Ева Арк

Примадонны Ренессанса

Глава 1

Происхождение

Замок Эсте в Италии был основной резиденцией средневековых и ренессансных правителей Феррары. При взгляде на это массивное оборонительное сооружение с четырьмя угловыми башнями можно представить себе, как процессия нарядных дам и кавалеров выезжает из ворот, чтобы поохотиться или как на площади перед замком происходит рыцарский турнир. А прекрасная дева в башне вышивает или поёт под звуки лютни. Наверняка этим занимались и две сестры, Изабелла и Беатриче д’Эсте, будущие «примадонны Ренессанса». Страсть к изящным искусствам они, без сомнения, унаследовали от своих родителей.

В эпоху Возрождения (по-итальянски Ренессанса) мнение о человеке составлялось, в первую очередь, по тому, кто были его предки.

– Род Эсте ведёт своё происхождение от самого императора Карла Великого! – утверждали поэты феррарского двора.

– Чушь! Вероятно всего, Эсте были потомками каролингских наместников в Италии! – возражают современные историки. – Сначала они довольствовались титулами маркграфов и только в середине ХV века стали герцогами!

Неудивительно, что Эсте сверху вниз смотрели на другие правящие фамилии Италии: Медичи, Сфорца, Гонзага и т. п., потомков обычных торговцев или кондотьеров (предводителей наёмных отрядов), и считали себе равными разве что представителей Арагонской династии, правивших в Неаполе. Именно там, при дворе короля Альфонсо V, получил образование Эрколе I д'Эсте, отец Изабеллы и Беатриче, который в 1471 стал герцогом Феррары после смерти сводного брата Борсо. Он был самым известным и любимым народом из всех Эсте. За тридцать четыре года его правления в Ферраре герцогство поднялось на первое место среди всех государств Северной Италии. И в следующие столетия народ вспоминал дни герцога Эрколе I как золотой век Феррары. Прозванный за свой авторитарный характер «Северным ветром» и «Алмазом», он создал в Ферраре лучшую в Европе музыкальную капеллу и первый светский театр. Однако унаследовал власть поздно, в сорок лет, и женился только через два года на Элеоноре Арагонской, внучке Альфонса V.

– Наверно, из-за того, что она была принцессой? – спросите вы.

– Скорее, из-за её большого приданого, – ответил бы практичный Эрколе I, – а также потому, что она происходит из рода, где женщины славятся плодовитостью.

Выехав из Неаполя к своему жениху, принцесса по пути заехала в Рим, где папа Сикст IV предоставил ей роскошные апартаменты. А ещё в её честь был устроен банкет, который длился шесть часов: и это была бесконечная череда блюд, сопровождаемых музыкой, танцами и поэзией.

– Хорошо ли Вас приняли в Ватикане, дочь моя? – беспокоился неаполитанский король.

– Очень хорошо, Ваше Величество! Даже мой ночной горшок был сделан из позолоченного серебра! Странно только, что сокровища Церкви используются в таких целях! – удивлялась Элеонора.

Наконец, ярким июньским утром двадцатидвухлетняя принцесса въехала в Феррару в платье, сверкающем драгоценностями, с великолепным балдахином над головой и золотой короной на распущенных волосах. Приветственные латинские речи, оркестровая музыка и театральные представления, которыми уже тогда славилась Феррара, встречали свадебную процессию на каждом шагу. Дома были увешаны гобеленами и золотыми тканями, вдоль широких улиц виднелись аллеи цветущих кустарников, и звонкие крики приветствовали прибытие прекрасной принцессы, поселившейся вместе с мужем в ренессансном дворце (не путать с замком Эсте). Унаследовав Феррару, Эрколе I уже через неделю начал реконструкцию и перестройку жилища своих предков, дабы оно соответствовало королевскому рангу его будущей супруги, и в северном крыле разместил новые апартаменты – для себя и будущей герцогини.

Очарование и доброта Элеоноры вскоре покорили сердца её подданных. С самого начала она вместе с мужем охотно занималась меценатством и нашла родственную душу в золовке, Бьянке, «Деве Эсте», чья латинская и греческая проза вызывала восхищение у всех современников. Сама герцогиня хорошо играла на арфе, имела небольшую библиотеку и коллекционировала полотна знаменитых художников. Она не только покровительствовала деятелям искусства, но и уделяла много времени развитию ремёсел.

– А что, если пригласить в Феррару ткачей из Милана и Флоренции, мессир? – как-то предложила мужу Элеонора. – И искусных вышивальщиц из Испании. Я слышала, они славятся своим мастерством.

Голубые глаза Эрколе блеснули:

– Пожалуй, мадонна. Шпалеры (ковры) стоят очень дорого. А если мастера поселятся здесь, то нам их труд обойдётся дешевле.

Элеонора вникала во все тонкости ремесла, лично подбирая материал, цвета и рисунки для тканей, которые шли на украшение дворцовых покоев. Что же касается её семейной жизни, то она поладила со своим супругом, несмотря на холодность его характера, а также коварство и беспринципность в политике. К тому же, Эрколе, как и она сама, отличался набожностью. Герцог слушал мессу каждый день или даже несколько раз в день, и в Страстный четверг кормил сотни бедняков в большом зале замка, а затем омывал ноги гостей (подражая Христу) и раздавал им одежду и деньги. Вместе с Элеонорой он также покровительствовал монахиням и основал несколько женских монастырей.

– Три страсти, – утверждал феррарский хронист, – правили сердцем герцога: любовь к строительству, театру и путешествиям.

При нём Феррара стала одним из лучших городов Италии со своими широкими улицами и просторными площадями, благородными статуями и внушительными памятниками. В начале своего правления Эрколе I даже отправился во Флоренцию, чтобы позаимствовать трактат Альберти об архитектуре у тамошнего правителя Лоренцо Медичи, и осуществил свои усовершенствования на основе принципов, отстаиваемых архитектором эпохи Возрождения. Вследствие чего в Ферраре возникали новые церкви и дворцы, к древнему Ломбардскому собору была пристроена высокая колокольня и установлена конная статуя маркиза Никколо III д‘Эсте, отца Эрколе, а бронзовая статуя его брата, Борсо д‘Эсте, первого герцога Феррары, украсила площадь перед замком, возведённым в конце ХIV века. Он был соединён подземным переходом со старым дворцом на Соборной площади, который когда-то посещали Джотто и Петрарка.

Именно там 8 мая 1474 года появилась на свет Изабелла д‘Эсте, первый ребёнок герцогской четы, а 29 июня 1475 года – Беатриче д‘Эсте. Кроме того, у Изабеллы и Беатриче было четверо родных братьев, а также сводные брат и сестра, внебрачные дети Эрколе I.

Если Изабелла сразу стала любимицей семьи, то о том, как было воспринято появление второго ребёнка, мы узнаём из феррарской хроники: «В этот день у герцога Эрколе родилась дочь, получившая имя Беатриче… И не было радости, потому что все хотели мальчика».

– Снова девочка, – нахмурился герцог, узнав пол новорожденного ребёнка. – Неужели Феррару, куда я столько вложил, унаследует мой брат или, хуже того, племянник?

Элеонора тоже огорчилась:

– Кому нужна ещё одна девочка? Уже третья, если считать с внебрачной дочерью герцога!

– У отца хоть было полно бастардов, которые управляли Феррарой…

– Если я не рожу сына, Эрколе, пожалуй, снова заведёт себе любовницу!

– Кстати, а донна Изабелла Ардуэн из свиты герцогини очень даже недурна…

Только 21 июля 1476 года Элеонора, наконец, родила сына, которого уже в мае 1477 года обручили с Анной Сфорца, маленькой дочерью герцога Милана. Восторгу феррарцев не было предела. Звонили в колокола, лавки закрыли на целых три дня, а ребёнка крестили с большой помпой в часовне Весковадо, недалеко от Дуомо (Собора). Младенец получил имя Альфонсо в честь своего деда, великого короля Неаполя, и, по словам хрониста, был устроен «прекрасный праздник» на вилле Скифанойя за городом. В украшенном фресками зале этого любимого Эсте летнего дворца был дан концерт с участием ста трубачей, волынщиков и тамбуринистов, а также был приготовлен роскошный банкет по моде того времени с огромным количеством конфет, изображавших дам и кавалеров, животных, деревья и замки. Причём все они были из позолоченного и цветного сахара и, как рассказывал всё тот же хронист, были унесены или съедены людьми, как только открылись двери. Но несколько дней спустя, когда Эрколе был в отъезде, внезапно вспыхнуло восстание, тайно спланированное племянником герцога, Никколо д'Эсте.

– Разве это справедливо, что дядя отнял у меня власть? – возмущался Никколо. – Это я должен был править Феррарой после смерти моего отца, герцога Лионело! Вот захвачу герцогиню с детьми – и Эрколе сам мне всё отдаст!

Но, к счастью, его попытка потерпела неудачу благодаря мужеству и присутствию духа Элеоноры. Дворец уже был окружён вооруженными людьми, когда шум достиг ушей герцогини, которая, вскочив с постели, с маленьким сыном на руках, двумя дочерями и несколькими верными слугами бежала по подземной галерее в замок.

– Да как этот негодяй посмел поднять руку на меня, дочь короля, и на моих детей! – ругалась Элеонора. – Впрочем, неудивительно, ведь этот Никколо – сын бастарда! Ну, ничего, Эрколе ему покажет!

Едва она покинула свою комнату, как заговорщики ворвались внутрь и разграбили дворец, убивая всех, кто пытался оказать сопротивление. Жители Феррары, однако, были верны своим любимым герцогу и герцогине. После нескольких дней тревожного ожидания Эрколе вернулся, подавил беспорядки и восстановил порядок в городе. В тот вечер он появился на балконе замка и обнял свою жену и детей под крики и аплодисменты всего города. На следующий день вся герцогская семья отправилась во главе торжественной процессии в собор и там публично поблагодарила за своё чудесное избавление. За этим последовали ужасные репрессии, и Никколо д’Эсте с двумя сотнями своих сторонников был казнён.

– Позвольте мне, мессир, обосноваться с детьми в замке! – попросила мужа после бунта Элеонора.

– Вы ведь говорили, мадонна, что Вам нравится наш дворец.

– Да, но за мощными замковыми стенами мне будет гораздо спокойнее!

– Там же нет никаких удобств!

«Зато здесь рядом кухня, амбар и свинарник», – подумала Элеонора. Вслух же она сказала:

– Зато у Вас есть талант архитектора, а у меня – собственные средства!

Вероятно, доводы жены показались Эрколе убедительными, потому что уже в феврале 1477 года хронист написал: «Начались работы в Кастельвеккио: укрепляют арматурой и делают комнаты для мадонны герцогини, которая не может жить как мужчины». Постепенно старый замок оброс окнами, лоджиями, балкончиками и садами. Над всем западным двором был создан подвесной сад. Второй сад разбили с северной стороны замка – за крепостным рвом – павильон с колоннами и фонтаном, с лоджиями и перголами, увитыми цветами, с клумбами, кустарниками и фруктовыми деревьями.

– Маленький рай на земле! – восхищались гости.

– Вавилонские сады!

– Божественное место!

В апартаментах герцогини был большой зал, комната в башне Маркезана, гардеробная с потолком, расписанным «под античность», две комнаты с растительными узорами, комната с печью и комнаты для придворных дам. Через несколько лет во время ремонта были указаны также «спальня госпожи», салон для дам, комната рядом с личной часовней герцогини. На стене спальни были изображены огромные колонны и фреска с видом Неаполя – «вид с натуры, на переднем плане синее море, с кораблями и галерами», а на берегу видны все важные здания города. Вид Неаполя в спальне герцогини имел символический смысл – связь с предками, другие изображения этого города находились в комнатах её детей. Постепенно замок, построенный на границе города, стал его центром. И, в конце концов, туда перебрались все члены семейства Эсте.

1 июня 1477 года Элеонора с дочерями, трёхлетней Изабеллой и двухлетней Беатриче, приехала в Неаполь. Визит был приурочен к свадьбе её отца короля Ферранте I с Хуаной Арагонской, испанской принцессой. Поражённый красотой маленькой Изабеллы её дядя принц Федерико заявил:

– Я с удовольствием бы женился на моей старшей племяннице, если бы не наше близкое родство!

– А вот мы на месте Вашего Высочества выбрали бы нашу младшую внучку! – возразил ему король.

Поймав удивлённый взгляд сына, Ферранте I пояснил:

– Потому что она больше похожа на Вашу сестру!

19 сентября Элеонора родила в Неаполе второго сына, которого назвали в честь деда Ферранте. Но уже в ноябре ей пришлось вернуться в Феррару, так как Эрколе был назначен генерал-капитаном Флоренции. Она забрала с собой старшую дочь Изабеллу, оставив новорожденного и Беатриче на попечение деда. Девочка прожила в Неаполе восемь лет, её воспитанием занимались няня по имени Серена и Ипполита Мария Сфорца, герцогиня Калабрийская, очень образованная женщина, которая была женой старшего сына Ферранте I. Беатриче и её младший брат дружили с детьми Ипполиты – Фердинандом, Педро и Изабеллой. Пока её старшая сестра корпела в Ферраре над книгами, Беатриче носилась верхом по дороге между замками Кастель Капуано, где жила с кузенами, и Кастель Нуово, резиденцией королевской четы.

– Вы, наверно, скучаете, кузина, по своей семье и по Ферраре? – сочувственно спрашивала её Изабелла Арагонская, тёзка родной сестры Беатриче.

– Не-ка! – отвечала Беатриче, с хрустом разгрызая яблоко. – Мне и здесь хорошо!

Официально усыновлённая своим дедом, девочка подписывалась как «донна Беатрис де Арагон» и болтала на смеси каталонского, кастильского и итальянского языков. Кроме того, по воле Ферранте I, она одевалась по испанской моде и носила причёску «коаццоне» в виде «косы», обвивая волосы бусами и лентами или завернув в ткань. Феррарский посол сообщил в 1479 году её матери Элеоноре, что король вернёт ей сына, теперь, когда он подрос, но не Беатриче.

– Почему? – удивились герцогиня. – Что король, наш отец, будет делать с этой невзрачной девчонкой?

– Его Величество хочет выдать её замуж и оставить при себе.

В свой черёд, граф Диомеда Карафа, придворный Ферранте I, характеризовал герцогу Эрколе его младшую дочь так:

– О ней я предсказываю, что она будет женщиной великого духа и способной командовать.

В ответ отец Беатриче пожал плечами:

– Главное, чтобы она родила своему мужу наследника! Такого же очаровательного и здорового карапуза, как Джулио, которого подарила мне донна Изабелла Ардуэн!

Конечно, девочка была слишком мала, чтобы понимать происходящее при дворах короля Неаполя и его сына, герцога Калабрийского, имевших славу покровителей наук и искусств, но, в то же время, правителей коварных и жестоких. За тридцать лет своего правления Ферранте I добился процветания Неаполя. С помощью дипломатии и династических браков король установил тесные отношения со многими итальянскими и иностранными государями, что принесло ему славу и прозвище «Судьи Италии». Кроме того, он покровительствовал многим художникам и гуманистам Ренессанса, а также возвёл в Неаполе величественные здания, которые до сих пор украшают этот город. Вместе с тем почти всю свою жизнь Ферранте вынужден был воевать с многочисленными завоевателями, посягавшими на его прекрасное королевство, а также усмирять мятежных баронов. Враги недаром считали его страшным человеком. Когда папский церемониймейстер Якоб Буркхардт прибыл на коронацию Ферранте I, тот спросил:

– Вы знаете, епископ, что может доставить нам наибольшее удовольствие?

– Нет, Ваше Величество.

– Нам нравится, когда наши враги сидят рядом с нами…

– … в замковой тюрьме? – догадался умный немец.

– Да, если живые. А если мёртвые – то в подземелье, забальзамированные и одетые в костюмы, которые носили при жизни.

– Хотите взглянуть на мою «комнату мумий»? – вкрадчиво добавил король.

Самой же безобидной чертой деда Изабеллы и Беатриче была патологическая страсть к молодым женщинам, так, помимо двух законных жён, он имел кучу любовниц и внебрачных детей. Вообще, король обожал окружать себя ребятишками и даже брал на воспитание детей казнённых им врагов. Эта своеобразная утончённая и драматичная атмосфера Неаполя должна была оставить отпечаток на личности Беатриче. Тем временем её старшая сестра Изабелла в Ферраре уже в четыре года приступила к учёбе. Узнав об этом из письма жены, Эрколе I очень этому порадовался и запретил наказывать малышку, в случае, если она вдруг плохо выучит урок.

– Запрещаю её бить даже Вам, мадонна! – подумав, дописал герцог.

Прочитав письмо мужа, Элеонора улыбнулась:

– Даже если бы моя дорогая и милая дочь не была лучше других, у меня всё равно бы на неё не поднялась рука! Ведь она такая хорошенькая: вся в герцога! Не то, что Беатриче, которая вылитый король, мой отец!

Представив себе приземистого Ферранте I с короткой шеей и круглыми щеками, герцогиня невольно вздохнула.

Всё, что делала Изабелла, было сделано хорошо. Её быстрота в обучении, великолепная память и прилежание служили любимой темой бесед при феррарском дворе, в то время как о младшей дочери Эрколе, даже после возвращения Беатриче в Феррару, современники упоминали очень редко вплоть до её замужества.

Глава 2

Свадьба Изабеллы

В июне 1477 года, всего через несколько дней после того, как Элеонора и её дочери покинули Феррару, туда прибыл Лодовико Сфорца, герцог Бари, которого Эрколе I любезно принял на вилле Скифанойя. Оказалось, что Лодовико, за смуглый цвет лица прозванный «Моро» («Мавр»), был изгнан из Милана вдовствующей герцогиней Бонной, регентшей при своём несовершеннолетнем сыне герцоге Джангалеаццо Сфорца. Правда, историк Паоло Джовио уверял:

– И вовсе сеньор Лодовико не смуглый! А его прозвище подразумевает шелковичное дерево – самое мудрое из деревьев, поскольку оно покрывается листвой последним, но плодоносит первым.

– Мессир Паоло совершенно прав! – согласился с ним Моро. – Потому что настоящий государь выделяется среди прочих не своей внешностью, а прозорливостью и мудростью!

Спустя два года Лодовико отправился в Неаполь, где, без сомнения, видел Беатриче, но вскоре вернулся в Милан, заставив Бонну передать ему регентство над племянником. Придя к власти, Моро в сентябре 1480 года попросил руку старшей дочери герцога Феррары. Однако Эрколе I уже пообещал выдать шестилетнюю Изабеллу за Франческо Гонзага, наследника маркиза Мантуи. Мантуанский посланник, который был отправлен в Феррару в начале апреля 1480 году для согласования условий брачного контракта, был поражён талантами не по годам развитой юной невесты:

– Мадонна Изабелла не только прекрасно станцевала перед нами, но и проявила в разговоре необыкновенный ум и грацию!

– Главное – чтобы поскорее родила Франческо здорового наследника! – прочитав его донесение, отрезал маркиз.

– Вы же знаете, мессир, что наша старшая дочь – слишком хрупкая и болезненная девочка, поэтому я настаиваю, чтобы её брак был заключён только спустя десять лет после помолвки! – в свой черёд, твёрдо заявила мужу Элеонора.

– Ладно, я поговорю с маркизом, – покладисто согласился Эрколе. – Вот только что ответить Моро?

– Попробуйте предложить ему в качестве невесты Беатриче!

– Я буду счастлив, сеньор, жениться как на старшей, так и на младшей Вашей дочери! – любезно заверил Моро будущего тестя.

Ему действительно было всё равно: дело было не в невесте, а в укреплении союза между Эсте и Сфорца. К тому же, брак с Беатриче был даже более выгоден. Ведь она воспитывалась при дворе Ферранте I и была его любимой внучкой, следовательно, герцог Бари мог рассчитывать не только на союз с Феррарой, но и с Неаполем. Узнав об этом, король согласился на помолвку шестилетней Беатриче с двадцатидевятилетним Лодовико Сфорца.

Следующей весной маркиз Мантуи привёз своего старшего сына Франческо в Феррару на праздник Святого Георгия познакомиться с невестой и её семьей. Мантуанский хронист рассказывает, как по этому случаю маркиз и его свита из шестисот человек отправились вниз по реке По на четырёх буцентаврах (барках), как герцог Эрколе, желая оказать честь своим гостям, кормил всю компанию бараниной, телятиной и прочими подобными деликатесами в течение четырёх дней, которые они провели в Ферраре, и как знаменитые берберийские лошади Гонзага выиграли скачки, позволив ему с триумфом вернуться с рулоном золотой парчи в качестве приза в Мантую.

Маркиз поддержал Эрколе в 1482 году, когда из-за спора о контроле над соляными промыслами венецианцы и папа напили на Феррару. Пока герцог лежал больной и обездвиженный, армия противника разорила окрестности города и нанесла значительный урон имуществу семьи Эсте. Тем временем в самой Ферраре начались чума и голод. В этот критический момент Элеонора ещё раз продемонстрировала своё мужество и присутствие духа. Отправив своих детей в Модену и созвав магистратов, она обратилась к ним с речью с лоджии в саду и призвала их:

– Будьте верными своим сеньорам из дома Эсте!

Горожане, растроганные мужеством Элеоноры, в один голос в ответ начали скандировать девиз Эрколе:

– Алмаз! Алмаз!

И поклялись умереть за своего герцога. К счастью, союзники поспешили на помощь осаждённому городу. 22 мая 1483 года маленькая Изабелла собственноручно написала жениху из Модены:

– Хотя, когда Ваши письма и подарки дошли до меня, я была не совсем здорова, их прибытие заставило меня внезапно почувствовать себя лучше. Но как только я услышала, что из-за моей болезни Ваше Высочество подумывает приехать в Модену и повидаться со мной, я почти пожелала себе снова заболеть, чтобы иметь удовольствие видеть Вас.

Год спустя, когда закончилась война, умер маркиз Мантуи, и Изабелла выразила соболезнования Франческо по поводу смерти отца, умоляя его вытереть слёзы и утешиться ради неё.

Правда, в 1484 году её тётка Беатриче Арагонская, королева Венгрии, заявила Элеоноре:

– Что там маркиз, сестрица! Ваша старшая дочь заслуживает того, чтобы стать королевой!

– Полностью согласна с Вашим Величеством! Но, увы, ни один король пока не попросил руки Изабеллы!

– А у меня есть один на примете: Его Величество Владислав II, король Чехии. Если хотите – я выступлю свахой!

– А как же жених Изабеллы?

– Ему можно предложить руку Вашей младшей дочери, а для герцога Бари – подыскать какую-нибудь знатную неаполитанку.

– Боюсь, Ваше Величество, такой «обмен» невозможен, потому что маркиз успел влюбиться в Изабеллу, а судьба Беатриче – в руках короля, нашего отца. Хотя…

– Что «хотя»?

– Можно договориться о тайной помолвке Беатриче с Владиславом на случай, если Моро передумает и захочет найти жену, более соответствующую его возрасту.

– Неплохой план, сестрица! Только, боюсь, король Чехии не согласится!

Бонифаций III, маркиз Монферрата, тоже намекнул Эрколе I через своего посла, что непрочь жениться на его младшей дочери. Но его предложение в Ферраре всерьёз не рассматривалось то ли из-за слишком большой разницы в возрасте между Беатриче и предполагаемым женихом (пятьдесят один год), то ли потому, что последний передумал и решил подыскать себе жену детородного возраста.

Из-за того, что миланцы были очень плохого мнения о неаполитанцах, Моро в 1485 году обратился к Эрколе:

– Я думаю, что моей невесте следует вернуться в Феррару, дабы она могла получить образование при дворе, более подходящем для её будущей роли. К тому же, мне так будет легче навещать мадонну Беатриче.

Однако Ферранте I наотрез отказался отпустить внучку:

– По некоторым уважительным и житейским причинам ей лучше остаться в Неаполе!

– Не могло бы Ваше Величество изложить эти причины? – попросил Эрколе.

– Во-первых, Беатриче всего десять лет и она слишком молода для замужества, а, во-вторых, мы привязались к ней, как к своей родной дочери.

– Если Вы согласитесь на нашу просьбу, то мы дадим ей приданое! – добавил король, хорошо зная зятя.

Но тут Ферранте просчитался: несмотря на его решительные протесты, после нескольких месяцев переговоров королю всё-таки пришлось расстаться с Беатриче. Сразу после отъезда своей внучки он с горечью написал Элеоноре:

– Бог знает, как сильно мы горевали из-за особой любви, которую мы питали к её достоинствам… так, видя её в своём доме, нам казалось, что это ты!

Сначала родители Беатриче хотели сыграть её свадьбу весной 1488 года, но Лодовико дал понять своему будущему тестю, что он слишком занят государственными делами, да и невеста ещё чересчур молода. Дата была перенесена на февраль 1490 года, когда должна была состояться двойная свадьба Изабеллы и Беатриче. А пока девушки продолжили своё образование.

– Надеюсь, Вы не будете возражать, мадонна, если вместе с Изабеллой и Беатриче будем обучаться моя дочь Лукреция? – заискивающим тоном попросил Эрколе. – Ведь она родилась ещё до нашего брака, когда я был холостым мужчиной!

– Хорошо, мессир, – покладисто ответила герцогиня.

– Вы – самая великодушная женщина в Италии! И даже, я бы сказал, во всём мире, если только согласитесь, чтобы Джулио тоже воспитывался вместе с нашими четырьмя мальчиками…

– Вы имеете в виду сына, которого родила Вам моя дама, донна Изабелла Ардуэн?

Герцог униженно кивнул.

– Но если Ваши бастарды будут жить с нашими детьми, придётся расширить детскую. А со временем им понадобятся также собственные покои…

– Я всё понял, мадонна! Пристроим ещё несколько комнат к замку! За мой счёт!

– Только смотрите не пожалейте о своей доброте, мессир: все эти бастарды слишком непокорны и честолюбивы!

Изабелла, Беатриче и их старшая сводная сестра Лукреция изучали античную историю и литературу под руководством Баттисты Гуарино, сына веронского гуманиста, обучавшего их также латыни. Ещё они читали провансальскую поэзию и переводы испанских романов, которые брали в библиотеке Элеоноры Арагонской. Но больше всего среди итальянских дам были популярны французские романы о подвигах Роланда и других паладинов двора Карла Великого. А ещё, склоняясь над пяльцами для вышивания вместе с герцогиней, девушки внимали рассказам придворного пиита Маттео Боярдо о приключениях рыцаря Ринальдо из Монтальбано. Только в очень редких случаях юным принцессам Эсте разрешалось оставить свои занятия, чтобы блеснуть своими талантами на придворных праздниках, поплавать по реке в герцогском буцентавре под звуки скрипок или принять участие в охоте. Среди трёх сестёр Эсте Изабелла выделялась не только своими способностями, но и красотой. Нежный цвет её лица, остроумие и любезные манеры очаровывали всех гостей Феррары. Кроме того, у неё был прекрасный голос.

– Я больше всего люблю слушать музыку, изучать географические карты и заниматься астрологией! – говорила Изабелла д’Эсте.

– А я – играть в мячик и ловить рыбу! – вторила ей Беатриче.

– А я – слушать ваше пение! – Лукреция с улыбкой протянула лютню Беатриче.

Взяв инструмент, та заиграла прелюдию, а Изабелла, положив руку на плечо младшей сестры, запела.

Позднее самые выдающиеся поэты эпохи Возрождения, такие, как Пьетро Бембо и Никколо да Корреджо, Джироламо Касио и Антонио Тебальдео, гордились тем, что она исполняла песни на их стихи.

Принцы и послы, посещавшие феррарский двор, в своих письмах не скупились на похвалы старшей дочери Эрколе I. К четырнадцати годам Изабелла превратилась в настоящую красавицу. Она унаследовала правильные черты лица своего отца, а также его светлые волосы и белую кожу. Зато своими чёрными сверкающими глазами будущая маркиза была обязана матери, и, при среднем росте, отличалась гордой осанкой и величественной грацией. Можно с уверенностью сказать, что Элеонора Арагонская, получающая удовольствие от бесед с учёными монахинями и часто посещавшая женские монастыри, не пренебрегала также религиозным образованием своих дочерей. Имея перед глазами пример матери, сёстры Эсте приобрели тонкий художественный вкус, выделявший их среди принцесс своего времени. И твёрдо придерживались идеалов чистоты и целомудрия, усвоенных в детстве, на протяжении всей своей жизни. Или, по крайней мере, тщательно скрывали свои романы.

Темноволосая и коренастая, как мать, Беатриче умела играть на лютне, виоле и клавикордах. Но больше всего любила охоту и другие занятия, требующие физической выносливости и ловкости. И быстро перенимала всё новое. Поэтому только на первый взгляд у них с Изабеллой не было ничего общего. Природный ум, практичность и азарт, а ещё страстная любовь к жизни были чертами характера обеих сестёр. Они были очень привязаны друг к другу, несмотря на некоторое соперничество. После возвращения в Феррару Беатриче стали именовать герцогиней Бари. Однако на том её преимущество перед старшей сестрой и закончилось. На любимую внучку Ферранте I ни родители, ни придворные не обращали внимания, а если и обращали, то затем, чтобы пожурить за лень и отставание в учёбе.

– Когда же, наконец, дочь моя, ты избавишься от своего жуткого говора! – пеняла Беатриче мать. – И почему ты не разрешила служанке причесать себя так, как Изабеллу? А что за ужасное платье на тебе?

В ответ Беатриче исподлобья посмотрела на мать прозрачными карими глазами:

– Но Его Величеству, моему деду, нравился этот наряд…

– И это неудивительно! Ведь так одевалась моя матушка, донна Изабелла Кьярамонте! Но сейчас ведь совершенно другая мода!

Однако младшая дочь герцога лишь молча сопела.

– Нет, она просто дикарка! Бери пример со своей сестры!

В отличие от Моро, Франческо Гонзага, который был на семь лет старше Изабеллы, показал себя более пылким женихом. Он часто обменивался письмами со своей юной невестой и посылал Изабелле подарки и стихи, написанные в её честь мантуанскими поэтами. А герцогине Элеоноре преподнёс «Мадонну» кисти знаменитого мастера Андреа Мантеньи, придворного художника Гонзага. Молодой маркиз любил флиртовать с женщинами и знал, как их очаровать. Вот уже год, как он был капитаном на службе у Миланского герцога, а потом возглавил отряды Венеции, стяжав со временем себе славу «лучшего рыцаря Италии».

– У сеньора Франческо очень бравый вид! – похвалила жениха сестры Лукреция, которая была на три года старше Изабеллы.

– Да, он очень сильный! – с гордостью подтвердила та. – Настоящий мужчина! И очень приятный в общении!

Беатриче же скривила губы:

– Он похож на карлика: такой же пучеглазый и курносый!

– Зато сеньор Франческо постоянно меня навещает и дарит подарки, а герцог Бари – к нам носа не кажет! – отрезала Изабелла.

Стиснув зубы, Беатриче изо всех сил старалась не заплакать. В то время как Лукреция мудро заметила:

– Главное, чтобы жених стал хорошим мужем!

Осенью того же года Элеонора Арагонская со старшей дочерью совершила короткий визит в Мантую, где Изабелла впервые познакомилась с сестрой Франческо II, Елизаветой Гонзага, будущей герцогиней Урбино, которая стала её самой близкой подругой. Первой в 1487 году вышла замуж Лукреция д‘Эсте за Аннибале Бентивольо, правителя Болоньи. Свадьбу пышно отпраздновали в доме жениха. Причём среди гостей были отец невесты Эрколе I д’Эсте, Франческо Гонзага и представители самых могущественных властителей Италии, от короля Неаполя до папы римского, от герцога Милана до послов Венецианской республики, от герцога Калабрии до герцога Урбино, сеньоров Римини, Пезаро и Камерино. Но когда в начале 1490 года наступил черёд законных дочерей герцога, Лодовико Сфорца вдруг снова попросил Эрколе:

– Ваша Милость! Давайте перенесём свадьбу на лето!

– Но почему, сеньор? – поинтересовался герцог.

– У меня остаётся очень мало свободного времени из-за государственных дел! Может, к маю разгребусь…

– А вот я, монсеньор, из любви к мадонне Изабелле не желаю ждать ни одной лишней минутки! – заявил Франческо Гонзага.

Как в Мантуе, так и в Ферраре была проведена большая подготовка к предстоящим свадебным торжествам. В течение всего года художники, резчики по дереву и ювелиры занимались подготовкой приданого Изабеллы под бдительным присмотром её матери. В начале 1489 года придворный художник Эрколе Роберти был отправлен в Венецию, чтобы купить сусальное золото и ультрамарин для украшения свадебных сундуков. По возвращении он расписал «тринадцать кассони» и разработал проект брачного ложа, а также великолепной кареты и позолоченного буцентавра, которые герцог подарил своей дочери. Гобелены и портьеры для её комнат были изготовлены в Венеции, печати, пуговицы и серебряные шкатулки – выгравированы художниками Феррары, а переносной серебряный алтарь, богато украшенный чеканкой, и конторка заказаны у искусного миланского ювелира. Пояс для невесты, отделанный золотом и серебром, также был изготовлен там, и стоил 600 дукатов.

11 февраля 1490 года в Ферраре состоялась свадьба пятнадцатилетней Изабеллы, которая принесла в приданое своему мужу 25 000 золотых дукатов, а также украшения и посуду, в том числе, столовое серебро. Перед великолепным банкетом, последовавшим за свадебной церемонией, она проехала по главным улицам Феррары в карете, украшенной драгоценными камнями и золотом, с герцогом Урбино по правую руку и послом Неаполя – по левую. Свадебный пир состоялся в Большом зале дворца, стены которого были увешаны аррарскими шпалерами, привезёнными герцогиней Элеонорой из Неаполя (в том числе, там был «Визит царицы Савской к Соломону»), и шестью фламандскими коврами, изготовленными вручную из золота, серебра и цветных шелков. Сервиз, использовавшийся на свадьбе Изабеллы, изготовили в Венеции по эскизам Козимо Тура. Хрустальные кувшины и блюда из золота и эмали украшали грифоны, сатиры и дельфины, а ручки золотых чаш и рогов изобилия с фруктами – ангелы или орлы дома Эсте. Двести пятьдесят маленьких флажков с гербами хозяев и Гонзага увенчали пирамиды из цветного сахара, которые были триумфом искусства кондитеров.

12 февраля Изабелла отправилась в Мантую вверх по реке По в буцентавре, подаренном отцом, куда загрузили сундуки с её приданым, а также картины Эрколе ди Роберти. За баркой невесты плыли четыре галеры и пятьдесят лодок. Родители Изабеллы и трое братьев: Альфонсо, Ферранте и Ипполито, будущий кардинал д'Эсте, с большой свитой сопровождали её до ворот Мантуи, куда она въехала 15 февраля всё в той же карете. По бокам ехали жених и герцог Урбино, а затем следовали послы Франции, Неаполя, Милана, Венеции, Флоренции, Генуи, Пизы и других государств Италии. Жители Мантуи с энтузиазмом приветствовали юную невесту, и, по слухам, в тот день в городе собралось до 17 000 зрителей. Улицы были увешаны парчой и цветочными гирляндами, а хор детей в белых одеждах встретил Изабеллу песнями и декламациями у ворот. На площадях были также организованы театрализованные представления и музыкальные развлечения. В какой-то момент дочь Эрколе приветствовали семь планет и девять рангов ангельских орденов, а белокурый мальчик с ангельскими крыльями прочитал сочинённую по случаю эпиталаму у подножия парадной лестницы замка. Там Елизавета Гонзага приняла невесту, и знатные гости сели за стол в парадных залах, в то время как огромная толпа, собравшаяся на площади снаружи, пировала за счёт трактирщиков и пила вино, текущее из фонтанов. Двадцатитрёхлетний маркиз, по обычаю того времени, позаимствовал у всех своих друзей и родственников золотую и серебряную утварь, ковры и драпировки, в том числе знаменитые гобелены с изображением эпизодов Троянской войны, которые были главным украшением урбинского дворца его сестры.

Увы, первая брачная ночь оказалась травмирующей для новобрачной.

– Мадонна Изабелла слишком хрупкая и нежная! – сплетничали кумушки.

– А сеньор Франческо такой горячий и нетерпеливый!

К счастью, молодой организм взял своё и Изабелла быстро поправилась. Праздники прошли блестяще, толпы, собравшиеся на улицах Мантуи, были огромными, так как юность и красота новобрачной вызвали у горожан большой энтузиазм. Единственным их недостатком было отсутствие Андреа Мантеньи, которого папа задержал в Риме, несмотря на настоятельную просьбу маркиза о том, чтобы его придворный художник вернулся вовремя и организовал свадебные торжества. Молодые поселились в замке Кастелло ди Сан-Джорджо, своими средневековыми башнями напоминавшем резиденцию Эсте.

Вскоре Изабелла получила сообщение из дома:

– Ваш старый наставник проливает слёзы из-за расставания со своей любимой ученицей и потерянно бродит по замку, вспоминая каждое Ваше слово и движение, а герцогиня в течение нескольких недель не могла войти в комнату своей дорогой дочери, чтобы не видеть её пустоты и заброшенности…

Однако Изабелла уже поддалась чарам маленькой, но уютной Мантуи, выглядевшей достаточно скромно по сравнению с великолепной Феррарой. Всего через месяц после приезда она ответила отцу:

– Я уже так полюбила этот город, что не могу не заботиться об уважении горожан и их интересах!

Впрочем, она не забывала и о своих родственниках и каждую неделю писала своей матери в Феррару, а когда Беатриче вышла замуж, то ей и Лодовико Сфорца в Милан, Елизавете Гонзага в Урбино и часто переписывалась со своей сводной сестрой Лукрецией Бентивольо и её мужем, а также со своими собственными братьями. Старший из них, Альфонсо д'Эсте, был глубоко привязан к Изабелле, которая разделяла его литературные и художественные вкусы. Однажды осенью 1490 года, нанеся визит сестре в Мантуе, он восторженно поведал ей о турнире в Болонье, на котором его шурин Аннибале Бентивольо предстал в образе Фортуны, а граф Никколо Рангоне – в образе Мудрости. Вдобавок этих принцев сопровождали пажи во французских, немецких, венгерских и мавританских костюмах. Продекламировав аллегорические стихи, они затем «преломили копьё», как тогда говорили.

– Я не могу передать Вам, – захлёбываясь, рассказывал юноша, – как галантно держался мессир Аннибале, но мне стало жаль графа Никколо, когда его лошадь споткнулась и упала!

Мысли же Изабеллы в первые месяцы замужества занимал выбор новых нарядов, драгоценностей и мехов. Она постоянно общалась с торговцами и ювелирами, с вышивальщицами и гравёрами по драгоценным камням. Бесчисленными были её заказы на кольца, печати, бриллиантовые розетки и стрелы, рубины, изумруды и эмали, которые она отправляла своим агентам в Феррару и Венецию. Сегодня юная маркиза заказывает крестик с бриллиантами и жемчугом в подарок своей любимой фрейлине Элеоноре Бронине, а на следующий день посылает в Геную за кораллами и бирюзой. Как только она слышит, что у её отца появились чётки из чёрных янтарных бусин и золотых роз с эмалью, то просит феррарского ювелира без промедления изготовить ей такие же, а когда её сестра Беатриче надевает пояс с драгоценными камнями, привезённый из Франции, Изабелла просит его для образца, чтобы сделать копию.

Вот характерный образец поручений, которые она давала своим слугам:

– Я посылаю тебе сто дукатов, и хочу, чтобы ты понял, что не должен возвращать мне деньги, если они останутся после покупки вещей, которые мне нужны, но должен потратить их на покупку какой-нибудь золотой цепочки или чего-нибудь ещё нового и модного.

Однако нехватка денег часто мешала исполнению её желаний, потому что у маленькой Мантуи и доходы были невелики. Несмотря на это, Изабелла иногда тратила больше, чем могла себе позволить, и была должна большие суммы венецианским банкирам, которые обычно ссужали деньгами как её, так и Франческо. Иногда она была вынуждена также закладывать свои драгоценности и даже наряды, чтобы помочь мужу в его делах. Мантуанский агент однажды написал ей из Венеции:

– Умоляю, мадонна, вышлите мне без промедления немного денег, поскольку за мной гоняются все городские торговцы, в то время как мне нечем им заплатить, кроме добрых слов!

Тем не менее, Изабелла не была мотовкой и, хотя иногда могла впасть в крайность, чаще проявляла себя во всём как рачительная хозяйка.

– Мы скорее умрём, чем нарушим наше слово! – был девиз маркизы.

В её жизни большое место занимали не только драгоценности и платья.

– Мы хотим, чтобы Вы попросили у всех книготорговцев Венеции список всех итальянских книг в прозе или стихах, – писала она всё тому же агенту, – содержащих истории сражений и басни о героях современности и древности, особенно те, которые касаются паладинов Франции, и прислали их нам как можно скорее.

Но, как ни дороги были сердцу Изабеллы средневековые романы, классические авторы были ещё дороже. Даже в те первые дни в её библиотеке было собрано большое количество латинских авторов, включая произведения Вергилия и Горация, а также пьесы Сенеки, Плавта и других. Обладая истинным духом библиофила, Изабелла любила пополнять свою библиотеку редкими произведениями, даже когда не могла их прочесть, и особенно гордилась греческим «Евстафием», который написал папа Климент VII. Но первой книгой, приобретённой ею после переезда в Мантую, была иллюстрированная Библия. Даже в юном возрасте маркиза любила читать Отцов церкви и слушать проповеди. Самые красноречивые монахи того времени входили в число её друзей и корреспондентов. Но особенно она любила доминиканскую монахиню Осанну деи Андреази, родственницу Гонзага, к чьим молитвам обращалась во время войны и чумы.

Каким бы широким и разнообразным ни был интерес Изабеллы ко всем видам литературы, изучение поэзии оставалось её любимым занятием. Она была столь же неутомима в своих попытках заполучить произведения живых бардов, как и произведения мёртвых. В частности, Антонио Тебальдео, молодой поэт, который пользовался прекрасной репутацией при дворах Феррары и Болоньи, постоянно посылал ей свои стихи, хотя ненасытная маркиза всегда просила добавки.

– Разыщи мессира Тебальдео, – приказывала она Джакомо Тротти, посланнику своего отца в Милане, – и попроси его прислать двадцать или двадцать пять самых прекрасных сонетов, которые доставили бы нам наибольшее удовольствие.

Иногда она сама пыталась выразить свои мысли в стихах, и хотя тот же Тебальдео пророчествовал, что она далеко пойдёт в этом направлении и добьётся чудес в поэзии, Изабелла, однако, упорно отказывалась публиковать свои произведения, приговаривая:

– Эти стихи скорее принесут нам насмешки, чем славу!

Но среди всех придворных поэтов её круга тем, кем она восхищалась больше всего, был её родственник Никколо да Корреджо. С самого раннего детства она помнила его как самого красивого и галантного кавалера при феррарском дворе, отличавшегося особой доблестью на войне и турнирах и редким поэтическим даром. Никколо вырос в семье своего дяди Эрколе и присутствовал на свадьбе сначала Изабеллы, а потом – Беатриче После того, как его мать вышла замуж за сводного брата Моро Тристана Сфорца, он поселиться в Милане, где играл ведущую роль при дворе Беатриче. Но в душе по-прежнему оставался глубоко предан Изабелле, называя себя в письмах к ней преданным рабом, а её – «единственной мадонной» и «моей знаменитой Изабеллой». И в один памятный день, когда во дворце Моро в Виджевано разгорелась дискуссия о выдающихся женщинах того времени, Никколо да Корреджо даже отважился назвать маркизу первой дамой мира.

Через несколько месяцев после замужества Изабеллы отец разрешил своему любимому музыканту, констанцскому органисту Джованни Мартини, посетить Мантую и дать ей уроки пения. После своего возвращения в Феррару этот священник послал своей ученице сборник песен, умоляя её запомнить его наставления и практиковать их ежедневно. В то же время герцог Эрколе прислал Изабелле свою собственную книгу песен, чтобы она могла переписать свои любимые мелодии, умоляя дочь не хранить её слишком долго, а вернуть как можно скорее.

Уже в апреле 1490 года маркиза вместе с супругом приехала в Феррару на свадьбу сестры, которая должна была состояться в мае, а в июле их брат Альфонсо должен был жениться на Анне Сфорца, племяннице герцога Бари. Однако оказалось, что Моро в очередной раз отложил свою свадьбу на июль, чтобы обвенчаться одновременно с племянницей. 10 мая статьи брачного контракта были окончательно составлены и подписаны в Кастелло Феррары. Лодовико должен был получить 40 000 золотых дукатов в качестве приданого за Беатриче (на 15 000 больше, чем маркиз Мантуи за Изабеллой). Вернувшись в июле, молодая маркиза узнала, что её будущий зять снова попросил об отсрочке, приведя в замешательство Эрколе I:

– Я уже сомневаюсь в желании Сфорца жениться на Беатриче!

– Зато в качестве извинения за постоянные отсрочки она получила в подарок от жениха великолепное ожерелье! – заметила Элеонора.

Беатриче же с гордостью продемонстрировала сестре крупный жемчуг, оправленный в золотые цветы, с подвеской из рубинов, жемчуга и изумрудов.

– Если исходить из стоимости подарка, Моро обязательно женится! – успокоила отца Изабелла.

В ответ герцог вздохнул:

– Наш посланник при миланском дворе, Джакомо Тротти, уверяет, что причина всех этих отсрочек – некая Чечилия Галерани, которую Моро поселил в своём замке…

– Мессир! – герцогиня бросила укоризненный взгляд на мужа.

– Отец прав, матушка! – нервно возразила маркиза. – Беатриче должна знать правду, чтобы для неё это не стало неприятным сюрпризом, как для меня! Я слишком поздно узнала про любовницу маркиза, Теодору Суарди, которая родила ему троих детей и с которой он, к стыду моему, до сих пор частенько появляется на публике! Не говоря уже о других девицах, которых, правда, Франческо впоследствии выдаёт замуж!

Эрколе, шокированный словами дочери, отвёл глаза, его супруга тоже потерянно молчала, не зная, как утешить свою любимицу. Беатриче же нахмурилась:

– И Вы всё это терпите, сестрица?

– А что ещё мне остаётся делать?

– Я бы ни за что не стала терпеть такое от мужа!

– Ну, признаться, иногда и моему терпению приходит конец! Когда я заметила, что одна из моих девушек строит глазки Франческо, то сразу схватила ножницы и пригрозила ей: «Ва мо! (А ну-ка!) Будешь ещё нимфой крутиться рядом с хозяином?!»

– Нужно было порезать ей лицо! – кровожадно заметила Беатриче.

– Я всего лишь обкромсала ей волосы!

– О, Боже, уймите же Ваших дочерей, мессир! – воскликнула Элеонора.

Герцог открыл было рот, однако младшая дочь его опередила:

– Вот увидите: я добьюсь того, что Моро выгонит эту Галлерани из Милана и будет любить только меня!

Отец Чечилии Галлерани не был дворянином, но занимал несколько должностей при миланском дворе, в том числе, посла во Флоренции. Однако он рано умер и его вдова с детьми (у Чечилии было шесть братьев) оказалась в стеснённых обстоятельствах. Поэтому она не препятствовала сближению четырнадцатилетней Чечилии с регентом Милана, хорошо знавшим семью Галлерани. Лодовико, любивший красивых женщин, очень привязался к своей новой пассии, которая свободно говорила на латыни, прекрасно пела, музицировала и писала стихи на нескольких языках. Вскоре после прибытия в Милан Леонардо да Винчи Сфорца заказал ему портрет своей юной любовницы, свидетельствующий об её необыкновенном очаровании («Дама с горностаем»). В течение нескольких лет она занимала покои в Миланском замке и родила сына, Леоне, которого Лодовико любил так сильно, что его придворные не осмелились сообщить ему печальную новость, когда ребенок внезапно умер в 1487 году. Поговаривали даже, что герцог Бари намеревался сделать Чечилию своей законной женой. Какое-то время казалось, что разрыв между Сфорца и Эсте неизбежен. Однако союз с Феррарой имел слишком большое значение для Милана и Лодовико решил пожертвовать своей любовью ради государственных интересов. Наконец, в августе мать сообщила Изабелле добрые вести:

– Ваша сестра уедет в Милан в конце года и герцог Бари выразил надежду, что мы с Вами, маркиза, будет сопровождать её!

– С радостью, матушка!

Приняв это приглашение, Изабелла в третий раз за короткое время посетила Феррару, чтобы помочь сестре подготовиться к свадьбе, а затем поспешила назад в Мантую. Там она намеревалась приобрести лошадей, одежду, драгоценности и столовое серебро для своего путешествия.

– Чтобы произвести в Милане впечатление, я намерена взять с собой свиту числом более ста человек, включая девяносто лошадей и трубачей! – объявила она мужу.

– Но где мы найдём столько денег, мадонна?

– Не хотите же Вы, чтобы Вашу жену приняли за нищенку! К тому же, нам не придётся тратиться на Вашу свиту!

– Да, венецианцы не одобряют сближения Феррары и Милана. А так как я состою у них на службе, мне лучше остаться дома…

– Ничего, я обо всём Вам подробно напишу!

Однако впоследствии маркиза сократила число своих сопровождающих до пятидесяти человек и тридцати лошадей по просьбе Лодовико, который умолял её взять с собой как можно меньше слуг из-за большого количества гостей, которые ожидались в Милане. Франческо Гонзага, естественно, был тоже приглашён, но, как союзник венецианцев, счёл за лучшее не появляться на свадьбе. Поэтому Изабелла решила присоединиться к своей матери и сестре в их путешествии вверх по реке в Павию, а затем в Милан.

Глава 3 Свадьба Беатриче

К несчастью, зима в тот год выдалась на редкость суровой. Река По замёрзла, и лёд на реке не таял до первой недели февраля, в то время как снег шёл до 12 марта. Кортеж отправился в путь 29 декабря 1490 года. Вместе с Беатриче ехал её брат Альфонсо, который должен был привезти обратно в Феррару свою невесту Анну Сфорца, сестру герцога Миланского. Мужчины ехали на санях, женщины – на деревенских повозках, пока не добрались до судоходной части реки. Здесь их ожидали баржи, присланные из Павии. Причём флот, который доставил Беатриче и её эскорт из Неаполя в Ливорно, чудом избежал кораблекрушения у берегов Тосканы. Многочисленные неудобства, а также сильный холод и голод, которые пережили дамы Эсте в течение пяти дней, проведённых ими на борту этих судов, наглядно описаны в письме, адресованном мужу Изабеллы её фрейлиной. По словам последней, бедной маркизе было так плохо, что она молила:

– О, Творец, забери меня к себе! Я больше не в силах терпеть этот адский холод!

Наконец, флотилия потрёпанных кораблей, сопровождающих позолоченную барку Феррары, вошла в реку Тичино и встала на якорь в доке Павии. Молодые женщины, совершенно забыв о лишениях, голоде и болезнях, стояли сейчас в самых лучших своих нарядах, устремив любопытные взгляды на кавалеров, столпившихся на берегу. Самой жизнерадостной была пятнадцатилетняя невеста Беатриче д'Эсте. Их встретил Лодовико со своей миланской свитой и проводил в замок. Там он устроил для гостей небольшую экскурсию по комнатам, показав собранные им сокровища, в том числе, знаменитую библиотеку, бывшую гордостью Сфорца, и оружейную палату. А ещё там были замечательные часы из меди и латуни с колёсиками и гирями, которые не только звонили в колокола, но также показывали движение солнца, Луны и планет по системе Птолемея и т.п. Все эти редкие вещи были по достоинству оценены Элеонорой Арагонской, взращённой выпускниками Академии, основанной её отцом, королём Неаполя, и не менее образованной Изабеллой, проявлявшей неподдельный интерес к новинкам во всех отраслях знаний. Между тем герцог Бари, показал себя гостеприимным хозяином, непринуждённо беседуя с маркизой на любые темы и радуя её подчёркнутым вниманием и вежливостью.

– Сеньор Лодовико оказал мне высокую честь и обласкал меня, – хвасталась Изабелла в письме к мужу.

– Как я заметил, Ваша Светлость, герцог Бари получает неподдельное удовольствие от общества Ваших прекрасных дочерей! – в свой черёд, доносил Эрколе проницательный феррарский посол.

Беатриче, казалось, с самого начала привязалась к Лодовико. Хотя тому исполнилось уже тридцать восемь лет, он считался красивым мужчиной из-за высокого роста, выразительного лица и мягких манер. Во вторник 17 января 1491 года в старинной часовне Висконти замка Кастелло в Павии Беатриче обвенчалась с Моро в присутствии небольшого, но блестящего общества. Маркиза вместе с матерью отвела сестру к алтарю в сопровождении их брата Альфонсо, дяди Сигизмондо д’Эсте и приехавших с ними придворных. Ходили слухи, что в толпе, собравшейся во дворе замка, видели также Франческо Гонзага. Лодовико спросил на банкете у Изабеллы:

– Это правда, что маркиз, Ваш муж, всё-таки почтил нас своим присутствием, мадонна?

На что удивлённая маркиза ответила:

– Простите, Ваша Светлость, но мне об этом ничего неизвестно…

После первой брачной ночи Беатриче её мать с огорчением сообщила мужу:

– Желаемый исход дела не последовал.

Но Эрколе призвал свою супругу не беспокоиться по этому поводу. Возможно, Лодовико пока воздержался от консумации брака из-за искренней любви к своей невесте и нежелания её огорчать, приняв во внимание её невинность и робость.

– Нет никаких сомнений, – добавил Эрколе, – в том, что он ждёт указания Амброджио да Розате (астролог Моро).

На следующий день после венчания Сфорца сам, без жены, отправился в Милан, чтобы сделать последние приготовления. Принцессы Эсте были очень довольны тем, что Моро оставил в их распоряжении не только все сокровища замка, но и графа Галеаццо ди Сансеверино, своего зятя, который развлекал дам, пока его тесть отсутствовал.

– Мессир Галеаццо – самый красивый и галантный из всех миланских кавалеров! – заметила сестре Изабелла.

– Да, после герцога Бари, – согласилась с ней Беатриче.

Во время верховой прогулки по прекрасному парку Павии между Изабеллой и Беатриче с одной стороны и Галеаццо с другой разгорелся жаркий спор по поводу достоинств знаменитых героев рыцарских романов. На протяжении всех праздничных дней они не могли договориться, кому следует отдать пальму первенства.

– Без сомнения, Роланд – рыцарь всех времён и народов! – заявил граф Сансеверино.

– Нет, сеньор, мы с сестрой считаем, что Ринальдо – самый лучший из всех! – с улыбкой возразила Изабелла.

– Нет, Роланд!

– Ринальдо!

Звонко выкрикивая со всем задором юности: «Роланд!» или «Ринальдо!», молодые люди веселились от души. В конце концов, то ли Галеаццо проявил большую настойчивость, то ли его противницы оказались столь тактичными, но им пришлось объявить о своём поражении. Однако Изабелла быстро вернулась к своей прежней любви и по возвращении в Мантую продолжила дискуссию в письме. Возможно, для неё это был лишь удобный повод попросить у Маттео Боярдо рукопись следующих частей его поэмы о приключениях рыцаря Ринальдо. За подобными развлечениями в Павии неделя пролетела незаметно и пора было отправляться в Милан, где в присутствии молодого герцога Джангалеаццо, племянника Моро, и его супруги должны были состояться официальные торжества. В предвкушении грандиозных празднеств жизнерадостная Изабелла в послании к своему шурину Джованни Гонзага, перечислив все предстоящие турниры, банкеты, балы и театральные представления в Милане, поддразнила его:

– Мы желаем Вам всего хорошего, но опасаемся, что наши пожелания принесут Вам мало пользы, и уверены, что от моего письма у Вас потекут слюнки.

В воскресенье утром 22 января 1491 года новобрачная со своей свитой въехала в столицу герцогства. Ещё при подъезде к городу её встретила кузина и подруга детства Изабелла Арагонская, герцогиня Милана. У городских ворот Беатриче приветствовали оба герцога: Джангалеаццо и Людовико Сфорца в костюме из золотой парчи. Их эскорт состоял из знатнейших дворян, соперничавших друг с другом в богатстве своих нарядов, в то время как сорок шесть пар трубачей издавали ликующие звуки, приводившие в восторг окружающих. Феррарских дам и, особенно, невесту радостно приветствовала толпа людей. Дома, ещё не покрашенные снаружи, были завешаны дорогой парчой и увиты зелёными ветками. Самое примечательное зрелище являл собой смотр достижений оружейников: вдоль каждой стороны улиц были выстроены в ряд манекены, полностью облачённые (как и их кони) в самые лучшие доспехи, которые выглядели так реалистично, что казались живыми. А в замке Элеонору Арагонскую и её дочерей тепло приветствовали Бонна Савойская, мать герцога Джангалеаццо, всегда мечтавшая породниться с Эсте, и её старшая дочь Бьянка Мария Сфорца. На следующий день в часовне Миланского замка произошло венчание её младшей дочери Анны Сфорца с Альфонсо, братом Изабеллы и Беатриче. Богатство, продемонстрированное Лодовико во время брачных торжеств, произвело большое впечатление на мать и сестру Беатриче.

– Я чувствую себя в Милане бедной родственницей! – призналась Элеонора старшей дочери.

– А каково мне, матушка? Как я слышала, доходы Миланского герцогства, которым управляет муж Беатриче, в три раза превосходят доходы Мантуи!

Герцогиня вздохнула:

– Утешьтесь, дочь моя! Я уверена, что благодаря своей красоте и уму Вы вскоре прославитесь на весь мир!

– Если только моя сестра не затмит меня своим богатством, которое люди ставят превыше всех талантов!

Кульминационным событием празднеств стали маскарад и грандиозный трёхдневный турнир или «джостра». Чтобы придать событию больше блеска, рыцари вышли на ристалище целыми компаниями, одетые в причудливые костюмы с эмблемами по моде того времени. Отряд из Болоньи, ведомый Аннибале Бентивольо, мужем Лукреции д’Эсте, въехал на ристалище в триумфальной колеснице, запряжённой оленями и единорогом – животными, символизирующими династию Эсте. Гаспарре ди Сансеверино (Фракасса), брат Галеаццо, явился с двенадцатью миланскими рыцарями, переодетыми в мавританские костюмы из чёрной и золотой ткани. На их щитах была изображена эмблема – голова мавра. Воины из отряда Галеаццо ди Сансеверино вначале замаскировались под дикарей, но, оказавшись напротив герцогов и их герцогинь, сбросили свои костюмы, придуманные Леонардо да Винчи, и явились в блистательных доспехах. Затем огромный мавр выступил вперед и продекламировал поздравительную речь в стихах в честь Беатриче. Однако наибольшее удивление зрителей вызвало внезапное появление на ристалище мужа Изабеллы.

– Странно, что герцог Бари не пожелал преломить копьё в честь Вас, дочь моя, как это сделал маркиз ради Вашей сестры, – не без иронии заметила по этому поводу Элеонора младшей дочери.

– Сеньор Лодовико сказал, что предпочитает побеждать с помощью своего ума, а не физической силы, – безмятежно откликнулась Беатриче.

– Поэтому ради меня сегодня будет сражаться граф ди Сансеверино! – добавила она секунду спустя.

– А почему не граф Каяццо? Ведь он – самый старших из четырёх братьев Сансеверино!

– Потому что мессир Галеаццо всегда побеждает на турнирах!

– Ну, это мы ещё посмотрим! Мне кажется, победителем будет сеньор Франческо!

Среди участников, отличившихся во время турнира, хронист упомянул маркиза Мантуи и молодого Аннибале Бентивольо. А также маркиза Джироламо Станга и Никколо да Корреджо, близких друзей Изабеллы и Беатриче. Все четверо братьев Сансеверино тоже сражались с присущим им мастерством и доблестью, но главный приз турнира – отрез золотой парчи, взял Галеаццо, доказав, что ему нет равных как в куртуазных упражнениях, так и в рыцарских. Как только Моро узнал маркиза Мантуи, он послал ему приглашение:

– Мы настоятельно просим Вас, сеньор, занять почётное место в нашей свите!

– Я не в силах отказать Вам в столь вежливой просьбе, мессир! – Франческо Гонзага присоединился к своей жене и сел с остальными своими родственниками на семейный банкет, который состоялся в тот же день в замке Кастелло Сфорческо.

1 февраля 1491 года герцогиня Элеонора отправилась домой со своим сыном, новоиспечённой невесткой и старшей дочерью в сопровождении почётного эскорта из двухсот миланских дворян. По пути в Павию они посетили знаменитый монастырь Чертозу, приору которого Лодовико заранее отправил с курьером письмо, дабы тот оказал подобающий приём герцогине Феррары и её сопровождающим. Регент Милана был исключительно любезен с родственниками своей юной жены и, особенно, с Изабеллой.

– Не знаю, как благодарить Вашу Светлости за то, что Вы наладили почтовую связь между Миланом и Мантуей, чтобы облегчить мне общение с сестрой! – написала зятю Изабелла.

– Я ещё решил регулярно каждую неделю отправлять к Вам, мадонна, личного курьера, чтобы не дать Вам повода не отвечать на мои письма! – галантно ответил Моро.

С собой в Милан Беатриче привезла собственный бюст работы Кристофоро Романо. Чтобы изваять его, скульптор по приказу Лодовико специально приехал незадолго до свадьбы в Феррару. Этот подарок Моро невесте был предметом особой зависти её сестры. Восхитительно переданы несколько неправильные черты лица пятнадцатилетней девушки, округлость её щек, пухлые губы и острый носик. Но какая же сила характера скрывалась за этим мягким, детским лицом! С момента прибытия Беатриче к миланскому двору она покорила все сердца не столько своей красотой, сколько живостью и приподнятым настроением, звонким смехом, искренней радостью и острым наслаждением жизнью. Правда, в первые месяцы в её семейной жизни было не всё гладко. Если маркиз Мантуи в первую брачную ночь, буквально, изнасиловал свою жену, то младшая дочь Эрколе I зубами и ногтями защищала свою невинность. Узнав правду, герцог Феррары встревожился и приказал своему послу:

– Передайте герцогу Бари, что я настаиваю на немедленной консумации его брака с моей младшей дочерью! А то, чего доброго, Беатриче могут отослать из Милана!

– Я думаю, Ваша Светлость, что Моро не спешит с этим из-за известной Вам особы, которая продолжает занимать покои в замке Сфорца и, вдобавок, снова беременна, – сообщил своему господину Джакомо Тротти.

Потерпев неудачу в первую брачную ночь, герцог Бари решил постепенно соблазнить свою юную супругу, сочетая ласки и поцелуи с ежедневными очень дорогими подарками. В письме от 6 февраля Тротти уверял родителей Беатриче:

– Сеньор Людовико думает лишь о том, как угодить своей жене и развлечь её. Каждый день он говорит о том, как любит её.

Но Чечилия Галлерани по-прежнему оставалась опасной соперницей. Когда 14 февраля посол явился в замок, Лодовико сообщил ему «на ухо»:

– Я иду поразвлечься к сеньорите Чечилии и герцогиня, моя жена, не возражает против этого!

Тем не менее, сама Беатриче думала иначе. Так ничего и не добившись от неё, Моро в середине февраля сообщил об этом феррарскому послу. Тротти попытался было пристыдить Беатриче, но без особого успеха, и, в свой черёд, пожаловался герцогу Эрколе на его дочь-дикарку. Однако даже вмешательство отца ничего не изменило. Возможно, поведение Беатриче объяснялось тем, что она знала о любовнице мужа. В девичестве её, похоже, так больно ранила участь вечной «тени» сестры, что она больше не желала терпеть никакую конкуренцию.

– Это подарок Вам, мадонна! – Моро указал на роскошное платье из золотой ткани, которое внесли его слуги. – Мы желаем, чтобы Вы его немедленно надели!

– Не хочу, мессир! – Беатриче надула губы.

– Почему? – удивился герцог. – Оно Вам не понравилось?

– Потому что на днях я видела точно такое же платье на сеньорите Чечилии!

– И вообще, – тут же добавила юная герцогиня. – Если Вы не выдадите её замуж или не отправите в монастырь, то лучше не ложитесь со мной в кровать!

Только спустя два месяца после венчания юная герцогиня отдалась мужу. А Моро, в свой черёд, в письме к Тротти от 21 марта 1491 года сообщил:

– Мы больше не думаем о сеньорите Чечилии, а только о герцогине, нашей супруге, и получаем от неё большое удовольствие за её обычаи и хорошие манеры.

Двадцать седьмого марта Тротти снова порадовал Эрколе:

– Сеньор Людовико совершенно предан своей супруге. Он в полном восторге от очаровательных манер и весёлого нрава мадонны Беатриче.

После родов любовница Моро согласилась выйти замуж за графа Лодовико Бергамини. Она получила роскошное приданое, а также Палаццо дель Верме на площади Дуомо в Милане. Лодовико, вероятно, сдержал слово и более не возобновлял связи с Чечилией Галлерани, но всегда с уважением относился к её мужу и признал Чезаре, новорожденного сына любовницы, своим.

Глава 4

Начало семейной жизни

Став женой одного из самых могущественных властителей Италии, Беатриче получила, практически, неограниченную свободу, которой у неё не было даже в Неаполе. Но всё же главное богатство, которое она обрела после переезда в Милан, это была любовь супруга. Правда, нельзя сказать, что при этом Моро не замечал других женщин.

– Сердечно полюбив Вас, – написал он Изабелле д’Эсте через две недели после её отъезда, – я обрёл в Вашем лице дорогую сестру, поэтому ничто не может доставить мне большего удовольствия, чем письма из Ваших рук.

– Все эти любезности невольно наводят на мысль, что Моро испытывает к Вам отнюдь не братские чувства! – перехватив письмо, угрюмо заявил Франческо Гонзага жене.

– В отличие от Вас, я всегда сохраняла верность в браке! – холодно отрезала Изабелла.

Столь пылко обожаемая до замужества своим женихом, сестра Беатриче не могла похвастаться семейным счастьем: Франческо и Изабелла быстро охладели друг к другу. Не ограничиваясь женой и своими любовницами, маркиз также не брезговал и мальчиками. Хотя содомитов в те времена приговаривали к сожжению на костре, такие влиятельные лица, как Франческо Гонзага, могли легко откупиться. Даже не испытывая страсти к супругу, Изабелла с раздражением относилась к его многочисленным интрижкам. Впрочем, Франческо отдавал должное талантам жены и в первые годы брака даже гордился ею. Что же касается Изабеллы, то поначалу она тоже была привязана к мужу и скучала, когда тот отсутствовал. Проводя много времени в военных походах, Гонзага оставлял маркизат в ведение Изабеллы, и та укрепляла положение Мантуи, верная своему правилу любой ценой поддерживать мир.

Вот с кем у неё точно завязалась крепкая дружба, так это с Галеаццо ди Сансеверино, её другим миланским корреспондентом. В своём послании от 11 февраля 1491 года тот заверил маркизу, что между её сестрой и Лодовико установились прекрасные отношения:

– Между ними такая большая любовь, что я не думаю, что два человека могут любить друг друга сильнее.

Приближённые дамы Беатриче писали в том же тоне. Полиссена д'Эсте, родственница Беатриче, которая присматривала за ней по просьбе герцогини Элеоноры, сообщила Изабелле:

– У меня есть приятные новости для Вас, мадонна, герцогиня Бари окружена вниманием и совершенно счастлива. Её супруг заботится о ней, устраивает празднества в её честь и угождает ей всеми возможными способами. Мне известно, что он испытывает к ней сердечную любовь и благожелательность; дай Бог, чтобы это продолжалось долго.

В свой черёд, Лодовико отзывался о Беатриче:

– Она мне дороже, чем свет солнца.

Однако, как известно, юная герцогиня Бари не всегда была «милой».

– Я не смог бы рассказать Вам и об одной тысячной доле проказ, в которых принимают участие герцогиня Милана и моя жена, – писал Моро своей свояченице. – В деревне они участвуют в скачках и галопом носятся за придворными дамами, стараясь выбить их из седла. А сейчас, когда мы вернулись в Милан, они изобрели новый вид развлечений. Вчера в дождливую погоду, надев плащи и повязав голову платками, вышли на улицу вместе с пятью или шестью другими дамами и отправились закупать провизию. Но так как здесь не принято, чтобы женщины ходили с покрытой головой, то простолюдинки начали над ними смеяться и делать грубые замечания, отчего жена моя вспыхнула и ответила им в таком же тоне. Дело зашло так далеко, что чуть не закончилось потасовкой. В конце концов, они явились домой, забрызганные грязью с ног до головы. То ещё зрелище!

27 апреля Тротти сообщил, что две герцогини играли друг с другом в кулачный бой («a la braze»):

– И супруга герцога Бари повергла свою соперницу!

В этом состязании, к сожалению, было слишком много символического. Беатриче, бойкий, взбалмошный и избалованный пятнадцатилетний ребенок, вовсе не была склонна проявлять такт по отношению к своей кузине. Вполне можно доверять рассказам о том, что на придворных церемониях она выставляла кузину на посмешище. (Судя по всему, Беатриче брала пример с Моро, который вёл себя подобным же образом по отношению к своему племяннику Джангалеаццо). Тротти записал 12 мая 1491 года высказывание герцогини Милана по этому поводу:

– Я хотела бы, чтобы со мной обращались точно так же, как с герцогиней Бари, и была бы довольна, если бы сеньор Людовико вёл себя так, словно у него две жены или две дочери, и не делал между нами различия. Я не желаю иметь ни на грош больше, чем герцогиня Бари, которой сеньор Людовико подарил множество драгоценностей из своей сокровищницы.

(Моро владел знаменитыми драгоценностями, среди которых был красный корунд Спино стоимостью 25 тысяч дукатов, большой рубин весом в 22 карата и жемчужина в 29 карат, также оцениваемая в 25 тысяч дукатов).

Что же касается родной сестры, то привязанность Беатриче к Изабелле, казалось, в разлуке ещё больше усилилась. Маркиза послала ей описание свадьбы их брата и Анны Сфорца, которая сопровождалась большими торжествами, включавшими в себя постановку двух комедий Плавта, чем славилась Феррара. Беатриче отвечала сестре:

– Письмо Вашей Милости позволило мне ощутить своё присутствие на этом празднике.

Она была настолько уверена в привязанности к ней своей сестры, что могла также написать:

– Я твёрдо знаю, что Вы очень скучаете по мне и что моё отсутствие лишило вас немалой доли радости от той свадьбы. Не буду отрицать, что теперь, когда я разлучена с Вашей Милостью, я не так сильно переживаю разлуку со своей любимейшей сестрой, как Ваша Милость всегда тоскует без меня; но и я чувствую, что лучшая часть меня самой оказалась вдали от меня.

Судя по корреспонденции герцогини Бари, она с нетерпением ждала новой встречи с сестрой, нетерпением, которое, по-видимому, разделяли также Моро и Галеаццо Сансеверино. Сама Изабелла тоже горела страстным желанием присоединиться к своим миланским родственникам, но не могла это сделать из-за отсутствия мужа, который в мае отправился на свадьбу своего брата Джованни Гонзага, а затем – к сестре в Урбино. Вообще, маркиз считал:

– При миланском дворе во время свадебных торжеств было совершено слишком много безумств!

А, может, он не отпускал жену в Милан из-за ревности к Моро. После же возвращения в Мантую Франческо заболел и поправился только в конце августа. Узнав об этом, Элеонора Арагонская, которую беспокоило отсутствие детей у старшей дочери, советовала ей:

– Ухаживайте за мужем во время болезни, чтобы больше сблизиться с ним!

Из чего можно сделать вывод, что Изабелла этим пренебрегала (а, возможно, и супружеским долгом?). Маркиза была вынуждена с большой неохотой отклонить настойчивые приглашения Лодовико также из-за того, что в казне Мантуи было мало средств, а поездка в Милан требовала больших расходов. Поэтому она удовлетворилась поездкой осенью в Феррару, отложив до следующей весны встречу с герцогом и герцогиней Бари, к большому разочарованию последних. Лодовико даже написал Изабелле:

– Я решил отложить турнир в честь рождения сына у герцога Джангалеаццо до Вашего приезда.

Таким образом, неожиданным следствием брака Беатриче стала сердечная привязанность, завязавшаяся между Моро и Изабеллой д'Эсте, которая по своему характеру гораздо лучше соответствовала роли его спутницы и доверенного лица, чем её сестра. Тротти пишет, что за все те тринадцать лет, которые он провёл в Милане, он ещё никогда не видел, чтобы Сфорца так чествовали своего гостя. Когда Изабелла останавливалась в Милане, Людовико почти не отходил от нее, заставляя послов и весь двор следовать за ней по пятам и уступая ей дорогу, к всеобщему изумлению, «и часто Его Милость ездил вместе с ней по садам в карете».

– Изабелла была более утончённая, лучше образованна, более глубокомысленна, нежели её сестра, – считал Ипполито Малагуцци-Валери, итальянский историк ХIХ века, – и маркизе было суждено внести больший личный вклад в итальянскую политику.

Однако другие исследователи возражают:

– Беатриче от матери унаследовала сообразительность, мужество и присутствие духа, а от отца – дипломатические способности и некоторую эластичность в вопросах совести.

При миланском дворе любили розыгрыши, но некоторые шутки Беатриче были в духе её деда Ферранте I, любившего показывать гостям комнату с мумиями своих врагов. Так, семидесятилетний Джакомо Тротти несколько раз обнаруживал в своём доме «большое количество лис, волков и диких кошек», которых приобрёл для своего зверинца Лодовико и которых в жилище посла запускали по приказу Беатриче. Но это было ещё только начало. Поскольку феррарец был довольно скуп, герцогиня Бари однажды украла у него два золотых дуката, шёлковую шляпу и новый плащ. Правда, деньги потом она отдала племяннице Тротти. Такие грубые шутки, скорее всего, были своего рода личной местью послу, который постоянно информировал герцога Эрколе об «альковных» делах его дочери. И всё же розыгрыши Беатриче имели предел и она никогда не опускалась до цинизма своего деда.

Герцогиня Бари не в меньшей степени интересовалась литературой и искусством, чем её старшая сестра. И во времена опасности она брала на себя лидерство и оказывала, вероятно, немалое влияние на государственные дела в Милане. Франческо Муралти, итальянский хронист ХV века, описывал Беатриче в своих «Анналах» как «юную, красивую лицом и смуглую, любящую придумывать новые костюмы и проводить день и ночь в песнях, танцах и всевозможных удовольствиях». Зачастую она диктовала моду того времени, и следуя её примеру, многие итальянские аристократки, даже за пределами миланского двора, начали носить прическу «коаццоне». Благодаря переписке вездесущего Тротти и письмам самой Беатриче к сестре и мужу, сохранилось множество описаний её модных нарядов. Абсолютной новинкой были, например, платья в полоску и идея использовать вместо пояса шнурок из крупного жемчуга, подчёркивающий талию. С детства привыкнув носить жемчуг, она постоянно использовала его, как в виде ожерелья, так и для украшения причёски и одежды. Ещё Беатриче предпочитала глубокие вырезы квадратной формы и ткани, украшенные эмблемами Сфорца и Эсте, воспроизводившиеся в виде узлов на шнурах платья (идея Леонардо да Винчи). Иногда она носила шляпы, украшенные перьями сороки, и туфли на высокой платформе, чтобы уменьшить разницу в росте со своим мужем.

Изабелле не давал покоя бюст Беатриче работы скульптора Романо, и 22 июня 1491 года на своей любимой вилле Порто она написала сестре:

– Умоляю, попросите герцога Бари позволить этому превосходному мастеру, Джану Кристофоро, который вырезал портрет Вашего Высочества из мрамора, приехать в Мантую на несколько дней и оказать мне такую же услугу.

Вскоре маркиза получила от сестры ответ:

– Сеньор Лодовико с радостью выполнит просьбу Вашей Милости.

Однако Романо, несмотря на всю настойчивость Изабеллы, которой «нравилось, когда её желания исполнялись немедленно», прибыл ней только спустя шесть лет. Впрочем, это ничуть не обескуражило маркизу, которая продолжала на протяжении всего этого времени осаждать зятя подобными просьбами. Здесь во всей красе проявилась её страсть коллекционера, ради которой Изабелла, забыв о собственной гордости, могла годами клянчить понравившуюся ей вещицу или льстить тому, кто мог обеспечить ей раритет, которого она так страстно добивалась. Впрочем, если Моро не желал уступать своей очаровательной свояченице своих лучших мастеров, то в других просьбах он отказывал ей редко. Его курьеры постоянно привозили в Мантую подарки: дичь и оленину, отборные овощи и фрукты, артишоки и трюфеля, яблоки, груши и персики. Взамен Изабелла посылала ему знаменитую рыбу (лосося и форель) с озера Гарда, считавшуюся деликатесом, которую герцог Бари любил видеть у себя на столе во время Великого поста. В тот год после их первой встречи переписка между двумя дворами была особенно оживлённой, и Лодовико жаловался на то, что свояченица иногда не сразу отвечала на его письма:

– Конечно, моя привязанность к Вашему Высочеству гораздо больше, чем Ваша ко мне!

Однако Изабелле было некогда. Вернувшись в Мантую, она с удвоенным рвением принялась за обустройство собственных покоев в Сан-Джорждо. С того времени, как десять лет назад умерла мать маркиза, Маргарита Баварская, никто не пытался сделать более уютным мрачный старый замок. Поэтому Изабелла страстно желала привнести туда немного изящества и красоты по примеру своей матери. Апартаменты, которые она занимала большую часть своей супружеской жизни, находились в башне рядом с так называемой Брачной комнатой, украшенной фресками Андреа Мантеньи. Из её покоев открывался вид на воды озера и длинный мост Сан-Джорджо, а лестница в углу вела в апартаменты её мужа на первом этаже. Судя по сохранившимся деталям, позолоте и ультрамарине на сводчатом потолке и эмблемам Гонзага, вырезанным на фризе из искусно инкрустированного дерева, особенной роскошной была личная студия (кабинет) Изабеллы. Там она вместе с Елизаветой Гонзага проводила свои самые счастливые дни, окружённая книгами и картинами, камеями и музыкальными инструментами, которые любила. К студии примыкала Гротта, комната для других коллекций, где были представлены античные медали и монеты, резные камни и скульптура.

В свой первый приезд в Мантую Изабелла привезла с собой целую группу художников, но большинство из них вскоре вернулись в Феррару, а Эрколе Роберти так сильно страдал от морской болезни во время путешествия и так был измотан своими трудами перед её свадьбой, что внезапно уехал, даже не попрощавшись. Поэтому маркиза доверила оформление своей студии мантуанскому живописцу Луке Лиомбени, которому написала из Феррары 6 ноября 1491 года:

– Поскольку мы узнали на собственном опыте, что ты работаешь очень медленно, то напоминаем, что если наша студия не будет закончена к нашему возвращению, мы намерены поместить тебя в темницу Кастелло. И это, уверяем тебя, не шутка с нашей стороны!

В ответ перепуганный художник принёс своей госпоже самые смиренные извинения.

Что же касается Андреа Мантеньи, вернувшегося из Рима в сентябре 1491 года, то весь следующий год тот посвятил росписям в апартаментах маркиза, решившего по примеру жены благоустроить собственные помещения. Указом от февраля 1492 года Франческо пожаловал художнику участок земли «в награду за замечательные работы, написанные им ранее в часовне и зале нашего замка, и за изображение триумфов Цезаря, которые он теперь создаёт для нас и которые, кажется, почти живут и дышат». К концу годы «триумфы» были окончательно завершены, и Андреа, наконец, смог выполнить поручение Изабеллы. Это был её собственный портрет, который она хотела отправить Изабелле дель Бальцо, дочери младшей сестры Франческо Гонзага, которая, по-видимому, была одной из её близких подруг. Но когда две недели спустя портрет был закончен, он не удовлетворил Изабеллу.

– Мы очень раздосадованы, – пишет она 20 апреля подруге, – что не можем отправить Вам наш портрет, потому что художник сделал его так плохо, что он нисколько не похож на нас. Но мы послали за иностранным художником, у которого репутация превосходного портретиста, и как только картина будет готова, мы отправим её Вашему Высочеству.

Иностранным мастером был Джованни Санти, отец Рафаэля, которого, очевидно, рекомендовала Изабелле её золовка, герцогиня Урбино. Елизавета отправила его без промедления, и тем летом он провёл некоторое время в Мантуе, создавая серию семейных портретов – вероятно, для украшения какой-нибудь виллы Гонзага – и заодно начал писать портрет Изабеллы. К несчастью, прежде чем работа была закончена, он заболел лихорадкой и был вынужден вернуться домой. Прошло несколько месяцев, прежде чем Изабелла смогла сообщить своей подруге, что портрет готов и будет отправлен ей прямо из Урбино. Изабелла дель Бальцо, к которой маркиза была так нежно привязана, стала второй женой её дяди Федерико, последнего короля из дома Арагона, который когда-то хотел жениться на собственной племяннице. После того как этот монарх умер во Франции, его вдова вернулась в Италию со своими дочерями и закончила свои дни в Ферраре при дворе Альфонсо, брата Изабеллы.

В начале декабря 1491 года маркиз Мантуи, не поставив в известность ни жену, всё ещё находившуюся в Ферраре, ни её родственников, неожиданно прибыл в Милан, где провёл неделю в замке Сфорца с герцогом и герцогиней Бари. Вряд ли те обрадовались компании солдафона с грубыми манерами, каковым являлся Франческо II, тем не менее, маркиз встретил у них тёплый приём.

– Я очень доволен оказанными мне почестями и вниманием, – сообщил он Изабелле.

Со своей стороны, скрыв обиду, та заявила:

– Я была рада услышать о том гостеприимстве, которое оказали Вам при миланском дворе, и Ваши письма доставили мне столько удовольствия, как если бы я поехала с Вами.

Показав Франческо все сокровища замка, Моро отправил его домой, нагруженного подарками. И даже пообещал прислать в Мантую пару молодых львов, которых доставляли в его зверинец из Африки. (В благодарность маркиз отправил к нему своего певца Нарциссо, чей голос доставил Лодовико, если верить его письму, ни с чем не сравнимое удовольствие). Впрочем, Изабелла сама была не прочь поживиться за счёт своих богатых родственников.

За короткое время Моро удалось покорить сердце Беатриче своей щедростью и терпением настолько, что уже через три месяца после свадьбы она написала своему отцу:

– Я не знаю, как благодарить Вашу Светлость за то, что Вы устроили мой брак с этим прославленным сеньором, моим супругом.

Однако регент Милана был слишком занят государственными делами и не мог постоянно сопровождать свою жену:

– Герцогиня, моя супруга, развила в себе настоящую страсть к верховой езде и всегда либо ездит верхом, либо охотится.

Поэтому развлекать Беатриче Моро поручил своему зятю графу Галеаццо ди Сансеверино, генерал-капитану миланского войска, отличавшемуся высоким ростом и огромной силой. Кастильоне, итальянский писатель того времени, называл его идеальным придворным и утверждал, что именно Галеаццо вдохновил Микеланджело на создание «Давида». Он всегда забирал главный приз на каждом рыцарском турнире, и к этому своему мастерству присоединил любовь к искусству и наукам. В письмах графа к Изабелле д'Эсте содержатся живые отчеты об экспедициях, которые он предпринимал в компании Беатриче в первые несколько месяцев её замужней жизни.

– Сегодня утром, в пятницу, – написал Галеаццо 11 февраля 1491 года, – я отправился в десять часов вместе с герцогиней и всеми её дамами верхом на лошадях в Кузаго, и, чтобы позволить Вашему Высочеству полностью насладиться нашими удовольствиями, я должен сказать Вам, что прежде всего мне пришлось ехать в карете с герцогиней и Диодой (шутом Беатриче), и пока мы ехали, мы спели более двадцати пяти песен в аранжировке для трёх голосов. То есть, Диода исполнял партию тенора, а герцогиня – сопрано, в то время как я пел то басом, то сопрано, и выкидывал столько глупых трюков, что я действительно думаю, что могу претендовать на звание большего дурака, чем Диода!

Достигнув Кузаго, они забросили огромную сеть в воду и выловили множество щук, миног и другой рыбы, из которой устроили себе королевский пир. Затем Беатриче и Галеаццо снова пели и играли в мяч, дабы ускорить пищеварение. На следующий день они обследовали замок, на который Людовико истратил много денег. Этим замком герцог так гордился, словно бы он достался ему от отца. Они сочли его и в самом деле великолепным, а его высеченный из мрамора вход был достоин самой Чертозы. Затем они снова попытали счастья с сетями в другом месте. Они вытащили из воды тысячу форелей, выбрасывая обратно тех из них, которых не желали сохранить для подарков и для себя. Затем они вновь оседлали коней, и Галеаццо пустил соколов, вернувшихся с несколькими речными птицами. Наконец, они устроили охоту на оленей, убив двух, и вдобавок пару оленят. В Милан они вернулись на закате. Лодовико проявил большой интерес к их приключениям, гораздо больший, замечает (и, по-видимому, справедливо) Сансеверино, чем если бы он сам в них участвовал.

– Я разбил свои сапоги и в клочья изорвал одежду, но полагаю, что это был счастливый день для сеньоры Беатриче и что сеньор Лодовико подарит ей замок Кузаго, – отчитался Галеаццо перед Изабеллой д’Эсте.

(И оказался настоящим пророком).

– Мне иногда кажется, что этот мессир Галеаццо – герцог Миланский, потому что он может делать то, что хочет, и получает всё, что попросит и пожелает, – в свой черёд, доложил Джакомо Тротти герцогу Феррары.

Осыпав Галеаццо почестями и наградами, Моро в качестве последней и высшей чести даровал ему руку своей внебрачной дочери Бьянки Джованны Сфорца. Однако, на мой взгляд, Моро зря так доверял этому красавчику, с которым Беатриче целыми днями носилась верхом по охотничьему парку в Павии. Хотя внешне это были классические отношения между дамой и рыцарем, и сам Галеаццо всегда заявлял о своём вечном и абсолютном служении Беатриче, между тем он пользовался привилегией свободного доступа в герцогские апартаменты и однажды упомянул в письме к маркизе:

– Войдя в личную гардеробную герцогини, я обнаружил, что дамы всё ещё раздеты и заняты укладкой волос…

Впрочем, Беатриче подружилась не только с графом, но и с его юной женой, которую сразу полюбила:

– Я хочу видеть Вас рядом с собой при каждом удобном случае!

Но так как Бьянке Джованне было всего девять лет, графу Сансеверино пришлось ждать ещё пять лет, прежде чем он забрал юную супругу в свой дом. После женитьбы он принял фамилию Сфорца-Висконти, и Лодовико относился к нему как к члену своей семьи.

Итак, пока герцог Бари занимался государственными делами, герцогиня играла в мяч или охотилась с Галеаццо ди Сансеверино. Тем не менее, в лице Беатриче Моро обрёл жену, чьё происхождение и образование позволяло разделять его вкусы и предпочтения. Личный секретарь герцогини Бари, писатель, известный в культурных кругах Мантуи и Урбино как «элегантный Кальмета», свидетельствовал:

– Её двор состоял из талантливых и выдающихся людей, большинство из которых были поэтами и музыкантами. В часы досуга она обычно нанимала некоего Антонио Грифо, известного ученика и комментатора Данте, чтобы он читал ей вслух «Божественную комедию» или произведения других итальянских поэтов. И для Лодовико Сфорца было немалым облегчением, когда он мог отвлечься от государственных забот и дел, прийти и послушать эти чтения в комнатах своей жены. И среди знаменитых людей, чьё присутствие украшало двор герцогини, были три высокородных кавалера, известных… прежде всего своими поэтическими способностями – Никколо да Корреджо, Гаспаре Висконти и Антонио ди Кампо Фрегозо, а также многие другие, одним из которых был я, Винченцо Кальмета.

Обсуждение достоинств Данте или Петрарки продолжалось в течение многих недель в прекрасных садах Виджевано или в парке Павии, где герцогиня и её дамы проводили долгие летние дни. Ещё Моро и его жена так страстно любили музыку, что ежедневно в залах их дворца звучали прекрасные мелодии, вдобавок, придворные певцы сопровождали Беатриче повсюду, в том числе, и во время охоты.

Чтобы угодить Беатриче, любившей проводить время на природе, Лодовико Сфорца, едва наступила весна, отправился со всем двором в свою загородную резиденцию Вилла-Нова в долине Тичино между Миланом и Павией. Уже 18 марта 1491 года Беатриче собственноручно написала оттуда сестре:

– Сейчас я здесь, на Вилла-Нова, где красота сельской местности и благоухающая сладость воздуха заставляют меня думать, что мы уже в мае месяце, такой теплой и великолепной погодой мы наслаждаемся! Каждый день мы выезжаем на прогулку с собаками и соколами, и мы с мужем никогда не возвращаемся домой, не получив огромного удовольствия от охоты на цапель и других водоплавающих птиц.

Ну, и как же без её верного рыцаря:

– Каждый день мессир Галеаццо и я, с одним или двумя другими придворными, развлекаемся, устраивая танцы после обеда, и мы часто говорим о Вашем Высочестве и жалеем, что Вас здесь нет.

С восторгом описывая в своём письме окрестности Вилла-Нова, славящегося своими перепелами, Беатриче также не забыла упомянуть, что специально для неё целое поле там отведено под выращивание чеснока, чтобы она могла вдоволь им наесться, ведь она его так любит. Но главной целью поездки герцогской четы был Виджевано, любимый курорт Моро (где он родился), ядром которого стал замок Сфорца-Висконти, одно из самых больших фортификационных сооружений в Европе того времени. Известно, что над его проектом работал знаменитый архитектор Донато Браманте, а за строительными работами следил Леонардо да Винчи. Перед замком была разбита красивая большая площадь, возведены новые дома, вымощены улицы, восстановлены античные здания, отремонтирована и украшена старая церковь. К замку примыкал огороженный охотничий парк с дикими зверями. Кроме того, было построено множество каналов для орошения окрестных садов и полей. Так что, по словам современника:

– Пустыня радовалась и цвела, как роза!

В непосредственной же близости от Виджевано Моро основал образцовую ферму, где выращивал шелковицу (для сбора коконов тутового шелкопряда и производства шёлка) и виноград, а также завёз из Лангедока огромные стада овец и других домашних животных, наладив, таким образом, производство молока, масла и знаменитого миланского сыра. Если герцог каждую свободную минуту в Виджевано использовал для надзора над своим обширным хозяйством, то герцогиня развлекалась и, конечно, охотилась. Её бесстрашие вызывало у супруга величайшее восхищение. Так, в письме от 8 июля он рассказал свояченице, как Беатриче едва спаслась от разъярённого оленя, забодавшего её лошадь, и когда сопровождающие бросились к ней на помощь, она только рассмеялась. Точно так же в следующем году, будучи беременной своим старшим сыном, Беатриче бросилась в атаку на дикого кабана.

– Моя жена, – свидетельствовал Моро, – внезапно столкнулась лицом к лицу с этим разъярённым зверем и сама нанесла ему первую рану, после чего мессер Галеаццо и я последовали её примеру.

Беатриче, как и её супруг, полюбила Виджевано, придав ему престиж не только сельской (хозяйственной), но и благородной (галантной) резиденции.

В одном из писем к Изабелле Моро рассказал о своей поездке с женой в Павию, когда Беатриче с кузиной Изабеллой Арагонской, герцогиней Милана, отправилась помолиться в монастырь Чертозу. Вечером Лодовико поехал их встречать и, к своему удивлению, увидел их в турецких костюмах:

– Маскарад этот затеяла моя жена, всю одежду она сшила за одну ночь! Когда они уселись вчера за работу, герцогиня не могла скрыть удивления, увидев мою жену, энергично работающую иголкой. Ну, прямо как какая-нибудь старушка. И жена сказала ей: «Чтобы я ни делала, я делаю это с полной отдачей, и не важно, какая цель при этом стоит – развлечение или что-то серьёзное. Работа должна быть выполнена хорошо».

Этому девизу сёстры д’Эсте были верны всю свою жизнь: всё, что они ни делали, было сделано хорошо.

Глава 5

Соперницы

Уже в январе 1492 года Людовико продемонстрировал своё намерение сделать жену регентом государства на время своего отсутствия, и каждый день в её комнате проводился совет и зачитывались акты правительства. Хотя сама герцогиня Бари в политику не вмешивалась, но часто давала мужу, несмотря на свой возраст, очень мудрые советы. Безусловно, благодаря своему высокому положению и богатству Беатриче затмила не только старшую сестру, но и кузину. Положение герцогини Милана становилось все более и более унизительным, как и её супруга Джангалеаццо. Франческо Гонзага, который весьма неодобрительно следил за безумствами миланского двора, с возмущением описывал один случай:

– Герцога Милана забыли после охоты, и никто не обратил ни малейшего внимания на его отсутствие, словно бы его вовсе не существовало!

Тротти также сообщал о том, как герцоги со своими герцогинями отправились на майскую охоту, в соответствии с ломбардским обычаем, первого мая 1492 года, в сопровождении своих сокольничих и значительной свиты, в составе которой находился и он сам. На Беатриче д’Эсте и Изабелле Арагонской были шляпки во французском стиле, усыпанные драгоценными камнями.

– Но жемчужины у герцогини Бари были значительно крупнее и лучше, чем у герцогини Милана! – заметил посол.

В то время как Беатриче охотилась, а её сестра вместе с Елизаветой Гонзага распевала сонеты Петрарки и поэмы Вергилия под аккомпанемент лютни или играла в свою любимую карточную игру скартино, 15 марта 1492 года Колумб высадился в Палосе, возвращаясь из своего первого путешествия, и рассказал поражённым испанцам о новых островах, которые открыл за морями. Вскоре новость дошла до маленькой сине-золотой студии с видом на мантуанские озёра. 22 апреля Лука Фанчелли, старый архитектор, который провёл свои последние сорок лет на службе у Гонзага, написал из Флоренции своему господину:

–Ваше Высочество, возможно, слышали, что мы получили здесь письма, в которых говорится, что король Испании отправил за моря несколько кораблей, которые на 95 день плавания, продолжительностью тридцать шесть дней, открыли острова, и среди прочих один очень большой, лежащий к востоку, с широкими реками и высокими горами, и очень плодородной почвой, населённый красивыми мужчинами и женщинами, которые ходят голыми или носят только повязки вокруг талии. Эта страна изобилует золотом, а люди очень вежливы и бережно относятся к своей собственности, и здесь растёт множество пальм более чем шести различных видов, а также несколько удивительно красивых деревьев. И реки там полны золота, и меди много, но нет железа, и много других чудес.

Можно представить себе, как, затаив дыхание, жена и сестра Франческо Гонзага слушали рассказы об удивительном путешествии Колумба.

Между тем в «состязании Венеры и Минервы» (Изабеллы д’Эсте и её сестры), как изящно выражались тогдашние придворные поэты, Минерва шаг за шагом брала верх. Скромная казна Мантуи не позволяла маркизе полностью удовлетворить свою страсть к коллекционированию и роскошным нарядам. Напрасно Изабелла д’Эсте пыталась переманить к себе на службу знаменитых культурных творцов, работавших в Милане. Потому она была рада принять всё в том же 1492 году настойчивое приглашение Моро навестить их с женой. Ведь в гостях её ожидали великолепные празднества и дорогие подарки. Ещё в начале июля она получила личное приглашение от Лодовико.

– Но, – как сообщила Изабелла мужу, находившемуся в Венеции, – для меня было совершенно невозможно немедленно отправиться в путь!

– Интересно, почему? Ты ведь так стремилась в Милан! – не поверил маркиз.

– Во-первых, половина наших домочадцев и слуг слегли от эпидемии лихорадки, охватившей Мантую. А, во-вторых, мне необходимо было подготовиться, дабы достойно предстать перед миланским двором.

– Конечно, если ты этого хочешь, то я отправлюсь в одной рубашке, – иронически добавила Изабелла.

– Моро был бы в полном восторге!

Готовясь к долгожданному визиту, Изабелла спешно закупала драгоценности, чтобы не ударить в грязь лицом. Десятого августа маркиза двинулась в путь и 15 августа, наконец, достигла Павии, где у ворот её встретили верхом Беатриче и герцогиня Милана. Вместе с ними маркиза въехала в город, где её ждали объятия свояка и герцога Джангалеаццо. Затем в сопровождении трубачей и всадников все вместе они отправились в замок. В тот же вечер Изабелла отужинала наедине с сестрой, и часы пролетели в восхитительном общении. Но это было ещё не всё.

– Сегодня, – написала Изабелла мужу, – сеньор Лодовико показал мне сокровище, которое Ваше Высочество видели, когда были здесь в последний раз, но к которому недавно добавились два больших сундука, полных дукатов, и еще один, полный золотых слитков около двух с половиной фунтов дукатов. Молю Бога, чтобы мы, которые так любят тратить деньги, обладали таким количеством!

– Аминь! – угрюмо сказал, прочитав письмо жены, маркиз.

Предвкушая предстоящие удовольствия, Изабелла лишь сожалела (или делала вид) о том, что Франческо не мог сопровождать её. Одним из развлечений, в которых она принимала участие, была охота на оленя в парке, который Лодовико обустроил и заселил дичью. Он простирался от его образцовой фермы Ла Сфорцеска до самой реки Тичино. Об этой охоте маркиза поведала мужу в письме от 22 августа 1492 года:

– Сегодня была охота где-то в двух милях отсюда в самом прекрасном, как я полагаю, месте, созданном Природой для такого зрелища. Животные находились в лесистой долине вблизи Тичино; часть из них была заперта в клетках, привезённых сюда исходя из количества голов дичи. Когда их погнали камнями, они должны были переплыть приток Тичино и взбираться на холм, на котором мы, дамы, расположились на платформе. Остальные были в укрытиях, сделанных из зелёной ткани и веток. За каждым движением животных можно было наблюдать из долины или из леса, вплоть до откоса, от которого простиралось прекрасное поле. Когда животные достигли его, спустили собак, и мы следили за их погоней, насколько хватало глаз. Внизу мы увидели, как несколько оленей переплывают реку, но только один из них взобрался на холм, и они убежали так далеко, что мы не смогли проследить, как их убили. Их преследовали и ранили дон Альфонсо и мессир Галеаццо. Затем появилась самка со своим оленёнком. На них не стали спускать собак. Было множество кабанов и оленят, но один кабан и один олень поднялись на холм и были убиты прямо перед нами. Оленёнка закололи в честь моего знамени. Последней выбежала лисица. Ее удивительные прыжки развлекли нашу компанию, но она оказалась недостаточно хитра, чтобы убежать, и под общий смех последовала за остальными.

Однако спустя неделю Изабелла написала мужу:

– Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я видела Ваше Высочество, и, несмотря на то, что здесь так приятно и восхитительно, я начинаю немного уставать…

– Интересно, с чего это Вы, мадонна, так быстро заскучали? – заподозрил неладное маркиз.

Действительно, что же так могло утомить энергичную маркизу? После череды праздников и охотничьих вечеринок Лодовико и Беатриче 15 сентября отвезли своих гостей в Милан, где их ожидали новые развлечения, в том числе, театральные представления, которые устраивались во многих знатных домах. Кроме того, Изабелла часто прогуливалась с зятем и сестрой по парку и по садам замка Сфорца среди роз и фонтанов, любуясь парой прекрасных лебедей, плавающих в канале, которых доставили из Мантуи всё с того же озера Гарда. При этом Изабелла неустанно повторяла в своих письмах:

– Сеньор Лодовико, как всегда, выказал себя гостеприимным и щедрым хозяином и неустанно заботится о моих развлечениях и удовольствиях.

На тот момент Беатриче уже была в положении. К сожалению, она не подозревала, что в период её беременности муж был особенно склонен к супружеской измене. В то же время, зависть к младшей сестре вполне могла толкнуть самолюбивую Изабеллу в объятия свояка. Правда, после женитьбы Лодовико стал в этом вопросе крайне осторожен, да и маркиза умела хранить свои секреты. В последующих его посланиях к Изабелле полно странных намёков:

– Я очень полюбил нашу церковь и монастырь Чертоза, которые ты видела, когда была в Павии…

В то же время Изабелла отправила из Милана письмо матери:

– Иногда в разгар самой прекрасной охоты я с болью вспоминаю, как давно Вас не видела, и как далеко я от Феррары, и эта мысль бросает тень на самое яркое солнце и самые весёлые развлечения.

– Счастье иметь такую дочь! – умилилась после прочтения письма Элеонора.

Однако не угрызения ли совести подвигли Изабеллу на эти меланхолические строки? Ведь Элеонора Арагонская, женщина с безупречной репутацией, наверняка бы осудила свою дочь, если бы узнала об её измене мужу. Что же касается Моро, то ввиду отсутствия любовницы и беременности жены этот ловелас вполне мог пустить в ход все свои чары, чтобы соблазнить прелестную свояченицу. Перед отъездом он сделал Изабелле великолепный подарок: пятнадцать ярдов ткани, вышитой золотом и серебром.

– Эта парча, – радостно написала она Франческо, – стоит по меньшей мере сорок дукатов за ярд!

И без промедления послала за портным, дабы он скроил платье, которое она бы могла надеть хоть один раз, прежде чем уедет из Милана.

«Интересное положение» не позволило Беатриче сопровождать свою сестру в Геную, куда в конце сентября Изабелла отправилась из Милана. Маркиза давно мечтала побывать в этом городе, где её ждал торжественный приём. Затем она намеревалась вернуться домой, но, получив известие о болезни Беатриче, поспешила обратно в Милан и не покидала её, пока та не выздоровела. Возможно, она испытывала что-то вроде угрызений совести. Лодовико же, как преданный и внимательный муж, вместе с Галеаццо ди Сансеверино развлекал Беатриче остроумными диалогами и розыгрышами. Уже в Мантуе Изабелла узнала, что её сестра 25 января 1493 года в четыре часа дня родила в Миланском замке первенца Эрколе (будущего герцога Милана), впоследствии переименованного в Массимильяно в честь императора, женившегося на сестре Моро. Элеонора Арагонская, присутствовавшая при родах младшей дочери, лично сообщила об этом счастливом событии Изабелле, которая незамедлительно отправила в Милан с поздравлениями специального посланника. В свой черёд, молодая мать с восторгом в каждом послании к сестре не забывала упомянуть о своём сыне:

– Я не могу передать Вам, как хорошо выглядит Эрколе и каким большим и пухленьким он стал в последнее время. Каждый раз, когда я вижу его после нескольких дней отсутствия, то поражаюсь, насколько он вырос и стал лучше, и я часто желаю, чтобы Вы были здесь, чтобы увидеть его, поскольку я совершенно уверена, что Вы никогда не сможете перестать гладить и целовать его!

Маркиза отвечала:

– Я очень хотела бы увидеть этого прекрасного мальчика. И не только увидеть, но и подержать его на руках и насладиться его обществом по-своему!

Что она ещё могла написать Беатриче, которая даже в рождении наследника опередила её? На все упрёки матери и мужа Изабелла кратко отвечала:

– Беатриче не лучше меня, но гораздо крупнее.

Если со своими братьями Беатриче всегда поддерживала прекрасные отношения, особенно с Ферранте, с которым выросла в Неаполе, и с Альфонсо, который несколько раз приезжал навестить её в Милане, то с Изабеллой отношения были более сложными. Потому что, хотя сёстры испытывали искреннюю привязанность друг к другу, маркиза со дня свадьбы Беатриче начала питать смешанные чувства к ней не только из-за её удачного брака и огромного богатства, но и, прежде всего, из-за рождения здорового сына, в то время как сама она годами тщетно пыталась произвести на свет наследника своему мужу.

– Радость сеньора Лодовико по поводу рождения его первенца не поддается никакому описанию! – сообщил Джакомо Тротти своему господину, герцогу Эрколе.

Сам же Моро не без тонкой иронии заметил иностранным послам:

– У нас двойная причина для радости!

Он имел в виду, что на той же неделе Изабелла Арагонская родила дочь.

Но именно рождение сына Беатриче было встречено всеобщим ликованием. Шесть дней звонили колокола, проходили торжественные процессии, во всех церквях и аббатствах Милана возносились благодарственные молитвы. Заключённые за долги были освобождены, и появление новорожденного было отпраздновано с такими почестями, как если бы его отец был правящим герцогом. Некоторые придворные даже начали шептаться:

– А ведь рождение Франческо Марии, маленького графа Павии, два года назад было отпраздновано с гораздо меньшей помпой!

Расточительность герцога и герцогини Бари по этому случаю не знала никаких пределов. Покои Беатриче располагались в крепости Роккетта миланского замка, в левом крыле нижнего этажа. Они были очень малы, но вследствие этого хорошо протапливались. Из-за сквозняков в просторных помещениях замка стены в комнате младенца были обшиты деревом. Колыбель была покрыта позолотой; балдахин из голубого шелка украшала золотая бахрома; покрывало, разумеется, также было из золотой ткани. Сообщив все эти подробности Изабелле, известной своим умением подбирать способных осведомителей, Теодора, фрейлина Элеоноры Арагонской затем пожаловалась:

– Дабы услужить Вам, Светлейшая сеньора, мне приходится проводить целые дни в комнатах герцогини Бари, которые напоминают мрачную обитель великого дьявола!

Был вызван архитектор Браманте, который должен был придумать некую приличествующую случаю фантазию (декорации) для сценического представления. В течение следующих двух недель от магистратов Милана и главных городов герцогства, а также от высокопоставленных придворных поступали дорогие подарки для молодой герцогини и её новорожденного ребенка, выставленные в зале, примыкающем к покоям Беатриче. Дверцы полок вдоль стен были распахнуты, и великолепная золотая и серебряная посуда, массивные кувшины, чаши, вазы и блюда, которые в них находились, были расставлены ярусами на подставке, защищённой железными прутьями и охраняемой двумя латниками в герцогских ливреях. В воскресенье, 4 февраля, послы, советники, судьи и судебные чиновники, а также многие знатные миланские дамы были приглашены поздравить герцогиню Бари. Дворецкий встретил их у дверей Роккетты, оказав каждому из них почести, подобающие его рангу, и проводил их в зал. Оттуда слуги, одетые в серебряную парчу, провели их через анфиладу комнат, украшенных позолоченными колоннами и завешенных белыми дамасскими занавесками, богато расшитыми фигурами всадников и другими украшениями с эмблемой Сфорца, в покои герцогини.

– Действительно, подсчитано, – писала восхищённая Теодора, – что гобелены и драпировки здесь стоят 70 000 дукатов.

Два пажа охраняли двери, а внутри, возле камина, герцогиня Элеонора сидела у постели своей дочери в сопровождении двух или трёх дам. Собственная кушетка Беатриче была великолепно украшена драпировками цвета шелковицы с золотом и малиновым балдахином с именами Лодовико и его жены из массивного золота, с красными и белыми розетками и бахромой из золотых шаров.

– Всё, – восклицала фрейлина, – «белло» и «галанте», не передать словами!

Отдав дань уважения знаменитой матери, гости прошли в комнату новорожденного. Здесь стены были увешаны парчой цветов Сфорца, красной, белой и синей, и гобеленами, расшитыми всевозможными зверями и птицами и фантастическими узорами. После того, как гости мельком увидели спящего младенца, за которым присматривали фрейлины Беатриче, их провели в зал аудиенций Лодовико, где он принимал послов и главных советников, и через смежную комнату его любимого астролога Амброджо да Розате («Без которого здесь ничего нельзя сделать», – заметила Теодора) посетители вернулись в вестибюль.

24 февраля герцогиня Бари вместе с кузиной Изабеллой Арагонской отправилась в Санта Мария делле Грацие, домовую церковь Сфорца, дабы прослушать благодарственную мессу. После торжественного «Те Деум» и других песнопений, очень красиво исполненных хором герцогской капеллы, вся компания посетила дом графа делла Торре, который развлекал герцогов и герцогинь, послов и советников, а также всех главных придворных и дам на великолепном банкете. На следующий день герцогини и их дамы были приглашены на пир, устроенный матерью Никколо да Корреджо, и появились в новых нарядах и ещё более великолепных драгоценностях. В пятницу хозяева и гости отправились на охоту в парк, и в течение дня были убиты три оленя. Беатриче появилась в костюме для верховой езды из розовой ткани, с большим драгоценным камнем вместо пера на шёлковой шляпе и верхом на вороном коне. В субботу в доме Гаспаре ди Пустерла был дан праздник. Беатриче выглядела особенно очаровательно с рубиновым пером в волосах и малиновым атласным платьем, расшитым узором из узлов, циркулей и множества лент, «по её любимой моде» (добавляет Теодора). В тот же день весь двор присутствовал на торжественной мессе в церкви Санта Мария делле Грацие, и последнее развлечение было дано, на этот раз, самой герцогиней Беатриче в Роккетте.

После нескольких дней празднеств Лодовико повёз свою жену, тёщу, герцогиню Миланскую и других гостей в Виджевано, чтобы немного отдохнуть и подышать деревенским воздухом. На вилле Элеонора Арагонская насчитала в гардеробе младшей дочери восемьдесят четыре наряда. Дороговизна материалов и богатая сложная вышивка, покрывавшая атлас и парчу, заставили герцогиню Феррарскую написать в письме Изабелле:

– Я чувствовала себя так, словно находилась в ризнице!

После осмотра всех этих прекрасных платьев Элеонору отвели в другие комнаты, где супруга Моро, по моде знатных дам того времени, собирала свои любимые книги и предметы искусства. В одном шкафу было полно муранского стекла изящной формы и цвета, фарфоровой посуды и майолики из Фаэнцы или Губбио. В другом были изделия из слоновой кости, кристаллов и эмали. Третий был заполнен духами и моющими средствами. Кроме того, в отдельном шкафу хранилось охотничье снаряжение, собачьи ошейники, сумки, фляжки, рожки, ножи и колпаки для соколов.

– Действительно, – приписала всё в том же письме фрейлина Элеоноры, – их было достаточно, чтобы заполнить многие лавки!

Изабелла Арагонская поначалу охотно участвовала во всех придворных развлечениях вместе с Беатриче, а последняя, по свидетельствам современников, очень любила её сына, Франческо Марию Сфорца. Иногда придворные дамы спрашивали герцогиню Бари:

– А не хотите ли Вы, Ваша Светлость, завести собственного сына?

– Нет, мне и одного ребёнка достаточно! – отмахивалась от них Беатриче.

Ситуация в корне изменилась, когда у герцога и герцогини Бари появился наследник. Чрезмерные почести, оказанные ребёнку и его матери по этому случаю, вызвали раздражение у герцогини Милана и привели к ожесточённому соперничеству между ней и Беатриче. Герцог Джангалеаццо, погрязший в праздных удовольствиях и разврате, давно перестал проявлять какой-либо интерес к управлению государством. Все современники признавали его совершенно непригодным к этому, но только не жена. На людях она сдерживала свой гнев и вместе со своей кузиной принимала участие в празднествах и других официальных церемониях, но, оставшись в одиночестве, Изабелла Арагонская заливалась горючими слезами.

Именно к этому времени миланский хронист относит письмо, которое она написала своему отцу Альфонсо. Он даже приводит текст этого послания, в котором герцогиня Миланская жалуется на Лодовико, забравшему, по её словам, всю власть, и вынуждающего их с супругом вести жизнь не государей, а частных лиц вдали от Милана, в Павии, не имея ни друзей, ни денег. В конце письма Изабелла заявила:

– Если Вы не поможете мне, я готова лишить себя жизни!

– Умоляю, Ваше Величество, помогите моей дочери! – попросил Альфонсо своего отца.

– Как, сын мой? Ведь я люблю обеих внучек!

«Но Беатриче больше!» – подумал про себя «любитель мумий».

До сих пор Ферранте I поддерживал тёплые отношения с Лодовико, чьи притязания на регентство он поддержал первым, и чей брак с Беатриче стал новым связующим звеном между Арагонским домом и домом Сфорца. Однако он всё же направил в Милан своих послов, перед которыми Моро разразился гневной речью:

– Я знаю, что мадонна Изабелла хотела бы лишить меня власти и убить, и править самой, но ни герцог Милана, ни его подданные не позволят ей этого! Я обвиняю её в гордыне, жестокости и злобной зависти! Герцогиня Милана не способна ладить ни со мной, ни со своим мужем, ни со слугами, и всегда залезает в долги!

Таким образом, послы ни с чем уехали назад в Неаполь. Лодовико, однако, был слишком проницателен, чтобы не видеть угрожавшей ему опасности от родственников Изабеллы Арагонской.

Вернувшись из Венеции в апреле, Франческо Гонзага привёз своей жене приглашение от дожа посетить праздник Вознесения Господня в этом городе и стать свидетелем ежегодной церемонии обручения Венеции с морем. Изабелла с радостью приняла это предложение, но вскоре узнала от Моро:

– Я пообещал в мае привезти герцогиню, свою жену, и ребёнка в Феррару, а затем отправить её вместе с матерью в Венецию, дабы поддержать дружбу со своими союзниками.

– Кстати, а Мантуя ведь находится недалеко от Феррары? – намекнул затем Лодовико.

Маркиза тотчас всполошилась и без промедления написала мужу, чтобы узнать его мнение по этому вопросу. По-видимому, она надеялась, что тот вежливо откажет в визите свояку. Ещё больше, чем встречи с Моро, она страшилась предстать перед дожем и венецианским сенатом одновременно с сестрой, будучи не в состоянии соперничать с её роскошными одеяниями и многочисленной блестящей свитой.

– Ничто в мире, – уверяла она Франческо, – не заставит меня отправиться в Венецию одновременно с моей сестрой-герцогиней!

К счастью, то ли по политическим соображениям, то ли из-за своего обычного внимания к советам астролога, Лодовико отложил свой визит в Феррару до середины мая и сам написал вежливое письмо Изабелле, выражая сожаление, что не сможет посетить Мантую. Таким образом, счастливо избавившись от своих страхов, маркиза 4 мая отправилась на барке в Феррару. По прибытии она отправила нежную записку своей золовке Елизавете:

– Когда я оказалась одна на барке, без твоей милой компании, я почувствовала себя такой одинокой, что едва понимала, чего хочу и где нахожусь. К тому же, ветер и прилив всю дорогу были против нас, и я часто мечтала оказаться снова в твоей комнате, играя в скартино!

В тот же день Елизавета Гонзага ответила ей:

– Погода была такой плохой с тех пор, как ты уехала, что я вообще не выходила из комнаты, и теперь чувствую себя только наполовину счастливой, потому что лишена очаровательной беседы с тобой, сестра

Удвоив в Ферраре численность своей свиты за счёт людей своего деверя Сигизмондо Гонзага, папского протонотария, и напрягая все силы, чтобы не создавать слишком заметного контраста с будущим царственным великолепием Беатриче, маркиза 13 мая достигла Кьоджи. Здесь её поселили во дворце подесты и развлекали за счёт Синьории (венецианского правительства). После ужина три итальянских патриция, присутствовавших на её свадьбе, подошли к ней, чтобы поприветствовать от имени дожа и сопроводить во дворец близ Сан-Тровазо, занимаемый её мужем в качестве капитана войск Республики.

Рано утром следующего дня Изабелла вошла в Венецианский порт и была принята в Санта-Кроче дожем и Синьорией вместе с послами Неаполя, Милана и Феррары. Последовавшую за этим сцену лучше всего описать её собственными словами из письма к мужу:

– Здесь я вышла на берег и, встретив дожа и послов, выходящих из церкви, поцеловала руку Его Светлости и обменялась вежливыми приветствиями, после чего он повёл меня к своему буцентавру, который был загружен кавалерами и дамами. Последних было девяносто три, все богато одетые и сверкающие драгоценностями, и я уверена, что ни у одной из них не было при себе украшений стоимостью менее 6000 дукатов. Я сидела справа от дожа, и так, разговаривая о многом, мы плыли вверх по Гранд-каналу под звуки колоколов, труб и пушек, сопровождаемые такой толпой лодок и людей, что невозможно было сосчитать их. Я не могу передать тебе, мой дорогой господин, какое любезное внимание и великая честь оказаны мне здесь. Сами камни Венеции, кажется, радуются моему приезду, и всё из-за любви, которую они питают к Вашему Превосходительству. Не только мои собственные расходы, но и расходы всей моей свиты щедро покрываются, и двум дворянам поручено обеспечивать нас. Завтра дож и Синьория должны дать мне аудиенцию, и я отвечу так, как Вы пожелали, в меру своих возможностей. Я не буду описывать красоты этого места, поскольку Вы бывали здесь так часто, и скажу только, что мне, как и Вам, он кажется самым прекрасным городом, который я когда-либо видела.

На следующий день сорок дворян сопроводили маркизу в зал дель Куэджио, и дож, взяв её за руку, усадил справа от себя, в то время как Сигизмондо Гонзага сел слева от него. Затем, встав и с очаровательной грацией поклонившись дожу, Изабелла выразила свою радость по поводу того, что ей было позволено заверить его в своём почтении и преданности, как и прославленную Синьорию, под сенью которой её муж хотел жить и умереть, и попросила взять маркиза, его состояние и себя саму под их защиту. Дож ответил любезными словами и пригласил её посетить вечерню в соборе Сан-Марко.

– Я знаю, – писала она Франческо, – что завтрашняя церемония будет не менее утомительной, но я перенесу её с радостью ради того, чтобы увидеть множество прекрасных вещей и оказать честь Вашему Превосходительству.

Само празднество (символическое обручение Венеции с морем) и последовавший за ним государственный банкет оказались ещё более утомительными, чем ожидала Изабелла.

– Сжальтесь надо мной, – написала она в тот же вечер, – потому что я никогда так не уставала и не скучала, как сейчас, из-за всех этих церемоний. Мне кажется, пройдёт тысяча лет, прежде чем я смогу вернуться в Мантую! Ибо, хотя Венеция – славный город, и у неё нет соперников, мне вполне достаточно увидеть её один раз.

Однако заключительные дни её визита прошли более приятно. Она посетила Катерину Корнаро, королеву Кипра, в её прекрасном доме в Мурано, присутствовала на заседании Большого совета и ходила в церковь Сан-Заккария послушать пение монахинь. Следующий день маркиза провела с дядей своего мужа, герцогом Баварским, который гостил в Венеции и проявил к ней самую сердечную привязанность, а также посетила герцогский дворец и увидела благородные фрески Джованни Беллини и братьев Джентиле. По этому случаю она, вероятно, познакомилась с самими художниками, чья сестра Никколосия была женой Андреа Мантенья, и увидела замечательный портрет султана Магомета II, недавно привезённый из Константинополя. В то же время Изабелла выразила большое желание иметь портрет дожа Агостино Барбариго, над которым работал Джентиле, но так и не получила его из-за того, что эта работа была обещана племяннику дожа.

Зато маркиза добилась другого. Франческо намеревался просить дожа увеличить плату за его «кондотту» (службу). Благодаря красноречию, деловой хватке и дипломатической ловкости Изабеллы, ему удалось получить от венецианцев 4 000 дукатов, то есть, вдвое больше, чем предполагалось изначально.

20 мая Изабелла покинула Венецию и провела ночь в Падуе. Произнеся там свои обеты в знаменитой базилике, она отправилась в Виченцу и Верону, где её тоже приняли с большим почётом. Тем временем Елизавета Гонзага с нетерпением ждала её возвращения и писала ей письма, говоря, как сильно она скучает по её милому обществу, и умоляя её поскорее вернуться. Франческо же руководил работами на своей любимой вилле Мармироло и наносил сестре лишь краткие визиты, так что герцогиня Урбино с радостью откликнулась на приглашение Изабеллы встретиться с ней в Порту, недалеко от Мантуи.

– Там, – писала Изабелла, – мы сможем вместе насладиться чистым деревенским воздухом и рассказать друг другу всё, что с нами произошло с тех пор, как мы расстались.

Две принцессы провели следующие шесть недель на этой вилле, которую маркиз недавно подарил своей жене, и которую ей предстояло перестроить в последующие годы. Они читали и пели вместе в террасных садах на Минчо, а опытный виолончелист, которого прислал из Милана Моро, долгими летними вечерами исполнял им изысканные серенады. Изабелле было очень приятно услышать от своего мужа, вернувшегося в Венецию, о прекрасном впечатлении, которое она произвела на дожа и сенаторов. Куда бы он ни пошёл, везде слышал восхваления её прелестей и о том, с каким бесконечным тактом она вела себя на приёме у дожа. Сам маркиз не слишком высоко ценил её мудрость и благоразумие, и всё, о чём он просил, – это чтобы его жена тщательно заботилась о своём здоровье. Привязанность Франческо к жене, очевидно, усилилась не только из-за благодарности за её добрые услуги в Венеции, но и из-за надежд на наследника. В общем, Изабелла блаженствовала в ожидании сына и даже слухи о триумфе Беатриче в Венеции не могли вывести её из равновесия.

Следует заметить, что, Эрколе I ещё до замужества Беатриче уговаривал своего будущего зятя, чтобы тот провозгласил себя герцогом Милана. Однако Моро удовольствовался званием регента при своём слабовольном племяннике. Тем более, что тот любил своего дядю и всецело доверял ему. Что же касается Беатриче, то в этом вопросе она поддерживала своего отца и не случайно после появления на свет маленького Эрколе сказала:

– Я родила сына не только своему мужу, но и своему отцу!

По мере того, как между Моро и неаполитанской королевской семьёй росло отчуждение, регент стремился укрепить союз с Францией. Молодой французский король Карл VIII лелеял тайные мечты о завоеваниях и уже обратил завистливые взоры на Неаполитанское королевство по праву наследника Анжуйского дома, когда-то владевшего Неаполем. На всякий случай, Сфорца также решил тайно создать Лигу (Союз) с Венецией (а ещё с римским папой и Мантуей), и с этой целью отправил туда свою жену, так как его личное присутствие в этом городе могло вызвать подозрения у короля Франции и Максимилиана Габсбурга, будущего императора, чьей благосклонностью он дорожил. Впервые Беатриче была вовлечена в большую политику. Чтобы поездка имела вид визита с целью приятного времяпровождения, она отправилась в Венецию вместе с матерью, братом и его женой. Однако при этом герцогиня Бари везла секретное послание мужа, датируемое 10 мая 1493 годом, и, кроме родственников, её сопровождали опытные в дипломатических делах советники.

18 мая Лодовико и Беатриче со своим маленьким сыном прибыли в Феррару. Они провели ночь в палаццо Тротти, в пригороде, и на следующее утро въехали в город по мосту Кастель-Тилде. Добравшись до кафедрального собора, супруги посетили мессу и сделали пожертвование у алтаря. Площадь была украшена зелёными ветвями и яркими драпировками, и толпы людей заполонили улицы, крича:

– Моро! Моро!

Навстречу гостям выехали старший брат Беатриче Альфонсо д‘Эсте и его супруга Анна Сфорца с весёлой компанией феррарских дворян и дам. Лодовико был полон решимости ослепить мир своим великолепием, поэтому наряды и драгоценности Беатриче поразили жителей Феррары. За герцогской четой следовали десять повозок и пятьдесят мулов, нагруженных багажом. Чтобы не отстать от своей невестки, Анна Сфорца появилась в тёмно-сером атласном платье, украшенном массивными золотыми буквами, и позаимствовала для этого случая у своей свекрови лучший жемчуг.

– Поэтому, – сообщал Проспери, секретарь герцога Феррары, Изабелле, – её драгоценности казались почти такими же красивыми, как у герцогини Бари.

О том, что соперничество в одежде и драгоценностях было не только между принцессами, но и между миланскими и феррарскими дамами из их свиты, поведала маркизе всё та же неутомимая Теодора. Каждая из фрейлин Беатриче носила длинные золотые цепочки стоимостью по двести дукатов за штуку, а дамам по случаю поездки в Венецию были предоставлены ещё парчовые платья их госпожи. Услышав об этом, феррарские дамы стали умолять Элеонору подарить им похожие ожерелья и не успокоились, пока не получили цепочки стоимостью в двести двадцать дукатов за штуку. Затем, выяснив, что у некоторых миланских дам есть жемчужные чётки, подаренные Беатриче, её мать приобрела для своих приближённых ещё более красивый жемчуг. Когда Лодовико увидел это, он подошёл к Беатриче и сказал:

– Жена, я хочу, чтобы жемчужные четки носили все твои дамы!

И сразу же заказал ещё более дорогостоящие жемчужины. Впрочем, Теодора тут же радостно успокоила маркизу:

– Наши дамы всё равно будут лучше выглядеть в Венеции, поскольку госпожа подарила нам свои подвески, приготовила накидки из зелёного сатина с полосками из чёрного бархата и захватила с собой некоторое количество драгоценностей!

Однако на следующий день Проспери погасил радость Изабеллы:

– Только что прибыл знаменитый ювелир Карадоссо с большим количеством рубинов и бриллиантов, которые мессир Лодовико купил за две тысячи дукатов и собственноручно нанизал на нити для фрейлин своей жены.

В общем, Элеонора Арагонская, как и другие, проиграла своей младшей дочери на этой «ярмарке тщеславия».

Герцог Эрколе целую неделю устраивал блестящие торжества в честь своего зятя. На площади перед замком Кастелло состоялся великолепный турнир.

– Мессир Галеаццо выступал на ристалище, – пишет старый хронист Феррары, – со всей присущей ему храбростью и выиграл приз у своего брата графа Кайаццо, Никколо да Корреджо, Эрмеса Сфорца и всех других соперников. После этого, взяв в руки массивное копьё, он напал на дворянина из Мирандолы, сломал его копьё и сбросил его с седла, так что и лошадь, и человек перевернулись вместе. А Лодовико в утешение послал сто дукатов этому воину. На следующий день во дворе замка состоялось состязание между мантуанцем и миланцем, в котором победил последний, и Лодовико подарил ему атласный жилет с золотой бахромой и юбку из серебряной ткани, а маркиз Мантуанский и другие тоже получили прекрасные подарки. Затем начались скачки, которые выиграл Альфонсо д’Эсте, а в конце знаменитые берберийские лошади Франческо Гонзага показали великолепную дрессировку.

Днём в садах также был устроен прекрасный праздник, где присутствовал весь двор, а по вечерам давались театральные представления, которые так понравились Лодовико, что он объявил:

– По возвращении я обязательно создам театр в Милане!

– Среди произведений, представленных в этот раз, была комедия, сюжет которой был направлен против Моро, но, похоже, он не обиделся, – отметил Проспери,

Пребывая в самом прекрасном настроении, Лодовико, по своему обыкновению, был вежлив и приветлив со всеми, и явно гордился своей женой и ребёнком. Он восхищался дворцами и садами Феррары и с большим интересом изучал последние усовершенствования герцога Эрколе. Ширина и чистота улиц особенно поразили его, и он решил последовать примеру своего тестя и убрать кузницы и лавки, загораживавшие дорогу и мешавшие движению транспорта на улицах Милана. Но из всех достопримечательностей, которые он видел в Ферраре, больше всего ему понравилась прекрасная вилла в Бельригуардо. В субботу, 25 мая, после отъезда Беатриче Эрколе I пригласил своего зятя и миланскую знать провести день в своей любимой загородной резиденции и устроил банкет в знаменитых террасных садах на берегу реки По.

В это время Беатриче со свитой около 1 200 человек отправилась в плавание сначала по реке По, а затем по опасному бурному морю, что вызвало страх у многих сопровождавших её лиц, но не у самой герцогини Бари, которой нравилось издеваться над трусами. Утром 27 мая флот достиг форта Маламокко и там путешественников приветствовала делегация венецианских патрициев. Затем Беатриче высадилась на острове Сан-Клементе, где её лично ждал дож. Он убедил её сесть на Бучинторо (галеру дожа), который направился к Большому каналу.

– Никогда, – писал миланский посол, – дворянина или даму не принимали с большей радостью и не развлекали так великолепно, как герцогиню.

Спустя семь дней празднеств и развлечений Беатриче с матерью была приглашена на заседание Совета Магджиора и на роскошный завтрак во дворце Дожей, посетила Арсенал, остров Мурано, базилику Святого Марка и Сокровищницу. Таким образом, делегация дважды была весьма пышно принята Синьорией и дожем Барбариго. А затем герцогиня Бари послала мужу письмо с отчётом:

– В центре зала мы увидели дожа. Он спустился из своих комнат, чтобы приветствовать нас, и препроводил к помосту, где все мы сели в обычном порядке, и началось тайное голосование: нужно было выбрать два комитета. Когда с этим было покончено, матушка поблагодарила принца за оказанные нам почести и ушла. Когда она закончила говорить, я сделала то же самое. Затем, следуя инструкциям, которые ты мне дал в письме, сказала, что с дочерним смирением подчинюсь всем приказам дожа.

В этот первый свой визит герцогиня Бари также подчеркнула отличные отношения Милана с Францией и Германией и раскрыла содержание депеши миланского посланника о планах Карла VIII заручиться поддержкой членов Лиги в войне против Неаполя. В завершение Беатриче попросила от имени мужа совета у Синьории, что Лодовико должен ответить французскому королю, но получила уклончивый ответ, что необходимо посоветоваться с папой римским как главой Лиги.

На второй встрече с дожем, состоявшейся 1 июня, Беатриче, следуя советам мужа, подчеркнула его всемогущество как миланского регента, имеющего в своём распоряжении все сокровища и замки Ломбардии. Судя по тайным отчётам венецианского правительства, дож счёл, что герцогиня хотела выяснить: поддержит ли Республика притязания Лодовико на Миланское герцогство. Однако она получила от Барбариго лишь заверения в дружбе. Несмотря на великолепный приём, оказанный ей дожем и Синьорией, Беатриче не достигла ощутимых результатов в политическом плане. Тем не менее, её очарование произвело глубокое впечатление на венецианцев, которые восхищались её мудростью и красноречием и не жалели усилий и средств, чтобы доставить ей удовольствие.

В письмах к мужу Беатриче также описывала свои впечатления от осмотра городских достопримечательностей:

– Мы высадились на Риальто и отправились пешком по улицам, которые называются «merceria», где увидели магазины, торгующие специями, шелками и другими товарами. Всего много, качество отличное, и содержится всё в полном порядке. Товары разнообразные. Мы постоянно останавливались, чтобы посмотреть то на одно, то на другое, и даже расстроились, когда подошли к пьяцце Сан-Марко. Здесь с лоджии, напротив церкви, зазвучали наши трубы.

Другую экскурсию она описала так:

– Когда мы шли из одного магазина в другой, все поворачивались, чтобы посмотреть на драгоценные камни, нашитые на мою бархатную шляпу, и на жилет с вышитыми на нём башнями Генуи, а особенно на большой бриллиант на моей груди. И я слышала, как люди говорили один другому: «Вон идёт жена сеньора Лодовико. Посмотрите, какие красивые у неё драгоценности! Что за чудные рубины и бриллианты!»

В свой черёд, Франческо Гонзага, задержавшийся в Венеции и детально информировавший жену о каждом шаге Беатриче и её спутниц, подтвердил:

– Я не буду пытаться описывать платья и украшения, которые носили эти герцогини и мадонна Анна, это совершенно не по моей части, и скажу только, что все трое выглядели великолепно.

– Её драгоценности действительно были чудом для всего города. Но я не ошибусь, если скажу, что лучшим украшением из всех является она сама – моя дорогая и самая превосходная Мадонна, чьи грациозные и очаровательные манеры приводили всех жителей Венеции в восторг. Так что Ваше Высочество вполне может считать себя тем, кем он есть – самым счастливым принцем во всём мире, – подвёл итог секретарь Беатриче в письме к Моро.

Маркиза, всё ещё отдыхавшая на вилле Порто, жадно проглатывала письма Франческо о визите сестры в Венецию. После чего с деланным безразличием сообщила матери:

– Для меня все эти церемонии кажутся очень похожими по своей природе, и все они одинаково утомительны и однообразны.

В июле Изабелла снова неохотно простилась с золовкой, чтобы навестить Элеонору, здоровье которой вызывало беспокойство у всей семьи, и провела месяц в Ферраре. Это был последний раз, когда она видела свою мать.

А Беатриче была в восторге от приёма, оказанного ей в Венеции. Особенно ей понравился бал, который напоследок был дан в её честь Катариной Корнаро, королевой Кипра, на её вилле в Мурано. Перед танцами состоялось обычное представление по мотивам античной мифологии. Затем последовал банкет, на котором были поданы сахарные фигуры основных участников Лиги. Потом снова показали мифологические инсценировки и аллегории. При этом неугомонной молодой герцогине доставляло огромное удовольствие подшучивать над изнемогавшим от усталости и скуки епископом Комо.

– Как долго ещё будет продолжаться этот бал? – время от времени спрашивал бедный старик.

На что Беатриче радостно отвечала:

– Впереди ещё много представлений и всё закончится только к утру!

– Его стоны и причитания, – призналась она позже мужу, – доставили мне большее удовольствие, чем сам праздник!

По её возвращении из Венеции герцогский двор переехал на лето в Павию. В августе туда же прибыл герцог Феррары, привезя с собой некоторых из своих актёров, которые играли только комедии. Как обычно, у Изабеллы д'Эсте был свой информатор, который сообщал ей обо всём, что там происходило. На этот раз им был её племянник Никколо да Корреджо.

– Каждый вечер, – писал он, – проводится за игрой в карты.

Беатриче очень нравилась эта игра, и ей удавалось выигрывать приличные суммы, такие же, как некогда во время ее плавания на буцентавре в Венецию. Герцогиня Милана не принимала участия в этих забавах, за исключением комедийных представлений. А Моро более чем когда-либо был нежен со своей женой, постоянно целовал и ласкал её. Все ожидали начала охотничьего сезона и Изабелла Арагонская досаждала Лодовико замечаниями типа:

– Охота на кабана в Неаполе гораздо лучше, чем в Милане!

Эти развлечения неожиданно были прерваны известием о серьёзной болезни герцогини Элеоноры, матери Беатриче, скончавшейся в Ферраре 11 октября. После чего герцогиня Бари облачилась в траур и заперлась в своих покоях. Смерть этой добродетельной и достойной восхищения женщины была глубоко оплакана как членами её ближайшего окружения, так и подданными, которые любили её за доброе сердце. Надгробные речи в её честь были произнесены как в Мантуе, так и в Милане, а молодой поэт Ариосто произнёс над могилой герцогини панегирик в стихах. Юная Беатриче, которая совсем недавно была с матерью в Венеции, плакала горькими слезами и на протяжении нескольких недель не хотела покидать свои покои. От Изабеллы же, после трёх лет брака ожидающей рождения первого ребёнка, в течение десяти дней скрывали смерть матери. Вскоре маркиза начала беспокоиться и спрашивать:

– Почему нет писем из Феррары?

Однако печальная весть дошла до неё из Милана, как написала одна из её фрейлин отсутствующему маркизу:

– То ли по простой неосторожности, то ли по какому-то злому умыслу, мы не можем выяснить.

Изабелла, тем не менее, проявила свою обычную осмотрительность и самообладание. После первого приступа горя она стойко перенесла свою потерю и нашла отвлечение в том, чтобы погрузить себя, свои покои и своих домочадцев в траур. В своём стремлении выглядеть элегантно даже в горе, она обратилась с просьбой к сестре:

– Пришлите мне из Милана несколько белых газовых вуалей, поскольку в Мантуе я не смогла найти ничего по своему вкусу.

И одновременно попросила одного из своих друзей при миланском дворе

– Сообщите мне мельчайшие подробности о цвете и материале траура, который носит герцогиня Бари!

На что её миланский корреспондент отвечал:

– Хотя мне не удалось увидеть герцогиню Бари, поскольку она всё ещё находится в своей комнате, тем не менее, чтобы удовлетворить Ваше Высочество, я навёл справки о том, какой траур она носит. Её Высочество одета в платье из чёрной ткани с рукавами из той же ткани и очень длинную мантию, также из чёрной ткани, а на голове у неё чёрная шёлковая шапочка с муслиновой вуалью, которая не серая и не жёлтая, а чисто белая. Она почти никогда не выходит из своей комнаты, и сеньор Лодовико проводит большую часть своего времени с ней, и они вдвоём вместе с мессиром Галеаццо едят в её покоях.

Две недели спустя Беатриче очнулась от своего горя, чтобы помочь своему мужу в подготовке к свадьбе его племянницы Бьянки Марии Сфорца с будущим императором Максимилианом I. Перед отъездом жены в Венецию Лодовико отправил к последнему доверенного человека. Во-первых, посланник должен был предложить ему руку Бьянки Марии Сфорца, племянницы Моро, с огромным приданым в 400 000 дукатов. Во-вторых, попросить Максимилиана о возобновлении инвеституры (формального акта) на управление Миланом, ранее предоставленной герцогам Висконти, но так и не полученной тремя герцогами из дома Сфорца.

Соответственно, 12 ноября Беатриче написала сестре, прося разрешения использовать модель новой каморы (верхнего платья), предложенной Никколо да Корреджо.

– Я не могу вспомнить, реализовали ли Вы, Ваше Высочество, идею того узора из переплетённых шнуров, который мессир Никколо да Корреджо предложил Вам, когда мы были вместе в последний раз. Если Вы ещё не заказали наряд по этому рисунку, я подумываю о том, чтобы его изобретение было воплощено в золоте на каморе из пурпурного бархата, которую надену в день свадьбы мадонны Бьянки, поскольку мой муж желает, чтобы весь двор отложил траур и появился в цветных нарядах. В таком случае я не могу удержаться от того, чтобы не надеть яркие цвета, хотя тяжёлая утрата, которую мы понесли в связи со смертью нашей дорогой матери, погасила во мне интерес к новым изобретениям. Но поскольку это необходимо, я решила надеть эту модель, если Ваше Высочество ещё не воспользовались ею, и умоляю отправить курьера сразу, без задержки, чтобы сразу сообщить мне.

Курьер привёз известие из Мантуи, что маркиза еще не воспользовалась изобретением Никколо:

– Прошу Ваше Высочество чувствовать себя свободной в принятии этого решения и удовлетворить свой аппетит.

(Похожий узор можно видеть на рукавах платья Бьянки Джованны Сфорца, юной дочери Моро, изображённой на рисунке Леонардо да Винчи. Эта «фантазия да Винчи», как называют узор в своих письмах сёстры Эсте, украшает также потолок зала в Миланском замке и своды ризницы в церкви Санта Мария делле Грацие).

7 ноября Лодовико с племянником, герцогом Миланским, встретил возле Восточных ворот императорских послов, Гаспара Мельхиора, епископа Бриксена, и Жана Бонтемпса, и торжественно проводил в их комнаты в Кастелло. Здесь немцев осыпали дарами и развлекали в течение следующих трёх недель. Церемония бракосочетания была отложена на неделю, чтобы дать время для прибытия специальных посланников, которых в последний момент решил отправить французский король Карл VIII, чтобы отдать дань уважения своим союзникам. «Венчание по доверенности» Бьянки Марии с Максимилианом состоялось на праздник Андрея Первозванного, 30 ноября 1493 года, в Миланском соборе. Уличное убранство по этому случаю превзошло всё, что можно было увидеть раньше; двери и окна были увиты плющом, лавровыми и миртовыми ветвями, а стены увешаны гобеленами и парчой, на которых были вышиты гербы различных королевских домов, связанных с семьёй Сфорца. Но самой великолепной была триумфальная арка, возведённая на площади перед замком и, по приказу Лодовико, увенчанная моделью конной статуи его отца, Франческо Сфорца, работы Леонардо да Винчи. На невесте, ехавшей с герцогиней Милана и Беатриче в карете, был наряд из малинового атласа, расшитого золотой нитью и усыпанного драгоценными камнями. Но герцогиня Бари не пожелала уступить ей в роскоши, надев платье из пурпурного бархата с узором из звеньев золотой, зелёной и белой эмали (по рисунку Никколо да Корреджо), обшитое золотой тесьмой, и с поясом из крупного жемчуга с красивым рубином вместо застёжки.

Придворный поэт Такконе красноречиво описывал великолепие процессии, возглавляемой Галеаццо ди Сансеверино, генерал-капитаном миланского войска, и красоту невесты, чью высокую и стройную фигуру выгодно подчеркивал её великолепный наряд и длинные светлые волосы, ниспадающие на плечи. Он нарисовал также чудесную сцену внутри Кафедрального собора, где достопочтенный архиепископ Милана отслужил мессу в присутствии самого блестящего собрания, которое когда-либо видели в его стенах, а выстрелы из пушек и звон колоколов ознаменовали тот момент, когда епископ Бриксен возложил корону на голову невесты. И, как истинный придворный, Такконе ухитрился свести всё к одному:

– Декорации, музыка и процессия – это дело рук великого Моро, прославившего Милан!

Сохранилось также описание императорской свадьбы в письме Беатриче, которое она отправила своей сестре из Виджевано 29 декабря. Маркиза, состояние здоровья которой не позволило ей присутствовать на важном событии, попросила её прислать полный отчет о церемонии, но из-за празднеств, последовавших за свадьбой, и поездки придворных до Комо с императорской невестой, прошёл целый месяц, прежде чем Беатриче смогла выполнить своё обещание.

В Комо Бьянка Мария села на богато украшенную баржу и отправилась к своему жениху в Германию, где состоялось повторное венчание.

– Брак был, наконец, по-настоящему заключён к смущению всех наших врагов, – торжествующе написал миланский посол своему господину.

31 декабря 1493 года Беатриче в самых нежных выражениях поздравила сестру с рождением дочери, которую назвали Элеонорой, и подписалась: «Та, кто желает видеть Ваше Высочество».

Тем не менее, разочарование маркизы от того, что она не родила сына, было настолько велико, что вскоре после родов она встала с постели и вытащила новорожденную из драгоценной колыбели, присланной из Феррары, со словами:

– В ней может лежать только будущий властитель Мантуи!

А назавтра в первый день Нового 1494 года Изабелла написала сестре:

– Вы, наверное, слышали, что у меня родилась дочь и что и у неё, и у меня всё хорошо, хотя мне жаль, что это не сын. Но поскольку такова воля Божья, она будет дорога мне.

– Имя и благословенная память моей матери будут жить снова, – такими словами затем сообщила она радостную весть своей тётке, королеве Венгрии.

Тем не менее, Элеонору маркиза терпеть не могла, вероятно, потому, что видела в ней соперницу. Наперекор жене, Франческо полюбил дочь, как и золовка Изабеллы, бездетная Елизавета Гонзага, которая всегда проявляла заботу о маленькой племяннице.

Елизавету уговорили остаться с маркизой на время её родов, и она вернулась в Урбино только 20 января вместе со своим мужем герцогом Гвидобальдо, который приехал провести Рождество в Мантуе. Изабелла оплакивала отъезд подруги, которая в тот же день прислала ей записочку:

– Как не хватает мне нашей милой и любящей беседы!

– Кажется достаточно странным остаться без тебя, – ответила ей маркиза, – пока я в постели, но будет намного хуже, когда я покину её, потому что нет никого, кого я люблю так, как тебя, за исключением моей единственной сестры, герцогини Бари.

Однако выздоровление Изабеллы шло быстрыми темпами. Неделю спустя она проехала верхом по городу, к радости всех жителей, и на следующий день отправилась произносить свои обеты в церкви Санта Мария делле Грацие (не путать с миланской), любимом святилище Гонзага, на другой стороне озёр, в пяти милях от Мантуи. А в начале февраля маркиза уже наслаждалась охотничьими вечеринками и театральными постановками в Мармироло, великолепном загородном доме, перестроенном и украшенном Франческо Гонзага.

Как только карнавальные праздники подошли к концу и её маленькая дочь была крещена, Изабелла решила отправиться в паломничество в Лорето, чтобы выполнить обет, который она дала Богоматери перед рождением своего ребёнка. Маркиза пустилась в путь 10 марта, взяв с собой украшения из чеканного золота, выполненные искусным мантуанским ювелиром. Её первоначальным намерением было провести Страстную неделю в Урбино со своей золовкой, но герцогиня упросила её отложить свой визит до Пасхи, поскольку ей было трудно достать достаточное количество рыбы, чтобы накормить большое количество гостей. Итак, проведя несколько дней в Ферраре и ночь в Равенне, где Изабелла посетила древние церкви и восхитилась мозаиками, она отправилась через Пезаро и Анкону в Лорето. Сюда маркиза прибыла в среду на Страстной неделе и исповедовалась. В письме своему мужу из Равенны она сообщила, что намеревается провести Пасху в Губбио, а затем посвятить один день Ассизи, а другой – Перудже. Но когда Изабелла добралась до Губбио, то обнаружила, что Елизавета Гонзага и её муж ждут её там, и была вынуждена провести с ними десять дней, и еще две недели в Урбино. Оттуда она приехала в Ассизи, где увидела фрески Джотто и принесла свои обеты у гробницы святого Франциска, и в Камерино, где её кузены Варано оказали ей тёплый приём и с радостью задержали бы её подольше. Но ей не терпелось вернуться в Губбио, и она была также поражена красотой этого места, как и великолепием герцогского дворца, где родился Гвидобальдо Монтефельтро, муж Елизаветы Гонзага.

– Этот дворец, – писала Изабелла 30 марта своему мужу, – великолепно обставлен, помимо того, что является благородным зданием, и расположен так удачно, что я не думаю, что когда-либо видела место, которое понравилось бы мне больше. Он стоит на возвышенности с видом на город, и располагает восхитительным садом с фонтаном в центре.

. – Этот дворец, – продолжала она, – гораздо прекраснее, чем я ожидала. Здесь очень богатая обстановка со шпалерами, портьерами и серебряной посудой, и я должна сказать Вам, что во всех комнатах, которые я занимала в разных домах герцога, портьеры никогда не перемещались с одного места в другое; с первого момента моего прибытия в Губбио и до сих пор меня окружают всё большей роскошью: я не могла бы удостоиться большей чести, если бы была невестой! Я неоднократно умоляла своих хозяев сократить эти расходы и относиться ко мне более фамильярно, но они не стали меня слушать. Это, без сомнения, заслуга герцога, который самый великодушный из людей. Сейчас у него прекрасный двор, он живёт в королевском великолепии и управляет государством с великой мудростью и гуманностью, к удовлетворению всех своих подданных.

Только 25 апреля Изабелла, наконец, простилась с герцогом и герцогиней. Елизавета была безутешна при расставании со своей горячо любимой подругой, и в течение следующих двадцати четырёх часов написала следующую записку:

– Ваш отъезд заставил меня почувствовать не только то, что я потеряла дорогую сестру, но и то, что лишилась самой жизни. Я не знаю, как ещё смягчить своё горе, кроме как писать тебе каждый час и излагать тебе на бумаге всё, что желают сказать мои уста. Если бы я могла выразить ту печаль, которую испытываю, я верю, что ты вернулась бы из сострадания ко мне. И если бы я не боялась досадить тебе, я бы сама последовала за тобой. Но поскольку обе эти вещи невозможны, из уважения к Вашему Высочеству всё, что я могу сделать, это искренне просить Вас иногда вспоминать обо мне и знать, что я всегда храню память о Вас в своём сердце.

Тем летом мягкосердечная герцогиня Урбино вновь испытала горе из-за смерти своего любимого художника Джованни Санти. Он так и не оправился от лихорадки, которую подхватил в Мантуе прошлой осенью, и умер 1 августа. Тем временем Изабелла отправилась на север через Романью в Болонью, где её гостеприимно приняли Аннибале Бентивольо и её сводная сестра Лукреция; и, нанеся короткий визит своему отцу и брату в Ферраре, добралась до Мантуи к середине мая. Во время своего отсутствия дома она ежедневно получала отчёты о самочувствии своей маленькой дочери, и сам маркиз постоянно сообщал ей новости о ребенке, к которому был нежно привязан.

– Вчера мы зашли в комнату нашей маленькой дочери, – пишет он в одном из писем в Урбино, – и были рады видеть её такой здоровой и бодрой. Мы одели её, как Вы и желали, в белое дамасское платье, которое ей очень идёт и которым она очень гордится. Сегодня утром мы снова были у неё, но, обнаружив её спящей, не стали её будить.

Вдобавок Франческо не преминул сообщить своей жене о важных политических событиях, происходивших в Милане.

Глава 6

Вторжение французов

В сентябре 1493 года Моро отправил во Францию своего посла, графа Бельгийозо, который, не теряя времени, добился встречи с Карлом VIII.

– Ваше Величество собирается предпринять поход в Италию или нет? – были первые слова посла. – Сеньору Лодовико не терпится узнать о Ваших намерениях.

– Я уже тысячу раз говорил сеньору Лодовико о своих намерениях посланиями и письмами, – раздражённо ответил молодой король и намекнул, что если Моро обманет его, он поддержит герцога Орлеанского в его давних притязаниях на Милан.

Бельгийозо поспешил заверить Карла в дружеских чувствах своего хозяина, после чего король сразу смягчился:

– Тогда я буду относиться к нему как к отцу и во всём обращаться к нему за советом.

После чего Карл попросил, чтобы Лодовико прислал к нему Галеаццо ди Сансеверино, выразив своё огромное желание лично увидеть героя стольких турниров. Моро же дал уклончивый ответ, что в настоящее время он не может обойтись без своего зятя.

В этих обстоятельствах старый король Ферранте I, доведённый до отчаяния, предпринял последнюю попытку привлечь Лодовико на свою сторону и умолял его использовать своё влияние, чтобы остановить французского монарха, предупредив:

– Ход событий может, в конце концов, оказаться слишком трагическим для Вас.

– Придёт время, – с гордостью ответил Моро, – когда вся Италия обратится ко мне и будет молиться об избавлении от грядущего зла.

Стремясь вернуть дружбу Моро, старый король даже подумывал самому приехать в Геную и встретиться с мужем своей любимой внучки, чтобы прийти к какому-то соглашению. Но 25 января 1494 года Ферранте заболел и умер от лихорадки в возрасте семидесяти лет. Новым королём Неаполя стал Альфонсо II, давний враг Моро. Это обстоятельство окончательно толкнуло Лодовико к союзу с Францией, и он не оставлял надежды на войну Карла VIII с Неаполитанским королевством. Однако французский король требовал прислать к нему в качестве заложника графа ди Сансеверино Спустя всего три дня, 28 января, Моро, на всякий случай, в своём любимом Виджевано составил акт дарения в пользу своей жены, согласно которому та получила земли в Кузаго, Сфорцеско, Новаре и Павии. А ломбардский художник Джованни Пьетро Бираго проиллюстрировал документ миниатюрными портретами Лодовико и Беатриче, заключенными в медальоны и вставленными в богато орнаментированный фриз с геральдическими знаками Сфорца.

6 февраля Лодовико снова отказался отпустить Галеаццо во Францию. Но когда до него дошла весть о союзе между Альфонсо II и папой, он не стал больше колебаться и 1 апреля граф ди Сансеверино отправился в Лион.  5 апреля он тайно проник в город, переодевшись немцем, и в сопровождении всего четырёх всадников направился к королевскому замку для личной встречи с королём, так как именно этот день был избран астрологом Моро Амброджо да Розате для его прибытия ко двору. На следующее утро он пришёл к королю уже открыто в сопровождении свиты из ста всадников, одетых по французской моде. Карл VIII принял его с величайшей сердечностью и немедленно повёл к королеве. Потом Галеаццо вручил королю подарки: великолепную мантию, миланские доспехи, лошадей собственной знаменитой породы и несколько красивых серебряных флаконов, наполненных ароматными духами, которые особенно понравились Карлу. Французский король стал лёгкой жертвой личного обаяния этого блестящего кавалера и настоял на том, чтобы увидеть, как Галеаццо участвует в придворном турнире, и не мог говорить ни о чём, как о прекрасных манерах зятя Моро, будь то в совете или за столом, и даже при отходе ко сну. Карл VIII наградил своего гостя орденом Святого Михаила и, среди других знаков внимания, пригласил Галеаццо в свои личные покои, где находилось несколько его фавориток, и, взяв одну из самых красивых девушек за руку, представил её графу.

– Затем король сел рядом с ним, и так они провели несколько часов в приятной беседе, – отчитался своему господину посол Бельгийозо.

В итоге оставив Галеаццо наедине со своей фавориткой, сам Карл провёл вечер с другой.

– Я рад слышать, что Его Величество допустил нашего дорогого сына в свои личные апартаменты и даже разделил с ним домашние радости, – с удовлетворением отозвался Моро.

Узнав об этой слабости Карла, граф принялся расхваливать перед ним красоту итальянок. Присутствие Галеаццо в Лионе, без сомнения, оказало противодействие интригам герцога Орлеанского и арагонской партии при французском дворе.

– Миссия сеньора Галеаццо, – писал Бельгийозо, – увенчалась успехом. Без его приезда предприятие было бы полностью разрушено.

Когда десять дней спустя Галеаццо ди Сансеверино вернулся в Милан, жребий был брошен, и французское вторжение в Италию было, наконец, окончательно решено.

Вскоре произошёл официальный разрыв между Миланом и Неаполем. 8 мая Альфонсо II был коронован папским нунцием. А две недели спустя, когда неаполитанский король торжественно ехал в сопровождении всех иностранных послов в церковь на праздник Тела Господня, он воспользовался случаем, чтобы спросить у миланского посланника Антонио Станги, верны ли новости, которые дошли до него из Лиона, о предстоящем походе французского короля. Посол почтительно выслушал его, держа шляпу в руке, и вежливо ответил, что ему ничего неизвестно.

– Передайте сеньору Лодовико, – сказал король, – что он первым пожалеет о том дне, когда нога французов ступит в Италию.

– Прежде чем я успел ответить, – пишет Станга, – прибыли другие послы, чтобы приветствовать Его Величество, и я больше не виделся с ним наедине.

Несколько дней спустя  Альфонсо II захватил княжество Бари, принадлежавшее Моро. Одновременно неаполитанский флот готовился напасть на Геную, а сухопутные войска собирались присоединиться к папской армии, чтобы вместе выступить против Милана.

Зиму 1494 года, «этого самого несчастливого года для Италии, ибо он открыл путь к бесконечным и ужасным бедствиям» (по мнению историка Гвиччардини), Лодовико и его жена провели в своём любимом Виджевано. После свадьбы Бьянки Марии они уединились там, чтобы провести оставшийся период траура по матери Беатриче в этой загородной резиденции, и не уезжали, пока не наступила весна.

Однако даже приближающаяся война не могла ослабить интерес Лодовико к декорации замковых покоев в Милане и их меблировке.  Но более всего его занимало завершение строительства Санта Мария делле Грацие, доминиканской церкви, которую Моро намеревался сделать усыпальницей своей семьи.  Браманте было поручено строительство нового купола, а  Леонардо готовился приступить к работе над «Тайной вечерей» в трапезной.

Беатриче д’Эсте продолжала выказывать по отношению к сестре особую теплоту и сердечность, несмотря на разногласия (или вопреки им), возникшие между её мужем и маркизом, которого  пригласили принять командование войсками Неаполитанского королевства в войне против Милана. Это предложение Франческо Гонзага, в конце концов, отклонил, как и приглашение французского короля поступить к нему на службу. Но в этом и других случаях его поведение вызвало недовольство Лодовико, в то время как властные манеры Моро раздражали маркиза и его жену.  Изабелла не нравилось, что её зять желал, чтобы рыбу из озера Гарда отправляли в Милан по первому его требованию:

– Как будто мы его вассалы!

Но, хотя высокое положение Беатриче и блеск миланского двора вызывали зависть Изабеллы, а притязания Лодовико выводили её из равновесия, ничто не нарушало внешне идиллических отношений между сёстрами. Тем временем обстановка в Италии, благодаря Моро, всё больше накалялась.

23 июля Беатриче с мужем приветствовала в Милане герцога Людовика Орлеанского, кузена короля Франции, который прибыл в Италию с авангардом французской армии. Иностранные послы с любопытством наблюдали за происходящим, но первое впечатление, которое произвёл на них герцог Орлеанский, было явно неблагоприятным.

– У него маленькая голова, в которой мало места для мозгов, – писал флорентийский посол. – Лодовико скоро возьмёт верх над ним.

Зато приезд кузена короля Франции вызвал большой интерес у миланских дам. Бенедетто Капилупи, секретарь Изабеллы, которого прислали из Мантуи, чтобы пригласить Беатриче на крестины её маленькой племянницы Элеоноры Гонзага, написал своей госпоже 23 июля:

– Герцогиня говорит, что, когда герцог Орлеанский приедет сюда, ей придется снять траур и танцевать, и герцог поцелует её, а затем поцелует всех фрейлин и всех придворных дам по французскому обычаю. Шут Бароне говорит, что когда он дойдёт до мадонны Полиссены д'Эсте, то сразу устанет и не пойдёт дальше. Герцогиня передаёт Вашему Высочеству, что Вам тоже придётся приехать и получить несколько поцелуев.

Герцог Орлеанский, однако, не стал терять времени на поцелуи и сразу после беседы с Лодовико отправился в Геную, чтобы снарядить флот против неаполитанцев. Хотя он не забывал время от времени обмениваться с супругой Моро подарками и нежными открытками.

Что же касается самого Карла VIII, то он с многочисленными войсками перешёл Альпы в августе 1494 года. 23 августа Изабелла д'Эсте приехала в Парму по приглашению зятя, чтобы своими глазами увидеть, как передовые французские войска маршируют по городу. Зрелище, однако, было менее впечатляющим, чем она ожидала: всего около четырехсот солдат лёгкой кавалерии, проезжающих мимо, как она писала, в полном беспорядке. Разочарованная Изабелла вернулась домой, а герцог и герцогиня Бари остались в Павии, куда также приехали отец Беатриче и её брат Альфонсо. С собой Эрколе I привёз из Феррары труппу актёров. На театральных представлениях присутствовала даже Изабелла Арагонская, беременная уже третьим ребёнком. Кроме того, хозяева и гости совершали верховые прогулки, играли в карты и охотились. А затем отправились в Асти, где 9 сентября появился сам французский король Карл VIII. Лодовико Сфорца с тестем встретил Карла VIII при въезде в город, магистраты и горожане приветствовали его как своего сеньора, а одиннадцатилетняя Маргарета Солари (дочь одного из магистратов) произнесла в его честь латинскую речь, поразив неграмотных французских баронов. Но больше всего «варваров» восхитила герцогиня Бари, которая прибыла вслед за супругом со своим хором певцов и музыкантов и в сопровождении дам, специально отобранных за их красоту и богатые наряды. Очевидец этой встречи написал из французского лагеря сестре короля, Анне Валуа, герцогине Бурбонской:

– Люди толпятся, чтобы встретить и поприветствовать короля со всех концов, принцы и принцессы, герцоги и герцогини. Только сегодня утром прибыла новая дама, описание платья которой, я уверен, порадует вас. Во-первых, она сидела верхом на лошади с попоной из малинового бархата и золота, а сама была в наряде из золотой и зелёной парчи с надетым поверх него роскошным льняным платьем, её голова была богато украшена жемчугом, волосы же ниспадали сзади одной длинной косой с обвитой вокруг неё шёлковой лентой. На голове была тёмно-красная шёлковая шляпа, очень похожая на нашу, с пятью или шестью красными и серыми перьями, и со всем этим на голове она сидела на лошади так прямо, как будто была мужчиной. И с ней приехала жена сеньора Галеаццо и много других дам, целых двадцать две, все верхом на красивых и богато украшенных лошадях, и шесть карет, обтянутых золотой тканью и зелёным бархатом, все полные дам. Они намеревались посетить короля в его жилище, но этого он не позволил и, чтобы казаться любезным, сказал, что навестит их, но в тот день он не вышел к ним, почувствовав себя плохо.

Лодовико же, оскорблённый чрезмерным «энтузиазмом» одного из придворных короля, красавца барона де Бово, по отношению в Беатриче, поспешил увезти её замок Аннону, расположенный неподалёку от Асти, в то время как сам каждый день продолжал навещать короля. Впрочем, спустя два дня Карл VIII сам навестил герцогиню Бари в Анноне. Внешность Карла VIII поразила Беатриче и её дам, ожидавших увидеть более грозную личность.

– Он был маленького роста и недалёкого ума, очень робок в речах… и так же слаб умом, как и телом…, – писал о своём господине дипломат Филипп де Коммин, сопровождавший короля в Асти.

Король снял шляпу, чтобы поприветствовать герцогиню, и, начав с Беатриче и Бьянки, юной жены Галеаццо ди Сансеверино, поцеловал всех присутствующих дам (этот обычай «целовать и трогать» чужих женщин вызывал раздражение у итальянцев, которые так и не привыкли к нему). Красота и живость герцогини Бари произвели большое впечатление на Карла VIII, который не мог оторвать от неё глаз. 12 сентября в письме, присланном из Анноны, Беатриче похвасталась сестре:

– Около полудня король прибыл сюда, чтобы нанести мне дружеский визит вместе с главными вельможами своего двора, и оставался около трёх часов со мной и моими дамами, беседуя с величайшей фамильярностью и любовью. Уверяю Вас, что ни один принц в мире не мог бы быть более сговорчивым. Он пожелал увидеть, как танцуют мои дамы, а затем попросил меня потанцевать перед ним, что, казалось, доставило ему большое удовольствие.

О том, что Беатриче прекрасно танцевала, свидетельствуют восторженные стихи поэта Гаспарре Висконти, её личного друга:

Я вижу прекрасную и благородную донну,

Под звуки сладостных гармоний,

С возлюбленным своим ступающую плавно,

На стройных ножках.

Наиболее угодившие Карлу дамы получили от него в подарок драгоценности. На следующий день должен был состояться грандиозный праздник, но король неожиданно заболел оспой. Однако 6 октября он уже был в силах покинуть Асти, чтобы отправиться в Виджевано, где Лодовико и Беатриче устроили своему королевскому гостю ещё один великолепный приём. В течение следующих двух дней состоялись банкет и охота в его честь. Причём богатство и великолепие курортной резиденции Моро вызвали у французов восторг. Но, хотя Карл во всём следовал советам Лодовико, тем не менее, он попросил ключи от замка и ночью приказал своим охранникам строго следить за воротами.

– Их дружба была такой, – свидетельствует тот же Коммин, – что она не могла длиться долго. Но пока король не мог обойтись без Лодовико.

13 октября Карл переночевал на вилле «Сфорцеска» и посетил знаменитую ферму Пекорара где в огромных масштабах выращивалась сельскохозяйственная продукция. Французские хронисты, называвшие виллу «Ле Гранж», с восторгом описывали просторные здания, конюшни с колоннами и  отдельные помещения для кобыл и жеребцов, а также превосходную породу лошадей, которая была выращена под присмотром Галеаццо ди Сансеверино; пастбища с их 14 000 буйволов, быков и коров, а также столько же овец и коз; и большие молочные заводы, где производились масло и сыр, и поражались трудолюбию миланских крестьян, а также богатству и плодородию этой замечательной земли.

На следующий день король отправился в Павию, где в честь него были воздвигнуты триумфальные арки, а духовенство и преподаватели университета приветствовали его торжественными речами. Для Карла было приготовлено жильё в городе, но, по совету своих приближённых, он предпочёл из осторожности поселиться в замке, где Моро показал ему библиотеку и сокровищницу, а потом они отправились в парк на охоту. 15 октября король посетил кафедральный собор, а 16 октября – Чертозу, после чего монахи дали в честь него грандиозный банкет в доме за пределами монастыря. По вечерам же для его развлечения в замке устраивали комедии или музыкальные представления, несмотря на болезнь герцога Джангалеаццо, который жил там же со своей семьёй. Хотя жена и мать усердно ухаживали за ним, племяннику Моро становилось всё хуже. Современник сообщает, что когда Карл VIII навестил больного герцога, тот попросил короля позаботиться о его супруге и детях.

– …герцогиня бросилась на колени перед Лодовико, – писал всё тот же Коммин, – умоляя его сжалиться над её отцом и братом. На что он ответил, что ничего не может сделать, и посоветовал ей молиться за своего мужа и за себя, ведь она ещё так молода и прекрасна.

Хотя король был тронут горем Изабеллы, но пообещал только позаботиться о её сыне Франческо Марии Сфорца. А когда она возобновила свои мольбы, заявил, что уже слишком поздно отказываться от экспедиции, которая стоила ему слишком много хлопот и денег, и что он не может вернуться назад без ущерба для своей чести. 17 октября после мессы в замковой капелле Карл VIII покинул Павию вместе с Моро.

20 октября, уже после того, как Карл VIII уехал из Асти, прибыл курьер из Павии, который принёс известие Лодовико о том, что его племянник умирает. Он сразу же отправился в Павию и по дороге встретил другого гонца, сообщившего, что Джангалеаццо уже умер. Галеаццо ди Сансеверино, который остался при короле, сообщил тестю:

– Единственное замечание, которое Его Христианнейшее Величество сделал по этому поводу, это выразил свою скорбь о детях-сиротах герцога и сказал, что он надеется, что сеньор Лодовико позаботится о них как о своих собственных.

Ненадолго задержавшись в Павии, чтобы отдать распоряжения насчёт похорон, Лодовико поспешил в Милан.  Его первым действием по прибытии в замок Сфорца было созвать советников, магистратов и главных граждан Милана на следующий день, но еще до того он собрал нескольких своих ближайших друзей и придворных в большом зале  Роккетты и предложил, чтобы сын покойного Джангалеаццо был провозглашён герцогом вместо своего отца. В ответ Антонио да Ландриано, префект казначейства, разразился красноречивой речью:

– После смерти отца Джангалеаццо у нас не было герцога, кроме Вас; Вы, единственный среди наших принцев, можете твёрдой рукой взять герцогский скипетр!

Последние слова Ландрино были встречены громкими аплодисментами друзей Моро.

По версии историка Гвиччардини, члены Совета единогласно заявили, что в связи с опасными для Италии временами пятилетний Франческо Мария не сможет защитить государство, поэтому бремя власти должен взять на себя Лодовико. 22 октября 1494 года мантуанский посланник Донато де Прети написал Изабелле д'Эсте:

– Сегодня утром в Кастелло состоялось собрание, на котором сеньор Лодовичус был провозглашён герцогом Милана.

В тот же день Моро в золотой герцогской мантии в сопровождении послов Феррары и Флоренции проехал верхом по улицам города под звуки колоколов и труб, в то время как народ приветствовал его криками:

– Дука! Дука! Моро! Моро!

Хотя до получения императорской инвеституры Лодовико официально не мог называть себя герцогом Милана. В ответ на поздравления феррарского посла Джакомо Тротти он ответил:

– Через месяц Вы услышите более важные новости.

Вероятно, Моро надеялся на скорое получение императорской инвеституры. Вечером 27 октября 1494 года тело его предшественника «было похоронено в склепе его предков с величайшей помпой и честью», как сообщил Изабелле д'Эсте мантуанский посланник. А на следующий день Моро присоединился к французскому королю в его лагере под стенами Сарцаны.

– Подводя итог всему этому, – написал Филипп де Коммин, – Лодовико сам провозгласил себя властителем Милана, и это, как говорят многие, стало причиной, по которой он перевёл нас через горы.

Подозрение, что смерть герцога была ускорена его дядей, нашло всеобщее признание во французской армии и усилило недоверие, с которым уже относились к Моро. В этот критический момент неожиданные действия правителя Флоренции помогли ускорить разрыв между Лодовико и его союзниками. Когда 31 октября Моро прибыл во французский лагерь, он, к своему удивлению, обнаружил, что Пьеро Медичи, который до этого времени был самым верным союзником Неаполя, прибыл туда за день до него, чтобы подчиниться королю Карлу. Он не только согласился предоставить французской армии свободный проход через Тоскану, но и распустить флорентийские войска, а также пообещал сдать шесть цитаделей: Сарцану, Сарцанелло, Пьетра Санта, Либрафратту, Ливорно и Пизу. Даже французы, которые вели с ним переговоры, был поражены трусостью и предательством Медичи. Лодовико, со своей стороны, воспринял известие о позорных уступках Пьеро с плохо скрываемым отвращением. Теперь, когда он достиг своих целей, и ему нечего было бояться Альфонсо, чьи армии отступили, Моро охотно бы увидел, что продвижение французов задерживается. Гвиччардини рассказывает о встрече Лодовико с Пьеро Медичи в тот день в лагере, и как сын старого друга Моро, стремясь снискать расположение могущественного герцога, оправдывался:

– Я не оказал Вашей Светлости официального приёма на своей территории из-за того, что разминулся с Вами.

– Один из нас определённо сбился с пути, – ответил герцог, – возможно, это Вы выбрали неверный путь.

Но он, как мог, скрыл свое раздражение, когда предстал перед французским королем и смело попросил Карла отдать ему замки Сарцана и Пьетра Санта, которые ранее принадлежали Генуе. Когда король ответил, что предпочитает держать эти крепости в своих руках до своего возвращения из Неаполя, Лодовико снова скрыл свои чувства и удовлетворился просьбой о возобновлении инвеституры Генуи, ранее предоставленной его племяннику, которую он получил за 30 000 дукатов. После этого он не видел причин оставаться во французском лагере дольше и, сославшись на неотложные государственные дела, 3 ноября снова уехал в Милан. Лодовико занял строго нейтральную позицию, и хотя внешне он поддерживал дружеские отношения с Францией, в то же время получил поздравительные послания по случаю своего вступления на престол от врагов Карла VIII: папы римского, дожа и Синьории Венеции, и даже от Альфонсо Неаполитанского, который забыл все обиды при приближении французских захватчиков. Когда же до Милана дошли слухи о том, что папа будет свергнут, и что французский король намерен предпринять попытку реформации церкви, Лодовико сухо заметил:

– Его Христианнейшему Величеству лучше начать с исправления самого себя!

Между тем за границей стали распространяться отвратительные слухи о том, что Джангалеаццо был отравлен своим дядей. Некоторые же обвиняли в этом Беатриче. Якобы, она приказала подсунуть племяннику Моро персики с дерева, которое Леонардо да Винчи специально поливал отравленной водой. (Интересно, что флорентиец, как следует из его записок, действительно занимался подобными опытами, проверяя, будут ли ядовитыми плоды). Однако современные историки считают, что Джангалеаццо скончался по естественным причинам из-за неумеренного употребления вина и других излишеств.

6 ноября Лодовико вернулся в Милан и присоединился к своей жене в Виджевано, где Беатриче оставалась во время отсутствия мужа со своим маленьким сыном. Она выразила соболезнование несчастной вдове Джангалеаццо, которая на несколько дней заперлась в тёмной комнате и отказывалась принимать пищу или какие-либо утешения. Кроме того, в Павию приехали четыре миланских советника, предложивших Изабелле Арагонской от имени нового герцога переехать в Милан и заверивших её, что за ней и её детьми сохранятся прежние покои в замке Сфорца. 6 декабря 1494 года вдова, наконец, решилась. Придворный шут Беатриче по имени Барон написал по этому поводу маркизе Мантуи:

– Прошлой ночью герцогиня Изабелла прибыла в Милан, и наша герцогиня отправилась встречать её в двух милях от города, и как только они встретились, наша герцогиня вышла из своей кареты и села к герцогине Изабелле, обе они горько плакали, и так они вместе поехали к Кастелло, где герцог Миланский встретил их верхом у ворот сада.

Ещё до того в ноябре Моро попросил Изабеллу д‘Эсте приехать в Милан, и 15 января 1495 года она покинула Мантую. На следующий день после своего приезда маркиза нанесла визит овдовевшей герцогине, своей тёзке, чьё горе наполнило её состраданием.

– Я нашла её в большой комнате, – написала Изабелла своему мужу 20 января, – всю затянутую чёрным, но с достаточным количеством света и воздуха, чтобы не задохнуться. На Её Высочестве был матерчатый плащ, на голове чёрная вуаль, и её глубокий траур наполнил меня таким состраданием, что я не смогла сдержать слез. Я выразила ей соболезнования от Вашего имени и от своего собственного, и она с благодарностью приняла моё сочувствие и послала за своими детьми, вид которых усилил мои чувства.

Беатриче же снова была беременна и 4 февраля родила второго сына, который получил не менее пятнадцати имён, но впоследствии стал известен как Франческо II Сфорца и под этим именем правил в последние годы своей короткой жизни Миланским герцогством.  Изабелла д'Эсте держала малолетнего принца у купели для крещения, и осталась в Милане до конца Карнавала по настоятельной просьбе своего зятя, который сам написал маркизу, чтобы попросить разрешение оставить его жену у себя еще на несколько недель. К ней присоединился также брат Альфонсо д'Эсте с женой.

– Каждый третий день, – писала Изабелла одному из своих друзей, – у нас проходят триумфальные и великолепные празднества, одно из которых длилось до двух часов ночи, другое закончилось только в четыре часа. Мы проводим промежуточные дни, катаясь верхом в парке или по улицам Милана, который стал таким красивым, что если бы Вы вернулись сюда сегодня, Вы бы больше не узнали это место.

Во время этого визита Изабелла увидела у сестры «прекрасные и совершенные клавикорды», и поклялась не оставить камня на камне, пока не получит такой же инструмент. Также её живейший интерес вызвало прибытие мраморной Леды и ряда других предметов старины, которые были приобретены для Лодовико в Риме. Кажется, никто больше неё не разделял страсть Моро к коллекционированию и не ценил произведений искусства, собранных им в замке Сфорца. В этот раз приподнятое настроение не покидало её, а силы, казалось, не иссякали. Изабелла могла ездить верхом весь день и танцевать всю ночь.  Или отвечать на стихи Гаспаре Висконти в импровизированных рифмах и поддерживать оживлённые литературные споры с Никколо да Корреджо и Галеаццо ди Сансеверино, а также обсуждать серьёзные политические вопросы с Моро.

– Как обычно, – писал её секретарь Капилупи, – милостивые манеры Мадонны и её оживлённая беседа очаровали всех присутствующих, больше всего сеньора герцога, который называет её своей дорогой дочерью и всегда приглашает её поужинать с ним.

Альфонсо д'Эсте и его жена Анна Сфорца тоже присоединились к герцогской свите и приняли участие в блестящей серии торжеств, посвящённых выздоровлению Беатриче и крестинам маленького Франческо. Беатриче не меньше, чем муж, получала удовольствие от общества сестры, чьё присутствие напоминало ей о покойной матери и их юности. В то же время, Изабелла привязалась к своему племяннику Эрколе, который следовал за своей тётей по комнатам замка и заставлял её смеяться, пока слёзы не потекли по щекам. Но счастливому покою этих дней было суждено быть грубо нарушенным.

Тем временем Карл VIII победоносно прошёл через Флоренцию и Сиену, а затем 15 января 1495 года подписал договор с папой римским, даровавшим ему корону Неаполя. Однако гораздо больше Лодовико беспокоил кузен короля, Людовик Орлеанский, оставшийся со своим отрядом в Асти. Близкое соседство с этим опасным принцем, дальним родственником Висконти (предыдущих миланских герцогов), открыто заявлявшем о своих претензиях на владения Моро, побудило последнего возобновить тайные переговоры с Максимилианом Габсбургом о создании новой лиги против французов. Внезапно, в последний день месяца, до Милана дошли новости о том, что Карл VIII захватил в Неаполь и  22 февраля был коронован в соборе как король Сицилии. Что же касается короля Ферранте II, кузена сестёр Эсте, то он бежал на остров Искью вместе с остальной королевской семьёй. Велико было смятение при миланском дворе в тот вечер, и Изабелла написала своему мужу:

– Столь полное и внезапное падение кажется почти невозможным как этому прославленному вельможе, герцогу, так и всем нам. Это действительно было бы невозможно, если бы не Божественный суд. Этот печальный случай должен стать примером для всех королей и держав мира.

Плохие новости омрачили празднества в Милане. Всё удовольствие и веселье от карнавала угасло. Изабелла и Беатриче жалели Ферранте, который был любимцем всех своих родственников, а его сестра, вдовая герцогиня Милана, проливала горькие слёзы над этим новым горем. Даже комедии и театрализованные представления утратили былую весёлость и стали скучными и утомительными.

– Мне кажется, что этот карнавал длится тысячу лет, – жаловалась Изабелла мужу, сожалея о его отсутствии и о том, что герцог не позволил ей уехать до определённого дня, назначенного его астрологом.

Однако в середине марта она вернулась в Мантую, сопровождаемая самыми искренними сожалениями и самыми живыми выражениями любви со стороны сестры и зятя.

– Во всех своих действиях, – писал Лодовико маркизу Мантуанскому, – эта достойная мадонна проявила столько очарования и совершенства, что, хотя мы рады думать, что Вы скоро будете наслаждаться её присутствием, мы не можем не испытывать большого сожаления об утрате её милого общества, и когда она завтра покинет нас, должны признаться, мы, похоже, лишимся части самих себя.

А неделю спустя уже Беатриче написала сестре:

– Я не могу достаточно часто говорить тебе, каким странным и печальным показался мне на этот раз отъезд Вашего Высочества. Куда бы я ни повернулась, в доме или на улице, мне кажется, что я вижу твоё лицо, и когда я понимала, что обманулась, и понимала, что ты действительно ушла, можешь представить, насколько сильным было моё горе – нет, насколько оно всё ещё велико.

Странные и печальные предчувствия Беатриче вскоре сбылись. Это был последний визит Изабеллы ко двору её зятя, и сёстры больше никогда не виделись.

Ни Лодовико, ни его жена никогда по-настоящему не хотели оказывать поддержку французам в завоевании Неаполя, а скорее желали напугать короля Альфонсо II. Вдобавок, Моро не мог чувствовать себя в безопасности, пока Людовик Орлеанский оставался в Асти, потому он решил встать во главе лиги и защитить Италию от «варваров». Вечером 27 февраля, когда в церквях Милана звонили колокола радости в честь триумфа французского короля, герцог послал за венецианскими послами.

– У меня плохие новости, – сказал он. – Неаполь потерян, и французский король был радостно встречен народом. Я готов сделать всё, что пожелает Республика. Но нельзя терять времени; мы должны действовать немедленно.

Теперь все взгляды обратились к Лодовико как к единственному человеку, который мог спасти Италию от французских захватчиков. Прежде всего он отправил своего посла в Венецию, где был окончательно оформлен союз между папой римским, Максимилианом Габсбургом, Испанией, венецианцами и герцогом Миланским. После чего 19 апреля 1495 года Галеаццо ди Сансеверино во главе миланского войска двинулся на Асти. В этом Моро поддержал Максимилиан, который в конце апреля отправил своих посланников в Милан с давно обещанной инвеститурой.

В это время Карл VIII и его вельможи ели из золотых и серебряных тарелок и пили из кубков с драгоценными камнями в украшенных гобеленами залах королевского замка Кастель-Нуово в Неаполе, а французские солдаты валялись на улицах, опьянённые крепкими и сочными винами Южной Италии. Вся армия предалась роскоши и пороку, а бесчинства, которые совершали французы, вскоре вызвали ненависть у населения, которое за несколько недель до этого приветствовало их как избавителей от ига тирана. Однако постепенно французский король начал осознавать грозную опасность, исходящую от Лиги, и 20 мая он, наконец, покинул Неаполь, двинувшись на Рим.

26 мая, в день Святого Фелициссимуса, в Милане состоялась великолепная церемония. На площади у дверей Миланского собора был воздвигнут огромный павильон, обтянутый алым атласом, расшитым золотыми листьями и ягодами шелковицы, и здесь, после посещения мессы, Лодовико Сфорца был торжественно провозглашён герцогом Милана, графом Павии и Анжеры, «милостью Божьей и волей Его Кесарева Величества Максимилиана, избранного императора и главы Священной Римской империи». Императорские послы Мельхиор, епископ Бриксенский, и Конрад Штюрцель, канцлер Максимилиана, сначала зачитали вслух привилегии от имени своего хозяина, а затем вручили Моро герцогскую корону и мантию и вложили в его руки скипетр и меч государства. Джазоне дель Майно, знаменитый юрист из Павии, произнёс речь на латыни, после чего герцог в сопровождении  послов, герцогини и блестящей свиты придворных и дам проехал к древней базилике Сан-Амброджо, чтобы поблагодарить за своё восшествие на престол. Затем вся компания вернулась «с огромной радостью и триумфом» в замок Сфорца, где в честь этого события были устроены великолепные празднества, а императорским послам и придворным преподнесли богатые подарки. Беатриче очень сожалела о том, что её сестра не смогла сопровождать своего мужа, бывшего среди гостей, и стать свидетельницей чудесной сцены перед собором:

– Это было самым грандиозным зрелищем и самым благородным торжеством, которые когда-либо видели наши глаза!

Это был самый счастливый день в жизни Лодовико и его обожаемой супруги. Но их уверенности в благосклонности Фортуны вскоре был нанесён жестокий удар. В тот самый день, когда Беатриче написала победоносное письмо своей сестре, Людовик Орлеанский, подкреплённый прибытием свежих войск, совершил успешную вылазку из Асти и 11 июня 1495 года занял со своими войсками город Новару.  Внезапно герцог Миланский, который отдыхал после утомительных недавних празднеств в Виджевано, услышал, что его соперник находится в двадцати милях от ворот его замка. Моро охватила непреодолимая паника, и он удалился сначала в Аббьятеграссо, за Тичино, а затем вернулся в Милан, где укрылся в Кастелло со своей женой и детьми. Венецианский летописец Малипьеро отметил, что 20 июня два ломбардских монаха прибыли в монастырь Сан-Сальвадор в Венеции, сообщив, что герцог в страхе за свою жизнь заперся в замковой крепости Роккете:

– Говорят, у него плохое здоровье, одна рука парализована, его ненавидят все люди, и он боится, что они восстанут против него.

По предположениям некоторых историков, у Моро случился инсульт и он подумывал о том, чтобы бежать с семьёй в Испанию. Однако жена и некоторые члены совета убедили его отказаться от этой идеи. В этот критический момент Беатриче проявила мужество и присутствие духа. Она послала за главными миланскими дворянами и произнесла речь перед ними, а потом приняла срочные меры для защиты Кастелло и города.  Моро официально назначил регентом Милана жену, помогать которой должен был её брат Альфонсо. Однако тот неожиданно заболел, причём ходили слухи, что во всём виноват, на самом деле, герцог Феррары, склонявшийся к союзу с французами. В ответ Беатриче не постеснялась написать резкое письмо отцу. К счастью, ещё в Венеции она подружилась с генералом Бернардо Контарини, который 22 июня привёл к ней на помощь несколько тысяч греческих стратиотов (наёмников). 27 июня Беатриче, оставив мужа в Милане, отправилась к ним в военный лагерь, чтобы поддержать там порядок и воодушевить солдат, несмотря на то, что в тот день герцог Орлеанский совершил набег на окрестности Виджевано. А 1 июля, когда стратиоты доставили ей несколько отрубленных голов французов, герцогиня заплатила им по дукату за каждую. К Новаре же были отправлены отряды во главе с Галеаццо ди Сансеверино, из-за чего герцог Орлеанский был вынужден запереться в крепости. В это время Максимилиан отправил свой давно обещанный контингент швейцарских и немецких войск на соединение с конницей графа Кайаццо, брата Галеаццо ди Сансеверино, а венецианская армия под командованием Франческо Гонзага, свояка Моро, и союзные войска, насчитывающие в общей сложности около двадцати пяти тысяч человек, приготовились отрезать отступление Карла VIII, оставившего Неаполь, и предотвратить его возвращение в Асти.

– Я здесь, – писал маркиз своей жене, – во главе лучшей армии, которую когда-либо видела Италия, не только для того, чтобы сопротивляться, но и для того, чтобы уничтожить французов.

В ответ Изабелла в приподнятом настроении благословила мужа на «великое предприятие», послав ему крест, чтобы он носил его на шее в бою, и написав, что её молитвы и молитвы всего духовенства Мантуи с ним. В воскресенье, 5 июля 1495 года, французская армия, численность которой из-за болезней и дезертирства сократилась менее чем до десяти тысяч человек и которая была утомлена долгими форсированными маршами через Апеннины, спустилась в долину Таро и расположилась лагерем у деревни Форново, на правом берегу горного потока. Дальше по тому же берегу, внизу, на равнинах, располагалась армия Лиги, и, чтобы добраться до Ломбардии, французам пришлось форсировать реку на виду у противника. Рано утром в понедельник, 6 июля, Карл VIII вскочил на своего любимого скакуна «Савой» и повёл авангард своей армии через реку Таро, разлившуюся из-за дождей. В тот же момент маркиз Мантуанский и граф Кайаццо во главе своей лёгкой кавалерии атаковали французский арьергард, и битва началась. Итальянский историк Паоло Джовио описывал последовавшее за этим сражение так:

– Это самая жестокая битва века!

Коммин же, присутствовавший там со своим королём, утверждал:

– Само сражение длилось всего четверть часа.

Обе стороны сражались с героической отвагой.  Оказавшись в опасной ситуации на поле боя, Франческо Гонзага воззвал к Богу и Богоматери, пообещав в случае спасения воздвигнуть в честь Мадонны новую церковь. Маркиз проявил чудеса храбрости, и под ним были убиты три лошади.  Но личные подвиги не могли искупить недостаток у него полководческого мастерства. В то время, как Франческо Гонзага был вовлечён в отчаянную рукопашную схватку с врагом, большая часть его резерва оставалась бездействующей на берегах реки Таро, а стратиоты были заняты разграблением французского лагеря.  В результате, несмотря на численное превосходство, ряды итальянцев были сломлены, и многие наёмники в замешательстве бежали в сторону Пармы, в то время как французам удалось форсировать реку, и рано утром во вторник они продолжили свой марш по Ломбардской равнине.    На следующий день после битвы Франческо Гонзага отметил в письме к жене, что если бы только другие сражались так, как он и его солдаты, победа была бы полной, и сожалел о неповиновении и трусости наёмников, которые сначала разграбили лагерь врага, а затем бежали, хотя никто их не преследовал.

– Эти вещи, – добавляет он, – причинили мне величайшее горе, которое я когда-либо знал.

В ответ Изабелла нежно упрекнула мужа:

– Но зачем так безрассудно рисковать своей жизнью, мессир? Лучше не сражайтесь, а просто командуйте, как сеньор Лодовико!

Однако это было не в характере маркиза. В свой черёд, от поздравлений Лодовико, который не мог простить свояку того, что тот позволил французам беспрепятственно продолжать свой путь, веяло холодом. Франческо сухо ответил, что если бы он проявил трусость, то сейчас был бы мертвецом. Только братья Сансеверино попытались преследовать Карла VIII со своей лёгкой кавалерией, но у них было слишком мало сил, чтобы нанести врагу серьёзный урон. Таким образом, 8 июля 1495 года французский король и его обессиленная армия благополучно достигли Асти.

Но, поскольку лагерь и багаж остались в руках союзников, итальянцы заявили о победе. Венецианцы отпраздновали свой триумф публичными ликованиями и иллюминациями на площади Сан-Марко и вознесли хвалу своему храброму капитану Франческо Гонзага. В Милане и в Мантуе было тоже великое ликование, а поэты и художники воздавали честь победителям: скульптор Бартоло Тальпа отлил медаль с изображением маркиза Мантуи, а художник Мантенья написал «Мадонну делла Виттория», украсившую в 1496 году церковь Санта-Мария делла Витториа, построенную в Мантуе по обету маркиза. (Интересно, что Изабелла отказалась позировать вместе с мужем для этого полотна, так как ей не понравился собственный портрет, написанный ранее Андреа Мантеньей).

Глава 7

Смерть Беатриче

В начале января 1496 года маркиз снова покинул Мантую, чтобы принять командование венецианской армией, которую Синьория послала, чтобы помочь Ферранте II, молодому королю Неаполя, вернуть свои владения. После отступления Карла VIII этот доблестный принц покинул остров Искья, где нашла убежище королевская семья, и вошёл в Неаполь на следующий день после битвы при Форново.

Узнав об отходе французов на север, Лодовико поспешил сообщить хорошие новости Изабелле д’Эсте, которая ответила такими словами:

– Известие о вступлении короля Ферранте в Неаполь, которое Ваше Высочество были так добры, что послали мне, доставило мне величайшее удовольствие, как ради Его Величества, так и ради Вашего Высочества, поскольку мне кажется, что всё это должно помочь нам быстрее избавиться от гнёта французов. Итак, я поздравляю себя с Вашим Высочеством и благодарю Вас от всего сердца за вашу доброту, позволившую мне поделиться хорошими новостями, которые действительно принесли мне величайшее счастье.

Народ приветствовал Ферранте II радостными криками, дворяне стеклись под его знамена, и вскоре вице-король Жильбер де Монпансье, оставленный во главе французских войск, был вынужден отступить в горы Калабрии. Там он вёл войну, состоящую из мелких стычек и грабежей, против венецианских войск под командованием своего шурина Франческо Гонзага. Пока их мужья сражались на противоположных сторонах, Кьяра Гонзага оставалась в Мантуе со своей невесткой, к которой она была нежно привязана, и чья компания в какой-то мере утешила Изабеллу в связи с отъездом Елизаветы, вернувшейся в феврале в Урбино.

Это был скучный год для маркизы, и, за исключением короткого визита в Феррару, она была слишком занята общественными делами, чтобы покидать дом. Но, как обычно, она хорошо использовала своё время и вернулась к своим классическим занятиям, попыталась овладеть правилами латинской грамматики и проконсультировалась с феррарским гуманистом Эрколе Строцци по поводу выбора нового репетитора. Большая часть её свободного времени была посвящена музыке. Она брала уроки игры на лютне у нового мастера, Анджело Тестагроссы, миланского юноши, который пел как серафим и играл на лире и клавикордах. Но кроме музыки и книг у неё были и другие более легкомысленные развлечения. Её письма изобилуют намёками на проделки и шуточки любимых карликов и шутов, которыми она себя любила окружать. Целая анфилада апартаментов с низкими потолками и переходами была построена для придворных карликов в Мантуе в одном из флигелей замка. После отъезда Франческо она написала отцу, умоляя его разрешить французскому шуту Галассо и замечательному карлику Фритео, который танцевал, пел и кувыркался в воздухе к радости всей семьи Эсте, приехать и развлечь её, приговаривая:

– В отсутствие маркиза я холодна, как лёд, и скучна, как вода в канаве!

Когда Маттелло, её любимый карлик, тяжело заболел, она ходила навещать его и пересказывала мужу шутки, которые тот отпускал на смертном одре.

После смерти карлика Франческо Гонзага заявил:

– Большинство людей можно легко заменить, но природа никогда не произведёт другого Маттелло!

«Самый главный дурак в мире», как назвала его Изабелла, упокоился в Сан-Франческо, любимой усыпальнице Гонзага. Тебальдео написал ему эпитафию, а бард Пистойя сочинил элегию:

– Если Маттелло в раю, он смешит всех святых и ангелов; если он в аду, Цербер забудет о своём лае!

Тем же поэтам было предложено написать латинские эпиграммы и сонеты о домашних животных Изабеллы, например, о персидском коте Мартино или об её маленьких собачках, которых с большой торжественностью хоронили в террасных садах замка.

13 июля 1496 года маркиза родила вторую дочь, названную Маргаритой в честь матери Франческо, и прожившую всего два месяца. Причём рождение второй дочери так разозлило Изабеллу, что она возложила всю вину на мужа:

– Мне ничего не остаётся, как пожинать плоды Вашего посева!

На что Франческо философски ответил:

– Бог пошлёт нам сыновей в своё время.

Он по-прежнему был очень привязан к старшей дочери и радовался, когда слышал, что маленькая Элеонора спрашивала о своём отце.

– Мадонна Элеонора, – писал ему секретарь в Калабрию, – выражает признательность Вашему Высочеству и хотела бы иметь прекрасную новую куклу в шёлковом платье, чтобы играть с ней в постели, так как её старая совсем износилась.

И часто во время своих охотничьих вылазок маркиз посылал дочери зайца, которого ловили его собаки.

Поздравив сестру, Беатриче, в свой черёд, сообщила, что в начале следующего года тоже надеется стать в третий раз матерью.

После Форново все союзные силы двинулись под Новару, где засел герцог Орлеанский. Граф Кайацо присоединился к войскам своего брата Галеаццо, а маркиз Мантуанский расположился лагерем под стенами города вместе с венецианской армией. 3 августа в лагерь прибыл оправившийся от болезни герцог Миланский со своей супругой, которая также (неслыханное дело!) приняла участие в военном совете по поводу ведения осады Новары.

– Главным образом её совет привёл капитанов к соглашению, – утверждает историк Гвиччардини.

5 августа Лодовико и Беатриче присутствовали на грандиозном смотре союзной армии, насчитывавшей сорок тысяч человек вместе с немецкими и швейцарскими наёмниками. С развевающимися знамёнами и барабанным боем, под звуки труб и воинственной музыки войска прошли мимо колесницы герцогини Милана.

– Это было действительно потрясающее зрелище, – написал неаполитанский учёный Якопо д'Ари, который сопровождал своего хозяина, маркиза Мантуи, – и все, кто присутствовал, говорят, что со времён римлян никогда не видели такой огромной и хорошо дисциплинированной армии.

Единственным недостатком удачного дня был несчастный случай, который произошёл с лошадью герцога Миланского, которая споткнулась и упала, когда Лодовико проезжал вдоль линии, сбросив своего всадника на землю и испачкав его богатую одежду в грязи.

– Это, – отмечает хронист, – было сочтено дурным предзнаменованием, и впоследствии многие присутствовавшие в тот день вспоминали об этом.

Опасаясь, что наёмники, с которыми без всякого страха общалась Беатриче, её изнасилуют или убьют, Моро попросил свояка:

– Умоляю Ваше Сиятельство, приглядывайте за герцогиней!

На что Франческо, который стал главнокомандующий войсками Лиги, посоветовал ему:

– Заприте свою жену в сундуке, сеньор, и увезите в Милан!

Впрочем, он был единственным, кто открыто осмелился возразить против присутствия Беатриче в лагере. Дабы умаслить своего зятя, та без всякого смущения предложила ему даму из своей свиты, с которой тот мог бы отпраздновать свою победу при Форново. Причём свой поступок Беатриче объяснила тем, что хотела уберечь его и свою сестру Изабеллу от распространившегося сифилиса, которым французы заразились от неаполитанских куртизанок. На самом деле, как утверждают историки, Беатриче хотела получить от маркиза, захватившего шатёр и личные вещи Карла VIII, альбом с портретами королевских любовниц. Среди вещей были меч и шлем, которые, как говорили, принадлежали ещё Карлу Великому, серебряная шкатулка с королевскими печатями, набор богатых драпировок, переносной алтарь, а также крест, украшенный драгоценными камнями, и реликварий, в котором находились священный шип с куском дерева от святого креста, облачение Богоматери и ветвь Святого Дионисия. Многие из этих реликвий в конечном итоге были возвращены королю. А тот, не желая уступать в любезности, прислал маркизу его любимого белого коня, украшенного золотой сбруей, которого захватили французы.  Среди трофеев же, отправленных в Мантую, были великолепные вышитые драпировки из королевского шатра и любопытный альбом с портретами итальянских красавиц, очаровавших короля Карла. Всё это, вместе с рукоятью сломанного меча, которым сам маркиз сражался в битве, были с радостью приняты Изабеллой, считавшей эти трофеи одними из самых драгоценных вещей в своей коллекции. Соответственно, она была очень раздражена, когда неделю спустя Франческо попросил жену отослать обратно альбом короля, поскольку эту вещь очень хотела иметь Беатриче. В ответ маркиза попросила мужа придумать какой-нибудь трюк, чтобы избежать этого. Тогда Франческо предложил ей отдать сестре королевские драпировки вместо альбома.

– Я, конечно, повинуюсь Вам, но в данном случае должна сказать, что делаю это с большой неохотой, поскольку считаю, что эти королевские трофеи должны остаться в нашей семье на вечную память о Ваших славных деяниях, – скрепя сердце согласилась маркиза.

Когда Беатриче поняла, что сестра ни за что не выпустит альбом из своих цепких рук, то сделала благородный жест, с благодарностями отправив подарок обратно в Мантую и сообщив зятю, что трофеи, по её мнению, по праву принадлежат Изабелле:

– Сегодня я получила с курьером Вашего Высочества один из предметов драпировки, принадлежащих королю Франции. А Андреа Косса уже принёс мне остальные четыре, за что я вам очень благодарна; но я чувствую, что при данных обстоятельствах мне не следует их оставлять. Как бы то ни было, я получаю огромное удовольствие видеть их все вместе, и теперь Ваше Высочество может вернуть их маркизе.

Спустя две недели герцог и герцогиня вернулись в Виджевано, а осада Новары продолжилась с новой силой, тем более, что французский король, погрязший в любовной интриге с красавицей Анной Сольери из соседнего города Кьяри, не спешил на помощь своему кузену.

Тем временем Франческо Гонзага снова отправился в Неаполь и по дороге заехал в Рим, где вёл переговоры с папой Александром VI Борджиа о кардинальской шапке для своего брата Сигизмондо. В августе он попросил свою жену собрать семь тысяч дукатов и, если необходимо, заложить её драгоценности для этой цели. Изабелла, которая уже заложила большую часть своих драгоценностей два года назад и в последнее время обращалась за помощью к своему отцу, чтобы он позволил ей выкупить их, ответила:

– Я, конечно, всегда готова повиноваться приказам Вашего Превосходительства, но, возможно, Вы забыли, что большинство моих драгоценностей в настоящее время находятся в ломбарде в Венеции, не только те, которые Вы мне подарили, но и те, которые я привезла с собой, когда приехала невестой в Мантую, или купила сама после замужества. Я говорю это не потому, что хочу сделать какое-то различие между Вашим и моим, а чтобы доказать Вам, что рассталась со всем, и в доме остались только четыре драгоценности – большой рубин, который Вы подарили мне, когда родился наш первый ребёнок, мой любимый большой бриллиант и ещё два, которые Вы мне тоже подарили. Если я заложу их, то останусь совсем без драгоценностей и буду вынуждена носить чёрное, потому что появляться в цветных шелках и парче без драгоценностей было бы нелепо. Ваше Превосходительство, поймите, что я говорю это только из уважения к Вашей и моей чести, и по этой причине я умоляю Вас не отнимать у меня эти несколько вещей, так как я скорее отдам Вам свою камору (платье), расшитую драгоценными камнями, чем останусь совсем без украшений.

Однако, как и прежде, переговоры относительно кардинальской шляпы для Сигизмондо оказались безрезультатными, и Изабелле разрешили оставить свои драгоценности. Когда она писала письмо, её муж был серьезно болен лихорадкой в Фонди. Маркиза привезли туда по его просьбе, так как он боялся оставаться в Неаполе из-за старого пророчества о том, что он умрёт в этом городе. Причём болезнь Франческо была настолько опасной, что он послал за венецианским сенатором и умолял, чтобы в случае его смерти Синьория взяла под свою защиту его жену и маленькую дочь.

– Это верный признак, – цинично заметил венецианский посол Сануто, – что он больше доверяет Венеции, чем своему шурину, правителю Милана, или своему тестю из Феррары.

Наконец, 12 сентября 1495 года Карл VIII созвал военный совет, который принял решение о заключении мира с Лигой и отправил к маркизу Филиппа де Коммина. Теперь Франческо уже ничто не удерживало на Юге, и как только он был в состоянии передвигаться, то отправился домой. Через несколько дней после смерти своей маленькой дочери Изабелла отправилась на встречу со своим мужем в сопровождении Сигизмондо Гонзага. В начале октября герцогиня Урбинская приехала встретить её в Фано, а на следующий день Изабелла присоединилась к Франческо в Анконе и медленными переездами доставила его в Равенну, а оттуда вверх по реке По в Феррару, а затем в Мантую.

Коммин в своих мемуарах подробно рассказал о переговорах, которые велись в апартаментах Моро в Камерино:

– Каждый день герцог и герцогиня встречали нас в конце длинной галереи и провожали в свои комнаты, где стояли два длинных ряда приготовленных стульев, и мы садились с одной стороны, а представители лиги – с другой…

Герцогиня сидела между мужем и представителем Феррары. С итальянской стороны говорил только Лодовико, и только один уполномоченный должен был говорить со стороны французов.

– Но по своему темпераменту мы не могли говорить столь сдержанно, как они, и два или три раза принимались говорить все вместе, и тогда герцог восклицал: «Эй! Только по одному!» – свидетельствовал Коммин.

Беатриче присутствовала на всех заседаниях и удивляла участников переговоров своим острым умом и тактом. Её муж теперь искренне стремился к миру и заботился только о том, чтобы вернуть Новару и добиться вывода французских войск из своих владений, И он, и Коммин приложили все усилия к тому, чтобы довести дело до благоприятного конца. Наконец, Людовик Орлеанский вместе с оставшимися солдатами (более двух тысяч умерли от болезней и голода) вышел из Новары и со всеми полагающимися ему почестями был сопровождён графом ди Сансеверино и маркизом Мантуи к своим.

9 октября между королём Франции и герцогом Милана было заключено соглашение, согласно которому Новара была возвращена Лодовико. Карл VIII, по словам Коммина, всё ещё сохранял дружеские чувства к Моро и даже пригласил его на прощальную встречу. Однако герцог, обидевшись на некоторые оскорбительные высказывания в свой адрес со стороны его придворных, отказался под предлогом болезни, в отличие от своего свояка, маркиза Мантуи. Перед своим уходом из Италии Карл VIII захотел встретиться с Франческо Гонзага, прославившим своё имя в битве при Форново. С радостью приняв его приглашение, маркиз поспешно написал своей жене, умоляя её прислать ему лучшие льняные рубашки, лучшие жилеты и накидку из золотой парчи, а также отборные духи.  Муж Изабеллы остался очень доволен учтивостью, и, одновременно, простотой, с которой король разговаривал не только с ним, но и с его солдатами,  «обращаясь с ними точно так, как если бы они были ему равны» и снисходительно поднося руку к шляпе каждый раз, когда они отдавали ему честь». Но что больше всего впечатлило Франческо, так это вид трёх кардиналов, скромно стоящих среди толпы у двери «точно так, как капелланы, которых можно увидеть в любом другом доме». Перед отъездом маркиза Карл подарил ему двух ценных гнедых скакунов, отличавшихся прекрасной формой и скоростью. Один из них особенно восхитил Франческо тем, что мог преодолевать широкие траншеи и высокие заборы одним прыжком. В то же время секретарь Гонзага, Якопо д'Ари, сообщил маркизе, что её муж в благодарность отправил вечером к королю священника Бернардино д'Эрбино с капеллой мантуанских певцов, чтобы развлечь его. Карл VIII подробно расспросил капеллана о жене своего хозяина, попросив дать точное описание её роста и черт лица, и особенно хотел узнать:

– Похожа ли маркиза на герцогиню Миланскую, и столь ли она, подобно этой прославленной даме, очаровательна и любезна?

Следует заметить, что Беатриче произвела неизгладимое впечатление не только на Карла VIII, но и на всех французов, оставшись в их памяти как «самая милая дама в Италии». Капеллан сдержанно ответил королю:

– По правде говоря, Ваше Величество, маркиза даже красивее своей сестры и превосходит всех других дам своим обаянием и блеском.

Это возбудило любопытство Карла до предела и он настоял на том, чтобы получить полный и подробный отчёт о талантах и достижениях Изабеллы, а также о нарядах, которые она обычно носила, и обрадовался, услышав, что она не очень высокая, поскольку сам был низкого роста и восхищался маленькими женщинами.

– Короче говоря, – добавляет секретарь, – Его Величеству, похоже, очень понравилось описание Вашего Высочества, и если он встретит Вас, я уверен, он постарается поцеловать Вас в щёку, и не один раз, а много раз. И в таком случае я рад сообщить Вам, что король Франции менее уродлив, чем говорят люди.

Желаемая встреча, однако, так и не состоялась. Как только был подписан мир, Карл VIII покинул Италию, перейдя Альпы с остатками своей армии, и 7 ноября достиг Лиона. Таким образом, в Италии и во Франции Изабеллу знали, в основном, как супругу знаменитого кондотьера. Что же касается Моро, то после ухода последних французских войск он пригласил  герцога Феррары, маркиза Мантуи и венецианских командиров в Виджевано, где устроил для них великолепное празднество.

– После Форново, – писал венецианец Малипьеро, – всем в Италии правил Лодовико, герцог Миланский.

Уход французов сделал практически Моро арбитром между другими итальянскими государствами. Теперь Лодовико и Беатриче снова могли наблюдать за работами архитектора Браманте или за тем, как Леонардо пишет свою «Тайную вечерю», или вместе читать Данте и Петрарку. Однако вскоре скрытые противоречия с венецианцами, а также слухи о том, что Карл VIII обдумывает новую экспедицию в Неаполь, побудили  Моро снова обратиться за помощью к Максимилиану I. 5 июля 1496 года герцог и герцогиня отправились в путешествие по озеру Комо в аббатство Малс, где встретились с императором ранним утром 20 июля.  Присутствовавшим при этом венецианским посланникам не доставляло особого удовольствия видеть знаки дружбы и доверия, которыми император удостаивал Лодовико и его жену:

– Его Величество вышел из носилок с рвением, которое показалось мне слишком большим, и поднялся наверх, где застал герцога наедине с герцогиней и провёл полчаса в тесном и нежном общении с ними обоими. После этого они все трое посетили мессу в соседней церкви, и оттуда Его Величество появился, ведя герцогиню за правую руку, а герцога за левую, с такими проявлениями любви и фамильярности, которые трудно описать. Затем все трое верхом на лошадях отправились в резиденцию императора в Колорноне, около восьми миль отсюда, где Его Величество принял герцога и герцогиню и всю их свиту за ужином в павильоне, который был возведён под деревьями.

По утверждению тех же посланников, Максимилиан лично нарезал блюда на тарелке Беатриче, и хотел, чтобы она сидела между ним и герцогом. Исключительное обаяние и ум герцогини понравились Максимилиану, который не мог не сравнивать её с тупой и невежественной Бьянкой Марией Сфорца, своей собственной женой. А изысканные манеры и утончённые вкусы герцога не могли не произвести сильного впечатления на монарха, чья искренняя любовь к искусству и романтике сделала его по-своему таким же замечательным представителем эпохи Возрождения, как и сам Моро.

Таким образом, была сформирована новая Лига между Максимилианом, герцогом Миланским, папой римским, королем Испании и Венецианской республикой. Затем Лодовико и Беатриче вернулись в Милан, где 10 августа с пышностью отпраздновали праздник «святого славного мученика Лаврентия», а затем удалились в Виджевано, чтобы подготовиться к скорому возвращению императора. Венецианский дипломат Марино Сануто утверждал, что Максимилиан снова перебрался через горы только из-за того, чтобы увидеть Беатриче. В конце месяца он прибыл на герцогскую виллу в Меде, недалеко от Комо, а 2 сентября Лодовико проводил его к своей жене в Виджевано. Здесь император оставался в течение следующих трёх недель, наслаждаясь красотами любимого летнего дворца Моро. Максимилиан первоначально намеревался посетить Милан, но в последний момент от этой идеи отказался, по всей вероятности, из-за своей неприязни к помпезным торжествам. Если очарование Беатриче пленило императора при их первой встрече, то он нашёл её в тысячу раз более очаровательной в её прекрасном загородном доме с детьми на руках. Он проявлял большой интерес к обоим её сыновьям и просил, чтобы старший из них, Эрколе, принял имя Максимилиан, под которым тот и стал известен в будущем.

Венецианская Синьория решила отправить двух специальных послов, чтобы поздравить императора с его прибытием в Италию. 14 сентября 1496 года эти посланники, Антонио Гримани и Марко Морозини, прибыли в Милан, где их разметили в Палаццо дель Верме (там жили Чечилия Галлерани и её муж граф Лодовико Бергамини), украшенном фресками и отделанном мрамором за счёт герцога. Рано утром послы отправились на лодке в Аббьятеграссо мимо прекрасных вилл и садов по берегам Тичино. Там их встретил посланник Фоскари, который уже находился при императоре, и повёз в Виджевано. Было уже темно, когда послы добрались до замка Висконти-Сфорца, но сам Лодовико выехал, чтобы приветствовать их, и проводить до апартаментов во дворце своего зятя графа ди Сансеверино. Внебрачная дочь герцога, Бьянка Джованна Сфорца, которую Галеаццо привёз домой несколько недель назад, приняла гостей и приветствовала их от имени своего доблестного мужа, который лежал с приступом лихорадки и был  не в состоянии покинуть свою спальню.

На следующий день император дал послам аудиенцию. Максимилиан, которого член свиты Фоскари описал как красивого мужчину тридцати семи лет, с длинными седеющими волосами и безупречными манерами, принял их наверху парадной лестницы, на втором этаже замка. Как обычно, он был одет в чёрное, дав обет не носить никаких других цветов,  пока не одержит победу над турками. Его единственным украшением была золотая цепь с орденом Золотого руна. Император сидел на возвышении, задрапированном золотой тканью, с герцогом Миланским по правую руку и кардиналом Санта-Кроче по левую. Там присутствовали также послы Неаполя и Испании, а ещё граф Кайаццо, епископы Комо и Пьяченцы и другие известные миланские придворные. Затем Марко Морозини произнёс изящную речь, которая была высоко оценена всеми присутствующими и любезно принята императором, который приветливо побеседовал с посланниками на общие темы. Они были также представлены герцогине Беатриче, которая, по словам Марино Сануто, «никогда не покидает своего господина, хотя она снова ждёт ребёнка».

В течение следующей недели герцог устраивал праздники и охотничьи вечеринки для развлечения своего императорского гостя. Их венцом стала «Беллиссима Качча» (великолепная охота), на которую были приглашены кардинал-легат, все принцы, послы и придворные. В тот день в ней приняли участие двести всадников и дрессированные хищники.

– Я сам, – хвалился Сануто, – был там и видел, как леопард поймал зайца.

23 сентября император простился с герцогиней Беатриче, которая преподнесла ему в качестве прощального подарка великолепные носилки, сделанные из вытканной золотом ткани и богато украшенные тонкой вышивкой.

– Самая красивая вещь, которую я когда-либо видел, – восторгался всё тот же посланник, – и оценённая в тысячу дукатов.

Затем Моро проводил своего гостя до Тортоны.

– Люди говорят, что есть три причины, – подвёл итог Марино Сануто, – почему Его Императорское Величество так крепко подружился с герцогом Миланским. Во-первых, он видит, что Лодовико обладает огромной властью и авторитетом по всей Италии. Во втором он надеется получить от него немного денег. И, в-третьих, он смотрит на него как на полезного союзника против короля Франции.

Нет никаких сомнений в том, что визит императора способствовал значительному укреплению авторитета Людовико. Должно быть, именно в этот период Моро, по свидетельству Малипьеро, похвастался:

– Папа римский – мой капеллан, император – кондотьер, Венеция – казначей, а король Франции – курьер, который отправляется туда, куда я пожелаю.

В свой черёд, историк Гвиччардини уверял, что успех настолько вскружил герцогу голову, что тот называл себя сыном Фортуны.

Между тем праздники в честь Максимилиана и субсидии, предоставленные Моро на его военные экспедиции, повлекли за собой большие расходы. Миланская казна опустела. В Лоди, Кремоне и других местах происходили настоящие беспорядки, в то время как в некоторых частях герцогства жители покидали свои дома, спасаясь от жестоких поборов. Даже в рядах знати зрело недовольство, и сам герцог не мог не осознавать своей растущей непопулярности среди своих подданных.

Однако жизнь Беатриче той осенью омрачали не столько слухи о беспорядках, сколько новая измена супруга. Моро, который в течение многих лет был преданным и любящим мужем, внезапно завёл себе любовницу. Под датой «ноябрь 1496 года» «Летописец Феррары» написал:

– Последние новости из Милана – это то, что герцог проводит всё своё время и находит удовольствие в компании девушки, которая является одной из служанок его жены.

Речь шла о Лукреции Кривелли, красивой и образованной девушке из благородной миланской семьи, которая была не только фрейлиной Беатриче, но и её подругой (говорят, Лукреция долгое время сопротивлялась домогательствам герцога и уступила почти против воли). Тем не менее, Моро не забывал о жене. 9 ноября Лодовико отправил из Виджевано настоятельную записку кастеляну Роккетты Бернардино дель Корте:

– Прошу Вас проследить, чтобы стены новых комнат были сухими и готовыми к заселению к концу месяца, поскольку герцогиня должна пользоваться апартаментами, примыкающими к бальному залу во время её приближающихся родов.

Как только здоровье Франческо Гонзага достаточно восстановилось, он 21 ноября 1496 года отправился в Венецию. Здесь его ожидал грандиозный прием. В Кьодже маркиза приветствовали сенат и иностранные послы. Огромные двери собора Святого Марка были распахнуты в его честь, и после мессы его провезли вверх по Гранд-каналу на буцентавре в его собственный дом в Сан-Тровазо. На следующий день он предстал перед Синьорией, чтобы дать отчёт о своих действиях, а вечером присутствовал на свадьбе Джорджо Корнаро, брата королевы Кипра. Марино Сануто, который тогда видел маркиза, писал, что он был в испанском костюме и с короткой чёрной бородой, и что на его лице были видны следы недавней болезни.

Однако печальные новости омрачили торжества как в Мантуе, так и в Милане.

Той же осенью новый неожиданный удар обрушился на герцогскую семью: 22 ноября в Виджевано неожиданно скончалась Бьянка Джованна Сфорца, четырнадцатилетняя супруга Галеаццо ди Сансеверино, от какой-то загадочной болезни желудка. И герцог, и герцогиня были нежно привязаны к этой прекрасной молодой девушке, которая была одной из любимых спутниц Беатриче.  Лодовико написал Изабелле, что получил рану в самое сердце.

– Потеря действительно больше, чем я могу выразить, из-за наших близких отношений и того места, которое она занимала в моём сердце», – вторила мужу Беатриче.

Галеаццо заперся в своих комнатах в Кастелло, где занемог от недостатка физической активности, поклявшись:

– Когда герцог призовёт меня, я приползу к нему «con la lingua per terra».

То есть буквально: влача язык по земле (форма покаяния, до сих пор практикуемая в отдалённых частях Италии).

По дороге домой Франческо Гонзага узнал, что молодой король Ферранте II скончался после непродолжительной болезни, вызванной лишениями и усталостью, которым он подвергся в своей победоносной кампании против французов. И Франческо, и Изабелла были очень привязаны к своему храброму молодому кузену, который так доблестно сражался за возвращение владений своего отца. В Мантуе были проведены торжественные заупокойные службы, и главный кармелитский викарий произнёс в его честь латинскую речь. За этим печальным событием вскоре последовала смерть Жильбера де Монпансье, который испустил дух в Поцциоли 11 ноября, и Изабелле пришлось утешать его вдову Кьяру Гонзага.

Внезапная и преждевременная смерть Бьянки Джованны погрузила в уныние весь миланский двор, кроме того, были отменены все торжества, подготовленные в честь третьего визита императора. Лодовико и Беатриче со старшим сыном в сопровождении небольшой свиты отправились по воде в Павию, чтобы встретить своего знаменитого родственника, когда он прибыл из Сарцаны 2 декабря.  Максимилиан проявил глубокое сочувствие к горю герцогской четы. Вместо того, чтобы совершить публичный въезд в город, он проехал через парк к запасным воротам замка, где Моро с супругой встретил его и проводил в покои. Император провёл вечер в их компании и отказался видеть ещё кого-либо, кроме их сына, маленького графа Павии, к которому питал большую привязанность.   4 декабря он посетил торжественную заупокойную мессу по Бьянке Джованне в кафедральном соборе, а во второй половине дня отправился с Лодовико в Чертозу.  6 декабря герцог отвёз беременную Беатриче обратно в Милан. А через несколько дней император уехал.

Однако смерть Бьянки Джованны была лишь предвестником следующих несчастий в герцогской семье. Несмотря на наступившие рождественские праздники, печаль не покидала Беатриче и придворные часто видели её в слезах, задаваясь вопросом, чем они вызваны: изменой мужа или смертью Бьянки? Изо дня в день герцогиня посещала церковь Санта Мария делле Грацие и подолгу молилась возле могилы своей падчерицы.

– А, может, – написал Ахилл Дина, историк двадцатого века, – Беатриче замаливала свой грех, то есть, адюльтер с графом ди Сансеверино?

Впрочем, больше никто не обвинял её в измене мужу. В понедельник, 2 января 1497 года, герцогиня Беатриче снова приехала в своей карете в церковь. По виду она казалась вполне здоровой и отвечала на приветствия встречных всё с тем же любезным очарованием. Помолившись у алтаря за упокой души Бьянки Джованны, она затем долго стояла возле её могилы, погружённая в печальные мысли, так что фрейлины едва смогли убедить её уйти. После возвращения герцогини в замок в тот же день в её комнатах в Роккетте танцевали до восьми часов вечера, пока Беатриче не стало плохо. Три часа спустя она родила мёртвого сына, а через полчаса после полуночи её не стало. В ту ночь, по словам современника, «…небо над Миланским замком было охвачено пламенем, а стены собственного сада герцогини с внезапным грохотом рухнули на землю, хотя не было ни ветра, ни землетрясения. И всё это считалось дурным предзнаменованием».

С присущей ему силой духа утром Лодовико послал за своими секретарями и сам продиктовал письма, в которых сообщил печальные новости родственникам Беатриче в Мантуе и Ферраре:

– Вчера в восемь часов вечера у моей жены внезапно начались боли. В одиннадцать она родила мёртвого сына, а в половине первого отдала Богу душу.

Несколько дней Моро никого не хотел видеть. Говорят, его нашли лежащим во власянице в увешанной чёрным бархатом комнате. Когда к нему допустили посла Феррары, Лодовико признался ему:

– Мы всегда просили Бога дать нам умереть первым, но Бог распорядился по-своему. Теперь же мы молимся, что если человеку дозволено общаться с мёртвыми, мы просим дать нам возможность увидеть Беатриче ещё раз и поговорить с нею.

Горе Изабеллы тоже было велико.

– Когда я думаю, – написала она отцу 5 января, – какую любящую, уважаемую и единственную сестру я потеряла, меня так угнетает бремя этой внезапной потери, что я не знаю, как я могу когда-либо найти утешение.

К счастью, Елизавета Гонзага прибыла в Мантую неделей раньше, и общество любимой золовки было лучшим утешением для Изабеллы. Франческо же сообщил Моро, что никогда не видел свою жену настолько подавленной горем; и что она, которая всегда была сильной и мужественной в невзгодах, теперь совершенно сломлена. Услышав это, Лодовико очнулся от своего горя, чтобы попытаться тоже утешить свою свояченицу, и послал ей нежное письмо через одного из своих секретарей, умоляя её искать утешения, которого он сам не мог найти, и говоря ей, как много он думает о ней, хотя его собственное горе лишило его возможности писать своей рукой.

– И с этого времени, – добавляет венецианец Марино Сануто, – герцог начал испытывать сильное беспокойство и большие беды, хотя до этого времени жил очень счастливо.

Беатриче ушла в возрасте всего двадцати одного года, а вместе с ней ушли все радости из жизни её супруга. Двор превратился из земного рая в ад, и Фортуна отвернулась не только от Моро, но и от всего Миланского герцогства. Почти все историки сходятся во мнении, что именно Беатриче являлась истинных вдохновителем многих деяний мужа, поэтому связь между её появлением в Милане и процветанием государства несомненна. Горе Моро было ужасным. Некоторое время он отказывался кого-либо видеть, и прошло много дней, прежде чем даже его детей допустили к нему.   Как бы часто Лодовико ни вызывал у Беатриче ревность или ранил её чувства, его молодая супруга никогда не колебалась в своей любви к нему, и была, как он сам признавался, лучшим и самым преданным товарищем.

3 января 1497 года при свете тысячи факелов в конце короткого зимнего дня длинная процессия скорбящих проводила герцогиню Беатриче к месту её последнего упокоения под куполом Браманте перед алтарём церкви Санта Мария делле Грацие. Моро поручил скульптору Кристофоро Солари воздвигнуть там собственный кенотаф (символическую могилу) и надгробный памятник Беатриче, но из-за завоевания герцогства французами работа не была закончена. (Сохранилась только мраморная крышка саркофага с двумя лежащими фигурами, выкупленная монахами монастыря Чертоза в Павии). Как утверждали современные хронисты, «такого горя никогда не знали в Милане». И в Ферраре – тоже.

– В среду, 4 января, – написал придворный Эрколе I, – пришло известие о смерти Беатриче, герцогини Миланской. И герцог был очень опечален, и все люди тоже. И вся Феррара скорбит о её смерти, и я видел, как многие плакали.

В Мантуе был тот же общий плач, и те же заупокойные мессы были отслужены по Беатриче.

Император Максимилиан тоже выразил своё сердечное уважение герцогу и искреннее восхищение оплакиваемой герцогиней, чьей восхитительной компанией он так недавно наслаждался.

Со всех сторон сыпались письма с соболезнованиями.  Кроме семьи Беатриче больше всего кончину «самой милой дамы в Италии» оплакивали многие деятели культуры, которым она покровительствовала. Элегии и латинские стихи напоминали о прелестях и талантах Беатриче и сетовали на тяжёлую судьбу, которая унесла её в расцвете жизни.

Замечу ещё, что безвременная кончина Беатриче значительно повлияла также на судьбу её сестры Изабеллы д’Эсте. Сразу после её смерти шут по имени Фрителла чистосердечно признался в письме маркизе:

– Из-за гордыни и кошачьей натуры герцогини я считаю невозможным горевать о ней.

Стало быть, он не боялся, что Изабелла одёрнет его. Конечно, маркиза очень скорбела, но, вместе с тем, как ни цинично это звучит, она избавилась от соперницы. Именно её, а не Беатриче современники назовут «примадонной Ренессанса», хотя при жизни последняя покровительствовала гораздо большему числу деятелей искусства. Часть из них после смерти сестры и пленения Моро Изабелла переманила к себе в Мантую, другие же были вынуждены скитаться в поисках более щедрых покровителей, как, например, Леонардо да Винчи. Именно гениальному флорентийцу приписывают картину «Прекрасная Фероньера», на которой, как принято считать, изображена Лукреция Кривелли, последняя пассия Лодовико. Тем не менее, некоторые искусствоведы склоняются к тому, что это посмертный портрет Беатриче. Писать на заказ изображения умерших особ для художников эпохи Возрождения было обычным делом (как и в античный период, достаточно вспомнить «фаюмские портреты»), и голландцы впоследствии переняли эту манеру у итальянцев. При жизни Беатриче, вероятно, из гордости отказывалась позировать Леонардо потому, что он написал знаменитый портрет её соперницы Чечилии Галлерани. (Как она отказалась надеть платье из золотой парчи, узнав, что точно такое её муж подарил своей любовнице). Однако после смерти жены Моро вполне мог заказать её портрет. Хочется думать, что «Прекрасная Фероньера» – это не изображение очередной любовницы Лодовико, а ещё одно доказательство его любви к жене.

Мантуанец Бальдассаре Кастильоне много лет спустя так отозвался о ней в своей книге «Придворный»:

– Мне всё ещё больно, что вы не познакомились с герцогиней Беатриче Миланской, иначе вам никогда больше не пришлось бы поражаться изобретательности женщины.

А феррарский поэт Ариосто связал воедино её судьбу с судьбой Италии:

Своего супруга Беатриче, пока у неё есть дыхание,

Благословляет и оставляет несчастным после своей смерти;

Да, Италия, которая с ней торжествует ярко,

Без этой прекрасной дамы станет пленницей.

Глава 8

Пленение Моро

В мае 1497 года Лукреция Кривелли, связь которой с герцогом причинила Беатриче столько горя, родила сына, которого назвали Джанпаоло, и который впоследствии стал доблестным солдатом и верным подданным своего сводного брата герцога Франческо Сфорца. По утверждению историков, Моро не возобновлял свою связь с Лукрецией после смерти жены. Всеобщее свидетельство его современников:

– Он жил целомудренно и благочестиво и стал другим человеком,

Хотя факты свидетельствуют об обратном: уже в августе Куссаго и Саронно, земли, которые три года назад Лодовико подарил Беатриче, теперь получила его любовница, и в акте дарения прямо говорится о том удовольствии, которое он испытывает в её нежной и прекрасной компании.

Кроме того, в Милан вернулась Чечилия Галлерани и Моро намеревался назначить рождённого от неё сына Чезаре на вакантное место архиепископа Милана, что вызвало немалое возмущение в среде духовенства. И только когда приор церкви Санта Мария делле Грацие, его личный друг, которого Моро высоко ценил, настойчиво попросил его не делать этого, поскольку мальчик еще слишком юн, он отказался от этого назначения.

В то время как Лодовико строил святилища и воздвигал памятники своей умершей жене, его свояк из Мантуи вызвал подозрения у венецианцев своими симпатиями к Франции, и был внезапно уволен с поста генерал-капитана армией Синьории.  24 июня маркиз отправился в Венецию, получив приказ готовиться к войне. Но когда он добрался до своего дома в Сан-Тровазо, там его ждала неприятная весть об увольнении. Маркиз с трудом мог поверить в правдивость этого. Он проехал вдоль Гранд-канала, и, встретившись с прокурором Республики в церкви Сан-Джорджо Маджоре, высокомерно потребовал аудиенции у Синьории.

– Все, – свидетельствует хронист, – роптали на его дерзость; но, хотя он был уволен со своего поста, ему позволили остаться в городе, потому что он был гражданином Венеции, унаследовав эту привилегию от своих предков.

Тем временем Изабелла, не подозревая о позоре своего мужа, проводила день летнего солнцестояния в Вероне, где по желанию Франческо приняла приглашение подесты стать свидетельницей поединков в честь праздника Святого Иоанна. Венецианская Синьория знала о её присутствии и разослала приказы, чтобы маркизу принимали с почётом и чтобы она получала 25 дукатов в день на свои расходы, пока остаётся в Вероне. После продолжительного периода траура и уединения Изабелла впервые появилась на публике, и, проехав по ристалищу, самым любезным образом поприветствовала всех своих друзей. В её присутствии не было произнесено ни слова об увольнении маркиза, и только когда она добралась до Мантуи и встретила там своего мужа, то услышала эту историю из его собственных уст. Тем временем плохие новости уже достигли Феррары и Альфонсо д'Эсте прискакал в Мантую повидаться со своей сестрой. Изабелла вернулась с ним в Феррару, чтобы посоветоваться со своим отцом, в то время как безутешный маркиз остался на своей вилле Гонзага, громко заявляя:

– Этот позор стал результатом интриг Моро и ревности графа ди Сансеверино!

– Я слышал, – писал венецианец Сануто, – что он очень мрачен и ходит одетый в чёрное, а на ожерелье носит железное кольцо, которое он поклялся не снимать, пока не совершит паломничество в Лорето. И повсюду в Мантуе царит печаль, и люди, которые раньше были счастливы и улыбались, теперь грустны и безутешны.

Именно тогда, в знак своего горя и раскаяния, Франческо придумал для себя новую эмблему: золотые поленья в огненном тигле с девизом «Domine probasti me et cognovist» («Господь, ты испытал меня и познал меня»), который можно видеть также в гроте (камера для коллекций) Изабеллы. В течение всего лета маркиз пытался вернуть расположение Синьории. И даже предложил отдать свою жену и ребёнка в качестве заложников в их руки и сдать некоторые из своих крепостей. Но всё было напрасно: Синьория отказалась видеть его и не принимала его подарков, будучи твёрдо убеждена, что он состоит в сговоре с французским королем.

Франческо пытался забыть о своих неудачах в компании своей любовницы Теодоры, которую в сентябре привёз на турнир в Брешиа, проводимый в честь королевы Кипра, что шокировало всех присутствующих. Но Изабелла хранила спокойствие, как мудрая женщина, и завоевала всеобщее восхищение своим терпением и достоинством.

– Тебе повезло больше, чем другим мужчинам, – писал болонский гуманист Флориано Дольфо маркизу, – потому что у тебя прекрасная, мудрая и благородная жена, которая в целом сдержанна и добродетельна, всегда стремится удовлетворить твои желания, в то же время благоразумно притворяясь, что не видит и не слышит тех твоих действий, которые должны быть ей ненавистны и вредны.

В турнире также принял участие и Галеаццо ди Сансеверино, который не пожелал скрестить с маркизом копьё. Это не улучшило напряжённых отношений между правителями Милана и Мантуи, и весть о тайных переговорах, которые Франческо Гонзага вёл как с Францией, так и с Флоренцией, вскоре дошла до ушей Лодовико. В ноябре герцог прислал Изабелле письмо с упрёками, горько жалуясь на неблагодарность её мужа:

– Я разоблачил бы мошеннические действия маркиза в глазах венецианцев и всей Италии, если бы не любовь и уважение, которые испытываю к Вам, мадонна!

Изабелла была серьёзно встревожена тоном письма своего зятя и сделала всё возможное, чтобы добиться примирения между ним и своим мужем. Её усилия поддержал отец, герцог Эрколе, и братья, которые часто бывали в Милане и сохраняли дружеские отношения с Лодовико после смерти Беатриче.  Всю зиму и весну 1498 года маркиза через своего секретаря Бенедетто Капилупи вела переговоры с Моро, усилия которого теперь были сосредоточены на создании новой лиги между императором, папой, Неаполем и Миланом.  Когда всё было завершено, он предложил маркизу Мантуанскому должность генерала союзных войск с титулом капитана короля римлян. Тем не менее, Франческо Гонзага не был удовлетворён:

– Я хочу также стать генерал-капитаном герцога Миланского!

Однако Лодовико отказался отнять это звание у своего зятя Галеаццо ди Сансеверино.  Изабелла же умоляла мужа:

– Пока нужно довольствоваться предложением герцога, потому что главное – это жалованье в 30 000 дукатов!

В мае маркиз отправился в Милан, где его тепло встретили и ознакомили с условиями соглашения. После чего Лодовико объявил о своём намерении посетить Мантую, чтобы показать всем, какое доверие он питает к Франческо и лично поблагодарить Изабеллу за её добрые услуги. А когда услышал, что у маркизы был лёгкий приступ лихорадки, заранее послал своего шута Барона позабавить её весёлыми проделками. 27 июня 1497 года он прибыл туда со свитой из тысячи человек в сопровождении молодого кардинала Ипполито д'Эсте и послов Германии, Испании, Флоренции и Неаполя. В свой черёд, Изабелла предприняла титанические усилия, чтобы оказать честь своему великолепному зятю. Она позаимствовала столовые приборы и гобелены у своего друга Никколо да Корреджо и попросила своего посланника в Милане разузнать, какие вина предпочитает герцог и какой наряд ей лучше надеть во время его приёма. Сам Лодовико ещё не снял траур, и Изабелла колебалась, следует ли оббить стены его апартаментов чёрным бархатом или ограничиться фиолетовым.  Капилупи ответил от имени Моро:

– Герцог будет доволен всем, что бы маркиза ни сделала для него, а что касается вин, то он обычно предпочитает за обедом прозрачные белые вина, в то время как за ужином пьёт лёгкое красное вино.

Лодовико провёл три дня в Мантуе, посетил главные церкви и дворцы и пришёл в восхищение от великолепных фресок Мантеньи и сокровищ искусства, которые Изабелла собрала в своей студии. В честь своего знаменитого гостя маркиз устроил несколько турниров и комедий, и венецианский посол, ревниво наблюдавший за визитом Моро, заметил, что маркиза явно стремилась привлечь своего мужа на сторону герцога Миланского и, как и её отец Эрколе, была категорически настроена против Венеции. Тем не менее, Франческо колебался и вёл переписку с Синьорией через своего брата Джованни, который поселился в Венеции вместе с женой Лаурой Бентивольо. 20 октября 1497 года маркиз прибыл туда и бросился к ногам дожа, предоставив в его распоряжение свои услуги и свою семью. Хотя Синьория была готова платить ему то же жалованье, что и раньше, однако не согласились вернуть звание генерал-капитана, и он с отвращением покинул Венецию.

– Все согласились, – писал Сануто, – что маркиз очень грубо обошёлся с нашей Синьорией, а папа римский, как говорят, заметил, что мы избавились от большого дурака.

В начале ноября прибыв в Мантую, послы Моро, наконец, заключили соглашение с Франческо и навестили Изабеллу, которая едва могла сдержать свою радость при виде их. Герцог написал изящную записку своей свояченице, поблагодарив её за помощь в этом вопросе. 1 января 1499 года императорский посланник торжественно вручил Франческо жезл и штандарт короля римлян перед церковью Святого Петра. Изабелла наблюдала за церемонией посвящения с трибуны, установленной на площади, а затем дала в честь посла банкет в замке. Знамя было торжественно освящено в соборе и пронесено по городу, после чего маркиз выехал с послом поужинать на своей вилле в Гоито. Однако венецианский посланник сообщил, что дети на улице при виде льва на знамени начали выкрикивать девиз Республики: «Марко! Марко!», озадачив немца и вызвав улыбку на лице маркиза.

Весь год Изабелла постоянно поддерживала связь со своим зятем. Он по-прежнему  посылал ей подарки в виде отборных фруктов или вин и оленины, в то время как маркиза, в свою очередь, посылала ему лосося и форель, а Эванджелиста, знаменитый конюх маркиза, объезжал лошадей Моро. В июле Лодовико прислал свояченице корзину персиков, жалея, что они были хуже, чем прежние, и Изабелла поспешила заверить его в обратном:

– Персики, присланные Вашим Высочеством, очень желанны, не только потому, что они первые спелые, которые я попробовала этим летом, но гораздо больше потому, что являются доказательством Вашей доброй памяти, ибо  за это я никогда не смогу достаточно отблагодарить Вас.

Но в том же году дом Эсте постигло новое бедствие: умерла Анна Сфорца, которая, как и её невестка, 30 ноября родила мертворожденного ребёнка, а через несколько часов скончалась, к горю всей своей семьи и особенно герцога Эрколе, который заявил:

– Я потерял всех, кого любил больше всего!

– Нежность и доброта этой принцессы вызвали любовь у всех жителей Феррары! – свидетельствовал всё тот же придворный Эрколе.

На той же неделе скончалась еще одна принцесса Эсте (правда, незаконнорожденная), овдовевшая мать Никколо да Корреджо, которая в молодости была известна как королева праздников и в течение многих лет была верным другом Моро и долгое время занимала комнаты в Миланском замке. После её смерти Никколо, чувствуя, что последняя связь, которая связывала его с двором Лодовико, была разорвана, покинул Милан и вернулся в свой старый дом в Ферраре.

А Кристофоро Романо той же осенью поступил на службу к Изабелле, чего она так долго и тщетно добивалась при жизни сестры. Кроме бюстов маркиза Мантуи и его супруги, скульптор также отчеканил золотую медаль с изображением Изабеллы, копии с которой та дарила только самым преданным друзьям, не говоря уже о деятельности Романо в качестве архитектора по перестройке и расширению помещений замка Сан-Джорджо.

Только Леонардо да Винчи, с которым маркиза познакомилась на свадьбе сестры (тот занимался устройством декораций для театрализованных представлений), пока не поддавался на её уговоры.

Блестящая компания, которую собрала вокруг себя покойная жена Лодовико, быстро таяла. Весёлые дни Виджевано и Куссаго прошли, олени и дикие кабаны целыми и невредимыми паслись в этих лесных долинах, и когда император Максимилиан попросил у герцога одного из соколов его знаменитой породы, Лодовико прислал ему сокола, принадлежащего Галеаццо ди Сансеверино, сообщив:

– Мы больше не держим ни одного своего, и совсем забросили охоту после смерти блаженной памяти герцогини.

Но его любовь к искусству и наукам осталась прежней, о чём свидетельствует математик Лука Пачоли, описавший научную дуэль учёных мужей, которая состоялась 9 февраля 1498 года в Миланском замке. Сам герцог председательствовал на этом собрании, а  среди присутствующих Лука упоминает «мессира Галеаццо Сфорца ди Сансеверино, моего особого покровителя», настоятеля монастыря Санта Мария делле Грацие, врачей и астрологов, в том числе, Амброджо да Розате, а также многих известных юристов, советников, архитекторов и инженеров, в том числе Леонардо да Винчи, «нашего соотечественника из Флоренции, который, как в скульптуре, так и в живописи оправдывает своё имя и превосходит всех других мастеров».

Вскоре из Феррары прибыл курьер с известием о внезапной смерти французского короля 7 апреля 1498 года. Карл VIII, которому не было двадцати восьми лет, умер от апоплексического удара, а его кузен, герцог Орлеанский, был провозглашён королём под именем Людовика XII. Эта новость была воспринята с большим облегчением правителями большинства итальянских государств, но не Моро. Ибо Лодовико прекрасно знал о претензиях нового короля (внука миланской принцессы Валентины Висконти) на его владения.

Карнавал Изабелла провела в Ферраре, где Эрколе представил несколько комедий в её честь. Оттуда она написала своему мужу, что пришла новость о подписании договора между Францией и Венецией, которые тайно договорились о разделе герцогства Миланского.

Похоже, это определило дальнейшие действия Франческо Гонзага. Ему задолжали жалованье; старая обида на Лодовико и Галеаццо терзала его сердце, поэтому в мае маркиз тайно предложил свои услуги Людовику XII. Король ответил милостиво и вскоре после этого наградил его орденом Святого Михаила, одновременно порекомендовав своим венецианским союзникам заключить с ним мир. Как и Франческо, отец Изабеллы, беспокоившийся за собственные владения, был готов предать Моро.

Тем временем маркиза с растущей тревогой наблюдала за ходом дел. Она была бы рада помочь своему преданному другу, но Мантуя была ей дороже. За всеми этими заботами она, тем не менее, не забывала об искусстве.

Рассматривая приобретённые картины Джованни Беллини, Изабелла преисполнилась желания сравнить их с некоторыми работами Леонардо. Она написала Чечилии Галлерани, попросив ту одолжить свой портрет:

– Поскольку вдобавок к тому наслаждению, которое мы получим от такого сравнения, мы также будем иметь удовольствие увидеть Ваше лицо.

Она пообещала сразу же вернуть картину. В ответном письме от 29 апреля 1498 года Чечилия уверяла её, что послала бы этот портрет даже более охотно, будь его сходство с ней несколько ближе:

– Не подумайте, Ваша милость, что это вызвано какой-то ошибкой мастера – хотя, с другой стороны, я не уверена в его точности, – но это лишь следствие того, что портрет был написан в то время, когда я еще была так неразвита, и с тех пор я так сильно изменилась. Никто, видя меня и этот портрет вместе, не подумал бы, что это моё изображение. Тем не менее, умоляю Вашу Милость быть вполне уверенной в моём благоволении. Я намереваюсь сделать много больше, нежели переслать портрет для Вашего удовольствия.

Два последних письма Изабеллы, адресованных зятю, касались вдовы Джангалеаццо. Через несколько недель после смерти Беатриче герцог попросил эту несчастную даму покинуть свои комнаты в Кастелло и поселиться в старом дворце недалеко от Дуомо. Из-за чего между ними возникли разногласия в отношении маленького Франческо Марии Сфорца, которого Лодовико решил оставить со своими сыновьями в Роккетте.

– Вы отобрали власть у моего сына, – возмутилась Изабелла Арагонская, – а теперь хотите забрать у него и мать!

На что Лодовико ответил:

– Мадонна, Вы – женщина, поэтому я не буду с Вами ссориться!

Несмотря на свою ненависть к Лодовико, вдовствующая герцогиня по-прежнему поддерживала дружеские отношения со своими кузенами Эсте. Как-то она попросила у маркизы антикварный бюст, который Андреа Мантенья привёз из Рима и который, как она слышала, был поразительно похож на неё саму. Художник, однако, долгое время отказывался с ним расставаться и предложил прислать герцогине бронзовый слепок бюста. Тогда Изабелла д'Эсте проявила удивительную щедрость, купив у него голову и отправила её в подарок своей кузине. В то же время она пообещала герцогине копию портрета её брата, короля Ферранте II, который она слишком ценила, чтобы расстаться с ним. Однако прежде, чем удовлетворить пожелания своей кузины, благоразумная Изабелла обратилась к герцогу и убедилась, что он не возражает против её действий.

На Новый 1499 год Лодовико послал свояченице два бочонка вина и два ящика лимонов, а в феврале написал ей письмо с благодарностью:

– Рыба была очень вкусной  и попала к нам на стол как раз в пятницу Великого поста.

И снова, когда в марте Изабелла Арагонская попросила маркизу прислать теперь уже её собственный портрет, та не упустила случая пококетничать с Моро:

– Боюсь, я скоро надоем не только Вашему Высочеству, но и всей Италии видом своих портретов; но, делая это с неохотой, я не могла отказать настойчивым просьбам герцогини Изабеллы прислать ей мой портрет в красках. Я посылаю его, хотя здесь я не очень похожа и выгляжу более толстой, чем я есть на самом деле, и поэтому попросила Негро, моего грума, показать его Вашему Высочеству и, если Вы одобрите, передать его герцогине от меня.

На что Лодовико любезно ответил:

– Я в восхищении от Вашего портрета, мадонна, и считаю, что он очень похож! Хотя Вы действительно выглядите на нём полнее, чем когда я видел Вас в последний раз, но, возможно, за это время Вы потолстели.

Моро не поскупился на комплименты маркизе, так как в эпоху Возрождения приятная полнота считалась красивой. А вот бескорыстное поведение Изабеллы д’Эсте объяснялось не только жалостью к кузине, но и желанием сохранить хорошие отношения с матерью одного из возможных преемников Лодовико.

Овдовевшая сестра маркиза, Кьяра Гонзага, герцогиня Монпансье, в то время также поддерживала активную переписку с Моро и неоднократно предупреждала его об интригах французского двора, и об опасностях, которых он должен был опасаться со стороны венецианцев. О том, насколько тёплой была эта дружба, свидетельствует розыгрыш одного мантуанского врача, написавшего Франческо Гонзага из Милана:

– Сеньор Лодовико хочет попросить руки мадонны Кьяры для себя и руки мадонны Элеоноры, дочери Вашего Высочества, для маленького графа Павии.

Однако Моро ответил маркизу:

– Мы никогда не видели этого доктора и всё это выдумка!

Позже герцог также написал Кьяре:

– У нас нет ни малейшего намерения жениться во второй раз, хотя мы уже получили предложения на этот счёт как из Неаполя, так и из Германии.

Так как к своему письму Лодовико приложил украшение работы миланского ювелира, Кьяра, в свой черёд, передала ему свою сердечную благодарность и сообщила:

– Мой брат отдал приказ о немедленном аресте беспутного доктора и проследит, чтобы он был передан в руки Вашего Высочества.

Другой принцессой, которая в последние годы постоянно переписывалась с Моро, была его племянница Катерина Сфорца, знаменитая «Мадонна из Форли». Давным-давно Лодовико помог ей противостоять заговорщикам, которые убили её первого мужа и осадили её в крепости, а десять лет назад Галеаццо ди Сансеверино завоевал свои первые лавры на турнире в Форли. С тех пор Моро стал хорошим другом этой воинственной дамы и поддерживал Катерину во всех её ссорах с подданными и соседями.

– Я была готова утопиться, если бы не доверие, которое я испытываю к Вашему Высочеству, – однажды в критический момент написала она своему дяде.

Как-то Катерина сообщила ему, что собирается принять предложения графа Кайаццо для своей дочери, но потом передумала, заявив, что граф слишком стар, и внезапно вспомнила о его брате, графе ди Сансеверино. Однако это предложение Моро быстро отклонил в краткой записке, что Галеаццо не намерен жениться снова.

Между тем в Милане среди знати зрело недовольство правлением герцога, в том числе, со стороны братьев графа ди Сансеверино, так как Лодовико, по их мнению, возвысил Галеаццо в ущерб им.

– Во всём Милане царят проблемы и недовольство. Никто не любит герцога. И все же он по-прежнему правит. Но он предатель Венеции и будет наказан за это, – написал Марино Сануто.

В то время как другой венецианский хронист, Малипьеро, дал выход своей горькой ненависти в таких словах:

– Лодовико надеялся доставить Синьории неприятности своим союзом с Карлом VIII, но Бог, наш покровитель, забрал жизнь этого монарха и сделал его преемником короля, который является врагом Лодовико.

Мало того, маркиз Мантуанский предал своего свояка и отказался защищать Милан от венецианцев. Узнав об этом, Моро намекнул на свои тайные отношения с Изабеллой, утверждая:

– Сеньор Франческо из ревности вёл двойную игру между Миланом и Светлейшей!

Эти слухи возмутили Франческо Гонзага, который попросил своего тестя

– Прошу Вас, сеньор, провести расследование по поводу супружеской измены своей дочери.

Эрколе I с готовностью дал опровержение в ответ на признание Моро (а что ему ещё оставалось?), заявив:

– Все эти слухи неправдоподобны и не соответствуют истине, не только из-за отсутствия фактов, но и из-за очевидной лживости подобных утверждений, которые не будет повторять ни один даже самый незначительный человек.

Оказавшись в безвыходном положении, Лодовико обратился к своему единственному оставшемуся союзнику, императору Максимилиану I, и послал своих доверенных людей во Фрибург с просьбой о скорейшей отправке немецких войск к нему на помощь и одновременно умолял свою племянницу-императрицу защищать его интересы перед своим мужем. К сожалению, Бьянка Мария практически не имела влияния при  императорском дворе, а Максимилиану, который с радостью помог бы герцогу, мешала нехватка денег, и он уже был вовлечён в войну со своими неспокойными швейцарскими соседями. Таким образом, Моро лишился последнего союзника, а у Галеаццо ди Сансеверино, верховного главнокомандующего миланскими войсками, было слишком мало военного опыта. В минуту раздражения Лодовико даже упрекнул своего любимца:

– Вы слишком много думаете о красивой одежде и о прекрасных дамах, мессир!

Однако Галеаццо смело ответил ему:

– Подданные Вашего Высочества недовольны и устали от Вашего правления, и если Вы не примете решительных мер, то потеряете своё государство!

К сожалению, его слова оказались пророческими. В июле, когда армия Людовика ХII перешла Альпы, Моро покинул Милан и нашёл убежище у своего родственника императора. Перед этим Лодовико составил последний акт, по которому оставил некоторые из своих земель и домов своим друзьям в Милане и возместил ущерб другим, кому он причинил зло. Главной из них была овдовевшая герцогиня Изабелла, которой он подарил своё собственное герцогство Бари в Неаполитанском королевстве с годовым доходом в 6000 дукатов вместо её приданого.

Покидая Милан, Лодовико остановился перед воротами Санта Мария делле Грацие и, бросив поводья пажу, вошёл в церковь, где была похоронена Беатриче. Там он преклонил колени в молитве у могилы жены, которую так сильно любил и так долго оплакивал. Наконец он поднялся с колен, бросил последний взгляд на мраморное прекрасное лицо и фигуру саркофага Беатриче, и покинул церковь в сопровождении монахов, которые провожали его со слезами и благословениями до дверей. Три раза он оборачивался и слёзы текли по его бледному лицу при последнем взгляде на величественную церковь, в которой упокоилась та, которая ему была дороже всего на свете. Их детей, Массимилиано и Франческо Сфорца, приютила в Мантуе Изабелла. Две любовницы Лодовико, Чечилия Галлерани, графиня Бергамини, и Лукреция Кривелли, княгиня Пальяно, со своими сыновьями от Моро тоже оказались там. Теперь почти все возможные наследники Милана оказались под присмотром маркизы.

Тем временем Павия открыла свои ворота французам и французский хронист Жан д'Оттон без конца удивлялся богатству знаменитого монастыря Чертозы и огромным стадам благородных оленей, которые бродили по парку.

– Воистину, – воскликнул добрый бенедиктинец, прогуливаясь по этим цветущим лугам с розами и миртом и чистыми источниками бегущей воды, – это рай на земле!

Когда 14 сентября кастелян Миланского замка поспешил сдать эту неприступную цитадель неприятелю, Моро, узнав об этом, воскликнул:

– Со времён Иуды никогда не было такого чёрного предателя, как Бернардино да Корте!

Вскоре среди иуд оказались и Эсте.

– Герцог Эрколе и двое его сыновей, – писал феррарский летописец, – отправились на встречу с королём Франции. Что касается герцога Миланского, его имя никогда не упоминается, и вы можете подумать, что он никогда не жил.

В воскресенье 6 октября французский король совершил торжественный въезд в Милан, сопровождаемый герцогами Феррары и Савойи, а также множеством других итальянских принцев и дворян. Среди всех выделялся своим высоким ростом и величественной осанкой бастард папы римского, молодой Цезарь Борджиа. В свите короля был и Франческо Гонзага со своим придворным Бальдассаре Кастильоне, который получил образование при дворе Моро. Вечером молодой человек написал своей матери:

– В прекрасных залах и дворах замка Сфорца, бывших когда-то местом встречи самых выдающихся умов Италии и самых искусных мастеров, теперь полно питейных заведений и навозных куч, а также грубых солдат, которые оскверняют это место своими грязными привычками и дикими ругательствами…

В течение следующего месяца Людовик XII, живя в Миланском замке, участвовал в охотничьих вечеринках со своими гостями и по-королевски развлекался на банкетах у знати. В свой черёд, Изабелла д'Эсте, всегда поддерживавшая зятя, вдруг объявила:

– Я – хорошая француженка!

И, стремясь снискать расположение захватчиков, пригласила королевского маршала Линьи навестить её и послала собак и соколов, а также форель из Гарда Людовику XII, который поблагодарил её:

– Никогда не пробовал лучшей рыбы!

А как только кардинал д'Амбуаз, королевский советник, выразил своё восхищение искусством Андреа Мантеньи, маркиза поспешила пообещать ему картину кисти знаменитого падуанца.

Воспользовавшись новым вторжением французов в Италию, римский папа Александр VI Борджиа решил тоже заключить с ними союз:

– Они помогут выкроить королевство для нашего возлюбленного сына Цезаря!

Женившись на француженке и получив от Людовика ХII титул герцога Валентинуа, Цезарь Борджиа при поддержке французской армии быстро захватил множество городов и крепостей в Романье, в том числе, Имолу, Форли, Чезену, Пезаро и Фаэнцу. Испугавшись за свои владения, Изабелла д'Эсте умоляла его:

– Заберите все мои наряды, но пощадите Мантую!

Впрочем, она напрасно волновалась, ведь её муж, Франческо Гонзага, состоял на службе у французского короля, поэтому Цезарь не осмелился посягнуть на маркизат.

В конце 1499 году по пути в Венецию Леонардо да Винчи, наконец, заехал в Мантую. Изабелла давно настаивала, чтобы флорентиец написал её портрет. Хотя ему оказали тёплый приём, Леонардо был не в восторге от маркизы:

– Она слишком любит командовать и руководить – всем и вся, считая работавших у неё художников разновидностью слуг. Она мечтает о том, чтобы вызывать восхищение собственной персоной, а для этого все средства хороши. Ей непременно надо было иметь у себя всё самое лучшее, что только есть на свете, а для полноты счастья – чтобы все знали об этом!

Леонардо должен был пополнить её коллекцию раритетов. Однако сам он не имел ни малейшего желания делать этого: быстренько создал два рисунка, изображающих двадцатипятилетнюю Изабеллу, дабы отделаться от неё, после чего сбежал. Перед отъездом в Венецию флорентиец взял один из рисунков с собой, а второй отдал Франческо Гонзага. Рисунок, оставшийся в Мантуе, был утрачен. Тот, что был увезён Леонардо, сохранился и сейчас находится в коллекции Лувра. В письмах к художнику Изабелла продолжала непрестанно настаивать на написании своего живописного портрета.

Это было печальное время для верных друзей и слуг Лодовико. Их земли и дома были конфискованы и поделены между победителями.  Но никто не страдал так остро и не проливал столько горьких слез, как вдова Джангалеаццо, герцогиня Изабелла Арагонская. Она неблагоразумно отклонила совет Лодовико покинуть Милан, когда началась война, и укрыться на галерах своего дяди Фредерико в Генуе. Вместо этого она осталась в Милане и отправила своего восьмилетнего сына, которого современники описывают как прекрасного ребёнка, похожего на херувима, но слабого умом, как и его отец, на встречу с Людовиком XII в Кастелло. Но, к её ужасу, король отказался позволить юному принцу вернуться к своей матери, и когда он покинул Милан 7 ноября, то взял мальчика с собой во Францию и сделал его аббатом Нуармутье, где он жил в уединении, пока двенадцать лет спустя не погиб во время охоты. После отъезда сына несчастная мать, наконец, покинула Милан. В начале 1500 года она нанесла визит Изабелле д'Эсте в Мантуе, а затем отправилась морем из Генуи в Неаполь и провела остаток своей жизни в своём княжестве Бари.

Жестокость и алчность французской солдатни вскоре привели к росту недовольства среди миланцев, которые вздыхали по старым добрым временам герцога Лодовико, когда, по крайней мере, их жизнь и имущество, а также честь их жён и дочерей были в безопасности. Даже в день въезда французского короля Марино Сануто отмечает, что Людовик ХII был недоволен тем, как мало людей кричали: «Франция!». В то время как венецианцев приветствовали криками: «Собаки!» и они едва осмеливались показываться на улицах.

– Мы накормили короля обедом, – сказал один из жителей Милана. – Вы будете поданы ему на ужин!

Тем временем в Инсбруке изгнанный герцог ждал благоприятного момента, чтобы вернуться и потребовать своё.

– Я буду бить в барабан зимой и танцевать всё лето, – таков был девиз Моро.

С армией швейцарских наёмников он пересёк границу и двинулся в направлении озера Комо, в то время как Галеаццо ди Сансеверино, один из немногих придворных, оставшихся верным герцогу, снарядил 15 кораблей и нанёс урон флотилии противника. В воскресенье, 2 января 1500 года, в Милане зазвонили все колокола и жители с оружием в руках поднялись против французов, загнав их в Кастелло. Утром в понедельник те в страхе бежали из города. Всю дорогу от Комо до Милана встречные приветствовали герцога радостными криками:

– Моро!

– Моро!

4 февраля он вступил в свою столицу, а на следующий день с торжеством отправил Изабелле д’Эсте послание, в котором подробно описал свой победоносный поход и триумфальное возвращение в Милан:

– Два кардинала выехали нам навстречу, мессир Галеаццо и многие дворяне с большим количеством пеших и конных воинов, и мы прошли маршем через весь город до Кафедрального собора. Все улицы, окна и крыши были запружены людьми, выкрикивающими наше имя с таким восторгом, что это было бы почти невероятно, если бы мы сами этого не видели. И вот ко всеобщей радости мы вернулись сюда  милостью Божьей, и мы уже слышим, что Лоди, Пьяченца, Павия, Тортона и Алессандрия изгнали французов и по собственной воле вернулись к нашей верности. Мы сообщаем об этом Вашему Высочеству с тем большей радостью, что уверены, что Вы огорчены нашей бедой и будете радоваться вместе с нами этим счастливым успехам.

Тем не менее, возвращение Лодовико застало врасплох всю Италию. Когда в Мантую и Феррару прибыли курьеры, сообщившие, что герцог с триумфом вступил в Милан, люди отказывались верить новостям. Но венецианцы удержали Лоди и Пьяченцу, а герцог Феррарский и маркиз Мантуанский, как бы сильно они ни желали добра своему родственнику и втайне не любили французов, не осмелились навлечь на себя их месть. Напрасно Моро писал страстные обращения к Франческо Гонзага из Павии и Виджевано, призывая его прийти к нему на помощь:

– Безопасность и благополучие Мантуи зависят от безопасности и благополучия Милана!

Собственным побуждением Изабеллы было всем сердцем и душой встать на сторону Моро, и она написала не только ему, но и кардиналу Асканио Сфорца:

– Мне очень хочется лететь в Милан и самой сражаться против французов!

На что брат Моро иронически ответил:

– Присутствие Вашего мужа было бы гораздо полезнее!

Но Франческо был слишком осторожным человеком, чтобы решиться на столь отчаянное предприятие. Он уклончиво отвечал на страстные мольбы своего свояка о помощи, и всё, на что он отважился, это послать своего брата Джованни с конным отрядом на помощь Моро. Тем временем Людовик ХII поспешно собрал большую армию, вступившую в Ломбардию, и вскоре Лодовико из-за измены швейцарцев под Новарой попал в плен к своим врагам. Хронист Антонио Грумелло так описывает пленение герцога 10 апреля 1500 года:

– Уже были предательски открыты одни из ворот, и французы вошли в город. В этой крайности албанский капитан предложил герцогу резвого арабского коня и умолял его бежать. Но Лодовико отказался покинуть своих друзей и согласился только на предложение швейцарских военачальников, чтобы он и его товарищи переоделись простыми солдатами и смешались в рядах.  В этой маскировке он готовился покинуть лагерь, когда швейцарский капитан по имени Турман предал его французам.

– Вот он, – Турман указал на Лодовико французскому капитану, который немедленно арестовал его именем короля.

– Son contento (Я рад), – спокойно ответил Моро и больше не сопротивлялся.

Почти загнав свою лошадь, Джованни Гонзага скакал так быстро, как только мог, чтобы поскорее сообщить эту новость в Мантуе. Тогда Изабелла поняла, что крах её зятя был полным и бесповоротным. Все её усилия теперь были направлены на то, чтобы умиротворить французских победителей и вернуть расположение короля Людовика, который обвинил Франческо в том, что тот отправил своего брата сражаться против него. Сама Изабелла была заклеймена в французских кругах в Милане как закоренелая сторонница Сфорца, и потребовалось всё влияние её отца и братьев, чтобы предотвратить открытый разрыв. Однако, проявив свой врождённый такт и дипломатию, маркиза, как и её муж, сумела, в конце концов, вновь завоевать благосклонность Людовика ХII.

2 мая Моро привезли в Лион. Сначала его содержали под стражей в замке Пьер-Сизе, затем в Лис-Сен-Жорж близ Буржа. А затем он был переведён в замок Лош. После неудачного бегства Лодовико был лишён всех привилегий, включая свои книги, и провёл остаток жизни в подземелье замка, где и умер 27 мая 1508 года.

Все современные авторы согласны с тем, что он перенёс свой долгий и утомительный плен с замечательным терпением и силой духа.

– Я слышал, – пишет историк из Комо Паоло Джовио, – от Пьера Франческо да Понтремоли, который был верным спутником и слугой герцога во время его плена, что он переносил своё жалкое положение с благочестивой покорностью и кротостью, часто говоря, что Бог послал ему эти невзгоды как наказание за грехи его юности; поскольку ничто, кроме внезапного удара судьбы, не могло бы ниспровергнуть этот светоч человеческой мудрости.

– Герцог потерял состояние и свободу, и ни одна из его работ не была завершена, – эти слова Леонардо да Винчи можно считать эпитафией Моро.

Вероятно, тайна его любовной связи с Изабеллой умерла бы вместе с ним, если бы не досада Лодовико на предательство Франческо Гонзага. Несмотря на это, Изабелла д'Эсте сохранила свою безупречную репутацию, а если кто из историков и упоминал об её адюльтере, то как-то глухо и неуверенно. В отличие от своего любовника, маркиза умела хранить свои тайны. Всё, что она делала, было сделано хорошо. Однако каждая строчка самого невинного письма Моро к ней наполнена чувством…

Глава 9

Новая соперница

15 мая 1500 года, через месяц после катастрофы под Новарой, Изабелла д‘Эсте, наконец, родила долгожданного сына, Федерико Гонзага. Некоторое время назад монахиня Осанна предсказала это счастливое событие и пожелала маркизе бодрости духа, поскольку её молитвы были услышаны. В детской установили роскошную колыбель, которую герцог Эрколе прислал к первым родам Изабеллы и в которой она отказала своим дочерям. Кроме того, на крестины сына счастливая мать позаимствовала в Ферраре испанские кожаные портьеры и шпалеры. Эта церемония состоялась 16 июля, но не была отмечена никакими празднествами.

– Из-за неспокойной ситуации в Италии он (Федерико) лишился более почётного крещения, – пожаловалась маркиза Елизавете Гонзага.

.Однако к выбору крёстных отцов для сына Изабелла отнеслась со всей ответственностью. Первым стал император Максимилиан, чьей дружбой маркиз стремилась заручиться, не порывая с Людовиком XII, а вторым – кардинал Сансеверино, воинственный прелат, который, как и все его братья, был преданным сторонником Сфорца. Тем не менее, за несколько месяцев до этого ему удалось заключить соглашение с французами благодаря дружбе кардинала д'Амбуаза, советника короля, и вскоре он вернулся в Милан. А третьей августейшей особой, которая должна была держать сына Изабеллы возле купели, был Цезарь Борджиа. С самого начала Франческо Гонзага и его жена осознали растущую власть герцога Валентино (как его называли в Италии), и не упускали возможности умиротворить эту опасную личность.

В ответ 24 мая бастард папы прислал маркизу любезную записку:

– Я встретил счастливое и столь желанное рождение сына Вашего Превосходительства с ликованием столь же великим, как если бы это был мой собственный сын, и с радостью принимаю честь, которую Вы предлагаете мне оказать, умоляя Вас назначить одного из Ваших советников представлять меня у купели и передать мои поздравления Вашей самой прославленной супруге, надеясь, что этот младенец может быть первым из многочисленных сыновей, которым суждено увековечить имя двух таких благородных и славных родителей.

Тем не менее, Франческо полностью не доверял Борджиа. Ещё летом 1499 года герцогиня Урбино пригласила Изабеллу сопровождать её в паломничестве в Рим в юбилейный год, но критическое состояние государственных дел в Ломбардии и приближающееся рождение её очередного ребенка вынудили маркизу отклонить это предложение. По мере приближения времени путешествия Елизаветы маркиз всерьёз встревожился за безопасность своей сестры и, руководствуясь любовью к ней, попросил её отложить свои планы:

– Год длинный и позже мы все трое отправимся в Рим и посетим святые места вместе в более удобное время.

Но когда это письмо дошло до герцогини, она уже направлялась в Рим.

– Самый прославленный принц и дражайший брат, – отвечала Елизавета, – несколько дней назад я покинула Урбино, чтобы отпраздновать юбилей, как я уже говорила Вам некоторое время назад, и сегодня утром добралась до Ассизи, где получила Ваше письмо, в котором Вы умоляли меня отказаться от моего путешествия. Это причинило мне величайшую досаду. С одной стороны, моё единственное желание сейчас, как и всегда, состоит в том, чтобы исполнять Ваши желания, и чтобы оказать Вам послушание, подобающее отцу. С другой стороны, как Вы видите, я уже нахожусь за пределами своих владений, а сеньор Фабрицио Колонна и мадонна Агнесина, моя достопочтенная невестка, сняли дом и сделали для меня все необходимые приготовления. И поскольку я пообещала быть в Марино через четыре дня, и сеньор Фабрицио направляется мне навстречу, я не вижу, как я могу отказаться от поездки с честью для моего господина и для себя, тем более, что всё было обдумано и организовано заранее моим добрым господином. Так пусть у Вашего Превосходительства не будет никаких опасений за мою безопасность, когда Вы услышите, что я сначала отправилась в Марино, а затем инкогнито с мадонной Агнесиной в Рим, чтобы посетить церкви, выбранные для этого Святого юбилея, не раскрываясь и ни с кем не разговаривая.

На следующий день Елизавета продолжила своё путешествие, и, проведя Страстную неделю в Риме и посетив собор Святого Петра и гробницы апостолов, соблюдая строжайшее инкогнито, она вернулась со своей невесткой в замок Колонна на холмах Альбано, где наслаждалась обществом Агнесины и её семилетней дочери, крошки Виттории, которая уже была помолвлена с молодым маркизом Пескара. Вернувшись в Урбино, Елизавета узнала о смерти сводного брата её мужа Антонио Монтефельтро, доблестного солдата, который сражался при Форново вместе с Франческо и жена которого, Эмилия Пиа, была её преданным другом и компаньонкой. Нежное сердце герцогини было полно сочувствия к убитой горем вдове, и она написала Изабелле, что делает вместе с мужем всё возможное, чтобы утешить бедную Эмилию.

Сама Изабелла в самых ласковых выражениях написала Пиа, умоляя её утешиться, поскольку «смерть – это путешествие, в которое мы все должны отправиться».

В начале следующего года 1501 года Изабелла посетила Феррару и провела некоторое время при дворе своего отца, где снова было поставлено несколько комедий.

– Эти пьесы, – замечает она в письме в Мантую, – безусловно, полны пустых слов и не лишены сомнительных пассажей, против которых некоторые люди могли бы возразить. Тем не менее, они очень забавны и вызывают много смеха, главным образом благодаря отличной игре актёров.

По настоятельной просьбе Изабеллы, отец согласился сопроводить её в Мантую, где маркиз тщательно готовил несколько драматических представлений, которые должны были быть даны в его честь. Но в последний момент прибытие папских посланников с важными предложениями от Борджиа задержало Эрколе в Ферраре, и карнавальные празднества в Мантуе состоялись без него. Однако один из его придворных поехал вместе с маркизой и отправил герцогу полный отчет о представлениях в великолепном театре, подготовленном по этому случаю в замке. По его словам, сцена там была четырёхугольной формы и обрамлена аркадами с колоннами, пропорциональными размеру и высоте арок, причём основание и капители каждой колонны украшала листва, а арки с рельефами из цветов открывали восхитительную перспективу, в целом представляя собой древний храм редкой красоты. Задняя часть сцены была завешана золотой тканью с листвой, а по бокам висели шесть картин знаменитого Мантеньи, изображающие триумфы Цезаря. Две стороны сцены были отведены актёрам и декламаторам, на двух других были ступени, занятые, с одной стороны, женщинами, с другой – мужчинами и музыкантами. Под одним углом располагались четыре очень высокие колонны с закругленными основаниями, а между ними грот, выполненный с большим искусством. Крыша над головой сияла сотнями огней, похожих на звёзды, с искусственным кругом, изображающим знаки зодиака, а в центре – солнце и луну, движущиеся по своим орбитам. В углублении находилось Колесо фортуны, на котором были начертаны слова: "Я царствовал, я царствую, и я буду царствовать", а в центре – золотая богиня, восседающая на своём троне и держащая скипетр, украшенный дедьфином. Нижний ярус сцены был увешан "триумфами Петрарки", также написанными Мантеньей, а по центру крыши висели большие золотые канделябры и щит с гербом императора. По бокам сцены находились два больших флага с гербами папы и императора, а также знамёна поменьше с гербами французского короля и Синьории Венеции. Между арками были развешаны знамёна с гербами Феррары и немецкого принца Альберта Баварского, а также гербы самого маркиза и маркизы. Выше по стенам располагались бюсты и статуи из золота, серебра и других металлов, что значительно усиливало декоративный эффект всего помещения. Таким образом, с помощью театра Франческо и Изабелла ухитрились продемонстрировать не только свои самые ценные произведения искусства, но и выказать лояльность своим союзникам, в частности, французам, присутствующим на представлении.

Потеря самых близких людей: сначала матери, затем сестры и, наконец, любовника, без сомнения, была большим ударом для Изабеллы д'Эсте. Однако она была «женщиной с мужским характером» и не стеснялась заявлять:

– Даже в нашем сексе присутствует мужская природа!

Чтобы заполнить образовавшуюся пустоту в душе, маркиза с удвоенной страстью занялась пополнением своих коллекций. В апреле 1501 года Леонардо связался с Изабеллой через брата Петруса де Новеллара, который сообщил:

– Если он сможет, как он надеется, расторгнуть договор с королём Франции, не вызвав его недовольства, самое позднее к концу месяца, он предпочёл бы служить Вашему Превосходительству, чем любому другому человеку в мире.

И в заключение:

– Он немедленно напишет Ваш портрет.

Позже в том же месяце Изабелла получила известие от Леонардо через посланника своего отца во Флоренции:

– Всё, что он мог сказать на данный момент, это то, что я могу послать Вам сообщение, что он начал то, чего желало Ваше Высочество.

Где же этот портрет, начатый Леонардо? Вообще, Изабелла была очень придирчива к собственным изображениям, поэтому их сохранилось не так уж много, хотя ни один другой человек её времени не изображался так часто. Если собственный портрет не нравился ей, она могла его уничтожить, как сделала это с работой Мантеньи. В любом случае, маркиза предпочитала свои идеализированные изображения. А может, Изабеллу д’Эсте Леонардо изобразил на своей самой знаменитой картине? Аргументами в пользу этой гипотезы могут служить некоторое сходство рисунка с «Моной Лизой». Горы на заднем плане и подлокотник кресла (символы высокого положения портретируемого) – как бы тоже свидетельствуют об этом. Более вероятно, что это недавно найденный живописный профильный портрет Изабеллы, который является чуть ли не точной копией сохранившегося рисунка. Но принадлежит ли он кисти Леонардо и его сделал кто-то из учеников или последователей гения, точно неизвестно. По крайней мере, Изабелла выразила благодарность Леонардо:

– Мы настолько Вам обязаны, что нашим единственным желанием будет делать то, что Вы пожелаете, и с этого момента мы готовы служить Вам и доставлять вам удовольствие.

Осенью 1501 года Изабелла родила третью дочь, которая получила имя Ливия, но умерла в возрасте шести лет. Ни этот ребенок, ни Элеонора, которой уже исполнилось семь лет, по-видимому, не очень интересовали её мать, и она редко упоминала их имена в своих письмах. Злые языки поговаривали:

– Своих сыновей она любит больше всего на свете, затем идут её собаки и только потом дочери.

Однако маркиза позаботилась о том, чтобы дать дочери отличное образование, и Элеонору обучили латыни и грамматике. Изабелла сама выбирала учителей и не допускала никакой небрежности или нерегулярности. Однажды, когда один из преподавателей отсутствовал несколько недель, она послала ему приказ немедленно вернуться, если только он не хочет потерять своё место. Но все её самые заветные надежды были сосредоточены вокруг её маленького сына Федерико. Она с нежностью наблюдала за ростом этого драгоценного младенца и, когда маркиз отсутствовал в Мантуе, посылала ему подробные отчёты о сыне:

– Со мной всё в порядке, как и с нашим прекрасным мальчиком, который всегда спрашивает о папе.

Чуть позже гордая мать снова написала:

– Сегодня наш маленький мальчик начал плакать, и сделал четыре шага без чьей-либо помощи; хотя, конечно, за ним внимательно наблюдали, к большому нашему удовольствию и его собственному. Его шаги были немного неуверенными, и он выглядел скорее как подвыпивший мужчина.

Тем временем в Италии происходили политические события чрезвычайной важности. Дочь папы римского Лукреция Борджиа после расторжения своего первого брака с Джованни Сфорца, двоюродным племянником Моро, снова вышла замуж за Альфонсо, герцога Бишельи, внебрачного сына покойного короля Альфонсо II Неаполитанского, и племянника правящего короля Федерико. Союз оказался счастливым, но принц был настолько глуп, что поссорился с Цезарем Борджиа. В июле 1500 года на Альфонсо напали пятеро убийц в масках, когда он выходил из покоев папы, и серьёзно ранили его.

– Каждый здесь, – писал Кальмета из Рима Елизавете Гонзага, – знает, что это дело рук герцога Валентино.

Несколько недель спустя раненый был задушен в своей постели в Ватикане охраной Цезаря.

– Папа, – писал мантуанский посланник, – очень недоволен этим событием, как из-за короля Неаполя, так и ради своей дочери, которая в отчаянии.

Сразу после этого поступка, вызвавшего всеобщий ужас, Цезарь Борджиа отправился на завоевание Романьи во главе армии из 7000 человек. Сначала Пезаро, затем Римини сдались без единого удара, и Джованни Сфорца, первый супруг Лукреции, бежал в Мантую. Франческо Гонзага принял его любезно, но прямо сказал ему, что ничего не может сделать против Борджиа. Изабелла же не могла скрыть своего восхищения маленьким городком Фаэнца, который единственный среди городов Романьи оказал решительное сопротивление завоевателю. 20 апреля 1501 года она написала своему мужу:

– Я рада слышать, что жители Фаэнцы так верны и постоянны в защите своего господина, и чувствую, что они восстановили честь Италии.

Но через пять дней после этого Фаэнца была вынуждена сдаться, а её храбрый молодой правитель Манфреди был взят в плен и задушен в замке Святого Ангела в Риме. В то же время Изабелле пришлось оплакивать разорение семьи своей матери и падение последнего короля из дома Арагонов. Судьба Федерико была уже предрешена. В ноябре 1500 года между Людовиком XII и Фердинандом Католиком, королём Испании, был заключён секретный договор о разделе Неаполитанское королевство. В июне большая французская армия пересекла Альпы и двинулась на Неаполь. После ожесточённой битвы город сдался, Федерико бежал на Искью и отрёкся от престола в пользу французского короля. Ситуация была тревожной, и Изабелла была сильно обеспокоена, услышав от посланника своего отца в Милане, что её муж навлёк на себя подозрения французского вице-короля, кардинала д'Амбуаза, из-за его предполагаемых интриг с императором. В этих обстоятельствах маркиз понял, что его лучшая политика – это поддерживать дружбу с Цезарем Борджиа, и решил не противодействовать плану герцога Валентино выдать замуж свою сестру за вдовца Альфонсо д'Эсте, старшего сына герцога Феррары. Через несколько недель после убийства второго мужа Лукреции сообщение об этом предполагаемом браке уже было предметом разговоров в Риме.

– Дочь папы римского, – свидетельствовал немецкий паломник, посетивший Рим в этот юбилейный год, – собирается выйти замуж в третий раз, хотя первый её муж ещё жив. Если один ей не нравится, она просит другого.

В феврале, когда Изабелла была на карнавале в Ферраре, посланник папы сделал её отцу официальное предложение на этот счёт. Поначалу гордые Эсте отвергли это предложение. Лукреция была не только незаконнорожденной дочерью папы римского, но и имела плохую репутацию. Феррарский посол сообщил, что она состояла в любовной связи с папским камергером по имени Перото и родила ребёнка через год после расторжения своего первого брака. Сама мысль о том, что женщина, против которой могут быть выдвинуты такие обвинения, будет жить в тех же покоях и носить те же фамильные драгоценности, что и добродетельная герцогиня Элеонора, казалась Эрколе и его детям невыносимой. Альфонсо наотрез отказался жениться на дочери папы, и Изабелла тоже отнеслась к проекту этого брака с отвращением, хотя была слишком благоразумна, чтобы давать волю своим чувствам на публике. Но постепенно это естественное отвращение растаяло перед солидными преимуществами предполагаемого брака. Папа не только предложил дать Лукреции огромное приданое, но и уменьшить ежегодную дань, выплачиваемую Феррарой Церкви, а также передать герцогу несколько важных крепостей и ценных бенефиций. Людовик XII горячо поддержал предложение папы, и Эрколе начал осознавать существенные выгоды, которые он и его государство извлекут из этого брака.

Когда император, движимый ненавистью к Борджиа, приказал ему как своему сеньору прекратить переговоры, герцог воспользовался этим, чтобы добиться от папы ещё более выгодных условий. Наконец, после длительных переговоров, 26 августа был подписан брачный контракт, и Эрколе сообщил об этом своей дочери. В тот же день о браке было публично объявлено в Риме. Папа и Цезарь ликовали, а Лукреция дала волю своему восторгу, протанцевав всю ночь с такой энергией, что на следующее утро слегла с приступом лихорадки. Мантуанский посланник подробно рассказывал Изабелле о приготовлениях к свадьбе в течение следующих нескольких недель.

– Приданое, – писал он 13 декабря, – будет состоять из 300 000 дукатов, считая стоимость подарков, которые получит эта мадонна. Прежде всего, 100 000 дукатов будут выплачены золотом в Ферраре; затем она получит одежду, посуду, драгоценности, тонкое белье, дорогие портьеры и сбрую для лошадей и мулов, что составит ещё 200 000 дукатов. В её приданом будет не менее 200 камор (платьев), каждая из которых будет стоить 100 дукатов, с рукавами и золотой бахромой по 30 дукатов за штуку. Одно только платье оценивается в 20 000 дукатов, а украшенная драгоценными камнями шляпка, как говорят, стоила 10 000 дукатов, в то время как в Риме и в Неаполе на изготовление её нарядов за несколько недель было потрачено больше золота, чем обычно за два года.

23 декабря братья жениха, Ферранте и Ипполито д’Эсте, прибыли в Рим с блестящей свитой, чтобы отпраздновать бракосочетание и сопроводить невесту в Феррару. Лукреция, одетая в бело-золотую парчу, с жемчугом и рубинами в волосах, встретила двух принцев на ступенях дворца, и Цезарь повёл их внутрь, в то время как папа наблюдал за происходящим с балкона и с восторгом приветствовал своих гостей. В беседе с братьями Эсте Александр VI заметил, что хотел бы, чтобы у Лукреции было больше красивых жемчужин, чем у любой другой принцессы, после чего начал восхвалять её красоту и доброту, сравнивая свою дочь с маркизой Мантуи и герцогиней Урбино. Но, несмотря на эти заверения, герцог Феррары не доверял Борджиа, пока его немного не успокоил доверенный агент, прибывший с сыновьями Эрколе в Рим:

– Сегодня, после ужина, мы ожидали светлейшую мадонну Лукрецию от имени Вашего Превосходительства и дона Альфонсо. Мы беседовали вместе на многие темы, и во всём, что она говорила, мы нашли её очень разумной, сдержанной, с доброй и любящей натурой и искренне привязанной как к Вашему Превосходительству, так и к дону Альфонсо, так что я с уверенностью верю, что дону Альфонсо будет приятно её обществе. Кроме того, она необычайно грациозна, а её манеры полны скромности и благопристойности. Она добрая христианка, исполненная страха Божьего, и собирается исповедоваться завтра и причащаться в праздник Рождества Господня. Короче говоря, её качества таковы, что я уверен, Вам её не стоит опасаться.

Невеста Альфонсо произвела такое же прекрасное впечатление на Прето, верного слугу Никколо да Корреджо, которого Изабелла, стремясь получить полные сведения о Лукреции, отправила в Рим в свите своих братьев. Он описал свадебную церемонию и празднества, платья и драгоценности главных персон, а также приданое невесты со скрупулёзной точностью.

Свадьба была отпразднована 30 декабря в капелле Святого Павла в присутствии папы, восседавшего на своём троне, тринадцати кардиналов и иностранных послов. Невеста была одета в платье из золотой парчи с ниспадающими рукавами, которые волочились по полу. Её шлейф из малинового бархата, отороченный горностаем, несли десять фрейлин. Золотистые волосы Лукреции были стянуты сзади чёрной лентой, поверх волос она носила золотую сетку, а на шее – нитку жемчуга с кулоном из крупных изумрудов, жемчужин и рубинов. Сначала было зачитано вслух разрешение на брак, подписанное герцогом Феррары, затем епископ Адрии произнёс речь, которая была сокращена по приказу папы, Ферранте надел кольцо на палец невесты от имени своего брата, и Лукреция ясным голосом ответила, что получила его по собственному свободному выбору. Кардинал Ипполито преподнёс ей подарок герцога Эрколе, великолепную шкатулку с драгоценностями, оцененную в 70 000 дукатов и наполненную драгоценными камнями, кольцами, ожерельями и знаменитым жемчужным ожерельем, которое когда-то принадлежало герцогине Элеоноре. Папа был в восторге и, взяв драгоценности в руки, заявил, что обаяние молодого кардинала удвоило стоимость драгоценностей. Но герцог Эрколе позаботился о том, чтобы включить в контракт условие, согласно которому драгоценности должны быть возвращены, и только обручальное кольцо останется у Лукреции, если брак впоследствии будет расторгнут. Ипполито также преподнёс невесте свой собственный подарок в виде четырёх украшенных драгоценными камнями распятий, а другие кардиналы последовали за ним со своими подарками, после чего вся компания стала свидетелем череды скачек и поединков на площади перед Ватиканом.

– Затем Цезарь, – продолжает Прето, – взял мадонну за руку и станцевал перед папой римским с редкой грацией. Его Святейшество был в приподнятом настроении и всё время смеялся. Это продолжалось больше часа. Затем начались комедии. Одна была написана латинскими стихами, и были представлены пастух и дети, и выглядело всё очень красиво, но я не мог понять её смысла. После этого компания разошлась, и только Его Святейшество, невеста, её брат и шурины сели за свадебный пир за столом папы римского.

Ещё корреспондент Изабеллы подробно рассказал ей о последовавших за этим празднествах, о комедиях и балетах, маскарадах и танцах, декламациях и брачных гимнах, боях быков, организованных Цезарем Борджиа, и факельных шествиях, в которых принимала участие и Лукреция.

Наконец, 6 января 1502 года свадебная процессия отправилась в Феррару в сопровождении кавалькады римских всадников. Невесту сопровождала свита из 180 человек. По приказу папы, его дочь принимали с королевскими почестями в Терни, Сполето, Фогно и во всех других местах, где была сделана остановка. 18 января Лукреция Борджиа прибыла в герцогство Урбино, где её в двух милях от Губбио приветствовала Елизавета Гонзага. Золовку Изабеллы называли святой за то, что она не изменяла своему мужу, герцогу Гвидобальдо, который был импотентом. Раньше тот состоял на военной службе у Александра VI, однако тот не захотел выкупить его из плена. Из-за чего, собственно, Гвидобальдо и потерял здоровье.

Несмотря на то, что у герцога было мало причин любить Борджиа, тем не менее, он поселил Лукрецию и её свиту в своём дворце и устроил в честь неё бал. Феррарские послы отметили исключительное гостеприимство, оказанное сестре Цезаря Борджиа герцогом и герцогиней Урбино. Затем Елизавета проводила невесту через горные перевалы в Пезаро, где Лукрецию поселили в том самом дворце, который она занимала в течение нескольких лет в качестве жены Джованни Сфорца. В Имоле гости отдыхали целый день, чтобы невеста могла привести в порядок свои драгоценности и одежду для въезда в Феррару, и вымыть голову.

29 января Елизавета и Лукреция об руку с Ферранте и Сигизмондо д’ Эсте вступили в Болонью, где правитель тоже устроил в честь невесты танцы. К неудовольствию маркизы, её корреспондент оттуда так описал Лукрецию:

– Заверяю Вас, женщина эта выглядит скромной: волосы тщательно убраны, грудь прикрыта, как и у её придворных дам. День ото дня она производит на меня всё лучшее впечатление. У неё быстрый ум: приходится держать с ней ухо востро. В общем, я считаю её женщиной мудрой, и это не только моё мнение, но и всех остальных.

Спустя несколько дней компания села на буцентавры и отправилась по воде сначала вдоль канала, а затем вверх по реке По до Бентивольо, городка примерно в двадцати милях от Феррары. Восторженные высказывания о его невесте так возбудили любопытство старшего брата Изабеллы, что он 31 января без предупреждения прибыл в Бентивольо.

– Герцогиня, хоть и сильно удивилась неожиданному появлению дона Альфонсо, – доносил посол Эрколе, – тем не менее, приняла Его Сиятельство с большим почтением и изяществом. Дон Альфонсо вёл себя в высшей степени доброжелательно и естественно, и все мы не могли не оценить этого по достоинству.

В Риме тем временем Александр VI тревожился, насколько хорошо обращаются с его дочерью. Феррарский посол доносил из Ватикана:

– Понтифик будет очень раздосадован, если Альфонсо не разделит ложе с герцогиней Лукрецией.

Вероятно, папа боялся, что Эсте по этой причине могут расторгнуть брак с его дочерью, как он это проделал с её первым мужем Джованни Сфорца .

Тем временем Лукреция и Альфонсо отправились в Феррару по воде на великолепном буцентавре, пожалованном Эрколе I. В Малалберго 1 февраля их встретила Изабелла д’Эсте, которая прибыла по просьбе отца, чтобы принять невесту. Ни одна из женщин этой встречи не жаждала. Лукреция была достаточно умна, чтобы понимать: маркиза не хотела её видеть в качестве родственницы. Все последующие праздничные дни Изабелла кипела от злости: разве могло ей понравиться то, что не она, а Лукреция была в центре внимания? Тем более, что дочери папы было всего двадцать два года, а маркизе – двадцать восемь. В то же время дочь Эрколе привыкла к комплиментам знаменитых поэтов и писателей. К своему высокому происхождению она относилась с большим трепетом, так, надпись возле её студии гласила: «Внучка короля, дочь герцога и жена маркиза». А тут какая-то выскочка Борджиа, которая, став герцогиней Феррары, приобретёт более высокий статус, чем Изабелла!

Маркизу сопровождал красавец Джулио, внебрачный сын Эрколе. Из письма Изабеллы мужу известно, что женщины со счастливым видом обнялись, после чего проследовали к Торре-делла-Фосса, где их ждал со своей свитой герцог Феррары. Когда Лукреция спустилась на берег, Эрколе, опередив будущую невестку, приложил её руку к своим губам. Затем все поднялись на большой герцогский буцентавр, который под рёв труб и артиллерийских салютов направился к дому внебрачного брата Эрколе, Альберто д’Эсте, где Лукреции предстояло жить до торжественного въезда в столицу герцогства.

В тот день, 2 февраля 1502 года, Феррара заиграла всеми цветами радуги. Лукреция въехала по мосту, перекинутому через По, в ворота Кастель Тедалдо, где её поджидали учёные из университета, чтобы раскинуть над ней балдахин из белого шёлка. Она сидела на великолепном коне, покрытом попоной из золотой парчи, с позолоченной упряжью. Сопровождали её восемь пеших придворных Альфонсо, и это было весьма кстати, ибо через несколько минут лошадь, испугавшись выстрела пушки, сбросила Лукрецию. Придворные помогли ей подняться, и она, смеясь, пересела на мула. Рядом следовал посол Людовика ХII в знак того, что брак совершается с монаршего благословения. Наряд Лукреции, как обычно, описала мужу Изабелла:

– Признаться, наше сердце горестно сжалось, когда мы увидели на ней колье из бриллиантов и рубинов, принадлежавшее нашей матушке герцогине Элеоноре!

Голову же Лукреции венчала другая семейная реликвия Эсте: диадема с рубинами, бриллиантами и сапфирами, оттенёнными очень крупными жемчужинами. За невестой мулы тащили её приданое. По петлящим улицам мимо воздающих хвалу молодой герцогине горожан процессия приблизилась к соборной площади, где находился палаццо дель Корте, который Эрколе уступил новобрачным. На верхней ступени парадной лестницы Лукрецию встретила Изабелла д’Эсте со своими дамами, которая проводила её в Большой зал, украшенный драгоценным шёлком, золотыми и серебряными шпалерами. Очень скоро новобрачных отвели в брачные покои. Изабелла свидетельствовала:

– Альфонсо трижды за ночь проявил супружеский пыл!

Во время свадебных торжеств маркиза отвергала все попытки невестки подружиться, стараясь затмить её с помощью своих модных нарядов и утончённых манер. Одна из дам, в желании угодить Изабелле, так переусердствовала, что в письме к Франческо Гонзага изобразила его жену, а не Лукрецию, героиней праздника:

– В ночь бала, как только блистательная супруга Ваша появилась в зале, все взгляды следовали за ней, куда бы она ни шла. Её можно было уподобить солнцу, а присутствовавших на бале дам – звёздами!

Сама Изабелла приходила в ярость оттого, что Лукреция слишком поздно встаёт и жаловалась мужу:

– Так хочется поскорее вернуться, повидать маленького сына, выбраться из этого постылого места. Ваше Сиятельство не должны завидовать мне из-за того, что я здесь, на этой свадьбе. Здесь веет таким холодом, что я, напротив, завидую всем тем, кто остался в Мантуе.

14 февраля в сопровождении Елизаветы Гонзага маркиза, наконец, вернулась домой, и с радостью обняла своего маленького Федерико. В письме к невестке с обращением: «госпоже Лукреция Борджиа», явно избегая называть её именем Эсте, она сообщила:

– Мы благополучно вернулись в Мантую и извещаем Вас о выздоровлении нашего супруга.

(Франческо Гонзага, не желая ехать на свадьбу по политическим соображениям, в качестве оправдания своего отсутствия выдвинул плохое самочувствие). Дочь папы ответила благодарственным письмом, многозначительно подписавшись: «Лукреция д’Эсте ди Борджиа». Она так и не подружилась с Изабеллой, зато сумела поладить со своим тестем, мужем, братьями Альфонсо и другими родственниками Эсте. Что бы ни думала его дочь, своей невесткой Эрколе был доволен, о чём и написал папе:

– Прошу Ваше Святейшество не волноваться, потому что отныне и навсегда я буду относиться к высокочтимой герцогине как к самому дорогому существу на свете.

В свой черёд, Альфонсо исправно каждую ночь приходил к молодой жене, хотя и сохранил прежнюю привычку днём развлекаться с гуляками и простолюдинками в таверне. На что, впрочем, получил благословение святого отца, как явствует из письма феррарского посла в Риме:

– Папа слышал, что дон Альфонсо развлекается на стороне, однако Его Святейшество утверждает, что тот поступает правильно.

Как только Изабелла оправилась от утомительных свадебных торжеств в Ферраре, она начала строить планы нового путешествия. Герцогиня Урбинская никогда не видела Венецию, что послужило маркизе хорошим предлогом для повторного визита в знаменитый город. На этот раз две принцессы решили сохранить строжайшее инкогнито, чтобы иметь возможность обойтись без утомительных церемоний и полностью посвятить себя осмотру достопримечательностей и собственному развлечению. Итак, однажды мартовским утром они отправились в путь, взяв с собой только двух дам – маркизу ди Котроне и верную Эмилию Пиа, в сопровождении протонотария Сигизмондо Гонзага и двух самых доверенных слуг Изабеллы, её сенешаля Алессандро да Бэссо и секретаря Бенедетто Капилупи. Маркиз сопровождал свою жену и сестру до Сермиды, откуда они доплыли на лодке до устья По и провели ночь в жалкой гостинице в Стеллате. Как обычно, Изабелла подробно рассказывала мужу о своих действиях в письме из Венеции, куда она прибыла с золовкой 14 марта 1502 года и поселилась в доме Никколо Тревизано, который снимал посол герцога Урбинского:

– Мы встретились там с Франческино Тревизано, который сообщил, что в Венеции знают о нашем прибытии и что друзья Вашего Превосходительства в восторге. Мы все трое вверяем себя Вам, и я прошу Вас поцеловать моего мальчика. Завтра я пришлю немного рыбы и устриц. Я благодарю Ваше Превосходительство за то, что Вы позволили мне приехать сюда, и наслаждаюсь Венецией гораздо больше, чем в прошлый раз, и считаю город намного красивее. Герцогиня признаёт, что здесь чудеснее, чем в Риме, и дивится этому зрелищу, и теряется в восхищении.

Однако Изабелла приехала не только полюбоваться Венецией, но и для того, чтобы в очередной раз занять денег у ростовщиков-евреев и выкупить свои драгоценности.

Поскольку дож пригласил маркизу посетить Куэджио, как она делала это раньше, Изабелла послала Капилупи и Бэссо извиниться перед ним и Синьорией за себя и герцогиню и объяснить, что они путешествуют инкогнито, и у них нет одежды, в которой они могли бы появиться перед ними. Тем не менее, дож распорядился, чтобы почётным гостям показали сокровищницу Сан-Марко и Арсенал.

Вернувшись в дом посла, путешественницы обнаружили, что там их уже ждал секретарь Синьории, который сообщил им о предстоящем визите четырёх дворян от имени дожа и Сената:

– Мы умоляли его обойтись без этой церемонии, но едва мы закончили обедать, как они уже были здесь. Герцогиня и я встретили их на лестнице и провели в комнату, и я ответила на их комплименты, подчеркнув любовь и преданность Вашего Превосходительства этой прославленной Синьории.

Наутро принесли подарки от Синьории: четыре больших сундука с рыбой разных сортов, восемь больших позолоченных марципановых тортов, двадцать девять коробок конфет, четыре горшка с имбирем и четыре с фиалковым сиропом, а также двадцать фунтов восковых свечей. В тот же вечер Изабелла отправила эти подарки с посыльным в Мантую, умоляя маркиза принять их ради неё.

Осмотрев все достопримечательности, принцессы затем посетили Катерину Корнаро, королеву Кипра, которой Изабелла написала после своего возвращения в Мантую, поблагодарив её за преданность и доброту, которые та всегда проявляла к дому Эсте.

Утром 21 марта дамы покинули Венецию и к вечеру добрались до Падуи, где их принял граф Борромео. При этом Изабелла нашла время сообщить своему мужу, что в Падуе ожидали французских послов на их пути в Венецию. Максимилиан I отказался предоставить Людовику XII инвеституру на Милан и не дал разрешение на включение герцогства в состав королевства Франции, а король, со своей стороны, отказался освободить Лодовико Сфорца и позволить его изгнанным сторонникам вернуться в Милан.

– До настоящего времени, – добавила маркиза, – король Франции мало считался с венецианцами, но теперь он больше всего стремится заручиться их дружбой.

В заключение она выразила свой восторг по поводу хороших новостей о сыне. Проведя последние дни Страстной недели в доме графа Каноссы в Вероне, Изабелла и Елизавета прибыли в канун Пасхи в Мантую, где счастливая мать, наконец, смогла обнять своего драгоценного мальчика. Неделю спустя Франческо уехал из дома, чтобы посетить какие-то скачки по соседству, и письма Изабеллы, были как обычно, полны нежных рассказов о Федерико.

– Мальчик всегда казался умным, – пишет она 4 апреля, – но с тех пор, как Ваше Превосходительство уехали, он каждый час удивляет меня своими милыми манерами и, кажется, полон решимости развлекать меня в Ваше отсутствие. Он сидит на Вашем месте за обедом и проделывает тысячу других трюков, о которых я не рассказываю Вашему Превосходительству, чтобы не возбудить Вашей зависти.

Другой, менее приятной задачей, которой теперь занялась Изабелла, было урегулирование её счетов. Расходы, связанные с её визитом на свадьбу брата в Феррару, были слишком большими; помимо своего собственного роскошного туалета, и нарядов её фрейлин, она изрядно потратилась на подарки из дорогой парчи и цепей для актёров и шутов, трубачей и музыкантов. Венецианец Марино Сануто рассказывал, что в тот раз маркиза проявила поразительную щедрость ко всем присутствующим, но особенно к испанским шутам в свите невесты. Поэтому вскоре после возвращения в Мантую маркиза написала своему отцу, герцогу Эрколе, к которому она не раз обращалась за помощью в своих денежных затруднениях.

Ещё в конце марта до Мантуи дошли слухи, что супруга Альфонсо беременна, поэтому Изабелла с началом мая поспешила вернуться в Феррару, проведя там почти две недели. Перед её приездом Лукреция, желая ослепить золовку, заложила некоторые драгоценности, чтобы расплатиться за новые наряды. Изабелле был оказан сердечный приём. Лукреция устроила испанские танцы под аккомпанемент тамбуринов и соревнование между органистами. Кроме того, вместе с Изабеллой посетила несколько изящных представлений, которые по распоряжению Эрколе проходили в соборе. Затем настойчиво повторила в письме вдогонку золовке, что уже скучает по Изабелле, особенно сейчас, когда Альфонсо уехал в Марину.

На самом деле Лукреция вовсе не чувствовала себя одинокой. Красивая молодая герцогиня как магнит притягивала в Феррару поэтов и писателей. Сам Лодовико Ариосто сочинил в честь приезда Лукреции стихи, а позже изобразил её в своей поэме «Неистовый Роланд».

Шпионы Изабеллы доносили, что её беременная невестка стремилась проводить со своими друзьями большую часть времени на роскошных виллах Эсте за городом. Однако из-за болезни своей родственницы и подруги Анджелы Борджиа вынуждена была перебраться в палаццо Бельфьор на северо-востоке города Феррары, и всё ещё оставалась там в начале лета, когда её брат, Цезарь Борджиа, в полной мере проявил свою вероломную натуру.

Герцог Валентино хотел обручить двухлетнего сына Изабеллы со своей малолетней дочерью от принцессы Шарлотты д'Альбре. В связи с этим он прислал очаровательное письмо маркизе, выражая свою радость по поводу перспективы новой связи между ними, и в течение следующих нескольких месяцев этот брак был предметом постоянных переговоров. Примерно 20 июня Изабелла и Елизавета Гонзага отправились в Порту с несколькими избранными дамами и маленьким Федерико, потому что, как сказала его мать, она не могла быть счастлива без него. Пока они наслаждались свежим бризом и восхитительными садами этого очаровательного загородного дома, Цезарь обвинил Гвидобальдо Монтефельтро в измене и захватил Урбино, так что герцог едва успел сбежать в Мантую, прихватив своего юного племянника Франческо Марию делла Ровере.

– Я не спас ничего, кроме своей жизни, своего камзола и рубашки, – сообщил 28 июня Гвидобальдо своему родственнику.

В тот же день Изабелла написала своей невестке, Кьяре Гонзага:

– Мы потрясены, ошеломлены и едва понимаем, где находимся.

Маркиза ударилась в панику, как бы ей не разделить судьбу золовки. И поспешила попросить Франческо Гонзага, уехавшего к французскому королю, дабы тот прислал послание с лестными словами о Борджиа, которое она могла бы показать послу Цезаря. В конце концов, она сочинила письмо сама и отправила на одобрение мужу. Тем временем Лукреция, оказавшись из-за брата в изоляции, почувствовала себя хуже, что вызвало тревогу Эрколе и Альфонсо, цинично сформулированную Проспери, шпионом Изабеллы, в письме к ней:

– Да хранит её Бог, поскольку не годится, чтобы она умерла именно сейчас!

Лукреция выжила, хотя 4 сентября родила мёртвую девочку. Через два дня на рассвете в Феррару тайно примчался Цезарь, чтобы поддержать сестру. А проницательная Изабелла д’Эсте предупредила мужа:

– Все считают, что его Христианское Величество в хороших отношениях с Валентино, поэтому прошу Вас, будьте осторожны, не употребляйте слова, которые могут ему передать, ибо в наши дни мы не знаем, кому можно верить.

Сама Изабелла по отношению к «гнусному» преступлению Цезаря оказалась куда циничнее: за день до письма к Франческо она отправила письмо своему брату, кардиналу Ипполито д’Эсте в Рим: ей хотелось, чтобы тот попросил Цезаря уступить ей статуи Венеры и Купидона из дворца в Урбино, которые он ранее подарил Гвидобальдо. Кардинал, пользовавшийся большим влиянием в Ватикане со времени свадьбы Лукреции, без промедления выполнил просьбу своей сестры, и Цезарь Борджиа поспешил удовлетворить желание Изабеллы, чьё расположение он особенно стремился завоевать. 22 июля маркиза радостно сообщила своему мужу, уехавшему на встречу с французским королём:

– Вчера погонщик мулов благополучно прибыл с Венерой и Купидоном, которые герцог Валентино прислал сюда, и его камергер мессир Франческо подарил их мне.

Правда, она не забыла и о своей золовке, попросив Цезаря через его камергера о возмещении приданого Елизаветы. А «Спящего Купидона» Микеланджело Изабелла поместила в гроте рядом с «Амуром» Праксителя, дабы наглядно продемонстрировать гостям отличие ренессансной скульптуры от античной.

Все жертвы захватнической политики Цезаря Борджиа и те, кто с тревогой наблюдал за его быстрыми успехами, теперь обратились за помощью к французскому королю. Преодолев Альпы, Людовик XII 28 июля вступил в Милан, взяв с собой Федерико Арагонского, бывшего короля Неаполя, и сопровождаемый герцогом Феррарским и маркизом Мантуанским, которые присоединились к нему неделей ранее в Виджевано. Сюда же прибыли несчастный герцог Урбино и Джованни Сфорца, первый супруг Лукреции Борджиа, чтобы найти у короля защиту против Валентино. Людовик пообещал принцам-изгнанникам разобраться с Цезарем, и Франческо Гонзага начал громко говорить о мести за их обиды, когда сам сын папы внезапно появился на сцене.

Неосторожные слова, которые её муж публично произнёс в адрес Валентино, наполнили Изабеллу тревогой за его безопасность, и она попросила его быть более осторожным в будущем:

– Я молюсь и умоляю Вас, если Вы не хотите позаботиться о себе, быть более осторожным ради меня и нашего маленького сына!

В то же время Изабелла написала своему старому другу Никколо да Корреджо, который также отправился на встречу с королем Людовиком, умоляя его держать её в курсе всего, что происходило в Милане.

8 августа Никколо, всегда готовый оказать ей услугу, написал:

– Повинуясь Вашим приказам, я должен сообщить Вам, что прошлой ночью герцог Валентино прибыл сюда верхом. Я не могу передать вам, с какими тёплыми проявлениями дружбы Его Христианское Величество приветствовал его. Он сам заказал ужин герцогу, выбрав определённые любимые блюда, и посетил его три или четыре раза в течение вечера, даже когда тот надел ночную рубашку и собирался лечь спать!

Это письмо подтвердило худшие опасения Изабеллы. Она использовала всё своё влияние, чтобы убедить своего мужа подружиться с ужасным Валентино. В качестве дополнительной меры предосторожности маркиза убедила его написать письмо, выражающее его дружеские чувства к герцогу, которое она могла бы показать камергеру, который только что подарил ей два предмета антиквариата. Тем временем из-за нелестных слов в его адрес Цезарь вызвал Франческо на поединок. Во время мессы на следующий день маркиз сказал венецианскому посланнику, что он сразится с герцогом в одиночку на мече и кинжале, и похвастался, что освободит Италию от злодея. Королю Людовику, однако, удалось примирить двух принцев.

– Сегодня мы обнялись друг с другом, словно братья, и вместе с Христианским Величеством провели весь этот день, танцуя и веселясь, – поспешил успокоить жену Франческо.

Вместе с королём Цезарь отправился в Геную и в беседе, которую имел там с мантуанским казначеем, подчеркнул свои дружеские чувства к Франческо и уважение папы как к нему, так и к его жене. Однако Валентино настаивал на том, что, если маркиз хочет оставаться его союзником, он не должен давать приют изгнанному Гвидобальдо.

9 сентября герцог и герцогиня Урбинские покинули Мантую. При этом Елизавета заявила:

– Мой муж окажется в большей опасности без меня и я никогда не оставлю его, даже если мы с ним умрём в госпитале для бедняков!

К счастью, они нашли приют в Венеции, которая стала прибежищем всех принцев, изгнанных герцогом Валентино, и были гостеприимно приняты Синьорией, предоставившей им пенсию и дом в Канареджо. Увы, бедняжка Елизавета оказалась в большом затруднении из-за нехватки денег. Одно время она даже вынашивала идею поступить на службу к французской королеве Анне Бретонской, которая по доброте душевной предлагала несчастной герцогине свою помощь. Но Елизавета не могла решиться уйти от мужа, в то время как никакая сила на земле не заставила бы её принять предложение Валентино о щедрой пенсии, если бы она согласилась на расторжение своего брака, а Гвидобальдо отказался бы от своего наследства и стал священником. В этих печальных обстоятельствах Изабелла проявляла нежную привязанность и сочувствие к своим несчастным родственникам и постоянно присылала им письма и подарки. Но когда через несколько дней после этого Гвидобальдо, откликнувшись на призыв своих подданных, предпринял отчаянную попытку вернуть себе трон, маркиз остался глух к мольбам своей сестры и отказался выступить против своего союзника герцога Валентино. Как и следовало ожидать, мужественные усилия Гвидобальдо оказались бесплодными. Он был вынужден бежать из Урбино во второй раз, но опасно заболел в Читта-ди-Кастелло. Только в конце января ему удалось вернуться в Венецию.

Тем временем Франческо Гонзага отправился во Францию 6 октября, как сообщила золовке Изабелла, по приглашению короля Людовика, который хотел посоветоваться с ним по итальянским делам и надеялся заручиться его помощью против испанцев. Маркиз пообещал своей жене, что будет дома на Рождество, и письма Изабеллы показывают, с каким нетерпением ожидали его возвращения. Но Людовик XII настоял на том, чтобы маркиз провел Рождество во Франции, и, в конце концов, продержал его при своём дворе до конца января. И король, и королева относились к Франческо с подчеркнутой вежливостью, и Анна Бретонская возобновила сделанное ею ранее предложение воспитать его дочь Элеонору при своём дворе и выдать её замуж за принца королевской крови. В конце концов, от этого плана отказались.

Во время отсутствия мужа Изабелла вела дела со своим обычным тактом и мудростью. Переговоры о женитьбе Федерико и о кардинальской шапке для Сигизмондо Гонзага всё еще тянулись, и герцог Валентино отправил посланника в Мантую, чтобы обсудить с маркизой условия брачного контракта. Но обе стороны относились друг к другу с взаимным подозрением, и в своём письме к Франческо Изабелла жаловалась, что папа дал двусмысленные ответы относительно кардинальской шапки, в то время как герцог отказался определить размер приданого своей дочери. Ясно, что целью Цезаря было выиграть время до тех пор, пока мечта всей его жизни не осуществится, и он не создаст единое великое королевство в Италии. После подавления восстания в Урбино Цезарь выступил против Синигальи, обороняемой сестрой Франческо Джованной Гонзага, сын которой, Франческо Мария делла Ровере, воспитывался в Мантуе. Захватив и разграбив город, Валентино проделал то же самое с Перуджей и Читта-ди-Кастелло, а затем продолжил наступление на Сиену. Следующей его целью была Флоренция. После расправы Цезаря 26 декабря 1502 года со своими злейшими врагами Орсини Изабелла д’Эсте поспешила поздравить его и прислала ему в подарок сотню разноцветных шёлковых карнавальных масок:

– После тяжких усилий и трудностей, которые претерпели Вы, совершая славные Ваши деяния, следует найти время и для развлечений.

1 января 1503 года Цезарь сообщил маркизе, которая неоднократно посылала ему поздравления с его победами, о взятии Синигальи и о хладнокровном убийстве своих капитанов Вителлоццо, Оливеротто и других, которые посмели составить заговор против него.

А 15 января хромой банкир Эрколе Строцци, друг Лукреции, дал в честь неё бал в своём доме в Ферраре. На этом балу герцогиня повстречала Пьетро Бембо, кардинала и поэта, который стал её самым знаменитым любовником. Однако уличить невестку в измене, несмотря на всех своих шпионов, Изабелле так и не удалось, хотя она догадывалась, что любовники встречаются на вилле Строцци. В апреле маркиза нанесла короткий визит своему отцу и провела день Святого Георгия в Ферраре, где, как обычно, её тепло приняли. При этом Изабелла и Лукреция подчёркнуто демонстрировали взаимную приязнь, которой не было и в помине. 24-го маркиза написала своему мужу:

– Вчера, после многочисленных визитов дам и дворян, около четырёх часов моя невестка пришла ко мне в комнату и, после очень приятной беседы повезла меня в своей карете кататься по Ферраре до позднего вечера.

Затем Изабелла описала представление в честь праздника Баговещания, устроенное в доме архиепископа, а на следующий день – ещё одно. По возвращении домой её ждало новое горе: 2 июня в Мантуе скончалась её золовка Кьяра Гонзага, герцогиня де Монпасье. Но особенно болезненно восприняла этот новый удар жившая в изгнании в Венеции Елизавета Гонзага, которой сестра заменила мать.

В то время как Пьетро Бембо изощрялся в любовных посланиях к Лукреции, над Борджиа стали сгущаться тучи. 6 августа 1503 года после обеда Александра VI и Цезаря Борджиа на вилле кардинала Адриано да Корнето все присутствующие заболели лихорадкой. А 18 августа папа скончался. Цезарь выздоровел, однако лишился поддержки французского короля, что позволило Гвидобальдо Монтефельтро вернуться в Урбино. Дети высыпали ему навстречу с оливковыми ветвями в руках и приветствовали его возвращение триумфальными песнями. Старики плакали слезами радости, женщины и дети толпились на улицах, а матери поднимали своих малышей, чтобы увидеть герцога, и просили их никогда не забывать этот день.

– Сами камни, – писал современник, – казалось, радовались и пели от радости.

Елизавета сама написала Изабелле, чтобы сообщить о приёме, оказанном герцогу его верными подданными. Она вспомнила, как в самые мрачные дни её страданий в Мантуе добрая монахиня Осанна велела ей осушить слёзы, поскольку власть Борджиа окажется такой же преходящей, как горящий сноп соломы, и поблагодарила Бога за то, что её слова оказались правдой.

22 августа 1503 года папой был избран престарелый кардинал Пикколомини из Сиены, принявший имя Пия III.

– Хороший человек, – утверждал современник, – чья предыдущая жизнь и благотворительные поступки заставляют людей надеяться, что как папа он будет полной противоположностью Александру VI. И поэтому они вне себя от радости.

Франческо Гонзага, тогда находившийся на острове Фарнезе, прислал жене подробный отчёт о смерти Александра VI и слухах об его отравлении, присовокупив к нему рассказ, согласно которому покойный, якобы, заключил договор с дьяволом.

В начале сентября посол Эрколе I сообщил о многозначительной фразе французского короля:

– Я знаю, вы всегда были недовольны этим браком.

Посол ответил, что так оно и есть. Тогда Людовик ХII заметил:

– Всё что ни делается, к лучшему.

И добавил, что Лукреция неверна своему мужу. Её положение действительно стало очень опасным, о чём ехидно сообщил Изабелле её шпион Проспери:

– Вижу, что донна очень расстроена, это событие нехорошо для неё с любой точки зрения. Вы, Ваше Сиятельство, и сами это хорошо понимаете.

Однако Эрколе, к досаде Изабеллы, не стал требовать расторжения брака своего сына, прекрасно понимая, что в таком случае придётся вернуть огромное приданое Лукреции. Тем более, что все Эсте, кроме маркизы, полюбили сестру Цезаря Борджиа. Вскоре Изабелла узнала, что её золовка на свои деньги формирует военные отряды, чтобы послать их на помощь брату. Кроме того, между Лукрецией и Бембо произошла ссора: она, кажется, обвиняла его в ослаблении чувств и в том, что он оставил её и по приказу отца уехал в Венецию. Правда, в ноябре кардинал вернулся и нашёл пристанище на вилле Строцци.

– Потому что в Остеллато, – признался другу кардинал, – как я говорил Вам, нет возможности приютить Его Сиятельство дона Альфонсо, если он пожалует с визитом.

Там состоялась его последняя встреча с Лукрецией. Бембо снова вызвали в Венецию из-за брата, скончавшегося 31 декабря. А в Феррару вернулся Альфонсо. Неприятности Цезаря Борджиа вызвали напряжение во взаимоотношениях Лукреции с мужем. Тому не нравилось, что она поддерживает Цезаря. Однако до разрыва между супругами не дошло, что же касается Бембо, то Лукреция продолжала переписываться с ним до самой смерти.

Избрание папы Пия III оказалось лишь временной мерой. Новый понтифик был слишком стар и немощен, а тяготы его коронации, добавленные к тревогам, связанным с его должностью, привели к фатальной болезни, от которой он скончался 17 октября. На этот раз все партии сошлись на кандидатуре Джулиано делла Ровере. 1 ноября, после самого короткого конклава, когда-либо известного в долгой истории папства, он был провозглашён папой под именем Юлия II. Его избрание произвело переворот в политике Святого Престола. Герцог Урбинский, сестра которого была женой Джованни делла Ровере, префекта Рима, был назначен генерал-капитаном Церкви, а Джованни Гонзага – лейтенантом. Что же касается племянника папы, юного Франческо Марии делла Ровере, то его публично провозгласили наследником Гвидобальдо. Елизавета, которая оставалась в Венеции до тех пор, пока в её владениях не восстановились мир и порядок, теперь простилась с дожем и Сенатом и, поблагодарив их за гостеприимство, вернулась в Урбино. 11 декабря её сенешаль передал Изабелле следующий отчёт о том ликовании, которым был встречен её въезд:

– Когда, наконец, мы были в четырёх милях от Урбино, всё население высыпало ей навстречу с оливковыми ветвями в руках и с криками: «Гонзага и Фельтро!» И когда мы добрались до Урбино, множество дворян и горожан было у ворот и вышло поприветствовать её с величайшей радостью, целуя и сжимая её руку со слезами нежности, так что прошло три часа, прежде чем Её Превосходительство смогла добраться до площади. Затем она сошла с лошади перед Весковадо и вошла в церковь, где собрались все дамы Урбино, принеся ей оливковую ветвь с золотыми листьями, и все в один голос выкрикнули имя Ёё Превосходительства и обняли её с великой радостью. Затем монсеньор епископ, облачённый в своё облачение, взял мадонну герцогиню за руку и повёл её преклонить колени перед высоким алтарем, где собралось всё духовенство урбинского двора, и они начали петь: «Te Deum laudamus» и другие благочестивые молитвы. Когда было дано благословение, они вышли из церкви и вошли во дворец в сопровождении епископа, всего духовенства и великого множества людей, и они оставались во дворце до полуночи, и каждый день и каждую ночь Её Превосходительство чествовалась таким образом.

В течение следующих нескольких лет двор в Урбино вернул себе прежний блеск, а самые блестящие кавалеры и самые выдающиеся учёные и художники – Кастильоне и Бембо, Кристофоро Романо и юный Аретино искали пристанище у Гвидобальдо и Елизаветы. Правда, бесценные гобелены со сценами Троянской войны пропали, но знаменитая библиотека и многие другие сокровища искусства, которые ранее хранились в их дворце, были возвращены Цезарем, стремившемся умиротворить нового папу. Потом Гвидобальдо захотел вернуть себе и Купидона, но Изабелла напомнила ему, что он дал ей разрешение попросить у Борджиа работу Микеланджело. После чего герцогу ничего не оставалось, как умолять маркизу оставить статую себе и заверить её, что и он сам, как и его имущество полностью в её распоряжении.

12 ноября 1503 года Изабелла родила ещё одну дочь, Ипполиту, которая позже стала монахиней в доминиканском монастыре Святого Винченцо.

– Мадонна родила маленькую девочку, и хотя мы очень хотели мальчика, всё же мы должны довольствоваться тем, что нам дано, – написал брату протонотарий Сигизмондо Гонзага.

Тем временем Франческо проводил кампанию в Неаполитанском королевстве с большими трудностями. Французские войска были недисциплинированными, вдобавок, их передвижениям препятствовали сильные наводнения. Несмотря на это, маркизу удалось форсировать реку и освободить Гаэту. В конце концов, смертельно устав и будучи не в состоянии, по словам венецианского автора, «больше терпеть гордыню, ссоры и непослушание французов», он сложил с себя командование и вернулся в Мантую. Через несколько недель после его отъезда, 28 декабря, французы потерпели полное поражение в битве на берегах Гарильяно, и Неаполь был потерян для Франции. 11 февраля 1504 года в Лионе был подписан договор, по которому Людовик XII отказался от любых притязаний на королевство, а Фердинанд Арагонский стал властителем Южной Италией.

Возвращение маркиза и восстановление Гвидобальдо в его герцогстве были отпразднованы с блеском как в Мантуе, так и в Урбино.

Когда её роман с Пьетро Бембо угас, Лукреция Борджиа вступила в новые, гораздо более смелые отношения с Франческо Гонзага. Эта связь причинила много страданий и боли ревнивой Изабелле. Лукрецию же привлекла в Франческо его мощная эротическая энергия (как у её отца и брата), а то, что он был мужем Изабеллы, вероятно, только подзадорило её. Первые послания Лукреции и Франческо датируются весной 1502 года, когда маркиз стал лейтенантом-генералом на службе французов в Неаполитанском королевстве. Между ними завязалась оживлённая переписка, положившая начало их долгим и страстным отношениям. Влюблённые соблюдали осторожность и важные письма переправляли только через доверенных эмиссаров, таких, как банкир Эрколе Строцци, который раньше служил посредником между Лукрецией и Пьетро Бембо. Её письмо к Франческо, написанное 30 декабря, уже содержит кокетливую нотку:

– Возблагодарим же Господа за то, что Вы, Ваше Сиятельство, вынуждены будете иногда появляться в наших краях, ибо, сказать по правде, слишком давно Вас здесь не было.

Переписка Лукреции с Франческо продолжалась почти два года, когда в конце апреля 1504 года Франческо Гонзага вместе с женой, наконец, посетил Феррару. Там проходили знаменитые ежегодные скачки. После этого маркиз получил ряд игривых писем от Лукреции и её придворных дам с выражением сожаления по поводу его отъезда. С самого начала, как только Гонзага покинул Феррару, Лукреция договорились со своими дамами очаровывать его. Особенно старались Анджела Борджиа и Полисена Мальвецци, которые заявили о готовности исполнять все приказания маркиза:

– Случилось это после того, как мы заметили расположение к Вам нашей замечательной герцогини: она во всех наших разговорах непременно Вас поминает.

Во время майского визита Франческо дал понять Лукреции, что ему хотелось бы приобрести отличных лошадей её брата Цезаря из конюшни в Форли. Герцогиня немедленно связалась с конюхом и 11 мая написала маркизу:

– Прошу Вас дать знать, не нужно ли Вам ещё чего в таком же роде, могу ли я чем-то Вам помочь. Заверяю Ваше Сиятельство, что во мне Вы всегда найдёте человека, готового Вам услужить.

В разгар лета содержание писем стало более насыщенным. Они обменивались стихами и 10 июля Франческо написал:

– Я болен, будучи лишён воздуха Феррары, который действует на меня благотворно, мне недостаёт беседы с Вашей Светлостью, доставляющей мне огромное удовольствие.

В октябре маркиз уже сделал осторожную попытку увидеться с Лукрецией на одной из вилл Эсте в долине По под предлогом охоты. Однако Альфонсо, лечившийся в то время на водах, возможно, что-то заподозрил и предложил, чтобы шурин дождался его. 28 октября Лукреция сообщила мужу Изабеллы:

– Свидеться с Вашим Сиятельством в Комаккьо не представилось возможности, как бы мне этого ни хотелось.

В субботу 25 января 1505 года после пяти дней сильной лихорадки скончался Эрколе I д’Эсте. Беспорядка и ссор, которых все ожидали и боялись, между его сыновьями не произошло. В связи с чём Проспери поспешил успокоить Изабеллу:

– С одной стороны, я приношу Вашей Светлости свои соболезнования, а с другой – поздравляю Вас в связи с тем, что всё прошло в мире, единении и любви.

Новым герцогом Феррары был провозглашён Альфонсо, в то время как Лукреция стала полновластной герцогиней. Получив власть, старший сын Эрколе сразу продемонстрировал умение управлять как собственной семьёй, так и подданными. Братьев заверил, что они могут спокойно, как раньше, жить в собственное удовольствие в своих роскошных дворцах. А затем учредил комиссию по рассмотрению частных петиций (жалоб), поставив во главе жену.

– Герцог думает лишь о том, как бы по мере возможностей удовлетворить нужды подданных, – сообщил Проспери маркизе.

Одним из первых распоряжений Альфонсо I было сооружение крыши над «скрытым проходом» между дворцом и замком, по которому он, будучи ещё ребёнком, спасся вместе с матерью и сёстрами во время бунта Никколо д’ Эсте. Сейчас, соединив свои дворцовые покои с апартаментами Лукреции в замке, он сделал общение с женой более приватным. Не забыл он также и о своей личной свободе, о чём опять же доложил Изабелле Проспери:

– Полагаю, Ваше Сиятельство слышали о проходе между дворцом и замком, но он (Альфонсо) приказал также построить винтовую лестницу, по которой Его Светлость днём и ночью может спускаться на площадь.

Таким образом, Альфонсо хотел развлекаться на стороне, не привлекая внимания.

В том же месяце, когда скончался герцог Эрколе, в Мантуе произошло радостное событие: герцог Урбино официально попросил руки Элеоноры Гонзага для своего племянника Франческо Марии делла Ровере. 2 марта их обручение было отпраздновано и Мантуе, и в Ватикане. Папа настаивал на том, чтобы невеста принесла своему мужу (и его племяннику) приданое в размере 30 000 дукатов, причём 20 000 дукатов должны были быть выплачены сразу, а остальная часть этой суммы – в срок, установленный герцогиней Елизаветой. Это событие способствовало оживлению переписки между Изабеллой и её старой подруги, от имени которой писала Эмилиа Пиа. Елизавета пригласила маркизу сопровождать её в Рим. Изабелла, которая никогда не была в Вечном городе, сразу загорелась этой идеей и заявила, что поедет либо инкогнито, одетая в чёрное, либо в качестве горничной в свите герцогини. Однако от этого путешествия пришлось отказаться, отчасти из-за страха перед чумой в Риме, отчасти из-за желания Юлия II сократить расходы и навести порядок в расстроенных финансах Ватикана.

– Этот папа, – заметила Эмилия, – настолько скуп, что я не знаю, удастся ли наш план!

Тем же летом Бальдассаре Кастильоне, уроженец Мантуи, перешёл на службу к герцогу Урбино. Франческо Гонзага с большой неохотой расстался со своим придворным, показавшим себя талантливым военным и дипломатом, и даже запретил ему пересекать границу Мантуи. Однако Кастильоне всегда больше тяготел к литературе и общению с людьми искусства, что получил в избытке в Урбино. Привечая людей образованных, Елизавета Гонзага, в отличие от своей невестки, ничего не требовала от них взамен, кроме участия в изысканных беседах и диспутах, на основе которых Кастильоне написал очень известную в то время книгу «Кортеджиано» («Придворный»), переведённую на испанский, французский и английский языки. Показав, какими качествами должен обладать дворянин эпохи Ренессанса, автор заодно прославил в своём произведении урбинский двор (а не мантуанский!) и свою покровительницу Елизавету Гонзага, которой остался верен до конца жизни. Впрочем, Изабелла д'Эсте, хотя и кусала локти от зависти, но, как женщина умная, продолжала поддерживать связь как с доброй Елизаветой, так и со своим бывшим придворным, и старалась смягчить гнев мужа. Ведь родственник графа, Сабба ди Кастильоне, член ордена рыцарей-госпитальеров, прислал ей с Родоса целую лодку античных статуй!

Верный Проспери пытался, как мог, ради Изабеллы что-нибудь разнюхать о романах Лукреции, но не слишком преуспел, потому что герцогиня его к себе не подпускала. Секретарь Изабеллы, Бенедетто Капилупо, написал своей госпоже 3 февраля, что Эрколе Строцци угрожает сильная опасность, потому что он попал в немилость к герцогу. Ещё он намекнул, будто знает что-то, но сказать это может только при личной встрече. В том же месяце Бембо отправил длинное страстное послание бывшей возлюбленной, призывая её к осторожности:

– Не доверяйте никому. И постарайтесь сделать так, чтобы никто не видел Вас за письмом, потому что я знаю: за Вами следят.

В том же письме Пьетро пытался «смягчить страдания» Лукреции, связанные с братом, которого по сговору папы Юлия II с королём Фердинандом Католиком арестовали в Неаполе и увезли в Испанию, где заточили в тюрьму. На протяжении нескольких лет Лукреция напрасно пыталась его освободить и просила Франческо Гонзага помочь Цезарю.

Новая герцогиня Феррары страстно любила музыку, и Бартоломео Тромбончино, знаменитый сочинитель фротолл и лютнист в том же году покинул двор Изабеллы и, к возмущению маркизы, перебрался в Феррару. Но особенно Изабелла была оскорблена тем, что Лукреции стал петь дифирамбы её любимый поэт и родственник Никколо да Корреджо, хотя раньше предметом обожания того была сама маркиза. Он переводил для Изабеллы бретонские легенды и провансальские романсы, положил на музыку Вергилия и Петрарку и ради неё, несмотря на годы, был готов всегда преломить копьё или танцевать до упаду. Поэтому после смерти Никколы маркиза вступила с Лукрецией в долгую остервенелую борьбу за обладание книгой стихов, которую он оставил, и не успокоилась, пока не добилась своего.

В то же время Изабелла пыталась переманить на свою сторону Пьетро Бембо, бывшего любовника Лукреции, и давно приглашала его погостить в Мантуе. Но этому визиту помешала смерть герцога Эрколе. В апреле маркиза снова послала ему приглашение, но венецианец отделался вежливым отказом, приложив к письму три сонета собственного сочинения, которыми Изабелла была очень довольна. Тем более, что два месяца спустя их автор, наконец, появился в Мантуе с письмами Елизаветы и Эмилии Пиа, так как перед тем он заехал в Урбино. Изабелла показала гостю свою студию и гроту, с произведениями искусства, а также библиотеку с редкими рукописями. После чего окончательно очаровала его тем, что исполнила под лютню несколько его собственных песен. Таким образом, маркиза добилась своего: расстались они друзьями и с дороги Бембо написал ей:

– Я посылаю Вашему Превосходительству, моя дорогая мадонна и почтеннейшая госпожа, десять сонетов не потому, что они достойны попасть в Ваши руки, а потому, что я желаю, чтобы некоторые из этих стихов были прочитаны и спеты Вами, помня, с каким непревзойдённым очарованием и нежностью Вы пели другие.

В мае маркиза приняла ещё более известного посетителя в лице великого флорентийца Никколо Макиавелли, автора «Государя», который прибыл в Мантую, чтобы официально уведомить Франческо Гонзага о его назначении на пост генерал-капитана республики Флоренции. Его миссия оказалась неудачной, поскольку жалованье, предложенное флорентийцами, было намного ниже того, которое маркиз получал от венецианцев, и после длительных переговоров Франческо, в конце концов, отказался от этой должности.

А в июне 1505 года в объятиях Изабеллы испустила дух монахиня Осанна, которая делила все свои радости и горести с ней. Маркиза наняла своего любимого скульптора Кристофоро Романо, чтобы воздвигнуть величественную гробницу в её память в доминиканской церкви. В течение следующих нескольких лет она всеми возможными способами пыталась добиться причисления к лику блаженных своей святой подруги – чести, которая, в конце концов, была оказана Осанне спустя десять лет папой Львом Х.

Тем временем Лукреция продолжала активную переписку с маркизом Мантуи. 19 сентября 1505 года она родила в Реджо сына, названного в честь деда Александром и тут же оповестить об этом не только мужа, но и Франческо. Бембо тоже поспешил прислать из Венеции прелестное письмо с поздравлениями, из которого, однако, явствует, что они расстались навсегда, поскольку он с ностальгией вспоминает «дни, проведённые в доме господина Эрколе в Остеллато, где осталась часть моей души…».

Однако через месяц ребёнок умер, принеся матери страшное горе. Пьетро Бембо в ноябре попытался её утешить в своём письме, н после этого не писал Лукреции более семи лет. Через несколько дней она получила сообщение от мужа, который предложил ей отдохнуть вместе в Бельригуардо, и Лукреция решила по пути заехать в Боргофорте, чтобы повидаться с Франческо. Маркиз был «вне себя от радости при этом известии» и 25 октября написал Лукреции:

– Ради этой встречи мы отказались бы от любого сокровища…

Встреча Лукреции с Франческо в Боргофорте стала началом их любовного романа. Маркиз дал обед в честь герцогини и её свиты и, несмотря на её «сопротивление», настоял на том, чтобы они вместе посетили Мантую, как неискренне написала она мужу:

– Ваша Светлость поймёт из моего письма, что достопочтенный господин маркиз буквально боролся со мной, настаивая на том, чтобы я нанесла визит госпоже маркизе. Я сопротивлялась изо всех сил. Тем не менее, вынуждена была покориться, так что завтра я туда направлюсь…

– Видно, плохо Вы сопротивлялись, мадонна, – подумал, прочитав письмо, Альфонсо.

Изабелла д’Эсте, конечно же, сразу всё поняла и выставила на ночь в своём дворце у покоев Лукреции стражу под видом почётного караула. С тех пор маркиза ещё больше возненавидела невестку. Возможно, из-за этого Изабелла серьёзно заболела лихорадкой и несколько недель не могла избавиться от приступа. Её друзья во всех уголках мира написали, чтобы выразить свою тревогу, и объединились, чтобы способствовать её выздоровлению. Бембо с тревогой справлялся о её здоровье из Венеции. Кристофоро Романо призвал всех доминиканских монахов Санта Мария делле Грацие в Милане помолиться за неё и пообещал собственноручно посетить семь церквей в Риме и помолиться у каждого алтаря за свою дорогую госпожу. Писатель Марио Эквикола прислал последние литературные новинки из Блуа для развлечения Изабеллы. Елизавета без промедления отправила своего любимого шута фра Серафино в Мантую, а Эмилия Пиа писала весёлые письма, чтобы подбодрить больную. Но маркиза забыла обо всех своих бедах, когда в конце ноября родила прекрасного мальчика.

– Я рад, – писал Кристофоро из Рима, – слышать об этом счастливом событии и благодарю Бога за то, что Ваша болезнь закончилась так счастливо. Будьте бодры, дорогая мадонна, и пусть Бог даст Вам много радости в ваших детях!

Этот второй сын, будущий кардинал, которому однажды предстояло председательствовать на Тридентском соборе, получил, согласно желанию отца, имя Луи в честь короля Франции. Но Изабелла предпочитала называть его Эрколе, в честь его дедушки, и когда мальчик повзрослел, его стали называть именно этим вторым именем.

Вернувшись в Бельригуардо и соединившись с мужем, Лукреция Борджиа тут же написала любовнику письмо, в котором благодарила за тёплый приём, который он оказывал ей не только в Боргофорте, но также и в Семиде (на границе Мантуи и Феррары), и на своём корабле. Пять дней спустя она снова написала ему, поблагодарив за письмо, которое расценила как ещё одно доказательство доброго расположения маркиза. В числе тем, которые они обсудили, был, разумеется, и вопрос, связанный с судьбой Цезаря. Франческо пообещал направить в Испанию посла, чему Лукреция страшно обрадовалась. Она надеялась вскоре вернуться в Феррару, так как в последние дни «обстановка там вроде бы наладилась».

Глава 10

В вихре интриг

В Ферраре, однако, дела шли не так хорошо, во всяком случае, в том, что касалось семьи Эсте. Братья Альфонсо I составили в Ферраре заговор против него. Всё началось с давней вражды между кардиналом Ипполито и Джулио д’Эсте, внебрачным сыном Эрколе I. Противостояние между ними вылилось в открытую борьбу из-за восемнадцатилетней красавицы Анджелы Борджиа, кузины и фрейлины Лукреции. Однажды эта девушка игриво сказала кардиналу:

– Монсеньор, одни лишь глаза Вашего брата (Джулио) мне более милы и приятны, чем всё Ваше существо.

После этого Ипполито совсем взбесился. Когда 3 ноября 1505 года Джулио отправился на виллу в Бельригуардо, по дороге на него напали слуги кардинала и попытались выколоть ему глаза. Узнав обо всём, Альфонсо, не желая нарушать мир в семье из-за бастарда, приказал Ипполито извиниться перед Джулио, который счёл такое наказание издевательством над его несчастьем. Изабелла и Франческо были страшно возмущены этими событиями и послали к Джулио своего хирурга и ещё одного врача. Джулио растроганно благодарил их за доброту, «которая облегчила боль, хотя она и в самом деле почти непереносима». Спустя две недели Проспери навестил Джулио и доложил Изабелле, что брат её смутно видит левым глазом силуэты людей и предметы, а правым – может лишь отличить свет от тьмы.

– Господь да поможет ему, – добавил Проспери, – да подарит Он ему любовь и мир, которые должны быть между братьями, да сохранит Он честь знаменитого рода.

Что же касается Лукреции, то она по совету мужа решила держаться в стороне от семейных ссор Эсте и поспешила выдать Анджелу замуж.

По приказу Альфонсо I произошло публичное примирение братьев, после чего герцог и герцогиня устроили в замке карнавал с танцами. Однако Джулио, стесняясь своего уродства, не появлялся на людях.

Решив, что страсти в Ферраре улеглись, Изабелла в марте 1506 года отправилась во Флоренцию, чтобы исполнить обет, данный ею во время болезни в церкви Санта Мария дель Аннунциата, и провела праздник Благовещения в этом городе. Это был первый визит, который она нанесла во Флоренцию, где жило много её друзей. Маркиза посетила кафедральный собор и колокольню Джотто, церкви и дворцы на берегах Арно, увидела фрески и картины своих приятелей-художников, и заказала Лоренцо ди Креди картину «Магдалина». Ещё она нанесла несколько визитов жене флорентийского гонфалоньера Пьеро Содерини, и встретилась с дядей Леонардо да Винчи, но так и не смогла увидеться с художником, который уехал во Фьезоле, Прежде, чем покинуть Флоренцию, она попросила скульптора Филиппо Бенинтенди сделать модель её серебряной статуи, которую хотела поместить рядом со статуей своего мужа в часовне Аннунциаты. Но после её возвращения в Мантуе разразилась чума, и в течение некоторого времени в казне было очень мало денег. Таким образом, бедный скульптор так и не получил 25 дукатов, которые обещала ему маркиза. Эпидемия вынудила её покинуть Мантую и перевезти своих детей на виллу Саккетта, где они проводили летние месяцы. Здесь, на свой день рождения, 16 мая, она получила подарок в виде трактата «Девиз Изабеллы», написанный Марио Эквиколой. Как и большинство дворян того времени, маркиза имела привычку использовать свои личные девизы в быту. Музыкальные ноты, канделябры, комнаты, ливреи слуг и даже её праздничные наряды были украшены девизом, придуманным самой Изабеллой: «JVec spe Tiec metu» («Я надеюсь, я боюсь»).

– Самая прославленная мадонна, – написал ей Марио, – у древних авторов был обычай искать благородные и превосходные сюжеты, чтобы сделать свои произведения бессмертными. Госпожа моя, хотя я всего лишь бедный литератор, но благодарю Бога, который позволил мне служить Вашему Превосходительству, благодаря чьим редким талантам и живому остроумию, я надеюсь, некоторые из моих произведений приобретут известность и авторитет. В этой твёрдой надежде, я составил книгу примерно из сорока листов с интерпретацией «JVec spe Tiec metu».

– Ваше письмо и книга, – ответила Изабелла, – являются более достойным подарком на день рождения, чем любой подарок из золота или драгоценных камней, поскольку Вы тем самым вознесли наше маленькое изобретение до небывалых высот.

В письме же к подруге в тот же самый день она иронически заметила:

– Я, конечно, не могла предугадать всех этих смыслов, когда придумала свой маленький девиз.

Тем не менее, Эквиколе удалось завоевать благосклонность маркизы, которая пригласила его в Мантую. После возвращения оттуда в письме к кардиналу д'Эсте тот назвал Изабеллу одной из Троицы, которой он служит на земле.

– Первый, – объяснил Марио, – это Ваше Высочество; второй, сеньор Сигизмондо Кантельма (его покровитель); третий, сеньора маркиза.

24 мая 1506 года Проспери доложил Изабелле, что по приказу кардинала Ипполито арестовали одного из слуг Джулио. За этим последовали другие аресты. По совету маркизы Джулио уехал от греха подальше в Мантую. Однако его арестованные слуги признались, что бастард задумал убить Альфонсо и кардинала и привлёк к заговору третьего брата Ферранте, мечтавшего сделаться герцогом.

Тогда Альфонсо I потребовал, чтобы Джулио вернулся в Феррару и объяснил ему свои поступки:

– Если в течение двух дней Вас здесь не будет, мы решим, что возвращаться Вы не хотите, и тогда мы возбудим в отношении Вас дело.

Однако через Никколо да Корреджо бастард передал, что не собирается возвращаться, недаром Изабеллу предупредили, что если он не уедет из Феррары, ему будет плохо. События развивались стремительно: следствие началось 22 июля, а спустя три дня Ферранте д’Эсте, струсив, донёс на Джулио. В паническом письме он сообщил об этом Франческо Гонзага и попросил вступиться за себя:

– Если Ваша Светлость не поможет и не спасёт меня, я погибну, потому что вчера утром меня вынудили раскрыть заговор Джулио против сиятельного герцога, моего брата.

Тем временем 3 августа начался суд над заговорщиками, по приговору которого Ферранте был препровождён в замок и заключён в башню Маркизана. Альфонсо нервничал и смотрел на всех с подозрением, в том числе, на жену, которая раньше хорошо относилась и к Ферранте, и к Джулио. Проспери докладывал Изабелле:

– …Его Светлость хочет запретить доступ в замок всем, кроме собственной охраны, потому и мадонну (Лукрецию) переселил в палаццо Корте.

Франческо Гонзага всё ещё продолжал упираться, отказываясь возвращать Джулио. Тем временем папа Юлий II пригласил мужа Изабеллы к себе на службу. 6 сентября маркиз со своими кавалеристами заехал в Феррару по пути в Рим. Он навестил Лукрецию и провёл в городе два дня, причём поселили его в палаццо Корте. Из Феррары Франческо выехал 8 сентября, а на следующий день Джулио заковали в цепи и привезли домой, где по приказу Альфонсо посадили в самую глубокую темницу замковой башни Леони. Ферранте умер в заточении, будучи 63-летним стариком; Джулио же, после 53-х лет заключения, был освобождён одним из внуков Альфонсо I.

Этот трагический инцидент омрачил семейную жизнь Изабеллы, и её визиты в Феррару стали реже, чем раньше. Но семейные инстинкты маркизы заставляли поддерживать связь с Эсте, и в долгой борьбе, которую Альфонсо вёл против трёх сменявших друг друга пап, он нашёл верного друга и сторонницу в лице своей сестры. Тем более, что с того момента, как у Лукреции завязался роман с маркизом, его брак с Изабеллой утратил какую-либо теплоту. 1 октября 1506 года Франческо в письме к другу, собиравшемуся жениться, пожаловался:

– Мне кажется, что я женат уже двадцать пять лет, а не семнадцать!

А 5 октября этому же человеку пожаловалась Изабелла:

– В последнее время Его Светлость, как видно, меня разлюбил!

26 ноября, узнав о том, что её брат бежал из заключения, Лукреция поспешила поделиться этой радостью с маркизом:

– Я уверена, что новость обрадует Вас: Вы будет довольны этим не меньше, чем герцог (Цезарь). Вы ведь любите его как родного брата.

Получив письмо, Франческо перекрестился:

– Избави нас Бог от таких братьев, как Борджиа и Эсте!

Всё лето и часть осени 1506 года Изабелла с детьми провела в Саккетте. Мантуанский хронист писал:

– Чума разразилась во время карнавала и продолжалась так долго, что ворота Мантуи оставались закрытыми до дня Рождества Пресвятой Богородицы в сентябре.

В городе и пригородах умерло более 2000 человек, а расходы, связанные с эпидемией, обошлись Гоназга в 140 000 дукатов. Торговля сильно пострадала, и люди были доведены до отчаяния. Вследствие чего налоги в казну не поступали, и Изабелла снова была вынуждена заложить свои драгоценности. Но она мужественно боролась с этим новым бедствием и с присущей ей энергией основывала благотворительные учреждения и облегчала страдания подданных своего мужа. Когда чума начала спадать, маркиз получил весть от папы Юлия II, который решил начать войну против Перуджи и Болоньи, где правили Бентивольо, и пригласил Франческо Гонзага встретиться с ним в Урбино. Герцог Гвидобальдо рекомендовал Юлию II своего шурина как самого отважного и опытного капитана в Италии.

25 июля 1506 года папа прибыл в Урбино, где к его приёму были сделаны грандиозные приготовления: Елизавета одолжила у Изабеллы самый крупный жемчуг и лучшие гобелены, чтобы оказать ему честь. Гостей было так много, что герцогиня написала своему брату:

– К великому сожалению, мы не сможем предоставить Вам жильё в нашем дворце, который, не будучи ни Мантуей, ни Феррарой с трудом может вместить Его Святейшество и семьдесят восемь кардиналов.

Маркиз прибыл в Перуджу во главе 200 всадников 17 сентября через несколько дней после того, как папа с триумфом въехал в этот город.

– Надежда, которую Его Святейшество возлагает на нас, – написал Франческо жене, – не оставляет нам выбора в этом вопросе, и всё же мы не можем не испытывать сострадания к благородной семье Бентивольо, которая всегда была так дружелюбна к нам.

После трудного путешествия верхом по горным тропам под проливным дождем папа добрался до Имолы, и здесь 25 октября Франческо Гонзага был назначен генерал-лейтенантом армии вместо Гвидобальдо, который слёг с подагрой. В то же время было получено известие о бегстве Джованни Бентивольо с семьёй в Милан под защиту французского военачальника Шарля д'Амбуаза. Две ночи спустя, 11 ноября, папа с триумфом въехал в Болонью. Перед ним маршировали папские знаменосцы, а сразу за ним – десять белых жеребцов с золотыми уздечками, герцог Урбинский, маркиз Мантуанский, Франческо Мария делла Ровере, префект Рима, и свита знати. Франческо Гонзага восторженно рассказывал о явной благосклонности, с которой папа отнёсся к нему:

– Возможно даже, что мы сможем взять его с собой в Мантую.

Кроме того, он распорядился, чтобы Андреа Мантенья подновил все фрески в замке. Но когда было написано это письмо, великий живописец был уже мёртв. Краткое упоминание о его смерти встречается в одном из писем Изабеллы своему мужу, но она была слишком переполнена радостью в связи триумфальным успехом Франческо, чтобы печалиться из-за этой невосполнимой потери. Вместе с тем её письма показывают, что счастье уже покинуло их семейный очаг:

– Ваше Высочество не должны говорить, что мы ссоримся с Вами по моей вине, потому что, пока Вы проявляете хоть какую-то любовь ко мне, никто другой не сможет заставить меня думать иначе. Но не нужен переводчик, чтобы дать мне понять, что Ваше Превосходительство в последнее время мало любили меня. Поскольку это, однако, неприятная тема, я оборву её и больше ничего не скажу.

11 ноября маркиза написала мужу о Бентивольо, бежавшем с женой Лукрецией д’Эсте из Болоньи:

– Я рассказала мессиру Аннибале Бентивольо о Вашем разрешении предоставить ему дом и всё его содержимое. Он ответил, что прекрасно осознает, сколь многим он обязан Вашему Превосходительству, и просит меня поблагодарить Вас от его имени, надеясь, что Вы продолжите оказывать ему свою надёжную защиту, поскольку его единственная надежда возлагается на Ваше Высочество.

Бентивольо и его жена приехали в Мантую, где Франческо и Изабелла отнеслись к ним с величайшей добротой и выдержали гнев вспыльчивого старого папы, который был в ярости на маркиза за то, что тот дал убежище его врагам.

– Его Святейшество, – писал мантуанский посланник, – начал реветь от ярости, как бык, и угрожал не только Вашему Превосходительству, но и самим небесам.

В то же время Изабелла не пренебрегла возможностью пополнить свою собственную коллекцию трофеями своих побеждённых друзей, в частности, бюстами, украденными из разрушенного и сожженного дворца Бентивольо в Болонье и попавшими к ней через третьи руки.

Возвращение Франческо было отпраздновано в Мантуе с большим ликованием, и на Новый 1507 год снова было дано представление. Вскоре после этого Изабелла родила третьего сына, который получил имя Ферранте. Сама маркиза несколько дней была опасно больна и чудом спаслась. Узнав об этом, её брат, кардинал д'Эсте, послал поэта Ариосто передать свои сердечные поздравления Изабелле с этим счастливым событием, внимание, которое она высоко оценила. За те несколько дней, которые Ариосто провёл в Мантуе, он прочитал маркизе большую часть своего «Неистового Роланда».

– Это, – как она написала кардиналу, – позволило мне провести время в постели не только без усталости, но и с максимально возможным удовольствием.

С самого начала Изабелла проявила живейший интерес к стихам феррарского поэта и поощряла его продолжать свою работу и соединить разрозненные фрагменты в одну великую поэму. Ариосто часто приезжал навестить её в Мантуе и внимательно выслушивал её советы и критику. Когда его поэма была опубликована в 1516 году, Франческо Гонзага разрешил беспошлинную отправку бумаги, на которой она была напечатана, из Венеции в Феррару – привилегия, которая предоставлялась лишь нескольким особо привилегированным учёным. Как только книга вышла, Ариосто сам приехал в Мантую и подарил один экземпляр самой Изабелле, а другой – её мужу, а в более позднем издании отдал дань очарованию и добродетелям маркизы, прославив её как «подругу благородных искусств».

12 марта 1507 года Цезарь Борджиа, бежавший из испанской тюрьмы к зятю в Наварру, был убит из засады возле города Виана. Узнав об этом через шесть недель после его гибели, Лукреция воскликнула:

– Чем сильнее я стараюсь угодить Господу, тем сильнее Он испытывает меня!

– Для неё это был страшный удар, – свидетельствовал венецианский посол, – тем не менее, она держалась стоически и не позволяла себе заплакать.

Во времена Ренессанса, как и в Древнем Риме, особенно ценили силу духа, поэтому Альфонсо гордился женой. В Мантуе же Изабелла злорадно вспоминала предсказание монахини Осанны о том, что судьба Цезаря будет подобна «горящей соломе». В поисках утешения после постигшей её тяжёлой утраты Лукреция снова сблизилась с Франческо, причём их тайные отношения стали ещё более страстными. Эрколе Строцци снова взял на себя опасную обязанность посредника, доставляя ей корреспонденцию Гонзага. Обстановка осложнилась: Лукреция чувствовала скрытое недоброжелательство, которое питали друг к другу её муж и любовник. Когда 4 апреля 1508 она родила сына, которого назвали Эрколе в честь деда, Альфонсо приказал ей не сообщать об этом событии Франческо, а только Изабелле. Проспери поспешил описать маркизе новорожденного:

– Самый красивый ротик, который мне приходилось видеть, носик немного курносый, а глаза – не слишком тёмные и не слишком большие.

Наверно, «курносый носик» резанул Изабеллу по сердцу: младенец никак не мог унаследовать его от родителей. Лукреция желала, чтобы Гонзага приехал в Феррару и примирился с её мужем. Но маркиз отговорился тем, что болен. Однако это был только предлог избавить себя от неприятностей. Впрочем, любовница прекрасно его понимала. Эрколе Строцци передал Франческо слова Лукреции:

– Она выражает Вам сочувствие по поводу болезни, тем более, что Ваше недомогание помешало Вам написать и уж тем более приехать сюда. Ваш приезд для неё значит больше, чем двадцать пять тысяч дукатов.

Но маркиз так и не приехал, даже тогда, когда Альфонсо отбыл во Францию. Вместо этого он воспользовался рождением наследника у герцога Феррары, чтобы через своего секретаря поздравить его. Альфонсо растрогался и ответил, что охотно принимает поздравления зятя. Тем временем Лукреция через Строцци продолжала настаивать на его приезде в Феррару:

– Тогда Вы увидите, как сильно она вас любит, Вы это сами поймёте!

– В любом случае напишите ей, чтобы она не подумала, что Вы к ней охладели, – это строки из последнего письма банкира.

Тем не менее, Франческо было не до любовницы. В начале апреля Людовик XII вступил в Италию с большой армией и пригласил маркиза Мантуи помочь ему в подавлении восстания, вспыхнувшего в Генуе и тайно поддержанного флорентийцами. Франческо с радостью принял предложение короля и хорошо отличился при осаде Генуи. После сдачи этого города он с триумфом въехал в Милан вместе с Людовиком, который назначил его великим магистром ордена Святого Михаила, и выразил такое искреннее желание познакомиться с маркизой, что Франческо послал срочного курьера умолять свою жену немедленно приехать в Милан. Изабелла отправилась в путь со своим маленьким сыном Федерико, которому тогда исполнилось семь лет. Наконец, маркиза снова увидела прекрасный город, который хорошо изучила во времена правления своего зятя, томившегося в темнице замка Лош. В Милане она танцевала и ужинала с королём в тех же залах Роккетты, где умерла Беатриче. Но какими бы большими ни были перемены и сцены запустения, представшие её взору в этом некогда великолепном дворце Сфорца, Изабелла нашла много старых друзей и знакомых лиц в блестящей толпе придворных. Там был Галеаццо ди Сансеверино, который отличился на турнире, устроенном в честь маркизы на площади перед замком Кастелло, как в былые времена. И любимый художник Моро, Леонардо да Винчи, приехавший в Милан по настоятельной просьбе французского короля воздвигнуть триумфальные арки и устроить придворные представления в честь его победы. Прежде, чем Изабелла уехала, на сцене появился ещё один её старый друг в лице Антонио Паллавичини, ныне кардинала, который прибыл в большой спешке 7 июня в качестве папского легата и был принят с подобающими церемониями. Но, какими бы грустными ни были ассоциации, которые, должно быть, вызвали эти старые сцены и хорошо знакомые лица, Изабелла, похоже, получила огромное удовольствие. Её обаяние произвело глубокое впечатление на короля и всех его придворных, и хронист Жан д'Отон выделил её среди всех прекрасных и высокородных дам, присутствовавших на королевском балу. Людовик ХII пытался ухаживать за Изабеллой, но она, смесь, отвечала:

– Увы, Ваше Величество, я не понимаю Вас! Лучше поговорите с моими дамами, которые знают французский язык!

После чего пряталась за спины красавиц из своей свиты.

Сама же она выделила среди блестящей толпы придворных совсем другого человека, о чём сообщила в письме к своей подруге Елизавете.

– С тех пор, как Ваше Превосходительство отправились в Рим, а Рим пришёл в Урбино, – шутливо начала маркиза, – я никогда не осмеливалась соперничать с величием Вашего двора, и хотя я видела столько же редких и превосходных вещей, сколько и Вы, но смотрела на Ваше Высочество не без скрытой зависти. Теперь же, когда я побывала при первом и благороднейшем дворе в христианском мире, я могу смело не только бросить Вам вызов, но и заставить Вас завидовать мне.

– Его Величество, – продолжает она уже более серьёзно, – вышел мне навстречу и принял меня со всей возможной вежливостью. Присутствовали все миланские дамы и принцесса Бизиньяно, а также все бароны и дворянство Франции и вельможи Италии, герцог Савойский, маркизы Мантуанский и Монферратский, и все кастеляны миланских городов, и послы всех держав в Италии. Французских дворян было так много, что просто невозможно перечислить их всех. Но я должна упомянуть герцога де Бурбона, нашего племянника, молодого человека, красивого и величественного вида, который очень похож на свою мать (Кьяру Гоназга) цветом лица, глазами и чертами лица.

Елизавета, однако, отказалась признать себя побеждённой, хотя из-за болезни герцога Гвидобальдо прошло два месяца, прежде чем она дала следующий ответ:

– Какое зрелище может быть величественнее, чем Рим? Я увидела этот город, который всегда считался главой мира, со всеми чудесными древними и современными сокровищами, которые он содержит, к моему великому и бесконечному удивлению и восторгу. Я увидела папу, который представляет Бога на земле, окружённый всем римским двором, которому нет равных. Я признаю, что вещи, которые Вы, сеньора, видели, тоже великолепны. Но одной вещью я могу похвастаться с большим основанием, а именно тем, что, хотя я всего один раз посетила Рим, Рим не раз, а дважды посещал меня в Урбино. Теперь Ваше Превосходительство видит, могу ли я вызвать Вас на славный поединок и одержать почётную победу!

Неизвестно, завязался ли у Изабеллы роман с красавцем Шарлем Бурбоном (уж слишком хорошо она умела хранить свои секреты), однако дальнейшие события показали, что маркиза произвела большое впечатление на молодого человека и он, по крайней мере, испытывал к ней сильные родственные чувства.

В сентябре Изабелла получила неожиданное приглашение от Людовика XII и Анны Бретонской посетить Францию и стать крёстной матерью младенца, чьё рождение ожидалось в скором времени и который, как все надеялись, на этот раз окажется дофином. Маркиза была вне себя от радости от такой перспективы и торжествующе написала герцогине, чтобы сообщить об этой новой и неожиданной чести и выразить своё восхищение перспективой путешествия, по сравнению с которым слава паломничества Елизаветы в Рим и папских визитов к ней должна была померкнуть. К сожалению, она была обречена на разочарование, и это путешествие во Францию, которого она ждала с таким восторгом, так и не состоялось. На этом пути было много трудностей. Денег, как обычно, в Мантуе было мало, и маркизу не хотелось отпускать свою жену, так как её присутствие срочно требовалось дома во время его частых поездок, а переговоры, которые тайно велись между папой и его союзниками, могли в любой момент, как хорошо знал Франческо, втянуть его в войну с Венецией. Итак, Изабелла была вынуждена отложить своё путешествие и посвятить себя мужу и детям. Она даже не смогла посетить Феррару и присутствовать на великолепных балах, которые устраивались при дворе её брата во время карнавала 1508 года, ибо в январе умерла её маленькая дочь Ливия, а сам Франческо серьёзно заболел (сифилисом). В то же время из Урбино пришли печальные новости. Необычно суровая зима вызвала новый приступ подагры у Гвидобальдо, который страдал от неё всю свою жизнь. Доброму герцогу было всего тридцать пять лет, но последние недели его жизни были очень тяжёлыми, и смерть стала долгожданным избавлением.

– Почему ты не завидуешь моему такому великому благословению? – сказал он с улыбкой своей убитой горем жене. – Разве это не великое благо – освободиться от ужасного бремени боли?

11 апреля 1508 года он скончался, повторяя любимый отрывок из Вергилия. Елизавета была безутешна. Она ухаживала за своим любимым мужем с величайшей преданностью и завоевала всеобщее восхищение мудростью, с которой вела государственные дела, и обеспечила мирное наследование молодому Франческо Марии делла Ровере. Через три дня после своей смерти Гвидобальдо был похоронен рядом с отцом в маленькой церкви, в тенистых садах, которые он так любил и где в ту роковую ночь, шесть лет назад, получил известие о вторжении Цезаря Борджиа.

Четыре дня спустя Изабелла отправила своего секретаря Капилупи выразить своё сочувствие овдовевшей герцогине.

– Я нашёл эту прославленную мадонну в окружении её служанок в комнате, завешанной чёрным, с закрытыми окнами и только одной свечой на полу, – доносил тот своей госпоже. – Она сидела на матрасе, расстеленном на полу, с чёрной вуалью на лице и в чёрном платье до горла, и было так темно, что я едва мог видеть, и меня пришлось вести к ней, как слепого. Она взяла меня за руку, и мы обе заплакали, и прошло некоторое время, прежде чем её рыдания и мои собственные позволили мне заговорить.

В Ферраре тоже творились страшные вещи. В ночь с 5 на 6 июля, спустя три недели после возвращения герцога Альфонсо, посреди дороги неподалёку от церкви Святого Франциска было найдено тело банкира Строцци.

– Смерть сеньора Эрколе Строцци обсуждают все кому не лень. Указывают одни – в одну, другие – в другую сторону, но из страха никто не решается высказывать жуткое обвинение, – писал Проспери.

Ясно одно – в убийстве Строцци явно был замешан кто-то из Эсте. Возможно, даже Альфонсо. Ходили слухи, что герцог пошёл на это из-за красавицы Барбары Торелли, которая предпочла ему банкира. А может, Эрколе пострадал из-за Лукреции, которой исправно доставлял письма от любовников. Тем не менее, это не охладило страсть жены Альфонсо к маркизу. Каким-то образом ей удалось уговорить Лоренцо Строцци занять место покойного брата. Да только Франческо теперь неохотно шёл на риск. К тому же, он был сильно болен, потому что в ответ на все страстные призывы любовницы отделался нежным письмом. Отношения же Франческо и Изабеллы были, как и прежде, напряжёнными и вздорными. Переписка супругов отличалась «сдержанной официальностью», и обсуждали они только домашние дела. Теперь почти по каждому самому ничтожному поводу Лукреция и её любовник, при поддержке Лоренцо Строцци, объединялись против Изабеллы. Зато маркизу, в свою очередь, поддерживали Альфонсо и Ипполито. Первая ссора произошла после посещения Изабеллой Феррары: она настояла, чтобы Лукреция взяла к себе в услужение девушку, которую Франческо (возможно, по недостойным мотивам) хотел оставить в Мантуе. По повелению братьев и сестры Эсте Лукреция послала в Мантую за девушкой. Она не могла противостоять желанию Альфонсо, как бы ни хотелось ей угодить Франческо. В письме она извинилась и пошутила, что девушка станет залогом, благодаря которому Франческо приедет всё-таки в Феррару:

– В самом деле, Ваше Сиятельство я не могла услужить Вам больше, чем получилось. Сделать это было невозможно по причинам, о которых напишет Вам граф Лоренцо.

В следующие три года Альфонсо и Франческо большую часть времени воевали друг против друга. Гонзага возглавил папскую кампанию против Феррары. От Лукреции потребовалось много дипломатического умения, чтобы тайно поддержать любовника.

Что же касается Изабеллы, то она восприняла смерть хромого банкира, который когда-то был её другом, с равнодушием. К тому же, её ожидали более приятные новости, связанные с визитом молодого герцога Урбино. Ему давно не терпелось приехать в Мантую, и его естественное стремление увидеть свою будущую жену ещё больше усилилось благодаря Джованни Гонзага, который заверил его:

– Когда Вы увидите донну Элеонору и знаменитую породу лошадей маркиза, то увидите две лучшие вещи в мире!

Соответственно, 25 августа Франческо Мария делла Ровера прибыл в Мантую и провёл два дня с маркизом и его дочерью. Сама Изабелла отсутствовала, недавно родив еще одну дочь, вторую Ливию, на своей летней вилле Кавриане. Впрочем, один из придворных прислал ей отчёт о визите жениха:

– Вчера вечером, около семи, герцог Урбино приехал в Кастелло, путешествуя инкогнито всего с четырьмя людьми. Как только он прибыл, наш сеньор послал за мадонной Лаурой (женой Джованни Гонзаги). Она пришла сразу же, а с ней мадонна Виоланта, мадонна Костанца, мадонна Орсини дельи Уберти, и как только они оказались в Кастелло, то нарядили мадонну Элеонору в белое полосатое платье. Затем вошёл кардинал, взял мадонну Элеонору за руку и повёл её вниз по маленькой лестнице. Они вошли в зал Солнца и обнаружили герцога с нашим прославленным сеньором и другими дворянами. Герцог пошёл навстречу мадонне Элеоноре и поцеловал её. Но, похоже, ему это не очень удалось, и наш кардинал снова подтолкнул его к ней, и тот обнял её за голову и поцеловал в губы.

Хотя Франческо Марии исполнилось всего восемнадцать лет, он уже не только проявил себя как доблестный солдат, но и выказал признаки того буйного нрава, которым прославился в последующие дни. Всего за несколько месяцев до визита к невесте он собственноручно зарезал одного из любимых кавалеров герцога Гвидобальдо, потому что этот несчастный молодой человек стремился получить руку его овдовевшей сестры Марии Варано. Тем не менее, Франческо Мария всегда вёл себя очень почтительно со своей овдовевшей тётей и стремился снискать расположение родителей своей невесты. Потому подарил маркизу ятаган, принадлежавший неаполитанскому королю Ферранте II, а Изабелле – дорогостоящую сбрую для лошади, которая принадлежала Цезарю Борджиа, присовокупив:

– Я знаю, что маркиза не только любит ездить в карете и на мулах, но и сама превосходная наездница, поэтому подумал, что она могла бы насладиться толикой добычи того, кто не знал, как воспользоваться собственной удачей.

Что же касается Элеоноры Гонзага, то в четырнадцать лет она уже превратилась в прелестную девушку, чья красота была предметом восхищения придворных и поэтов, и чьё очарование в последующие годы обессмертили Рафаэль и Тициан.

В ноябре Изабелла отправилась в Феррару, где её по-прежнему тепло принял брат Альфонсо, несмотря на семейные ссоры, омрачавшие его дом, и прохладу между ней и «Дивой Борджиа», как называли Лукрецию льстивые поэты и придворные.

А 10 декабря 1508 года был подписан договор в Камбре как мирное соглашение между Людовиком ХII и императором Максимилианом I. Этот мир нужен был французскому королю, чтобы начать военные действия против высокомерных и жадных венецианцев, прибравших к рукам после смерти Цезаря Борджиа города Романьи. Альфонсо д’Эсте пробовал заигрывать с венецианцами, но получил отпор и, подобно Гонзага, поступил на службу к Юлию II (Франческо отнёсся к этому с презрением). Однако 9 августа 1509 года венецианцы заманили маркиза в ловушку, в результате чего он провёл почти полгода в плену в Венеции. После этого Рим и Мантую охватила паника. Юлий II швырнул свою шапку на землю и громко проклял святого Петра.

Впоследствии папа, который стремился во что бы то ни стало поссорить Альфонсо и Франческо, заявил:

– Гонзага посадили благодаря закулисным действиям герцога Феррары и его брата-кардинала!

Если Лукреция горевала по своему любовнику, то Эсте ничуть не обеспокоились. Кроме Изабеллы, проявившей в этой ситуации мужество и стойкость. В первом приступе горя она обратилась за помощью и советом к своим духовным наставникам, на которых она больше всего полагалась, – приору Франческо Сильвестри и подругам- монахиням. Кроме того, маркиза написала старому феррарскому адвокату Присциани, которого знала с детства и который был сведущ в искусстве астрологии. Как и все её современники, Изабелла была суеверна и не принимала важных решений без советов астрологов. Её гороскоп впервые был составлен, когда маркиза посетила Урбино в 1494 году, и ей было особенно указано не садиться на лошадь, предупреждение, которому она некоторое время подчинялась, пока любовь к верховой езде не победила.

Присциани ответил длинным письмом, в котором любопытным образом смешивались христианская вера и суеверия. Он начинает с описания того, что когда он лежал ночью без сна, скорбя о её горестях, таинственный голос подсказал ему, куда обратиться за помощью. Он встал, зажёг свечу и, открыв свои книги, обнаружил, что

долгожданное соединение звезды Юпитера и головы Дракона произойдёт в субботу вечером, 18 августа, за три минуты до половины восьмого.

– В этот самый момент, – продолжал Присциани, – встаньте на колени и, сложив руки и подняв глаза к небу, исповедуйтесь и искренне попросите Бога вернуть Вам Вашего дорогого мужа в целости и сохранности. Повторите эту молитву три раза, и через короткое время благословение, которого Вы ищете, будет даровано. И Ваши маленькие сыновья и дочери могли бы в то же время преклонить колени и просить о той же милости, чтобы Ваши молитвы были услышаны.

После этого Изабелла вытерла слёзы и дала волю своим талантам в области административного управления и политических интриг (тем более, что теперь ей не мешало присутствие враждебно настроенного к ней супруга и его окружения).

Несмотря на то, что в своих письмах Франческо обвинял жену в том, что она его не любит и является причиной всех его бед, и даже называл её «путаной своего Моро», маркиза созвала совет и объявила всеобщую мобилизацию для спасения мужа. Она посылала Франческо поэтов и музыкантов, чтобы развлечь его, а также портреты членов их семьи, отправляла послов не только к Людовику ХII и Максимилиану I, но даже к султану. В общем, делала всё, чтобы вызволить его из тюрьмы. Венецианцы предложили отдать им в заложники вместо Франческо его наследника, девятилетнего Федерико, «самого красивого ребёнка в Италии» и любимца матери. Чтобы не отправлять сына в венецианскую тюрьму, маркизе пришлось пойти на поклон к папе Юлию II, который, вслед за Франческо, не одобрял её поведения и считал «всеобщей путаной». Желая привлечь папу на свою сторону, Изабелла пообещала ускорить брак своей старшей дочери Элеоноры с Франческо Мария I делла Ровере, который был не только племянником Гвидобальдо, но и Юлия II. Свадьба была назначена на следующую осень. В ноябре 1508 года вдовая Елизавета Гонзага лично приехала в Мантую за невестой. А 4 декабря маркиза написала своему старому другу Якопо д'Ари, которого она отправила защищать интересы своего мужа при французском дворе:

– Здесь мы принимали герцогиню Урбино и её почётную свиту с большими затратами, но с удовольствием. Через два или три дня она заберёт нашу юную герцогиню, которую мы отправляем с ней очень охотно. Его Святейшество прислал для невесты очень красивый наряд, завёрнутый в ткань из серебряных и золотых шнуров, который несли два красивых пажа в ливреях в тон ей, а также прекрасную серую в яблоках лошадь с богатой сбруей. Герцог (Франческо Мария) направлялся сюда инкогнито, чтобы нанести нам визит, но когда он добрался до Карпи, его срочно вызвали обратно папским письмом, приказав ему возглавить войска Лиги против Равенны.

9 декабря свадебная процессия отправилась в Урбино, и добралась туда не без приключений. Первое произошло, когда путешественники покинули Мантую в таком густом тумане, что Изабелла и её свита не могли сопровождать их дальше. Прежде, чем достигнуть своего первого места остановки, виллы Гонзага, они заблудились и часами блуждали в темноте.

– Астролог, который установил время их отъезда, – отметила Изабелла в письме в Рим, конечно, сделал ложный расчёт, но мы должны надеяться, что остальная часть их путешествия окажется более успешной.

Однако её надежды не оправдались. После банкетов и танцев в Модене и Болонье, где герцогини жили во дворце папского легата, они поехали в Фаэнцу и чуть не утонули, пересекая горный поток. Подъём воды был таким внезапным, а течение таким сильным, что придворным пришлось спасаться вплавь. Один из них в письме к маркизе описывал, как, оглянувшись, он увидел карету с двумя дамами Элеоноры и их багажом, плывущую вниз по течению, потому что оба вола, запряжённые в повозку, были сбиты с ног силой течения:

– Если бы Вы могли видеть лица мадонны Джиневры и Пасины, то умерли бы от смеха!

Наконец, после долгих дней утомительного путешествия по плохим дорогам и под проливным дождем кортеж невесты добрался до Урбино. Молодой герцог сам выехал ему навстречу, поцеловал свою прекрасную невесту и обнял свою «бедную хромую тетю», как называла себя Елизавета. Она страдала от острого приступа подагры и после объятий племянника с радостью вернулась в свои носилки.

– Затем герцог и его невеста, – продолжает тот же придворный, – проехали по красивым улицам Урбино, и мы все сопроводили молодую герцогиню в её комнаты во дворце.

Элеонора произвела прекрасное впечатление на урбинский двор, как поспешили заверить маркизу её многочисленные друзья. Среди прочих, остроумный и образованный флорентиец Бернардо Довизи из Биббиены, который был в Урбино со своим хозяином, кардиналом Медичи, восторженно заявил:

– Её манеры безупречны! В мадонне Элеоноре мы узнаём её мать.

Эти письма от старых друзей были тем более отрадными для Изабеллы, что расходы на свадьбу и большое приданое дочери, на котором настаивал папа, опустошили и без того скудную мантуанскую казну. В своём стремлении угодить папе и его родственникам Изабелла снабдила свою дочь одеждой и драгоценностями большой ценности, и, как она позаботилась сообщить своему римскому агенту, значительно превысила сумму, указанную в брачном контракте её дочери.

Однако, несмотря на нехватку денег, маркиза не ослабляла своих усилий добиться освобождения мужа и делала дорогие подарки влиятельным лицам при французском и немецком дворах в надежде на достижение своей цели. Так, она попросила своего

секретаря преподнести епископу Гуркскому, всемогущему императорскому легату, прекрасную серебряную вазу, украшенную эмалью со сценами из жизни Ромула, а французской королеве решила подарить «Мадонну» кисти Лоренцо Коста.  Картина была отправлена во Францию вместе с письмом к Якопо д'Арри, который должен был попросить Анну Бретонскую посодействовать освобождению маркиза. В ответ посол проинформировал её о скором приезде Людовика ХII в Милан и сообщил о любопытном разговоре между королём и королевой, который ему удалось подслушать. Анна Бретонская, похоже, одно время всерьёз задумывалась о том, чтобы сопровождать короля в Италию, и тщательно готовилась к поездке, от которой впоследствии отказались.

– Мудрый король, – сообщил Якопо д'Ари, – откровенно предупредил её, что она обнаружит большой контраст между своими внешним видом и внешним видом наших дам, и что Ваше Превосходительство в первую очередь, а после Вас герцогиня Феррарская и многие другие станут для неё опасными соперницами, если же она посетит другую часть Италии, одного вида Вашей дочери будет достаточно, чтобы сокрушить её окончательно.

Изабелла, со своей стороны, выразила большую радость, узнав о намерении Людовика ХII посетить Италию, и с уверенностью ожидала, что это приведёт к освобождению её мужа.

– Даже, – добавила она, – если потребуется прибегнуть к оружию.

В постскриптуме она поблагодарила посла за портрет королевского шута Трибуле

и повторила свою просьбу прислать французский словарь.

Однако Людовик, как и император, с подозрением относился к интригам Франческо Гонзага и попросил маркизу отдать ему в заложники своего старшего сына Федерико, прежде чем они обратятся к Венеции с просьбой об освобождении маркиза. Одна мысль о расставании со своим любимым мальчиком наполнила сердце бедной матери болью, и когда Максимилиан повторил это предложение, Изабелла передала ему свой возмущённый ответ через посланника при императорском дворе:

– Что касается нашего дорогого первенца Федерико, помимо того, что это жестоко и почти бесчеловечно для любого, кто знает, что такое материнская любовь, есть много причин, которые затрудняют это и делают невозможным. С таким же успехом Вы могли бы сразу лишить нас жизни и государства!

В этих обстоятельствах Изабелла еще раз обратилась за помощью к папе.  Она надеялась, что примирение Юлия II с венецианцами приведёт к освобождению её мужа, тем более, что герцог Урбино привёз свою невесту в Рим, где папа тепло приветствовал их и отпраздновал их прибытие чередой празднеств. Но когда Франческо Мария осмелился замолвить словечко за тестя, Юлий пришёл в ярость:

– Уж не желаете, Вы, племянник, стать новым Цезарем Борджиа и руководить папством, как он?!

После чего выгнал его. Элеонора Гонзага тоже пыталась обратиться с той же просьбой к папе, но безрезультатно, хотя он с благосклонностью отнёсся к своей новой племяннице. В апреле кардинал Бембо порадовал маркизу из Рима:

– Новая герцогиня действительно прелестный ребёнок, настолько скромна и нежна, насколько это возможно, и уже мудра не по годам.

К счастью, папа вскоре сменил гнев на милость. Во время карнавала наблюдая с балкона дворца Святого Петра за традиционными скачками, в которых участвовали также лошади Франческо Гонзага, Юлий II с явным удовлетворением заметил:

– Маркиз Мантуи уже выиграл два заезда; я ожидаю, что он выиграет и последний!

Тогда обе герцогини Урбино, молодая и старая, воспользовались моментом, чтобы обратиться к нему с мольбами помочь мужу Изабеллы. На что Юлий II любезно ответил:

– Имейте немного терпения, дети мои.

Вскоре лошадь маркиза пришла первой, оставив позади более сорока участников гонки.

– Мантуя! Мантуя! – звенело в воздухе к радости не только Элеоноры и Елизаветы, но и старого папы, который от души смеялся и отправился домой

в отличном настроении.

Очевидец, писец из Урбино, поспешил сообщить маркизе об этом инциденте, возродив её угасающие надежды. Но когда Юлий II пожелал,

чтобы венецианцы освободили Франческо, сказав, что нуждается в его услугах, Синьория отказалась отдать ему своего пленника, не получив взамен какого-либо обещания,

и прошло ещё несколько месяцев, прежде чем удалось договориться об условиях освобождения маркиза.

Глава 11

В разлуке с сыном

Наконец, в 1510 году Франческо был освобождён и отправился в Болонью, чтобы встретиться с папой, который назначил его гонфалоньером Церкви вместо Альфонсо д'Эсте. В то же время его десятилетний сын Федерико был отправлен в Рим по просьбе дожа, чтобы остаться на попечении папы в качестве заложника вместо своего отца.  Изабелла нашла некоторое утешение в том, что в Риме её любимый сын будет расти среди её друзей, в окружении самого блистательного и изысканного общества того времени. Как бы то ни было, расставание стоило ей много слёз, она попросила наставников Федерико присылать ей ежедневные отчёты и подарила мальчику драгоценную реликвию в форме браслета с Евангелием от Иоанна, чтобы уберечь его от опасности в его долгом путешествии. Проведя несколько дней в обществе своего отца в Болонье, где живописец Франча написал его портрет, Федерико прибыл в Рим как раз вовремя, чтобы обнять свою тетю, герцогиню Елизавету, которая уезжала в Урбино. По приказу папы Федерико и его свиту поселили во дворце Бельведер на холме, откуда открывался прекрасный вид на Альбанские горы.

– Его Высочество, – написал наставник Федерико, – находится в лучших комнатах этого дворца и принимает пищу в самой красивой лоджии с видом на Кампанью. Он проводит весь день, прогуливаясь по этим залам и саду с апельсиновыми деревьями и соснами, что доставляет ему величайшее удовольствие и развлечение, но он не пренебрегает своим пением, часто посылает за своим учителем, а также посещает службу каждый день.

Изабелла, однако, очень беспокоилась о том, чтобы образованием мальчика не пренебрегали, и в своих письмах постоянно призывала его практиковаться в пении и заниматься учёбой, а также уделять время верховой езде и рыцарским упражнениям.

– У тебя есть все возможности приобрести знания и необходимый опыт в Риме, – наставляла она сына.

Понтифик был так очарован этим белокурым ангелочком, цитировавшим Вергилия, что повсюду таскал его за собой и всячески баловал. Поэтому неудивительно, что Рафаэль, его любимый художник, расписывавший папские станцы (комнаты для отдыха), увековечил старшего сына Изабеллы на своей знаменитой «Афинской школе». В феврале Федерико разрешили поехать в Урбино, где он провёл карнавал в компании своей сестры и тёти, и вернулся в Рим только в апреле.

Ещё во время плена маркиза Изабелла согласилась пропустить через Мантую французский отряд, следовавший в Неаполь, чтобы спасти владения своего брата, герцога Феррары. Хотя французы не нанесли урона городу, Франческо, освобождённый из тюрьмы, был очень недоволен действиями жены. И заявил, что писала ему только Лукреция, лишь она беспокоилась о нём, пока он сидел в венецианской тюрьме. Изабелле стало ясно, что супруг, с которые она не спала с 1509 года (когда маркиз подхватил сифилис) стал ей совсем чужим. Горечь из-за неблагодарности Франческо, а также та ярость, с которой Юлий II внезапно обрушился на Феррару, снова заставила её страдать. Её муж и зять командовали войсками, вторгшимися на земли Альфонсо, и маркиза использовала всё своё влияние, чтобы добиться восстановления мира. Герцогу Урбино удалось захватить Модену и Мирандолу, а папа удовлетворил свой воинственный дух, войдя в город через брешь, проделанную его пушками. Но, несмотря на эти неудачи, Альфонсо всё ещё сдерживал папские силы, а наступление большой французской армии вынудило папу отступить в Болонью. Теперь было объявлено перемирие, и по предложению Изабеллы послы Англии, Франции, Испании и Германии встретились в Мантуе, чтобы обсудить условия мира. Сюда же в начале марта прибыл министр императора епископ Гуркский.

– Прославленная сеньора маркиза, – доносил из Мантуи своему хозяину представитель  кардинала д'Эсте, – стремится добиться этого мира, хотя этот негодяй Касола сказал ей на днях перед всеми нами, что стрелы Купидона – единственное оружие, которого ей следует бояться, что вызвало у нас приступы смеха.

Комический поэт Касола, тоже состоявший на службе у Ипполито д'Эсте, прислал Франческо отчёт о визите епископа Гуркского к Изабелле:

– Все разговоры были о поцелуях и забавах, пели весёлые песни и повторяли остроумные высказывания, и между немецкими посланниками и мадонной Изабеллой с её дамами продолжались всевозможные весёлые шутки.

К сожалению, когда немецкая делегация прибыла в Болонью, Юлий II отказался выслушать предложения императора о мире. Военные действия были немедленно возобновлены, но едва папа покинул Болонью, французы застали врасплох армию герцога Урбино, разбили её и захватили город. 23 мая 1510 года бронзовая статуя Юлия II работы Микеланджело была свергнута толпой с постамента, а из её обломков Альфонсо д'Эсте отлил пушку, которую окрестил «Ла Джулия».

На следующий день папский легат кардинал Алидози на виду у всех был заколот на улицах Равенны герцогом Урбино, который обвинил его в предательской сдаче Болоньи врагу. Месяц спустя старый папа вернулся в Рим с подорванным здоровьем, измученный усталостью и тревогами. Его армии были разбиты, а надежды обмануты: Болонья сдалась врагу, а собственный племянник зверски убил его любимца. Однако суровый дух папы не был сломлен. Юлий II вступил в переговоры с Испанией и Венецией, чтобы сформировать коалицию с целью изгнания французов из Италии. В то же время он возбудил судебное дело против своего племянника за убийство кардинала Алидози.  Но его недовольство герцогом не уменьшило его привязанности к сыну Изабеллы. Федерико был его постоянным спутником как во время трапез в Ватикане, так и во время ежедневных прогулок и поездок.  По вечерам они вместе играли в нарды или ужинали с Агостино Киджи, самым богатым банкиром Рима, в садах его прекрасной новой виллы в Трастевере.

В начале августа папа взял с собой Фредерико на охоту в Остию, но, вернувшись в Рим, через три дня заболел лихорадкой. С характерным для него упрямством Юлий отказался принимать пищу и лекарства, которые назначили для него врачи. 23 августа пошёл слух, что папа умирает. Он составил завещание и отпустил грехи герцогу Урбино, который поспешил в Рим, заслышав о болезни дяди.

– Кардинал Медичи сообщил мне, что он вряд ли переживёт ночь, – докладывал венецианский посол. – В городе беспорядки. Все берутся за оружие.

В Ватикане тоже царила неразбериха: слуги исчезли, из комнат убрали мебель и самые ценные вещи.

– Выбросьте эти проклятые лекарства! – кричал Юлий II, ругая своего племянника Франческо Марию и других родственников, тщетно пытавшихся заставить его принимать пищу.

–Все были в отчаянии, – писал один из римских корреспондентов Изабелле, – и Его Святейшество отказался что-либо есть, но сеньор Федерико взял чашку бульона и сам принёс его к постели папы, умоляя того выпить всё ради него и ради Богоматери Лоретской. И теперь в Риме говорят, что папа Юлий будет жить, благодаря сеньору Федерико!

Железная воля и крепкое телосложение больного одержали победу над состоянием прострации, в котором его оставила лихорадка, и он начал есть, пить и ругать своих слуг так же энергично, как обычно.

В то время, когда в Риме с минуты на минуту ожидали кончины папы, в Мантуе горевали по Ауре, любимой собачке маркизы.

– Самая красивая и забавная маленькая собачка, которая когда-либо была у нас! – причитала Изабелла, вспоминая Ауру, которая свалилась с обрыва, спасаясь от преследования более крупного пса.

– Сегодня вечером за столом видели, как Её Превосходительство проливала слёзы, – со скорбью писала Федерико одна из придворных дам его матери.

Ауру положили в свинцовый гробик и приготовили прекрасную могилу в новой лоджии, построенной маркизой. Между тем не только в Мантуе, но и в Риме и Ферраре лучшие поэты того времени сочиняли элегии, эпитафии, сонеты и эпиграммы о трагической судьбе «целомудренной и благородной Аауры», также оплаканной в латинских и итальянских виршах Скалоны, Эквиколы и еще десятка известных гуманистов.

– Я разделяю Вашу скорбь, матушка, по Вашей любимице, – откликнулся Федерико и, в свой черёд, прислал Изабелле из Рима стихи во славу Ауры, написанные одним из его наставников.

Но вскоре более серьёзные заботы омрачили жизнь маркизы. Здоровье Франческо Гонзага пошатнулось из-за длительного плена и лишений, выпавших на его долю во время зимней кампании, после чего он был вынужден отказаться от военной службы. Под бременем своей болезни прежде активный маркиз превратился в слабое, раздражительное и несчастное существо, зависимое от своей жены.

Роль Изабеллы в государственных делах значительно возросла.

– Вы можете быть уверены, – написал Марио Эквикола герцогу Альфонсо, – что теперь всё зависит от мадонны, и ни одному листу не разрешается шевелиться без её ведома и согласия.

После своего выздоровления Юлий II с новой энергией взялся за воплощение своих замыслов, и в октябре 1511 года в Риме было провозглашено о создании Священной лиги между Испанией, Венецией и папой римским. К концу января 1512 года испанские и папские войска под командованием Раймонда де Кардоны, вице-короля Неаполя, осадили Болонью, а венецианцы взяли Брешию. В день Пасхи две армии встретились на равнинах близ Равенны, и после ожесточенного сражения превосходство артиллерии Альфонсо д'Эсте решило судьбу битвы. Армия Лиги была полностью разгромлена. Однако в сражении пал смертью храбрых главнокомандующий французской армии Гастон де Фуа, что привело к деморализации его солдат и союзников, которые сразу перессорились. Альфонсо д'Эсте удалился в Феррару, а герцог Урбино, выступил со свежими силами на помощь своему дяде. Месяц спустя миланцы поднялись с оружием в руках и сбросили ненавистное иностранное иго. Французы ушли из Италии. Триумф папы был полным.

Федерико Гонзага принимал участие во всех праздниках, устроенных по этому поводу в Риме, и хитрая Изабелла решила использовать влияние своего сына на папу, чтобы примирить Юлия II со своим братом Альфонсо д’Эсте. Герцог Феррары, оказавшись брошенным своими французскими союзниками, смиренно попросил разрешения приехать в Рим и получить отпущение грехов у папы.  У него был влиятельный друг в Ватикане в лице Фабрицио Колонна, шурина Елизаветы Гонзага, которого он взял в плен в битве при Равенне и отпустил без выкупа. По его ходатайству Юлий согласился предоставить герцогу безопасное разрешение на поездку, и Альфонсо прибыл в Рим в июле в сопровождении Марио Эквиколы, приближённого Изабеллы. Федерико получил разрешение развлекать своего дядю на банкете в Ватикане, а затем дал концерт в его честь, на котором выступили лучшие певцы и музыканты Рима. На следующий день Фабрицио Колонна представил Альфонсо папе, в то время как огромные толпы собрались у ворот Ватикана, надеясь увидеть, как грозный герцог Феррары, подобно Барбароссе, припадёт к ногам Юлия II. Тем не менее, папа вёл себя достаточно дружелюбно и дал Альфонсо отпущение грехов наедине. Но когда Юлий захотел обменять захваченные им Модену и Реджио на Феррару, герцог с негодованием отверг это предложение. В ответ папа разразился самыми яростными своими проклятиями и Фабрицио Колонна, опасаясь за жизнь Альфонсо, помог ему ночью покинуть Рим и тайно бежать сначала в свой замок Марино, а затем – в Феррару. Гнев папы не знал границ и Альфонсо, желая хоть как-то утихомирить его, отправил в Рим Ариосто, любимого поэта святого отца. Но, узнав цель визита автора «Неистового Роланда», Юлий II разозлился ещё больше.

– Убирайтесь с глаз долой, иначе я прикажу утопить Вас в Тибре! – заорал он, выпучив глаза.

Однако понтифик зашёл слишком далеко. Даже его союзники возмущались его жестокостью, а король Фердинанд заявил Гвиччардини, флорентийскому посланнику при испанском дворе:

– Мы не намерены позволить Его Святейшеству захватить Феррару и стать еще одним Борджиа!

В начале августа 1512 года представители союзных держав встретились в Мантуе, где состоялась продолжительная конференция, и Изабелла д'Эсте проявила свойственный ей такт и умение вести переговоры. По этому случаю её друг епископ Гуркский снова представлял императора, а Раймондо де Кардона, вице-король Неаполя, впервые посетил Мантую в качестве заместителя короля Фердинанда. Джулиано Медичи и его умный секретарь Бернардо да Биббиена были агентами, аккредитованными папой, в то время как Джованни Содерини – номинальным представителем Флоренции. Главными вопросами были возвращение Флоренции Медичи и судьба Милана. Изабелла интриговала вовсю, желая вернуть герцогство Миланское своему девятнадцатилетнему племяннику Массимилиано Сфорца, воспитывавшемуся в Инсбруке вместе с братом под опекой императрицы Бьянки Марии. Правда, тот был скорее немцем, чем итальянцем, в своих привычках и вкусах и не обладал ни талантами своего отца, ни высоким духом своей матери, но Изабелла видела в его восшествии на престол новую возможность для продвижения собственной семьи.

Перерывы между заседаниями были наполнены музыкой и песнями, галантными беседами и весёлыми шутками. Если Джулиано Медичи и его секретарь объявили себя влюблёнными в прекрасную Альду Баярдо, фрейлину маркизы, то Кардона и епископ Гуркский были у ног очаровательной Элеоноры Бронины. Сама Изабелла обладала счастливой способностью обсуждать серьёзные политические вопросы во время танцев и банкетов, и, прекрасно владея искусством манипулирования людьми, никогда и никому не позволяла поймать себя на том. Впрочем, слабый Массимилиано всех устраивал и конференция быстро закончилась.

Что же касается Флоренции, то 21 августа испанская армия вошла в Тоскану, а 31 августа Изабелла получила сообщение от Джулиано Медичи:

– Я хорошо знаю, что Ваше Превосходительство будет радоваться моему счастью, и поэтому спешу сообщить Вам, что завтра мой преподобный брат (кардинал Джованни Медичи) и я собираемся вернуться в наш дом и вступить во владение нашим собственным имуществом с согласия всего города Флоренции.

На следующий день братья Медичи въехали во Флоренцию, с чем Изабелла и поспешила поздравить Джулиано:

– Я благодарю Вас, сеньор, за эту радостную новость и уверяю Вас, что ничто не могло доставить мне большего удовольствия!

Однако вскоре маркизе стало не до удовольствий: папе не понравилось, что конференция была проведена в Мантуе, а не в Риме, к «стыду и бесчестию Церкви», и он обвинил Франческо Гонзага во всех грехах.

– Он обвиняет нас, – в тревоге сообщила Изабелла брату, кардиналу д’Эсте, – в предоставлении убежища феррарцам и клянётся, что, если Вы, герцогиня (Лукреция) и её дети приедете в Мантую, он прикажет своей армии выступить против нас вместо Феррары, независимо от желания императора, и отправит Федерико в венецианскую тюрьму!

Гнев старого понтифика был бы ещё более яростным, если бы он узнал о письмах маркизы к герцогу Урбино, в которых та умоляла зятя пощадить Феррару. В то время как её муж отправлял одно за другим униженные послания папе, пылко заверяя его:

– Клянусь, Ваше Святейшество, что пришлю к Вам первого же из предателей Эсте, который только посмеет пересечь границу наших владений!

Тем временем Франческо Мария затратил столько времени на подготовку к военной кампании, что возникла необходимость отложить её до весны. А 4 ноября в Ватикан прибыл епископ Гуркский, заверивший Юлия II в лояльности Максимилиана I. На радостях папа возвёл его в сан кардинала, а 25 ноября в церкви Сан Мария дель Пополо в Риме было торжественно объявлено о новом союзе между императором и святым отцом. Федерико ехал рядом с папой.

– Он выглядел прекрасным, как ангел! – доложили Изабелле.

Мальчик действительно казался очень хорошеньким в костюме из золота и павлиньего атласа, с белой бархатной шапочкой и перьями, скреплёнными подаренной матерью бриллиантовой застёжкой с буквами «A.C.R.V.», которые папа интерпретировал так: «Anior caro ritorna vivo» – «Дорогая любовь, возвращайся домой целой и невредимой».

Следующее Рождество и карнавал в Риме были отмечены с большим весельем, чем в предыдущие годы. Банкеты и ужины, на которые Федерико приглашал его дядя, Сигизмондо Гонзага, и другие кардиналы, отличались диким разгулом и отсутствием приличий, которые его мать вряд ли одобрила бы, если бы наставник мальчика не счёл необходимым умолчать о них в своих письмах. Он, например, не упоминает о присутствии римской куртизанки Альбины в доме кардинала Гонзага однажды ночью, когда шут фра Мариано прыгнул прямо на накрытый стол и стал бросать цыплят в гостей и измазывать их лица супом и соусом. Таким образом, эти кутежи не самым благоприятным образом повлияли на нравственность Федерико.

В этом же месяце Массимилиано Сфорца приехал в Мантую, где Изабелла устроила в его честь несколько блестящих празднеств.  С первого момента их встречи сын Беатриче, похоже, искренне привязался к своей тёте, и она, со своей стороны, приложила все усилия, чтобы пробудить в ленивом юноше честолюбие. Но образование Массилимиано, к сожалению, не было закончено, а бедность и уныние за долгие годы изгнания оказали плохое влияние на его характер. Он вырос эксцентричным и подозрительным, и его редко видели улыбающимся, разве только во время представления карликов и шутов, к которым он проявлял детскую страсть.

– Что больше всего понравилось Вашему Высочеству у нас в Мантуе? – как-то с улыбкой поинтересовалась у племянника Изабелла.

– Проделки Вашего карлика Нанино, дорогая тётушка, – застенчиво признался Массимилиано. – Особенно его рукопашный бой с козлом!

Месяц спустя прибыли кардинал Гуркский, вице-король Неаполя и кардинал Шиннер, предводитель швейцарских войск, чтобы принять участие в торжественном въезде герцога в Милан, назначенном на 20 декабря. Изабелла тоже собиралась принять участие в карнавальных празднествах вместе с племянником. После отъезда жены Франческо Гонзага, язвы которого, наконец, зажили, поспешил оповестить свою любовницу:

– Мы бы хотели, чтобы Ваше Высочество приехали в Мантую без мужа и детей!

Однако во время обороны Феррары Лукреция сблизилась со своим мужем и, родив ему второго сына, не желала больше рисковать своим положением. Франческо её так и не дождался, хотя Лукреция, верная своему правилу никогда не сжигать за собой мосты, продолжала вести с ним переписку, скорее, правда, деловую, чем любовную.

В начале января Нового 1513 года Изабелла въехала в Милан при свете факелов и её визит казался зримым предзнаменованием возвращения старых добрых времён. Последовала череда банкетов, рыцарских турниров, комедий и балов, и всеобщее веселье ни в коей мере не уменьшалось из-за снарядов, которые время от времени выпускали пушки французского гарнизона, всё ещё удерживавшего замок Кастелло.

– К счастью, французские пушки имели любезность остановиться, когда начался поединок, – сообщила Изабелла мужу в письме, где описывала турнир, проходивший перед Корте Веккья, старым дворцом Сфорца возле собора.

Но на второй день внезапный обстрел из Кастелло заставил всех разбежаться.

В другом письме Изабелла описала роскошный банкет и драматическое представление, устроенное брешийским графом. Победа Лиги и изгнание французов были отмечены серией картин и музыкальных декламаций, а величественный дуб – эмблема семьи делла Ровере – с орлиным гнездом на самых верхних ветвях, занимал центр сцены. Но сама пьеса, по мнению Изабеллы, была плохой и очень уступала тем, что ставились в Мантуе.

– Я уверена, – утверждала маркиза, – что любой, кто видел комедии Вашего Превосходительства и прекрасные сценические декорации, должен испытывать скорее скуку, чем удовольствие при виде подобных представлений.

Впрочем, Изабелла не просто веселилась в Милане, но и занималась политикой. По просьбе Альфонсо д’Эсте, владениям которого угрожали папские войска, она согласилась задержать как можно дольше в Милане вице-короля Неаполя, главнокомандующего Юлия II, и кардинала Гуркского, посла императора, чтобы брат успел подготовиться к вторжению. Для этой цели маркиза использовала своих прелестных фрейлин, которых, согласно историку Прато, скорее следовало бы назвать жрицами Венеры, в частности, красавицу Элеонору Бронину, чьи поцелуи были наградой в одном из конкурсов. Причём, в игре пожелали участвовать не только кардинал Гуркский и вице-король, но и племянник Изабеллы, понадеявшийся, что молодость поможет ему обойти соперников.

В другой раз кардинал и вице-король уже открыто вступили в борьбу за благосклонность прекрасной Бронины, попытавшись поцеловать девушку, когда та вышла с Изабеллой к ужину.

– Монсеньор Гуркский, – свидетельствовала маркиза, – настолько забыл о своём достоинстве и сане, что опустился перед ней на колени.

А Кардона на следующий день прислал Бронине двадцать пять ярдов красного бархата и двадцать пять ярдов чёрного:

– Красный за то удовольствие, которое Вы, мадонна, доставили мне, а чёрный за тот стыд, который Вам пришлось испытать по моей вине.

В другой вечер, когда Изабелла пригласила герцога и его знатных гостей на бал-маскарад в свой дом, кардинал дважды танцевал с Брониной и провёл большую часть своего времени в любовной беседе с ней. Но фрейлина не скрывала, что предпочитает ему вице-короля. Тем временем Изабелла воспользовалась этой возможностью, чтобы привлечь внимание любимца императора, и когда после ужина гости сняли маски, у неё состоялся долгий разговор с кардиналом Гуркским о возвращении некоторых владений, принадлежавших ранее Мантуе. В других письмах маркизы приводится много любопытных примеров жадности испанцев. На одном балу, который герцог давал в Корте Веккья, не только были тайно срезаны золотые пуговицы с костюмов его придворных, но и пострадала сама Изабелла, которая лишилась нескольких маленьких золотых канделябров (своей любимой эмблемы), пришитых к её платью.

Веселясь в замке Сфорца, вспоминала ли маркиза, как танцевала здесь с Лодовико или как она и Беатриче спорили с Галеаццо ди Сансеверино, кто из рыцарей лучше: Роланд или Ринальдо? К счастью, к графу, попавшему в плен вместе с Моро, судьба была более благосклонна: после уплаты выкупа, внесённого его братьями, Галеаццо отправился ко двору императора, а впоследствии, помирившись с Людовиком ХII, верно служил французам, пока не погиб в битве при Павии.

Массимилиано отправил дяде слёзное письмо, чтобы тот позволил жене погостить у него хотя бы ещё несколько дней. Во время своего пребывания в Милане этой «Макиавелли в юбке», помимо всего прочего, удалось завладеть несколькими компрометирующими письмами своего брата, кардинала Ипполито д'Эсте, к папскому нунцию. В то время как Массимилиано, не обращая ни на что внимания, бездумно расточал деньги на балы, пиры и турниры. Изабелла пользовалась таким успехом, что ей объявили:

– Если Вы, дорогая тётушка, не приедете на карнавал в следующем году, то мы со своими друзьями захватим Вас военной силой, со всем неистовством швейцарцев!

8 января Изабелла написала из Милана брату-кардиналу:

– Папа хочет забрать себе все владения рода Эсте, поскорее бы Господь прибрал его, и я надеюсь, что так и будет!

Желание Изабеллы быстро сбылось: в ночь с 20 на 21 февраля 1513 года Юлий II скончался в Ватикане. Феррара была спасена, а сын Изабеллы обрёл свободу.

Неделю спустя после смерти Юлия II кардинал Джованни Медичи был провозглашён новым папой под именем Льва Х, а его секретарь Биббиена взволнованно написал маркизе:

– Ваше Высочество, должно быть, уже слышали радостную новость, которая, я знаю, доставит Вам огромную радость и утешение, потому что, отложив в сторону исключительную любовь, которую Его Святейшество и весь его дом всегда питали к Вашему прославленному роду и к Вам лично, сами понимаете, безопасность Вашего племянника, как и Вашего брата, зависит от Святого Престола.  Его Святейшество пожелал, вернувшись с конклава, чтобы Ваш прославленный первенец, сеньор Федерико, пока оставался в Риме, желая выказать ему ту истинную и великую привязанность, которую он питает к Вашему Превосходительству и маркизу.

Своё послание ловелас Биббиена закончил тем, что просил передать нежный привет «моей дорогой мадонне Альде» и всем прочим дамам маркизы. Изабелла тотчас послала в Рим верного человека поцеловать ноги новому папе и поздравить его с избранием. А позже лично ответила Биббиене:

– Вы уже слышали от Марио Эквиколы о радости и восторге, которыми наполнило нас это счастливое событие, и действительно, со дня нашего рождения мы никогда не испытывали большего удовольствия, чем от этой прекрасной новости, которая дошла до нас сразу после того, как мы услышали о смерти папы Юлия. За всё это мы хвалим и благодарим Господа Бога, надеясь, что благодаря великой доброте и мудрости Его Святейшества мы сможем обеспечить безопасность государства герцога, нашего брата, поддержать нашего племянника, герцога Миланского, а также способствовать чести и возвышению нашего мужа, маркиза, и установлению мира во всей Италии.

К сожалению, слухи о скандале, вызванном любовными похождениями вице-короля с фрейлиной маркизы, достигли ушей её мужа, и перед отъездом из Милана Изабелла получила гневное письмо от Франческо, в котором тот упрекал её за длительное отсутствие:

– Ваше поведение сделало Вас притчей в языцех!

Однако Изабелла дала ему отпор: «Мой дорогой господин, мне жаль, но я не удивлена, услышав, что Вы не были удовлетворены моими объяснениями, и я была бы более довольна, если бы чувствовала, что это моя вина.  Но поскольку причина, по которой я не сразу подчинилась Вашему Превосходительству, заключалась в том, что, с Вашего позволения, я хотела помочь своему брату и угодить племяннику, мне кажется, Вам не нужно выражать недовольство, и я могу только сожалеть о своей несчастной судьбе, которая всегда делает мои поступки неприятными для Вас. И я, конечно, не верю, что сделала во время миланского путешествия что-то такое, за что заслуживаю стать «притчей в языцех». Я знаю, что приобрела много новых друзей для Вас, а также для себя, и что я вела себя так, как должно, и как я всегда привыкла вести себя, благодаря милости Бога и самой себе, мне никогда не нужно было, чтобы меня контролировали другие или напоминали, как управлять своими поступками. И, хотя в других вещах я ничего не значу, Бог даровал мне эту милость, за которую Ваше Превосходительство должны мне быть так же благодарны, как и любой муж своей жене, и даже если бы Вы любили и почитали меня гораздо больше, Вы никогда не смогли бы отплатить за мою верность. Это заставляет Вас иногда говорить, что я зазнаюсь, потому что, зная, как много я заслуживаю от Вас и как мало я получаю, я иногда испытываю искушение изменить свою природу и казаться не такой, какая я есть. Но даже если Вы всегда будете относиться ко мне плохо, я никогда не перестану поступать правильно, и чем меньше любви Вы ко мне проявляете, тем больше я всегда буду любить Вас, потому что, по правде говоря, эта любовь – часть меня, и о том, что я Ваша жена, никогда не забываю.  В данном случае, я думаю, что, не вызывая Вашего неудовольствия, я могла бы отложить своё возвращение на две недели по причинам, которые я уже объяснила. Не сердитесь на меня и не говорите, что Вы не верите, что я хочу видеть Вас, как я утверждаю в своих письмах, потому что, если бы моё желание в этом отношении было удовлетворено, Вы позволили бы мне видеть Вас гораздо чаще, чем я делаю это в Мантуе. Я ещё раз выражаю признательность Вашему Превосходительству и прошу прощение за то, что написала такое длинное письмо. Та, кто любит Вас так же, как себя».

Из Милана маркиза отправилась в Геную, где пребывала до 11 марта, когда снова пришло сердитое письмо от Франческо:

– Мы собираемся ехать встречать Федерико, ведь он уже недалеко. Из любви к нему Ваше Сиятельство (без сомнения) поспешит и положит конец местным сплетням, повторять которые мы не станем.

В других письмах, написанных под диктовку секретарём маркиза и потому ставших широко известными, он открыто выказывал своё недовольство:

– У меня жена, которая всегда поступает, как хочет, по собственному своему разумению!

Это было самое страшное обвинение, которое муж тогда мог предъявить своей супруге. По его приказанию Изабелла вернулась в Мантую, тем более, что туда должен был приехать её любимый сын.

Что же касается Бронины, то Изабелла сама понимала, что больше не может держать девушку у себя на службе. Поэтому фрейлина удалилась в монастырь неподалёку от Гойто, где жила в качестве признанной любовницы вице-короля. Но маркиз на этом не успокоился и уволил также другую любимую фрейлину жены, Альду Боярдо, двоюродную сестру феррарского поэта Маттео Боярдо, которая десять лет прослужила Изабелле, и была так же любима герцогиней Елизаветой Гонзага, Джулиано Медичи и Биббиеной. На этот раз Изабелла была глубоко огорчена, однако она тщетно ходатайствовала за эту преданную фрейлину, которая была её спутницей во многих путешествиях и осталась её подругой до конца жизни. Франческо наотрез отказался прислушаться к её мольбам, заявив:

– Мадонна Альда разожгла пламя раздора в моём доме, которое не погаснет при моей жизни, и ни один человек, покинувший мой двор, не вызвал такую всеобщую неприязнь, как она!

Однако маркиза не могла забыть свою подругу и с грустью написала сестре Альды:

– Я очень сожалею, что была вынуждена расстаться с ней и не смогла сделать больше для такой дорогой и верной спутницы!

Вслед за неприятностями из-за фрейлин Изабеллу расстроила ссора её любимых поэтов: Джулио Тебальдео и Марио Эквиколы. Маркиза находила утешение в учёных беседах с Эквиколой, в обязанности которого входило придавать блеск её эпистолярному стилю. Вскоре тот стал известен в Италии благодаря своему трактату «О женщинах», в котором восславил последних как превосходящих мужчин своим совершенством. Имя Марио, который был евнухом, при дворе частенько связывали, скорее в шутку, чем всерьёз, с именем Изабеллы Лавиньолы, сестры старого учителя танцев маркизы и одной из самых доверенных её дам. Но её поведение было, похоже, столь безупречно, что даже Франческо Гонзага пришёл в ярость, когда в День всех Святых 1513 года несколько копий непристойного памфлета, направленного против Марио и Лавиньолы, были прибиты к стенам домов в разных частях Мантуи. Маркиз приказал начать немедленное расследование, и вскоре всплыло имя казначея Джулио Олдойно, признавшегося, что стихи прислал ему Тебальдео, покинувший Мантую некоторое время назад. Вдобавок, поэта заподозрили в том, что он является автором аналогичного пасквиля, появившегося в Риме. Казначей извинился за своё участие в этом недостойном деле:

– Я не думал, что стихи могут нанести Вашим Высочествам какой-либо реальный вред!

Несмотря на извинения, он был немедленно уволен, хотя до того провёл шестнадцать лет на службе у маркиза. Одновременно Франческо Гонзага написал угрожающее письмо Тебальдео, упрекая его в самой низкой неблагодарности и угрожая ужасной расплатой, а Изабелла, со своей стороны, обратилась ко всем своим друзьям с просьбой отказаться услуг поэта, который опустился до такой низости. В том числе, своё возмущение она выказала в послании к кардиналу д’Эсте:

– Преподобнейший и дорогой брат, я полагаю, Вы слышали, что некоторое время назад письмо, написанное моим наставником Эквиколой, было неожиданно украдено и напечатано с несколькими дополнительными строками, высмеивающими Марио и мою даму Изабеллу. Я уверена, что Вы, как и каждый благородный дворянин и дама, сурово осудите автора этих стихов, которые, признаюсь, вызвали мое серьёзное неудовольствие, не из-за Марио, который хорошо умеет защищаться, а потому, что я возражаю против того, чтобы о членах моей семьи говорили с подобным неуважением.

Ипполито д'Эсте, который был одним из главных покровителей Тебальдео, похоже, не отнесся к её просьбе серьёзно, и неосмотрительность поэта не помешала ему пользоваться благосклонностью папы Льва X и дружбой Рафаэля, Кастильоне, Бембо и Биббиены в течение многих лет.  Кроме Тебальдео, были и другие, кто считал Марио надоедливым педантом, и выходка поэта, вероятно, вызвала больше смеха, чем гнева среди друзей маркизы в Риме.  Даже добрая герцогиня Елизавета, похоже, сочла гнев Изабеллы несколько чрезмерным, и использовала всё своё влияние, чтобы успокоить свою невестку. Согласившись с ней в том, что Марио и Лавиньола невиновны, герцогиня продолжила:

– Как Вам известно, я принимаю близко к сердцу все Ваши горести, как свои собственные, но в этом случае, мне кажется, следует скорее сожалеть о потере такого старого и надёжного слуги, как Джулио. Таланты же Марио слишком хорошо известны, чтобы кто-либо мог нанести ему вред. В то время как доброта Изабеллы очевидна для всех, и эта выходка не может запятнать её честь. Но есть ли среди нас человек, чьё поведение настолько безупречно, чтобы закрыть рот клеветникам? Я часто замечала, что их обычная привычка – нападать на тех, кто наиболее достоин похвалы и уважения. Поэтому я прошу Ваше Превосходительство больше не утруждать себя этим вопросом.

Как умная женщина, маркиза поняла намёк, содержавшийся в письме подруги, поэтому последовала её совету. Тем более, что у неё хватало собственных семейных неприятностей. Франческо, отчаявшийся снова увидеть Лукрецию, предпринял было попытку сблизиться с женой, начав ухаживать за ней, как в те годы, когда был её женихом, но и здесь потерпел фиаско. Взаимоотношения между супругами дошли до разрыва. Впрочем, они давно уже жили отдельно: Изабелла по-прежнему занимала свои апартаменты в Сан-Джорджо, а Франческо со своим собственным двором, враждебным Изабелле, до самой смерти жил во дворце Сан-Себастьяно, построенном им между 1506 и 1508 годами.

Глава 12

Примадонна Ренессанса

Едва закончились торжества в честь вступления на престол племянника Изабеллы, как Милан снова подвергся нападению французской армии, и его спасло только своевременное прибытие швейцарских войск.  Французы поспешно отступили через Альпы, Кастелло сдался, и Массимилиано Сфорца снова мог вздохнуть свободно. Но его неспособность к управлению, а также высокие налоги, которые он вымогал у своих несчастных подданных, чтобы платить ежегодную дань швецарцам и удовлетворять свои собственные экстравагантные желания, делали его правление всё более и более непопулярным. Впрочем, несмотря на все его недостатки, Изабелла, похоже, искренне любила племянника и по его настоятельной просьбе в сентябре 1513 года снова отправилась в Милан. Однако по пути, получив известие о болезни мужа, вернулась назад в Мантую.

Всю зиму Франческо проболел, в то время как его подданные страдали от немецких и венецианских отрядов, вторгавшихся во владения маркиза в поисках ночлега и еды. Новости из Рима также вызывали у Изабеллы некоторое беспокойство. Лев Х вынашивал амбициозные планы по возвышению своей семьи и уже присматривался к соседним владениям. Визит вице-короля Неаполя во время карнавала не принёс ей облегчения: Кардона был необычайно угрюм и неразговорчив.

В этих обстоятельствах Изабелла решила воспользоваться первыми весенними днями, чтобы посетить владения мужа, и 15 марта 1514 года покинула Мантую со свитой из 93 человек и 80 лошадей. Письма, которые она писала маркизу во время двухнедельного отсутствия, открывают очаровательную картину её путешествия по живописным местам. В возрасте сорока лет восторг Изабеллы от красот природы был таким же свежим и непосредственным, а её удовольствие от всех маленьких происшествий во время путешествия было таким же острым, как в ту пору, когда она была шестнадцатилетней девушкой.

На берегах озера Гарда герцогиня Сора, одна из подруг Изабеллы, сопровождавших её в путешествии, рассказала ей о новой книге поэта Триссино, который был родом из Виченцы, но в данное время проживал в Риме. В своём произведении тот, в духе «Кортеджиано», описал дискуссию, состоявшуюся во дворце герцогини в Ферраре, предметом которой были самые знаменитые женщины древности и современности. Один из ораторов (судя по всему, сам Триссино) ярко описывает неизвестную даму, виденную им в Милане, которая вышла из своей кареты с молитвенником и скрылась в Соборе:

– Ни Мантенья, ни Винчи, ни Апеллес не смогли бы воздать должное её красоте. Лучше всего здесь подходят строки Петрарки: «Una Donna piii bella assai che'l sole» («Эта женщина прекрасна, как солнце»). Именно так она предстала перед моими глазами, дама, сияющая сильнее, чем солнце, с золотыми волосами, падающими на плечи, свободно схваченными шёлковой сеткой коричневого цвета с узлами из чистого золота, сквозь которую её локоны сияли, как яркие лучи света; сверкающий рубин и крупная жемчужина блестели на её лбу, нитка жемчуга свисала с шеи до талии, её чёрное бархатное платье было расшито золотом – короче говоря, всё, что она носила, было работой лучших мастеров.

Тут вмешался второй оратор, которым оказался никто иной, как Бембо:

– -Больше ни слова! Я знаю даму, о которой вы говорите, – это маркиза Мантуи, которую почитает и любит весь мир. Но Вы видели её только один раз, в то время как я часто говорил с ней и могу рассказать о её нежности, доброте и добродетели, которые намного превосходят украшения из золота и драгоценных камней. Я восхищаюсь её голосом, который, по словам того же Петрарки, можно охарактеризовать как: «chiara, soave, angelica, e divina» («выразительный, милый, ангельский, божественный»). Она очаровала бы Орфея и Амфиона своей чарующей сладостью. И если бы Вы однажды услышали, как она поёт на лютне, подобно сиренам, то забыли бы свой дом и страну, чтобы следовать за её чарующей мелодией. Поистине, Бог дал ей дары всех муз, все сокровища Касталии и Парнаса; но, прежде всего, она любит поэзию, как и подобает принцессе, которая правит страной Вергилия.

Затем поэт начал восхвалять красоту дворца Изабеллы, его светлые и величественные стены, украшенные великолепными драпировками, красивые маленькие комнаты, полные редких книг и картин, античной и современной скульптуры, камей, медалей и драгоценных камней, и закончил тем, что объявил маркизу достойной причисления к мудрейшим женщинам Древней Эллады: Навсикае, Сафо, Коринне, Пенелопе и Алкестиде.

Любопытство Изабеллы было так возбуждено, что она немедленно написала в Рим, чтобы Триссино немедленно прислал ей свою книгу. В праздник Благовещения она получила в подарок от поэта желанную рукопись в роскошном переплёте, с прилагаемым к ней письмом и посвящением в стихах. В тот же день, 25 марта, маркиза выразила благодарность Триссино:

– Дорогой друг, Ваше письмо, стихи и книга не могли бы найти нас в более прекрасном и подходящем месте, чем Ривьера-ди-Гарда, где мы сейчас находимся, для поэзии и созерцания. Мы с радостью принимаем Ваше сочинение, по нашему мнению, очень элегантное и остроумное, хотя на самом деле Ваши похвалы немного чрезмерны. Но, как гласит народная пословица: «Я знаю, что это неправда, но мне приятно».

В отличном настроении Изабелла вечером похвасталась в письме к мужу:

– На всей Ривьере меня принимают с королевскими почестями, как сиятельную сеньору!

На следующий день она отправилась обратно, однако не пробыла дома и несколько недель, как племянник Массилимиано снова прислал ей приглашение. Наконец, маркиза получила разрешение своего мужа и в первые летние дни отправилась в Милан с большой свитой дам и придворных. Весь город вышел ей навстречу и приветствовал её восторженными криками, когда она проехала через ворота, где Моро и Беатриче часто приветствовали её, в замок Сфорца. Здесь герцог, как и прежде, развлекал её празднествами и взял с собой в Павию, которую она не видела с тех блестящих дней прошлого. Но всё это было в последний раз: трон Массимилиано уже шатался.

Осенью 1514 года сбылось, наконец, одно из самых заветных желаний Изабеллы: впервые в жизни она отправилась в Рим. Со времени восшествия на престол Льва X маркиза получала настойчивые приглашения от своих друзей, но всё откладывала поездку из-за немощей Франческо. К счастью, летом его состояние улучшилось, в то время как из Рима поступали тревожные слухи о планах папы по захвату Феррары и Урбино. Навстречу Изабелле выехали Джулиано Медичи, кардинал Биббиена и Рунико Аретино. Последний был известен своими импровизациями и очень гордился тем, что его брат стал кардиналом. Поэтому говорил о нём не иначе, как о следующем папе, а о себе – как о будущем короле Неаполя. Тщеславный Рунико заявил, что у него есть папская булла, уполномочивающая его доставить маркизу в Рим, в то время как Биббиена и Джулиано попытались ввести его в заблуждение, указав сначала на одну даму из свиты Изабеллы, а затем на другую, как на маркизу. Когда, наконец, он обнаружил, что приятели подшучивают над ним, то пришёл в ярость, вызвав смех у всей компании.

18 октября Изабелла въехала в Рим, где её сердечно принял Лев Х со всей своей Священной коллегией. В течение следующих шести недель она осматривала древние римские руины и сокровища Ватикана, своими  собственными глазами увидев античные статуи, о которых так много слышала от Кристофоро Романо, Бембо и своего собственного сына Федерико. Затем Изабелла посетила Капитолий и любовалась с лоджии Бельведера пурпурными равнинами Кампаньи и Альбанскими горами.  Также она преклонила колени перед храмом Святого Петра и прогуливалась по знаменитым садам на склонах Пинчо и Квиринала, посещая ведущих учёных того времени. Бембо и Биббиена, Садолето и Кастильоне оставили воспоминания о её ежедневных прогулках и поездках по Вечному городу. Учёный библиотекарь Ватикана Томмазо Ингирами тоже стал одним из величайших поклонников маркизы, в то время как Колоччи обсуждал с ней провансальскую поэзию и попросил её принять в подарок экземпляр своей книги о поэтах Лимузена. Банкир Киджи устраивал в её честь великолепные пиры на своей новой вилле, где самые дорогие вина и изысканные яства подавались только на золотых и серебряных блюдах в залах, украшенных первыми художниками того времени. Там Изабелла увидела прекрасное творение Рафаэля: фреску с изображением Галатеи, несущейся на своей колеснице по волнам, которая была предметом удивления и восхищения всех гуманистов Рима. Сам же Рафаэль, по всей вероятности, был проводником маркизы среди раскопок и показал ей удивительные фрески и лепнину, которые незадолго до того были обнаружены в банях Тита и Золотом доме Нерона. После того, как он рассказал ей о своём детстве в Урбино и о своём отце, который когда-то написал портрет Изабеллы, а также о своих первых покровителях, добрых герцоге и герцогине Урбино, маркиза с очаровательной улыбкой попросила:

– Маэстро, нарисуйте для меня маленькую Мадонну, когда у Вас будет несколько свободных минут.

Конечно, Рафаэль ей это с радостью пообещал, а затем вернулся к своим фрескам, зданиям и планам Древнего Рима. Кардиналы и принцы соперничали друг с другом, оказывая честь своей знаменитой гостье, и развлекали её на роскошных банкетах или изысканных ужинах, где Аретино читал свои последние стихи, а любимый папский шут, фра Марино, предавался своим безумным забавам, которые заставляли маркизу смеяться до слёз.  Но самым запоминающимся из всех развлечений была пьеса «Каландрия», которую Биббиена поставил в Ватикане. В ней рассказывалось о нелепых приключениях близнецов: брата и сестры. По случаю чего сиенский мастер Перуцци написал прекрасные декорации.  В интерлюдии (перерыве) же показывали балет, живые картины и аллегорические представления под музыку флейт и виолы и сладкие голоса певцов сливались с изысканными мелодиями нового органа папы работы мастера Лоренцо да Павии.

Не ограничившись Римом, в конце ноября Изабелла нанесла визит в Неаполь и увидела величественные дворцы и роскошные сады этого древнего города, где по очереди правили её дед, дяди и двоюродный брат, и который теперь был домом испанского вице-короля. Однако единственными родственниками, которых она нашла там, оказались её старая подруга и кузина Изабелла Арагонская, вдовствующая герцогиня Миланская, и её дочь Бонна Сфорца. Вероятно, благодаря вмешательству Изабеллы д'Эсте, в это же время юная принцесса была обручена со своим двоюродным братом Массимилиано, молодым герцогом Миланским. Но этот предполагаемый союз, который доставил её матери неподдельную радость, так и не состоялся. Через три года после изгнания Массимилиано Бона вышла замуж за короля Польши и уехала жить в Краков. Тем не менее, она всегда с нежностью вспоминала о маркизе и в 1522 году написала ей письмо с благодарностью за то, что та прислала ей образцы последних миланских нарядов и сообщила последние мантуанские новости, с восхищением заметив:

– Ваше Высочество является единственным источником всей прекрасной итальянской моды!

Несмотря ни на что, Изабелла наслаждалась неделями, проведёнными в Неаполе, где её одинаково чествовали как неаполитанские принцы, так и испанские гранды. В следующем коротком письме своему любимому сыну Федерико она кратко упоминает о некоторых развлечениях, которыми были наполнены ее дни:

– Для описания наших развлечений здесь я отсылаю Вас к письму Бенедетто Капилупи, в котором полностью описаны все мои действия. Сегодня я заставила его рассказать о банкете, который устроил для нас граф Кьярамонте, сын принца Бизиньяно. Мы хотели бы, чтобы Вы могли присутствовать там, чтобы увидеть, как галантно он меня развлекал, и понять, как это прекрасно прислуживать дамам и уметь делать всё, что необходимо, вовремя.

Среди дворян, которые тоже великолепно приняли маркизу, были Фабрицио Колонна и его зять маркиз де Пескара. Последний неоднократно навещал родственников своей жены, Виттории Колонна, в Мантуе, и пользовался расположением Изабеллы. Более того, он был сильно влюблён в её очаровательную фрейлину Делию, с которой недавно познакомился в Милане и которая приехала вместе с маркизой в Неаполь. Эта привязанность, о которой благородная и знаменитая жена Пескары, похоже, не подозревала, оказалась более длительной, чем большинство подобных связей. Маркиз поддерживал активную переписку с Делией и посылал ей любовные письма. В феврале 1522 года, когда он лежал раненый в Роккетте в Милане, то написал оттуда Марио Эквиколе:

– Молю Вас, передайте маркизе, что я жажду поцеловать её руку.

После чего добавил:

– О Делии же ничего не смею сказать, поскольку я и так долго служил ей.

В мае того же года он написал ещё раз уже из Неаполя:

– Дай Бог, чтобы я мог увидеть её (Делию) ещё раз, прежде чем умру.

Если бы Виттория узнала о страсти маркиза к прекрасной фрейлине Изабеллы, то вряд ли бы оплакивала преждевременную смерть мужа в 1525 году с самой искренней и непреходящей скорбью.

Тем временем возвращения маркизы с нетерпением ожидали в Риме, где по приказу Льва Х для её развлечения были подготовлены новые комедии. 15 декабря Пьетро Бембо отправил Франческо Гонзага письмо от имени папы с просьбой разрешить маркизе остаться в Риме на время карнавальных праздников. И тот, естественно, не мог отказать святому отцу. Лев Х и все кардиналы радовались.

– Здесь, – свидетельствовал Пьетро Бембо, – у нас был самый весёлый из карнавалов, благодаря присутствию сеньоры маркизы.

Общество Изабеллы, как заявляли папа и любящие удовольствия кардиналы, обеспечивало один элемент, которого не хватало при папском дворе.

– Весь Рим, – писал кардинал Биббиена Джулиано Медичи, который отправился во Францию, чтобы жениться на принцессе Савойской, – говорит, что здесь есть всё, кроме дамы, способной возглавить двор.

1 января 1515 года умер французский король Людовик ХII, поэтому свадьба Джулиано Медичи была отложена на февраль. Папа желал, чтобы Изабелла задержалась в Риме и приняла участие в празднествах в честь молодожёнов. Но её больной муж становился всё более беспокойным и нетерпеливым. Из-за чего, как только карнавал закончился, Изабелла неохотно покинула Рим и вернулась домой. По дороге она провела несколько дней во Флоренции, где её великолепно приняли за счёт папы и поселили во дворце Медичи. После этого она быстро добралась до Феррары и прибыла в Мантую 18 марта. В тот вечер она написала Биббиене письмо, полное сожалений и нежных слов:

– Я здесь, в Мантуе, но моё сердце осталось в Риме.

Между тем после восшествия на французский престол нового короля Франциска I политическая ситуация резко изменилась. Франциск решил лично вести армию в Италию и отвоевать Милан. Швейцарские войска покинули город четырнадцатого сентября 1515 года, чтобы атаковать французов при Мариньяно. Однако, благодаря своим пушками и гасконским стрелкам, Франциск I одержал победу. Массимилиано заперся в Миланском замке. Он мог выдержать долгую осаду, но помощи ждать было неоткуда, поэтому не было смысла упорствовать. Вскоре были согласованы условия капитуляции. Массимилиано отказывался от всех претензий на герцогство и должен был поселиться во Франции, где ему было обещано содержание в 30 000 дукатов в год. Говорят, что, покидая замок, бывший герцог заявил:

– Я рад избавиться от своего рабства у швейцарцев, от пренебрежительного отношения ко мне императора и предательства испанцев!

– То был человек, который в силу своего безрассудства и своих дурных привычек и отсутствия каких-либо способностей не был достоин величия, – так отозвался историк Гвиччардини о старшем сыне Моро.

Хотя маркиза не питала иллюзий насчёт племянника, она всё ещё испытывала к нему добрые чувства. Массимилиано тоже не забыл ту, которую считал второй матерью, и даже прислал ей сообщение из Амбуаза:

– Я здоров, слава Богу, и счастлив настолько, насколько мои друзья могут пожелать мне этого, и подумал, что должен сообщить об этом Вашему Превосходительству, поскольку, зная, что Вы любите меня, посчитал, что это доставит Вам удовольствие.

В ноябре 1515 года венецианские послы провели два дня в Мантуе по пути в Милан. Патриций из их свиты, Пьеро Соранцо, описывает, как они прибыли на лодке поздним зимним вечером и были проведены при свете факелов в благоуханные и роскошно обставленные комнаты, которые обычно занимал молодой Федерико Гонзага. Здесь под звуки изысканного пения и инструментальной музыки был подан изысканный ужин, состоящий из бесконечного разнообразия рыбы, яиц, пирогов, конфет и восьми различных сортов вина. На следующее утро, после посещения большой мессы и прослушивания прекрасной органной музыки, посланники посетили дворец Сан-Себастьяно и восхитились великолепной серией картин, написанных рукой Мантеньи. После чего их провели в другую анфиладу апартаментов, где с порога ощущался тот же запах дорогих духов. Здесь они нашли маркиза, лежащего на кушетке у камина в богато украшенной комнате, со своим любимым карликом, одетым в золотую парчу, и тремя великолепными борзыми у его ног. Три пажа стояли рядом, обмахивая своего хозяина большими веерами, чтобы на него не упал даже волос; в комнате было много соколов и ястребов на поводке, а на стенах висели портреты его любимых собак и лошадей. Франческо любезно принял посланников и приказал показать им другие залы дворца, в которых находились недавно написанные фрески Лоренцо Коста и портреты членов семьи маркиза и его друзей. Большое впечатление на посетителей также произвели красота и обширность садов, живописный вид с лоджии и великолепный обеденный сервиз из кованого серебра. Во второй половине дня они встретились с кардиналом Сигизмондо Гонзага и посетили Кастелло, дворец, принадлежащий маркизе.

– Более красивый, – пишет Сорцано, – чем все остальные, и полный очаровательных девушек.

После чего продолжает:

– Мы увидели Оружейную палату маркизы, которая достойна сравнения с залами Совета десяти, кабинет, содержащий драгоценности и бесценную посуду, и Гроту, в которой маркиза собрала бесконечное количество редких и красивых вещей.

К несчастью, сама Изабелла страдала от приступа лихорадки и не могла принимать гостей, но отдала приказ, чтобы их приняли со всем почтением и показали все её сокровища. Наконец, венецианцев отвели посмотреть конюшни в поместье Те, за стенами города, где их восхищённому взору предстало 150 великолепных скакунов знаменитой берберийской породы Гонзага. Затем для усталых путешественниками был накрыт ещё один ужин из отборных яств и сладостей, после чего певец Марчетто исполнил несколько песен под лютню «так восхитительно, что вы не могли бы пожелать ничего лучшего».

Франциск I тоже всецело наслаждался жизнью в Милане, занимаясь охотой, игрой в мяч и дамами. Главной заботой Изабеллы теперь было подружиться с победителем при Мариньяно, а король, со своей стороны, не меньше стремился увидеть блистательную маркизу. Однако Изабелла отклонила его настойчивое приглашение, сославшись на плохое самочувствие своего мужа, и решила отправить своего сына отдать дань уважения молодому королю вместо Франческо. Тем более, что три года, проведённые Федерико при дворе Юлия II, сделали из него идеального придворного. В Милане, где юношу ждал тёплый приём, он был приглашён сопровождать Франциска I до Виджевано. Король был так очарован красотой и нарядами итальянских дам, что Федерико попросил мать прислать восковую куклу, одетую и причёсанную по мантуанской моде и с выкройками, дабы француженки могли их копировать.

– Мы с радостью пришлём фигуру, одетую по моде, дабы угодить его христианнейшему величеству, – ответила Изабелла, – но боюсь, что он не увидит ничего нового, поскольку здесь мы одеваемся точно в том же стиле, что и миланские дамы.

Однако всё осложнилось, когда Франциск прослышал о любовнице вице-короля и пожелал её увидеть. С этой целью он поручил епископу Ниццы забрать Бронину из монастыря. Епископа снабдили подложной папской индульгенцией на случай совершения ею греха. Изабелле ничего не оставалось, как закрыть на всё глаза и Бронине пришлось ехать против своей воли. В дороге они повстречались с некими испанцами, которым она сообщила своё имя, умоляя спасти её. Они без всяких колебаний освободили её и задали епископу хорошую трепку. Франциск I был весьма недоволен тем, что тот не справился с его поручением. Епископу пришлось бежать в Мантую, где он некоторое время прожил в лодке посреди озера, в равной степени опасаясь французского и испанского кинжалов.

Несмотря на это позорное дело, Федерико удалось сохранить благосклонность Франциска I, и маркиза неохотно позволила своему сыну уехать вместе с королём во Францию в январе 1516 года. В течение весны и лета сын Изабеллы оставался при французском дворе и сопровождал Франциска I в Блуа, Амбуаз и другие королевские замки. Но если все опасения с этой стороны оказались напрасными, то в Риме папа по-прежнему лелеял амбициозные планы насчёт Урбино. В июне 1515 года жезл гонфалоньера Церкви был внезапно отобран у Франческо Марии делла Ровере и передан Джованни Медичи, родственнику папы, и хотя Лев X заверил герцога Урбино в своей неизменной дружбе, это не смогло усыпить подозрения Изабеллы. Двуличие папы в этом вопросе было полностью доказано. Приехав в декабре на встречу с ним в Болонью (перед своим возвращением во Францию), Франциск I неохотно согласился пожертвовать Урбино в обмен на Парму и Пьяченцу. Однако, пока был жив его брат, Лев X воздерживался от военных действий. Джулиано Медичи не забыл о том, что герцог и герцогиня Урбино приютили его после изгнания из Флоренции, и когда папа приехал навестить брата во Фьезоле во время его последней болезни, тот умолял не отнимать герцогство у племянника Елизаветы Гонзага.

– Выздоравливайте поскорее, брат, и не беспокойтесь об этих вещах, – успокоил его Лев Х.

В свой черёд, Биббиена, который остался во Фьезоле после отъезда папы, сообщил Изабелле:

– Я передал герцогу Ваши добрые пожелания, мадонна, но, боюсь, надежды на его выздоровление мало.

Месяц спустя, 17 марта 1516 года, Джулиано умер от туберкулёза, оплакиваемый всеми как лучший из Медичи. Его должность гонфалоньера Церкви была немедленно передана племяннику папы Лоренцо, а герцог Урбино был вызван в Рим, чтобы дать ответ на длинный список обвинений, включая убийство кардинала Алидози, любимца Юлия II.

Напрасно молодой Федерико Гонзага ходатайствовал перед Франциском I за своего шурина, напрасно герцогиня Елизавета Гонзага сама поспешила в Рим, чтобы встретиться с папой и напомнить Лоренцо Медичи о тех днях, когда его отец гостил в Урбино и она нянчила его на своих руках. Лев Х принял её с величайшей сердечностью, кардиналы стекались, чтобы оказать ей знаки внимания, и Бембо ещё раз заверил её в своей неизменной преданности. Но когда на следующей аудиенции герцогиня обратилась к состраданию святого отца и напомнила ему об их старой дружбе и о гостеприимство, которым он и его покойный брат пользовались в Урбино во время своего изгнания, папа только пожал плечами и посмотрел на неё сквозь лупу.

– Ах, святой отец, – продолжала Елизавета, набираясь смелости, – разве Вы не помните, как в те дни мы молились, чтобы Вы могли вернуться к своим? И Вы хотите выгнать нас из дома просить милостыню? Разве Вы сами не помните, как горько скитаться по Италии в качестве нищего изгнанника?

Но Лев Х не произнёс ни слова, и бедная герцогиня в отчаянии вернулась в Урбино. 27 апреля Франческо Мария был изгнан и лишён своего состояния, а в мае Лоренцо Медичи вторгся в Урбино во главе 20 000 человек.  Франческо Мария с помощью храброго мантуанского капитана Алессио Беккагуто, которого его тесть послал ему на помощь, предпринял тщетную попытку сопротивления, но его собственные подданные восстали против него, и, бросив оружие в реку, он удалился в Пезаро. Здесь он погрузился с двумя герцогинями и всем своим самым ценным имуществом на корабль и отправился морем в Мантую. Сильный шторм гнал их корабли, согласно одному сообщению, «около 700 миль на восток, почти к славянским берегам», но, наконец, ярость ветра утихла, и 8 июня путешественники достигли Питолы, где для них были спешно подготовлены помещения. Сама Изабелла гостила у своего родственника Луиджи Гонзага в его летнем дворце Боргофорте, на реке По, в нескольких милях к югу от Мантуи, и бедные герцогини приехали туда навестить её, но маркиз не захотел вызывать недовольство папы, приняв изгнанников под своей крышей, и они решили пока остаться в Питоле.

– Сегодня, – писал придворный-мантуанец своему молодому господину Федерико Гонзага, – Изабелла Лаваньола (дама маркизы) приехала в Мантую, чтобы отправить оттуда в Питолу кровати для герцога и герцогини Урбино, которых ждут там сегодня вечером. Их маленький сын, сеньор Гвидобальдо, уже четыре дня живёт в комнатах Вашего Высочества в Корте, и он самый умный и самый очаровательный ребенок в мире. Он смело говорит: «Если бы папа Лев пришёл сам, он никогда не смог бы отобрать имущество у моего отца», и другие вещи, которые заставляют нас всех удивляться, поскольку ему всего два года. Для герцога и герцогинь тоже готовятся комнаты в Корте.

Но несколько дней спустя тот же автор объяснил, что изгнанники и их свита останутся в Питоле, пока папа не разрешит им приехать в Мантую. К счастью, у Елизаветы Гонзага был добрый и любящий друг в лице Изабеллы, которая делала всё возможное, чтобы облегчить её положение, так как, похоже, была более глубоко привязана к своей невестке, чем к собственной дочери.

18 августа племянник папы, Лоренцо Медичи, был назначен герцогом Урбино. В то же время Лев X подписал соглашение с маркизом Мантуи, согласно которому Франческо Марие, которого называли «бывшим герцогом Урбино», со своей семьёй было разрешено проживать во владениях его тестя при условии, что он никогда не оставит их без разрешения папы и не вступит в какие-либо переговоры со своими бывшими подданными или с другими державами.

В течение следующих пяти лет две герцогини занимали комнаты в Корте Веккья и покидали Мантую только для того, чтобы время от времени посещать Венецию. Маркиз назначил им ежегодное пособие в размере 6000 дукатов, но, несмотря на эту щедрую пенсию, бедные дамы часто оказывались в тяжёлом положении. Вскоре после прибытия они были вынуждены переплавить дорогую серебряную посуду, которую они привезли из Урбино.

Собственное состояние Изабеллы, как и казна Мантуи, тоже были сильно истощены. Её письма к Федерико показывают, насколько велики были трудности, с которыми она сталкивалась, снабжая его деньгами, достаточными для того, чтобы он мог появиться при французском дворе с блеском, подобающим его рангу:

– Вы просите меня заплатить Вашему слуге Стефано, что я бы с радостью сделала, если бы было возможно творить чудеса и накормить пять тысяч человек небольшим количеством хлеба и ещё меньшим количеством рыбы. Но с двадцатью восемью или тридцатью мерами пшеницы и восемью или девятью бочонками фриульского вина невозможно содержать всех Ваших слуг.

Однако у корреспондентов Федерико вскоре появилась и хорошая новость, которую они сообщили ему той же осенью. Это был брак графа Бальдассаре Кастильоне, который вернулся в свой старый дом с изгнанными властителями Урбино. 17 октября он взял в жены Ипполиту Торелли, прекрасную пятнадцатилетнюю девушку, матерью которой была дочь Джованни Бентивольо, бывшего сеньора Болоньи, и сестра жены Джованни Гонзага.  Вся члены семьи Гонзага с радостью приветствовали возвращение своего прежнего любимца в Мантую и почтили своим присутствием его свадьбу.

Молодая герцогиня Элеонора Гонзага выехала в карете вместе с Лаурой Бентивольо и длинной свитой придворных навстречу невесте, в то время как Изабелла и Елизавета встретили её в доме жениха, старинном дворце XIII века, величественные порталы которого до сих пор возвышаются на площади Сорделло. В знак особой милости маркиз отправился на луга Те, где у него были обширные конюшни, и вышел из своей кареты, чтобы поцеловать руку невесты и приветствовать счастливую пару. Два дня спустя в честь этого события в доме Джованни Гонзага представили драматическое представление. Была исполнена комедия под названием «Гог и Магог», написанная за несколько лет до этого умершим другом Кастильоне, молодым мантуанским поэтом Фальконе.

– Госпожа присутствовала, – свидетельствовал один из придворных, – со всем двором и монсеньором де Сен-Поль и многими другими французскими дворянами, но Лотрек не приехал.

Из этого следует, что на бракосочетание Кастильоне был приглашён Лотрек, вице-король Милана. Политика маркизы теперь заключалась в том, чтобы поддерживать хорошие отношения с Францией и, по возможности, постараться отдалить Франциска I от папы римского.

В начале следующего 1517 года Франческо Мария предпринял храбрую попытку вернуть свои владения во главе армии немецких, испанских и французских наёмников.  В течение восьми месяцев молодой герцог противостоял папским войскам во главе с Лоренцо Медичи и кардиналом Биббиеной, и только прибытие подкрепления, которое Франциск I очень неохотно отправил на помощь своим союзникам, наконец, заставило зятя Изабеллы отказаться от неравного состязания. Но, в конце концов, Лев X был вынужден предоставить своему врагу почётные условия мира. Он выплатил жалованье войскам Франческо Марии, позволил ему вывезти своё оружие и знаменитую библиотеку из Урбино в Мантую и пообещал выплатить двум герцогиням их приданое, хотя эту часть соглашения так и не выполнил. Таким образом, единственным трофеем бесплодных побед Франческо Марии оказались шесть вражеских знамён, которые были несомненным доказательством его личной доблести.

В апреле 1517 года Изабелла, оставив на попечение Елизаветы и Элеоноры больного мужа, отправилась по ранее данному обету в паломничество к святилищу Марии Магдалины в захолустное местечко Сен-Максимин-ла-Сен-Бом в Провансе. Главной же целью успешной поездки было заключение союза между Мантуей и королём Франциском I. Изабеллу сопровождал неизменный Марио Эквикола, который написал отчёт об этом путешествии для Федерико Гонзага. При этом Эквикола не удержался, чтобы не затронуть свою любимую тему о превосходстве женщин над мужчинами. Порывшись в архивах Экса, он сделал вывод:

– Главным отличием трубадуров от античных поэтов было уважение к даме.

После принесения обетов Изабелла посетила несколько городов на юге Франции и отправилась на север в Лион. Но, куда бы маркиза ни отправилась, её красота и утончённый вид привлекали внимание французов, и один из её приближенных написал из Лиона 4 июня Федерико Гонзага о том восхищении, которое вызывала его мать:

– Ваше Превосходительство должно знать, что всякий раз, когда госпожа проходит мимо по улицам, все мужчины и женщины всех слоёв общества бросаются к дверям и окнам или останавливаются на дороге, с удивлением глядя на её красивые одежды и наряды её дам. Многие люди здесь говорят, что одежда, которую носят наши дамы, намного красивее, чем та, что можно видеть во Франции, а некоторые люди говорили мне, что они с трудом могли поверить, что госпожа была матерью Вашего Превосходительства, и были уверены, что она должна быть Вашей сестрой.

На обратном пути маркиза заехала в Феррару и нашла, наконец, полное взаимопонимание с невесткой на почве религии, ибо с годами Лукреция Борджиа, как и её муж Альфонсо д’Эсте, стала очень набожной.

Когда Изабелла вернулась в Мантую, её старый друг Бернардо Проспери, который приехал, чтобы встретиться с ней, написал в Феррару:

– Её Высочество заметно похудела но здорова и красива, как и двенадцать лет назад.

Две недели спустя, в праздник святой Марии Магдалины, Изабелла и её сын отправились смотреть на представлении сцен из жизни святой, которое давали несколько монахов, живших в монастыре за пределами Порта Праделла. Сцена была установлена у внешней стены церкви, а напротив был воздвигнута просторная деревянная трибуна частично на земле, частично в водах озера, омывающего городские стены. Как раз в тот момент, когда зрители расселись, болотистая почва поплыла, деревянная платформа сломалась, и маркиза со своими спутниками внезапно упала в озеро. Сама Изабелла оказалась по пояс в воде, Федерико вывихнул лодыжку, а многие придворные и дамы получили серьёзные ушибы.

– Но, благодаря Богу и Магдалине, – как заметила Изабелла в одном из своих писем, – никто не погиб.

Вскоре после этого состоялось обручение Федерико Гонзага с Марией Палеолог, восьмилетней дочерью Гульельмо II, маркграфа Монферратского, потомка императоров Латинской империи, созданной крестоносцами на землях Византии. Две семьи долгое время были в дружеских отношениях и первое предложение о браке было сделано, когда Федерико посетил Казале, столицу Монферрата, по возвращении из Франции. А в октябре 1517 года Изабелла уже рекомендовала своего старого учителя музыки, Анджело Тестагросса, маркграфине Анне Алансонской:

– Это отличный учитель для нашей общей дочери Марии!

После чего не без юмора добавила:

– Мы и сами когда-то учились у него и не его вина, если мы оказали ему такую честь.

В следующем году маркграф Монферратский умер, оставив шестилетнего сына и двух дочерей на попечении их матери, принцессы из дома Алансонов. По настоятельной просьбе овдовевшей маркграфини Изабелла нанесла ей визит в Казале в октябре 1518 года и по пути провела два дня в Милане. Местные дворяне и дамы поспешили засвидетельствовать своё почтение популярной маркизе, которая заметила доминиканцу Маттео Банделло:

– Мы никогда раньше не видели столько прекрасных карет и богато украшенных экипажей!

По возвращении в ноябре она посетила Асти и Геную, в то время как в Мантуе её с нетерпением ожидала Елизавета Гонзага:

– Мне казалось, что Вас не было тысячу лет!

В последние годы жизни её мужа почти всё время и мысли Изабеллы были заняты его болезнью. У неё не было ни времени для учёбы и музыки, ни денег, чтобы заняться украшением своих комнат и приобретением новых сокровищ. Тем не менее, её вкусы и привычки остались прежними. После возвращения из Рима она с новым рвением приступила к изучению латыни под руководством Марио Эквиколы. Когда же тот уехал в Испанию, чтобы выразить соболезнование молодому королю Карлу в связи со смертью его деда Фердинанда, маркиза, жаждущая возобновить занятия, шутливо написала ему:

– Мы уже оставили все надежды когда-либо увидеть Вас снова, но предупреждаем, что, если Вы всё-таки вернётесь, мы намерены заставить работать Вас так усердно, что Вы быстро испустите дух!

Между тем её прекрасные дворцы с их бесценными коллекциями картин и антиквариата вызывали восхищение у всех посетителей Мантуи.

В марте следующего года Изабеллу навестил её старый друг Триссино, который остановился в Мантуе на обратном пути после папской миссии в Инсбрук, чтобы погасить ссуду в 400 дукатов, которую маркиза щедро предоставила ему несколько месяцев назад. В обмен на эту своевременную помощь папский нунций сообщил маркизе ценную информацию о секретном соглашении, заключённом между Львом Х и императором Максимилианом I. Изабелла тут же предупредила своего брата Альфонсо, чтобы тот был готов ко всему, поскольку этот договор мог представлять опасность для Феррары.

Несколько недель спустя она приняла ещё одного гостя в лице миланского скульптора Кристофоро Солари, который вырезал прекрасные изображения на саркофаге её сестры Беатриче. Этот превосходный мастер приехал из Феррары с рекомендательным письмом от герцога Альфонсо, просившим свою сестру показать ему свои картины и предметы старины. Изабелла с радостью выполнила эту просьбу и воспользовалась визитом Кристофоро, чтобы попросить его взяться за новую работу. После длительных проволочек скульптор согласился спроектировать великолепный фонтан для садов её любимой виллы в Порту, и пообещал собственноручно вырезать все мельчайшие рельефы и декоративные детали, в то время как для выполнения остальной работы были наняты два помощника. Но Солари умер от чумы до того, как фонтан был закончен. В конце концов, после возвращения маркизы из Рима в 1527 году, мрамор, который он приготовил и рельефы, которые он вырезал, были переданы его сыну и другому известному павийскому скульптору, выполнившему работу по эскизам, оставленным покойным мастером.

В доминиканском монастыре Мантуи также поселился другой её давний друг, писатель Маттео Банделло. Остроумие и блестящий талант этого монаха, а также его редкий дар рассказчика сделали его желанным гостем на небольших обедах и ужинах, где Изабелла любила собирать поэтов и гуманистов, на продуваемых ветром высотах Каврианы или в прохладных садах Порту.

– Это стало моей привычкой, – пишет доминиканец, – в летние месяцы, когда я жил в Мантуе, два или три раза в неделю заходить засвидетельствовать своё почтение госпоже Изабелле д’Эсте, маркизе Мантуи, в её самом восхитительном дворце в Порту, и проводить целый день, обсуждая различные темы с её кавалерами и дамами.

В мантуанском обществе Банделло черпал вдохновение для своих произведений. Он сам рассказывал, как однажды Изабелла, прогуливаясь со своими дамами среди кипарисов и апельсиновых деревьев террасных садов, одновременно слушала интересную историю, которую рассказывал один из её приближённых. Неожиданно повернувшись к монаху, она сказала:

– Банделло, эта история хорошо подошла бы для одной из новелл, которые ты пишешь каждый день!

Поэтому на страницах новелл Банделло можно встретить как учёных и гуманистов, состоявших на службе у маркизы, так и весёлых дам из её свиты, а также самого Франческо Гонзага, в последние годы своей жизни прикованного к постели, но всё ещё любившего вспомнить приключения своей юности и остро наслаждающегося грубой шуткой; его брата Джованни, «самого честного и разумного человека, который когда-либо жил», расточительного племянника маркиза, игрока и воина Алессандро, и многих других доблестных капитанов и дворян Мантуи. Но лидером всей этой блестящей компании, конечно, была Изабелла, которая любезно приветствовала гостя, лучезарно улыбалась последнему оратору, предлагала новые темы для обсуждения и добавляла к общему запасу свой живой ум, свои обширные знания и мудрость.

Маркиза, со своей стороны, испытывала искреннее уважение к доминиканцу и ценила его не только за блестящие способности и добродушный характер, но и за его верность и преданность. В апреле 1518 года она дала монаху письменное свидетельство, адресованное генеральному викарию доминиканцев, в котором опровергла некоторые обвинения, выдвинутые против Банделло, и засвидетельствовала его превосходное поведение в тот период, когда он жил в Мантуе:

– Преподобные отцы, просим вас отбросить любое плохое мнения о нём, которое у вас могло сложиться, если это действительно так, в чём мы, со своей стороны, сильно сомневаемся, мы от всего сердца молим вас дорожить им и почитать его так, как того заслуживают его бесконечные добродетели. Это будет не только справедливо и достойно само по себе, но и доставит нам величайшее удовольствие.

Вернулся в Мантую Банделло только год спустя, уже после смерти маркиза, чтобы поддержать свою давнюю подругу:

– Как Ваш верный слуга, я обязан, рискуя показаться нескромным, выразить Вам соболезнования, что я бы сделал от всего сердца, если бы писал даме, которой присуща слабость, свойственная обычным женщинам. Но когда я вспоминаю, что Ваше Высочество, которая наделена всеми превосходными дарами и добродетелями, делающими Вас лучшей среди женщин, может найти лучшее лекарство от этой печали, чем может прописать тысяча писем, я чувствую, что мне больше не нужно ничего говорить.

Глава 13

Любовница Федерико

1519 год оказался роковым для многих людей, тесно связанных с Изабеллой д'Эсте, чьи жизни и судьбы повлияли на судьбу её семьи. Прежде всего, в январе умер император Максимилиан, и в июне ему наследовал его внук, Карл V, который уже правил Испанией, Неаполем и Нидерландами. В то время как соперничающие державы Европы всё ещё интриговали по поводу императорских выборов, скончался маркиз Франческо Гонзага.

Утром 29 марта он послал за своим нотариусом и составил завещание, назначив своего старшего сына Федерико своим наследником и преемником и оставив годовой доход в размере 8000 дукатов двум своим младшим сыновьям, Эрколе и Ферранте, и 3000 дукатов двум своим незамужним дочерям. Кроме того, двум его незаконнорожденным дочерям была назначена ежегодная пенсия в размере 400 дукатов. Маркиза была утверждена во владении всем своим имуществом, составляющими годовой доход в 12 000 дукатов, и вместе с кардиналом Сигизмондо и Джованни Гонзага, была назначена душеприказчиком и опекуном своего сына Федерико, пока ему не исполнится двадцать два года. Маркиз также оставил прекрасный дом и поместье своему брату Джованни в знак особой привязанности, и назначил пенсию в размере 6000 дукатов в год герцогу и герцогине Урбино во время их изгнания. После этого умирающий принял последнее причастие и послал за своей женой и детьми, которые собрались у его постели ближе к вечеру. Присутствовали обе герцогини Урбино, а также Изабелла, её трое сыновей и две младшие дочери – Ипполита, постригшаяся восемь лет назад в монахини, и Ливия, тоже предназначенная для монастыря с рождения и уже принявшая монашеское имя Паола. Маркиз попрощался с членами своей семьи и с главными магистратами и дворянами Мантуи, умоляя их служить его сыну так же хорошо, как они служили ему.

– Мой дорогой сын, – сказал он Федерико, – я оставляю Вам прекрасное состояние и большой доход. Смотрите, правьте справедливо и дорожите любовью своих подданных, а также исполните мои последние распоряжения, если хотите, чтобы я покоился с миром

Затем, обратившись к Изабелле, маркиз поручил ей своих детей, сказав, что давно знает её удивительную мудрость и способности и полностью доверяет ей. После чего попросил двух францисканских монахов, которые присутствовали тут же, прочитать вслух отрывок о смерти Христа из Евангелия от святого Луки, и когда они дошли до слов: «Отче, в руки Твои предаю дух мой», он передал свою собственную душу в руки Божьи.

– На лицах всех присутствующих не было видно ничего, кроме слёз, – свидетельствует Эквикола, который присутствовал при этом, – ничего не было слышно, кроме рыданий женщин, в то время как дети стояли ошеломлённые в молчании.

Весь следующий день тело Франческо пролежало в Кастелло, после чего, как того желал покойный, его облачили во францисканское одеяние и доставили в дубовом гробу, покрытом чёрным бархатным покрывалом, в часовню Гонзага в церкви Сан-Франческо в сопровождении все монахов Мантуи. 4 апреля новый маркиз Федерико выехал из Кастелло, одетый в белое, и, спешившись под большими порталом собора, принял скипетр из рук подесты Мантуи. Затем он проехал по городу, сопровождаемый всей знатью и самыми богатыми горожанами, в то время как толпа кричала:

– Да здравствует дом Гонзага!

Неделю спустя умершему правителю были отданы последние почести, и Федерико торжественно вошёл во главе всех мужчин своего рода в церковь Сан-Франческо. Здесь тело его отца положили на роскошный катафалк, увешанный знамёнами и освещённый пылающими факелами, а также увенчанный изображением мёртвого принца в доспехах. На следующий день старый наставник Федерико, Франческо Виджилио, произнёс надгробную речь, после чего новый маркиз принял иностранных послов и дал аудиенцию главным жителям Мантуи и соседних городов.

В последующие недели овдовевшая Изабелла получала письма и принимала визиты с соболезнованиями не только со всех концов Италии, но и, как отметил Банделло, со всего цивилизованного мира. Послы из Франции, Испании и Германии приехали, чтобы выразить ей своё почтительное сочувствие. Папа Лев X, несмотря на своё предательское поведение по отношению к родственникам маркизы, в июне отправил своего секретаря Пьетро Бембо в Мантую, чтобы выразить свои соболезнования и поздравить Федерико. По приглашению маркизы этот старый друг нанёс ей визит в Мармироло, где она проводила лето. Даже кардинал Биббиена, который едва ли мог появиться в присутствии Изабеллы после того, как выступил против её зятя, на обратном пути из Франции прислал вежливую записку, в которой выражал самые тёплые чувства и сожалел о том, что не смог навестить её лично.

Одно из самых добрых писем, которые Изабелла получила по этому поводу, было от её невестки Лукреции Борджиа.

– Эта горькая потеря, – написала она Изабелле 31 марта, – так глубоко поразила меня, что вместо того, чтобы утешать других, я сама остро нуждаюсь в утешении. Я от всего сердца скорблю с Вашим Превосходительством и никогда не смогу выразить, сколько горя это причинило мне. Но поскольку так угодно Богу, мы должны склониться перед Его волей, и я знаю, что Ваше Высочество перенесёт это горе с Вашим известным мужеством и мудростью.

Бедная Лукреция сама находилась в критическом состоянии. 14 июня она родила мёртвого ребенка, а через десять дней испустила дух на руках своего мужа, в ночь на 24 июня 1519 года. За два дня до своей смерти, чувствуя, что её последний час близок, она продиктовала трогательное письмо папе Льву X, прося его благословения и молитв и поручая своего мужа и детей его заботе. Горе Альфонсо было глубоким и реальным. Он был нежно привязан к этой «дорогой спутнице своей жизни», как он называл Лукрецию, на которой так неохотно женился, и потерял сознание на похоронах, так что его пришлось отнести в ризницу церкви и привести в чувство с помощью «aqua vitce» («воды жизни» – раствора этилового спирта). Джованни Гонзага, который присутствовал там, обнаружил, что весь город погрузился в траур и услышал «удивительные вещи» о доброте и благочестии оплакиваемой герцогини.

Другой личной потерей, которая очень сильно повлияла на Изабеллу, была смерть её верного секретаря Бенедетто Капилупи, который был её ежедневным компаньоном и помощником с момента её замужества. Его здоровье уже давно ухудшалось, и он умер за несколько месяцев до Франческо. Выбор нового секретаря имел большое значение для маркизы, и после долгих размышлений она, в конце концов, назначила 28 мая 1519 года на вакантную должность Марио Эквиколу.

– Особенно важно, – объяснила она свой выбор брату Альфонсо, – иметь секретаря, который был бы приятен маркизу, и поскольку он и вся моя семья любят Марио, я сделала его своим секретарём.

Не только учёный латинист, но и гибкий дипломат, Эквикола с тех пор, как был отправлен в Рим с Федерико, втёрся к нему в доверие, передавая мальчику приветы от фрейлин его матери, особенно Альды Боярдо и Изабеллы Лаваньолы, с которой, к большому неудовольствию маркизы, неоднократно ассоциировалось имя Марио.

Тем временем в Мантую пришла весть о внезапной смерти племянника папы Лоренцо Медичи. Этот слабый и распутный принц скончался во Флоренции 4 мая, всего через несколько дней после смерти своей жены-француженки Мадлен де ла Тур д'Овернь, оставив новорожденную дочь, Екатерину Медичи, будущую королеву Франции. Это неожиданное событие возродило надежды Франческо Марии делла Ровере на возвращение Урбино. Но Изабелла и Федерико заботились прежде всего о собственных интересах. По совету матери молодой маркиз решил отправить Кастильоне в Рим, чтобы урегулировать с папой вопрос относительно пошлин на соль, которые Мантуя выплачивала Святому Престолу, и уже в последнюю очередь замолвить словечко за шурина. Однако именно в этом последнем пункте Лев Х был непреклонен и сразу после смерти своего племянника присоединил Урбино к папской области. Во всех других вопросах святой отец проявил уступчивость и выказал благосклонность по отношению к Федерико и его матери. Кроме того, Изабелла поручила Кастильоне попросить Микеланджело или Рафаэля сделать проект гробницы её мужа. Граф, естественно, обратился в первую очередь к своему другу и 3 июня сообщил Изабелле:

– Что касается рисунка для гробницы, о котором пишет Ваше Превосходительство, я надеюсь, что к этому времени Ваше желание будет удовлетворено. Микеланджело не было в Риме, поэтому, кроме Рафаэля, мне не к кому было обратиться, и я уверен, что его рисунок Вам понравится.

Но гробница так и не была установлена из-за последовавшей вскоре смерти Рафаэля, а эскиз, к сожалению, исчез. Все работы, созданные Рафаэлем для Гонзага, словно преследовал злой рок. Так, портрет Федерико, который живописец не успел закончить из-за его отъезда из Рима, Кастильоне неожиданно обнаружил у одного из слуг кардинала Колонна. Графу удалось выкупить творение Рафаэля и доставить в Мантую. Но лет через сто портрет юного маркиза словно растворился, как и «Мадонна», которую Изабелла заказала маэстро ещё раньше.

Интересы Гонзага в Риме продвигал также папский нунций Кьерикати, тепло относившийся к Изабелле. Летом посетив её в Мантуе, он пообещал использовать своё влияние в интересах её сына как на Льва Х, так на нового императора Карла V, который холодно относился к Федерико как к союзнику своего соперника Франциска I. И своё обещание прелат сдержал. К счастью, папа, несмотря на свои амбициозные планы в отношении Феррары и враждебность к дому Эсте, всегда сохранял высочайшее уважение к маркизе, и когда Кастильоне вернулся в Мантую в ноябре, Лев X отправил ей письмо на латыни, в котором выразил своё неизменное восхищение её персоной. Несомненно, мудрость и дипломатичность Изабеллы оказали величайшую услугу её сыну и государству в первые годы правления Федерико.

Как обычно, она отнеслась к своему новому положению со всей серьёзностью и, обнаружив пробелы в своём образовании, принялась за изучение архитектуры, сельского хозяйства и промышленности. При этом своей настольной книгой сделала «Государя» Макиавелли. Значительно укрепив положение Мантуи, она тем самым завоевала любовь и уважение своих подданных. Всё, что делала Изабелла, было сделано хорошо. Уступив сыну замок Сан-Джорджо, она перебралась в старый Палаццо Дукале, в так называемые «Вдовьи апартаменты», которые включали в себя два крыла. В «Крыле Гроты» разместились мебель и мифологические картины из её знаменитой студии, воспевавшие добродетели Изабеллы, выполненные на заказ художниками Андреа Мантеньей, Лоренцо Костой и Перуджино, а также два новых полотна Корреджо «Аллегория порока» и «Аллегория добродетели». Вторым залом в этом крыле была «Камера Гранда» с её коллекциями, расписанная мантуанским художником Лоренцо Леонбруно. А в так называемом «Крыле Санта-Кроче» было построено целых пять комнат. К ним пристроили Тайный сад для Изабеллы, которой с возрастом всё труднее стало выбираться за город.

Восшествие на престол молодого, любящего удовольствия маркиза привело к заметным изменениям при мантуанском дворе. Карнавал 1520 года отмечали там с большим весельем и размахом. А в мае Федерико и его брат Эрколе сопроводили герцога Урбино и двух герцогинь в Венецию, где были приняты с большим радушием дожем и Сенатом. Изабелла, однако, отказалась присоединиться к их компании и вообще с необычной прохладой отнеслась ко всему происходящему. Её недовольство объяснялось просто: её сын настоял на том, чтобы взять с собой в Венецию Изабеллу Боскетти, прекрасную молодую жену своего родственника Франческо Гонзага, графа Кальвизано. Причём там его любовница, как прямо назвал её венецианский дипломат Сануто, посещала с ним мессу в Сан-Марко и открыто появлялась на всех праздниках.

Эта дама происходила из старинного итальянского рода дворян Боскетти, владевших небольшим городком Сан-Чезарио в 12 километрах к юго-востоку от Модены в Эмилии-Романье на реке Панаро. Скорее всего, она там и родилась примерно в 1502 году. Её отцом был Джакомо Боскетти, граф Конте и соправитель Сан-Чезарио. Кроме того, он состоял на придворной службе у Франческо Гонзага, который посвятил его в рыцари. Вместе со своим сеньором 6 июля 1495 года Джакомо отличился в битве с французами при Форново. А спустя три года он женился на родной сестре графа Бальдассаре Кастильоне. Без сомнения, Изабелла Боскетти читала сочинения своего знаменитого дядюшки. Интересно, что в его книге об идеальном придворном рассказывалось, какими качествами должен руководствоваться дворянин при выборе невесты: элегантность, всесторонняя образованность, изящество, сообразительность и артистизм. Возможно, образцом для Кастильоне служила его племянница? В то время, когда Федерико жил в качестве заложника в Риме, Изабеллу Боскетти выдали замуж за графа ди Кальвизано, придворного и капитана покойного маркиза Мантуанского. Поэтому она жила попеременно то во владениях мужа в Кальвизано (провинция Бреши), то в Мантуе, где её прозвали: «Прекрасная Боскетти». Вернувшись из Рима, девятнадцатилетний Федерико увидел семнадцатилетнюю Изабеллу при дворе своей матери и влюбился в неё. Правда, молодой маркиз уже тоже был несвободен, так как в 1517 году подписал брачный контракт с восьмилетней Марией Палеолог, которая была старшей дочерью маркиза Монферрата и считалась блестящей партией. Помимо прав на византийский престол (правда, скорее иллюзорных), она могла со временем унаследовать Монферрат ввиду слабого здоровья своего брата. Согласно всё тому же контракту свадьба Федериго и Марии должна была состояться по достижению девушкой брачного возраста. Таким образом, на пути у влюблённых было много препятствий, даже гораздо больше, чем они думали

Предоставив матери управлять Мантуей, Федерико предался своей страсти. Так как он был молод и хорош собой, то легко завладел сердцем Прекрасной Боскетти. Тем более, что её муж согласился отказаться от своих супружеских прав за некоторую мзду и позволение называться Кауцци-Гонзага ввиду отдалённого родства с властителями Мантуи. Сначала влюблённые встречались тайно, очевидно, за городом, где располагались знаменитые конюшни Гонзага. Подобно своему отцу, Федерико вскоре прославился как опытный коннозаводчик, поставлявший лошадей чуть ли не всем правителям Европы. В 1520 году Изабелла Боскетти родила сына, названного Алессандро, отцом которого считался граф Кальвизано. Однако долго держать свою связь в тайне влюблённые не могли. Первой обо всём догадалась Изабелла д’Эсте, однако она напрасно пыталась разлучить Федерико с его любовницей.

Несмотря на трения с сыном из-за Боскетти, первой целью, которую поставила перед собой маркиза после смерти мужа, это было заполучить должность генерал-капитана Церкви для Федерико. Второй – утвердить на миланском престоле своего племянника Франческо Сфорца. Серьёзный и строгий, тот был полной противоположностью своего старшего брата. Судя по свидетельствам современников, младший сын Моро и Беатриче был хорошо образован, умён и энергичен, хотя и слаб здоровьем. Массимилиано видел в нём своего соперника и однажды, когда Франческо, в задумчивости сидел у окна, внезапно крикнул ему:

– Сеньор, я знаю, что Вы метите в герцоги Милана; но выбросьте эту мысль из своей головы, ибо я покончу с Вами, даю Вам слово дворянина!

Для осуществления своих проектов Изабелла в июле снова отправила Кастильоне в Рим. До конца месяца тот сообщил Федерико, что папа спросил его:

– А кто будет управлять Мантуей в отсутствие маркиза?

– Госпожа маркиза показала себя вполне способной управлять государством, – ответил Кастильоне.

Его ответ удовлетворил Льва Х, но он приказал мантуанцу пока держать всё в тайне. Пока граф защищал интересы Гонзага в Риме, его молодая жена Ипполита скончалась в Мантуе через три недели после третьих родов. Изабелла срочно отправила курьера к кардиналу Биббиене, умоляя его сообщить горестную новость графу как можно мягче, приложив своё письмо и письмо Федерико с соболезнованиями.

– Я знаю, – писала она, – что трудно и почти невозможно сдержать горе, которое Вы, должно быть, испытываете из-за потери столь дорогого для Вас существа, как Ваша дражайшая жена, которая, как Вы слышали, недавно покинула этот мир и перешла в бессмертную жизнь. Поэтому мы не просим Вас не скорбеть, но искренне соболезнуем Вам и испытываем самые горькие страдания из-за большой любви, которую Ваша покойная жена заслуженно завоевала у нас.

– Никогда не думал, – ответил Кастильоне на следующий день, – что моей бедной жене придётся совершить это путешествие раньше меня. Боже, сжалься над этой благословенной душой, и пусть Он не оставит меня здесь слишком надолго после неё, потому что очень тяжело из-за того, что она умерла первой.

Граф держался мужественно, но, как заметил Биббиена в своём письме, он страдал больше, чем хотел показать. Впрочем, и самому кардиналу жить осталось недолго. Он умер 9 ноября 1512, всего через семь месяцев после смерти Рафаэля, тоже оплаканный Изабеллой. Несмотря на то, что по приказу папы Биббиена воевал против её зятя, он всегда был лично предан маркизе.

За месяц до этого, в октябре, Изабелла отправилась в паломничество в Лорето, где находилась одна из величайших католических святынь – Хижина Святого Семейства. Заодно она посетила Феррару и навестила Альфонсо, который был болен и измучен постоянными интригами и заговорами папы против него. Не в силах добиться того, чтобы Лев Х изменил своё отношение к Ферраре, Изабелла, по крайней мере, посредством Кастильоне держала брата в курсе тайных замыслов папы против него.

В январе 1521 года одно желание маркизы, к её великой радости, свершилось: двадцатилетний Федерико стал самым молодым генерал-капитаном Церкви. При этом Лев Х настоял на том, чтобы герцог Урбино со своей семьёй покинул Мантую. Франческо Мария уехал в Венецию, а для своей дочери и невестки Изабелле удалось добиться разрешения остаться. Вскоре сбылась и вторая заветная мечта маркизы.

Новый император Карл V и папа решили заключить союз против короля Франции и снабдили племянника маркизы Франческо Сфорца деньгами для сбора армии. Карл решил, что будет легче контролировать Милан через герцога со столь известным именем, как Сфорца, чем напрямую управлять этим герцогством. В августе Федерико Гонзага принял командование папскими войсками и присоединился к Просперо Колонне, главнокомандующему императора. В результате успешной кампании против французов 19 ноября Милан был взят, и французы отступили в Кремону, сохранив только гарнизон в Кастелло. Новость дошла до Льва X 25 ноября и наполнила его радостью. Папа уже строил самые смелые планы по продвижению своей семьи и открыто говорил о том, чтобы побудить императора передать герцогство Миланское кардиналу Медичи вместо Франческо Сфорца.  Но на следующий день простудился на охоте, и у него появились симптомы лихорадки. 30 ноября он серьёзно заболел и умер на следующий вечер в возрасте сорока пяти лет.

– Лев Х пришёл к власти как лиса, правил как благородный и умер как собака, – заклеймил его в своём памфлете римский поэт Паскуино.

Однако Кастильоне сожалел о смерти папы и уверял Федерико, что тот потерял настоящего друга:

– Я не думаю, что Ваше Превосходительство вполне осознает, какую большую потерю Вы понесли, поскольку, если я не сильно ошибаюсь, желанием и намерением Его Святейшества было назначить Вас на самые высокие посты.  Но Бог разрушил все наши тщетные планы.

Однако другие родственники Изабеллы и Федерико радовались смерти папы безмерно. Альфонсо I д’Эсте велел отчеканить медаль с надписью: «Из лап льва» и немедленно принялся разрабатывать планы возвращения тех городов, которых Лев Х лишил его. А Франческо Мария делла Ровере, не мешкая ни минуты, собрал войска на деньги Изабеллы и герцога Феррары и поспешил в Урбино, «призванный обратно любовью своих подданных», которые единодушно поднялись с оружием в руках, изгнали папского губернатора и радостно приветствовали возвращение своего прежнего правителя. Хорошие новости вскоре достигли Мантуи, где слёзы радости двух герцогинь смешались со слезами Изабеллы.  18 декабря она смогла поздравить своего зятя с его триумфальным восстановлением, а несколько дней спустя Кастильоне написал ей из Рима:

– Я слышал, что герцог Урбино вернул себе всё свое состояние и вошёл в Пезаро без сопротивления. Дай Бог, чтобы он мог оставаться там долго!

Смерть Льва Х на какое-то время приостановила продвижение папских войск. Армия Федерико Гонзага таяла и он был вынужден выдать аванс солдатам небольшого отряда, который ему удалось собрать в Милане, из собственных средств. Тем временем Франциск I, который всегда сохранял дружеские чувства к молодому маркизу и прислал ему цепь ордена Святого Михаила при его восшествии на престол, воспользовался трудным положением, в которое он был поставлен, чтобы пригласить его поступить к нему на службу.  Не зная, на что решиться, Федерико решил посоветоваться с матерью.

– Я показал нашей прославленной мадонне Ваше шифрованное послание, – ответил ему от имени своей госпожи Марио Эквикола, который последовал было за Федерико на войну, но, обнаружив, что тяготы лагеря ему не по вкусу, получил разрешение вернуться домой.  – Она твёрдо придерживается мнения, что Вам не следует заключать новый союз до избрания нового папы, потому что это наилучшим образом определит наш будущий курс действий. Её Превосходительство надеется, что Вы сможете продолжить служение Церкви, особенно, если папа будет в союзе с императором, как это было в последнее время, потому что Церковь, несомненно, в конце концов, одержит победу, и, даже если потерпит поражение, всегда будет пользоваться уважением, поэтому она считает этот союз самым безопасным для государства. Конечно, если будет избран понтифик, который не сможет обеспечить нам защиту и должность, которую Вы, сеньор, получили от папы Льва, блаженной памяти, мы начнём без промедления искать новых союзников.

Наконец, 9 января 1522 года было объявлено об избрании Адриана Утрехтского, кардинала Тортозы и бывшего наставника императора. Кастильоне удалось добиться от нового папы утверждения Федерико в его должности и отказа от герцогства Урбино. А в феврале кардинал Джулиано Медичи, кузен покойного папы и главный соперник Адриана VI на конклаве, провёл ночь в Мантуе и более двух часов беседовал наедине с Изабеллой, чтобы согласовать условия соглашения между Флоренцией и герцогом Урбино.

Во время беседы кардинал вдруг вкрадчиво предложил:

– А что, мадонна, не закрепить ли нам наше соглашение браком сына герцога Урбино с моей маленькой кузиной?

– Ну, что же, я думаю, Ваше Преподобие, что Катерина Медичи – вполне подходящая невеста для моего внука, – улыбнувшись, любезно ответила Изабелла.

Про себя же маркиза подумала: «Не велика честь для нашего Гвидобальдо жениться на купеческой дочке. Если бы только она не была единственной законной наследницей Медичи. Ведь со временем мой внук от имени жены может претендовать на Флоренцию!»

Но этим брачным планам не суждено было сбыться. Однако Изабелла не забыла попросить кардинала Медичи, который собирался отправить посла к императору, чтобы тот заодно изложил Карлу V две её просьбы. Во-первых, она просила за своего брата Альфонсо, а, во-вторых, за Франческо Сфорца.  Результатом этих переговоров стало прибытие её племянника в Мантую. Хотя испанцы завладели Миланом от его имени, сам он задержался в Тренте из-за нехватки денег и войск, без которых не мог отбиться от швейцарцев, которым платил французский король. Только в марте Франческо Сфорца, наконец, смог обнять свою тётку.

Когда 4 апреля 1521 года племянник Изабеллы вошёл в Милан, его приветствовали там с неописуемым восторгом.

– В глазах людей он был воскрешением памяти о том счастье, которым народ наслаждался при его отце и при других герцогах Сфорца, – объяснил этот восторг Гвиччардини.

– Никогда прежде не бывало такого триумфа! – вторит ему историк Грумелло, присутствовавший при этом событии.

Казалось, весь мир рухнет от звона колоколов и пушечных залпов. Дворяне, купцы и обычные горожане соперничали друг с другом, жертвуя украшения, деньги и другие ценности для выплаты армии; и (чудо из чудес!) все пожертвования были тщательно записаны, и впоследствии этот долг был оплачен новым герцогом.

Французы отступили к Павии, которую доблестно защищал Федерико Гонзага. Несмотря на малочисленность своих войск и отсутствие артиллерии, он заставил противника отойти ещё дальше. Благодаря своим военным подвигам Федерико приобрёл большую известность и его возвращение в Мантую после этой победоносной кампании было встречено с большой радостью. Изабелла получала поздравления со всех сторон и не могла сдержать гордости и радости от триумфа своего сына. И Кастильоне, правда, не без тонкой иронии, в полной мере разделял её радость:

– Если Его Превосходительство в ближайшие десять лет своей жизни добьётся такой же славы, как за последние десять месяцев, мир вряд ли сможет выдержать это!

Казалось, что Фортуна действительно улыбнулась Изабелле, и её самые заветные мечты увенчались успехом. В мае Елизавета и Элеонора вернулись в Урбино. Только маленький Гвидобальдо делла Ровере остался в Мантуе в качестве заложника своего дяди и начал изучать латынь и читать Вергилия под бдительным присмотром своей бабушки. На какое-то время мир был восстановлен и в злополучном Милане, и Изабелла с радостью увидела, как её племянник завоевал расположение своих подданных. Ей осталось только уладить дела брата Альфонсо. С этой целью она попросила Франческо Сфорца:

– Постарайтесь примирить своего дядю с императором!

– Ваше Превосходительство знает, с каким почтением и любовью я отношусь к Вам, – сразу откликнулся новоявленный герцог Милана, – и можете быть уверены, что в последние дни я делал всё возможное в этой области, причём так энергично, как если бы действовал от собственного имени и государства. Я написал как вице-королю, так и Его Величеству, а также тем моим близким друзьям при его дворе, которые являются людьми с большим влиянием и, насколько мне известно, сделают всё возможное, и я уверен, что ссора господина герцога будет улажена с Его Величеством, и через него с Его Святейшеством. Я помню, кем были мои отец и мать, и желаю блага дому Эсте так же сильно, как забочусь о процветании дома Сфорца.

Однако сначала французы, а потом – испанцы, дважды изгоняли Франческо из Милана. Правда, потом он вернул своё герцогство, но осенью 1535 года тяжело заболел, у него отнялись руки, и к концу года он умер в возрасте сорока лет. Подданные испытывали неподдельную скорбь по его кончине, ибо с ним исчезла последняя тень их независимости. Герцог пожелал быть упокоенным вместе со своей матерью в Санта Мария делле Грацие, однако горожане настояли на его величественных похоронах в кафедральном соборе Милана.

В 1521 году, когда Федерико II Гонзага достиг, по итальянским законам, полного совершеннолетия, его отношения с матерью резко ухудшились. Его подстрекала Изабелла Боскетти, с которой маркиза напрасно пыталась разлучить сына. По наущению любовницы Федерико бросил одного из доверенных слуг матери, Леонелло Маркезе, адвоката, составившего завещание её мужа, в тюрьму. Тогда Изабелла д’Эсте отправила писателя Маттео Банделло к герцогу Милана, чтобы тот использовал своё влияние на кузена. Франческо Сфорца выполнил её просьбу. Но в ответ Федерико отстранил мать от управления Мантуей и ограничил ей доступ к политической корреспонденции. Раньше Изабелла никогда не сдавалась и давала отпор даже мужу, но как она могла бороться с любимым сыночком? Смирившись, маркиза целиком посвятила себя любимому делу, то есть искусству. Например, занималась украшением комнат в Корте-Веккья. В течение всего этого года работы в Кастелло продолжались, и пока маркиз отсутствовал в Ломбардии, Марио Эквикола ежедневно писал отчёты о последних улучшениях, которые были сделаны.

– Эти великолепные комнаты со всеми их картинами заставляют меня чувствовать, – пишет он в феврале 1522 года, – как будто я живу в те дни, когда римляне воздвигали свои монументальные чудеса света!

Так как старший сын более не нуждался в её заботах, Изабелла обратила свой взор на своего второго сына, Эрколе, которого предназначала для Церкви.  В пятнадцать лет юноша был рукоположен в епископы и назначен помощником своего дяди, кардинала Сигизмондо Гонзага. Но амбиции его матери не удовлетворились этим, и в последние месяцы жизни Льва Х она осаждала Ватикан просьбами:

– Мы были бы очень благодарны Вашему Святейшеству, если бы наш сын Эрколе получил кардинальскую шапку!

– Но Ваш сын ещё очень молод, мадонна! – как мог, отбивался папа.

– Если нам не изменяет память, Ваше Святейшество стали кардиналом-мирянином в тринадцать!

– Но в семье Гонзага уже есть один кардинал! И если мы назначим ещё одного, это вызовет справедливое негодование других!

– Только мой деверь Сигизмондо из-за своей мягкотелости вряд ли станет папой! – вздохнула маркиза.

Смерть Льва Х положила конец надеждам Изабеллы. Тем не менее, она не отчаялась и, отложив на время свои амбициозные планы, пока решила отправить сына учиться в Болонский университет, требуя от его наставников чуть ли не ежедневных отчётов, как это раньше делала в отношении Федерико.

Тем временем в Германии Лютер уже проповедовал свои еретические идеи, с каждым днём приобретая всё больше и больше сторонников. О чём Изабелле в своём письме в январе 1523 года поведал её старый друг, нунций Кьерикати, которого папа Адриан VI отправил на сейм в Нюрнберг в надежде достичь примирения с немецкими лютеранами. Пожаловавшись маркизе на оскорбления, которыми его осыпали еретики, прелат затем перешёл к более приятным темам и поведал ей некоторые из тех замечательных историй, которые привёз из неведомых земель его слуга Антонио Пигафетти, три года назад покинувший своего хозяина, чтобы отправиться в кругосветное плавание с Магелланом. Несколько недель спустя Кьерикати отправил Изабелле маршрут экспедиции, а 3 февраля Изабелла написала ему, чтобы поблагодарить за книгу.

– Если Ваш слуга, – продолжала она, – вернулся из этих мест столь обогащённым знаниями, мы ему действительно завидуем, и будем рады его видеть, потому что, как Вы понимаете, гораздо большее удовольствие слышать об этих новых и удивительных землях от живого человека, а не просто читать о них.

Нунций исполнил пожелание Изабеллы, и Антонио Пигафетти вскоре после этого приехал в Мантую, привезя с собой дневник, который он ежедневно вёл во время своего путешествия и о котором Кьерикати говорил:

– Божественная вещь!

Путешественник встретил самый восторженный приём у маркизы, которая теперь смогла собственными ушами послушать его удивительные истории и удовлетворить своё любопытство относительно этого странного Нового Света, который был открыт при её жизни.

Ещё до приезда Пигафетти в январе в Мантуё по настоятельной просьбе Федерико появился Тициан, чтобы написать портрет его любовницы Боскетти. Тогда Изабелла и познакомилась с ним. Правда, гостил художник недолго и ограничился одним рисунком, по которому завершил портрет уже в Венеции, где маркиза снова встретилась с ним спустя несколько месяцев во время своего второго паломничества в Падую.

– Сегодня, – писал Марино Сануто 20 мая, – Синьория услышала от мантуанского посла, что старая маркиза находится в городе, живёт в Ка'Барбаро в Сан-Стефано, и по приказу Синьории ей был отправлен подарок в виде дукатов.

Сопровождали Изабеллу её брат Альфонсо, наконец освободившийся от своего вечного страха перед папскими интригами, и граф Кастильоне. Спутники маркизы удивлялись её неиссякаемой энергии во время прогулок по городу или поездок на гондоле. Осмотрев фрески Тициана в церкви Святой Марии Глориозы, она затем посетила мастерскую художника. При виде его «Святого Иеронима» прижимистая маркиза, предпочитавшая получать произведения искусства в подарок, воскликнула:

– Я готова выложить за эту вещь 100 дукатов!

Но потом Изабелла передумала, обнаружив, что ей, как обычно, не хватает денег. Впрочем, картину впоследствии купил её сын Федерико, обожавший творчество Тициана.

Как всегда, в Венеции маркиза совмещала своё хобби с политикой. Вместе с братом она присутствовала на торжественной церемонии введения в должность нового дожа Андреа Гритти. После чего к дожу 30 мая направился Кастильоне. Получив от правителя Венеции заверения в неизменной дружбе к маркизе и её сыну, граф замолвил также словечко за герцога Урбино. Результат превзошёл все ожидания: когда 28 июня было объявлено о создании новой Лиги в составе императора, герцога Милана и венецианцев, направленной против Франции, то Франческо Мария был назначен генералом венецианской армии. А 3 августа, когда к Лиге защиты Италии от французов присоединились Андриан VI и Флоренция, маркиз Мантуанский возглавил папское войско.

Несмотря на этот грозный союз, Франциск I стремился вернуть Милан. В начале сентября сильный французский отряд пересёк Альпы и, после взятия Новары и Виджевано, осадил Милан. 14 сентября 1523 года, в тот самый день, когда французы пересекли Тичино, папа умер, убитый горем из-за провала его усилий по реформированию Церкви и объединению сил христианского мира в крестовом походе против турок.

– Здесь покоится Адриан VI, в жизни которого не случилось ничего более несчастного, чем то, что он стал папой, – эту эпитафию Паоло Джовио хотел поместить на его могиле.

1 октября собрался конклав и после продолжительного заседания, длившегося пятьдесят дней, новым папой стал кардинал Джулио Медичи под именем Климента VII.

Сторонники императора ликовали. Бембо же утверждал:

– Новый папа окажется лучшим и мудрейшим правителем, которого когда-либо знала Церковь!

Весь Рим радовался избранию Медичи, который, как ожидалось, будет содержать великолепный двор и вернёт золотые дни Льва X. Гонзага тоже были вне себя от радости, снова увидев друга своего дома на престоле святого Петра, а Кастильоне, который был в близких отношениях с новым понтификом, немедленно отправили в Рим поздравить его с избранием.

Ещё летом Изабелла и её семья снова погрузились в траур из-за смерти Лауры Бентивольо, жены Джованни Гонзага. Последний всегда был преданным подданным своего брата и племянника, и его дом в Боргопраделле был местом приятных семейных посиделок.  А три месяца спустя Изабеллу навестил племянник её мужа, чьи несчастья вызвали у неё глубочайшее сочувствие. Это был знаменитый коннетабль Шарль де Бурбон, единственный оставшийся в живых сын Кьяры Гонзага и Жильбера де Монпансье. Молодой французский дворянин унаследовал обширные владения благодаря своему браку, но после смерти его жены Луиза Савойская, мать Франциска I, предъявила права на эти земли и своими интригами заставила бежать Шарля заграницу. Император принял его с распростёртыми объятиями и предложил ему командование немецкими наёмниками в Ломбардии. Во время своего визита ко двору Людовика ХII в Милане, много лет назад, Изабелла увлеклась молодым принцем, который был очень похож на свою мать, и теперь не удержалась, чтобы не заметить со вздохом Елизавете:

– Ах, невозможно выразить словами, насколько монсеньор де Бурбон, Ваш племянник, обаятелен и красив, и как благородно он держится, несмотря на все свои несчастья!

Шарль Бурбон сопровождал Федерико в лагерь Лиги и вместе они добились того, что французы сняли осаду с Милана и удалились за Альпы.

Папские войска были распущены, и Федерико Гонзага вернулся домой в начале мая 1524 года.

– Почему Вы так печальны? Разве Вы не рады видеть меня? – с улыбкой поинтересовался молодой маркиз при встрече с любовницей.

В ответ Изабелла Боскетти ещё больше надула губки:

– Вашему Высочеству хорошо известно, что сеньора маркиза против нашей любви! Боюсь, она приложит все силы, чтобы разлучить нас!

– Не бойтесь, моя прелесть! Я что-нибудь придумаю!

– Если Ваше Высочество позволит мне сказать…

– Говорите!

– Напишите моему дядюшке в Рим: пусть он пришлёт Вам какого-нибудь архитектора, который построит для нас дворец за городом, подальше от маркизы и её придворных!

– Прекрасная идея! Жаль только, что божественный Рафаэль умер! Помните, я рассказывал Вам про виллу, которую он построил для банкира Киджи? Где на стене изобразил Психею, чем-то похожую на Вас?

– А разве после маэстро не стались его ученики?

– Вы правы, моя Психея! Я немедленно напишу графу!

Тем не менее, Изабелла Боскетти опасалась, что может лишиться привязанности Федерико после его брака. И её беспокойство не было напрасным: Мария Палеолог постепенно превращалась из ребёнка в молодую женщину и уже примеряла на себя роль маркизы Мантуи. Когда до её матери, Анны Алансонской, управлявшей Монферратом ввиду малолетства своего сына, Бонифация IV, дошли слухи о «подвигах» Федерико, та очень обеспокоилась и стала настаивать на выполнении брачного контракта. Однако маркиз не желал отказываться от своей прекрасной возлюбленной, поэтому находил всё новые и новые отговорки, чтобы отложить свадьбу. Поскольку письменные увещевания не помогли, а Мария уже достигла пятнадцатилетнего возраста, свекровь Федерико лично отправилась в Мантую. Чтобы избежать нежелательного брака, маркиз, достойный сын своей матери, предпринял блестящую аферу, обвинив Анну (а, заодно, и её дочь) в попытке отравления своей любовницы! Всё было обставлено так убедительно, что маркизе Монферратской, дабы избежать публичных оскорблений и нападок, ничего не оставалось, как бежать из Мантуи. Интересно, что по версии Федерико непосредственным исполнителем, то есть, отравителем Изабеллы Боскетти, должен был выступить её муж, граф Кальвизано, которого спешно казнили. Не довольствуясь этим, маркиз добился от папы Климента VII расторжения своего брачного контракта, после чего официально представил Боскетти двору как свою фаворитку. Его любовница, родившая в том же году дочь Эмилию, вздохнула с облегчением. А историк Паоло Джовио, хорошо знавший Изабеллу д’Эсте и часто посещавший её в Мантуе, рассказывал, что маркизу часто оставляли одну или всего с двумя или тремя верными старыми слугами, в то время как её сын разъезжал по городу в сопровождении большой свиты придворных и дам. Многие из слуг Изабеллы, в том числе, Марио Эквикола, покинув свою хозяйку, пытались снискать расположение молодого маркиза.  Вскоре она окончательно поняла, что ей не ужиться с сыном в Мантуе, как она не ужилась с покойным супругом.

Глава 14

Разграбление Рима

Изабелла решила снова посетить Венецию и 8 мая Марино Сануто упоминает:

– Прибыла маркиза Мантуи, мать сеньора маркиза и сестра герцога Феррары, которую обычно называют: «Мадонна» и которая поселилась в Каса-Баро, недалеко от Сан-Витале, у мантуанского посла и привезла с собой, для пользования в своём доме, четыре амфоры и три бочки вина, двадцать мешков муки, четыре сыра, помимо мяса и овощей, объявленных Синьорией беспошлинными.

Изабелла нанесла визит дожу Андреа Гритти, который оказал ей великолепный приём и пригласил её в свои личные покои, где она провела некоторое время, свободно беседуя о многих вещах, и особенно о последних новостях из Турции. Когда мантуанский посланник пришёл поблагодарить Синьорию за приём, оказанный его госпоже, и рассказать, как маркизе понравилось в Венеции, дож ответил самыми сердечными словами:

– Маркиза – наша самая любимая дочь и верная союзница!

Изабелла осталась в Венеции на праздник Вознесения и посетила мессу в праздник Тела Христова в Сан-Марко, где патриарх вёл службу в присутствии дожа в пурпурных одеждах. После этой торжественной церемонии маркиза прошлась по самым оживлённым улицам города к Риальто.

– Она получила огромное удовольствие, – пишет Сануто, – заставив сопровождающих идти по обе стороны от неё и поддерживать себя под руки ради собственного достоинства.

Годы не могли уменьшить энергию Ихабеллы и её любовь к путешествиям, и в пятьдесят лет она была полна жизни и интересовалась всем, что её окружало, как никогда. Но, внешне проявив огромное уважение к маркизе и её сыну, дож уже колебался в своей верности императору, и до конца года Венеция и папа заключили тайное соглашение с Францией.

С момента своего избрания Климент VII следовал коварной политике Льва X и, не порывая открыто с императором, заигрывал с Франциском I. В то же время, строго осудив Альфонсо д'Эсте, который воспользовался смертью Льва Х, чтобы вернуть Реджо, Климент утвердил Федерико Гонзага в его должности генерал-капитана и относился к его посланнику Кастильоне с явной благосклонностью.

– Моя сиятельная сеньора, – написал 20 июля граф Изабелле. – Я надеюсь скоро вернуться и поцеловать Ваши прекрасные руки и ещё пообедать в Вашей прекрасной лоджии, потому что среди всех прекрасных мест в Риме я не знаю ни одного, которое могло бы сравниться с тем, что я видел в Порту.

В ответ Изабелла поспешила заверить старого друга:

– Вас с нетерпением ждут в нашей лоджии, где Ваше присутствие будет тем более желанным после тех прекрасных похвал, которые Вы мне расточали.

Но ни в то лето, ни в любое другое маркиза больше не наслаждалась обществом своего самого блестящего придворного в прекрасных садах Порту. Ибо в тот самый день, когда граф предавался мечтаниям о том, чтобы снова оказаться дома, папа Климент сказал Федерико:

– Надеюсь, сеньор, Вы не будете возражать, если мы отправим Вашего доброго слугу, великолепного графа Кастильоне, с важной миссией к Его Кесареву Величеству в Мадрид?

Ни Федерико, ни граф не могли отказать в этой лестной просьбе, и Изабелла была тоже склонна удовлетворить желание папы, потому что собиралась отправить своего третьего сына, Ферранте, к испанскому двору. Благосклонность, которую Карл V в последнее время оказывал маркизу, побудила её пойти на этот шаг, и Кастильоне с радостью пообещал служить молодому принцу в меру своих сил:

– Я больше, чем когда-либо, жажду насладиться лоджией Вашего Превосходительства, и с грустью думаю, как нескоро, я, вероятно, попаду туда снова. В Испании я часто буду желать вернуться назад в Мантую, но утешусь служением дону Ферранте, пока Бог не позволит мне вернуться и обрести покой, необходимый в моём возрасте.

Тем временем Изабелла не оставляла надежд добиться кардинальской шапки для своего второго сына и, пока Кастильоне не уехал, приказала ему снова поднять этот вопрос перед Климентом.

– Хотя Его Святейшество благосклонно выслушал меня, но ничего не обещал, – пожаловался Кастильоне, – поэтому лучше будет, если сеньор маркиз сам обратится к нему с этой просьбой.

Фелерико согласился и действительно отправился в Рим в середине октября. Однако когда он достиг Болоньи, то услышал, что Франциск I внезапно двинулся на Милан. В этом критическом положении дел маркиз решил вернуться в Мантую, чтобы подождать дальнейшего развития событий.

Что же касается Франческо Сфорца, то ему приказано было покинуть Милан и отступить на Лоди, оставив сильный гарнизон в Кастело, в то время как Франциск I. осадил Павию.

Все зимние месяцы военачальники императора были вынуждены бездействовать из-за нехватки денег и подкреплений, в то время как в Риме поэт Паскуино снова обрёл голос:

– Предлагаю награду тому, кто обнаружит императорскую армию, потерянную где- то в октябре прошлого года в горах между Францией и Ломбардией!

– Здесь, в Риме, нет никаких новостей, – сообщил нунций Кьерикати Изабелле.  – Все великие и важные новости приходят из Ломбардии, где сейчас находится Ваше Превосходительство. А Его Святейшество соблюдает строгий нейтралитет и стремится только сохранить мир.

Другими словами, папа выжидал, и  поскольку присутствие Федерико на поле боя не требовалось, Изабелла решила отправиться в Рим и лично попросить у папы кардинальскую шапку для Эрколе. Перед отъездом она пригрозила старшему сыну:

– Если Вы женитесь в моё отсутствие на Боскетти, я завещаю своё имущество Вашим братьям!

Маркиза уже отправилась в путь, когда Кастильоне вернулся в Мантую и попрощался с матерью и детьми перед отъездом в Испанию. По просьбе Федерико он привёз с собой Джулио Романо, ученика Рафаэля, который поселился в Мантуе и начал строить свой знаменитый дворец Те в заболоченной местности за городскими воротами, где раньше находились конюшни Франческо Гонзага. Этот дворец Федерико предназначал для встреч со своей любовницей. При этом Кастильоне до последнего оставался верным другом маркизы и ни на миг не забывал о своей госпоже во время своей последней испанской миссии.

– Бог знает, – писал граф ей уже после своего отъезда из Мантуи, – как мне жаль, что я не поцеловал руки Вашего Высочества перед своим отъездом!

И по прибытии в Мадрид 6 апреля 1525 года поспешил сообщить ей новости о сыне Ферранте:

– Слава Богу, я здоров, и хотя всё здесь кажется странным, я начинаю привыкать к испанским обычаям, и испанцы, кажется, рады меня видеть. Неделю назад мой прославленный господин дон Ферранте отправился в Сан-Якопо ди Галисия. Он тоже здоров, пользуется расположением императора и обожаем всеми этими испанскими грандами. Я надеюсь, что Ваше Высочество напишет мне и расскажет, как у Вас дела.

В июле Бальдассарре снова прислал письмо из Толедо, шутливо посоветовав маркизе, которая к тому времени уже была в Риме, продлить своё путешествие и посетить храм Святого Иакова в Испании:

– В старые времена, Ваше Превосходительство говорили, что у Вас есть большое желание посетить храм Святого Иакова ди Галисия. Мне кажется, сейчас самое время отправиться туда, и по пути Вы увидите так много красивых мест, что будете в восторге!

Но и этому желанию не суждено было сбыться: маркиза никогда больше не ездила в Испанию и не видела Кастильоне.

Ещё в начале января 1525 года Изабелла послала своих слуг в Рим, чтобы подготовить дворец герцога Урбино рядом с церковью Святой Марии на Виа Лата. Месяц спустя она сама отправилась в путешествие с небольшой свитой, в которую входили её новый секретарь Джованни Франческо Тридапале, заменивший недавно скончавшегося Марио Эквиколу, и её давняя любимица Элеонора Бронина, которая после смерти Франческо Гонзага вернула свою прежнюю должность фрейлины. Маркизу также сопровождали две юные принцессы – Камилла Гонзага ди Новеллара и Джулия Гонзага ди Газзуоло, которая пользовалась репутацией самой прекрасной женщины своего времени. Проведя несколько дней в Ферраре, путешественники отправились на лодке в Равенну, а затем по суше добрались до Пезаро. Здесь Изабеллу уже ожидали обе герцогини Урбино, и весь город приветствовал её с величайшей радостью. Гвидобальдо выехал с отрядом знатных юношей, чтобы встретить свою бабушку в трёх милях от ворот, а Элеонора с придворными дамами приветствовала её у подножия дворцовой лестницы. Елизавета, чьё здоровье ухудшалось с момента её возвращения из ссылки, была вне себя от радости при виде своей любимой невестки; и вместо того, чтобы снова отправиться в путь на следующее утро, Изабелла позволила себе провести две ночи в Пезаро. В последний вечер в её честь была поставлена пасторальная пьеса с музыкальными интермедиями и танцами, а рано утром следующего дня маркиза отправилась в Синигалью, а затем в Лорето.

По дороге из Лорето в Рим маркиза получила известие о великой битве при Павии в двадцать пятый день рождения императора – праздник святого Матвея – и о полном поражении и пленении Франциска I. Многие друзья Изабеллы приняли участие в этой битве. Её племянник Шарль де Бурбон и родственник, галантный маркиз Пескара, прославили там свои имена. А Галеаццо ди Сансеверино был среди 12 000 трупов, оставшихся на поле битвы; в то время как Федерико ди Боццоло и многие другие оказались в плену вместе с французским королём.

Прибыв 1 марта в Рим, Изабелла обнаружила там ликующих сторонников императора и полумёртвого от ужаса папу. Ибо ходили слухи, что Карл V, разгневанный двуличием Климента VII, поклялся, что сам прибудет в Италию и преподаст урок святому отцу. В этих обстоятельствах папа стремился сохранить дружбу с Мантуей. Как только он услышал от писателя Пьетро Аретино, что Федерико очень хотел завладеть портретом папы Льва X работы Рафаэля, который висел в палаццо Медичи во Флоренции, то немедленно отдал приказ, чтобы эта знаменитая работа была представлена маркизу. Однако Федерико получил не подлинник, а копию. Для выполнения этой задачи избрали Андреа дель Сарто, и именно его работа был отправлена в Мантую в августе следующего года. Причём копия была настолько восхитительной, что даже Джулио Романо не обнаружил обмана, пока ему не раскрыли секрет.

Существовали и другие причины, побудившие святого отца принять маркизу с величайшими почестями. Это был юбилейный год, но очень немногие паломники отважились приехать в Рим в эти неспокойные времена, и Изабелла была единственной знаменитой гостьей, посетившей службу на Страстной неделе и получившей полную индульгенцию (прощение грехов). Папа снабдил её пшеницей, ячменем, вином, сахаром, воском, маслом, мясом и рыбой для домашнего хозяйства и пригласил на частную аудиенцию 9 марта. Но когда Изабелла объяснила цель своего визита и попросила Климента VII сделать её сына Эрколе кардиналом, тот, как и прежде, ответил уклончиво. Маркиза решила подождать и, намереваясь провести летние месяцы в Риме, приняла предложение кардинала Помпео Колонна перебраться в его дворец неподалёку от церкви Святого Петра. В этом великолепном жилище, окружённом прекрасными садами и расположенном на вершине Квиринальского холма, она провела следующие два года и стала свидетелем ужасной осады и разграбления Рима.

Впрочем, какое-то время всё шло хорошо. Перепуганный папа согласился заключить новый союз с победителем при Павии и в майский день посетил мессу в церкви Святого Петра, а затем отправился на праздничный банкет в дом своего врага  кардинала Колонна.  Согласно традиции, Климент VII и кардинал вместе выпустили на волю сотни птиц – куропаток, перепелов и фазанов, а затем вместе с маркизой наблюдали за тем, как мужчины взбирались на обмазанные жиром столбы, чтобы добраться до свиньи на вершине, в то время как зрители из соседних домов обливали их водой из вёдер.

– Зрелище, вряд ли уместное в святом месте, – брезгливо заметил один из зрителей.

Старые римские друзья Изабеллы в большинстве своём были уже мертвы, как Биббиена и Джулиано Медичи, а Кастильоне находился далеко в Испании. Но некоторые, например, Паоло Джовио и Кьерикати, находились в Ватикане, как и Пьетро Бембо, приехавший в Рим той же зимой.

– На днях, – писал венецианский гуманист 20 апреля, – я видел, как госпожа маркиза в сопровождении прекрасной и благородной компании разъезжала в своей карете, что является великолепным и новым зрелищем для Рима.

Среди дам, составивших компанию Изабелле, была Камилла Гонзага ди Новеллара, которую Бембо почтил своей особой преданностью и с которой поддерживал оживлённую переписку, как когда-то с Лукрецией Борджиа. Позже, покинув Рим, он послал этой юной даме несколько своих сонетов, умоляя её заодно передать его приветствия маркизе, а также попросил венецианского посла:

– Любите и почитайте прекрасную Камиллу так, как я сделал бы это сам!

Ещё один гуманист, который был глубоко привязан к Камилле Гонзага, поэт Мольца, приехал в Рим в марте из Болоньи, привезя письма маркизе от её сына Эрколе.

– Я знаю, – писал будущий кардинал своей матери, – как тебе нравится общество ученых людей, но всё же я прошу тебя ради меня принять Мольцу с особой добротой, и я уверен, что вскоре он заставит тебя и всех твоих дам полюбить его ради него самого.

Так жилище Изабеллы в Риме снова стало местом встреч поэтов и литераторов, которые сопровождали её во время прогулок и поездок, читали свои стихи и рассказывали истории возле древних руин или в террасных садах дворца Колонна, откуда открывался вид на термы Константина и далёкую Кампанью. Её интерес к антиквариату тоже не угас, как всегда, она исследовала руины, искала римские медали и спорила с коллекционерами и торговцами о ценах на античные статуи и мозаику. Микеланджело отсутствовал, работая на папу во Флоренции, но она подружилась с его последователем Себастьяно дель Пьомбо и особенно восхищалась мастерством последнего в написании портретов. Изабелла посетила все знаменитые церкви и святыни по очереди и присутствовала на празднике, когда весь Рим собрался, чтобы послушать остроты Пасквино.

4 октября маркиза узнала о смерти своего деверя, кардинала Сигизмондо Гонзага, который много месяцев пролежал в Мантуе с подагрой, и, не мешкая ни минуты, поспешила в Ватикан, чтобы умолять папу даровать вакантный пост её сыну Эрколе.

Климент, как обычно, колебался между желанием угодить маркизе и боязнью оскорбить других претендентов, но Изабелла настаивала с таким жаром, что, в конце концов, папа сдался. Смерть Сигизмондо стала большим ударом для его сестры Елизаветы. Её собственное здоровье было в очень шатком состоянии, и Федерико Гонзага, опасаясь последствий внезапного шока, написал её компаньонке:

– Умоляю Вас, очень осторожно сообщите эту новость тёте!

В начале января добрая герцогиня серьёзно заболела, и 28-го числа скончалась, к горю своей семьи и подданных.

Франческо Мария и его жена в то время отсутствовали, поэтому Элеонора написала из окрестностей Вероны своей матери о серьёзной болезни Елизаветы. Несколько дней спустя до герцога и герцогини Урбино дошла весть о её смерти, и они оба оплакивали ту, которая стала для них настоящей матерью. Ещё более тяжелой стала эта потеря для Изабеллы, которая была тесно связана с Елизаветой в течение последних сорока шести лет, и новый посол в Риме трогательно поведал Федерико о том, как она восприняла эту новость:

– Мадонна испытала величайшее горе в связи со смертью вдовой герцогини блаженной памяти, и, помимо кровных уз и особой любви, которая всегда объединяла этих двух прославленных принцесс, она скорбит о потере редчайшей дамы, которую знал этот век.

Но, пожалуй, лучшую эпитафию Елизавете сочинил её старый друг Бембо:

– Я видел много прекрасных и благородных женщин, и слышал о некоторых, которые прославились определёнными добродетелями, но их все соединила в себе только она единственная.

14 января 1526 года был подписан Мадридский договор, и Франциск I был освобождён из плена. Но едва он ступил на территорию Франции, как папа освободил его от клятвы соблюдать условия договора и вместе с Францией, Венецией, Флоренцией и герцогом Миланским присоединился к новой Лиге против императора. Маркиз Мантуи, которого его мать и посланник граф ди Кальвизано, муж Боскетти, информировали обо всём, что происходило в Риме, оставался строго нейтральным и попросил разрешения папы позволить ему воздержаться от того, чтобы поднять оружие против своего сеньора, императора. В то время как герцог Феррары  отказался вступить в Лигу и заключил тайное соглашение с Карлом V и снабжал его войска провизией и боеприпасами. Узнав об этом, папа пришёл в ярость:

– Если герцог хочет сделать императора хозяином всей Италии, – воскликнул он, – пусть делает всё, что в его силах! Пусть это принесёт ему много пользы!

Если папские войска возглавил Гвидо Рангоне, то герцог Урбино, будучи на службе у венецианцев, принял на себя командование армиями Лиги. Но то ли из-за плохого состояния здоровья, то ли из-за чрезмерной осторожности Франческо Мария делла Ровере позволил солдатам императора захватить Миланский замок, не попытавшись даже защитить его. 24 июля несчастный Франческо Сфорца был вынужден капитулировать. Он удалился в Лоди, а герцог Урбино после взятия Кремоны покинул лагерь и присоединился к своей жене в Мантуе. Какое-то время в Риме всё оставалось спокойно. Изабелла приятно провела лето, развлекая своих друзей и собирая произведения искусства. 2 июля во дворце маркизы была отпразднована свадьба Веспасиано Колонна, главы могущественного дома, и прекрасной Джулии Гонзага.  Жених был уже пожилым человеком, и у него была одна дочь от предыдущего брака по имени Изабелла, богатейшая наследница в Италии, которую папа предназначил в невесты своему молодому кузену Ипполито Медичи. Этот брак доставил маркизе особое удовлетворение. Свадьба была отпразднована с большой пышностью. Веспасиано увёз свою прекрасную невесту в свой замок Пальяно в Кампанье, и никто даже представить себе не мог приближения бури.

Два месяца спустя, 20 сентября, Рим внезапно подвергся вероломному вторжению врага. Веспасиано и Асканио Колонна вместе со своим родственником кардиналом Помпео и императорским посланником доном Уго ди Монкада вошли без сопротивления в Латеранские ворота, пересекли весь город и расположились лагерем на площади под окнами дворца Изабеллы. Папа и кардиналы бежали в замок Святого Ангела, а испанские солдаты разграбили Ватикан и унесли золотую и серебряную посуду с алтарей собора Святого Петра. В ужасе Климент послал за Монкадой и пообещал выйти из Лиги. Враги отступили, а папа отозвал свои войска в Рим и использовал их, чтобы отомстить Колонна, захватив их замки в Кампанье. Однако в ноябре немецкий капитан Фрундсберг пересёк Альпы с 12 000 ландскнехтов (наёмников) и после нескольких стычек с войсками герцога Урбино соединился с армией Шарля Бурбона в Пьяченце.

Вскоре Изабелла узнала от своего сына о смерти Джованни делле Банде Нере, сына её старого друга Джованни Медичи и Катерины Сфорца, и единственного талантливого полководца в армиях Лиги. Герцог Урбино отступил к венецианской границе, и императорские полководцы, не встретив сопротивления, продолжили свой марш на юг, опустошая Италию. Фрундсберг слёг в Ферраре от болезни, а герцог Бурбон оказался бессильным сдерживать дикие орды немецких наёмников, требовавших платы. Тем временем папа 25 марта подписал перемирие на восемь месяцев с Лануа, вице-королём Неаполя, и, убаюканный ложной безопасностью, распустил свои войска, несмотря на неоднократные предупреждения маркиза Мантуи.

– Разумный совет, данный Вашим Превосходительством в Вашем письме от 28-го папе римскому, – писал ему мантуанский посланник, – не разоружаться, несмотря на перемирие, был столь же необходим, сколь и достоин похвалы, но Его Святейшество, похоже, уже сдался по собственной воле, и нет никаких сомнений в том, что это неизменная, абсолютная воля Бога – погубить Церковь и её главу.

В то же время Федерико умолял свою мать немедленно вернуться в Мантую. Но Изабелла решила не покидать Рим без кардинальской шапки Эрколе, и ответила, что подумает о своём отъезде, когда ландскнехты будут у ворот. И поскольку её племянник командовал императорской армией, а её сын Ферранте вернулся из Испании, чтобы присоединиться к Бурбону, у неё не было причин опасаться за собственную безопасность.

2 мая до Ватикана дошли новости о том, что Бурбон находится в Витербо. Тогда папа впервые осознал опасность ситуации и послал курьера, чтобы умолять герцога Урбино поспешить к нему на помощь. Многие охваченные паникой горожане отнесли свои сокровища в замок Святого Ангела или закопали их в землю. Другие готовились бежать, но были остановлены указом папы, запрещающим любому горожанину покидать Рим под страхом смерти. Ворота были закрыты, и Ренцо да Кери поспешно собрал несколько сотен солдат и усилил оборону города.

– Сегодня утром, – писал французский посол дю Белле, – я провёл целый час с папой римским. Трудно выразить ужас, который его охватил, но я сделал всё возможное, чтобы вселить в него немного мужества.

В этой ситуации Климент воспользовался единственным средством сбора денег и назначил пять новых кардиналов, каждый из которых заплатил 40 000 дукатов за свой сан. Одним из пяти был Эрколе Гонзага, которого выбрал папа, несмотря на противодействие многих кардиналов, которые не могли простить его брату Ферранте то, что он присоединился к Бурбону. Но сейчас было не время для возражений, и в солнечный день 5 мая, когда Шарль де Бурбон уже стоял под стенами Рима, красную шапку отнесли в палаццо Колонна и благополучно передали маркизе. Заветное желание Изабеллы исполнилось, однако она не могла покинуть Рим.

В этот критический момент маркиза проявила удивительное присутствие духа. Она отправила гонца к своему сыну Ферранте и герцогу Бурбону с просьбой защитить её, если они захватят город. В то же время она приказала укрепить дворец и снабдить его защитников провизией, чтобы выдержать осаду.

В субботу, 4 мая, Шарль де Бурбон отправил вестника к Ренцо да Кери с просьбой предоставить его войскам провизию и бесплатный проход в Неаполь. Эти предложения были отвергнуты с презрением, но тот же посланник передал Изабелле послание от Бурбона, в котором говорилось, чтобы она укрепляла и защищала своё жилище, пока он не войдёт в город и не сможет обеспечить её безопасность. В течение следующих двух дней многие богатые римляне, в том числе Феличе Орсини, дочь папы Юлия II, нашли убежище за стенами дворца Колонна, и, как говорят, таким образом, маркиза спасла около 3000 человек, которые расплачивались с ней шедеврами из своих собственных дворцов.

Среди них были мантуанский посланник и послы Феррары и Урбино. Утром 6 мая, когда захватчики уже были в Борго, венецианский посол Доменико Веньер, не сумев добраться до замка Святого Ангела, тоже укрылся под гостеприимной крышей. Накануне вечером в воскресенье во время штурма Рима был смертельно ранен Шарль де Бурбон.   Поражённый мушкетной пулей в пах, он успел только крикнуть:

– Святая Богородица, я убит!

После чего принца отнесли в соседнюю часовню, где он испустил дух полчаса спустя, повторяя:

– Рим! Рим!

Знаменитый флорентийский ювелир Бенвенуто Челлини утверждал, что именно его выстрел привёл к такому фатальному результату. Однако вражеские войска, взбешённые потерей своего главнокомандующего, яростно бросились в атаку. Пробив брешь в стенах, дикие орды солдат ворвались в злополучный город. Папа и тринадцать кардиналов поспешили укрыться за стенами замка Сявятого Ангела, в то время как тысячи грубых немцев и свирепых испанцев нападали на беззащитных горожан, выбрасывали женщин и детей из окон и пытали своих невинных жертв, чтобы обнаружить спрятанную добычу. В своем диком безумии эти негодяи не проявляли ни жалости, ни почтения. Церкви и монастыри грабили и сжигали, с алтарей забирали священные сосуды, насиловали монахинь, а кардиналов голыми таскали по улицам. Невыразимые ужасы следующих трёх дней лучше всего описаны императорским комиссаром Гаттинарой в письме, которое он адресовал своему господину:

– Все церковные украшения были украдены, все священные реликвии уничтожены. Даже святая святых, Латеран, самая древняя и величественная святыня, была разграблена, а покрывало Вероники, передавалось из рук в руки в тавернах. Церковь Святого Петра и папский дворец были превращены в конюшни.

Из окон дворца Колонна Изабелла д'Эсте и её дамы наблюдали за этими ужасными сценами. Они слышали мучительные крики женщин и стоны умирающих, и, над всем этим стоял страшный грохот орудий замка Святого Ангела. Многие во дворце Колонна в этот момент думали, что настал их последний час. Наконец, когда стало смеркаться, они заметили капитана в чёрно-красно-белом имперском шлеме, который бежал через площадь. Камилла Гонзага, выглянув в окно, с радостью узнала своего брата Алессандро, который пешком направлялся к воротам дворца. С высоких зубчатых стен немедленно спустили верёвки, и доблестного графа подтянули к окнам. Затем Изабелла узнала из уст своего родственника обо всём, что произошло. Он рассказал маркизе, что город был взят штурмом, а её племянник Бурбон убит, и что его тело теперь лежит в Сикстинской капелле, в то время как папа и кардиналы бежали в замок. Прежде, чем его рассказ был закончен, прибыл испанский кавалер, дон Алонсо да Кордова, и сообщил Изабелле:

– Накануне вечером я получил приказ от покойного герцога взять Ваше жилище под свою защиту!

Наконец, около десяти часов вечера, в спешке прибыл сам Ферранте, не имея возможности покинуть свой пост до этого времени. Изабелла, которая не видела своего сына с тех пор, как он отправился в Испанию три года назад, приветствовала его со слезами радости, а Ферранте, со своей стороны, испытал огромное облегчение, найдя свою мать и её друзей невредимыми. Её жилище было единственным в Риме, которое уцелело, за исключением Канчеллари, где жил кардинал Колонна. Дворцы других кардиналов, том числе и тех, что поддерживали императора, были взяты штурмом и разграблены. Однако даже присутствие Ферранте Гонзага не могло спасти людей, нашедших убежище во дворце маркизы, от уплаты большого выкупа.

– Это была тяжкая работа по спасению мадонны, – писал Ферранте своему брату маркизу, – в лагере распространился слух, что у неё во дворце на два миллиона сокровищ, и всё из-за её сострадания, которое заставило её принять более 1200 дам и 1000 горожан в его стенах.

В конце концов, было решено, что маркиза и члены её семьи освобождались от выкупа, но все остальные беженцы во дворце должны выплатить сумму в 60 000 дукатов.

– Причём из неё я не получил ни гроша, – заключил младший сын Изабеллы.

– Сеньор Ферранте и сеньор Луиджи (Родомонте) ничего не выиграли от разграбления Рима, – подтвердил венецианец из лагеря Лиги после беседы с некоторыми беглецами, которых освободили эти капитаны.

Даже когда была заключена сделка с испанцами, ландскнехты угрожали штурмом дворца, жалуясь, что их лишили своей доли выкупа. И только благодаря тому, что принц Оранский, заменивший Бурбона на посту главнокомандующего, оставил крепкого немца по имени Иоганн с сильным гарнизоном для его защиты, не позволило им осуществить это своё намерение.

9 мая принц издал указ, запрещающий все грабежи и призывающий войска к оружию, но деморализованные солдаты не обращали внимания на его приказы, и в течение целой недели повторялись одни и те же сцены насилия и резни.

– И всё это несчастье было вызвано герцогом Урбино. Либо у этого человека не было мужества встретиться лицом к лицу с врагом, либо он желает гибели папы, – так писал Гвиччардини, флорентийский комиссар, из лагеря Лиги в Изоле, в девяти милях от Рима.

Основная часть армии Франческо Марии делла Ровере так и не достигла Изолы. Герцог Урбино заявил:

– Я ничего не могу сделать, чтобы помочь Его Святейшеству, пока не получу подкрепления!

Положение святого отца было действительно плачевным, и ему пришлось много месяцев терпеть жестокие унижения, прежде чем 9 декабря было, наконец, подписано соглашение с императором. Даже тогда его ужас был настолько велик, что он предпочёл сбежать ночью с помощью капитана Карла V. Выйдя из замка через потайную дверь и переодевшись разносчиком, он сел на лошадь, которая ждала его в садах Ватикана, и уехал в Орвето.

Задолго до того Изабелла д'Эсте покинула Рим. Как только 13 мая был восстановлен некоторый порядок, её сын Ферранте с сильным отрядом испанской и итальянской гвардии сопроводил маркизу и её свиту вместе с тремя послами на берег Тибра, где их ждали галеры, чтобы доставить в Остию. Там они были задержаны на шесть дней из-за плохой погоды, и когда Изабелла, которой не терпелось продолжить свое путешествие, отправилась в плавание на одном из генуэзских кораблей, внезапно поднялся ужасный шторм. Избежав опасности, путешественники достигли порта Чивитавеккьи утром 23 мая в прекрасную погоду.  На следующий день они сели на лошадей и поехали по суше через Корнето, Тосканеллу и Пезаро в Равенну, оставив в Чивитавеккьи античные статуи, картины и драгоценные камни, которые маркиза собрала в Риме, чтобы их морем перевезли в Ливорно. Однако всё было украдено пиратами.

Семья Изабеллы была полна беспокойства за неё. Когда первые известия о смерти Бурбона и разграблении Рима достигли лагеря Лиги, там тоже стали опасаться, что она погибла. К счастью, 9 июня маркиза живая и невредимая добралась до Феррары. После краткого отдыха Изабелла снова возобновила своё путешествие и поплыла вверх по реке По на герцогской барке в Говерноло, где собственноручно вручила кардинальскую шапку своему сыну Эрколе  Гонзага. На следующий день они отправились в Мантую, где маркиз и блестящая свита из рыцарей и дам ожидали их прибытия, и весь город высыпал, чтобы приветствовать любимую маркизу и проводить её с приветственными криками и слезами радости до ворот дворца. Что же касается Элеоноры Гонзага, то она была в Венеции, где Синьория практически удерживала её в качестве заложницы, но две её маленькие дочери отправились в Мантую, чтобы встретить свою бабушку.

– Я еще не водил детей в гости к мадонне, – написал их наставник 15 июня, – потому что она приехала только вчера и очень занята, но мы надеемся увидеть её в ближайшее время.

Тем временем Ферранте Гонзага, который прибыл в Веллетри, поспешил 23 июня поздравить свою мать с её чудесным спасением и благополучным возвращением в Мантую:

– Я больше не могу откладывать, чтобы поцеловать Вашу руку и порадоваться вместе с Вами, что Вам так повезло покинуть этот самый несчастный город, который после полного разорения, причинённого ему солдатами, теперь наказан по воле Бога голодом и чумой.

Когда, наконец, последние иностранные войска покинули Рим, и папа вернулся после десятимесячного изгнания, он обнаружил разрушенный и обезлюдевший город.

Считалось, что до 30 000 жителей погибло от меча захватчиков или умерли от чумы и голода, в то время как ещё 20 000 человек ударились в бегство. Память о тех ужасных днях так глубоко запечатлелась в сердцах последующих поколений, что очень долго римские матери укладывали своих детей спать со словами:

– Спи, малыш, Боун (немец) ушёл.

Как писал один из современников:

– Рим был не единственным защитником христианской веры, прибежищем благородных душ и обителью муз, но он – мать народов. По правде говоря, это разрушение не одного города, а целого мира.

Глава 15

Примирение в Болонье

Осенью 1528 года Изабелла отправилась в Феррару, чтобы принять участие в торжествах по случаю брака своего племянника Эрколе д’Эсте с Рене Валуа, младшей дочерью Людовика XII и сестрой французской королевы Клод. Успешная кампания французов в Неаполе побудила герцога Феррары возобновить свой старый союз с Франциском I, женив своего сына на его свояченице. После череды охотничьих вечеринок и балов в Фонтенбло и Сен-Жермене 20 сентября молодожены отправились вт Италию, о чём Бартоломео Просперо написал из Монтаржи, чтобы проинформировать маркизу:

– Они будут путешествовать через Лион, Турин, Парму, Реджо и Модену, и едва ли доберутся до Феррары до середины ноября.

Тем временем Альфонсо д‘Эсте, стремясь оказать честь французской принцессе, попросил Изабеллу принять её, поскольку его единственная дочь Элеонора тогда была ещё ребёнком. Тридцать семь лет прошло с тех пор, как Изабелла привезла в Феррару свою юную невестку Анну Сфорца; и двадцать пять лет с тех пор, как она присутствовала на свадьбе Лукреции Борджиа.  Теперь маркиза снова вернулась в свой родительский дом, чтобы встретить будущую герцогиню Феррары в третий раз за свою долгую и насыщенную событиями жизнь.  В начале ноября невеста совершила свой триумфальный въезд в Модену под такую пальбу пушек, звуки труб и звон колоколов, что феррарский хронист отметил:

– Казалось, что небо и воздух вот-вот разлетятся на куски!

После двух недель, проведённых в празднествах и веселье, Эрколе и его невеста отправились в Бельведер, новый летний дворец, прославленный Ариосто в его «Неистовом Роланде», который Альфонсо построил на острове посредине реки По. Это было великолепное здание с залами и часовней, украшенное живописцем Досси, террасами и лестницами, спускающимися к реке, и восхитительными садами, засаженными апельсиновыми рощами и самшитовыми изгородями, украшенными мраморными лоджиями и фонтанами. Проведя ночь в этом волшебном месте, Рене отправилась вниз по реке По в Феррару на герцогском буцентавре и была принята в порту Сан-Паола Ипполито д’Эсте, братом Эрколе и архиепископом Милана, послами Франции, Венеции и Мантуи, а также духовенством и врачами Феррары, которые сопровождали её через Страда-Гранде к Дуомо. Улицы были завешаны красными, зелёными и белыми драпировками; и сотня пажей в чёрных атласных ливреях, розовых шапочках и чулках, перед которыми ехал испанский придворный шут Диего верхом на верблюде, возглавляли кортеж. Принцессу несли на алых носилках под золотым балдахином, и её сопровождали гувернантка, мадам де Субиз, верхом на лошади и четырнадцать французских дам в карете. Опустевшая из-за недавней чумы Феррара представляла печальный контраст с пышной свадебной процессией. Современник писал:

– Улицы были пустынны, а лавки закрыты. Каждый день у дверей церквей находили мёртвые тела, и на улицах можно было услышать, как люди кричали: «Я умираю от голода!», и никто не обращал на них внимания.

Был издан указ, предписывавший всем добропорядочным подданным снять траур и появиться в праздничных нарядах, чтобы приветствовать молодую герцогиню; и феррарцы, которые очень любили пышные представления, заполонили улицы и площадь Дуомо, где Рене вышла из носилок и получила благословение архиепископа и ключи от города, которые по приказу герцога были вручены ей в серебряной чаше.

Изабелла ожидала невесту у подножия большой мраморной лестницы дворца Эсте и повела её за руку в зал Гранде, который был увешан бесценными золотыми и шёлковыми шпалерами. Здесь послы преподнесли ей подарки в виде рулонов парчи, бархата и дамаска, а знатные горожане принесли мясо быков и телят, сыры и каплунов. На Рене было подвенечное платье из золотой парчи, ожерелье из огромных жемчужин и золотая корона на голове, что, по мнению Луиджи Гонзага, мантуанского посла, было неуместно:

– Ведь молодая, в конце концов, не королева, а всего лишь дочь короля!

Появление Рене вызвало некоторое недоумение среди придворных. Она была невысокой и неуклюжей, а её фигура была слегка деформирована, что заставило феррарских дам, которые помнили красоту Анны Сфорца и милое лицо и золотистые локоны Лукреции Борджиа, заявить:

– Новая герцогиня совсем не похожа на своих предшественниц, поскольку мала ростом, уродлива и горбата!

Вдобавок, Рене не могла говорить по-итальянски или понимать то, что было сказано без помощи переводчика. Она отдавала заметное предпочтение французской прислуге и французской моде, а старый друг Изабеллы, Бернардо Тассо, был единственным итальянцем, которого она взяла к себе на службу качестве секретаря. В целом, первое впечатление, которое сложилось о молодой герцогине по прибытии в Феррару, вряд ли можно назвать благоприятным. Но более близкое знакомство помогло развеять эти предрассудки.  Манеры Рене были грациозными и обаятельными, её разговор был полон очарования и остроумия; и хотя она была слишком француженкой по своим вкусам, чтобы быть популярной в Ферраре, однако вскоре завоевала любовь своего свёкра. Искренняя тяга Рене к знаниям привлекала к герцогскому двору выдающихся учёных. Она сама возглавляла Академию, заседания которой проводились в её комнатах, и стала покровительницей всех благотворительных учреждений в городе. Также принцесса была глубоко набожной по натуре и проявила интерес к учению реформаторов ещё до того, как покинула Францию.

Сама Изабелла никогда не проявляла особого интереса к новым доктринам, которых придерживались многие её друзья в Риме и в Венеции. Никто не был более далёк от фанатизма или более не склонен к религиозным преследованиям, чем она. Изабелла защищала евреев в Мантуе, насколько это было возможно, и без страха доверила своего сына учителю-иудею Помпонацци. Обладая практическим умом и будучи реалисткой по натуре, она никогда серьёзно не увлекалась ни метафизикой, ни теологией. Изабелла приняла учение Церкви таким, каким восприняла его с молоком матери, и её не беспокоили непоследовательная политика и преступления пап. Но, хотя маркиза мало сочувствовала сторонникам реформы церкви, её привлекали глубокий интеллект и литературные вкусы Рене, а в трудностях, с которыми молодой французской принцессе пришлось столкнуться из-за предубеждений итальянских придворных, она оказалась её самым мудрым и верным другом.

В течение недели после официального въезда принцессы в герцогском театре была показана серия комедий Ариосто, и однажды младший сын Альфонсо, Франческо д’Эсте, двенадцатилетний мальчик, сам прочитал пролог. После этого Изабелла вернулась, чтобы провести Рождество в Мантуе со своими сыновьями, но в начале января вернулась в Феррару, дабы присутствовать на Двенадцатой ночи и карнавальных празднествах, которые были необычайно пышными. 13 января 1529 года её новый секретарь Тридапале написал маркизу следующее письмо:

– В прошлое воскресенье состоялись скачки, но в них было мало интересного. Несколько молодых людей приняли участие в состязании по бегу, причём игры начинались поздно, а заканчивались рано. Госпожа герцогиня (Рене) со своими дамами и кавалерами и нашими наблюдали за происходящим из окон и балконов комнат, но моя сиятельная мадонна предпочла остаться у камина, беседуя с дворянами, которые пришли навестить Её Превосходительство. Сегодня вечером были танцы до и после ужина до одиннадцати часов; но небольшой размер зала и огромное количество собравшихся людей сделали забаву скорее утомительной, чем приятной, и среди танцоров было большое замешательство. Герцог приказал, чтобы в воскресенье представили «Меншехми» (комедию) на французском языке, но по какой-то неизвестной мне причине, всё было отложено до следующей недели.

Но самым роскошным и запоминающимся из всех развлечений по этому случаю был банкет, устроенный новобрачнымЮ, Эрколе д‘Эсте, в большом зале замка 24 января. Более сотни гостей собрались в тот вечер в великолепных залах Кастелло, облицованных мрамором и алебастром сверкающей белизны и расписанных кистью Тициана и Досси. Ярко освещённый стол с пятидесятью пятью светильниками был украшен двадцатью пятью фигурами богов Олимпа из позолоты и цветного сахара, выполненными лучшими художниками Феррары под руководством Мессибуго, который в этот раз превзошёл самого себя в мастерстве и изобретательности. Главной среди них была группа «Геркулес, душащий льва», в честь жениха. В середине банкета на стол была выставлена вторая серия похожих фигур, в центре которой была группа «Геркулес, сражающийся с гидрой». За этим последовал третий ряд, в котором «Тесей, укрощающий Минотавра» был основным объектом. При каждой смене блюд музыканты играли на флейте, виоле, корнете, лире и арфе, а также исполняли мадригалы и рондо под руководством Альфонсо ди Виолы, дирижёра оркестра кафедрального собора, в то время как издалека доносились сладкие звуки органа. По завершении банкета гостям поднесли для омовения рук воду с ароматом роз и других цветов в чашах изящной работы, а дамам подарили изысканные шёлковые и золотые цветы. Наконец, на большом золотом блюде в центр стола поставили паштет, и когда его съели, на дне оказалось множество ожерелий, браслетов, брошей и других украшений, многие из которых стоили до пятидесяти дукатов за штуку. Чтобы получить их, гости тянули жребий среди всеобщего веселья и смеха, а после была показана в другом зале «Кассария» Ариосто под руководством самого поэта. Развлечения завершились балом, который продолжался до рассвета, но Изабелла предусмотрительно ушла в полночь.

Вскоре после этого она получила горестную весть о кончине ещё одного своего друга, чью судьбу сломало разрушение Рима. Кастильоне в качестве посла при мадридском дворе сделал всё возможное, чтобы утихомирить гнев императора и спасти несчастного папу. Однако его усилия были обречены на провал. Сам Карл V не ожидал такого поворота событий. Тем не менее, горькие упрёки, которые Климент VII обрушил на голову больного графа, добили его. Даже благосклонность императора не смогла его утешить, и, протянув ещё одно лето, Кастильоне умер в Толедо 7 февраля 1529 года. Выслушав новость о его кончине, Карл V повернулся к своим придворным и с искренним сожалением произнёс:

– Мы потеряли одного из величайших кавалеров в мире.

В родной Мантуе смерть Кастильоне была воспринята с величайшей скорбью не только его престарелой матерью, которая одна осталась опорой своим внукам-сиротам, но и друзьями, которых он так любил. А в его любимой лоджии так и не дождались графа. Джулио Романо воздвиг в церкви Санта Мария делле Грацие надгробие своему старому покровителю, а Изабелла оплакивала в нём самого опытного из своих придворных и самого верного из своих друзей.

В марте 1529 года Альфонсо д'Эсте снова прислал в Мантую Тициана с письмом, сердечно рекомендуя этого любимого мастера своему племяннику, но умоляя его не задерживать слишком долго.  По заказу Федерико II художник написал несколько картин, в том числе, самый знаменитый портрет герцога с любимой болонкой и портрет его матери («Изабелла в красном»). Несмотря на то, что время не пощадило лица и фигуры пятидесятипятилетней маркизы, её взгляд поражает своей живостью и умом. Позднее Федерико заказал художнику ещё один портрет своей матери в молодости («Изабелла в чёрном»), который по праву считается шедевром Тициана. Сама же маркиза так отозвалась о своём последнем портрете:

– Он настолько хороший, что я сомневаюсь, что в этом возрасте я могла быть такой красивой.

Едва стихли звуки свадебных торжеств, как произошли события, которые изменили всю политику Альфонсо I. Катастрофический результат французского вторжения в Неаполь и смерть главнокомандующего Лотрека от чумы оказались фатальными для амбициозных планов Франциска I. Папа сразу бросился в объятия императора и после длительных переговоров 29 июня 1529 года был заключён Барселонский договор. По этому соглашению понтифик должен был вернуть себе утраченные владения, включая Модену и Реджо, а Алессандро Медичи, внебрачный сын покойного Лоренцо (или, по слухам, самого Климента VII), должен был стать герцогом Флоренции. Поражение французской армии в Ломбардии разрушило последние надежды Франциска I, и в августе в Камбре тётка императора, Маргарита Австрийская, и мать короля Франции, Луиза Савойская, подписали мирный договор. По этому соглашению Карл V сохранил за собой Неаполь и Милан.

Триумф императора был полным, и 12 августа он высадился в Генуе, где впервые ступил на итальянскую землю. Местом встречи папы и Карла была выбрана Болонья. Климент послал кардинала Эрколе Гонзага встретить императора вместе с двумя молодыми Медичи, Алессандро и его кузеном Ипполито, который в возрасте восемнадцати лет вместо того, чтобы жениться на Изабелле Колонна, был назначен кардиналом.  Но прежде, чем Карл отправился в своё путешествие, герцог Феррары, желая угодить всемогущему монарху, попросил его выбрать более короткую дорогу через Реджо и Модену и предоставил себя и своих подданных в его полное распоряжение. Альфонсо сам выехал навстречу Карлу близ Реджо и так красноречиво отстаивал свои интересы, что император не только принял его приглашение, но и провёл несколько дней в его обществе. Тем временем Изабелла, осознавая всю важность события и понимая, насколько велики стоящие на кону проблемы, решила сама посетить Болонью и лично встретиться с императором.

По пути в Болонью она посетила небольшой городок Солароло в нескольких милях южнее, который в последнее время приобрёл новый интерес в её глазах. Его Лев X даровал в 1514 году кардиналу Сигизмондо Гонзага в благодарность за его поддержку на выборах, и который после смерти этого прелата в 1525 году Изабелла купила за небольшую сумму. Маркиза теперь впервые нанесла визит своим новым подданным, к благополучию которых она проявляла глубочайший интерес, и чей город она украсила множеством прекрасных зданий в последние годы своей жизни. После нескольких недель пребывания в этом приятном маленьком городке Изабелла отправилась в Болонью в сопровождении блестящей свиты и в последние дни ноября торжественно въехала в город.

Красота девушек в её свите и великолепие её карет и носилок произвели большое впечатление на толпы, которые собрались, чтобы стать свидетелями торжественной встречи и публичного примирения папы и монарха, чья армия разграбила Рим. Изабелла остановилась в палаццо Манцола на площади Сан-Донато, неподалёку от древних башен Гарисенда и Азинелли, воспетых Данте в его «Аду». Здесь она провела следующие четыре месяца в окружении своей семьи и друзей и стала свидетелем памятных сцен, которые происходили в Болонье в течение той зимы. Папа прибыл на той же неделе, нанеся визит своему старому другу, рыцарю ордена Святого Иоанна, Саббе ди Кастильоне, в его тихом убежище неподалёку от Фаэнцы. Он въехал в Болонью в своей тройной тиаре на носилках, с шестнадцатью кардиналами, но было замечено, что люди неохотно кричали:

– Да здравствует папа Климент!

А вот Карл V, напротив, получил восторженный прием от болонцев, когда 5 ноября, переночевав в монастыре Чертоза за городскими стенами, он совершил свой триумфальный въезд в город. Изабелла наблюдала за торжественной встречей папы и императора с балкона напротив церкви Сан-Петронио, а на следующий день написала отчёт об этой сцене Рене Французской. Карл V въехал в Болонью около двух часов дня в следующем порядке: первыми шли три роты лёгкой кавалерии. Между ними были артиллерия и инженеры, затем четырнадцать рот пехоты, частично вооруженных арбалетами, а остальные – пиками и алебардами.  Затем появились придворные императора; все в полном вооружении, камзолах и мантиях разных цветов, в соответствии с собственным вкусом и фантазией. А потом ехали императорские пажи в шляпах из жёлтого бархата и в трёхцветных бархатных костюмах на красивых лошадях с богатой упряжью. Позади них, под балдахином из золотой ткани, который несли главные жители Болоньи, появился император с Великим маршалом доном Альваресом, маркизом Асторга, держащим перед собой обнаженный меч. Карл V ехал на прекрасной белой лошади в одеждах из золотой парчи и в полном вооружении. Возле его стремени шли сорок молодых болонских дворян в белых атласных камзолах с подкладкой и разрезами из золотой парчи, в белых бархатных шапочках с перьями и в розовых чулках, которые встретили его у ворот.

– Достигнув ступеней Сан-Петронио, – пишет Изабелла, – Его Величество спешился и предстал перед Его Святейшеством, который встал, чтобы встретить его, и после того, как император поцеловал его туфлю, руку и губы, он был очень нежно обнят Святейшим Отцом, который усадил его от себя по правую руку.

После чего император обратился к папе со следующими словами:

– Святой отец, я пришёл припасть к стопам Вашего Святейшества, поступок, который я давно хотел совершить, и, наконец, мне позволено было это сделать, и я молю Бога, чтобы это было во славу Его служения и служения Вашего Святейшества.

– Мы благодарим Бога, который привёл нас к этому дню, который мы так долго желали увидеть, и надеемся, что Ваше Величество может стать средством достижения великих свершений для служения Богу и на благо христианства, – ответил папа.

– Нам остаётся молить Бога, чтобы конференция, проведённая этими двумя великими господами, которые встретились здесь, могла привести к тем результатам, которых мы все желаем, к восстановлению всеобщего мира в христианском свете, – подвела итог Изабелла.

На зрителей произвели глубокое впечатление величественный вид и гордая осанка Карла V, которому не исполнилось ещё и тридцати, его светлые волосы, борода и прекрасные голубые глаза, а также та вежливость, с которой он снял свою чёрную бархатную шляпу перед дамами, сидевшими на балконах и стоявшими у окон. Изабелла, которая единственная среди зрителей присутствовала при осаде и разграблении Рима, должно быть, наблюдала за встречей папы и императора со смешанными чувствами. Было замечено, что папа побледнел, когда Карл преклонил перед ним колени, и слёзы потекли по его щекам, когда он наклонился, чтобы приветствовать монарха. А когда император, встав с колен, поинтересовался его здоровьем, Климент ответил:

– Мы чувствуем себя значительно лучше с тех пор, как покинули Рим.

Причём это замечание заставило некоторых испанских грандов усмехнуться.

В течение следующих четырёх месяцев все самые знаменитые люди Италии съехались в Болонью, чтобы присутствовать на коронации императора или отдать ему дань уважения. В их числе была знаменитая поэтесса Вероника Гамбара, графиня Корреджо, приехавшая со своим братом Уберто, губернатором Болоньи, в то время как другой её брат, Бруноро, императорский камергер, прибыл с Карлом V. Сам император почтил эту выдающуюся даму своими визитами, и её дом, к зависти Изабеллы, стал местом встреч всех гуманистов и поэтов, которые собрались в Болонье той зимой.

Впрочем, вскоре подтянулись и старые друзья Изабеллы. В декабре из Падуи прибыл Пьетро Бембо, а затем – будущие историки  Паоло Джовио, Гвиччардини и другие. Причём Джовио воспользовался присутствием маркизы, чтобы попросить её об одолжении, о котором стало известно из её письма от 21 ноября 1529 года, адресованного мантуанскому кастеляну:

– Монсеньор Паоло Джовио, желая напечатать некоторые из своих «Диалогов», попросил нас помочь ему в этом похвальном предприятии и предоставить ему 70 пачек бумаги, которая производится в Мантуе. И мы, которые очень любим мессира Паоло за его известную учёность, с радостью окажем ему эту услугу.

Изабелла поспешила возобновить приятные встречи и литературные дискуссии с друзьями, вздыхая вместе с ними о разрушении Вечного города.

Впрочем, у маркизы были и более серьёзные дела в Болонье.

Папе и императору предстояло решить много важных политических вопросов на частных совещаниях, которые они проводили ежедневно, и большинство из них касались Изабеллы. Следующими по важности после интересов её сына Федерико были дела Феррары и Милана. Ей хотелось примирить своего брата Альфонсо с папой и добиться помилования для своего несчастного племянника от императора, который не простил Франческо Сфорца того, что тот поднял оружие против него, и угрожал лишить его герцогства. К счастью, Климент поддержал племянника Изабеллы и через несколько дней тот был приглашён в Болонью.

Карл V объявил, что намерен восстановить мир в Италии, и предложил всем, у кого были жалобы, прийти и получить возмещение за свои обиды. Первой среди тех, кто откликнулся на это приглашение, была Изабелла дель Бальцо, вдова Федерико II, короля Неаполя, которая жила в Ферраре в большой бедности. Бросившись к ногам императора, бывшая королева воскликнула:

– Ваше Величество, я прошу не о себе, а своих детях! Умоляю, сжальтесь над сиротками!

– Мы обязательно поможем Вашему Величеству и двум Вашим прелестным дочерям! – учтиво ответил Карл. – Обещаем, что, по крайней мере, старшей мы дадим хорошее приданое и подыщем достойного мужа!

Изабелла ещё не догадывалась, насколько эта встреча коснётся её любимого Федерико, и пока была озабочена брачными планами своего третьего сына. Внезапно прискакав в Болонью, Ферранте заявил:

– Матушка, я хочу просить у императора руки донны Изабеллы Колонна!

– Это похвально, сын мой, – подумав, ответила та, – эта девушка после смерти своего отца стала одной из самых богатейших наследниц Италии! Пожалуй, я сейчас же напишу её мачехе, мадонне Джулии. Думаю, она нам поможет!

Однако маркиза ошибалась: богатая наследница уже успела влюбиться в брата Джулии Гоназга, молодого капитана Тиджи Родомонте, и тайно обвенчалась с ним. Опасаясь гнева папы, Джулия и её брат решили сохранить этот брак в тайне. Но когда Тиджи услышал, что его кузен попросил руки Изабеллы Колонна, он поспешил в Болонью и предъявил свой брачный контракт. Так что папе и императору ничего не оставалось, как подтвердить его.

– Нам очень жаль, маркиза, что так вышло, – сказал Карл при встрече Изабелле. – Однако, по нашему разумению, Вам сначала следовало бы женить старшего сына!

– Увы, Ваше Императорское Величество, я каждый день твержу о том же Федерико, но он не желает меня слушать!

– И на какую же причину маркиз ссылается?

– Причиной этой является донна Изабелла Боскетти, моя придворная дама. И, хотя она замужем, мой сын не желает жениться ни на ком другом! А когда я завожу речь о наследниках, он ссылается на то, что от этой дамы у него уже есть сын!

– Умоляю, Ваше Величество, повлияйте на Федерико! – добавила Изабелла.

– Хорошо! К тому же, у меня есть на примете невеста для маркиза…

– Уверена, что это достойная девица. Лишь бы только Федерико согласился!

– Как Вы думаете, титул герцога его убедит?

– Ах, Ваше Величество! – Изабелла едва не задохнулась от радости. – Мы даже мечтать не могли…

20 ноября, наконец, приехал, Федерико, который сразу направил коня к палаццо Манцоли, где был тепло принят своей матерью. Приближённые папы выехали ему навстречу, а император пригласил маркиза занять комнаты рядом со своими покоями и намекнул, что намерен посетить его в Мантуе перед своим возвращением в Германию. 15 декабря Федерико покинул Болонью, чтобы подготовиться к достойному приёму своего августейшего гостя. Но перед этим вместе с матерью использовал всё своё влияние на императора, чтобы помочь своему кузену Франческо Сфорца. Этот принц так и не оправился от опасной раны, которую получил от заговорщика Бонифацио Висконти шесть лет назад. Он путешествовал только в носилках и когда прибыл в Болонью 22 ноября, то был всё еще настолько слаб, что не мог стоять в присутствии императора. Но Карл принял его любезно, и друзья герцога заметили как доброе предзнаменование, что он говорил с ним по-немецки. После длительных совещаний Франческо Сфорца получил инвеституру на Милан в обмен на уплату огромной дани, которую его несчастные подданные, и без того разорённые войной и голодом, были совершенно неспособны выплатить.

Таким образом, в Болонье Изабелла, наконец, нашла общий язык с сыном, который уже предвкушал, как наденет на свою голову герцогскую корону.

Глава 16

Визит императора

В канун Рождества был подписан договор между папой, Карлом V, Венецией, Миланом, Мантуей, Савойей и Монферрато. Имя герцога Феррары было тоже включено по прямому желанию императора, но окончательное урегулирование его ссоры со святым отцом было отложено на будущее.

– Теперь, действительно, – воскликнул кардинал Пуччи, – мы можем петь: «Глория» с ангелами, поскольку мир и доброжелательность восстановлены между людьми!

Изабелла д’Эсте, Вероника Гамбара и другие августейшие особы устраивали пирушки, турниры, маскарады и балы. Сам Карл часто присутствовал на этих празднествах и завоевал любовь дам своей любезностью. К сожалению, эти праздничные собрания не всегда приводили к миру. Как и раньше в Милане, испанские и итальянские кавалеры ссорились из-за прекрасных глаз фрейлин Изабеллы, и не раз их кутежи заканчивались кровопролитием.

Наконец, все приготовления к великой церемонии двойной коронации были завершены, и 22 февраля 1530 года Карл V получил из рук папы железную корону лангобардов, присланную по приказу герцога Миланского. В тот же день герцог и герцогиня Урбино торжественно въехали в Болонью. Хотя Франческо Мария несколько лет возглавлял армии Лиги против императора, теперь, как генерал-капитан венецианцев и Церкви, он был принят с самыми высокими почестями. Все знаменитые гости собрались, чтобы поприветствовать зятя Изабеллы. Хотя ни один военачальник не совершал больших ошибок и не терпел больше неудач в своих кампаниях,   его воинственный вид, а также замечательная красота Элеоноры вызвали всеобщее восхищение.

Для коронации же Карла V как короля римлян был выбран праздник святого Матфея, являющийся днём рождения императора и годовщиной его победы при Павии. Утро выдалось ясным и солнечным после ночного сильного ливня, и все колокола в Болонье радостно звонили с раннего рассвета.  Между дворцом императора и церковью был возведён деревянный мост, завешанный небесно-голубыми драпировками и увитый гирляндами из миртовых и лавровых ветвей. Двойная шеренга рослых бургундских гвардейцев и цвет немецкой армии охраняли этот проход, по которому папа и император двинулись в церковь Святого Франциска. Первыми шли доктора университета в меховых воротниках и золотых цепях и ректор в пурпурной мантии. Затем шествовали архиепископы и епископы, одетые в митры и фиолетовые ризы, и кардиналы в алых одеждах, предшествующие папе, которого грумы в красных ливреях несли на носилках, завешанных золотой тканью. Голову Климента венчала тройная тиара, а его золотую накидку украшал изумительный бриллиант с изображением Бога Отца во славе, выгравированным Бенвенуто Челлини, который раньше принадлежал Карлу Смелому, а потом стал собственностью Моро и папы Юлия II. Наконец мощный звук труб возвестил о появлении императора. Перед ним шли представители всех частей его обширных владений: Неаполя и Сицилии, Австрии и Бургундии, Испании и Наварры, а также послы из Франции, Англии, Шотландии, Венгрии, Богемии, Польши, Португалии и различных государств Италии. За молодым маркизом Монферратским, который нёс императорский скипетр, следовали Филипп, герцог Баварский и граф Палатинский с державой в руках, а герцог Урбино, одетый в алую атласную мантию и остроконечную шапку из горностая, держал государственный меч в качестве префекта Рима.  Наконец, герцог Савойский, как наместник империи, нёс императорскую диадему на золотой подушке. После этого, в сопровождении избранной свиты испанских грандов и неаполитанской знати, среди которых выделялись великий маршал Асторга и вице-король Неаполя дон Педро де Толедо, прибыл Карл V, одетый в мантию из золотой парчи поверх императорской мантии и с железной короной лангобардов на голове. Процессия задержалась на несколько минут из-за яростного спора за первенство между генуэзским и сиенским посланниками, которые «от громких слов перешли к ударам и тумакам». Но как только император вошёл в церковь, деревянный мост рухнул с внезапным треском. Была поднята большая тревога среди охранников, но серьёзных травм не было, и Карл сохранил полное присутствие духа.

– Ибо он был уверен, – пишет Паоло Джовио, – в своей удаче.

Затем началась торжественная церемония.  Император принёс клятву защитника и покровителя Церкви на Книге Евангелий, был посвящен в сан диакона и получил святое помазание от кардинала Фарнезе у главного алтаря, после чего папа торжественно наделил его императорским титулом. Со словами «Accipe gladium sanctum» («Возьми священный меч») меч был прикреплён к его боку; а «Accipe virgam» («Возьми жезл») и «Accipe pomumr» («Возьми мир») были сказаны, когда скипетр и держава перешли в его руки; и «Accipe signum gloiice!» («Возьми знак власти!») когда, наконец, золотая диадема была возложена на его чело. Император поцеловал ноги Климента и занял своё место н троне, на две ступени ниже папского кресла, в то время как герольды громким голосом провозгласили его титул:

– Император римлян и Владыка всего мира!

Затем из собравшейся толпы раздался громкий крик:

– Виват, Карл! Виват император!

Шум приветствий заглушил звук труб, а грохот пушек и звон колоколов поведал людям, собравшимся на улицах и на крышах домов, что торжественный акт завершён и что император получил вторую корону из рук наместника Христа.

По возвращении во дворец Карл уединился, чтобы отдохнуть после утомительной долгой церемонии, а затем отправился на банкет, приготовленный в зале Гранде. Согласно древнему обычаю, император восседал один за высоким столом, в то время как главные кардиналы и принцы, принимавшие участие в церемонии, находились ниже, а шестьдесят других знаменитых гостей пировали в соседнем зале. В конце банкета Карл выпил за здоровье папы, а кардинал Ипполито Медичи от имени святого отца поднял тост за императрицу и её маленького сына, инфанта Испании. После этого император получил поздравления от своих придворных, в то время как его камергеры бросали позолоченные и цветные конфетти в толпу на ярко освещенной площади внизу. Было отмечено, что несколько итальянских принцев отсутствовали на церемонии. Герцог Миланский был болен, а Ферранте из Салерно был оскорблен тем, что его не выбрали для участия в церемонии; в то время как Федерико Гонзага готовился к приёму императора в Мантуе.

26 февраля на площади перед дворцом для горожан зажарили быка, а солдатам устроили пир за счёт города. На следующий день, в воскресенье, император посетил торжественную мессу в церкви Сан-Джованни и в тот же вечер пригласил двадцать знатных дам, среди которых были Изабелла д'Эсте, её дочь Элеонора и Вероника Гамбара, на бал в свои покои, а на следующее утро послал им всем дорогие подарки. В последние дни карнавала была проведена серия блестящих праздников, маскарадов, комедий и балов.

А 4 марта Карл пригласил всех принцев и прелатов на грандиозный банкет, и в пять часов вечера выехал в сопровождении нескольких своих главных гостей, чтобы встретиться со своей свояченицей, Беатрис Португальской, герцогиней Савойи. Прибытие этой принцессы, чья красота и очарование сделали её любимицей императора, произвело сенсацию. Она ехала на белом коне, задрапированном золотой парчой, в одеянии из атласа цвета шелковицы, отделанном золотой бахромой, в чёрной бархатной шляпе с ниспадающими белыми перьями и жемчужным ожерельем, свисающим до талии, в то время как её золотистые волосы были украшены драгоценными камнями. В её свите ехали восемнадцать прекрасных фрейлин на белых лошадях в чёрных бархатных шапочках с белыми перьями и тридцать мулов с алой попоной, ведомые пажами в красных ливреях. Венецианских посланников сильно впечатлила как красота молодой герцогини, так и вежливость и галантность Карла, который сам проводил сестру императрицы до её дома. В то же время они были поражены маленьким ростом и неуклюжестью её мужа, герцога Карла Савойского:

– Она высокая и очень красивая, и на вид ей около двадцати двух лет; он маленький и уродливый, и ему ближе к пятидесяти, чем к сорока.

Герцогиня Савойи поселилась в палаццо Пеполи, недалеко от апартаментов Изабеллы д'Эсте, и в течение следующих двух недель её комнаты стали местом встреч всех главных персон Болоньи. Карл V часто навещал свою очаровательную свояченицу, и по его просьбе она неоднократно приглашала герцога и герцогиню Урбино встретиться с ним. Величественная красота Элеоноры Гонзага произвела большое впечатление на императора, и он посетил её в палаццо Росси и долго совещался с Франческо Марией, чьё мнение по военным вопросам высоко ценил, несмотря на неудачу зятя Изабеллы в недавней кампании.

Перед отъездом из Болоньи Карл предложил Франческо Марии командование своими войсками, но герцог Урбино вежливо отказался от этой чести:

– Если я перейду на службу к Вашему Величеству, Синьория мне этого не простит!

В ночь на 7 марта после наступления темноты прибыл герцог Феррары. Папа неохотно согласился выдать ему охранную грамоту по настоятельной просьбе императора, который, со своей стороны, тепло приветствовал Альфонсо и пригласил его в тот вечер помочь в постановке комедии, сочинённой поэтом Луккезе.

В течение следующих двух недель Карлу V удалось добиться примирения между папой и герцогом, в результате чего Альфонсо было разрешено сохранить Модену и Реджо, выплатив большие суммы денег как императору, так и Церкви. Карл, похоже, нашёл Альфонсо очень приятным собеседником и впоследствии заявил:

– Герцог Феррары был самым мудрым и остроумным принцем в Италии!

После чего у Изабеллы д'Эсте были все основания быть довольной результатами конференций в Болонье. Её брат и племянник примирились с папой и императором, дочь и зять получили самые высокие почести от Карла V, а её старшему сыну тот собирался даровать последний самый высокий знак своей милости. 17 марта герцогиня Савойская устроила блестящий праздник, на который были приглашены маркиза Изабелла, герцог Феррары и герцог и герцогиня Урбино. Император в течение двух часов наслаждался приятной беседой с некоторыми дамами в одном из залов, в то время как в других комнатах звучала музыка и продолжались танцы. Но после его отъезда савойские придворные, возмущённые наглостью некоторых испанских дворян, которые вступили в связь с прекрасными фрейлинами герцогини Савойской, обнажили мечи, и трое испанцев были убиты, а семеро болонских слуг ранены. По некоторым данным, дамы Изабеллы д'Эсте тоже были замешаны в этой ссоре. Во время беспорядков было убито не менее восемнадцати испанцев, и маркиза была настолько раздражена этими скандалами, что на следующий день покинула Болонью. Другой же историк заявляет, что это преувеличение, и что истинной причиной поспешного отъезда Изабеллы была потребность в отдыхе и смене обстановки после утомительных длительных празднеств. Но, в любом случае, она покинула Болонью 21 марта, сердечно попрощавшись с Карлом V и получив папское благословение для себя и всей своей семьи

В праздник Благовещения 25 марта 1530 года император вступил в Мантую. Он был в роскошной золотой и серебряной парче, со шпагой и короной, которую получил в Болонье. Рядом ехали папские легаты, кардиналы Чибо и Медичи, а сразу за ним – герцог Фейтара, который сопровождал его в путешествии из Модены. Федерико Гонзага выехал встречать своего знаменитого гостя в сопровождении маркиза дель Васто и других своих родственников. Пятьдесят благородных юношей, одетых в белое, с длинными серебряными посохами в руках, несли белый атласный балдахин над головой императора, когда он проезжал по людным улицам под триумфальными арками, спроектированными Джулио Романо.  Каждая арка была украшена группой богов и богинь и греческими и латинскими стихами. Марс и Венера, Меркурий и Паллада приветствовали Цезаря словами Вергилия от имени Мантуи. На площади Сан-Пьетро над головой императора держала лавровый венец колоссальная Победа. Дома были украшены флагами и гербами Карла, а также портретами его предков. Процессия остановилась у ворот Дуомо, и император вошёл в церковь, чтобы получить благословение епископа, после чего пересёк площадь и направился к воротам замка, где маркиза Изабелла ждала его у подножия парадной лестницы, чтобы приветствовать гостя в родовом гнезде Гонзага.

Здесь Карл провёл следующие четыре недели, наслаждаясь краткой передышкой от государственных дел. Он сопровождал маркиза во время охотничьих вылазок, которые были устроены с великолепным размахом. В воскресенье, 27 марта, 5000 наездников присоединились к ним, и 1000 гостей были приглашены на банкет в Мармироло, великолепный дворец, для украшения которого Джулио Романо использовал всю свою изощрённую фантазию.

После обеда император принял участие в игре в мяч и собственноручно убил дикого кабана во время следующей охоты. Но в тот же день Карл чуть не попал в серьёзную переделку. Он преследовал раненого оленя, когда его лошадь столкнулась с лошадью молодого кардинала Ипполито. Оба всадника были сброшены на землю, а Медичи получил сильный удар; как писал венецианский посланник, «олень, пытаясь избежать смерти, чуть не убил императора и кардинала». К счастью, серьёзного вреда никому причинено не было, и Карл V выразил величайшее удовольствие от этой охоты. В течение следующих двух недель он посещал дворцы и виллы Гонзага и наслаждался изысканной роскошью и высокой культурой мантуанского двора, а также любовался сокровищами Гроты, знаменитой оружейной палатой в Корте Веккья, триумфами Мантеньи во дворце Сан-Себастьяно и замечательными фресками Джулио Романо в загородном дворце Те. Этот приют для влюблённых любимый ученик Рафаэля воздвигнул рядом с конюшнями маркиза на бывшем пастбище для лошадей. Здание было построено всего за восемнадцать месяцев и потом ещё на протяжении десяти лет расписывалось изнутри самим Романо и его учениками. Доминирующей темой проекта была любовь, поэтому Федерико Гонзага, вдобавок, поручил художнику Антонио да Корреджо написать серию картин, посвящённым любовным подвигам Юпитера, которые описал в своих «Метаморфозах» древнеримский поэт Вергилий. Поскольку Изабелла Боскетти была предметом его восхищения, вполне вероятно, что Федерико захотел увековечить её красоту в художественном оформлении дворца. Считается, что любовницу маркиза художник Корреджо также изобразил на картине «Даная», украсившей одну из комнат личных апартаментов Федерико. Но больше всего императора привели в восторг портреты и «Святое семейство» кисти Тициана.

Это был звёздный час в жизни Изабеллы, и она приняла своего августейшего гостя со всей присущей ей элегантностью. 6 апреля в лоджии Гранде дворца Те император подписал брачный контракт маркиза и его кузины Джулии Арагонской. Кроме того, он дополнительно издал указ о том, что в случае отсутствия у Джулии детей следующим герцогом Мантуи станет Алессандро Кауцци-Гонзага, сын Федерико и Изабеллы Боскетти.

Но самое важное событие произошло 8 апреля, когда император торжественно провозгласил Федерико герцогом Мантуи со ступеней церкви Сан-Пьетро в присутствии восторженной толпы на  том же самом месте, где сто лет назад другой император, Сигизмунд, провозгласил предка нынешнего герцога, Джованни Франческо Гонзага, первым маркизом Мантуи. По мнению Изабеллы, это был венец всей её долгой жизнь, награда за её неустанный труд и беззаветную преданность своей семье и государству.

На следующее утро в присутствии императора была торжественно отпразднована помолвка нового герцога Мантуи с дочерью неаполитанского короля Федерико и Изабеллы дель Бальцо. Императорский канцлер надел кольцо на руку жениха и благословил другое кольцо, которое должен был передать принцессе герцог Феррары.

В день Святого четверга Карл V удалился в монастырь Святого Бенедетто в нескольких милях от города, и провёл следующие три дня в благочестивых упражнениях. Во вторник на Пасхальной неделе, 19 апреля, он, наконец, покинул Мантую, и новоявленный герцог сопроводил его до Гойто. Императорский визит прошёл самым успешным образом, и Изабелла могла с полным удовлетворением вспоминать эти великолепные и незабываемые дни. К счастью, она не знала, что эти события, в которых она видела исполнение своих самых заветных надежд, на самом деле было шагом к полному порабощению Италии Габсбургами.

Через четыре месяца после того, как Карл V покинул Мантую, республиканская Флоренция сдалась Ферранте Гонзага, который стал главнокомандующим императорскими войсками после смерти принца Оранского, и последний оплот независимости Италии был сметён.

В мае Изабелла отправилась в Венецию и провела там несколько недель, наслаждаясь морским воздухом и отдыхом. После всех расходов на праздники в Болонье и Мантуе маркиза оказалась очень стеснена в средствах, и когда в июне захотела сделать кое-какие покупки перед отъездом из Венеции, ей пришлось в большой спешке написать своему казначею, умоляя его немедленно выслать ей 100 дукатов.  Там она встретилась с Тицианом, который работал над несколькими картинами для Федерико. 19 июня Изабелла вернулась в Мантую, а вскоре после того получила письмо от художника, в котором тот умолял её использовать свое влияние на герцога, чтобы получить для своего сына Помпонио бенефиций. Федерико с готовностью удовлетворил эту просьбу, что стало утешением в потере, которую Тициан понёс в результате внезапной смерти своей жены Чечилии.

– Мессир Тициан, – писал посланник Федерико 4 октября, – приходит в себя и надеется вскоре приехать в Мантую.

Посетил ли живописец Мантую той осенью, неизвестно, однако он выполнил несколько заказов для герцога в течение зимы. Одним из них, к которому Изабелла проявляла особый интерес, была «Магдалина»: эту картину Федерико намеревался подарить поэтессе Виттории Колонна. Выразив искреннюю благодарность за бесценный подарок, маркиза ди Пескара, в свой черёд, прислала герцогу ларец изысканной работы, наполненный редкими духами и косметикой из роз. Хотя Изабелла и все её дети, особенно Элеонора и Эрколе, были глубоко привязаны к Виттории; но в данном случае герцог и его мать хотели также заручиться поддержкой  её племянника, всемогущего Альфонсо д'Авалоса, вице-короля Неаполя, в некоторых деликатных вопросах, касающихся брака Федерико.

Перед тем, как Карл V покинул Мантую, он  пообещал невесте Федерико приданое в размере 50 000 дукатов, к великой радости овдовевшей королевы Неаполя.  Но как бы сильно Изабелла д’Эсте ни желала, чтобы её сын женился, она, похоже, не испытывала особого удовлетворения от кандидатуры Джулии Арагонской, которую выбрал император. Принцессе было уже за тридцать, и маркиза вполне могла испытывать некоторые опасения по поводу этого брака, особенно в то время, когда любовница герцога, Изабелла Боскетти, всё ещё сохраняла свою прежнюю власть над ним.

Вскоре в Мантую пришла печальная весть: 17 октября 1530 года Бонифаций IV, восемнадцатилетний брат Марии Палеолог, первой невесты Федерико, скончался, упав с лошади во время охоты на кабана. Поскольку он был бездетным, новым маркграфом Монферрата стал его дядя Джованни Джорджо Палеолог, ранее аббат и епископ Казале. По сравнению с Джулией Арагонской, пожилой невестой без большого приданого, Мария, наследница своего бездетного дяди, теперь показалась Федерико II более заманчивой партией. Переговоры с императором по этому поводу были для него непростыми, но, в конце концов, герцог избавился от брачного контракта с Джулией в обмен на выплату ей отступного в 50 000 золотых скуди. Кроме того, пришлось ещё уламывать папу Климента VII, чтобы тот признал действительным первый брачный контракт Федерико. Однако все усилия старшего сына Изабеллы оказались напрасными: за пять дней до того, как пришло папское бреве, Мария Палеолог неожиданно скончалась.

Таким образом, Федерико остался у разбитого корыта. Помощь пришла, откуда не ждали. Анна Алансонская, напряжённо следившая за политическими событиями, поняла, что Монферрат могут захватить либо Франция, либо Савойя, и решила выбрать из двух зол меньшее: то есть, предложить сыну Изабеллы руку своей младшей дочери Маргариты Палеолог. Герцог Мантуи тотчас ухватился за это предложение и 26 июля подписал в Казале брачный контракт. Поздравления сыпались со всех сторон. Бернардо Тассо сочинил стих в честь этого счастливого события, а Виттория Колонна прислала самые сердечные добрые пожелания с двумя своими последними сонетами с острова Искья. На этот раз Федерико был полон решимости жениться и убедил Анну Алансонскую ускорить свой брак.

В начале последней недели сентября он с блестящей свитой, в которую входили его родственники, а также папский легат и другие послы, отправился по дороге в Па Виа, где провёл воскресную ночь во дворце епископа, и где его встретили два посланника из Монферрата. В понедельник утром, после мессы, Федерико выехал на охоту с графом Стампой и провёл следующую ночь в Виджевано со своим кузеном, герцогом Миланским.

– Этот прославленный герцог, – писал секретарь, который отправил Изабелле полный отчёт о свадебном путешествии её сына, – выехал со всем своим двором, чтобы встретиться с нашим сеньором, и принял его самым любезным и почётным образом.

Франческо Сфорца объявил о своем намерении сопровождать своего кузена на свадьбу, и во вторник, после очередной охотничьей экспедиции, два принца в сопровождении испанского военачальника Антонио де Лейва и двадцати пяти миланских дворян прибыли в Казале. Старый маркграф Монферратский встретил жениха за городскими воротами, и Федерико въехал в город верхом на лошади между хозяином и герцогом Миланским в сопровождении эскорта из тысячи человек. Как только он достиг замка, его провели к маркграфине Анне Алансонской, которая была больна и лежала в постели

– И так велика была толпа, – свидетельствовал мантуанский секретарь, – у дверей её спальни, что я, вошедший со своим сеньором, обнаружил, что выйти обратно совершенно невозможно.

Для герцога Мантуанского была подготовлена великолепная анфилада комнат, первая из которых была обита золотой парчой и зелёным бархатом, вторая – серебряной парчой, бархатом коричневого цвета и турецким атласом, а третья – золотой и серебряной парчой, рядом с комнатами принцессы Маргариты. Федерико, однако, настаивал на том, чтобы эти апартаменты занял его кузен, а дверь, которая вела в комнату невесты, была бы спешно запечатана. Но Франческо Сфорца, не желая уступать ему в вежливости, наотрез отказался занять комнаты жениха, заявив:

– Я пришёл на свадьбу без приглашения, просто из любви к своему кузену.

Свадьба состоялась в тот же вечер в спальне маркграфини. Слуги внесли на носилках Антонио де Лейву, за ним быстро последовал жених, сменивший сапоги для верховой езды и пыльный дорожный костюм на великолепный кафтан из золотой парчи. Федерико поддерживал герцог Миланский, и вслед за ними набилось столько знати и придворных, сколько могла вместить маленькая комната. Как только Анна Алансонская увидела будущего зятя, она протянула руки и со слезами на глазах обняла его.

– Ваше превосходительство, – писал корреспондент Изабеллы, – можете себе представить, как нежно она его поцеловала.

Затем вошла невеста, одетая в белый атлас, расшитый серебром, с высоким воротником и рукавами, усеянными жемчугом, поясом, украшенным драгоценными камнями, и белой атласной шапочкой, усыпанной бриллиантами. Епископ Верчелли произнёс несколько слов, которые могли слышать только те, кто стоял рядом с ним.

– Итак, мой господин женился с великой радостью, – продолжал секретарь, – и когда все поцеловали руку госпожи герцогини, мы все пошли ужинать. После этого маркграфиня сама встала с постели, чтобы проводить молодожёнов в их комнаты, и дала им своё благословение с такими любящими словами, что все, кто её слышал, плакали от радости. Дай Бог, чтобы они оба могли наслаждаться счастьем, которого мы желаем для них, поскольку невеста красива, грациозна, добра, мудра и добродетельна, и я совершенно уверен, что Ваше Превосходительство будет в восторге от неё.

Тем временем Изабелла снова управляла государством в отсутствие своего сына и руководила последними приготовлениями к приёму новобрачных. В течение всего лета Джулио Романо и множество строителей, художников и декораторов работали в Кастелло, где герцог решил поселиться. Для герцогини была построена новая анфилада комнат, известная как Палаццина, справа от разводного моста, ведущего к дворцу Сан-Джорджо. Крыша была украшена террасным садом и открытой лоджией с видом на озеро. 7 октября кастелян написал герцогу о посещении нового здания его матерью и о большом удовлетворении, которое она выразила:

– Вчера сиятельная мадонна пришла в замок и пожелала всё увидеть. Она была очень довольна и вышла на новую террасу, где оставалась более часа, выражая величайшее восхищение великолепным видом. «Если бы в моё время, – воскликнула она, – была такая прекрасная терраса, я бы никогда не жаловалась на то, что мне пришлось жить в Кастелло!»

Несколько дней спустя кастелян снова написал герцогу, что маркиза посетила новые комнаты, чтобы украсить их драпировками и мебелью, и осмотрела комнаты, приготовленные для фрейлин герцогини, и новый двор с видом на мост:

– Далее она выразила величайшее удовлетворение и, смеясь, сказала мне: «Ах, Ипполито, если бы я и мои дамы когда-либо наслаждались такими комнатами, как эти, мы действительно должны были бы считать себя счастливыми».

Получив отчёт своей матери, Федерико написал из Казале, что из старой студии в новые комнаты должен быть сделать крытый переход, поскольку он возражал против деревянной лестницы, и далее приказал также построить каменный лестничный пролёт, ведущий на террасу и висячие сады на крыше. По совету Джулио Романо стены новых комнат не были окрашены, а только покрыты белой эмалью и украшены картинами в позолоченных рамах, а двери и каминные полки были обиты испанской кожей.

Подготовка к въезду невесты была ещё одной темой, которая занимала мысли как Изабеллы, так и Джулио Романо. Федерико отдал приказ о том, чтобы декорации и празднества планировались с размахом, и для покрытия этих расходов был введён добровольный налог под названием свадебного подарка герцога, что,  однако, вызвало немало недовольства среди его подданных.

Но прежде, чем удалось осуществить задуманное, произошло ужасное наводнение, какого в Ломбардии не знали уже много лет. Все праздничные приготовления приостановили и везде царила паника. В конце октября неделю шли проливные дожди, что привело к подъёму уровня рек и затоплению почти всей страны.

– А дождь всё ещё продолжается, – доносил венецианский посланник дожу, – и всё ещё плохие новости приходят со всех сторон. Мы слышали, что верховья всех рек вздулись, и не только несколько городов были затоплены, но и многие здания были разрушены, что заставляет меня думать, что Бог в своём гневе позволил этому случиться для наказания наших грехов.

В этой чрезвычайной ситуации Изабелла, как обычно, проявила мужество и присутствие духа. Она созвала главных чиновников, назначила специальных уполномоченных и отдала необходимые распоряжения для ремонта дамб и сохранения города. Постепенно уровень воды понизился, а ущерб от него, насколько возможно, возмещён. Но въезд герцога и его невесты был отложен и состоялся только 16 ноября.  Франческо Сфорца, которого пригласили присутствовать на празднествах, остался в Виджевано, и Изабелла одна, в окружении своих верных подданных, приветствовала невесту Федерико в великолепном доме, где её приезда давно и с нетерпением ожидали.

К счастью, брак её сына оказался довольно удачным, и Изабелла привязалась к своей невестке. Маргарита Палеолог, нежная и добродетельная принцесса, не обладавшая никакими заметными талантами, вскоре завоевала любовь своего мужа и подданных. Правда, в первые годы своей супружеской жизни молодая герцогиня страдала от наглости и ненависти Изабеллы Боскетти, которая всё ещё сохраняла свою власть над Федерико.  Но потом, как умная женщина, фаворитка отошла в тень и отказалась от придворной жизни, а после смерти любовника вышла замуж за графа Филиппо Торнелли. После чего её имя исчезло из современных хроник.

Глава 17

Последние годы

Женитьба её старшего сына была последним случаем, когда Изабелла принимала какое-либо активное участие в общественных делах. Её тело начало проявлять признаки увядания, и она постепенно стала осознавать свой преклонный возраст. В августе 1531 года маркиза составила завещание, а следующей весной, помимо своей обычной поездки в Венецию, посетила источники Альбано для улучшения здоровья. Ещё до этого она потеряла одну из своих старейших подруг, герцогиню Сора, которая провела последние годы своей жизни в Мантуе. Эта дама завещала Изабелле значительное состояние, умоляя её основать монастырь для помощи бедным знатным дамам и установить гробницу своему мужу и сыновьям в церкви Святой Марии делле Презентазионе. Последняя воля герцогини была исполнена в точности, что, естественно, поглотило большую часть состояния, которое Изабелла унаследовала от подруги, и она была справедливо раздражена, когда её сын Ферранте попросил у неё в долг, ссылаясь на это наследство.

– Если бы я не видела, – ответила маркиза, – что Вы, очевидно, разделяете всеобщее заблуждение о том, что завещание сеньоры Кантельмы значительно обогатило меня, я была бы крайне удивлена Вашей смелости просить у меня 3000 дукатов.

Ферранте всегда был самым расточительным из трёх сыновей Изабеллы и самым беспринципным в своих требованиях к кошельку своей матери. Но он недавно женился на богатой наследнице Изабелле Капуанской и купил у семьи Торелли княжество Гвасталла, к югу от Мантуи, так что Изабелла чувствовала себя вправе сопротивляться его настойчивости по этому поводу.

Осенью 1531 года маркиза отправилась в Венецию, и пока она гостила там, её старый друг Ариосто прислал ей копию третьего издания своего «Неистового Роланда, с посвящением «либеральной и великодушной Изабелле». Как считается, этот замечательный поэт также посвятил ей один из своих мадригалов во время встречи с маркизой на реке Минчио:

Я думал, что давно уж это пламя

Из-за волнений прожитых погасло.

Но всё ж оно горит, сеньор, и масло

Судьба в него как будто бы подлила.

Мне раны прошлые всё растравило

Случайное свиданье

С любимой, и страданье

Душою вновь владеет одинокой;

У Минчио жестоко

Мне красотой прекрасная сияла,

Я, было, – к ней, но вдруг она пропала.

Когда Карл V снова посетил Мантую, Ариосто был приглашён на встречу с ним и подарил императору копию своей книги. А после кончины поэта 6 июля 1533 года Изабелла написала:

– Вся Феррара должна оплакивать его, поскольку мы потеряли в нём не только человека, который был полон доброты, но того, чьи редкие и превосходные таланты сделали его величайшим украшением нашей страны.

Другой её старый друг, Бернардо Тассо, послал Изабелле копию своих стихотворений, озаглавленных «II Libro degli Amori» («Книга любви»), 5 декабря 1531 года, со следующим изящным посланием:

– Меня мало заботит похвала или порицание, которые могут принести мне эти стихи, если только мне не посчастливится заслужить Вашу похвалу.

Зато в лице другого известного писателя и драматурга, Пьетро Аретино, прозванного «Бичом государей» из-за своих сатир против сильных мира сего, Изабелла нашла непримиримого врага. Пожив некоторое время в Мантуе после изгнания из Рима, Аретино позже дал маркизе убийственную характеристику:

– До неприличия безобразная и сверхбезобразно нарумяненная дама с отталкивающими эбонитовыми (чёрными) зубами и жёлтыми ресницами.

По-видимому, прижимистая «примадонна» не захотела откупиться от его острого языка, в отличие, к примеру, от французского короля или даже императора.

Однако другие современники всегда считали Изабеллу необычайной красавицей, хотя и слегка полноватой, как мать, с «живыми глазами» и «живой грацией». Ещё её описывали как красноречивую, умную, очень начитанную, темпераментную, остроумную, с большим азартом игравшую в шахматы и карты. Под покровительством маркизы в Мантуе даже проводился шахматный турнир. Сама же примадонна Ренессанса видела себя такой, как на мифологической картине Лоренцо Коста «Аллегория коронации Изабеллы д'Эсте», украшавшей её знаменитый кабинет. Здесь представлен её триумф: небесная Венера поддерживает стоящего у неё на коленях Купидона, который коронует великолепную маркизу. Среди участников церемонии – музыканты и писатели; таким образом, акцентируется величие Изабеллы как покровительницы искусств. После возвращения в Мантую она открыла там школу для девочек, а свои апартаменты с коллекциями превратила в музей.

Глубокие родственные чувства, которые были основной чертой характера Изабеллы, ещё больше усилилась на склоне лет. Несмотря на то, что она любила Мантую, однако упорно продолжала цепляться за родительский дом и старых друзей. По-прежнему часто посещала двор своего брата и еженедельно получала письма, державшие её в курсе всего, что происходило там. Теперь, когда герцог Альфонсо, наконец, вернул Модену и Реджо, наступила новая эра мира и процветания, и его двор вернулся к своему прежнему веселью. Письма корреспондентов Изабеллы изобилуют описаниями праздников, которые проводились на вилле Скифанойя, и нарядов, которые носили герцогиня Рене и её дамы, потому что маркизу, как обычно, интересовала каждая деталь. 16 ноября 1531 года Рене родила дочь, названную в честь бабки, Анны Бретонской. А спустя два месяца один из феррарских сплетников написал Изабелле:

– Когда госпожа герцогиня ехала сегодня в своих носилках на турнир в Скифанойю, она подозвала меня к себе и спросила, что я думаю о её прекрасном ребёнке. Потом она добавила, что наш сеньор (Альфонсо) сказал, что девочка немного похожа на Ваше Превосходительство в детстве. Я ответил, что тоже так думаю, так как видел Ваш портрет в Мантуе, который, безусловно, похож на малютку. Герцогиня сразу же приказала мне написать Вашему Превосходительству и попросить Вас прислать ей этот портрет.

Изабелла поспешила выполнить просьбу Рене:

–Я посылаю свой портрет, чтобы доставить удовольствие герцогине, и думаю, что это должно быть то, что Вы имеете в виду, потому что портрет был написан, когда мне было около трёх лет. Теперь Вы сможете судить, имеет ли он какое-либо сходство с Её Превосходительством.

Она осталась так довольна этим сходством, что с тех пор стала проявлять особый интерес к маленькой Анне д'Эсте, которая однажды стала женой герцога Франциска де Гиза и передала золотистые волосы Лукреции Борджиа и очарование принцесс дома Эсте наследникам Лотарингского дома.

В ноябре 1532 года Карл V ещё раз пересёк Альпы и вошёл в Мантую 7-го числа, с отрядом бургундских гвардейцев, большим багажом, лошадьми и охотничьими собаками. Его приятные и приветливые манеры произвели большое впечатление на венецианских посланников. Каждый день император отправлялся на охоту или выезжал верхом инкогнито с герцогом и гулял по городу без охраны. Часто люди недоумевали, как отличить его от Альфонсо д'Авалоса, который обычно был рядом с ним и носил тот же испанский костюм из чёрного бархата, расшитый золотом, пока Карл, услышав, как они спрашивают: «Кто он?» с улыбкой не приподнимал шляпу.  Ферранте Гонзага и его двоюродный брат, Луиджи Гонзага из Боргофорте, были постоянными спутниками императора, но венецианцы заметили, что Карл говорил о войне и политике только с герцогом Урбино, а охоту и другие развлечения обсуждал с Федерико. На этот раз герцог Мантуанский решил дать серию театральных представлений и попросил свою мать разрешить оборудовать комнаты на первом этаже старого замка под сцену.  Подготовка была масштабной и стоила Джулио Романо немалых хлопот. По просьбе Федерико Тициан прислал ему в помощь искусного и «очень приятного художника» Винченцо из Брешии, который написал большое полотно с императором на коне в сопровождении охраны, которое было подвешено к крыше на золотых шёлковых шнурах.

Великолепные картины в новых залах замка Кастелло, и, прежде всего, портрет герцога кисти Тициана, произвели глубокое впечатление на любящего искусство монарха, который неоднократно заявлял, что хотел бы, чтобы этот мастер написал его собственный портрет. После чего Федерико отправил срочного гонца в Венецию, умоляя Тициана немедленно приехать в Мантую, и добавил постскриптум, в котором просил художника привезти с собой свежие запасы рыбы. Тициан, однако, не смог покинуть Венецию и согласился присоединиться к императору в Болонье, где тот должен был снова в декабре встретиться с папой. В День Святого Андрея состоялась торжественная месса, на которой присутствовали герцоги Феррары, Урбино, Милана и Мантуи, а маркиз дель Васто был награждён орденом Золотого руна.

5-го числа в Кастелло состоялся бал, и маркиза Изабелла сидела за столом императора, заменив свою беременную невестку. Когда ужин закончился, Карл взял хозяйку под руку и повёл её к столам, за которыми сидели другие гости, и «сам обслуживал их самым галантным образом в мире». Из-за сильного снегопада Федерико отменил последнюю охоту и приказал приготовить для императора сани. Вскоре пришло известие о прибытии папы в Болонью, и Карл не мог больше медлить.

– Все дамы, – писал венецианский посол, – с восторгом ждали новых развлечений и проклинали папу за то, что он помешал их удовольствиям.

В середине месяца Карл отправился в путешествие в сопровождении герцогов Мантуи, Феррары и Милана и проследовал в Болонью, остановившись по дороге в Корреджо, где он посетил Веронику Гамбара.

13 марта 1533 года герцогиня Маргарита Палеолог родила сына и наследника, который получил имя Франческо по настоянию своей бабушки Изабеллы д'Эсте. Долгожданное событие было отпраздновано с большим торжеством, которое продолжались три дня, и буйная молодежь Мантуи, дав волю своему ликованию, развела огромный костёр, в котором сгорели двери лавок, сиденья дворца юстиции и даже стулья из собора.

Прежде чем покинуть Италию, император решил организовать брак Джулии Арагонской, отвергнутой невесты Федерико, с Джованни Джорджо Палеологом, немощным старым маркграфом Монферратским. Вероятно, узнав об этом, сын Изабеллы рвал и метал: а вдруг его кузина всё же родит пожилому маркграфу наследника? На его счастье, произошло неожиданное: 29 апреля 1533 года Джованни Джорджо после венчания отправился в своё местечко Казале, чтобы подготовиться к торжественному въезду жены. Затем маркграф выехал ей навстречу и по дороге внезапно рухнул с коня. В результате он умер на руках у Джулии. Однако Федерико напрасно радовался: герцог Савойи тоже предъявил свои права на Монферрат. Во избежание военного конфликта между ними Карл V наложил арест на наследство Маргариты Палеолог и только в 1536 году передал ей маркизат, благодаря чему Федерико удвоил свои владения.

В мае 1534 года Альфонсо д'Эсте отправился в Милан на свадьбу своего племянника Франческо Сфорца. Возможно, именно по его предложению Тициан тогда написал портреты жениха и его юной невесты, племянницы императора Кристины Датской. А 31 октября герцог Феррары внезапно скончался, всего через три месяца после смерти своего врага, папы Климента VII. Но потеря брата, к которому Изабелла была нежно привязана с самого раннего детства, не повлияла на узы, связывающие её с Феррарой. Когда зимой Рене заболела после рождения своей второй дочери Лукреции, Эрколе II написал своей тёте, умоляя её провести карнавал в Ферраре и развлечь его больную жену. Изабелла с радостью откликнулась на его призыв и 30 января 1536 года написала своему сыну, герцогу Федерико, о своём благополучном прибытии в Феррару:

– Сегодня я прибыла сюда через полчаса после наступления темноты и была принята архиепископом (её племянником Ипполито) в четырёх милях от Феррары и обнаружила, что герцог и множество дворян и дам ожидали меня на берегу реки. Они сопроводили меня с зажжёнными факелами в моё жилище в Кастелло, напротив церкви Сан-Доменико. Вскоре после этого я навестила герцогиню, у которой была лёгкая лихорадка, а затем пошла в зал, чтобы посмотреть на танцы.

.Несколько дней спустя она написала снова и рассказала о наслаждении обществом герцога и герцогини и об ужине, устроенном Эрколе в новых комнатах дворца, «за которым последовал концерт разнообразной и превосходной музыки, а затем танцы до отхода ко сну».

Очевидно, Изабелла не утратила с возрастом своей способности получать удовольствие от жизни, а бодрость духа и живой интерес, с которыми она принимала участие в развлечениях молодого поколения, делали её общество всегда желанным.

Её любовь к путешествиям тоже осталась прежней. Весной 1535 года маркиза предприняла ещё одну экспедицию в сопровождении своих любимых дам и придворных к берегам озера Гарда, а также посетила прекрасную Ривьеру, где давным-давно провела с Елизаветой Гонзага самую счастливую весну. В этот раз её сопровождал любимый карлик Моргантино, который также ездил с Изабеллой в Рим, и его трюки и шутки привели в восторг местных жителей. Иной раз крестьяне плели для карлика венки из цветов и листьев, и он танцевал в них на берегу озера или присоединялся к танцам сельских жителей, к их большому удовольствию. Однажды, когда он ехал на козлах кареты маркизы, разразился сильный ливень, и Моргантино позволили занять место рядом с его госпожой.

– Если бы он не сделал это, то, должно быть, утонул, как цыпленок! – заметил шутливо один из гостей.

Моргантино и карлица Делия, посетившая с Изабеллой Болонью, стали родителями многочисленного потомства. Их детей маркиза раздаривала нужным людям.

– Я обещала мадам Рене подарить первую девочку, которая родится у моих карликов, – писала она одной из фрейлин герцогини Феррары. – Как она знает, малышке сейчас два года, и она, несомненно, будет низкого роста, хотя вряд ли такой же крошечной, как моя Делия. Теперь она уже может ходить самостоятельно и если герцогиня пожелает, то может забрать её.

Ещё одна крошка была отправлена жене Ферранте Гонзага в октябре 1533 года, и в ответ юная принцесса написала благодарственное письмо своей свекрови:

– Эта карлица – самое милое и нежное существо в мире и доставила мне огромное удовольствие!

В последние годы путешествия Изабеллы, в основном ограничивались Феррарой и Венецией, и лишь изредка распространялись на Солароло. Частые письма, которые она адресовала губернатору и магистратам этого своего любимого города, являются образцами мудрого и дальновидного правления. Хотя она не уклонялась от строгого подавления беспорядков, однако призывала не пренебрегать справедливостью, и старалась способствовать благосостоянию своих подданных.

Любовь Изабеллы к своей дочери Элеоноре никогда не была такой сильной и всепоглощающей, как любовь, которую она питала к своим сыновьям. После смерти герцогини Елизаветы между Федерико Гонзага и его зятем часто возникали недоразумения, которые привели к охлаждению между двумя семьями. Но в последние годы Изабеллу всё больше тянуло к старшей дочери и она тосковало по Элеоноре, которая рано покинула родительский дом и пережила множество неприятностей. После возвращения из Рима в 1527 году, когда Элеонора принимала ванны в Альбано, маркиза с нежностью упомянула о ней во время беседы с монахом-доминиканцем, который сообщил об этом герцогине Урбино:

– На днях, мадонна, Ваша прославленная мать и моя уважаемая госпожа говорила со мной о Вашем Превосходительстве и обо всех несчастьях и болезнях, которые Вы перенесли, и выразила величайшее беспокойство. Дважды Её Превосходительство повторила эти слова: «Бедное дитя было измучено жестокой судьбой, она никогда не была счастлива; я удивляюсь, что она не умерла от горя».

В 1533 году Элеонора провела весенние месяцы в Мантуе и родила сына по имени Джулио. А в следующем году её старший сын Гвидобальдо, получивший первые уроки Вергилия от своей бабушки, женился на Джулии Варано, наследнице Камерино. Изабелла всегда была в дружеских отношениях с этой семьей и поддерживала активную переписку с герцогиней Камерино, которая была связана с домом Эсте. Приданое невесты по этому случаю было, в основном, изготовлено в Мантуе под личным наблюдением маркизы, которая написала герцогине, что все вышивки скоро будут закончены.

– Я очень надеюсь, – добавила она, – что они будут такими прекрасными и совершенными, как я бы хотела, поскольку, как известно Вашему Высочеству, в этом городе есть люди, обладающие большим мастерством и знаниями в этой области искусства.

Таким образом, даже в пожилом возрасте Изабелла сохранила свою репутацию знатока элегантности и тонкого вкуса. По сути дела, она была иконой моды своего времени. Изобретённый ею головной убор «бальцо» в виде тюрбана, в котором она позировала Тициану, и глубокие вырезы платья копировали не только в Италии, но и при французском дворе. Ввела она в обиход знатных женщин и перчатки, неизменно надушенные парфюмом с запахом жасмина. (Духи она тоже изобрела и раздавала в качестве подарков). Французский король Людовик ХII, возмущаясь состоянием рук дам своего двора, приводил им в пример маркизу и велел своему послу прислать некоторое количество перчаток из Мантуи. Также Изабелла первая из итальянок начала носить кальсоны. Как она сама пишет своему другу, когда во время какого-то мероприятия под ней и сопровождавшими её дамами внезапно рухнул деревянный помост, только ей, поднявшись, не пришлось краснеть:

– Всю эту красоту увидели люди, но мы, слава Богу, имели кальсоны!

Послы в Мантуе получали от своих королей задание делать рисунки с нарядов и украшений, которые носила Изабелла. Причём она привнесла модные тенденции не только в одежду, драгоценности и макияж, но и в законы галантности. О её же богатейшей коллекции живописи и скульптуры ходили легенды.

Другим художественным производством, которому Изабелла покровительствовала на протяжении всей своей жизни и на котором она оставила свой след, была майолика.  В 1523 году Альфонсо д'Эсте отправил художника по имени Антонио да Фаэнца, который работал на него в Ферраре, к своей сестре в Мантую с несколькими изысканными блюдами и тарелками его изготовления.

– Если Вы хотите похожие работы равной красоты, – писал герцог,

– Вам нужно только отдать приказ маэстро Антонио, который не преминёт Вас удовлетворить.

До сих пор в некоторых музеях, в том числе в Венеции, хранятся сервизы с гербами Гоназага и Эсте, украшенные пейзажами и мифологическими сценами, придуманными маркизой. Но как ни любила Изабелла прекрасную майолику и богатые ткани, элегантные наряды и изысканные украшения, любовь к антиквариату оставалась её главной страстью. Из всех её современниц ни одна не была в большей степени во власти этого «глупого безумия», как выразился один её современник- венецианец, отправив ей в подарок античную мраморную голову. Горячо поблагодарив его, маркиза ответила:

– Если бы эта голова была сделана из бриллиантов и рубинов, я не смогла бы выразить Вам большую благодарность.

Её восторг был еще больше, когда в августе 1536 года кардинал Эрколе, один из её сыновей, прислал ей из Рима слепок медали с изображением Аристотеля, который был обнаружен в Риме. Бывший ученик Помпонацци в полной мере оценил ценность этого редкого сокровища и был уверен, что его мать поймёт тот глубокий интерес, который он испытывал к изображению черт великого философа.

До последнего эта замечательная женщина сохраняла ту непреодолимую любовь к красоте, как в искусстве, так и в природе, которой отличалась ещё в ранней юности. Весенняя красота берегов Гарда и голубые воды этого озера по-прежнему вызывали у неё такой же восторг, как и раньше, и она никогда не уставала улучшать и украшать свои сады в Порту. В последние годы своей жизни она провела много времени в своём любимом убежище, которое было так тесно связано с её самыми счастливыми днями. Здесь был павильон для карточных игр, который Бьяджио Россетти, архитектор из Феррары, построил по образцу летнего домика в саду её матери, и рощица, которую она посадила в год смерти своего отца. Здесь был роскошный мраморный фонтан с рельефами и статуями, спроектированный ломбардским скульптором, создавшим гробницу Беатриче, и лоджия, где Кастильоне любил сидеть летними вечерами, и зелёные лужайки и тихие места, которые смягчали печаль учёного доминиканца, оторванного от своих книг. Здесь также была тенистая платановая роща на берегу стремительного ручья, где Матео Банделло любил сидеть на траве и рассказывать свои замечательные истории принцам и гуманистам, в то время как Изабелла и её дамы отдыхали в жаркий полдень. Здесь были лесные беседки и аркадские места, воспетые священником из Венеции, который посвятил свои пасторальные стихи маркизе:

– Я пою дифирамбы прекрасным садам Порту, вечнозелёным, тенистым, музыкальным, со звуками вод, сияющим сочными фруктами и сладчайшими цветами.

Все они ушли в небытие, как и те гости, чьи весёлые голоса когда-то будили эхо скал и наполняли лесные поляны музыкой и смехом. Но цветы, воспетые венецианским поэтом, редкие растения и отборные экзотические фрукты, которые Изабелла собирала с таким трудом и затратами, по-прежнему были гордостью садов. Трава была всё такой же зелёной, а звук бегущей воды приятно ласкал слух, как в те дни, когда Елизавета Гонзага и Эмилия Пиа прогуливались рука об руку под деревьями.

Сама маркиза проявляла большой интерес к практической стороне садоводства и следила за тем, чтобы фруктовые деревья были подрезаны, а самшитовые и тисовые изгороди подстрижены в надлежащее время года. Она часто посылала своего садовника посмотреть лучшие сады Венеции и иногда позволяла ему, в виде большого одолжения, давать советы своим друзьям. Так,  в апреле 1537 года старый гуманист Триссино рассказал Изабелле о запущенном состоянии своего сада в Криколи, и попросил, чтобы её садовник приехал туда на два или три дня и научил его обрезать самшит и дал ему совет «относительно многих других вещей, в которых сад, к сожалению, нуждается». Маркиза любезно откликнулась на его просьбу и отправила к нему своего садовника.

В мае 1537 года Элеонора, герцогиня Урбино, неожиданно прибыла в Мантую, к большой радости Изабеллы, которая 30-го числа написала своему сыну Ферранте, единственному из всех её детей отсутствовавшему на этом семейном собрании:

– Новость, которую я должна сообщить Вам сегодня, заключается в том, что в настоящее время я чувствую себя хорошо, и счастлива, что имею неожиданную радость наслаждаться присутствием не только Его Преподобия (сына, кардинала Эрколе), но и нашей дорогой герцогини Урбино, прибывшей сюда три дня назад, и, судя по её речам и внешнему виду, кажется, тоже вполне здоровой.

Элеонора приехала из Венеции, где её мужа только что назначили генерал-капитаном объединённых армий Лиги против турок, куда вошли император, папа римский и Синьория. Именно в Мантуе она и Франческо Мария позировали Тициану для своих портретов, на котором герцог Урбино изображён в блестящих доспехах, а сорокасемилетняя герцогиня – в парчовом наряде. Не прошло и года, как она овдовела, поскольку 22 октября 1538 года Франческо Мария внезапно скончался в Пезаро. Смерть, которая уже унесла большинство современников Изабеллы, теперь занялась молодым поколением.

Герцогиня Урбино покинула Мантую в июне 1537 года и больше никогда не встречалась со своей матерью. Вскоре после её отъезда Изабеллу навестил старый друг, которого она не видела много лет. Это был не кто иной, как Пьетро Бембо, последний оставшийся в живых из старого кружка в Урбино. Выдающийся гуманист, который теперь редко покидал сладкое уединение своего загородного дома и предпочитал наблюдать за кружащимися в голубом воздухе ласточками и нежной зеленью вьющихся лоз, тем летом снова приехал в Мантую.

– Великолепный Бембо прибыл сюда, – писал мантуанский кастелян Каландра, – чтобы засвидетельствовать своё почтение герцогу, навестить сиятельную мадонну и осмотреть все здешние прекрасные места.

После своего возвращения в Падую Бембо написал герцогине Урбино, как очень счастливо провёл пять или шесть дней с маркизой, осматривая замечательные залы новых герцогских дворцов и покои старого замка.  Среди картин, развешанных по стенам Кастелло, Бембо нашёл и свой собственный портрет в небольшой резной раме из орехового дерева, в замечательном соседстве с изображениями папы Льва X, немецкого реформатора Мартина Лютера и гуманиста Эразма из Роттердама. Любопытно было бы послушать беседы маркизы, которая говорила по-латыни лучше, чем любая другая женщина своего времени, и старого гуманиста, которого она любила «нежно, как брата». Этот последний визит в Мантую произвёл большое впечатление на Бембо, и в письме, которое он также написал кардиналу Эрколе Гоназага, «король гуманистов» назвал его мать мудрейшей и самой удачливой из женщин.

Пока маркиза развлекала старого друга в Мантуе, в Феррару приехала не менее знаменитая гостья, Виттория Колонна.

Когда, как обычно, Изабелла навестила родню 23 февраля 1538 года, то маркиза ди Пескара ещё была там. Кардинал Равенны в самых восторженных выражениях описал Эрколе .Гоназга свой вечер с этими знаменитыми дамами:

– Прошлой ночью мы наслаждались редким угощением. Герцог и я, а также маркиза (Виттория) ужинали с Вашей самой прославленной матерью, а после ужина маркиза (Виттория) прочитала нам пять сонетов своего сочинения, которые были настолько прекрасны, что я не думаю, что ангел с небес мог бы написать что-нибудь более совершенное. После этих декламаций, которые доставили нам всем бесконечное удовольствие, появились дамы мадонны, Вашей матери, и с ними сеньора Анна, которая превосходно сыграла несколько пьес. Затем Моргантино вошёл с Делией, и они прыгали и танцевали вместе. Затем сеньора Анна присоединилась к ним и станцевала несколько танцев, что доставило маркизе ди Пескаре, герцогу и всем остальным величайшее удовольствие. Мы все были убеждены, что если бы сама Богиня природы танцевала перед нами, она не могла бы танцевать с более изысканной грацией.

«Сеньора Анна», про которую упомянул кардинал, была шестилетней дочерью герцога Феррары, которая, как считали все родственники, была очень похожа на свою двоюродную бабушку и, очевидно, унаследовала музыкальные таланты Эсте. Вскоре после этого праздничного вечера Изабелла вернулась в Мантую, где тихо провела остаток лета в семейном кругу, о чём мы узнаём из её письма, адресованного Федерико:

– Вчера я отправилась в Кастелло и посетила знаменитую герцогиню, Вашу жену, и мою дочь, которую нашла вместе с маркизом (внуком Франческо) и другими принцами в добром здравии. Всё, что я там увидела, доставило мне величайшее удовольствие и развлечение. Маркиз, который растёт красивым, как цветок, продекламировал тридцать или сорок строк из Вергилия в присутствии своей матери, герцогини, с грацией и ясностью, которые были просто поразительными. Я также видела сеньора Гульельмо, с его пухленьким детским лицом, невинным и весёлым, и его милую сестру, донну Изабеллу, которые в моих глазах являются образцом всех радостей, которые может дать мир.

Два года спустя Франческо, который цитировал Вергилия в пять лет, стал герцогом Мантуи. После него правил пухленький Гульельмо, а их сестра Изабелла вышла замуж за Франческо д’Авалоса.

Любуясь внуками, маркиза не забывала о старшем сыне, чьё здоровье стало ухудшаться. Месяц спустя она убедила Федерико отправиться с ней в Венецию, чтобы сменить обстановку, и с радостью приняла предложение племянника Эрколе д'Эсте пожить в его дворце на Большом канале. Этот прекрасный старый дом ещё помнил Беатриче д'Эсте, которая однажды в мае весело провела там время, хотя его тщательно отреставрировали и роскошно украсили для приёма герцогини Рене, посетившей Венецию в 1534 году.

Маркиза была так счастлива в Венеции, её друзья в этом городе так тепло и с таким почётом приняли её, что она продлила своё пребывание там до конца ноября. Но погода испортилась перед её отъездом, и путешествие обратно в Мантую оказалось слишком тяжёлым для её слабеющих сил. 29-го числа она написала своей овдовевшей дочери Элеоноре:

– Моё возвращение из Венеции произошло в очень плохую погоду и вызвало некоторые нарушения в моём организме, так что до сих пор я не решаюсь покинуть свою комнату, и мне всё ещё немного больно.

Как раз в то время друг Виттории Колонны, монах фра Бернардино, собирался проповедовать в Мантуе, но Изабелла не смогла его послушать. Желудочные боли, которые стали причиной смерти её матери, Элеоноры Арагонской, продолжали беспокоить маркизу всю зиму, и в январе она всё ещё чувствовала себя слишком плохо, чтобы нанести свой ежегодный визит в Феррару. Но она жаждала новостей о своих близких, и 18 января 1539 года феррарский корреспондент рассказал ей о последних карнавальных праздниках:

– Здесь мы наслаждаемся турнирами, маскарадами и банкетами.

Между тем Изабелла медленно приближалась к своему концу, сохраняя полное сознание, и с удовольствием слушала об удовольствиях, которые она больше не могла разделить. Таким образом, она следовала наставлениям своего любимца, доминиканца Маттео Банделло, жить радостно до последнего. Ещё четыре года назад маркиза составила завещание, в котором заботливо упомянула не только своих детей и придворные дам, но и всех слуг. Своих же любимых карликов, Моргантино и Делию, она передавала на попечение герцога и герцогини, а в случае, если те не захотят или не смогут остаться на службе у её сына, то должны были получать ежегодное пособие в размере пятидесяти дукатов.

Перед смертью маркиза успела нежно проститься со своими детьми.

– 13 февраля 1539 года, – пишет хронист францисканского монастыря, – в Мантуе умерла мадонна Изабелла д'Эсте, или, скорее, следует сказать, что её душа обрела вечный покой.  Она всегда была набожной и скромной при жизни, и на смертном одре она просила, чтобы её похоронили скромно и без всякой помпы рядом с могилой мужа в Санта-Паола. Это было сделано со слезами и причитаниями всего народа

Изабеллу похоронили рядом с её мужем в церкви Сан-Франческо, иногда называемой Санта-Паола из-за соседнего монастыря, где постриглась её собственная дочь. Герцог Федерико приказал воздвигнуть гробницу в память о своей матери в усыпальнице принцев Гонзага. Прежде, чем она была завершена, любимый сын Изабеллы умер 28 июня 1540 на своей вилле в Мармироло то ли от оспы, то ли от последствий врождённого сифилиса, оставив своего маленького сына Франческо на попечение брата, кардинала Эрколе, и своей жены Маргариты. Он был похоронен, согласно его последней воле, рядом с матерью в Сан-Франческо.

Со своей жизненной энергией и острым наслаждением жизнью, поклонением красоте и широкой культурой, со своим безмятежным характером и великой душой Изабелла остаётся образцом итальянки эпохи Возрождения.

Много лет спустя гробницы маркизы и её сына были разрушены и останки Изабеллы д’Эсте исчезли из саркофага. Кто и зачем выкрал её тело – до сих пор неизвестно. Это ещё один секрет примадонны Ренессанса.

– После мантуанской маркизы остались связки писем, сундуки с нарядами и драгоценностями, коллекции картин и предметов искусства, собрание книг и рукописей, – писал советский писатель и историк Павел Муратов. – В моральной и интеллектуальной атмосфере Возрождения она оставила след более глубокий, чем если бы была сама натурой творческой и артистичной.

Вся жизнь Изабеллы д'Эсте задокументирована в её письмах (их сохранилось около двенадцати тысяч). Ведя обширную переписку с известными деятелями культуры Возрождения, маркиза обрела славу первой светской львицы в Европе. Вероятно, секрет её успеха – в преданности искусству, неиссякаемой энергии и напористости. Она не была счастлива в браке и, постоянно испытывая потребность в тепле и преданности окружающих её людей, наверно, могла изменять мужу. Однако оставим это на её совести. К сожалению, после смерти Изабеллы предметы из её коллекции, которую она собирала долгие годы, стали расползаться по Европе. В настоящее время эти шедевры представлены в разных музеях и частных собраниях, в том числе, и в санкт-петербургском Эрмитаже, где хранится знаменитая камея Гонзага.

Content

Ева Арк
Примадонны Ренессанса

Глава 1 Происхождение

Глава 2 Свадьба Изабеллы

Глава 3 Свадьба Беатриче

Глава 4 Начало семейной жизни

Глава 5 Соперницы

Глава 6 Вторжение французов

Глава 7 Смерть Беатриче

Глава 8 Пленение Моро

Глава 9 Новая соперница

Глава 10 В вихре интриг

Глава 11 В разлуке с сыном

Глава 12 Примадонна Ренессанса

Глава 13 Любовница Федерико

Глава 14 Разграбление Рима

Глава 15 Примирение в Болонье

Глава 16 Визит императора

Глава 17 Последние годы