король и его брат первыми преломили копьё. Затем группа из четырёх человек атаковала четырёх противников, пока схватка не стала всеобщей, к восхищению зрителей. Это сражение продолжалась в течение получаса, когда внезапно участники выстроились в шеренгу, а король и его брат, выехавшие вперед, сердечно обняли друг друга. Это действие было предпринято, чтобы разъяснить смысл аллегории, а именно: «Добродетель и Любовь были братом и сестрой, триумф одного был славой другого». Звуки военной музыки и труб знаменовали собой финал празднества. Как только король приблизился к королеве Испании, начался фейерверк.

23 июня, король был награждён орденом Золотого Руна. Около пяти часов пополудни герцог Альба покинул свое жильё, облачённый в воротник и мантию ордена. Ему предшествовали два пристава и епископы Памплоны и Оруэлы, причём один из этих прелатов был настоятелем ордена. Толпа знати сопровождала герцога в большой зал епископского дворца, где он был принят герцогом де Гизом, великим магистром двора, и герцогом де Лонгвилем, наследственным верховным камергером, который проводил Альбу к Карлу IХ. Вокруг короля стояли вельможи, а за церемонией с галереи наблюдали две королевы. Присягу принёс один из прелатов, затем герцог надел на короля орденскую цепь и помог облачить его в одеяния ордена, которые были из малинового бархата, роскошно окаймлённого золотом. Когда церемония посвящения была завершена, герцог сопроводил Карла на вечерню в соборе. В тот же день король прикоснулся к золотушным больным в третий раз с момента прибытия двора в Байонну.

На следующий день герцог объявил, что миссия испанцев выполнена и что католический король с нетерпением ожидает возвращения своей супруги. Это заявление было воспринято Екатериной с плохо скрытым беспокойством, так как по тону Альбы она догадалась, что тот, как и его царственный господин, был возмущён её политикой веротерпимости по отношению к гугенотам. По наущению королевы-матери Карл IХ возразил:

– Мы пока не может расстаться с нашей дорогой сестрой, которая увидела ещё не все приготовленные для неё зрелища, её отъезд огорчил бы нас, не говоря уже об актёрах.

В свой черёд, Екатерина так настойчиво уговаривала дочь остаться, что молодая королева сообщила Альбе о своём намерении продлить свой визит до 2 июля, добавив:

– Я сама будет нести ответственность за задержку перед королём, своим господином.

Тем временем из Толедо прибыл курьер с письмом от Филиппа, в котором говорилось о браках, так страстно желаемых Екатериной. Католический король намекнул, что они станут возможными, если только французское правительство будет проводить правильную политику в области религии.

Вечером 23 июня Екатерина снова послала за Альбой, чтобы встретиться с ним в покоях королевы, поскольку ей нужно было кое-что сообщить ему. Герцог застал двух королев прогуливающимися по длинной галерее – вероятно, той, которая соединяла апартаменты Елизаветы с епископским дворцом, где жил Карл IХ. Екатерина открыла эти вторые переговоры старой песней:

– Чтобы рассеять подозрения и зависть, которые наша встреча вызвала у всех в королевстве и у иностранных держав, её результатом должна стать договорённость о двух ранее предложенных нами браках.

Затем Екатерина предложила дочери немедленно написать Филиппу и отправить курьера в Испанию, чтобы тот привёз ответ короля. Однако Елизавета возразила:

– Такая мера не будет иметь никакого результата, поскольку я не успею получить ответ Его Величества во время своего пребывания в Байонне.

После чего она и Альба принялись настаивать на том, чтобы Екатерина отправила в отставку канцлера Мишеля де Л’Опиталя, сторонника политики веротерпимости.

– Мадам, – молодая королева, – Вам хорошо известно, что во время правления моего царственного отца и до того, как я отправилась в Испанию, я всегда придерживалась такого мнения о вышеупомянутом канцлере. Теперь я убеждена, что до тех пор, пока он (канцлер) остаётся на том посту, на котором он находится, у Ваших верных подданных будет повод для опасений.

На что Екатерина кратко ответила:

– Я не согласна с Вами, дочь моя.

Тогда Елизавету поддержал Альба:

– Её Католическое Величество так сильно настаивала на этом только потому, что король, наш повелитель, хотел бы выяснить у Вас и у короля, Вашего сына, намерены ли вы подавить ересь или нет, поскольку в любом случае Его Католическое Величество хотел бы знать, как ему себя вести.

Королева-мать высокомерно ответила, что дать ответ на это может только государственный совет.

– Мадам, а разве Вы не приказали, чтобы во всём королевстве соблюдались постановления Тридентского собора, и сами не выполняете их? – спросила Елизавета.

– Это был второй раз, – написал Альба своему господину, – когда Её Величество давила на свою мать по этому вопросу в моём присутствии. Причём она вела эти переговоры с таким благоразумием, осмотрительностью и мужеством, которые, хотя наше предыдущее мнение о способностях Её Величества было достаточно велико, совершенно поразили нас.

В ответ на вопрос своей дочери Екатерина саркастически заметила:

– А давно ли Его Католическое Величество сам подчинился постановлениям упомянутого собора?

– Мадам, Вы ошибаетесь – король, мой господин, полностью и искренне подчинил себя и своё королевство этим постановлениям.

– Дочь моя, Вы должны понимать, что это королевство отличается от Испании.

После этого горького замечания Екатерина удалилась, пообещав на прощание, что переговоры будут продолжены в присутствии членов королевского совета. В свой черёд, Франсиско де Алава сообщил Филиппу II:

– Мой господин, христианнейшая королева отказалась обсуждать или говорить о других вопросах, кроме упомянутых браков.

В другом послании испанский посол одобрительно отзывается о примере, поданном французскому двору, столь непристойному в нравах, поведением королевы Испании, которая, по его словам, каждое утро отправлялась пешком в сопровождении главной камеристки и дворецкого, чтобы послушать заутреню в кафедральном соборе, который находился недалеко от её жилища.

24 июня Елизавета была приглашена на праздник шампанского на красивом лугу неподалёку от Байонны, в котором приняла участие только королевская семья. Все расположились под старым дубом, ветви которого были сплетены в виде беседки. Из корня дерева вырывался фонтан вина, устройство которого обошлось Карлу в сумму четыреста ливров. На следующий день католическая королева стала свидетельницей грандиозного пасторального балета, поставленного Екатериной Медичи на островке недалеко от моста в Байонне. Маскарад был исполнен так превосходно, а способности французских дам и кавалеров, танцевавших в балете, были сочтены испанским двором настолько удивительными, что праздник продолжился до полуночи.

Во всё время своего пребывания в Байонне Елизавета изъявляла живейшее удовольствие от встречи с соотечественниками.

– Она выказывала себя одинаково весёлой, заботливой и фамильярной с дамами и девицами двора, будто была девочкой, вернувшейся в отчий дом и с любопытством расспрашивающей о всяческих новостях (о тех, кто отсутствовал или вышел замуж), – писал Брантом. – Словом, она была очень любознательна. Точно так же вела она себя с дворянами и придворными и, часто спрашивая о тех, кто был в её время при дворе, говорила так: «Тот-то или такая-то в моё время были при дворе; я их прекрасно помню; а вот тех-то там не было вовсе, и я желаю их непременно повидать и познакомиться». Наконец, она удовлетворила всех.

Среди обменов дарами, балов, турниров, театральных представлений и потешных баталий зрителям больше всего запомнилось зрелище, устроенное Екатериной 26 июня на реке Бидассоа. После пикника на берегу, участники которого были наряжены пастухами и пастушками, Карл взошёл на борт баржи, замаскированной под плавучую крепость. Когда остальные гости заняли места на своих богато разукрашенных баржах, откуда ни возьмись, выплыл гигантский искусно изготовленный «кит», который был атакован «рыбаками». Как только из ран (дыр) огромного исполина хлынули фонтаны красного вина, к нему устремилась громадная рукотворная черепаха, на которой стояли, трубя, шесть тритонов. Два морских бога, Нептун и Арион, всплыли на поверхность: их везли колесницы, запряжённые морскими коньками и дельфинами. В конце этого экстравагантного представления три русалки обворожительными голосами стали славить Францию и Испанию.

Однако испанцев отнюдь не впечатлила демонстрация всей этой роскоши, наоборот, они стали ещё более недоверчивыми в отношении Екатерины, чем в начале встречи. Они были разочарованы тем, что королева-мать ничего не пообещала им насчёт борьбы с еретиками, как они надеялись, и, тем, что, по-видимому, она намерена и впредь придерживаться «Эдикта терпимости», принятого в Амбуазе.

Празднества и переговоры продолжались. 27 июня снова был устроен турнир, в котором приняли участие все французские и испанские кавалеры. Поединок продолжался почти весь день и королева Испании вручала призы. По окончании этого праздника французский и испанский дворы настолько пресытились этими удовольствиями, что в течение следующего дня единственным развлечением были танцы после ужина, «в которых господин де Бриссак и господин де Сент-Реми унесли пальму первенства, к великому огорчению испанских кавалеров».

В воскресенье, 28 июня, все посетили обеденную мессу, а вечером была разыграна комедия, в которой изобразили солнечное затмение. Как только в городе смолкли звуки веселья, апартаменты королевы Испании стали ареной больших политических переговоров, как и обещала Екатерина Альбе. Присутствовали Карл IX, Екатерина Медичи, Елизавета, герцог Анжуйский, герцог Альба, дон Хуан Манрике, Франциско де Алава, герцог де Монпансье, коннетабль де Монморанси, маршал де Бурдильон и кардиналы де Бурбон, де Гиз и Лотарингии. На этой конференции Екатерина официально обратилась к Альбе, чтобы передать его королевскому повелителю расширенную записку о проекте запрета ереси в королевстве. Без сомнения, там обсуждались самые жестокие меры по уничтожению или насильственному отречению самых выдающихся протестантских деятелей во Франции.

Тем временем слухи о конференциях вышли за пределы дворца. Генриху Наваррскому был разрешён свободный доступ в покои королевы Екатерины, которая восхищалась его галантностью и остроумием. Однажды принц подслушал разговор между Екатериной и Альбой, который сказал:

– Мадам, нужно ловить крупную рыбу, не отвлекаясь на лягушек!

Скорее всего, герцог имел в виду вождей гугенотов. Таким образом, последние были уверены в том, что королева-мать сговорилась с католическим королём уничтожить их, хотя на самом деле та отделалась лишь туманными обещаниями.

В понедельник 29 июня двор приготовился к возвращению в Сен-Жан-де-Люс, чтобы потом проводить католическую королеву до Ируна. Перед отъездом Елизаветы из Байоны Екатерина подарила дочери несколько богатых нарядов, меха, драгоценности, муфты, веера и духи. Елизавета же приказала раздать великолепные подарки дворянам и дамам французского двора. Молодой король пролил много слёз, прощаясь со своей сестрой, в то время как Елизавета тоже горько плакала. В это время в комнату, где собралась вся королевская семья, вошёл старый коннетабль.

– Сир! – воскликнул он. – Ни в коем случае не следует Вашему Величеству плакать! Это дурное предзнаменование – видеть слёзы в глазах королей!

Через час Карл проводил сестру на баржу и нежно обнял на прощание. Елизавету сопровождали её мать, сестра Маргарита и герцог Анжуйский, а также графиня де Уренья и принцесса де Ла Рош-сюр-Йон. Во время прощанья обеих королев было также пролито немало слёз. Затем лучники Елизаветы сопроводили Екатерину назад до французской границы. Если для испанцев встреча в Байонне оказалась абсолютно бесполезной, то Екатерине Медичи и её семье она принесла, по меньшей мере, радость свидания с Елизаветой.

– Католическая королева, моя дочь, – писала Екатерина коннетаблю Монморанси, – простилась с нами 3 июля, а король, мой сын, отвез её в то место, где встретил на берегу реки. Во время нашей встречи мы говорили лишь о ласках, пиршествах и чествованиях нашей доброй, дорогой дочери, расточаемых ей нашим двором, и, в общих выражениях, о желании каждой из сторон продолжать добрую дружбу между их величествами и сохранить мир между их подданными, что, собственно, и было главным основанием и причиной вышеупомянутой встречи, способной утешить меня и вышеупомянутую королеву, мою дочь.

Стороны ограничились уверениями в дружбе (и сотрудничестве, как сказали бы сейчас), но дальше этого дело не пошло. Герцог Альба нашёл Екатерину (несмотря на все балы, идиллии, пасторали и балеты) «более чем холодной в отношении святой веры», несмотря на её «высокую энергию и совершенную осторожность и благоразумие».

Посол Сен-Сюльпис, устроивший эту королевскую встречу, вернулся в свите Елизаветы в Испанию – правда, ненадолго, поскольку из-за ухудшения здоровья его вскоре заменил барон Раймон де Фуркево.

Глава 18

Обиды инфанта

Поездка Елизаветы в Байонну свидетельствовала о том, что Филипп II стал больше доверять жене. В последующие годы вплоть до её преждевременной смерти он обсуждал с ней важные политические вопросы, особенно, если они касались Франции.

– В Испании она считалась почти святой, – считал венецианский посол Джованни Соранцо, – завоевав любовь своего супруга и всего испанского народа. И, тем не менее, Филипп, несмотря на свою любовь и внимание к ней, не проявил достаточных усилий, чтобы сделать её счастливой. Целые дни проводила она в одиночестве, лишь ненадолго покидая свои покои, видела супруга только изредка, значительно реже, чем того себе желала. Но она скрывала свои чувства и всегда подчёркивала, что хочет только нравиться королю и желает только того, что он желает.

Ее называли «Изабеллой Мирной и доброй королевой» («Isabel de paz у de bondad»). Когда же она заболела, все подданные со слезами на глазах возносили к небу молитвы об её выздоровлении. И вскоре Елизавета искренне и глубоко привязалась к новому отечеству.

– Её испанский язык, – писал Брантом, – был самым притягательным из возможных, и выучила она его за какие-то три или четыре месяца своего пребывания там. Все удивлялись быстроте, с какой она переняла нравы и обычаи своего королевства.

Далее аббат продолжал:

– Её лицо было прекрасно, а чёрные волосы, оттенявшие её кожу, делали её такой обворожительной, что я слышал, как в Испании говорили, будто придворные не отваживались на неё посмотреть из страха быть охваченными к ней страстью и тем самым вызвать ревность короля и подвергнуть её жизнь опасности, и, как следствие, пускались в путешествия в дальние края на поиски судьбы, фортуны и приключений. Церковники делали то же самое, из страха искушения.

Покорившись часто весьма тягостным обычаям чужой стороны, она безропотно исполняла свой долг, привыкшая к блестящим празднествам двора Валуа, она сумела, не выказывая ни горечи, ни отчаяния, – и это в свои-то столь юные ранние годы, – безропотно подчиниться суровой дисциплине двора Филиппа II.

Покинув Ирун, Елизавета в сопровождении своего брата герцога Анжуйского отправилась в Сент-Себастьян, где провела ночь. Вечером она поднялась на борт прекрасной галеры, стоявшей в то время в порту, вместе с главными вельможами и дамами своего двора. Погода была хорошая, и королева наслаждалась своим морским путешествием. На следующее утро, в пятницу 5 июля, она отправилась в Лиернани, где пообедала, а затем продолжила свой путь, чтобы переночевать в Толосе. Затем продолжила своё путешествие в Вильяфранку. По дороге королеве пришлось проехать мимо знаменитых металлургических заводов недалеко от деревни ла-Эррерия-де-Жарки. Елизавете захотелось понаблюдать за процессом выплавки металла. Когда королевский кортеж въехал в Жарку, жители деревни, включая рабочих, собрались, чтобы встретить королеву. Её интерес к процессу был настолько велик, что она вышла из своей кареты, чтобы лучше видеть. Примеру королевы последовала вся её свита. Более часа она с удовольствием наблюдала за огненным зрелищем. Затем снова села в свою карету, и кортеж направился в Сегуру. Там Елизавета простилась со своим братом герцогом Анжуйским.

После этого королева продолжала неторопливо продвигаться вперёд со скоростью три лиги в день, обычно ночью из-за жары. Она очень хотела поскорее воссоединиться со своим мужем, который, в свой черёд, постоянно посылал курьеров с письмами, в которых просил её ускорить своё передвижение. Королева прибыла в Памплону 9 июля, в сумерках. На следующий день она проехала в процессии по городу и дала публичную аудиенцию властям. Вечером Елизавета была по-королевски принята епископом Памплоны. 11июля королева прибыла в Тафаллу, а оттуда направилась в Туделу. После того, как она пересекла Эбро, Елизавета больше не давала аудиенций и продолжала свой путь без передышки, пока не достигла Сепулведы, одного из своих собственных городов, где 17 июля встретилась, наконец, с мужем.

– Король и королева обращались друг к другу так ласково, как только можно себе представить, и соперничали, кто должен оказать другому наибольшую честь. Они остановились в одном доме в Сепульведе, даже в одной комнате, и, пообедав вместе, не выходили оттуда до пяти часов следующего дня. Затем преодолели пять лье и на следующий день достигли Сеговии, – сообщил Сен-Сюльпис Екатерине.

Дон Карлос со своим дворецким, принцем Эболи, и доном Хуаном Австрийским встретил короля и королеву в трёх лье от Сеговии. Приблизившись к носилкам мачехи, инфант с выражением большой радости попытался взять руку Елизаветы, чтобы поцеловать её. Вместо этого королева сердечно обняла его в присутствии мужа. Затем кортеж проследовал в Сеговию, где король и королева были приняты Хуаной Австрийской у больших ворот Алькасара.

Так завершилась знаменитая встреча в Байонне, оказавшая большое влияние на политику второй половины ХVI века. Её торжества и празднества были чудом эпохи, в то время как страхи, вызванные политическими конференциями, в значительной степени повлияли на разжигание новых гражданских войн, которые значительно сократили население Франции. Однако роскошь, с которой была принята их королева, польстила гордости испанцев. Даже суровый Альба, казалось, на мгновение поддался на уговоры и почести, которыми его осыпал французский двор.

– Нельзя отрицать, Ваше Величество, – писал герцог своему царственному повелителю, – что их христианские величества приветствовали и приняли королеву, нашу госпожу, с особой любовью, честью и великолепием.

Возвращение Елизаветы стало радостным событием для испанского двора. За четыре месяца её отсутствия проводились только религиозные процессии и аутодафе, а сам Филипп сделался ещё более угрюмым и неразговорчивым, ибо общество его прекрасной молодой супруги больше не отвлекало его от тревог, вызванных распространением ереси в Нидерландах или своенравным поведением дона Карлоса.

Новые акты неподчинения со стороны сына усугубили затруднения Филиппа. Инфант проявлял благосклонность к некоему шуту по имени Сиснерос, которого он поселил в своих апартаментах во дворце и обращался с ним с неприличной фамильярностью. Король, шокированный этим, приказал кардиналу Эспиносе, великому инквизитору и президенту королевского совета, изгнать Сиснероса и запретить ему дальнейшие сношения с доном Карлосом под страхом пожизненной каторги. Однажды вечером инфант позвал этого Сиснероса выступить перед ним, однако ему сообщили об изгнании шута. Вне себя от ярости, дон Карлос поспешил покинуть свои покои в поисках Эспиносы. К несчастью, он встретил его в одном из залов дворца, когда тот выходил из кабинета короля. Инфант бросился на кардинала, грубо схватил его за капюшон плаща и, взмахнув кинжалом перед его лицом, воскликнул:

– Ах! У тебя хватает наглости спорить со мной? Как ты смеешь мешать Сиснеросу служить мне? Клянусь жизнью моего отца, я убью тебя!

Эспиноса, поражённый внезапным нападением, будучи один и опасаясь за свою жизнь, принёс множество смиренных извинений и даже бросился на колени перед доном Карлосом. Инфант с минуту презрительно смотрел на него, а затем повернулся на каблуках и пошёл прочь. На другой день дон Карлос позаимствовал дорогую лошадь из конюшни Филиппа, поклявшись жизнью своего отца «вернуть животное». Затем инфант сел на коня и ехал несколько часов с такой бешеной скоростью, что лошадь умерла после того, как он покинул седло.

– Эти действия, – утверждает историк, – глубоко оскорбили короля, продемонстрировав, как мало его уважал собственный сын.

Также есть свидетельства, что дон Карлос любил жарить куропаток и другую дичь живьём. Один из его наставников, дон Гарсия де Толедо, осмелился упрекнуть его в этом, когда они вместе ехали верхом по лесу. Инфант внезапно выхватил меч и пригрозил пронзить его насквозь, если он произнесёт ещё хоть слово. Впоследствии его поведение по отношению к дону Гарсии стало настолько угрожающим, что последний оставил свой пост при дворе сына Филиппа.

Во время отсутствия королевы продолжались переговоры о браке инфанта с его кузиной Анной Австрийской, причём Филипп пообещал графу Адаму Дитрихштейну, императорскому послу, что, если он когда-нибудь сочтёт своего сына достойным вступить в брак, дочь императора будет первой удостоена сватовства инфанта. В свой черёд, Елизавета воспользовалась первой возможностью, чтобы донести до короля пожелания своей матери относительно брачных союзов, которые Екатерина хотела заключить с Испанией.

– Переговоры о браке инфанта со старшей дочерью императора зашли слишком далеко, – ответил Филипп, – чтобы их можно было отложить в пользу какого-либо другого союза. Что же касается предполагаемого брака между герцогом Анжуйским и доньей Хуаной, то мы ни в коем случае не можем принять такое предложение.

Король, однако, добавил, что он охотно отдал бы свою сестру за короля Карла IХ и использовал бы свои добрые услуги, чтобы способствовать заключению брака между Маргаритой Валуа и эрцгерцогом Рудольфом, старшим сыном императора. Елизавета добросовестно передала своей матери эти ответы в письме, которое она доверила Сен-Сюльпису, возвратившемуся во Францию в августе месяце.

Присутствие молодой мачехи больше сдерживало беспокойный дух инфанта, чем все проповеди министров короля Филиппа II. Сострадание Елизаветы к несчастному дону Карлосу было неподдельным, и она сделала всё, что было в её силах, чтобы утешить его и убедить его стать более осмотрительным. Возможно, именно в этот период инфант сочинил и представил свой стих королеве:

Поскольку говорить, мадам, это облегчение,

К Вашему огорчению, я нарушаю молчание,

Рассказывая Вам о моей скуке и мучениях.

Что ж, я не отличаюсь долгим терпением,

И хочу, чтоб Вы из дружбы

Прониклись ко мне сочувствием и

выслушали мои сожаления;

Так как неблагодарный человек, причина всех моих бед,

Настолько находится во власти предрассудков,

Что не заслуживает моей благодарности!

Ясно, что под «неблагодарным человеком» инфант подразумевал отца. То, что дон Карлос мог писать французские стихи, неудивительно, поскольку в течение многих лет его наставником был Матье Боссулюс, который, похоже, очень преуспел в обучении своего своенравного ученика. После своего отца дон Карлос питал лютую ненависть к своему дворецкому Рую Гомесу, которого он обвинял в том, что тот – шпион, приставленный к нему королём, и которому со многими страшными клятвами грозил в будущем кровавой местью. Постоянные подозрения, что окружающие вероломно предают его, вызывали чувство смутного ужаса и недоумения в уме дона Карлоса и раздражали его. В то же время, сознавая вину за свои поступки, инфант подозревал, что холодное безразличие Филиппа было наказанием за его глупость, и именно это опасение делало его поведение по отношению к отцу всё больше вызывающим.

Заметное предпочтение, оказываемое доном Карлосом своей мачехе, вопреки её желаниям, значительно усилило отчуждение Филиппа II от сына и его неприязнь. Тем не менее, будучи совершенно уверенным в привязанности Елизаветы, он не считал необходимым ограничивать общение королевы со своим сыном. Французский посол постоянно упоминал, когда наносил визиты к королеве:

– Принц сидел с Её Величеством, занятый серьёзным разговором.

Поведение инфанта, должно быть, вызывало большое раздражение у самой Елизаветы, особенно, если он изливал ей свои чувства в присутствии всего двора. Следует отметить, что дон Карлос никогда не приписывал мачехе других чувств по отношению к себе, кроме «любви и сострадания», и не скупился в своих собственных выражениях восхищения и любви. Филипп не выказывал ревности, зная, что его несчастный сын не был человеком, способным завоевать любовь какой-либо женщины: скорее негодование было тем чувством, которое двигало умом короля при виде злонамеренных мотивов, которые так ясно просматривались в поведении инфанта. Более того, дон Карлос сделал заявление, которое было передано во Францию, а оттуда было сообщено Филиппу II через его посла Алаву, что «если королева, его мачеха, родит сыновей, то теперь он намерен разделить Испанскую империю со своими братьями».

Беседуя однажды после возвращения Елизаветы из Байонны с маркизом де Сен-Сюльписом, король со вздохом заметил:

– Я надеюсь, что мои неоднократные увещевания смогут, наконец, удержать инфанта в будущем от таких разрушительных действий, наносящих вред его здоровью, и что страдания, вызванные расстройствами, вытекающими из таких крайностей, в которые он постоянно впадает, могут сделать его более благоразумным.

Однако надежды Филиппа были тщетны. Об отношениях между инфантом и его отцом венецианский посол высказался так:

– Отец ненавидит сына, а сын – отца.

Дон Карлос не мог простить Филиппу, что тот отстранил его от управления государством.

Когда 18 мая 1565 года турки осадили Мальту, подаренную рыцарям-иоаннитам императором Карлом V, инфант вознамерился ехать на защиту острова. Приготовив на путевые издержки 50000 дукатов, он под секретом сообщил о своём намерении Рую Гомесу де Сильва, который, в свой черёд, рассказал обо всём королю. Филипп II поручил принцу Эболи заготовить подложное письмо, будто бы полученное с Мальты и извещавшее об отражении турок; поездка дона Карлоса, таким образом, провалилась.

Тем временем в конце сентября в Эль-Боске-де-Сеговию прибыл новый французский посол Фуркево, который был радушно принят Филиппом. В то время как Елизавета отложила приём посла до своего прибытия в Мадрид.

– Король сильно страдает от болей в ногах и в боку, из-за этого, по совету своих врачей, он часто занимался охотой, поскольку это лучшее средство для укрепления тела и избавления духа от меланхолических мыслей, – писал венецианский посол Бадоэро.

Поэтому Елизавета оставила своего мужа в Эль-Боске и отправилась в столицу, где двор должен был провести зиму. Она прибыла за несколько дней до Дня всех святых в сопровождении Хуаны Австрийской. Французский посол с тревогой потребовал обещанную ему аудиенцию, но перед приближающимся праздником королева была занята приёмом придворных и ответом на поздравления, адресованные ей по случаю благополучного путешествия. В День всех святых Елизавета отправилась в церковь Богоматери Аточской, которой она преподнесла дары в знак благодарности за её благополучное возвращение. На следующий день, 2 ноября, она послала сообщить Фуркево, что примет его в три часа пополудни. Посол явился вовремя, и его проводили в личный кабинет королевы, где он застал Елизавету одну. Фуркево сообщил, что королева-мать поручила ему сделать ей некоторые наставления. После чего начал свою первую речь с замечания, что во власти Елизаветы было получать полную информацию о происходящих событиях, и, следовательно, она могла бы не допускать вреда интересам короля, её брата, который считал её достаточно хорошей сестрой и дочерью. Более того, королева-мать приказала ей ни в коем случае не забывать слова, сказанные доном Карлосом относительно раздела королевства его отца с братьями, которые у него могут быть.

Терпеливо выслушав эту речь, Елизавета затем спокойно ответила:

– Привязанность, которую я питаю к своей матери и к королю, своему брату, никогда не ослабевала и не ослабнет.

– А что касается того, что Вы говорите, мсье, о принце, – продолжала королева, – то он не может быть более послушным и доброжелательным, чем сейчас. Хотя, правда, что он презирает и высмеивает действия короля, своего отца, но он одобряет все мои действия, ни один человек не имеет на него такого влияния, какое имею я, и это без притворства или хитрости с его стороны, потому что он не умеет притворяться.

Когда же посол затронул тему королевских браков, Елизавета повторила слова мужа, что переговоры о браке дона Карлоса со старшей дочерью Максимилиана II зашли так далеко, что их нельзя было прервать, не нанеся глубокого оскорбления императору. По этой причине она придерживается мнения, что младшая эрцгерцогиня, которая несравненно красивее своей сестры, могла бы выйти замуж за её брата Карла IХ. Елизавета также считала, что для Маргариты, её сестры, нельзя было придумать лучшего брака, чем со старшим сыном императора, красивым и учтивым юношей. Что же касается Хуаны Австрийской, то «её гордость была настолько велика, что она приняла бы руку только короля».

Видя нетерпение молодой королевы, которой уже изрядно надоели матримониальные проекты её матери, Фуркево поспешил добавить, что у него есть ещё одно поручение от Екатерины, которая велела ему сказать, «что Её Величество должна скорее родить сына». Елизавета улыбнулась, а затем, поднявшись, серьёзно ответила:

– Как известно Вам, господин посол, это моя собственная исключительная вина, а не вина короля, моего мужа.

Тем временем при дворе распространились слухи, что Филипп II намеревался отправиться в начале следующего года в сопровождении дона Карлоса в Нидерланды, чтобы лично усмирить там беспорядки. Из Эль-Боске-де-Сеговии король 17 октября 1565 года отправил своё знаменитое письмо наместнице Маргарите Пармской, которым он постановил уничтожить ересь и сохранить инквизицию в Нидерландах. Когда об этом зловещем плане стало известно при испанском дворе, многие зашли так далеко, что назначили день, когда Филипп отправится в Нидерланды, и стали строить предположения, в какой из королевских резиденций Испании Елизавета в его отсутствие могла бы поселиться со своим двором.

Другие персоны, более разборчивые и лучше разбирающиеся в делах, не верили слухам, зная, как сильно их король ненавидел волнения любого рода и какое удовольствие он получал от пребывания в Мадриде и в других своих испанских дворцах. Прежде всего, считалось маловероятным, что Филипп может позволить дону Карлосу лично вмешаться в политику:

– Никто не верит сообщениям о том, что король позволит принцу покинуть Испанию и отправиться в Нидерланды, – доносил Фуркево. – Упомянутый принц – человек очень легкомысленного поведения, и он мог бы ошибочно заключить какой-нибудь договор либо с фламандцами, либо с итальянцами, в чём в конечном итоге раскаялись бы обе стороны. Совершенно очевидно, что принцу надоело пребывать здесь в праздности, и что он добивается какого-нибудь важного командования или поста.

Посол по приказу Екатерины однажды смело спросил королеву Испании:

– Верит ли Ваше Величество, что король намеревается вскоре посетить свои немецкие владения?

Елизавета ответила прямо:

– Я говорила об этом с королём, моим господином, но он ответил, что пока не принял никакого решения по этому вопросу, и слух, который дошёл до меня, был ничем иным, как делом праздных людей, но если он решится на такое путешествие, то только в моей компании.

К тому времени дону Карлосу исполнилось двадцать лет, и он всё ещё оставался под контролем наставников и губернаторов. Вспыльчивый инфант был раздражён таким подчинением и презрением, с которым к нему относился его отец. Его внезапные приступы бешенства вызывали у вельмож такой страх, что почтительность, которую они выказывали, когда он обращался к ним, была похожа на успокаивающую снисходительность по отношению к капризному ребенку, – поведение, оскорбляющее гордость наследника престола. Другим источником большой обиды для дона Карлоса была благосклонность, проявленная королём к дону Хуану Австрийскому и к Александру Фарнезе, принцу Пармскому, сыну наместницы Нидерландов. В отличие от него, эти принцы, чья деятельность со временем принесла небывалую славу царствованию Филиппа II, не подвергались никаким унизительным ограничениям. Инфант жаловался, что, хотя он был наследником Испании, король отказался допустить его в совет и одновременно отклонил его искреннее прошение о назначении его на должность главнокомандующего в Нидерландах. Тем не менее, Филипп II не мог (и не хотел) удовлетворить просьбу своего сына.

Глава 19

Беременность королевы

Елизавета сконцентрировалась на своей роли супруги и королевы и пыталась с рвением исполнять свои обязанности. Однако самую важную задачу, а именно, рождение наследника престола, она в силу своего хрупкого телосложения так и не смогла исполнить. После возвращения из Франции королева, по совету своего духовника, начала девятидневное паломничество к святилищу Нуэстра-сеньора-де-Аточа, где хотела помолиться о том, чтобы Бог поскорее даровал ей потомство. В этих благочестивых паломничествах её сопровождали графиня де Уренья и герцогиня Альба. Между тем распри дворцовой камарильи ни в коей мере не были смягчены изгнанием из Испании французских дворян.

В начале 1566 года при дворе Елизаветы продолжалась вражда между французскими и испанскими врачами. Воюющими сторонами были мэтры Винсент, Монгион и Бургенсис с французской стороны и Оливарес и Гутьеррес с испанской стороны. Поскольку здоровье Елизаветы было слабым, это послужило поводом для гневных дебатов. Испанские врачи в основном принадлежали к школе Санградо и завидовали, когда Елизавета явно отдавала предпочтение рецептам своих соотечественников. В свой черёд, французские врачи клеймили своих коллег как неучей и осыпали их оскорблениями .

В то время, когда Филиппа не было при дворе, Елизавета сообщила доктору Винсенту о своем желании принять ванну, приготовленную из лечебных трав по рецепту, рекомендованному её матерью. Доктор Винсент согласился, что в её просьбе нет ничего плохого, и дал необходимые указания своему аптекарю приготовить ванну. Королева сообщила об этом своей главной камеристке. Когда графиня де Уренья осведомилась у своей госпожи, одобрена ли ванна всем медицинским персоналом, та ответила, что консультировались только с доктором Винсентом. Главная камеристка оставила Елизавету в сильном волнении и вызвала её дворецкого Хуана Манрике, чтобы сообщить ему, что королева собирается принять целебную ванну исключительно по рекомендации и разрешению доктора Винсента, предварительно не проконсультировавшись ни с одним из других врачей.

Тогда Хуан Манрике запретил доктору Винсенту и его аптекарю готовить какие-либо ванны для Елизаветы, давать какие-либо снадобья или «прикасаться к волоску на её голове», не посоветовавшись с испанскими врачами. Он также уточнил, что медики больше не могут проводить лечение, если они сначала не представят ему своё мнение для его одобрения. Доктор Винсент был вынужден извиняться перед королевой, а поскольку Филипп отсутствовал, она не могла отменить решение своего дворецкого.

Два дня спустя Елизавета сидела за обедом и ела чёрные пудинги (кровяные колбасы), которые считались королевским блюдом. На следующее утро она пожаловалась на плохое самочувствие и головную боль. Были вызваны все врачи, но доктор Винсент намеренно оставил дело, насколько это было возможно, в руках испанских врачей. Озадаченные возложенной на них большой ответственностью, они обратились за помощью к своим французским коллегам.

В ответ доктор Винсент предложил целебную ванну и заявил, что это единственное известное ему средство для лечения состояния королевы. Ванна была единогласно одобрена как наиболее приемлемое средство. Дон Хуан Манрике отозвал свое вето, к большому удовольствию Елизаветы. Будучи однажды преданной в этом деле графиней де Уреньей, королева больше никогда не говорила ей о своих намерениях и часто прибегала к роскоши купания, когда ей заблагорассудится.

Елизавета вместе с Хуаной Австрийской разнообразила своё пребывание в Мадриде поездками в Эль-Пардо, королевскую резиденцию, находившуюся тогда примерно в шести милях от Мадрида. Этот дворец построил Карл V и окружил его обширной территорией в пятнадцать лье в окружности. Само здание было сложено из серого камня, отсюда и его название: «Эль Пардо». Там хранились, в большинстве своём, шедевры Тициана, а также картины мастеров фламандской школы. Королевские апартаменты также украшали арраские ковры и произведениями декоративного искусства. Филипп обожал Эль-Пардо, и преследование кабана по его непролазным чащам и большим пустошам считал удовольствием, уступающим только монашескому уединению в Эскориале.

7 декабря 1565 года вышивальщица королевы Тиссар вернулась из Парижа, привезя пакет депеш от французского двора для Фуркево. Депеши касались исключительно браков, планируемых Екатериной, которая дала своей дочери ответ на письмо, отправленное Елизаветой через Сен-Сюльписа из Эль-Боске-де-Сеговии. В своём послании к Фуркево королева-мать заявила, что испанский посол говорил с ней на тему браков, прочитав свои инструкции из депеши, которую он был уполномочен показать ей, но не оставлять у неё. Однако ей была предоставлена возможность сделать секретную копию депеши, и при этом она обнаружила, что в целом документ сильно отличается от принятых резолюций в Байонне. Поэтому Екатерина ответила заявлением, которое маркиз де Сен-Сюльпис по её приказу зачитал испанскому послу.

– Суть их меморандума, – пишет флорентийка, – доказывает, что они хотят, как и мы сами, извлечь выгоду из этой сделки.

Поэтому Екатерина приказала Фуркево представить оба меморандума, копии которых она приложила для своей дочери, а также её собственное заявление Филиппу и герцогу Альбе, чтобы уличить их в неискренности. Однако Рую Гомесу, которого Екатерина считала самым верным приверженцем французских интересов при мадридском дворе, показать документы королю не удалось. В тот день, когда Фуркево получил эти депеши, Елизавета рано покинула дворец и отправилась в монастырь Богоматери Аточской, где ей предстояло оставаться в соответствии со своим обетом до позднего вечера того же дня. Поэтому королева послала Фуркево сообщение о том, что она сможет принять его только в субботу, 8 декабря, в три часа дня. После своего возвращения из монастыря Елизавета снова отправила камергера к послу с сообщением, «что при назначении встречи с господином де Фуркево в субботу она забыла, что должна была покинуть Мадрид утром в сопровождении золовки, чтобы встретиться с королём в Эль-Пардо, где намеревалась пробыть несколько дней; поэтому не могла предоставить послу аудиенцию до четверга 13 декабря, когда двор должен был вернуться в Мадрид». Судя по всему, Елизавета, уже не проявляла особого интереса к письмам своей матери и её мнению о планируемых брачных союзах. Вероятно, она помнила о поведении посла во время последней аудиенции, ибо обладала высоким чувством собственного достоинства, и начала ценить своё положение. Поэтому только 13 декабря в три часа дня посол отправился во дворец. Он нашёл королеву в добром здравии и приподнятом настроении из-за возвращения мужа. Затем Елизавета получила от посла три адресованных ей письма от королевы-матери, Карла IХ и герцога Анжуйского. Сохранился только фрагмент послания Екатерины к дочери, причём в переводе на испанский язык, так как письмо молодая королева вскрыла в присутствии других, хотя оно было адресовано исключительно ей самой.

Екатерина начала с подтверждения получения депеши от Елизаветы из Эль-Боске и с меморандумов, отправленных послу, после чего продолжила:

– Мир и единство христианского мира должны быть достигнуты главным образом путем союза между нашими двумя королевскими домами. Поэтому, мадам, дочь моя, я помню, как Вы часто повторяли мне в Байонне, что самые трудные переговоры из всех будут касаться брака Вашего брата, герцога Орлеанского. Тем не менее, когда у людей есть истинное стремление к достижению чего-либо, и они искренне принимают участие в этом деле, я считаю, что все трудности исчезнут.

Когда королева закончила чтение этого письма, посол передал ей в руки испанский меморандум, упомянутый королевой Екатериной как тайно скопированный во время аудиенции, которую она дала Франсиско де Алаве, где содержались критические замечания Филиппа насчёт брачных союзов, предложенных Екатериной в Байонне. Елизавета внимательно прочитала документ, а затем сказала послу:

– Мне показалось очень правильным узнать волю Его Величества, о чём я сама написала королеве, своей матери, через господина Сен-Сюльписа.

Посол, несколько сбитый с толку самообладанием Елизаветы, спросил, поднимала ли она тему брака Карла и Генриха Анжуйского, который к тому времени уже получил титул герцога Орлеанского. На что королева ответила:

– Нет, господин посол, я не делала никаких предложений, а только высказала своё мнение.

– Мадам, – продолжал Фуркево, – принцесса не должна рассчитывать на руку короля, поскольку Его Величество планирует для себя союз с Германией. Более того, французы никогда не воспримут благосклонно, если их король изберёт жену в таком возрасте, как Её Высочество. Пример, мадам, который подал Его Католическое Величество, выбрав Вас, в расцвете сил и лет, чтобы он мог формировать Ваше Величество в соответствии с испанскими обычаями, должен быть сочтён достойным подражания королём, Вашим братом. Также, мадам, я бы заметил, что немецкие женщины более подходят для заключения союза с французами, чем испанские женщины, из-за сходства телосложения и привычек.

– Другое соображение, которое может иметь значение для госпожи принцессы, – добавил ловкий посол, – заключается в том, что монсеньор д'Анжу может унаследовать трон своего брата, тогда из простой герцогини она может стать королевой.

– Конечно, господин посол, – иронически ответила Елизавета, – Вам действительно удалось представить дело в новом свете. Я не премину доложить о Вашем последнем предложении королю, и донести до Его Величества его важность.

Затем Фуркево откланялся, а на следующее утро, в пятницу, 14 декабря, он послал просить аудиенцию у Филиппа II. Король извинился, сославшись на то, что собирается председательствовать в государственном совете, и перенёс встречу на субботу. После того, как государственный совет закончился, Филипп и Елизавета вместе отправились верхом в соседнюю деревню Хетафе, чтобы встретить процессию с мощами святого Эухенио (Евгения), подаренных Карлом IX, и следующую через это место по дороге в Толедо. Кости святого покоились в великолепном реликварии под бархатным балдахином, открытом для взоров зрителей. Тело было совершенным во всех отношениях, за исключением правой руки, которой, к счастью, уже обладал Филипп. Когда кортеж приблизился к королевской чете, Елизавета преклонила колени в смиренном почтении перед мощами и дала обет даровать имя святого своему первенцу. Более того, она попросила святого Евгения помолиться за неё и ходатайствовать перед Всевышним, чтобы ей было даровано это великое благословение. Торжественная месса была отслужена епископом Куэнсы в присутствии монархов, после чего кавалькада направилась в Толедо, куда прибыла вечером 18 декабря. На следующий день тело святого воссоединилось со своей рукой и обрело покой в великолепной часовне собора Толедо, называемой «Сан-Эухенио».

В тот же день меморандумы и заявление, присланные королевой-матерью, были с добросовестной точностью представлены Филиппу II послом. Однако король не ответил ни на один конкретный вопрос, отделавшись похвалами Екатерине. Затем Фуркево попытался переговорить с герцогом Альбой и принцем Эболи. В свой черёд, эти доверенные советники Филиппа заметили:

– Что касается инфанта, то Его Величество вообще не испытывал большого желания видеть Его Высочество женатым, считая его непригодным для вступления в брак. Уже возникли трудности в переговорах о браке между Его Высочеством и эрцгерцогиней Анной, поскольку император решил потребовать в качестве одного из условий, чтобы Его Католическое Величество уступил значительную часть своей территории сыну, что король воспринял очень холодно.

Несколько дней спустя посол на публике осмелился спросить у королевы, говорила ли она с мужем, как обещала. Елизавета ответила:

– Да, я говорила с Его Величеством, но он отказался вести дальнейшие переговоры о браке принцессы с господином д'Анжу.

Затем Фуркево рассказал ей о своей беседе с принцем Эболи и Альбой. Тогда королева заметила:

– Каждое предложение имеет свои недостатки; и король преисполнен решимости не отдавать никому ни одной из своих территорий.

Упорство Екатерины Медичи в вопросе женитьбы сына, Генриха Анжуйского, кажется совершенно необъяснимым. Его брак с Хуаной, с политической точки зрения, не представлял тех преимуществ, которые побудили королеву-мать одновременно просить руки Елизаветы Английской для своего любимого сына. Помимо разницы в возрасте, распутный характер герцога Анжуйского, каким бы молодым он ни был, несомненно, побудил бы мудрую и набожную Хуану отказаться от этого брака, даже если бы он был одобрен её братом. Однако Екатерина настойчиво продолжала повторять свои предложения, не беря во внимание желание самой инфанты, которая, будучи вдовой и матерью короля Португалии, имела право распоряжаться своей рукой независимо от воли брата. Хуана, однако, была готова принять только предложение Карла IХ и взойти на трон Франции, который всегда отличался особой привлекательностью для испанских принцесс. В конце концов, Екатерина решила обручить своего сына-короля, которому шел пятнадцатый год, с эрцгерцогиней Елизаветой Австрийской, второй дочерью Максимилиана II, надеясь таким образом склонить Хуану к браку с герцогом Анжуйским. Соответственно, она послала инструкции епископу Ренна, чтобы он предпринял соответствующие шаги. Император принял предложение с явным удовольствием, но сказал:

– Прежде, чем дать ответ на этот вопрос, мы должны узнать мнение короля Испании.

После этого Екатерина тайно отправила курьера в Испанию с письмами к своей дочери, умоляя её узнать мнение мужа по этому вопросу, поскольку она опасалась, что из-за сестры тот может воспротивиться браку Карла IХ с эрцгерцогиней. Филипп неопределённо ответил:

– Когда будет официально сделано предложение относительно брака эрцгерцогини Елизаветы с королём Франции, мы будем искренне рады увидеть, что Её Высочество заключит союз, который считается наиболее благоприятным для её интересов.

В начале Нового 1566 года французский посол преподнёс Елизавете подарки от королевы-матери. Среди прочего, Екатерина послала своей дочери дорогую парчу, ленты, перчатки и духи. Она также подарила ей два бриллианта, которые можно было носить на цепочке или на ленте. Елизавета приказала открыть шкатулку в присутствии посла: достав драгоценности из шкатулки, она выбрала узкую оранжевую ленту, на которую нанизала бриллианты, а затем надела её на шею.

– Королева, Ваша дочь, мадам, выглядела при этом очень довольной, – сообщил посол.

Елизавета всегда появлялась в красивых нарядах, что доставляло удовольствие её мужу. Брантом рассказывал, что самое роскошное из её одеяний стоило четыреста или пятьсот ливров, и что она никогда не надевала платье дважды.

– Так что, – говорит он, – портной Её Величества, когда поступил к ней на службу, был беден и нуждался, а теперь стал богатым, насколько это возможно.

С некоторых пор королева одевалась только по испанской моде, используя широкие рукава, которые подчёркивали её красивые руки. Она украшала их бахромой или дорогими фламандскими кружевами. Кроме того, муж передал ей самые великолепные драгоценности короны, принадлежавшие ещё Изабелле Кастильской и его матери-императрице, и постоянно дарил ей жемчуга и драгоценности тонкой ювелирной работы. Если во Франции свои тёмные блестящие волосы, заплетённые в косы, Елизавета закручивала вокруг головы или носила светлый парик, то после замужества она собирала их на затылке и украшала жемчугом или вуалью из богатого кружева, которая складками ниспадала ниже талии. В торжественных случаях их заменяла сверкающая диадема.

– Король Филипп снабдил свою супругу превосходным гардеробом и окружил её роскошью. Но, увы! – вздыхал Брантом. – Что всё это дало ей, если её печальный конец был так близок!

Примерно в конце января 1566 года было объявлено, что благодаря заступничеству Пресвятой Богородицы Аточской и блаженного святого Эухенио на просьбы молодой королевы чудесным образом был дан ответ, поскольку она находится на втором месяце беременности. Это известие было с радостью воспринято испанским народом. Палили в пушки и радостно звонили в колокола в каждом городе по всей Империи. Несколько человек предприняли паломничества, чтобы молить Небеса даровать королеве удачные роды. Фуркево отправил курьеров с радостной вестью в Париж. Узнав об этом, Екатерина немедленно отправила гонца обратно с подробными инструкциями для своей беременной дочери. Через несколько дней после того, как было публично объявлено о беременности королевы, Филипп спросил у жены, не хотела бы она, чтобы к ней прислали пару повитух, выбранных её матерью. На что Елизавета ответила:

– Я не нуждаюсь в такой помощи, имея при дворе даму, очень хорошо разбирающуюся в подобных вещах. Более того, мои подданные отнеслась бы к этому очень плохо, если бы я, их королева, прибегла к помощи своих соотечественниц.

Тем временем были приняты все меры для сохранения здоровья королевы. Три раза в неделю она отправлялась в носилках, которые несли лакеи, за город, где выходила и совершала пешие прогулки в сопровождении графини де Уреньи и дона Хуана Манрике. Филиппу посоветовали отослать свою супругу подальше от напряженной атмосферы Мадрида и придворного церемониала в один из его загородных дворцов, где она могла бы просто отдохнуть. Король решил, что Елизавета должна отправиться в Гвадалахару и поселиться во дворце Мендоса, где праздновалась их свадьба. Просторные сады и благоприятное расположение дворца, который был предоставлен в распоряжение королевы герцогом де Инфантадо, казалось, давали много преимуществ. Елизавета, однако, не желая быть так долго обязанной гостеприимству Мендосы, воспротивилась этому замыслу. Более того, она боялась разлуки с королём, чьё отсутствие она никогда не переносила без жалоб и печали. Поведение Филиппа в этот период по отношению к своей супруге было настолько заботливым, что Фуркево в одном из своих посланий Екатерине Медичи делает следующее замечание:

– Мадам, я заверяю Ваше Величество, что вчера я видел, как король выказывал большую любовь, которую он питает к своей супруге, с такими почестями, уважением и знаками внимания, как будто был любовником Её Величества, а не её мужем. Он оказывает ей те же почести на публике, что и наедине, и каждый день проводит с ней добрых два часа в её апартаментах. Дай Бог, чтобы их католические величества еще долго пожинали плоды такого удовольствия от общества друг друга!

Принимая во внимание деликатное положение королевы, по приказу Филиппа были отменены многие деспотические обычаи испанского двора. Также был устроен большой бал, с которого королевская чета удалилась около одиннадцати. Когда Елизавета обедала на публике, она сидела под навесом, в то время как главная камеристка и её дворецкий располагались за её креслом. Первая дама, герцогиня Альба, подавала ей воду в серебряном тазу и полотенце с золотой бахромой в конце трапезы. Карлик Монтень стоял по левую руку от королевы и развлекал её своими шутками и насмешками над придворными. А вокруг стояли её кавалеры и дамы. Придворные говорили, что, пока королева обедает, их дело состояло не в том, чтобы прислуживать ей, а в том, чтобы флиртовать с её дамами, дабы те не изнывали от скуки.

Однажды, в начале февраля 1566 года, во время одной из таких публичных церемоний дон Хуан Манрике в разговоре с Елизаветой заявил, что корона Франции должна по праву принадлежать Филиппу II, как потомку Отто, герцога Бургундского. Но особенно её рассердило утверждение дворецкого, что единственную дочь французского короля Людовика Х из династии Капетингов бессовестно лишили права на корону, состряпав так называемый Салический закон, благодаря чему королём стал Филипп Валуа, предок Елизаветы.

После обеда карлик Монтень побежал сообщить об этом инциденте французскому послу. Фуркево же написал обо всём Екатерине, добавив, что дон Хуан Манрике почерпнул свои знания из клеветнической брошюры, высоко ценимой при испанском дворе, которая была опубликована в Риме во время понтификата покойного папы. Екатерина выразила большое неудовольствие дерзостью дворецкого дочери, заметив:

– Я убеждена, что королева, моя дочь, не потерпит больше, чтобы во время её трапезы делались такие оскорбительные высказывания, и сделает виновному замечание.

Тем не менее, Елизавета ничего не предприняла, зная, что её супруг придерживается по вопросу престолонаследия того же мнения, что и её дворецкий. Поэтому Хуан Манрике сохранил свою должность.

Здоровье королевы оставалось в отличном состоянии, и она смогла участвовать в празднествах, устраиваемых при дворе весной 1566 года. Среди других развлечений был турнир, на котором председательствовала Елизавета. Дон Карлос, тем временем, продолжал любезничать с мачехой и снова поклялся разделить своё будущее наследство с её потомством. Инфанту в любое время суток разрешался доступ в покои королевы, чем он часто пользовался в качестве утешения. В течение беременности Елизаветы дон Карлос, похоже, был более сговорчивым, чем обычно, хотя его дворецкий, принц Эболи, внимательно следил за своим подопечным, и его корреспонденция, по-видимому, тоже просматривалась. В то же время, король сделал всё возможное, чтобы окружить своего сына подходящими приятелями, которыми были дон Хуан Австрийский, эрцгерцоги Рудольф, Альберт и Эрнест, Александр Фарнезе, и герцог де Пастраны, сын Руя Гомеса. Впрочем, те не выказывали особого расположения к инфанту из-за его буйного поведения, а также вспыльчивого и ревнивого характера. Особенно дона Карлоса возмущала та благосклонность, с которой король относился к его юному дяде, и он сразу вспыхивал, когда в его присутствии делался намёк на будущие подвиги, ожидаемые от дона Хуана. Их ссоры были печально известны. В гневе дон Карлос употреблял самые оскорбительные эпитеты в адрес Хуана Австрийского. Однажды инфант даже назвал его «ублюдком и нищим». Александра Фарнезе он ненавидел из-за его высокомерия и сарказма, а также из-за того, что его мать, Маргарита Пармская, была назначена Филиппом наместницей Нидерландов, то есть, как выразился дон Карлос, узурпировала должность, которую он жаждал и считал своей по праву. В то же время беспечный нрав эрцгерцога Рудольфа и его пристрастие к изучению алхимии и оккультных наук служили инфанту постоянной темой для насмешек. Что же касается маленького герцога Пастраны, сына Руи Гомеса, о происхождении которого любили сплетничать придворные, то дон Карлос изгнал его из своей свиты как отпрыска своего злейшего врага, уничтожить которого он поклялся. Герцог де Фериа, капитан телохранителей, стал ещё одной жертвой безумных предрассудков инфанта. Альбу он тоже, как известно, не переваривал. Всех этих государственных деятелей и воинов, чей гений тогда и впоследствии украшал царствование Филиппа II, он настроил против себя. Смерть короля, однако, могла в любой день посадить дона Карлоса на трон, и у тех, кто навлёк на себя его недовольство, не было причин сомневаться в том, что он вряд ли воздержится от приведения своих угроз в исполнение. Только однажды он удостоил отца своим почтением. Во время въезда Филиппа II в Вальядолид 28 марта 1556 года дон Карлос внезапно выхватил знамя у дона Антонио де Рохаса и, размахивая им, воскликнул:

– Кастилия! Кастилия! За короля дона Филиппа II, нашего суверена!

Причём его восклицание поддержала толпа, собравшаяся на Кампо-Гранде.

Примерно в середине февраля из Франции прибыли депеши, извещавшие о приезде камергера Виллеруа, посланного Карлом IX поздравить их католические величества с приближающимся счастливым событием. Екатерина прислала богато расшитые туфли для дочери, а также несколько шляп, которые, однако, не понравились королеве, предпочитавшей испанскую моду. В своём письме к послу флорентийка также приказала ему приложить все усилия, чтобы убедить короля разрешить своей супруге принять французских повитух, которых она рекомендовала. Она также хотела, чтобы он упомянул об этом принцу и принцессе Эболи, чтобы они могли использовать своё влияние на королеву. Виллеруа прибыл в Мадрид примерно в середине марта 1566 года, 24-го числа Филипп дал ему аудиенцию, с обычной серьёзностью выслушав все комплименты и поздравления тёщи. Покинув апартаменты короля, Виллеруа отправился к Елизавете. Вручив ей письма, посланник попросил королеву принять услуги французских повитух, поскольку её мать очень хотела, чтобы она согласилась на это предложение. Но Елизавета ответила категорическим отказом, посланник продолжил спор по этому вопросу, когда появление Хуаны положило конец их беседе. На следующий день Виллеруа возобновил свои назойливые просьбы. Тогда королева сказала:

– Это было моё решение не принимать больше ко двору француженок, поэтому я не желаю пользоваться услугами дам, рекомендованных королевой, моей матерью.

Не удовлетворившись этим решительным отказом, Виллеруа снова поговорил с Филиппом на эту тему, изложив преимущества, которые получит королева от превосходных знаний, которыми обладает дамы Екатерины.

Король ответил:

– О Её Величестве хорошо заботятся Монгион и её хирурги, но я сам напишу королеве Екатерине по этому поводу.

Флорентийка с крайней неохотой отказалась от своего замысла и в своей переписке постоянно приказывала своему послу использовать любую благоприятную возможность, чтобы снова затронуть эту тему.

Той весной к мадридскому двору прибыли маркиз де Борген и Морис де Монморанси, барон де Монтиньи, посланные наместницей Нидерландов, которая жаждала от своего единокровного брата смягчения жестоких мер против инакомыслящих.

Прибытие послов было очень неприятно для короля, поскольку государственный совет разделился относительно мер, которые следует предпринять для подавления недовольных в Нидерландах. Альба, Эспиноса, епископ Куэнсы и сам Филипп II выступали за принятие строгих мер, в то время как Руй Гомес и дон Хуан Манрике умоляли короля пойти на уступки, чтобы успокоить народное волнение. Предполагалось, что дон Карлос симпатизировал нидерландской знати, так как он не принимал ничего, что одобрял его отец, одновременно поддерживая всё, что отвергал король. Беспорядки в Нидерландах, направленные против власти его отца, были восторженно приняты инфантом, который был настолько несдержан, что каждое его побуждение и мысль находили выражение в его устах.

– Вид храбрых и благородных людей с оружием в руках, защищающих свою веру, несомненно, возбудил боевой энтузиазм дона Карлоса, который страстно желал военной славы, – писал современный историк.

Елизавета же, имевшая большое влияние на своего пасынка, придерживалась строго ортодоксальных взглядов и не испытывала ни малейшей симпатии к немецким или французским реформаторам. Её частым советом матери во время первых волнений во Франции было «наказывать и искоренять ересь». Она отнюдь не была кротким, подавленным и угнетённым существом, каким её принято было представлять, и если бы её жизнь продлилась, она, несомненно, стала бы важной политической фигурой. Унаследовав возвышенный характер своего прославленного предка короля Франциска I, она, несмотря на молодой возраст, имела собственные убеждения и твёрдо их отстаивала. Её воля была сильной, а положение при дворе мужа – влиятельным и почётным. Дон Карлос часто беседовал с Елизаветой о фламандских делах, и французский посол рассказывал, что во многих его беседах с королевой о политике и о союзе с Австрией принц выступал третьей стороной в дебатах. Однажды в этот период дон Карлос сопровождал мачеху во время прогулки по сельской местности, чтобы подышать свежим воздухом и размяться. Заметив, что инфант погружён в глубокую задумчивость, Елизавета поинтересовалась предметом его размышлений.

– Мадам, – ответил дон Карлос, – мои мысли блуждали за двести миль отсюда, в очень далёкой стране.

– В какой стране, монсеньор? – спросила королева.

– Я думал о моей кузине, мадам, – со вздохом ответил дон Карлос, пристально глядя при этом на мачеху.

Елизавета, похоже, никогда не поощряла эти матримониальные замыслы и намёки: она, несомненно, понимала глубину отвращения, испытываемого королём к своему сыну, чьё пренебрежение приличиями возмущало монарха, столь заботящегося о соблюдении внешней стороны жизни. Инфант, однако, всегда уходил от королевы утешенный и успокоенный, он был благодарен ей за сочувствие, в то время как все боялись его и предавали.

– Ходили слухи, будто принц с выражением сильного волнения яростно заявлял, покинув покои своей мачехи королевы Изабеллы, что король, его отец, поступил плохо и жестоко, отняв у него её, – писал гугенот де Ту.

– Он считал её нежной, милой и мудрой, – вторил ему его соотечественник Брантом, – и, по правде говоря, она была одной из самых ярких и несравненных принцесс в мире.

Примерно в середине мая 1566 года герцог Альба, Хуан Манрике и герцог де Осуна явились к Елизавете и сообщили, что у её предшественниц, испанских королев, был неизменный обычай составлять завещания на шестом месяце беременности, и стали умолять королеву, чтобы она соблюла этот обычай. Елизавета приняла их с величайшей любезностью и сразу же согласилась на это предложение. Фуркево, однако, сильно возмутился, когда услышал об этом, ибо, по его словам, это было неслыханным и постыдным предложением в ситуации королевы. Ещё во время своей болезни в 1564 году Елизавета составила завещание, в котором по желанию мужа завещала всё, чем владела, Екатерине Медичи. Этот документ, как было известно Фуркево, всё ещё существовал, и ему, несомненно, казалось ненужным заставлять королеву изменить завещание.

– Я высказал свои соображения Её Величеству, – писал настырный посол, – и снова напомнил ей о том, чем она обязана королю и Вам, мадам, предположив, что, возможно, было бы желательно, чтобы она снова по новому завещанию оставила всё тем, кого любила.

– Когда я диктовала упомянутое завещание ранее, – возразила Елизавета, – моё тело было так измучено болью, что я не знала, что завещала, но на этот раз я посоветуюсь и подумаю об этом.

Фуркево добавил, что он не осмеливался больше давить на королеву по этому вопросу, но посоветовал Екатерине написать своей дочери. Очевидно, что Елизавета не была удовлетворена своим завещанием от 1564 года и намеревалась внести некоторые изменения. Графине де Круа, хранительнице мантий, и Хуану Манрике было приказано провести инвентаризацию её драгоценностей, гардероба и мебели. Оформление же завещания было поручено духовнику Елизаветы, брату Луису де Пачеко, который составил документ в соответствии с переданными ему инструкциями и отдал его на подпись королю и королеве. Публичное подписание документа было отложено до прибытия их величеств в Эль-Боске-де-Сеговию, где должна была произойти коронация Елизаветы. Тем временем при её дворе произошли важные перемены. Графиня де Уренья подала в отставку с поста главной камеристки королевы и её место заняла герцогиня Альба. Причины отставки графини нигде не указаны. Возможно, её вынудил к этому преклонный возраст, из-за которого она неспособна была принимать участие во всех официальных церемониях, положенные тому, кто занимал этот пост, или разногласия, которые всегда существовали между ней и герцогиней Альбой. Надменную и честолюбивую супругу герцога Альбы оскорбляла необходимость уступать место во время придворных церемоний кому-либо. Правда, есть ещё одно предположение, что, поскольку отставка главной камеристки совпала с приказом королевы составить списки её имущества под контролем хранительницы мантий, возможно, король был недоволен тем, как графиня де Уренья справлялась со своими обязанностями. Назначение герцогини Альбы вызвало большое неудовольствие Екатерины Медичи, которое она высказала в письме к Фуркево:

– Мы должны постараться принять ту, которая была назначена на должность, недавно оставленную графиней де Уреньей, со всей возможной любезностью, поскольку власть имущим было угодно выдвинуть её кандидатуру. Однако хочется верить, что это назначение было произведено с полной санкции и согласия королевы, моей дочери.

Принцесса Эболи заняла пост первой почётной дамы, который освободила герцогиня Альба. В начале июня 1566 года король назначил лиц, которые должны были отправиться в Эль-Боске и присутствовать на коронации Елизаветы. И тут герцогиня Альба, которая стояла первой в списке дам, во всей красе показала свой властный характер. Она написала дону Хуану Манрике, чтобы узнать, какое жильё было отведено ей в Эль-Боске. Получив информацию, она заявила, что условия проживания недостойны её. Герцогиня подняла такой шум по поводу своих притязаний, что королева с негодованием попросила мужа разрешить ей обойтись без услуг новой камеристки во время её пребывания в Эль-Боске. Филипп II, из уважения к своей супруге, согласился. Однако, чтобы не оскорбить герцога Альбу, король также вычеркнул из списка принцессу Эболи. Таким образом, самыми важными особами, которые должны были сопровождать королеву, были донна Анна Фазардо, жена дворецкого, очень любимая Елизаветой, маркиза де Сенете, донна Эльвира Каррилья, Клод де Винё, дон Хуан Манрике, приор дон Антонио де Толедо и герцог и герцогиня де Нахара. Король решил, что дон Карлос тоже должен отправиться с Елизаветой в Эль-Боске в сопровождении Руя Гомеса и других членов его семьи. Присутствие его сына в Мадриде, где под почётным надзором содержались фламандские послы, вызывало у Филиппа большое беспокойство. Это решение, возможно, было политическим, но, во всяком случае, оно доказывает, что король не испытывал никаких опасений относительно характера связи, существующей между инфантом и его молодой мачехой.

14 мая Филипп II покинул Мадрид и направился в Сеговию, чтобы лично проконтролировать сделанные там приготовления к приёму двора. А 17 мая Елизавета тоже отправилась в путешествие, прибыв в Эль-Боске примерно в конце месяца. Посол Фуркево охарактеризовал состояние её здоровья как превосходное, более того, он заявил, что её лицо, хотя и похудевшее, было более прекрасным, чем когда-либо, и что энтузиазм, с которым её повсюду встречали, невозможно было превзойти. Примечательно, что аббат Сен-Бове, посетивший Испанию в этот период, писал о Елизавете следующее:

– У неё очень красивая фигура, она также выше своих дам, что производит большое впечатление в Испании, где высокие женщины – редкость, поэтому её больше уважают.

Прежде, чем Елизавета покинула Мадрид, она отправила мадам ла Кутюр, которая стала одной из её повитух, в Сен-Жермен, чтобы сообщить своей матери об удовлетворительном состоянии её здоровья и дать Екатерине полную и точную информацию о событиях при испанском дворе, которую королева-мать так настойчиво требовала.

Елизавета была принята в Эль-Боске Филиппом, герцогом де Альбой, и доном Хуаном Австрийским. Её золовка прибыла в тот же день из Аранхуэса, где она некоторое время жила с двумя эрцгерцогами, своими племянниками. Через несколько дней после прибытия двора в Сеговию Елизавета подписала своё завещание в присутствии короля и других лиц, включая французского посла. После церемонии королева подозвала Фуркево, и, показав ему печать, которую она собственноручно приложила к документу, сказала с большим самообладанием:

– Господин посол, Вы понимаете, что мне было приятно, следуя обычаю всех испанских дам, вверить свою душу Богу и распорядиться относительно моих телесных благ, пока я в силах и в добром здравии.

Елизавета, однако, никому не сообщила содержание документа, но сама передала его на хранение герцогу де Осуна, который поместил его в архив государственного совета. Король пробыл в Эль-Боске несколько дней, а затем простился с женой, пообещав вернуться до 14 июля. Поскольку при дворе ходили слухи, что герцог Анжуйский, вероятно, воспользуется гостеприимством своей сестры, чтобы посетить Испанию и лично познакомиться с Хуаной Австрийской, Филипп перед своим отъездом приказал подготовить для брата Елизаветы апартаменты в Эль-Боске, в то же время оставив за собой, поскольку места во дворце было мало, анфиладу из небольших комнат, примыкающих к покоям королевы. Визит шурина был неприятен королю, который, хотя и не отказался принять его, не проявил никакого радушия. При этом он в присутствии придворных поинтересовался у Елизаветы:

– Правда ли, что брат Вашего Величества собирается навестить Вас?

– Я не знаю точно, – ответила королева.

Тогда Филипп приказал секретарям на все вопросы по этому поводу отвечать так:

– Её Величество не располагает информацией о таком визите.

Фуркево же, уловив настроение испанского двора, также сделал вид, что не знает намерений герцога, однако в частном порядке посоветовал Екатерине не санкционировать поездку сына. Холодность короля, возможно, была результатом недовольства Хуаны Австрийской, которая стала объектом насмешек придворных, терпя, пусть и на расстоянии, ухаживания распутного герцога Анжуйского. Более того, привычки и образ жизни любимого сына Екатерины были слишком близки вкусам дона Карлоса, чтобы сделать для короля желанным длительное общение между ними. Елизавета же во время отсутствия мужа, который вернулся в Мадрид, чтобы председательствовать на советах, ежедневно созываемых для обсуждения дел в Нидерландах, сочла своё пребывание в Сеговии очень утомительным, не выдержав общества большого количества лиц, собравшихся там. Уже через день она отправила пажа в Мадрид с жалобными письмами к королю и к Фуркево. Мужу, несмотря на то, что тот никогда не забывал ежедневно писать ей, Елизавета жаловалась на своё одиночество, а послу адресовала печальный упрёк в том, что недавно из Франции прибыл курьер, не доставивший ей писем от королевы-матери. Тогда, пытаясь утешить её, Фуркево отправил ей для прочтения пакет депеш, некоторое время назад присланных ему Екатериной.

Тем временем испанские врачи и донна Анна Фазардо тщательно подбирали кормилицу для будущего ребёнка Елизаветы. В своё время было пятьдесят кандидаток, претендовавших на эту почётную должность. Каждая дама должна была иметь родословную, доказывающую, что в её жилах нет примеси еврейской или мавританской крови, представить свидетельство о своём рождении, браке и состоянии здоровья, свидетельство от епископа епархии, в которой она проживала, где говорилось, что её семья не была запятнана ересью, а она сама – грязными слухами. Из всех этих дам только три были признаны должным образом компетентными, и каждая из них немедленно получила приказ быть готовой в любой момент отправиться во дворец, когда королева решит, какую даму назначить на столь желанную должность.

Король вернулся в Эль-Боске 14 июля. Впоследствии королевская чета большую часть времени проводила вместе в уединении. С радостью переняв трудолюбивые привычки мужа, Елизавета, пока король размышлял над донесениями, сидела рядом с ним за вышиванием. Вероятно, именно из её кабинета, смягчённый видом своей красивой молодой жены и уступив её мольбам, Филипп II написал своё знаменитое послание Маргарите Пармской, датированное: «Эль-Боске де Сеговия, 31 июля 1566 года», в котором призывал смягчить строгость эдиктов, действующих в Нидерландах, отменить там трибунал Священной инквизиции, и, что важнее всего, даровал наместнице право помилования тех, кого она считала достойными королевской милости. Депеша, содержавшая эти уступки, к несчастью, была отправлена в Нидерланды не раньше, чем король раскаялся в своём милосердии. На следующий день Филипп вызвал нотариуса и в его присутствии и в присутствии нескольких своих советников заявил, что «он не давал регентше права помилования по собственной воле, и, следовательно, не считает себя связанным словом, но что он оставил за собой полную свободу впредь наказывать вождей восстания в Нидерландах».

Мадам ла Кутюр вернулась в июле месяце в Испанию и направилась прямо в Сеговию с депешами, которые ей были доверены для их католических величеств. Королева-мать отправила памятную записку Монгиону, врачу Елизаветы, куда она включила рецепты различных охлаждающих французских и итальянских напитков. Сожалея о невозможности лично посетить Испанию, чтобы быть со своей дочерью во время её родов, Екатерина также обратилась к зятю:

– Я искренне заклинаю Вас, сын мой, любовью, которую Вы питаете к королеве, Вашей жене, приказать, чтобы она ежедневно занималась физическими упражнениями на свежем воздухе; и в других отношениях следовала советам, данными её врачами и дамами.

Кроме того, Екатерина приказала французскому послу поселиться в Сеговии во время пребывания двора в Эль-Боске, и отправлять к ней курьера каждые восемь дней. Тем временем Елизавета наслаждалась прекрасными пейзажами и лесами в окрестностях города. Каждый день она совершала прогулку пешком и в носилках в сопровождении короля или его сестры. Сады Вальсена или Эль-Боске были окружены водами Эресмы, ручья, известного по всей Испании своей превосходной форелью. Однажды в начале августа Елизавета развлекалась несколько часов подряд ловлей форели, очень искренне смеясь при этом со своими дамами. Затем им принесли фрукты, которые королева и её дамы отведали на живописном берегу ручья. Однако усталость Елизаветы от этого приятного времяпрепровождения едва не привела к катастрофическим результатам. По возвращении во дворец ей стало плохо, и в обморочном состоянии королеву отнесли в её покои. Были вызваны врачи, и весь дворец переполошился. Вскоре, однако, Елизавета пришла в себя, и после этого провела спокойную ночь. Беспокойство Филиппа было так велико, что, пока королева отдыхала, он пять раз за ночь тихонько подходил к её постели, чтобы убедиться, что у неё всё хорошо и что её слуги не спят. На следующий день рыбная ловля была запрещена до тех пор, пока королева не родит. Поведение дона Карлоса в течение этого промежутка времени, по-видимому, было образцовым, ибо, хотя он тоже находился в Эль-Боске, его имя никогда не упоминалось в пренебрежительном тоне в депешах Фуркево, который, согласно приказу Екатерины Медичи, обосновался в Сеговии, чтобы сообщать королеве-матери обо всех событиях и сплетнях при испанском дворе.

Глава 20

Рождение инфанты

Во вторник, 12 августа, в День Святой Клары, произошло событие, к которому так долго готовились при испанском дворе: королева родила дочь. Инфанта появилась на свет около шести часов утра при самых благоприятных обстоятельствах. Король проявил самое преданное внимание к своей супруге: он сидел рядом с ней всю ночь, предшествовавшую родам, держа Елизавету за руку, и часто угощал её напитком, приготовленным по одному из рецептов, присланных Екатериной Медичи. Вскоре после рождения дочери Филипп II взял ребёнка на руки и с любовью обнял его, а затем осторожно положил на подушку рядом с женой, «которая с большой нежностью созерцала госпожу инфанту». После чего король, повернувшись к присутствующим в покоях слугам, отчётливо произнёс (в то время как герцог Альба, принц Эболи и другие придворные находились в соседней комнате и всё слышали):

– Я более рад этой инфанте, моей дорогой дочери, чем любому сыну, который мог бы родиться у королевы, моей супруги, и у меня самого!

Затем Филипп в самых сердечных выражениях поблагодарил донну Анну Фазардо, супругу дона Хуана Манрике, за услуги, которые она оказывала королеве во время родов.

– И, по правде говоря, – говорит французский посол, – донна Анна служила Её Величеству так, как если бы она была простой женщиной. Это великая принцесса и она заслуживает, мадам, чтобы также получить благодарственное письмо от Вашего Величества.

Обняв жену и умоляя её утешиться перспективой близкого выздоровления, Филипп покинул её покои и направился в часовню, чтобы возблагодарить Бога за безопасность своей супруги, после чего в присутствии двора было пропето: «Te Deum». Затем король созвал совет, чтобы подготовить письма, извещающие о рождении инфанты, которые должны были быть разосланы различным органам королевства и всем послам Испании при иностранных дворах. Дон Карлос тоже выказал большую радость, когда узнал, что Елизавета в безопасности, и горячо присоединился к благодарственной службе. Он, однако, добавил:

– Я рад, что королева родила не сына.

Но вскоре в Эль-Боске воцарилось большое замешательство, когда обнаружилось отсутствие кормилицы, которую Елизавета так и не успела выбрать. Испанский этикет был слишком строг, чтобы кто-либо из приближённых королевы осмелился отдать приказ по этому поводу. Наконец, обратились к Филиппу, после того, как он покинул часовню, где долго молился. Дело было срочным, и после долгих размышлений было решено послать за женой одного из привратников королевы и отдать маленькую инфанту на её попечение. Однако младенец отказывался брать грудь и перед наступлением ночи, к неописуемому горю короля, инфанта, казалось, была при смерти. От Елизаветы всё тщательно скрывалось, но тут донна Анна снова проявила своё усердие. Она сама заботилась о ребёнке всю ночь, и, вооружившись необходимыми полномочиями от короля, послала за одной из трёх дам, донной Беатрис де Мендоса, чьи претензии на уход за инфантой были одобрительно восприняты врачами, и назначила её на должность под своим непосредственным руководством. Король нанёс пять визитов своей супруге в течение дня после рождения дочери, подбадривая Елизавету приятными разговорами. Как и прежде, он, крадучись, ночью входил в покои королевы, чтобы убедиться, что её должным образом обслуживают в отсутствие донны Анны Фазардо, которая исполняла обязанности главной камеристки вместо герцогини Альбы.

Посол Фуркево на следующий день после родов Елизаветы отправился в Эль-Боске, чтобы поздравить Филиппа II. Во второй половине того же дня дон Диего де Кордова подвёл его к открытой двери комнаты Елизаветы, чтобы он мог составить отчёт о её состоянии для своих государей. Королева отдыхала на ложе, стоявшем под балдахином из алого шёлка, окаймлённого золотом и украшенного геральдическими узорами. Стены комнаты были задрапированы такого же цвета бархатом, расшитым золотыми нитями. Случилось так, что король сидел у изголовья кровати в бархатном кресле, когда Фуркево нанёс свой визит, и беседовал с королевой. При виде французского посла Филипп знаком пригласил его подойти. Затем король сказал:

– Я уверен, что Её Христианское Величество обрадуется, услышав о счастливых родах своей дочери, поскольку она была так озабочена этим. Будем надеяться, что очень скоро Её Величество поправится и радость воцарится при обоих дворах.

Затем королева спросила у Фуркево со своей обычной милой улыбкой:

– Скоро ли Ваш курьер доберётся до меня с новостями?

На это посол ответил, что известий следует ожидать в следующий понедельник или вторник и прибавил:

– Я уверен, что королева-мать и вся Франция будут рады услышать о Вашей безопасности и о рождении прекрасной принцессы.

Елизавета ответила, что ей всегда было безразлично, станет ли она матерью принца или принцессы. После чего добавила:

– Но теперь, монсеньор, я очень рада, что это последняя, так как король, мой господин и муж, заявляет, что его больше устраивает дочь.

Затем Филипп попросил жену больше не разговаривать, поэтому она велела послу сообщить о её хорошем состоянии, в чём он убедился собственными глазами, королеве-матери, и разрешила нанести визит инфанте, прежде чем он покинет дворец.

– Я подчинился Её Величеству, – пишет Фуркево, – и обнаружил, что Её Королевское Высочество великолепно устроилась в пятой или шестой комнате в покоях своей матери. Она крепко спала, лёжа под балдахином из малинового бархата с золотой бахромой. Без лести, мадам, я могу сообщить, что инфанта – прелестное дитя, у неё широкий лоб, довольно крупный нос, как у её отца, на которого она также похожа очертаниями рта, и считается довольно крупным ребёнком для своего возраста. Короче говоря, мадам, черты и цвет лица инфанты обещают быть красивыми, а кожа её лица гладкая и без пятен.

Со здоровьем королевы всё было в порядке до пятницы 16 августа, когда она заболела местной разновидностью лихорадки, очень распространённой в Сеговии и её окрестностях и уже поразившей многих придворных. Французский посол тоже заболел и полностью избавился от изнурительных последствий только, когда двор уехал из Эль-Боске. Местность там была низкой и сырой, соседние земли заболочены и поросли лесом, а жаркое солнце порождало миазмы, которые оказывали самое пагубное воздействие на окружающих. Испанские врачи настояли на том, чтобы пустить кровь королеве, что и было сделано. На следующий день они решили взять ещё больше крови, так как приступ лихорадки в течение ночи был необычайно сильным. Елизавета, однако, этому категорически воспротивилась и пожелала испытать действие лекарств, рекомендованных матерью.

– Эти испанские врачи просто твари, и, к тому же, высокомерные, – возмущался Фуркево.

И в самом деле, если внимательно изучить список всех средств, назначенных королеве, удивительно, что Елизавета вообще осталась жива. Французский посол продолжал усердно посещать Эль-Боске, и ему часто разрешали поговорить с королевой, дабы он мог сам судить о её состоянии. Елизавета очень гордилась своей дочерью и однажды спросила, посылал ли посол описание внешности инфанты королеве-матери. Фуркево ответил утвердительно:

– Я описал Её Высочество как удивительно пухлую блондинку, однако надеюсь лучше рассмотреть её во время церемонии крещения.

Этот обряд был назначен на воскресенье 24 августа. Тем временем между епископом Сеговии и архиепископом Сантьяго разгорелся спор по вопросу о том, кому из этих прелатов надлежало провести церемонию. Епископ Сеговии обосновал своё право тем фактом, что инфанта родилась в его епархии, архиепископ же утверждал, что, занимая пост Великого подателя милостыни в Испании, он обладал привилегией совершать все церковные обряды при дворе, если только король не распорядится иначе. Когда Филипп II узнал об этом споре, он разрешил его в своей характерной манере: попросил провести церемонию папского легата, кардинал-архиепископа Россано. Церемония была проведена без особой помпы. Французский посол был единственным присутствующим там иностранным посланником. Крёстным отцом инфанты стал дон Карлос, а крёстной матерью – Хуана Австрийская. Золовку Екатерины сопровождала целая толпа роскошно одетых и украшенных драгоценностями дам, и когда они стояли полукругом на помосте, на котором совершалась церемония, то представляли, по словам очевидца, очень впечатляющее зрелище. Маленькую инфанту перенёс из покоев её матери в часовню дон Хуан Австрийский. Она была закутана в великолепную мантию из серебряной ткани, шлейф которой несли донна Анна Фазардо и донна Эльвира Каррильо, дама, назначенная их величествами на должность гувернантки. За ними следовали дон Карлос и Хуана. Далее шли эрцгерцоги Рудольф и Эрнест, затем – кавалеры, каждый из которых вёл за собой даму. Гармоничные звуки музыки и пения приветствовали процессию, когда она поднималась по хору к главному алтарю, предшествуемая нунцием (папским послом) Кастанео и прелатами в митрах, одетыми в богатые одеяния. Филипп II наблюдал за церемонией из застеклённой галереи справа от алтаря. Когда исполняющий обязанности прелат потребовал назвать имя инфанты, Хуана Австрийская выступила вперед и сказала:

– Изабелла Клара Евгения!

Впоследствии Елизавета объяснила французскому послу, что её дочь назвали Изабеллой в честь её великих прародительниц, Изабеллы Католической и Изабеллы Португальской, супруги императора Карла V. Клара – потому, что она родилась в день святой Клары, а Евгения – во исполнение обета королевы, который та дала в церкви Сан- Эухенио. Когда церемония закончилась, дон Хуан снова перенёс инфанту в покои королевы, сопровождаемый доном Карлосом, Хуаной, Фуркево, герцогом Альбой, принцем Эболи и фрейлинами. Королева полулежала, опираясь на подушки, на великолепной кушетке, застеленной золотой тканью, подбитой малиновой тафтой. На ней было платье из белого атласа, отделанное кружевом, а поверх покрывала её кровати была накинута великолепная королевская мантия из пурпурного бархата, отороченная горностаем. Елизавета выглядела бледной и измученной, во-первых, из-за волнения, связанного с церемонией крещения, а, во-вторых, из-за того, что ей причесали волосы, «потому что, у Её величества было особое желание по этому случаю, чтобы её голова была украшена подобающим образом». Рядом на диване сидел Филипп. Приблизившись, дон Хуан осторожно положил инфанту на кушетку рядом с королевой, а затем с глубоким поклоном удалился, произнеся слова поздравления королевской чете. За ним пришла очередь дона Карлоса и Хуаны. При этом инфант с большим энтузиазмом восхвалял свою крошечную сестру, обрадованный тем, что увидел королеву. Наконец, подошла очередь Фуркево. Елизавета подала ему руку для поцелуя и велела передать королю, своему брату, и матери известие о крещении инфанты. Затем посол удалился, чтобы освободить место для других высокопоставленных особ, но перед этим Елизавета приказала ему подождать во дворце до окончания церемонии, поскольку она хотела поговорить с ним. Как только король покинул её покои, Елизавета послала за Фуркево. Барон начал беседу с вопроса о состоянии здоровья королевы. Та ответила:

– В течение последних трёх дней у меня не было лихорадки.

– В таком случае, мадам, – сказал Фуркево, – поскольку Ваше Величество чувствует такое облегчение от боли и так надеется на скорое выздоровление, не будет ли Вам угодно, если я отправлю курьера, чтобы сообщить об этом их величествам во Франции?

– Да, и умоляю Вас, господин посол, не забудьте добавить мои самые нежные слова благодарности.

Поскольку королева, по-видимому, очень хорошо переносила эту беседу и получала от неё удовольствие, посол решил посвятить её в политические придворные сплетни. Главной темой была восстание в Нидерландах, негодование, проявленное Филиппом II, и ужас его министров. По приказу Екатерины Медичи её посланник предпринял все возможные средства, чтобы выяснить, намерен ли Филипп лично отправиться в Брюссель. За день до крещения инфанты Фуркево в беседе с Руем Гомесом затронул эту тему и попросил сообщить, каковы намерения католического короля. Принц Эболи ответил:

– Его Величество, несомненно, намеревается отправиться во Фландрию, чтобы подавить восстание своих подданных, и его поездка не заставит себя долго ждать.

Далее Руй Гомес поведал, что посоветовал Филиппу путешествовать в компании королевы и следовать своим маршрутом через Францию. Этот совет слишком соответствовал желанию французского двора, чтобы не вызвать подозрений в том, что Эболи воспользовался своим известным талантом говорить приятные вещи и всегда оставлять людей довольными и удовлетворёнными общением с ним. Выслушав посла, Елизавета спросила:

– Неужели слухи об этом путешествии так широко распространились, господин посол?

– Это общее мнение, мадам, всего Вашего двора: более того, я знаю, что его католическое величество признался в этом намерении одной высокопоставленной особе.

– В самом деле! Я была бы очень огорчена, если бы король, мой господин, уехал без меня, поэтому уверяю Вас, сделаю всё, что в моих силах, чтобы убедить Его Величество взять меня с собой.

Мнения Альбы и Эболи по поводу восстания в Нидерландах разделили кабинет министров. Первый выступал за суровые меры и учреждение инквизиции, а второй умолял короля перенести свою резиденцию в Брюссель, чтобы личный престиж королевской семьи в сочетании с благочестивым примером монархов мог привлечь на их сторону местную знать и отвлечь её от кальвинизма. Желания Елизаветы, как следует из её переписки и корреспонденции французского посла, совпадали с советом, предложенным Руем Гомесом, так как её сострадательная натура склонялась к милосердному средству.

Однако Екатерина Медичи была не полностью удовлетворена известиями из Эль-Боске, о чём и написала своему послу:

– Господин де Фуркево, Вы действительно очень утешили нас письмами, которые прибыли сегодня, сообщив о благополучных родах моей дочери; ибо, пока мы не получили их, мы были на грани отчаяния. Я восхваляю Бога, который по Своей милости избавил её от опасности. Тем не менее, мы были бы ещё более счастливы, если бы отпрыск Её Величества был бы сыном.

Франциско да Алава, который в тот день попросил у неё аудиенцию, чтобы официально сообщить о счастливом событии, тоже заметил разочарование Екатерины:

– Королева выразила большое удовлетворение счастливыми родами католической королевы, но выразила надежду, что Бог всё же может дать Вашему Величеству больше сыновей.

Поскольку его жена шла на поправку, Филипп II решил уехать на несколько дней из Эль-Боске, где все дворяне и дамы по очереди заболевали лихорадкой, на отдых в Эскориал. Однако король проехал только половину пути и поселился в великолепном картезианском монастыре Эль-Паулар в двух днях пути. При этом Фуркево намекает, что католический король попросту решил не удаляться на слишком большое расстояние от своей супруги. Паулар был, за одним исключением, самой богатой общиной в Испании. Его стада выпасались в прекрасной долине, а большие доходы позволяли ему содержать гостиницу и оказывать гостеприимство всем путникам. Часовня монастыря была богато украшена драгоценными камнями, подаренными королями Кастилии. Так как монастырь располагался в районе горной цепи Гвадеррама, то Филипп рассчитывал поправить своё здоровье целебным воздухом.

Король, однако, пробыл там всего четыре дня и поспешил вернуться назад, так как за это время ему поступили неблагоприятные известия о состоянии жены. Душная и болотистая атмосфера Эль-Боске продолжала оказывать пагубное влияние на здоровье молодой королевы. Хотя лето было в разгаре и стояла невыносимая жара, по предписанию врачей она была обречена оставаться взаперти в своей комнате, задрапированной алым бархатом, и ей не разрешалось вставать с постели. Результатом такого лечения стало то, что после отъезда Филиппа лихорадочное состояние Елизаветы вызвало у неё новый приступ тошноты. Врачи назначили её настой из корней льна. На следующий день, в воскресенье, 1 сентября, состояние королевы немного улучшилось: во второй половине дня её подняли с кушетки и уложили на матрасы, разложенные перед камином, пока перестилали её постель. Затем врачи пожелали, чтобы Елизавета легла в кровать, но их бедная пациентка проявила такое рвение остаться там, где она была, что её желание было удовлетворено. Перемена, какой бы незначительной она ни была, оказалась благотворной; на следующее утро Елизавете стало лучше, и она с аппетитом позавтракала бульоном с перловой крупой. Вечером, к великой радости королевы, неожиданно вернулся король. Соскочив с лошади, Филипп II, направился прямо в покои королевы. Он очень нежно обнял жену, а затем пошёл посмотреть на инфанту и отнёс её к королеве, после чего их величества долгое время оставались вместе наедине.

Старшая дочь была любимицей короля на протяжении всей жизни, и после Елизаветы пользовалась доверием своего отца больше, чем кто-либо другой. В старости Филипп любил отдыхать подле любимой дочери и по своей воле передал ей в наследство Нидерланды. Спустя три месяца после её рождения король обручил Изабеллу с эрцгерцогом Рудольфом, старшим сыном императора, однако привязанность его к своей дочери была такова, что при жизни отца она оставалась незамужней. А более всего Филипп II мечтал украсить голову Изабеллы короной предков её матери, хотя этот замысел потерпел неудачу. В конце концов, после смерти отца инфанта вышла замуж не за императора Рудольфа, а за его брата, эрцгерцога Альберта. В своём завещании Филипп поручил дочь заботе и любви её брата, будущего короля, в следующих словах:

– Позаботься о своей сестре, которую я так нежно люблю, ибо она была моей радостью и светом моей жизни.

Вечером по возвращении из Эль-Паулара Филип II почувствовал сильное недомогание. Врачи объяснили это простудой, вызванной внезапной сменой жаркой атмосферы Сеговии на резкий горный воздух Гвадаррама, а также душевным беспокойством по поводу только что полученных новостей из Брюсселя.

– Мадам, – доносил Фуркево королеве-матери, – в прошлое воскресенье прибыл курьер от герцогини Пармской с необычайно ужасными новостями из Фландрии, которые привели герцога Альбу в странное замешательство.

Советники католического короля пришли в негодование, когда ознакомились с этими депешами, в которых рассказывалось о разграблении собора в Антверпене буйной толпой еретиков, причём священные сосуды были осквернены, священные образа уничтожены, а священники вынуждены были спасаться бегством.

Когда Филипп II ознакомился с этими донесениями, то, по некоторым свидетельствам, впал в ярость, рвал на себе бороду и ревел, как бык:

– Клянусь душой моего отца, что это дорого обойдётся мятежникам!

Однако всё это было преувеличением, потому что ни один государь не умел так владеть собой, как этот король, в горе или радости. Другой источник отмечает:

– Филипп воспринял это известие с добродетельной покорностью.

Это является наиболее вероятным, поскольку король по возвращении из Эль-Паулара, где находился, когда прибыли депеши, проявил достаточно терпения, чтобы провести некоторое время в покоях жены, прежде чем провести совет со своими министрами.

Эта произошло вечером 1 июля. Ужас министров Филиппа проявился в тех беспорядочных советах, которые они давали своему господину. Все, однако, пришли к единому мнению, что король должен отправиться в Нидерланды. Филипп II покинул совет, не высказав собственного мнения, и немедленно удалился в свои покои, чувствуя себя разгорячённым и нездоровым. Посреди ночи он проснулся в лихорадке. Врачи, когда их вызвали, не смогли договориться о средствах, необходимых для лечения: часть настаивала на том, чтобы сделать королю кровопускание, другие хотели ввести определённые лекарства, которые они считали особенно эффективными. Филипп более двух недель был прикован к постели, к великому огорчению королевы, которой не разрешалось навещать мужа, пока лихорадка не спала. Елизавета проводила время в печали, её главные удовольствия состояли в беседах с Хуаной Австрийской и в уходе за инфантой, которую французский посол характеризовал как удивительно здорового ребенка, добродушного и приятного на вид.

Здоровье королевы постепенно улучшалось, и теперь она с удовольствием ела желе, варёные яйца и бульон из каплунов, согласно указаниям врачей. Однажды Елизавета послала за Фуркево, чтобы он навестил её, и попросила его привести одного из своих секретарей, Савоньера, который славился своими шутками и рассказами. Королеву, казалось, очень забавляли истории, которые рассказывал секретарь, и она очень искренне смеялась над некоторыми его шутками и мимикой. Пребывание в Эль-Боске сделалось ещё более скучным после отъезда Хуаны в Аранхуэс со своими племянниками, сыновьями императора. Принц Эболи отправился в один из своих загородных домов недалеко от Толедо, чтобы навестить свою супругу, которая только что родила дочь. Что же касается дона Карлоса, то отец велел ему удалиться в монастырь в Гваделупе на время отсутствия его дворецкого, что сильно взбесило инфанта. Весть о беспорядках в Нидерландах взволновала дона Карлоса и заставила его снова яростно потребовать направить его во главе войска против мятежников. Герцог Альба в самом мрачном настроении удалился в свою комнату под предлогом сильного приступа подагры и отказался видеть кого-либо, хотя сам ежедневно наносил визиты в покои своего больного господина. Французский посол зря добивался у него аудиенции, чтобы обсудить ситуацию в Нидерландах.

После 17 сентября здоровье королевы настолько улучшилось, что она встала с постели и, накинув халат из алого бархата, отделанного золотом, отправилась навестить короля, который всё еще был прикован к своему ложу, хотя его состояние тоже улучшилось. Филипп принял супругу с большой радостью, и королева ежедневно навещала его, пока он не выздоровел. Иногда она приносила на руках инфанту. 23 сентября и король, и королева достаточно оправились, чтобы принять специального посла Екатерины, Сен-Сюльписа. Маркиз положительно отозвался о внешности Елизаветы:

– Что касается королевы, мадам, то она, на мой взгляд, стала ещё красивее, и выглядит более молодой и свежей, чем до болезни.

Филиппа II же занимали беспорядки в подвластных ему землях. Повинуясь первому порыву, он пожелал продемонстрировать своё рвение к вере и лично отправиться в Нидерланды, чтобы защитить религию, которую там так презирали и оскорбляли. Ходили всевозможные слухи, связанные с отъездом короля, и многие из этих предполагаемых проектов на самом деле обсуждались в совете. Однако Филипп опасался, что слабое здоровье и неопытность его молодой супруги не позволят ей выполнять обязанности регента во время его отсутствия, особенно после заявления, сделанного доном Карлосом принцу Эболи:

– Если отец покинет королевство, нет никаких оснований полагать, что скипетр будет передан в руки женщин.

Другие члены совета предлагали королю сделать регентшей Хуану Австрийскую, которая раньше во время его отсутствия уже управляла Испанией. Это предложение, однако, дошло до ушей молодой королевы, и она так искренне умоляла своего мужа, по наущению французского посла, не ставить над ней никого, что Филипп пообещал или удовлетворить её в этом вопросе, или взять её с собой в Нидерланды. Узнав об этом, Екатерина Медичи приказала Сен-Сюльпису разузнать все подробности и как можно скорее доложить ей лично. Елизавета передала ему письмо для Анны д’Эсте, вдовствующей герцогини де Гиз, которая во второй раз вышла замуж за Жака Савойского, герцога де Немура. Поздравив её с бракосочетанием, королева не забыла с гордостью упомянуть о своей дочери:

– Она превращается в маленькую женщину, поскольку старается удержать внимание того, кто с ней разговаривает.

Хорошенькая и жизнерадостная маленькая инфанта, которая, кажется, редко страдала какими-либо детскими недугами, была неизменным источником утешения и гордости для Елизаветы. В часы, когда королева отходила ко сну, ребёнок всегда был у неё на руках или спал на коленях донны Анны де Фазардо, которая теперь редко покидала свою госпожу. Екатерина Медичи проявляла величайший интерес к внучке и неоднократно посылала ей в подарок платья, игрушки и сласти. Она также прислала для Изабеллы детский золотой сервиз, включавший украшенную драгоценными камнями чашку, из которой королева-мать просила всегда кормить инфанту. Однако её посылку задержали в дороге, за что Филипп II сделал строгий выговор чиновникам. Наконец, подарок доставили в Витторию, куда двор переехал из Эль-Боске, и распаковали в присутствии французского посла. Мастерство ювелира было высоко оценено Елизаветой и Хуаной Австрийской. Маленькая инфанта тоже протянула руку и попыталась схватить сверкающую чашку, присланную специально для неё, и громко заплакала, когда безделушку убрали с глаз долой.

В октябре двор отправился в Мадрид.

Глава 21

Мрачные предчувствия

Здоровье Елизаветы оставалось слабым, и она сильно страдала от усталости, вызванной путешествием, тем не менее, было сочтено целесообразным увезти её из пагубной атмосферы Сеговии. По прибытии в Мадрид к ней присоединилась герцогиня Альба, которую ждал холодный приём у королевской четы. Дон Карлос также прибыл и занял свои покои в королевском дворце. Испытывая недоверие со стороны своего отца, который питал отвращение к его распутному образу жизни и полному отсутствию приличий, принц видел, что его избегают те, чьё влияние или советы могли бы помочь ему исправить свои ошибки. Гонорато Хуан, епископ Осмы, верный наставник дона Карлоса, кажется, единственный, кто обладал благотворным влиянием на разум своего ученика. Время от времени инфант и его наставник обменивались множеством нежных писем, причём Филипп II поощрял эту переписку. К сожалению, епископ Осмы умер во время пребывания дона Карлоса в Эль-Боске, и последний, таким образом, был лишён его совета в критический период своей жизни, когда, как никогда, нуждался в настоящем друге.

Другим постоянным корреспондентом инфанта был его податель милостыни Эрнан Суарес де Толедо. Суарес часто умолял дона Карлоса отказаться от своих опасных замыслов, которые, по его словам, были от лукавого, однако наследник престола пренебрегал его советами. Принц Эболи также время от времени прибегал к своему красноречию, но его призывы к чести и благородным чувствам дон Карлос встречал насмешкой, будучи уверен в том, что его дворецкий являлся шпионом короля. Шумные и беспринципные манеры инфанта каждый раз, когда он появлялся в королевском присутствии, истолковывались придворными как преднамеренные оскорбления. Однако Филипп II стойко переносил грубый сарказм и вызывающие речи сына. Поэтому, несмотря на всё своё безрассудство, дон Карлос тушевался под холодным взглядом и презрительным молчанием отца, и часто после этого искал сочувствия у Елизаветы.

Узнав о том, что король не собирается назначать его главнокомандующим, инфант запальчиво заявил:

– Я всё равно буду сопровождать отца во Фландрию или туда, куда бы он ни направился!

В доказательство своей решимости дон Карлос отправил одного из своих конюхов с двенадцатью тысячами дукатов в Андалусию, чтобы закупить лошадей, пони и мулов для предполагаемой экспедиции. Своим следующим шагом он ещё более глубоко и надолго оскорбил Филиппа. Инфант внезапно в отсутствие отца предстал перед государственным советом и попросил каждого из его членов обратиться к королю и сообщить ему, «что он хотел бы заняться делами Фландрии, чтобы всё изучить и найти решение, дабы прекратить беспорядки». Согласно свидетельствам бывшего королевского секретаря Переса, к которым, однако, нужно относиться с осторожностью, ибо они исходили от смертельного врага Филиппа II, король приказал дону Хуану Австрийскому втереться в доверие к инфанту, чтобы быть в курсе всех его тайных замыслов. Что сводному брату короля было сделать, в принципе, несложно, так как нунций Кастанео утверждал:

– Инфант своими устами выражает каждый порыв своего сердца.

Тем временем король, вернувшись из Эскориала, приказал своей супруге написать матери и брату с просьбой разрешить ему проехать через Францию по пути в Брюссель. Карл IХ и Екатерина немедленно согласились, ведь, фактически, их посол использовал все свои таланты интригана, чтобы добиться этого. В то же время дон Франсиско де Алава официально обратился к французскому правительству с аналогичной просьбой, сопровождаемой уведомлением о том, что королева Испании снова забеременела, и король, её супруг, должен позаботиться о том, чтобы её поездка в Брюссель была совершена со всем доступным комфортом.

Тем не менее, медлительность Филиппа II и его хорошо известный ужас перед любым вооруженным конфликтом делали крайне маловероятным, что король сам подвергнет наказанию своих взбунтовавшихся подданных в Нидерландах. При Карле V это движение было бы давным-давно подавлено или, по крайней мере, само сошло бы на нет после того, как император посулами и наградами привлёк бы на свою сторону нидерландскую знать. Холодное же, сардоническое самообладание Филиппа приводило людей в ярость. Кажется невозможным, чтобы он вёл себя как мужчина!

Дон Карлос не замедлил потребовать, чтобы регентство было возложено на него в случае, если его отец решит покинуть королевство. В то же время Елизавета искренне желала, чтобы её освободили от руководства государством во время отсутствия мужа, и одновременно просила, чтобы Хуана не была наделена верховной властью, пока она сама остаётся в пределах королевства. Сестра короля тоже проявляла крайнее нежелание оставлять свои благочестивые занятия в монастыре Дескальсас Реалес и соглашаться на столь ответственный пост, будучи уверена, что её племянник поднимет мятеж против её власти.

Тем временем дон Карлос, не удовлетворившись своим выступлением в государственном совете, проделал тот же трюк на собрании кортесов Кастилии. Он заявил трогательным тоном, от которого у многих присутствующих навернулись слезы:

– Вся Испания скорбит из-за приближающегося отъезда своего короля и суверена, государя, который был отцом своего народа и пастырем стада. Тем не менее, было бы благоразумно и необходимо, чтобы Его Величество отправился усмирять восстание фламандцев, поскольку от успешного разгрома повстанцев зависит миссия, возложенная на Священную канцелярию инквизиции.

Затем инфант строго приказал депутатам сохранить его визит в тайне и удалился в своей манере, не удостоив первого президента обычным вежливым приветствием.

На следующий день кортесы уже обсуждали вопрос о подаче петиции королю с просьбой сделать дона Карлоса регентом на время его отсутствия, а также изгнать из королевства всех ростовщиков и банкиров, которые жестоко угнетали народ. Это последнее безрассудство со стороны сына и убеждение в том, что регентство Елизаветы или Хуаны будет нарушено восстаниями в городах и провинциях в пользу дона Карлоса, заставило короля избрать наиболее выгодный для него политический курс. Не сообщая предварительно никому о своем проекте, Филипп II вызвал герцога Альбу и сообщил ему, что он решил отправить его в Нидерланды во главе армии, чтобы помочь Маргарите Пармской в подавлении ереси и в принуждении к подчинению эдиктам. Рую Гомесу в то же время было приказано встретиться с французским послом и сообщить ему:

– Католический король придерживается своего намерения посетить Фландрию, но его путешествие не может быть предпринято до ноября 1567 года, то есть до того, как королева родит.

Когда герцог Альба пришёл засвидетельствовать своё почтение и попрощаться с инфантом перед отъездом из Мадрида в начале апреля 1567 года, дон Карлос угрожающе воскликнул:

– Вы не поедете во Фландрию, потому что я намерен отправиться туда сам!

На что Альба хладнокровно ответил:

– Я пришёл только для того, чтобы сообщить Вашему Высочеству о своём отъезде, потому что собираюсь подавить волнения в Нидерландах и подготовить страну к лояльному приёму нашего государя.

Этот ответ, казалось, ещё больше разъярил инфанта, который выхватил кинжал и, повернувшись к герцогу, воскликнул:

– Клянусь жизнью моего отца, Вы не уйдете! Ты не уйдёшь! Я убью тебя!

Затем последовала борьба: с безумным неистовством сын короля сцепился с герцогом, которому, в конце концов, удалось отнять у него кинжал. После того, как Альба отпустил его, дон Карлос, задыхающийся и измученный борьбой, выбежал из комнаты, напоследок бросив на своего противника такой яростный взгляд, что пронял даже бесчувственного герцога. Этот приступ ярости вызвал у инфанта приступ лихорадки, приковавший его на несколько дней к постели. Филипп II же ограничился тем, что через принца Эболи донёс до сына:

– Оскорбив моего министра и наместника, Вы нанесли таким образом оскорбление мне самому.

Этот случай усилил отчуждение, уже существовавшее между королём и его сыном.

15 апреля Филипп дал Альбе в Аранхуэсе прощальную аудиенцию, во время которой подтвердил своё обещание вскоре последовать за герцогом в Нидерланды. В то же самое время придворные острословы, присутствующие в зале для аудиенций королевы, начали подшучивать над медлительностью короля и его ужасом перед длительными путешествиями. После того, как придворные простились с Елизаветой, в зале почти никого не осталось, кроме дона Карлоса, дона Хуана Австрийского и принцессы Эболи. В свой черёд, посмеявшись над глупостью тех, кто берёт на себя труд обсуждать последствия событий, которые вряд ли когда могли произойти, дон Карлос начал высмеивать само путешествие и те усилия, которые король прилагал, дабы избежать его.

Затем он саркастически добавил:

– Отец, по-видимому, придерживается мнения, что покойный император достаточно совершил путешествий и для себя, и для него, так что решил отдохнуть как для себя, так и для императора.

Королева не услышала этого замечания, поскольку была занята беседой с несколькими лицами, которые просили у неё аудиенции. А дон Хуан и принцесса Эболи переговаривались вполголоса, делая вид, будто ничего не слышат. Тогда дон Карлос достал записную книжку и начал составлять маршрут «великих путешествий» короля. Елизавета, когда инфант показал ей книжку, не смогла удержаться от смеха: там всего лишь были указаны названия нескольких королевских дворцов, которые посещал Филипп II на протяжении года. Вот и всё его «путешествие»! Случилось так, что, пока королева читала книжку, в её покои вошёл камергер и объявил, что короля внезапно охватила сильная слабость и что он, по-видимому, очень болен. Елизавета сразу поспешила в апартаменты супруга, а дон Карлос, торопясь последовать за ней, бросил книгу в маленький шкафчик, стоявший неподалёку, дверцу которого он запер, не зная, что у принцессы Эболи есть дубликаты ключей от всех шкафов и выдвижных ящиков королевы. Таким образом, не успел дон Карлос покинуть зал, как донна Анна завладела книжкой. Ознакомившись с её содержимым, она отдала оригинал принцу Эболи, своему мужу, а на её место положила похожую книжку. Королева, обнаружив её в том месте, где, по словам дона Карлоса, он оставил свою собственную, поспешила бросить её в огонь, не открывая. А Руй Гомес, желавший при удобном случае погубить дона Карлоса, сообщил об этом инциденте королю. Выслушав заявление принца Эболи, Филипп II потребовал показать ему книгу и сразу узнал почерк сына. После чего король впал в глубокую задумчивость и Руй Гомес счёл благоразумным оставить его.

Поведение сына короля по отношению к герцогу Альбе чрезвычайно разозлило не только короля, но и вельмож. Убеждённые, что за восшествием на престол дона Карлоса последует их казнь или изгнание, они стремились обеспечить свою безопасность низложением опрометчивого и своенравного инфанта. За столом совета едва ли был хоть один дворянин, против которого дон Карлос не обнажил бы свой кинжал или на которого он каким-либо иным образом лично не напал. Впрочем, из-за беспутного образа жизни организм инфанта настолько ослаб, что, по мнению Гутьерреса и других врачей, ему было крайне нецелесообразно вступать в брак. Их отчёт был официально представлен тайному совету, который предложил Филиппу II признать наследниками королевства потомство Елизаветы.

– Принц находится в настолько плачевном состоянии, как от природы, так и по причине своих выходок, что, по мнению трёх главных врачей, нелепо говорить о его женитьбе, – сообщил Фуркево во Францию в последний день июня 1567 года.

Филипп, однако, счёл уместным снова обратиться с очень серьёзным и исчерпывающим предостережением к своему сыну по поводу ошибочности его действий. Более того, будучи осведомлён о возбужденном состоянии ума инфанта, которое, вероятно, могло привести к опасным последствиям, король распорядился отправить посла в Вену для продолжения переговоров о браке между доном Карлосом и эрцгерцогиней Анной. На самом деле это посольство было всего лишь уловкой, чтобы успокоить его несчастного сына в преддверии новых родов королевы. Дон Карлос выразил большое удовлетворение отъездом посла в Вену и часто наносил визиты Елизавете без какого-либо неудовольствия со стороны Филиппа II. В то же время королева проявляла живейшее сочувствие к инфанту, пытаясь вернуть ему расположение отца. Она часто беседовала с ним о делах в Нидерландах и пыталась примирить его с решением совета. Несмотря на смягчающее влияние, которое Елизавета оказывала на ум дона Карлоса, природная жестокость его характера продолжала ежедневно проявляться в неистовых вспышках ярости.

Венецианский посланник Бадоэро рассказывает, что однажды один из его приближённых подарил дону Карлосу прекрасную ящерицу. Грубо схватив рептилию за хвост, тот сделал какое-то шутливое замечание, когда ящерица извернулась и укусила его за палец. В одно мгновение лицо инфанта вспыхнуло и он в ярости размозжил её голову об стену. Частенько в придворном кругу или даже на улицах дон Карлос использовал непристойные выражения, несмотря на возмущение представительниц прекрасного пола. С прелатами он осмеливался спорить о вопросах веры, в то время как перед своим духовником, отцом Диего де Чавесом, он показал себя самым непослушным и придирчивым учеником. Император Максимилиан, который, по-видимому, был полон сочувствия к своему несчастному племяннику, написал письмо, в котором увещевал инфанта изменить своё поведение и доказать своими делами, что он достоин унаследовать трон своего отца. Однако дон Карлос не обращал внимания на предупреждения и продолжал свои безумства, пока повсеместно его будущий приход к власти не стал рассматриваться как самое страшное бедствие, которое могло случиться.

Здоровье королевы, тем временем, оставалось в благоприятном состоянии. Посол утверждал, что она страдала только от зубной боли, «которая сильно беспокоила Её Величество». В августе Елизавета начала паломничество в храм Богоматери Аточской, чтобы обеспечить себе счастливые роды. Каждый день после обеда она посещала вечерню в часовне монастыря иеромонахов в сопровождении герцогини Альбы. Эта последняя своим усердием постепенно снискала благосклонность королевы, хотя любимой компаньонкой Елизаветы по-прежнему оставалась донна Анна Фазардо. Екатерина хотела послать своей дочери французского врача, поскольку не без основания приписывала большую часть её страданий испанским «тварям». Тем временем во дворце в Мадриде велись большие приготовления к приближающемуся событию – родам королевы. Процессия, состоящая из настоятеля и духовенства королевской часовни, ежедневно обходила галереи дворца, распевая псалмы и моля Всевышнего сохранить мать и её ожидаемое потомство. Торжественные мессы были отслужены во всех церквях Мадрида. В часовне Эскориала также была отслужена служба епископом Куэнсы в присутствии Филиппа II, который благочестиво принёс жертвы великим святыням своего королевства.

Апартаменты, занимаемые принцем Эболи, располагались под апартаментами королевы и сообщались с апартаментами, отведёнными дону Карлосу. Филипп выразил свое намерение, чтобы в будущем эти покои занимала маленькая инфанта, что, конечно, вызвало у дона Карлоса сильное возмущение и усилило ненависть, которую он питал к своему отцу.

Десятого октября 1567 года королева родила вторую дочь в присутствии короля и главной камеристки. Её выздоровление в этот раз было быстрым, и через три дня после родов Елизавета почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы дать французскому послу аудиенцию. Когда последний явился с визитом во дворец, Филипп II снова заявил, что он испытывает гораздо большую радость от рождения второй дочери, чем если бы Провидение подарило ему сына. Покинув покои королевы, Фуркево навестил новорожденную и поделился своими впечатлениями с Екатериной:

– Уверяю Вас, мадам, что я видел очаровательную маленькую принцессу. Черты её лица более женственны, чем у сестры. Я не мог разглядеть цвет её глаз, так как Её Высочество спала, но, как я понимаю, они зеленоватого оттенка. А волосы у неё каштановые.

Вскоре король покинул Мадрид и перебрался в Аранхуэс, где активно занимался планами ведения войны в Нидерландах. Перед отъездом Филипп II отправил письмо своему послу во Франции, в котором сообщал о рождении второй дочери, приложив ещё одно для передачи Екатерине. Королева-мать также пожелала, чтобы ей прислали портрет инфанты Изабеллы. Алава, однако, использовавший любую возможность, чтобы нагрубить ей, ответил:

– Просьба Вашего Величества не может быть удовлетворена, поскольку наши обычаи запрещают портретировать ребёнка, тем более, королевского.

Елизавета, тем не менее, в то же самое время наняла художника, чтобы тот написал портрет инфанты, и отправила его Екатерине, догадываясь, какое удовольствие доставит ей такой подарок. Вторую дочь Елизаветы назвали Каталиной Микаэлой, причём первое имя дали ей в честь бабушки, королевы Франции, а второе – потому, что инфанта родилась в день святого Михаила. После выздоровления Елизаветы снова появились предположения относительно отъезда королевской четы во Фландрию. Екатерина Медичи сочла уместным обратиться через Фуркево к своей дочери с длинной проповедью о том, как ей следует вести себя в том случае, если король решит доверить ей регентство на время своего отсутствия:

– Передайте моей дочери, господин посол, что она должна выказать себя достойной столь почётного поста. Пусть никому не уступает, но правит так, чтобы она была королевой и хозяйкой, и таким образом, чтобы король, её муж, был благодарен ей за всё, а не слугам, которых оставит при ней.

Церемония крещения была назначена на 19 октября. В этот день Филипп вышел из покоев королевы и не вернулся – без него маленькую инфанту отнесли в приходскую церковь Святого Георгия в вечерний час, и крёстный отец, эрцгерцог Рудольф, совершил торжественный обряд, в то время как король оставался в своём кабинете в раздумье.

– С момента рождения инфанты Каталины на судьбу Елизаветы словно легла тень, – написал историк.

Не то, чтобы король отвернулся от жены, нет, ибо сердце Филиппа навсегда было отдано Елизавете, но её томили мрачные предчувствия. При испанском дворе никто не чувствовал себя в безопасности под взглядом своего сурового государя. За арестом графов Эгмонта и Горна по приказу Альбы в Нидерландах последовал арест Монтиньи, посла наместницы, в Мадриде, который был препровождён в крепость Симанкас, в то время как другой посланник, маркиз Берген, скончался в тюрьме в мае прошлого года. Тюрьмы святой инквизиции были переполнены жертвами, поскольку Филипп твёрдо решил не терпеть никакой другой веры во всей своей империи, кроме римско-католической. Однажды во время обсуждения своей предполагаемой поездки в Нидерланды Филипп II насмешливо заметил:

– Проницательные люди могли бы легко догадаться, что у нас никогда не было намерения ехать во Фландрию, поскольку мы так долго то отрицали, то подтверждали своё намерение.

Во все времена король брал за правило улаживать дела без шума, никогда не заявляя о своих намерениях и не хвастаясь ими. Он верил, что, когда великие государи публично заявляли о своём намерении сделать то-то и то-то, их тайным решением было ничего не предпринимать, или, по крайней мере, как раз наоборот, ибо свершилось бы великое чудо, если бы дела увенчались успехом после того, как было объявлено об этом.

Закончил Филипп II тем, что одобрил террор герцога Альбы в Нидерландах и казнь графов Эгмонта и Горна.

– Наши замыслы, – отметил он, – никогда бы не привели к столь удовлетворительному результату, если бы мы публично объявили о них.

Покинув Аранхуэс, Филипп направился в Эль-Пардо, где ненадолго задержался. Сохранилось множество посланий, которые он отправил в Мадрид, справляясь о здоровье своей супруги и новорожденной. Отсутствие мужа, однако, тяжело сказалось на настроении Елизаветы, кроме того, её отношения с Францией были прерваны из-за происходивших там волнений, в то время как она испытывала глубокую тревогу о здоровье своего брата Карла IX, который очень страдал от перемежающейся лихорадки. Печальные предчувствия также омрачали покой королевы. Со всех сторон тень зла отбрасывала свой мрак. Последствия от кровавых действий Альбы ощущались даже в Мадриде, и сама королева плакала, слушая трогательные мольбы, обращённые к ней графиней Эгмонт, просившей сохранить жизнь её несчастному мужу. Хуже всего было то, что Елизавета ничем не могла ей помочь, поскольку король дал торжественную клятву не смягчать указы, изданные его суровым наместником.

Глава 22

Арест дона Карлоса

Имя Елизаветы часто упоминается в депешах французского посла и министров Филиппа II вместе с именем дона Карлоса. То, что инфант был совершенно непригоден для наследования трона своих предков, было очевидно каждому.

Между тем события развивались стремительно. Вспыльчивый дон Карлос был доведён до крайности отказом в просьбе отпустить его в Нидерланды и отсрочкой переговоров о его браке с эрцгерцогиней. Французский посол упоминает, что одной из причин последующего ареста инфанта стало раскрытие его связей с фламандскими повстанцами, и особенно с Монтиньи.

– Принц, – утверждал Фуркево, – ненавидел своего отца, потому что считал, что король выступает против его брака с Анной, его кузиной из Германии, дочерью императора Максимилиана; по его (Филиппа) мнению, принц не годился ни для брака, ни для верховной власти.

Чтобы выбраться из положения, ставшего почти невыносимым из-за его собственного неадекватного поведения, дон Карлос решился на побег, и побудила бы его месть встать на сторону повстанцев в Нидерландах или же несчастный инфант искал лишь спокойного убежища от недремлющего ока тех, кого он называл своими «подлыми клеветниками», можно только предполагать. Однако из-за своей обычной безрассудной неосторожности и недостаточной предусмотрительности он как следует не продумал план своего побега. По-видимому, наследник Филиппа II даже не искал одобрения императора, без чего его замыслы рано или поздно должны были провалиться. Более того, у инфанта совершенно не было средств для осуществления предприятия подобного рода.

Всё, что он сделал, это в начале ноября 1567 года отправил письма некоторым грандам и прелатам Испании, в которых говорилось, что он «нуждается в их помощи и поддержке в непредвиденных обстоятельствах», и просил сообщить, будут ли они верно служить ему в силу клятвы, которую дали. Кроме того, он запросил у городов заём в размере 600 000 дукатов «на службу инфанту». Во время этих сделок король внезапно вернулся в Мадрид из Эль-Пардо в сопровождении дона Хуана Австрийского. Присутствие отца вместо того, чтобы заставить инфанта осознать опасность своего предприятия, казалось, усугубило его враждебность. Тщетно Елизавета пыталась выступить посредником между Филиппом и его сыном. Последний упорно отказывался идти на какие бы то ни было уступки, в то время как король не хотел говорить с инфантом ни публично, ни наедине, хотя и не запрещал ему присутствовать на королевских приёмах. Таково было положение дел, когда дон Карлос добровольно принял решение доверить свой проект дону Хуану Австрийскому. Он попросил своего дядю возглавить его отряд и сопровождать его в Нидерланды, обещая взамен самые высокие награды. На что дон Хуан, не желая усиливать волнение, в котором пребывал принц во время их беседы, ответил мягко:

– Мне всегда доставляло искреннее удовольствие оказывать услуги Вашему Высочеству, но дело, которое Вы предложили, настолько важное и деликатное, что требует тщательного размышления, прежде чем приступить к нему.

В конце концов, как и следовало ожидать, король приказал своему брату рассказать о предложениях, сделанных ему инфантом, и выслушал дона Хуана с чувством большого негодования. Недовольство, вызванное тираническими указами короля и жестокостями, творимыми Альбой, было настолько велико, что проект дона Карлоса вместо того, чтобы рассматриваться как химера, вызвал самые серьёзные опасения у испанских министров. Депеши послов Фуркево и Алавы дают неопровержимое свидетельство того, что Филипп II счёл планы дона Карлоса тяжким преступлением.

– Воистину, тот был бы искусен, кто сумел бы дважды обмануть этого короля! – восклицает французский посол.

В начале декабря 1567 года замысел дона Карлоса окончательно созрел. Однако вместо того, чтобы примерным поведением усыпить бдительность шпионов, инфант яростно заявил в присутствии королевы и перед дворянами своей свиты:

– Я питаю к пяти лицам самую смертельную ненависть, и король, мой отец, первый в моём списке, а Руй Гомес – второй.

Результатом этого заявления стал ещё более строгий шпионаж. Перед Рождеством было принято, чтобы каждый член королевской семьи исповедовался и получал отпущение грехов, готовясь к принятию Святого причастия. Елизавета, как обычно, исповедовалась настоятелю монастыря великих иеромонахов и посетила мессу в этой часовне. Дон Карлос же отказался прийти на исповедь, и поэтому ему было запрещено приближаться к алтарю и участвовать в публичных празднествах с королевой и всем двором. Тогда инфант пришёл на исповедь и признался приору в своём желании убить одного человека. При таких обстоятельствах прелат отказался даровать ему отпущение грехов, если только дон Карлос не откажется от своего преступного замысла. Инфант обратился к другому священнослужителю, но и тут его ждал отказ. Приор и четверо монахов доминиканского монастыря Аточа были вызваны в Сан-Иеронимо, чтобы посоветоваться по делу инфанта. Поскольку все священнослужители объявили желание дона Карлоса смертным грехом, его присутствие у алтаря в таком состоянии духа было запрещено. После чего у наследника престола спросили, сообщил ли он о своём замысле какой-либо живой душе, кроме присутствующих. Однако дон Карлос повторил своё прежнее утверждение и отказался делать какие-либо другие сообщения. Церковники разошлась в полночь в невыразимом ужасе. Желая избавиться от ответственности за столь важную государственную тайну, приор Аточи отправил курьера в Эскориал с записью своей беседы с инфантом.

Рассказав в письме к королеве-матери об угрозах, публично высказанных доном Карлосом в адрес короля, Руя Гомеса и других лиц, Фуркево добавил:

– Это факт, пользующийся наибольшей известностью, что упомянутому принцу категорически отказали в отпущении грехов. Некоторые заходят так далеко, что заявляют, будто принц намеревался совершить покушение на жизнь короля, своего отца.

Пока всё оставалось в таком напряжении, дон Гарсиа де Оссорио, отправленный в Севилью, вернулся с суммой в 150 000 дукатов из 600 000, запрошенных доном Карлосом. Кроме того, он привёз обещание лиц, с которыми вёл переговоры о займе, перевести оставшуюся часть суммы, запрошенную по переводным векселям, в любую часть мира, где инфант мог бы находиться. Тем временем отец Диего де Чавес после безуспешных увещеваний своего несчастного подопечного попросил отставку. Тогда принцесса Эболи, догадываясь о причинах неожиданной отставки духовника дона Карлоса, немедленно поделилась своими подозрениями с мужем, который находился с королём в Эскориале. Филипп II с молчаливой суровостью воспринял эти накопившиеся доказательства преступных замыслов своего сына. Из всех высокопоставленных лиц, составлявших государственный совет, ни один не вмешался, чтобы смягчить справедливый гнев короля или напомнить несчастному инфанту о его долге как сына и подданного.

Перед доном Карлосом были открыты две дороги: бегство в морской порт, откуда он мог сесть на корабль и отплыть в Геную или во Фландрию, что на хорошо охраняемом побережье Испании было делом почти невозможным; или путь через горы во Францию. Однако, учитывая тесные отношения между французским и испанским правительствами, и гражданскую войну, которая в тот период затронула южные провинции этого королевства, представляется маловероятным, что инфант сделал бы такой выбор. Ларедо, по всей вероятности, было тем местом, куда дон Карлос намеревался бежать. В этом порту была сосредоточена эскадра из тридцати четырёх военных судов, назначенных для доставки короля в Нидерланды, когда бы ни произошло это событие, о котором так много говорили. Кроме того, здесь стояло судно, специально оборудованное для инфанта, на случай, если Филипп II соизволит разрешить своему сыну отправиться в путешествие; ещё одно судно было подготовлено для трёх эрцгерцогов.

После Рождества король уехал с доном Хуаном Австрийским в Эскориал, а когда туда прибыл дон Карлос, Филипп, как обычно, не сказал ему ни слова.

– Такое обращение пробудило самую яростную страсть в груди принца, когда он покидал зал для аудиенций, – утверждает французский посол.

Инфант попросил дона Хуана проводить его в апартаменты. При этом дон Карлос провёл своего ничего не подозревающего спутника через четыре двери, каждую из которых тщательно закрыл за собой. Наконец, пара добралась до галереи, где инфант свирепо бросился на дона Хуана и, выхватив пистолет, попытался застрелить его. Дон Хуан, подобно герцогу Альбе, отважно приблизился к нападавшему, и между ними завязалась ожесточённая борьба.

– О чём ты беседовал с Его Величеством во время пребывания в Эскориале? – яростно допытывался при этом дон Карлос.

В конце концов, дон Хуан вырвал оружие из рук инфанта и отступил. Дон Карлос же, как ни в чём не бывало, отправился в часовню, чтобы послушать проповедь, затем он посетил королеву и пробыл с ней несколько часов. Впоследствии утверждалось, что инфант поставил человека за настенными портьерами с аркебузой, чтобы застрелить своего дядю, однако план сорвался из-за завязавшейся потасовки и неожиданного отступления дона Хуана обратно в приёмную короля.

В воскресенье, 18 января, Филипп II держал тайный совет со своими министрами по поводу событий в Нидерландах, а затем предоставил аудиенцию французскому послу. Целью визита Фуркево было проинформировать католического короля о поражении армии гугенотов под Сен-Дьюи и смерти коннетабля Монморанси, а также передать личную благодарность Екатерины Медичи за военную помощь, оказанную зятем.

В ответ Филипп сообщил послу о последней выходке сына, с угрозой добавив:

– Мы не намерены больше терпеть безумства и чрезмерную распущенность инфанта, последним «подвигом» которого был замысел убить его дядю.

После мессы король вернулся в свои покои и вызвал на приватную беседу принца Эболи, а также герцога Лерму и Диего де Мендосу, главных камергеров дона Карлоса. Этим лицам Филипп II впервые сообщил о своём намерении собственноручно арестовать инфанта следующей ночью. Перес позже утверждал, что указанные вельможи единодушно умоляли короля пощадить дона Карлоса.

– Потому что, – говорит он, – они верили, что в конечном итоге инфант будет освобождён из тюрьмы, какова бы ни была его судьба, и что все, кто потворствовал его заключению, будут наказаны.

Однако король был неумолим. Он не просто так вызвал камергеров сына, ибо, справедливо опасаясь последствий своих безумных выходок, дон Карлос приказал искусному ремесленнику, некоему Луи де Фуа, сконструировать замок со специальной пружиной, который можно было открыть только изнутри спальни. Дверь была также заперта на засовы, которые инфант собственноручно задвигал ночью, прежде чем лечь спать, и которые он один с помощью блоков отстегивал утром, вставая с постели. Королю также было известно, что его сын спал, положив меч и кинжал рядом с собой, а заряженный пистолет – под подушку. Ещё у него были две заряженные аркебузы в шкафу рядом с кроватью. Поэтому Филипп приказал Лерме и Мендосе оставить дверь в покои инфанта приоткрытой после того, как их господин удалится на отдых, и вынуть его меч и кинжал, а также аркебузы из шкафа. Затем камергеры были отпущены с предписанием хранить всё в тайне. Позже, вечером 18 января, были отправлены приглашения явиться во дворец герцогу де Фериа, приору дону Антонио де Толедо, дону Луису де Кихаде, верному мажордому покойного императора Карла V, и Хуану Манрике де Лара, мажордому Елизаветы. Все эти лица также являлись членами государственного совета. Герцогу де Фериа, капитану телохранителей, было приказано привести с собой двенадцать солдат гвардии. Эти лица были проинформированы королём о его намерении и получили приказ содействовать его надлежащему исполнению. Два младших офицера королевской канцелярии, Санторо и Бернате, получили приказ от короля запастись гвоздями и молотками и быть готовыми следовать за ним.

Между одиннадцатью часами и полуночью Филипп II в сопровождении вышеупомянутых вельмож и принца Эболи, сопровождаемый отрядом телохранителей, спустился по лестнице, ведущей из его собственных покоев в покои дона Карлоса, одетый в доспехи поверх своей одежды, и со шлемом на голове. Король беспрепятственно вошёл в покои сына, все его приказы были беспрекословно выполнены камергерами. Меч и кинжал инфанта тоже были вынесены, кроме заряженного пистолета под его подушкой. Прежде, чем Филипп счёл благоразумным войти в спальню, герцог де Фериа осторожно приблизился к кровати спящего дона Карлоса, сопровождаемый стражником, и вытащил оружие из-под подушки. Разбуженный шумом, инфант вскочил с постели и спросил:

– Кто там?!

Фериа ответил:

– Государственный совет!

Тогда дон Карлос разразился яростными угрозами и проклятиями и громко призвал к оружию. После чего его взгляд остановился на отце, который тем временем вошёл внутрь и встал в ногах кровати. Затем комната наполнилась знатью и вооружёнными стражниками. При виде своего отца инфант воскликнул:

– Ваше Величество здесь для того, чтобы лишить меня жизни или свободы?

– Ни то, ни другое. Успокойся! – строго произнёс Филипп.

– Чего же тогда Ваше Величество хочет от меня?

– Вы скоро узнаете, мои действия направлены исключительно на Ваше благополучие.

Затем, повернувшись к двум офицерам, Санторо и Бернате, Филипп II приказал им заколотить окна гвоздями и принести ему ключи от шкафов и сундуков в апартаментах сына. Ещё он приказал убрать всю мебель, даже стулья, каминные полки и подсвечники. Услышав эти приказания, несчастный дон Карлос в бешенстве вскочил со своей постели и попытался броситься в огонь, который пылал в очаге. Однако приор дон Антонио подхватил его на руки и отнёс, почти лишившегося чувств от ярости, обратно в постель. Дон Карлос, однако, после долгой жестокой схватки сумел вырваться из рук своего похитителя и бросился к ногам своего отца с рыданиями. Король же со своей «обычной снисходительностью» приказал сыну успокоиться и спокойно вернуться в свою постель.

– Убейте меня, Ваше Величество! Лучше я умру, чем стану пленником! Это вызовет скандал!!! – воскликнул несчастный дон Карлос. – Если Вы не убьёте меня, я покончу с собой!

– Нет, – ответил Филипп, – Вы этого не сделаете, потому что это был бы поступок сумасшедшего!

– Я не сумасшедший, но Ваше Величество приводит меня в отчаяние своей суровостью.

– На будущее я хочу, чтобы Вы относились к нам как к королю, Вашему суверену, а не как к отцу! – возразил жестокий монарх.

Затем принц бросился на свою кровать, и его слова настолько потонули в слезах и вздохах, что их больше не было слышно. Филипп приказал изъять все бумаги в покоях своего сына и унести его письменные принадлежности, а также небольшой сундучок, в котором хранились его личные вещи. В конце король, обращаясь к герцогу Фериа, сказал:

– Я вверяю инфанта Вашему особому попечению. Охраняйте его хорошенько!

Пожелав, чтобы дворяне, присутствовавшие при аресте, «служили инфанту со всем должным уважением, но не выполняли ни одного из его приказов, не сообщив сначала о них ему; и, наконец, преданно охраняли его, не жалея своей жизни», король удалился из апартаментов, получив от каждого присутствующего дворянина клятву верности и сохранения тайны. Герцог де Фериа, граф де Лерма и дон Диего де Мендоса всю ночь оставались на страже в покоях дона Карлоса. При дневном свете на окнах спальни, занимаемой инфантом, которая располагалась в части дворца, называемой «Эль Торре», над комнатами Хуаны Австрийской, были установлены прочные решётки. Смежную комнату также укрепили решётками и замками, а вместо обычной перегородки поставили решётчатую ширму из дерева, чтобы герцог де Фериа всегда мог видеть своего несчастного узника. В проходе, который вёл в эту тюремную камеру, была выставлена охрана из двенадцати алебардщиков, причём солдатам было приказано убивать любого, кто попытается силой проникнуть к дону Карлосу, предварительно не предъявив пропуск. Этой же ночью или, скорее, утром 19 января Филипп II энергично приступил к принятию мер, необходимых для продолжения столь необычного дела. Был издан приказ, запрещающий отправку почты из столицы, в то же время на границы и в морские порты королевства были разосланы предписания, запрещающие «любому человеку покидать Испанию, поскольку для Его Величества было чрезвычайно важно, чтобы арест господина инфанта в настоящее время сохранялся в тайне».

Затем король проинформировал об этом событии свою супругу, а также сестру. Елизавета проплакала почти целых два дня без остановки, пока король не приказал ей вытереть слезы. А Хуана, похоже, была просто убита. Детство её несчастного племянника прошло почти полностью под её попечением, и одно время она испытывала к нему величайшую привязанность, пока её не оттолкнула от инфанта неистовая ненависть последнего. Ещё раньше супруга и сестра короля договорились вместе отметить 19 января праздник святого Себастьяна, покровителя сына Хуаны. Однако Елизавета была так взволнована, что не смогла покинуть дворец.

– Королева, Ваша дочь, мадам, глубоко потрясена этим событием, – написал Фуркево Екатерине Медичи.

Однако он не мог отправить свои три депеши, одну из которых адресовал королю Карлу, а две – королеве-матери, до 22 января, когда его курьеру, наконец, разрешили покинуть Мадрид.

– Мадам, – добавил французский посол через несколько часов после ареста дона Карлоса, – возможно, Вам будет приятно вспомнить, что я писал Вам давным-давно: если бы не публичный скандал и сплетни, католический король посадил бы своего сына в тюрьму из-за его беспорядочной жизни и выходок, будучи не в состоянии каким-либо образом контролировать его. Ваше Величество поймёт (из моего донесения королю), что это событие, наконец, произошло, ибо принц теперь пленник в своей комнате; на его ноги наложены кандалы, на окнах – решётки и сильная охрана, выставленная для того, чтобы охранять все пути к его покоям. Говорят, что его перевезут в Мото-де-Медина-дель-Кампо или в какой-нибудь другой замок неподалёку от Вальядолида. Король сказал упомянутому принцу, что он должен судить его как король, а не как отец. Я приложу все усилия, мадам, чтобы раскрыть истинную тайну его ареста. Ходят слухи, что упомянутый принц хотел убить своего отца, а также, что он намеревался бежать из королевства…. Возможно, мадам, что это событие задержит, если не совсем расстроит брак упомянутого принца со старшей принцессой Богемии. Возможно, Руй Гомес предвидел это событие, потому что во время беседы со мной за несколько дней до родов королевы, Вашей дочери, сказал: «Сначала нужно посмотреть, какое потомство Богу будет угодно дать упомянутой королеве, чтобы решить этот вопрос (о браке), а также другие».

Сдержанность официального соболезнования, с которой Фуркево сообщил своим государям об аресте инфанта, едва ли скрывает ликование, которое он испытывал, узнав, что наследование испанского престола должно было перейти к детям Елизаветы.

Известие об аресте инфанта было воспринято жителями Мадрида без каких-либо протестов. В отсутствие официальных заявлений о причине, толкнувшей короля на столь крайнюю меру, дону Карлосу приписывались отцеубийство, мятеж и ересь.

– Я знаю сорок причин, каждая из которых будет считаться веской для ареста инфанта, моего сына, что побудило меня, к моему величайшему сожалению, поступить так, как я поступил! – заявил Филипп II в присутствии своего двора через несколько часов после ареста дона Карлоса.

Король действовал в соответствии с самыми строгими правилами и немедленно направил письмо в муниципалитет Мадрида, в котором сообщил об аресте своего сына и заявил, что это событие было решено по такой святой причине, которая оправдывала эту меру в глазах Бога и других людей. Покинув апартаменты королевы, куда он направился вскоре после того, как передал несчастного инфанта на попечение герцога де Фериа, Филипп вернулся в свой кабинет и приготовился предоставить аудиенцию различным корпоративным органам своего королевства, призванным получить уведомление об аресте наследника из уст самого короля. Первым, однако, появился граф Дистрихштейн, императорский посол. Выразив сожаление по поводу умственной отсталости дона Карлоса, вынудившей его, по соображениям совести и долга, отстранить своего сына от престолонаследования, Филипп II добавил, что, поскольку инфант, по мнению врачей его королевства, непригоден для передачи своих прав собственному потомству, от предполагаемого союза с эрцгерцогиней Анной также необходимо отказаться. Из этого признания становится очевидным, что король в течение последних двух лет подумывал об аресте своего сына из-за его безумного поведения, и что мера, которую он внезапно осуществил, была принята для предотвращения бегства дона Карлоса из королевства. Затем Филипп созвал служащих своего двора и двора королевы, представителей властей Мадрида, приоров Аточи, Сан-Иеронимо и Эскориала, а также членов различных советов по ведению государственных дел, и со слезами на глазах сообщил об аресте своего сына:

– Бог свидетель, что то, что я сделал, было вызвано моей исключительной любовью, которую я испытываю к своим подданным, и моей заботой о благополучии монархии!

Закончив аудиенцию, он собрал свой государственный совет и изложил своим министрам и наиболее знатным вельможам причины ареста сына и объяснил свои планы относительно престолонаследия. Затем приказал принести сундук, который забрал из апартаментов инфанта, и открыть его в присутствии членов совета. Среди бумаг, написанных рукой дона Карлоса, было много планов в противовес действиям правительства его отца,

– Ибо, – говорит Фуркево, – каждая идея, которая приходила в голову принца, была записана на бумаге; таким образом «откровение» состояло из десяти тысяч безумств и мечтаний очень странного характера, которые зародились в его уме.

В сундуке также нашли письмо, адресованное королю, в котором дон Карлос признавался, что причиной его предполагаемого бегства было жестокое обращение, которому он подвергся со стороны своего отца. Копии писем, которые инфант адресовал различным дворянам и к главным городам, когда обратился к ним за помощью для осуществления своего замысла, тоже были найдены. Однако самым важным документом в сундуке был список лиц, которых несчастный дон Карлос считал своими врагами или друзьями. На первое место среди своих друзей инфант поставил свою мачеху, дона Хуана Австрийского и Суареса. Среди тех же, кого дон Карлос намеревался «преследовать до смерти», были имена Альбы, принца и принцессы Эболи, Эспинозы, председателя государственного совета, и короля, его отца. Оставшееся содержимое сундука состояло из суммы в тридцать шесть тысяч дукатов, бриллианта стоимостью двадцать пять тысяч дукатов, нескольких колец, украшенных дорогими драгоценными камнями, и нескольких португальских монет. Таков отчёт, данный нунцием Кастанео о содержимом сундука, и этот отчёт также подтверждён Фуркево. Французский посол утверждает, что там не было обнаружено ничего, что указывало бы на причастность дона Карлоса к какому-либо заговору против короля или католической церкви. А Брантом рассказывает со слов некоего испанского вельможи, что когда король потребовал совета у собравшихся относительно мер, которые следует принять в отношении инфанта, некоторые члены совета посоветовали ему держать сына в пожизненном заточении, другие – отдать ему Неаполитанское королевство, третьи – отправить дона Карлоса воевать с маврами.

Филипп II отверг все эти предложения, добавив:

– Что касается содержания инфанта в вечном заточении, то это невозможно, поскольку в нашем королевстве нет клетки или тюрьмы, в которых можно было бы долго удерживать такого разъярённого и одержимого дьяволом человека, как мой сын.

На следующий день, во вторник 20 января, король собственноручно написал письма папе римскому, государям Европы, своим ближайшим родственникам и своим послам при всех главных дворах, сообщая об аресте дона Карлоса. Хотя осторожная манера, с которой Филипп избегал каких-либо реальных объяснений истинной причины тюремного заключения своего сына, должно быть, вызвала сильное возмущение тех, к которым были обращены эти письма. По приказу своего супруга королева обязалась сообщить своему брату о прискорбном событии, ибо скорбь Елизаветы была искренней, и она расценила поступок, который король считал себя обязанным совершить, как страшный позор для королевского дома Испании.

– Тем не менее, мадам, – говорит Фуркево, – Ваша дочь ведёт себя очень благоразумно, не проявляя ни малейшего признака радости, хотя несчастье принца очень выгодно ей и её детям, во всём подчиняясь воле короля, своего господина.

Елизавета написала Карлу IX следующее: «Сударь, король, мой господин, приказал мне написать это письмо (хотя с тем же курьером я уже отправила Вам два письма), чтобы сообщить Вашему Величеству, что он был вынужден принца, своего сына, арестовать и приставить к нему охрану – решение, которое, как Вы можете предположить, он принял с большой скорбью и неохотой. Принц, однако, вёл себя так, что, в конце концов, дал повод для того, что было исполнено, о чём Вы узнаете от посла короля, милорд. К этому мне нечего добавить, кроме того, что не я могу найти утешения в связи с этим несчастьем, которое считаю большим, чем несчастье любого другого человека, из-за дружбы, которую питаю к принцу, и обязательств, которые чувствую перед ним. Поскольку я не могу сказать больше, я молюсь, чтобы Вам было приятно, целую Ваши руки. Елизавета».

Это письмо, хотя и написано с чувством, выражает лишь дружескую привязанность, которая существовала между Елизаветой и её пасынком, на которого её влияние было первостепенным, за исключением тех вопросов, к несчастью, где затрагивались его жизненные интересы.

Послания, которые Филипп II адресовал иностранным дворам, а также своим собственным священнослужителям и знати, носили тот же расплывчатый характер – все они скрыто намекали на какое-то тяжкое преступление, совершённое доном Карлосом, но, в основном, подчёркивали его умственную неполноценность. Во Франции эта новость вызвала огромный ажиотаж, как из-за её политической подоплеки, так и из-за влияния, которое она оказала на судьбу потомства Елизаветы.

– Господин де Фуркево, – написал Карл IX своему послу. – Я считаю то, что Вы написали мне об аресте принца Испанского, самым странным и удивительным событием, о котором я когда-либо слышал. О причине его ареста я очень хотел бы выяснить особо. Поэтому я отправляю Вам это послание, чтобы просить Вас прислать мне более точную информацию, а также, что было сделано с тех пор, как Вы в последний раз писали мне.

Что же касается испанского посла, попросившего у короля Карла и Екатерины аудиенцию, то вместо того, чтобы объяснить причину ареста инфанта, Франсиско де Алава отделался фразой, которую любил повторять Эспиноса, президент государственного совета и великий инквизитор:

– Твоё милосердие становится смертным грехом, когда ты являешься орудием мести за оскорбления, нанесённые нашей вере!

Глава 23

Смерть наследника

Здоровье молодой королевы пошатнулось из-за бедствий и волнений этого периода. Елизавета и Хуана плакали вместе, и королева приложила немало усилий, чтобы навестить пасынка. Филипп II, однако, категорически отказался разрешить доступ к своему сыну кому бы то ни было. Но так как он относился к королеве с большой нежностью и вниманием, то многое объяснил ей наедине. В результате Елизавета, как всегда, покорилась воле мужа, и больше никогда не видела дона Карлоса. Тем временем инфанта Изабелла, «свет и радость сердца своего отца», быстро подрастала, обещая стать «самой благородной и милостивой госпожой». Филипп надеялся, что жена также вскоре подарит ему более достойного наследника, чем несчастный пленник Эль-Торре. Однако состояние здоровья королевы временами внушало серьёзные опасения. В конце января у Елизаветы внезапно появилось частичное онемение левой стороны туловища, распространившееся вверх по руке, этот и другие симптомы доставляли большое беспокойство врачам королевы, и по их требованию она не вставала с кровати более пяти дней и виделась только с мужем и французским послом.

Как только Елизавета узнала об очередной грубости Алавы, то пожаловалась мужу, и умоляла сделать послу выговор. В ответ Филипп II иронически сказал:

– Передайте королеве, Вашей матери, наше глубокое сожаление по поводу поведения посланника, поскольку сами мы не осмелились бы так вести себя по отношению к Её Величеству.

Однако, по словам Фуркево, Алава «должно быть, очаровал короля, поскольку Его Величество считал всё, что он делал, святым и праведным». Таким образом, испанский посол продолжал доносить своему господину о каждом шаге Екатерины:

– Эта королева, мой сеньор, продемонстрировала удивительное огорчение, услышав о задержании инфанта, хотя она могла бы воздержаться от подобных демонстраций.

– Она была хорошо проинформирована о том, – продолжает он, – что арест Его Высочества был вызван его отказом исповедоваться на Рождество и другими пустяками подобного рода; а также о том, что Его Высочество предпринял решительные действия, чтобы выехать из Испании. Однако больше мне ничего не удалось вытянуть из Её Величества.

Видя, что Карл IХ и Екатерина были крайне недовольны тем, что их держат в неведении относительно настоящей причины ареста дона Карлоса, Филипп отправил принца Эболи к Фуркево с официальным сообщением, которое посол должен был передать своему двору.

– Сир, – в свой черёд, сообщил посол своему повелителю, – католический король, желая, чтобы Ваше Величество было проинформировано об истинной причине ареста его сына, 27-го числа прошлого месяца через Руя Гомеса сообщил мне, что в течении последних трёх лет упомянутый принц перенёс большое количество болезней, и что он никогда не обладал ясным разумом, о чём свидетельствовали его действия. Его Величество, наблюдавший за этим с бесконечной печалью, тем не менее, долгое время хранил молчание, полагая, что годы восполнят этот недостаток ума. К сожалению, желания короля не были выполнены; напротив, дела с каждым днём становились всё хуже; так что Его Величество потерял всякую надежду на то, что его сын восстановится и докажет, что достоин унаследовать власть над столькими королевствами и государствами, в противном случае это принесло бы невыразимые страдания подданным Его Величества и полное разорение упомянутым королевствам, и после долгих раздумий и к его невыразимому сожалению, он решил испробовать другой метод, который заключался в заключении упомянутого принца в пределах одной просторной комнаты в Мадридском дворце, где с ним будут обращаться так, как подобает, но в то же время он будет находиться под такой строгой охраной, что не в его силах будет причинить вред кому-либо, и он не сможет уехать из Испании, как намеревался.

– Упомянутый Руй Гомес попросил меня также передать Вашему Величеству, – добавил Фуркево, – что его господин считает дона Карлоса опасным сумасшедшим, который поклялся «преследовать до смерти» его самого и других лиц.

В свой черёд, вдовствующая королева Португалии отправила Филиппу II письмо, полное соболезнований в отношении дона Карлоса. Екатерина Австрийская даже предложила приехать в Мадрид и взять на себя опеку над инфантом, своим двоюродным внуком. Король, однако, кратко уведомил свою царственную родственницу:

– Ваше Величество может избавить себя от этих хлопот.

Папа римский в ответ на депешу короля намекнул испанскому послу, что он ни в коем случае не удовлетворён объяснениями Филиппа II и желает знать, в чём заключается преступление его сына. Испанский король подчинился и отправил в Рим шифровку, после чего посол предостерёг его от лица Пия V:

– Его Святейшество высоко оценивает политику Вашего Величества, так как уверен, что сохранение христианства зависит от того, проживёте ли Вы много лет и будет ли у Вас преемник, который пойдёт по Вашим стопам.

Наибольшее возмущение выказали император и императрица, как стороны, наиболее заинтересованные в благополучии дона Карлоса. Они написали Филиппу, что глубоко сожалеют о крайней мере, которую тот счёл уместным принять в отношении своего сына, тем не менее, надеются, что инфант будет освобождён из заточения в срок, который его отец сочтёт целесообразным, и что это его наказание может иметь хорошими результаты. Более того, императорская чета попросила короля отправить домой их сыновей, которые находились при испанском дворе со времени болезни дона Карлоса в 1564 году. Послу Дитрихштейну было приказано повторять это требование до тех пор, пока оно не будет выполнено: их императорские величества желают, чтобы их сыновья находились под их собственной опекой. В ответ католический король попросил Максимилиана пока оставить эрцгерцогов в Испании, добавив, что, когда он отправится во Фландрию, то лично вернёт своих племянников их родителям. Католический король также напомнил о помолвке эрцгерцога Рудольфа с его дочерью Изабеллой и заявил, что имеет право рассчитывать на утешение со стороны своего старшего племянника.

Получив информацию о том, что при иностранных дворах в целом преобладает мнение, что его несчастный сын был арестован вследствие участия в заговоре с целью убийства своего отца, Филипп II незамедлительно потребовал, чтобы его послы при иностранных дворах опровергли это сообщение. Католический король также отказался принимать соболезнования от больших городов своего королевства:

– Потому что, действуя на благо нации, мы не нуждаемся в соболезнованиях.

Тем не менее, кортесы Арагона, Каталонии и Валенсии осмелились направить своих представителей для выяснения причины ареста инфанта, а также для того, чтобы просить короля освободить его сына. Однако, получив в пути намёк на то, что Филипп считает это назойливым вмешательством в свои дела, депутаты, опасаясь за свою безопасность, были вынуждены вернуться домой. Кроме того, король запретил всякое упоминание о доне Карлосе с религиозных кафедр.

После ареста инфанта дон Хуан Австрийский удалился из столицы. Вернувшись в начале февраля, он надел траурные одежды и предстал в таком виде перед королём. Филипп II холодно и молча оглядел его, а затем приказал:

– Идите и облачитесь в свои обычные одежды.

Никаких изменений в придворный этикет тоже внесено не было, за исключением тех послаблений, которые стали необходимы в связи со слабым здоровьем королевы.

– Принц Испанский, – заметил Фуркево, – почти забыт; о нём никто не говорит, как будто он никогда и не родился.

Но покои огромного мадридского Алькасара отзывались эхом на стоны и причитания несчастного дона Карлоса. Он упорно отказывался от всего, кроме приёма незначительного количества пищи. Не желал открывать молитвенник и жития святых, предоставленные ему для прочтения. Узнав о душевном состоянии своего сына, Филипп II содрогнулся и приказал Суаресу поговорить с ним. Естественно, податель милостыни инфанта использовал самые убедительные аргументы:

– Что скажет мир, когда узнает, что Вы снова отказываетесь исповедоваться; и когда обнаружатся другие ужасные вещи, в которых Вы были виновны, причём такого характера, что если бы они касались кого-либо другого, кроме Вашего Высочества, Святая канцелярия была вынуждена поинтересоваться: действительно ли автор их был христианином?

Увещевания доброго Суареса оказались тщетными: в течение февраля и марта 1567 года душевное волнение и буйное поведение инфанта не поддавались описанию. На протяжении всего этого периода он также страдал от желчной лихорадки – болезни, которая была его проклятием с детства. Посол Фуркево в письме от 26 марта жалуется:

– Сир, в отношении принца Испанского трудно получить какие-либо сведения; поскольку под страхом смерти запрещено сообщать или упоминать о чём-либо, что упомянутый принц делает или говорит. Даже Её Величество королева знает не больше того, что угодно королю, её мужу, рассказать ей.

Тем не менее, известно, что дон Карлос не изменил своё экстравагантное поведение. Например, он, не раздумывая, проглотил своё кольцо с бриллиантом, как таблетку, факт, который после долгих поисков был, наконец, установлен его охраной.

– Принц здоров физически, – добавляет посол, – хотя цвет его лица стал желтоватым. Зато он болен психически и безутешен в своей тюрьме – при этом не может удержаться от совершения глупостей и злословия о короле, своём отце, что само по себе доказывает его явное безумие.

На самом деле дон Карлос был не так уж безумен. Однажды он попросил предоставить ему копии законов и статутов королевства, и эта его просьба была удовлетворена, поскольку после заключения в тюрьму он в периоды относительного спокойствия углублялся в изучение этих законов, возможно, с целью защиты от своих обвинителей. Каждое высказанное им желание, если оно было не во вред, исполнялось, в то время как тюремщикам приходилось терпеть его самые безумные капризы. Это снисхождение было доведено до такой степени, что многие, памятуя о неумолимом нраве короля, с тех пор приписывали ему дьявольское намерение побудить несчастного узника, выполняя его самые безрассудные просьбы, самому разрушить его жизнь.

В апреле Филипп II покинул Мадрид, чтобы провести свой обычный период уединения в конце Великого поста в Эскориале. Елизавета же осталась в Мадриде под одной крышей с доном Карлосом, в то время как её золовка жила почти в полном уединении в своём монастыре Дескальсас Реалес. Большую часть времени королева проводила с маленькими инфантами, которые были её единственным утешением во время отсутствия короля. Настроение Елизаветы было подавленным и французский посол утверждает, что иногда она проводила целый день в слезах, не имея никаких достаточных причин для печали. Она также страдала от частых обмороков, к тому же, время от времени, возвращалось частичное онемение её тела. В пасхальное воскресенье Елизавета присутствовала на торжественной мессе в церкви Нуэстра-Сеньора-де-Аточа в сопровождении герцогини Альбы и Анны Фазардо. Что касается дона Карлоса, то после отъезда отца он вдруг стал необычно мягким и послушным, и со вниманием прислушивался к увещеваниям своего духовника, отца Диего де Чавеса. Во время Страстной седмицы инфант смирял себя воздержанием и молитвой, и после исповеди он не менее четырёх раз получал отпущение грехов от священника. Затем он искренне попросил разрешить ему причаститься Святой Евхаристии. В Эскориал был отправлен курьер, чтобы сообщить об этом его желании королю. Филипп II рекомендовал повременить и проявить осторожность «по многим причинам», прежде чем допустить своего сына к причащению. Когда этот ответ был доведён до сведения инфанта, он начал горько плакать и «скорбеть со многими причитаниями». Отец Диего, сочувствуя дону Карлосу, сказал, что он не может принять причастие, потому что во временной часовне, оборудованной для него, не было необходимых украшений, сосудов и священнических одеяний.

– Не обращайте внимания на такие пустяки, – ответил дон Карлос. – Будет достаточно, если Вы будете обращаться со мной как с любым частным лицом, которому Вы могли бы быть призваны служить!

В конце концов, было решено удовлетворить искреннее желание, выраженное кающимся грешником. В комнате, примыкающей к покоям инфанта, был установлен временный алтарь. Во вторник, на пасхальной неделе, брат Диего отслужил великую мессу в присутствии дона Карлоса, Руя Гомеса, дона Хуана Борджиа и дона Гонсалеса Чакона. Получив согласие принца Эболи, отец Диего попросил инфанта преклонить колени перед алтарём, который был установлен в соседних покоях, и там принять священную облатку.

– Нет, падре, – возразил дон Карлос, – я не покину эту комнату без особого разрешения короля, моего отца.

После чего добавил, что ему могут подать воду через открытую деревянную решётку. Таким образом, инфант остался стоять на коленях в своей собственной комнате.

– Во время этой службы, – утверждает Фуркево, – принц был кроток и правдив.

Все, кто желал свободы инфанта, из этого сделали вывод, что дон Карлос вовсе не был так безумен, как это утверждал Филипп II и его приближённые, поэтому надеялись на смягчение условий его заключения.

Король вернулся в Мадрид 27 апреля. Он пробыл в столице десять дней, в течение которых провёл несколько важных заседаний государственного совета, касающихся его сына, событий в Нидерландах и отношений с Англией. Филипп был настолько возмущён тайной помощью, оказываемой королевой Елизаветой Тюдор его подданным в Нидерландах, что решил отозвать своего посла из Лондона. Он также выразил своё королевское соизволение, чтобы инфанту Изабеллу отлучили от груди и сформировали её двор. Настроение Елизаветы поднялось после возвращения мужа в Мадрид. Хотя строгий этикет испанского двора не допускал фамильярности с дамами из её окружения, королева, страдавшая от одиночества, сделала исключение в пользу донны Анны Фазардо и донны Эльвиры де Каррильо, гувернантки инфант. Что касается герцогини Альбы, её главной камеристки, то Елизавета, похоже, так и не сблизилась с ней.

Филипп II покинул Мадрид примерно 7 мая следующего месяца и направился в Аранхуэс, проведя по дороге четыре дня в Эскориале. 18-го к нему присоединилась королева, чей отъезд из Мадрида был отложен из-за недомогания инфанты Изабеллы. Две маленькие принцессы были оставлены в Мадридском дворце, к великому огорчению их матери, поскольку врачи заявили, что из-за слабого здоровья инфанты путешествие для неё будет вредным из-за сильной жары. Однако король настоял на приезде супруги. В Аранхуэсе произошли большие перемены, которые он хотел показать Елизавете.

– Королева прислала мне письмо, – докладывал Фуркево, – чтобы я переслал его королеве, её матери, и попросила меня извиниться перед королём (Карлом ХI) за то, что она не написала Его Величеству, потому что недавно прибыла в Аранхуэс, где католический король, её муж, показывал ей свои новые сады и прекрасные здания, так что у неё ещё не было возможности выкроить минутку досуга.

Пребывание в Аранхуэсе, однако, недолго радовало Елизавету: болезнь не давала ей покоя, вдобавок, она тосковала по своим детям. Поэтому королева обратилась к мужу с мольбами, чтобы он немедленно вернулся с ней в Мадрид, и Филипп согласился.

– Её Величество не может жить, не видя ежедневно инфант, – свидетельствовал французский посол.

1 июня Елизавета покинула Аранхуэс и прибыла в Мадрид 3-го. За ней последовал король, который был так сильно обеспокоен ухудшением состояния её здоровья, что вступил в переписку по этому вопросу с Екатериной Медичи, пообещав, что предложения и пожелания королевы-матери относительно здоровья её дочери будут неукоснительно выполняться, добавив:

– Ваше последнее письмо Вашей дочери, мадам, которое она получила по возвращении в Мадрид, принесло ей больше пользы, чем я могу выразить; оно, так сказать, вернуло её от смерти к жизни, когда Вы объявили о Вашем собственном восстановлении и полном выздоровлении.

Дон Карлос, тем временем, во время отсутствия короля и королевы, оставался в Мадридском дворце под опекой принца Эболи и герцога де Фериа, капитана королевской личной охраны. Фуркево в депеше к Карлу IX ясно пишет, что Филипп II 25 июня выехал из Эскориала, куда он отправился через несколько дней после своего возвращения с Елизаветой в столицу, а оттуда перебрался в Вальсен. Предполагалось, что двор проведёт там июль, поэтому король хотел лично за всем проследить, а также распорядиться, чтобы для заключения инфанта подготовили замок в Сеговии.

– Сир, говорят, – сообщал в Париж посол, – что принц в конечном итоге будет освобождён при условии, что он женится на принцессе, своей тёте, чтобы удовлетворить щепетильную совесть тех, кто принёс присягу ему как к наследнику этого королевства. Король хорошо знает, что у принца никогда не будет ума и упомянутая принцесса будет снисходительна к его многочисленным недостаткам и исправит их лучше, чем любая другая жена, которую можно было бы выбрать для него.

Вскоре после Пасхи у дона Карлоса начался обычный приступ горячки. За ним ухаживал его главный врач Оливарес. За этим недомоганием последовало сильное душевное волнение. Раздражительный характер инфанта, усугублённый теснотой его тюрьмы и душевным напряжением, от которого он страдал, приводил к приступам безумной ярости. Последовавшее за этими приступами истощение, действовавшее на организм, ослабленный лихорадкой, привело к плачевным результатам. Часто, с побелевшими и дрожащими от ярости губами, не в силах больше проклинать своих «врагов», несчастный дон Карлос в изнеможении опускался на свой диван.

– Принц мало ест и почти не спит, – пишет Фуркево. – Он стал заметно худее, а его глаза ввалились. Они кормят его крепкими супами и бульоном из каплунов, в котором растворён жир и другие питательные вещества, чтобы он не совсем утратил свои силы и не впал в изнеможение. Эти супы готовят в апартаментах Руя Гомеса, через которые можно попасть в апартаменты принца, ему по-прежнему никогда не разрешают выходить на улицу и даже выглядывать в окно. Часто принц отказывался от еды, уныло сидя на корточках в своей комнате и приговаривая, что он хотел бы умереть в расцвете своей юности.

Дон Карлос довёл в июне своё воздержание до такой степени, что постился три или четыре дня подряд, выпивая в течение этого промежутка лишь неумеренное количество воды со льдом. Затем он громко потребовал еды и с жадностью съел все яства, поставленные перед ним. И нунций, и посол Тосканы утверждали, что иногда он таким образом съедал за раз паштет из четырёх куропаток и запивал его тремя галлонами воды со льдом. Непрекращающаяся рвота и слабость были результатом такого неправильного питания. Придя в себя от последствий воздержания или обильной трапезы, дон Карлос с проклятиями в лихорадке хватал ртом воздух и бросался к железным прутьям тюремного окна, изо всех сил цепляясь за них исхудалыми руками, так что никто не мог оттащить его оттуда. В такой позе он часто оставался в течение нескольких часов ночью с обнажёнными грудью и плечами, так как в то время стояла сильная жара. В другое время он бросался голым на пол и лежал, издавая самые жалобные стоны и рыдания. Но если кто-нибудь из его охранников заговаривал с ним или пробуждал его от дремоты, которая часто овладевала им, инфант вскакивал с такими свирепыми угрозами на устах, которые приводили в ужас самых сострадательных.

Молодая королева по-прежнему оставалась под одной крышей со своим несчастным пасынком. Состояние здоровья Елизаветы тоже начало вызывать опасения, атмосфера Мадрида была сочтена вредной для неё, и король решил, что его жена и дочери должны отправиться в Вальсен и Аранхуэс, как только эти дворцы будут готовы. Елизавета страдала от головокружения и слабости, иногда её обморок продолжался два часа, и она вставала настолько ослабленной, что была вынуждена оставаться в своей комнате в течение следующих двух дней. Недавняя кончина Гутьерреса, её главного врача, вызвала у королевской четы большую озабоченность. Екатерина Медичи снова начала умолять свою дочь воспользоваться услугами одного из её соотечественников, которые были более знающими в медицине, чем испанцы. Но Елизавета решительно отклонила это предложение, хотя король разрешил ей поступать так, как заблагорассудится:

– В Испании нет недостатка в знающих врачах; и я воспользовалась услугами очень искусного человека, некоего доктора Мальдонадо, которого рекомендовала герцогиня Альба.

Елизавета храбро и добросовестно выполняла свой долг королевы Испании и жены Филиппа, ни её личные пристрастия, ни любовь к отечеству не могли заставить её забыть о своём высоком сане. Твёрдый и решительный характер скрывался за её любезными манерами, и если бы её жизнь продлилась, она, несомненно, проявила бы эти качества и талант к управлению государством, которые отличали её мать и прабабку Луизу Савойскую.

Тревожный отчёт принца Эболи о состояния дона Карлоса заставил Филиппа покинуть Вальсен в начале июля. Чтобы унять лихорадку, отнимавшую у него все силы, дон Карлос продолжал неумеренно пить холодную воду и неоднократно заставлял класть ему в постель кастрюли, полные льда. Придворные врачи, как испанские, так и французские, собрались все в комнате Руя Гомеса, но только Оливаресу разрешили осмотреть больного. Убедившись в тяжёлой болезни своего сына, Филипп II отдал приказ задержать всех курьеров, покидающих столицу, до тех пор, пока не будет решена судьба инфанта.

– Принц не проживёт и трёх дней, – написал Фуркево в депеше к Карлу IX.

После чего вечером того же дня прибавил:

– Принц недалёк от смерти.

Что касается королевы, то Филипп, по словам посла, относился к ней с самой образцовой и нежной снисходительностью, и демонстрировал крайнее отчаяние из-за её слабеющего здоровья, приписывая всё её беременности. Король, однако, отказал жене, когда она горячо попросила его разрешить ей навестить умирающего дона Карлоса. 22 июля, в праздник святой Марии Магдалины, инфант осознал, что его смерть близка. При этом он не проявил ни беспокойства, ни сожаления. По мере того, как его силы ослабевали, он стал мягче в выражениях и очень серьёзно попросил допустить к нему духовника Чавеса и подателя милостыни Суареса. Дон Карлос исповедовался и раскаялся в грехах, но из-за болезни не смог принять Святую Евхаристию, так как был не в силах ничего проглотить. Он заявил, что простил своих врагов, поскольку надеется на милость Всевышнего. Затем спросил, когда будет праздник святого Яго. Ему сказали, что 24 июля и Дон Карлос воскликнул:

– Ах! Так долго продлятся мои страдания!

– Чудесная перемена, – писал нунций, – казалось, произошла по Божественной милости в сердце инфанта.

Перед кончиной он выразил желание проститься со своим отцом. Епископ Куэнсы, однако, убедил Филиппа II, что было бы жестокостью нарушать безмятежное и счастливое расположение духа инфанта. 23 июля, за несколько часов до того, как дон Карлос скончался, король тихо вошёл в его комнату вслед за принцем Эболи и доном Антонио де Толедо. Несколько секунд король смотрел на бесчувственное тело своего первенца, потом осенил себя крёстным знамением и, простирая руки, торжественно простил ему его проступки и дал своё отеческое благословение. Затем он удалился. Величайшее волнение также царило во дворце и по всему Мадриду, когда стало известно о состоянии инфанта. Королева и Хуана Австрийская были глубоко опечалены, и народ ждал кончины дона Карлоса в скорбном молчании. Весь день инфант пролежал без чувств, его жизнь быстро угасала. Около полуночи он пришёл в сознание, и когда ему сказали, что наступило всенощное бдение святого Яго, радость озарила его лицо, он попросил освященную свечу и благоговейно присоединился к молитвам, ударяя себя в грудь и призывая Бога простить ему его грехи. Затем наступило затишье, дон Карлос впал в оцепенение, во время которого он испустил дух между полуночью и часом ночи 24 июля, пребывая в таком покое, что точный момент его смерти не был установлен.

– Он скончался вчера в час ночи, – писал Фуркево, – совершенно по-христиански и по-католически, что испанцы высоко ценят. Общее мнение, по-видимому, таково, что эта смерть избавила короля от очень серьёзной заботы, так что теперь Его Величество сможет покинуть своё королевство, не опасаясь мятежей во время своего отсутствия.

– Никогда принц-христианин не умирал так по-католически! – пылко подтвердил тосканский посланник.

Было объявлено, что наследник престола «скончался от собственных излишеств».

Глава 24

Прощание с королевой

Свидетельства всех лиц, которые присутствовали при кончине дона Карлоса и лично совещались по этому вопросу с Филиппом II и его министрами, показывают, что смерть инфанта была вызвана естественными заболеваниями, усугубленными раздражением и позором, вызванными его тюремным заключением. Причиной ареста дона Карлоса, по мнению этих людей, было его безумие, которое побудило его строить планы, наносящие ущерб монархии, во всех отношениях он демонстрировал явную непригодность для принятия скипетра Карла V. Целью Филиппа было лишение сына по суду всех его прав с тем, чтобы право наследования перешло к инфанте Изабелле или к сыну, который впоследствии мог родиться у короля. Поэтому члены государственного совета предлагали приговорить несчастного дона Карлоса к вечному заточению в монастыре Тордесильясе, где содержалась когда-то его бабушка Хуана Безумная или в любом другом замке. Тем не менее, по Европе поползли слухи о жестоком обращении католического короля со своим сыном. Смерть инфанта в заточении стала роковым пятном в истории правления Филиппа II. Первый слух о предполагаемой насильственной кончине дона Карлоса вследствие судебного постановления государственного совета возник в Италии, о чём сообщил Франсиско де Алава:

– Из Италии (говорят, из Рима) было написано и отправлено сюда письмо, полное самых чудовищных утверждений относительно кончины инфанта. Здесь, однако, факты его болезни и смерти прекрасно известны и понятны; так что ничего, кроме смеха, не последовало по поводу очевидной злонамеренности упомянутых писем.

О том, что дон Карлос был отравлен, открыто заявляли злейшие враги Филиппа II: Антонио Перес, его бывший секретарь, и принц Оранский, знаменитый предводитель восстания в Нидерландах. Вдобавок, эти лица утверждали, что Елизавета умерла из-за того, что король приревновал её к своему сыну, хотя существуют неопровержимые доказательства обратного. Верить Пересу никак нельзя. После долгой череды преследований, пыток и суровых тюремных заключений ему удалось бежать из Испании от мести своего господина, который обвинил своего бывшего секретаря в вероломстве и предательстве государственных секретов. Живя в Париже из милости короля Генриха IV, Перес, движимый сильной ненавистью к Филиппу II, заявил:

– Недовольство и стенания инфанта были настолько велики во время его заключения, что Руй Гомес и другие не переставали умолять короля прекратить это дело, и, если упомянутый инфант невиновен, вернуть ему свободу, а если виновен, прибегнуть ко всем необходимым средствам правовой защиты, но прежде всего не позволять ему дальше томиться в плену. Они боялись, что инфант вырвется из их рук, поскольку он был чрезвычайно хитёр, и, в конце концов, отомстит им, или что во время его заключения король может умереть, и, таким образом, упомянутый инфант, став сувереном, должен будет возложить на них ответственность за жестокое обращение, которому он подвергся. В конце концов, король, не зная, как избавиться от их назойливости, и считая, что инфант действительно виновен и что его свобода была бы опасна для государства и для него лично, решился. Чтобы сохранить всё в тайне, было предписано, чтобы в течение четырёх месяцев в его пищу добавляли медленно действующий яд, так что постепенно упомянутый инфант мог терять силы и жизнь без какого-либо видимого насилия. Следовательно, так оно и было исполнено

В день кончины дона Карлоса, 24 июля, его останки были забальзамированы и завёрнуты в одеяние францисканского ордена. Для них был предоставлен гроб, обитый чёрным бархатом, с алым крестом на крышке в качестве украшения. Всем послам иностранных держав, проживающим в Мадриде, было разрешено осмотреть тело до того, как гроб был закрыт.

– Сир, – пишет Фуркево. – Я видел лицо принца до того, как его тело было передано в монастырь доминиканских монахов. Его черты нисколько не изменились из-за болезни, за исключением того, что лицо приобрело желтоватый оттенок и он значительно похудел.

В семь часов вечера скорбная процессия покинула Алькасар и направилась по улицам к монастырю Сан-Доминго-эль-Реаль. Покров из богатой парчи поддерживали герцоги де Инфантадо и Медина де Риосеко, принц Эболи и герцог де Фериа. Эрцгерцоги Рудольф и Матиас исполняли обязанности главных провожающих и прошествовали за гробом, одетые в длинные траурные одежды, в шляпах из чёрной ткани по фламандской моде. За ними следовали все высшие государственные чиновники, послы, президент совета кардинал Эспиноза, нунций и высшее духовенство Испании. Пока процессия формировался во дворе дворца, между вельможами произошла перебранка по поводу очерёдности. Спорщиков, однако, заставило замолчать присутствие самого Филиппа II, который, открыв окно, выходящее во двор, несколькими холодными и презрительными словами выразил свою суверенную волю по этому вопросу. Заупокойные службы проходили с большой помпой и торжественностью, мессы по усопшему служились ежедневно в течение девяти дней во всех церквях Мадрида. Гроб инфанта был помещён в нишу рядом с главным алтарём часовни Сан-Доминго, где он должен был оставаться до завершения строительства королевской усыпальницы в Эскориале. Молитвы за усопших читались ежедневно в течение тридцати дней в часовне – церемония, на которой присутствовали королева и её придворные. Однако заупокойная проповедь не была разрешена, по воле короля речь должна была быть произнесена в Эскориале во время церемонии окончательного погребения дона Карлоса.

В тот же вечер Фуркево отправился во дворец, чтобы навестить королеву. Он нашёл её очень подавленной и больной, тем более, что она только что простилась со своим мужем, который удалился на две недели в Сан-Иеронимо, чтобы присоединиться к религиозным службам, совершаемым за упокой души его несчастного сына. Елизавета никак не прокомментировала трагедию, только сказала послу:

– Попросите королеву, мою матушку, действовать так, чтобы вся Испания поняла и поверила, что Его Христианскому Величеству причинило великую скорбь то, что король Испании потерял своего сына; как и все европейские нации, испанцы больше всего внимания уделяют внешним проявлениям.

– Это правда, мадам, – согласился с ней Фуркево, – что испанцы смотрят на меня косо и не стесняются говорить, что мы, французы, очень рады этой упомянутой кончине. Поэтому, надеюсь, Ваше Величество не преминет сделать всё возможное, чтобы доказать обратное.

Более того, Елизавета искренне просила, чтобы Екатерина распорядилась отслужить торжественную панихиду по дону Карлосу в соборе Парижской Богоматери, и чтобы король присутствовал на ней. Молодая королева сделала всё, что было в её силах, чтобы продемонстрировать глубокое горе, которое причинила ей кончина инфанта и не навлечь на себя упрёки, что смерть пасынка принесла большую пользу ей самой и её потомству. Она также обратилась к своей матери с просьбой прислать какое-нибудь высокопоставленное лицо для соболезнования королю, её мужу. Тем временем был издан указ, предписывающий всем верноподданным короля в течение девяти дней носить глубокий траур и присутствовать в церкви Нуэстра-Сеньора-ду-Аточа, когда состоится публичная служба за упокой души умершего инфанта. Было также предписано, что двор должен носить траур в течение одного года, «если только Бог в своей милости не дарует Её Католическому Величеству сына; в этом случае все следы скорби должны быть отринуты». Затем Фуркево сообщил Екатерине, что её дочери очень идёт траур, и что черты её лица никогда не выглядели такими прекрасными и нежными. Правда, у Елизаветы всё ещё продолжались обмороки и онемение с левой стороны тела, но её врачи очень надеялись, что вскоре эти неприятные симптомы пройдут. Как только был снят королевский запрет на выезд курьеров из столицы, между иностранными послами и их дворами завязалась самая активная дипломатическая переписка. О смерти дона Карлоса иностранных государей должны были уведомить испанские послы. Католический король был особенно осторожен в этих вопросах, не допуская, чтобы его заявления искажались, и всегда пользовался преимуществом первой версии событий. Во Франции Алава, как обычно, начал с мелких пакостей, чтобы ввести в заблуждение и помучить Екатерину, которую он терпеть не мог.

– Господин де Фуркево, – негодовала Екатерина, – этот испанский посол делает всё, что в его силах, чтобы нарушить добрые отношения, существующие между нашими королевствами, особенно в связи со смертью принца Испании. Один раз упомянутый посол сказал нам, что принц не умер, в другой раз, что он умер – хотя на самом деле мы знали всё лучше, чем он, поскольку прочитали это в письмах из Испании, которые вопреки всем законам и справедливости мы вскрыли и внимательно просмотрели. Впоследствии, в разговоре с кардиналом Лотарингским, упомянутый посол заметил, «что он удивился тому, что мы, будучи так хорошо проинформированы о кончине принца, не надели траур, в то время как он сам намеревался облачиться в чёрное на следующий день. Мы, соответственно облачились в траурные одежды; но посол появился в нашем присутствии в своём обычном наряде и сказал, «что он был весьма удивлён, увидев нас в таком виде, поскольку он не получал известий из Мадрида о смерти упомянутого принца». Подобные вещи, господин посол, недопустимы, ибо совершенно очевидно, что намерение упомянутого дона Франсиско состоит в том, чтобы испортить наши отношения с католическим королем. Я прошу тебя сообщить об этом обстоятельстве королеве, моей дочери.

Вскоре Алава получил депеши из Испании для передачи французскому королю и предписание для него лично облачиться в траур по случаю кончины инфанта. 20 сентября в соборе Нотр-Дам была отслужена торжественная месса за упокой души дона Карлоса, на которой присутствовали Екатерина Медичи и её младшие сыновья, герцоги Анжуйский и Алансонский, однако Карла IХ не было, так как он заболел. Подобные почести были оказаны покойному инфанту и в Риме, хотя Филипп II написал своему послу Суньиге, чтобы в Вечном городе не поминали его сына, а также намекнул, что считает все соболезнования излишними. Однако пожелания короля не были выполнены: кардинал Таррагона провёл службу с величайшей помпой вместе с другими двадцатью двумя кардиналами, епископами и архиепископами в присутствии Суньиги и кардинала Гранвеллы. В Вене в церкви Святого Стефана тоже была проведена заупокойная служба, в которой приняла участие императорская семья, включая эрцгерцогиню Анну. По всей территории Нидерландов отслужили мессы в соответствии с королевским приказом, переданным герцогу де Альбе в письме, написанном Филиппом через два дня после смерти его сына:

– Поскольку Всемогущему Богу было угодно забрать к себе инфанта, моего дорогого и возлюбленного сына, Вы можете понять горе и боль, которые сейчас переполняют меня. Его кончина произошла 24-го числа этого месяца, за три дня до этого он принял святые таинства. После чего он умер очень по-христиански, проявив такое раскаяние и сокрушение сердца, которое очень утешает меня в этом тяжёлом горе.

Во время своего уединения в Сан-Иеронимо Филипп II перенёс тяжелый приступ подагры, поэтому вместо того, чтобы вернуться во дворец в Мадриде по истечении срока траура, король отправился в Эскориал, где оставался недоступным для всех, за исключением королевы, до 21 сентября. Перед отъездом из Мадрида он принял Фуркево наедине. В ответ на соболезнования их христианских величеств по поводу постигшего его бедствия Филипп ответил:

– Я не могу притворяться, что кончина сына стала для меня ужасным горем, тем не менее, я долго готовился принять со смиренной благодарностью как добро, так и зло, которые Богу было угодно назначить мне.

Во время отсутствия короля все государственные документы, связанные с французскими делами, отправлялись Елизавете, которая пересылала их своему мужу. Молодая королева продолжала пребывать в депрессии: её страдания из-за болезни были усугублены невежественным врачеванием со стороны Мальдонадо и других испанских докторов. 10 сентября Елизавета упала в обморок из-за сильной боли в боку, и пролежала полтора часа неподвижно, напугав фрейлин, которые думали, что она больше не придёт в себя. Правда, на следующий день королева снова чувствовала себя сносно. Несколько дней спустя она вместе с инфантой Изабеллой отправилась на вечерню в церковь Богоматери Аточской. После этого решила навестить Хуану Австрийскую, которая лежала больная в монастыре Дескальсас Реалес. В конце концов, Екатерину Медичи всерьёз встревожили полученные ею отчёты о болезни дочери, тем более, что Елизавета слишком ослабела от перенесённых страданий, чтобы часто переписываться со своей матерью. Зато Филипп II писал постоянно, спрашивая совет у тёщи и жалуясь:

– Иногда прекрасные глаза Её Величества тускнеют и наполняются слезами от страданий.

Флорентийка поспешила ответить:

– По моему мнению, её недомогание вызвано обильным ужином и недостаточной физической нагрузкой, что не может не нанести большого вреда как ей самой, так и её ребенку. Поэтому я умоляю, Ваше Величество, прикажите, чтобы она не принимала пищу более двух раз в день. Если же она не может обходиться без еды между обедом и ужином, я прошу Ваше Величество распорядиться, чтобы она ела только хлеб, поскольку в юности она никогда не ела мяса, кроме как за обедом или ужином.

21 сентября Елизавета встретила своего мужа у большого портала Мадридского дворца, когда он вернулся из Эскориала. Их приветствие было радостным и нежным. Прекрасное лицо королевы, однако, оставалось бледным; и она так была слаба, что в ожидании короля вынуждена была опереться на руку своей главной камеристки, герцогини Альбы. В течение последующей недели Елизавета сопровождала своего мужа, чтобы сменить обстановку, в Эль-Пардо, где королевская чета пробыла всего несколько дней. В пятницу, 1 октября, болезнь королевы неожиданно усилилась, она стала очень беспокойной и не могла сомкнуть глаз. Тем не менее, на протяжении всех своих продолжительных страданий она сохраняла неизменную мужественность и не забывала благодарить своих приближённых за оказанные услуги.

Вечером 2 октября Елизавета попросила, чтобы было совершено таинство Елеосвящения, пока у неё ещё остались силы присоединиться к молитвам духовенства. Эти священные обряды были совершены и, более того, в покоях умирающей королевы отслужили мессу. Филипп II опустился на колени у подушки своей супруги и разделил с ней освященную облатку. В три часа утра в воскресенье, 3 октября, Елизавета подписала своё завещание, которое продиктовала ещё в Эль-Боске перед рождением инфанты Изабеллы. Затем последовало самое мучительное испытание – прощание короля с умирающей женой. Слёзы текли по щекам Елизаветы, когда она говорила последние слова мужу, которого так нежно любила и который, по крайней мере, был нежен и снисходителен к ней. Она выразила свою скорбь по поводу того, что не смогла должным образом отплатить за его любовь, и, особенно, что не подарила ему сына, «вид которого, монсеньор, мог бы смягчить Ваше горе».

– Я испытываю глубокую скорбь из-за того, что оставляю инфант, своих дочерей, – продолжала умирающая, – но, будучи детьми такого могущественного короля, как Вы, они никогда не будут нуждаться в заботе и будут получать множество превосходных подарков.

Затем она поручила своих фрейлин защите короля, и ещё попросила мужа всегда любить королеву, её мать, и помогать ей, как и Карлу IХ, её брату. Закончила Елизавета такими словами:

– Я ухожу, монсеньор, полагаясь на Христа, моего Спасителя, и всегда буду молить Всемогущего благословить Вас и даровать преуспевание.

Филипп ответил:

– Я надеюсь на Всевышнего, что Он всё ещё будет милостив ко мне и вернёт Вам здоровье, чтобы Вы сами могли исполнить праведные намерения Вашего сердца. Но если случится обратное, и я буду покаран этим бедствием за свои грехи, я обещаю исполнить всё, что Вы повелели.

Врачи, видя, что поведение королевы становится неконтролируемым, а её боли усиливаются, стали умолять Филиппа покинуть покои. Король поспешно встал и вошёл в маленькую молельню, расположенную рядом.

– В эту самую скорбную ночь, мадам, – свидетельствует Фуркево, – королева, как самая мудрая христианская принцесса, какой она была, навсегда попрощалась с королём, своим мужем, словами, которых никогда прежде не использовала. Упомянутый король, дав соответствующий ответ и проявив такое же постоянство и смирение, удалился из зала в великой тоске и душевном отчаянии.

В спальне вместе с Елизаветой находились герцогиня Альба, донна Анна де Фазардо, маркиза де Фроместа и донна Эльвира де Каррилья, воспитательница инфант, а также дон Хуан Манрике де Лара, верный дворецкий королевы, епископ Куэнсы, кардинал Эспиноза, и советник Елизаветы фра Луис Консильи.

– Все эти лица, – свидетельствует очевидец, – оплакивали королеву, такую молодую, очаровательную, милостивую, скромную, милосердную и набожную.

Вид слёз, проливаемых её приближёнными, сильно огорчил Елизавету, и она попыталась утешить своих фрейлин, заверив, что позаботилась об их будущем и, выразив сожаление, что не смогла сделать больше, чтобы выразить свою благодарность за их верную службу. Вскоре после ухода короля она отправила послание Хуане Австрийской, которая всё ещё была слишком больна, чтобы встать с постели. Заверив её в своей искренней привязанности, королева попросила золовку позволить ей упокоиться в часовне её монастыря Дескальсас Реалес. Посланец Елизаветы был допущен к постели Хуаны, которая горько заплакала, услышав скорбную весть. В ответ инфанта отправила ей нежное послание, заверив невестку, что её желание будет выполнено. Затем Елизавета попросила, чтобы её облачили во францисканское одеяние, поскольку на следующий день должен был состояться праздник Святого Франциска и «она верила, что святой облегчит её муки во время агонии, как он облегчал страдания многих её королевских предков, и особенно короля Людовика Святого, который вступил в орден Святого Франциска». Когда это желание было исполнено, кардинал Эспиноза и епископ Куэнсы выступили вперед и призвали Елизавету возложить надежду на вечное спасение благодаря пролитой крови Иисуса Христа.

– Я умираю, – слабо произнесла королева, – с верой в Таинства пресвятой Церкви Христа, которые являются залогом Его слова и символами моего будущего блаженства.

Было почти шесть часов утра 3 октября, когда дон Хуан Манрике, узнав, что Елизавета потеряла сознание после получения торжественного благословения присутствующих прелатов, поспешно отправился в жилище французского посла и сообщил ему печальную весть. Уже через десять минут Фуркево и граф де Лигероль, специальный посол Екатерины Медичи, стояли в ногах кровати Елизаветы. Движение в покоях и звуки её родного языка пробудили королеву: она долго и жадно смотрела на Фуркево, который представлял тех, кого она так любила. Затем слёзы навернулись у неё на глаза и Елизавета, протянув ему руку, сказала:

– Господин посол, Вы пришли увидеть меня в момент ухода из этого суетного мира, чтобы перейти в более приятное царство, где я надеюсь всегда быть с моим Богом в славе, которая никогда не закончится. Передайте королеве, моей матери, и королю, моему брату, что я умоляю их терпеливо принять мой конец и утешить себя мыслью, что не столько радости и процветание, выпавшие на мою долю в этом мире, доставляли мне много удовольствия, сколько перспектива скорого воссоединения с моим Создателем. Скажите им, что я буду ходатайствовать за них перед Богом, чтобы Он держал их под Своей святой защитой, умоляю их искоренить ересь в своём королевстве, и, со своей стороны, буду молить Бога дать им силу усмирить своих врагов. Прежде всего, я молюсь о том, чтобы они приняли мою смерть безропотно и сочли меня счастливой, ибо Вы, господин посол, являетесь свидетелем того, как спокойно я принимаю этот долгожданный вызов.

Фуркево ответил словами утешения, добавив:

– Возможно, Бог продлит дни Вашего Величества, чтобы Вы стали свидетельницей мира и процветания во Франции.

Затем Елизавета через посла передала просьбу своей матери позаботиться о её придворных дамах, а также любить и лелеять инфант.

Между часом ночи и одиннадцатью часами утра королева преждевременно родила девочку, и с этого времени почти не могла говорить, но оставалась в сознании. Около одиннадцати король прислал ей послание и частицу истинного креста Иисуса, которая утешала в последние часы его мать, императрицу Изабеллу, и умирающего императора Карло V.

– Затем она, – говорит Фуркево, – благоговейно прислушалась к увещеваниям своего духовника.

Около двенадцати часов дня Елизавета поднесла к губам распятие и, сложив руки, стала молить о милосердии Божьем и заступничестве Пресвятую Деву, святого Франциска, святого Людовика и своего ангела-хранителя. Через несколько минут она снова пробормотала имя Иисуса.

– И она скончалась так тихо, мадам, что мы не уловили точно момента её кончины, – продолжал посол. – Один раз она открыла свои ясные и блестящие глаза, и мне показалось, что она хочет приказать мне что-то ещё, потому что её взгляд был прикован ко мне. Когда всё было кончено, мадам, мы вскоре покинули дворец, оставив всех в слезах. Стенания были невероятными, ибо нет ни одного человека, великого или ничтожного, который не оплакивал бы потерю Её Величества и не утверждал, что она была лучшей и милостивейшей королевой, когда-либо правившей в Испании.

Любопытно сравнить отчёт французского посла с рассказом Антонио Переса. Он говорит так:

– После смерти инфанта дона Карлоса король решил избавиться от своей супруги королевы. Событие, которое решило судьбу Её Величества, заключалось в следующем. Маркиз де Поза в это время занимался любовью с одной из служанок королевы и, как говорили, обладал достаточной властью, чтобы проникать ночью во дворец и навещать свою любовницу, которая жила в крыле, занимаемом королевой. Когда эта интрига была раскрыта, король приказал нескольким кавалерам из числа своих друзей переодеться нищими и провести ночь в хижине, выходившей окнами на покои королевы. Эти кавалеры заметили галантного маркиза, когда он спускался из окна, и, последовав за ним, опознали в нём того человека, которого они подозревали. К сожалению, случилось так, что во время турнира в присутствии придворных королева уронила свой носовой платок с королевского балкона, который был подобран и преподнесён Её Величеству упомянутым маркизом. Этот инцидент усилил ревнивую подозрительность короля. За действиями маркиза наблюдали; и в следующий раз, когда он спустился из окна дворца, он получил смертельную рану от кинжала. Это событие не вызвало никакого шума. Однако однажды утром герцогиня Альба, первая дама королевы, которая была старой и опытной матроной, подошла к постели своей королевской госпожи и, разбудив её, сказала: «Врачи пришли к мнению, что Вашему Величеству необходимо принять лекарство, дабы обеспечить счастливые роды». Королева отказалась выполнить это требование, заявив, что «никогда в жизни она не чувствовала себя лучше». Герцогиня настаивала; но Её Величество была непреклонна, пока король не вошёл в апартаменты из соседней комнаты, одетый в свой халат, и не потребовал объяснения причины спора. Герцогиня рассказала об этом деле, и король сначала встал на сторону своей жены; но через некоторое время, будучи явно побеждён аргументами, выдвинутыми первой дамой, начал убеждать королеву выпить напиток. Её Величество долго сопротивлялась; но, наконец, король сказал, «что, поскольку её уступчивость касается благополучия королевства, необходимо, чтобы она подчинилась»; и, взяв бокал из рук герцогини Альба, он передал его королеве и наблюдал, как она пьёт его содержимое. В течение трёх или четырёх часов после этого королева преждевременно родила сына, родившегося с обожжённым черепом в результате сильного действия яда, который сразу же скончался.

Перед лицом многочисленных свидетельств, которыми располагают историки относительно кончины Елизаветы, рассказ Переса вызывает недоверие. Депеши Фуркево настолько подробно отражают последние годы жизни католической королевы, что их можно назвать дневниками.

Анекдот о носовом платке, оброненном Елизаветой, имеет подозрительное сходство с историей английской королевы Анны Болейн и её предполагаемого любовника на турнире в Гринвиче. Перес, во время своего визита в Англию в качестве изгнанника в царствование королевы Елизаветы Тюдор, возможно, слышал этот анекдот о дворе Генриха VIII, и впоследствии использовал его против своего смертельного врага. Существует ещё одно примечательное несоответствие: маркиз де Поза не только не был убит, как утверждает Перес, но и присутствовал среди других знатных вельмож на похоронах Елизаветы. Наконец, королева перед своей кончиной родила дочь, а не сына, как утверждает Перес. Тем не менее, романтическая история «любви» между Елизаветой и её пасынком, тоже сочинённая бывшим королевским секретарём, распространилась по всей Европе и стала образцом для последующих историков и писателей-романтиков. Однако нет ни малейшего веского доказательства, подтверждающего такие обвинения. Даже если дон Карлос питал к своей прекрасной мачехе любовные чувства и не скрывал этого, то Елизавета всегда вела себя с исключительной осмотрительностью и достоинством, а своей жалостью к инфанту никогда не оскорбляла своего мужа. Привязанность Филиппа II к своей супруге была глубокой, он всегда относился к ней с почтением и снисходительностью и до последнего часа своей жизни не переставал оплакивать потерю Елизаветы. На протяжении всего своего долгого правления он в годовщину её смерти простирался ниц вместе с монахами Эскориала, присоединяясь к их молитвам за упокой души своей самой любимой жены. Елизавета, со своей стороны, никогда не уставала выражать счастье и удовлетворённость, которые она испытывала от своего брака с католическим королём. Пристально наблюдавший за ней французский посол, конечно же, не преминул бы сообщить Екатерине Медичи о таком важном событии, как холодность или отчуждение между королевской парой, в то время как он тщательно отмечал почти каждое изменение в одежде или занятиях королевы. Да и как могла Елизавета променять преданного ей мужа, который, будучи тогда в расцвете сил, обладал царственной осанкой и превосходными интеллектуальными способностями, на грубого дона Карлоса с его уродливой внешностью, подверженного приступам наследственного безумия?

Елизавета умерла в возрасте всего двадцати трёх лет, вероятно, от заражения крови в Аранхуэсе, их с Филиппом «приюте любви». Тело королевы перевезли в Мадрид и забальзамировали после полудня в день её смерти, в воскресенье, 3 октября 1568 года. Затем её останки поместили в гроб, обитый чёрным бархатом и богато украшенный эмблемами королевского ранга. Во второй половине дня комната заполнилась придворными с вуалями и в длинных траурных одеждах, которые были настоящими скорбящими, а не актёрами, как обычно.

– Ибо, – говорит Брантом, – никогда ещё ни один народ не проявлял такого горя. Воздух был наполнен стенаниями и страстными проявлениями скорби, потому что все её подданные относились к королеве скорее с чувством идолопоклонства, чем с благоговением.

Прибыли все кавалеры и дамы покойной Елизаветы, духовенство и горожане Мадрида, иностранные послы, городские магистраты и военный губернатор. С наступлением темноты траурная процессия прошла по длинным галереям Мадридского дворца, ведущим из покоев покойной королевы в королевскую часовню, которая была освещена бесчисленными свечами из белого воска. Перед главным алтарём возвышался великолепный катафалк, по четырём углам которого были развешаны гербы и геральдические знаки Валуа и Габсбургов. Снаружи был слышен грохот пушек и звон колоколов. Тело королевы несли четыре гранда Испании, кортежу предшествовал дон Хуан Манрике. Герцогиня Альба шла за гробом, одетая в траурные одежды. Затем следовала вереница знатных дам и кавалеров. Портал часовни был распахнут, папский нунций и кардинал Эспиноса подошли, сопровождаемые мадридским духовенством, чтобы принять тело. Когда процессия приблизилась к хору, торжественные ноты реквиема потонули в речах скорбящих. Гроб был поставлен на катафалк и накрыт великолепным покрывалом из золотой парчи. Затем началась служба за упокой усопших, ни один звук не прерывал песнопений священников, за исключением приглушенных рыданий женщин из окружения Елизаветы, и нестройного ропота людей, собравшихся на каждой улице и площади, ведущих к дворцу. Когда служба завершилась, нунций произнёс благословение. Затем все присутствующие покинули часовню, за исключением тех, кому было поручено нести бдение у тела. Герцогиня Альба сидела в кресле у изголовья гроба, закутанная в вуаль, у подножия носилок стоял дон Хуан Манрике со своим служебным жезлом. На гробе покоились королевская корона, мантия и скипетр, а также небольшой сосуд со святой водой. Другие домочадцы Елизаветы преклонили колени вокруг помоста: солдаты королевской личной охраны, стоя с поднятыми руками и факелами в руках, также несли охрану внутри часовни, которая оставалась освещённой множеством свечей. Глубокой ночью Филипп II вошёл в часовню в сопровождении дона Хуана Австрийского, Руя Гомеса и дона Эрнандо де Толедо. Он медленно и печально подошёл к носилкам, затем опустился на колени у изголовья гроба и долго оставался погружённым в молитву, в то время как трое мужчин неподвижно стояли позади своего господина. Наконец, король встал и, взяв метёлку, окропил гроб святой водой, а затем молча вышел из часовни. Вместе с Елизаветой Валуа закончилась самая счастливая и блистательная часть его жизни. Покинув часовню, он в сопровождении вышеупомянутых кавалеров удалился в монастырь Сан-Иеронимо в таком глубоком горе и подавленном настроении, что никто не осмеливался обратиться к нему.

На следующее утро, 4 октября, к середине дня весь цвет Испании собрался в дворцовой часовне, чтобы сопроводить похоронный кортеж королевы в монастырь Декальсас Реалес. Когда тело Елизаветы вынесли из часовни, дворец огласился страшным криком герцогини Альбы. Гроб был поднят и пронесён по улицам четырьмя дворянами. Углы завесы поддерживали герцоги Аркос, де Нахара, де Медина, де Риосеко и де Осуна. Рядом с гробом шли маркизы де Агилар и де Поса и граф Альба де Листа, сын бывшего дворецкого Елизаветы. Улицы были увешаны чёрными драпировками и флагами, а зрители, толпившиеся по пути следования процессии, проливали обильные слезы, оплакивая судьбу своей молодой государыни. У портала церкви монахинь-клариссинок стояли папский нунций Кастанео, Эспиноза и епископ Куэнсы, которые были выбраны для совершения погребальных обрядов, а также архиепископ Сантьяго, главный податель милостыни в Испании. За этой группой прелатов стояли настоятельница монастыря донна Инес Борджиа и монахини. По окончании мессы тело было помещено в нишу рядом с главным алтарём. Затем должна была быть проведена важная церемония погребения испанских монархов – опознание королевского трупа лицами, назначенными королём. Крышку гроба подняли главная камеристка Елизаветы герцогиня Альба и дворецкий дон Хуан Манрике. Вокруг в качестве свидетелей стояли следующие выдающиеся личности: нунций Кастанео, кардинал де Эспиноза, французский посол Фуркево, португальский посол дон Франсиско Перейра, герцоги де Осуна, Аркос и Медина, маркиз де Агилар, графы Альба де Листа и де Чинчон, дон Энрикес де Рибера, дон Антонио де ла Куэва, дон Луис Кексада и эрцгерцоги Рудольф и Матиас. Когда погребальный покров сняли, все увидели тело покойной королевы и младенца. Черты лица Елизаветы оставались прекрасными и безмятежными и после смерти, так что зрителям казалось, что она мирно спит. Затем герцогиня Альба насыпала в гроб мелко измельчённый бальзам и духи, приготовленные специально для этого случая: она также разбросала пучки тимьяна и душистых цветов. Затем гроб был закрыт и запечатан королевской печатью. Заместитель государственного секретаря составил на месте устный отчёт, который подписали все знатные особы, специально назначенные королем Филиппом. Духовник монастыря, брат Франсиско де Вилья Франка, генеральный викарий Мадрида, и его коллега, брат Диего де Бибар получили от епископа Куэнсы торжественное поручение хранить королевские останки до тех пор, пока королю не будет угодно перенести их в другое место, и церемония погребения на этот день завершилась.

В течение девяти последующих дней во всех церквях Мадрида служили панихиду по усопшей. Утром и вечером придворные посещали службу в часовне Дескальсас Реалес, на которой всегда присутствовала Хуана Австрийская. Филипп II прослушал богослужения дважды в часовне монастыря Сан-Иеронимо. Все эти девять дней король провёл в уединении, ни с кем не разговаривая и редко покидая своё место над высоким алтарём в часовне, где он пребывал в молитве и размышлениях. Вся государственная деятельность была приостановлена, поскольку Филипп отказался общаться со своими министрами или подписывать какие-либо указы. Общение с внешним миром осуществлялось принцем Эболи под его личную ответственность, который действовал от имени своего господина. Всеобщий траур по умершей королеве был объявлен по всему королевству. Лицам любого сословия запрещалось носить цветную одежду под страхом штрафа в двадцать пять дукатов для богатых и тюремного заключения на определённое количество дней для бедных. Этот указ, дань памяти кроткой Елизавете, был неукоснительно исполнен.

Несколькими неделями позже был издан ещё один закон, касающийся траура по королеве, в соответствии с которым шёлк был запрещён для облачений, которые могли быть сшиты только из чёрной саржи. 18 октября в церкви Богоматери Аточской была отслужена торжественная месса за упокой души покойной королевы в присутствии Филиппа II. По свидетельствам очевидцев, церемония была впечатляющей и великолепной и проводилась при свете факелов. Епископ Куэнсы произнёс надгробную речь, встреченную всеобщими восторженными аплодисментами, и был вознаграждён королём. Подобные речи также были произнесены в Толедо, Сантьяго, Сеговии и во всех соборах Испании. Во Франции Елизавете тоже были оказаны многочисленные посмертные почести. Вся нация с искренним прискорбием оплакивала её смерть.

– Увы! – восклицает Брантом, – Эта милостивая принцесса скончалась в прекрасном апреле своего возраста. Увы! Это блистательное солнце преждевременно померкло, вместо того чтобы дольше освещать мир яркими и радостными лучами!

Известие о кончине Елизаветы было доставлено во Францию курьером, отправленным Фуркево вечером 3 октября. Посол адресовал письмо кардиналам де Бурбону и де Лотарингии, приложив другие для Карла IХ и Екатерины, которые он попросил прелатов вручить после того, как они осторожно сообщат печальную новость королеве-матери. В пакете также содержалось еще одно послание, написанное Филиппом II дону Франсиско де Алаве. Как только эти послания достигли французских прелатов, они отправились в резиденцию посла и сообщили о кончине королевы Испании, более того, они просили дона Франсиско провести службу в память о Елизавете и сообщить об этом их величествам, так как сами это сделать кардиналы не решились. Однако Алава отрезал:

– Я не могу взяться за дело, которое, вероятно, впоследствии сделает моё присутствие ненавистным их величествам.

Таким образом, оба кардинала утром были вынуждены просить аудиенции в Лувре и сообщить о случившемся горе, а заодно передать депешу посла Карлу IХ. Король немедленно отправился к матери, дабы самому уведомить её, не дожидаясь, пока она услышит это от придворных – новости при дворе распространялись очень быстро. Те, кто видел потрясение Екатерины Медичи, нашли это зрелище душераздирающим. Лицо её застыло, словно маска, не вымолвив ни слова, она оставила своих советников и помощников и уединилась в собственной часовне. Парадоксально, но они с Елизаветой стали наиболее близки лишь после отъезда последней в Испанию. Посредством переписки с дочерью флорентийка делилась с ней своими радостями и горестями. К всеобщему удивлению, спустя несколько часов, королева-мать снова появилась перед советом, спокойная и сдержанная, заявив, что, несмотря на жестокую потерю, готова заниматься священным делом подготовки войны против гугенотов. Далее она ещё сильнее поразила совет, объявив: если враг сочтёт, что смерть Елизаветы ослабит связи между Францией и Испанией, то будет горько разочарован. Закончила же она такими словами:

– Король Филипп, конечно же, снова женится. У меня лишь одно желание – чтобы моя дочь Маргарита заняла место сестры.

Екатерина подавила отчаяние из-за смерти Елизаветы, ибо долг перед умершим мужем, детьми и Францией всегда ставила превыше собственных чувств. В то же время, парламент Парижа, университет, придворные и духовенство Франции собрались, чтобы почтить принцессу, чья общественная и частная жизнь была безупречна.

10 ноября 1568 года Филипп II принял Линьероля, посла, первоначально отправленного Екатериной выразить соболезнования королю в связи с кончиной его сына, но прибывшего вовремя, чтобы стать свидетелем кончины королевы. Посол вручил королю письмо, адресованное Екатериной его покойной супруге. Филипп взял письмо, проявляя видимое волнение. Впоследствии он приказал перевести его копию на испанский язык и поместить в архив своего королевства, где оно хранится и по сей день. Оригинал письма он вернул королеве-матери через её посла.

Однако именно кардиналу де Гизу, посетившему Мадрид в декабре следующего года, Филипп II выразил своё горе, терзавшее его в связи с потерей супруги. В ответ на красноречивую и проникновенную речь, обращенную к нему прелатом, король заметил:

– Моя потеря действительно невосполнима. Единственное, что утешает меня, это добродетельная и образцовая жизнь Её Величества, которая, как я верю, обеспечила ей вечное блаженство.

– Я так глубоко почитал её, – добавил король, – что, если бы я мог выбрать другую жену, для меня было бы верхом счастья найти подобную ей.

Когда было вскрыто завещание Елизаветы, оказалось, что своим основным наследником она назначила мужа, не считая пожертвований некоторым монастырям. Испанцы долгое время благоговейно хранили память о прекрасной молодой королеве, при жизни верной жене, преданной матери и любящей дочери.

Прошло два года с тех пор, как в Мадриде состоялось торжественное отпевание Елизаветы де Валуа. Филипп II не пожелал во второй раз заполучить «мадам Гадюку» в качестве тёщи, однако отсутствие наследника мужского пола подтолкнуло его к повторной женитьбе на своей родной племяннице, эрцгерцогине Анне Австрийской, со временем подарившей ему сына, будущего короля Филиппа III. Характер короля кардинально изменился, стал более замкнутым и меланхоличным. Всю оставшуюся жизнь он носил строгий траур и признавался своему близкому окружению, что только дети Елизаветы удерживают его в этой жизни. О покойной матери инфантам часто рассказывала Клод де Винё, которая осталась в Испании, что бы служить дочерям своей любимой госпожи. Младшая, Каталина Микаэла, в восемнадцать лет вышла замуж за Карла Эммануила, герцога Савойского, и уехала в Италию. А старшая, Изабелла Клара Евгения, не покидала отца до самой его смерти: приводила в порядок его бумаги, читала вслух наиболее важные послания и переводила на испанский язык донесения из Италии. Последние три года жизни Филиппа она ухаживала за своим тяжело больным отцом, который страдал приступами лихорадки и подагрой. А перед смертью король подарил инфанте перстень её матери, с которым никогда не расставался.

Руй Гомес уже тоже был не тот весёлый и блистательный кавалер, как раньше, и постепенно угасал под разрушительным действием болезни, которая в недалёком будущем свела его в могилу. Оставшись вдовой, экстравагантная принцесса Эболи начала плести придворные интриги против Филиппа II, дабы возвести на испанский престол его брата дона Хуана Австрийского. С этой целью она объединила свои усилия со своим любовником Антонио Пересом. Однако заговор был раскрыт: Анну до конца жизни заточили в собственном дворце в Пастране, а бывший королевский секретарь, которому удалось бежать из тюрьмы, умер на чужбине.

Карьера же Альбы едва не пошла под откос из-за старшего сына, который, соблазнив прекрасную фрейлину королевы, Маддалену де Гусман, потом отказался жениться на ней. За что герцог был на длительное время удалён от двора, а его отпрыск посажен в тюрьму.

Династическими браками Екатерина Медичи по-прежнему стремилась расширить и укрепить интересы дома Валуа. Карла IХ она женила на Елизавете Австрийской, младшей сестре королевы Испании, а Маргариту выдала замуж за Генриха Бурбона, короля Наваррского. 24 августа 1572 года, в Париже состоялась расправа над приехавшими на свадьбу Маргариты гугенотами, получившая название «Варфоломеевская ночь». Эта кровавая резня навеки запятнала имя флорентийки.

В 1573 году, когда было достроено здание монастыря в Эскориале с часовней, библиотекой и трапезной, монахи получили следующее послание от Филиппа II:

– Достопочтенные святые отцы, настоятель и монахи монастыря Сан-Лоренцо-эль-Реаль, хочу напомнить вам, что, согласно нашему повелению, тела светлейшей королевы доньи Исабель, моей дорогой и возлюбленной жены, и светлейшего инфанта дона Карлоса, моего сына (который сейчас пребывает в вечном блаженстве), были помещены в монастырь Богоматери Утешения и в монастырь Санто-Доминго-эль-Реаль города Мадрида в ожидании нашего королевского соизволения. Теперь мы считаем нужным сообщить вам, что мы распорядились доставить упомянутые останки епископу Саламанки и епископу Саморы, избранному тайным советником, и герцогам Аркосу и Эскалоне в ваш монастырь. Мы поручаем и повелеваем вам получить их и распорядиться о том, чтобы они были захоронены в часовне вашего упомянутого монастыря в склепе под главным алтарём и оставались там, пока они не будут переданы главной церкви.

7 июня 1573 года тела Елизаветы и дона Карлоса были доставлены в монастырь, где пролежали до 1586 года, когда была достроена великолепная церковь Святого Лоренцо. После чего гроб королевы был помещён в нишу во втором зале Пантеона, поскольку она не оставила потомства мужского пола. Останки дона Карлоса были точно так же перенесены в ту же гробницу. Монументальное изображение коленопреклонённой Елизаветы де Валуа, выполненное из бронзы скульптором Леони, и сейчас можно увидеть в церкви Эскориала перед главным алтарём в компании самого Филиппа II, двух других его жён, Марии Португальской и Анны Австрийской, и дона Карлоса. До сравнительно недавнего роспуска знаменитой общины иеромонахов Сан-Лоренцо в Эскориале накануне второго октября, за день до годовщины кончины Елизаветы де Валуа, проводилось всенощное бдение с молитвой об упокое её души.

Конечно, у Елизаветы, как и у всех людей, были свои недостатки: будучи плоть от плоти дочерью ХVI века, она не раз призывала свою мать к расправе над гугенотами. Но так как её руки не были запятнаны в крови, а к своему окружению она проявляла уважение, любовь и милосердие, мне хочется в качестве эпитафии ей привести высказывание Брантома: «Очень красивая и неизменно мужественная… лучшая принцесса своего времени, так любимая всеми».

Content

Ева Арк
Лучшая принцесса своего времени

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24