Ева Арк

Принцесса-гувернантка

Глава 1

Маленькая королева

25 ноября 1491 года в замке Божё в сердце Анжу во Франции состоялась объяснение между двадцатиоднолетним королём Карлом VIII и его одиннадцатилетней невестой.

– Простите меня, мадам, – слегка заикаясь, говорил молодой человек, – но я был вынужден десять дней назад обручиться с герцогиней Бретани. Скоро наша свадьба…

В ответ Маргарита Австрийская разразилась рыданиями:

– Так вот как Вы держите своё слово, сир!

На глазах Карла тоже навернулись слёзы:

– Мне также тяжело, как и Вам!

Тогда девочка посмотрела ему прямо в глаза:

– По крайней мере, никто не сможет сказать, что это произошло по моей вине…

Король обнял Маргариту и они рыдали вместе до тех пор, пока эта тягостная сцена не была самым бесцеремонным образом прервана появлением Дюнуа, бастарда Орлеанского:

– Простите, сир, но Вам пора!

«Сей сеньор Дюнуа, – писал по этому поводу хронист, – ждал короля за дверью, где все остальные принцы и принцессы, сеньоры и дамы роняли слёзы и без конца испускали горестные вздохи жалости и сострадания по поводу столь печальной встречи двух влюблённых». Но, в отличие от всех остальных, он говорил, «что умирает от скуки при виде рыдающих дам»».

Оскорблённая Маргарита сразу выпрямилась:

– Прошу Вас, сир, дайте приказ как можно скорее отправить меня к отцу!

Карл VIII отпустил голову:

– Вам придётся пока пожить здесь.

И, не добавив больше ни слова, он удалился в сопровождении Дюнуа.

Как утверждает Макс Брюше в своей книге «Маргарита Австрийская, герцогиня Савойская», Карл ещё два года удерживал свою бывшую невесту во Франции потому, что не хотел отказываться ни от «дочери, ни от девочки, ни от города, ни от маленького городка». Здесь имеются в виду области Артуа и Франш-Конте, полученные Маргаритой в приданое. Пока король владел ими, Маргарита считалась его подданной, т. е. «дочерью».

Она никогда не забывала нанесённого ей оскорбления и, спустя годы, Франция не знала большего врага, чем её бывшая «маленькая королева».

Маргарита Австрийская родилась в Брюсселе 10 января 1480 года. Её родителями были австрийский эрцгерцог Максимилиан Габсбург, впоследствии император Священной Римской империи, и Мария Бургундская, единственная дочь и наследница герцога Карла Смелого.

На руку Марии, одной из самых богатых невест Европы, претендовали многие принцы. Французский король Людовик ХI тоже предложил герцогу:

– У меня есть сын, а у Вас – дочь. Может, поженим наших детей? Тогда эта парочка будем править самым могущественным королевством в Европе!

Согласись Карл – удалось бы избежать многих войн, и европейская история была бы другой. Но он заартачился:

– Моя дочь – уже невеста, а Ваш наследник ещё лежит в колыбели!

– Ну, и что? – не сдавался король. – Ведь Вы сами в семь лет женились на моей сестре, принцессе Екатерине (упокой Господь её душу!), хотя она была на пять лет старше Вас!

Тем не менее, Смелый не желал больше родниться со своим смертельным врагом:

– Лучше я выдам Марию за сына императора. Во-первых, эрцгерцог всего лишь на два года младше моей дочери, а, во-вторых, его отец за это сделает Бургундию королевством!

С 400 каретами, нагруженными драгоценными гобеленами, золотом, серебром и картинами фламандских мастеров, сопровождаемый лучшими музыкантами Европы, герцог отправился в Триест на встречу с императором и его сыном. Естественно, Фридрих III и Максимилиан, всегда испытывавшие острую нехватку денег, были впечатлены богатством герцога Бургундии. Несмотря на то, что титул императора был в их семействе, Габсбурги выглядели не слишком значительно на фоне других королевских домов Европы. Тем не менее, Фридрих питал особую убеждённость в своей династической миссии. И, проследив свою родословную вплоть до Трои, был настолько уверен в окончательном триумфе своей семьи, что даже придумал девиз «А.Е.I.O.U.» («Австрия господствует над всем миром»).

Поэтому, посчитав, что цена, которую требовал Карл за руку своей дочери, слишком высока, император накануне его коронации просто отплыл, не прощаясь, на корабле вниз по Мозелю. Таким образом, Смелый остался с наполовину готовой короной на руках и с дочерью, так и не ставшей невестой.

Тактика Фридриха была вознаграждена: в 1476 году Карл, наконец, согласился обручить Марию с сыном императора безвозмездно. Молодая пара обменялась кольцами и портретами, и Максимилиан в письме пообещал невесте:

– Теперь я буду носить только Ваши цвета!

Но вот незадача: в разгар приготовлений к свадьбе герцог погиб в битве при Нанси от рук швейцарцев, «пастухов с гор», которых натравил на него мстительный Людовик.

К счастью, спустя полгода, несмотря на все интриги коварного короля Франции, Максимилиану, с грустью простившемуся перед отъездом со своей юной любовницей Розиной фон Крейг, удалось добраться до Гента, где его с нетерпением ждала Мария. И вот двадцатилетняя принцесса и восемнадцатилетний эрцгерцог впервые встретились во внутреннем дворе герцогского замка: он, рослый, синеглазый блондин, прекрасный, как юный бог, в позолоченных латах, и она, высокая, белокожая шатенка с коричневато-серыми глазами, в золотом платье. Взглянув друг на друга, они побледнели и некоторое время стояли молча, словно поражённые молнией (вернее, стрелами Купидона). Первой пришла в себя Мария и, поцеловав своего жениха, обратилась к нему на латыни (она не знала немецкого, а Максимилиан – французского):

– Добро пожаловать, благороднейший немецкий принц, по которому так долго тосковало моё сердце!

Так началась самая романтическая любовная история в семье Габсбургов.

Максимилиан нашёл свою невесту гораздо «изящней Розины», и, позже восторженно описав её внешность в послании к своему другу Зигмунду Прюшенку, заключил:

– Это самая красивая женщина, какую я когда-либо видел!

После обильного праздничного обеда эрцгерцог преподнёс Марии великолепные бриллианты из коллекции своего отца. А затем получил ответный подарок от невесты: она, следуя старинному фламандскому обычаю, спрятала на себе цветок, который Максимилиан должен был найти. Руководствуясь деликатным намёком архиепископа Триерского, жених дрожащими пальцами расшнуровал корсаж Марии и нашёл на её груди гвоздику, олицетворявшую супружескую любовь.

Один саксонский рыцарь, сопровождавший Максимилиана до дверей супружеской опочивальни, сухо засвидетельствовал:

– Что там происходило, я не знаю.

Однако Жан Молине, придворный летописец из Бургундии, был более откровенен:

– Эрцгерцог был… настоящим мужчиной, который любим Богом, посылающим потомство, потому что наша благородная герцогиня и принцесса понесла и забеременела жизнеспособным ребёнком…

В июне 1478 года Мария родила сына Филиппа в замке города Брюгге, а спустя полтора года – дочь, при крещении в брюссельском соборе Святого Михаила и Гудулы получившей имя в честь своей крёстной матери Маргариты Йоркской, вдовы Карла Смелого. Узнав о её рождении, французский король, когда-то мечтавший заполучить руку Марии Бургундской для своего сына, предложил:

– Так, может, поженим дофина и вашу дочь?

– Нет!! – твёрдо ответили родители девочки.

Кроме 200 000 дукатов, Мария Бургундская принесла в приданое мужу многочисленные земли, и даже после того, как Людовик ХI, недовольный этим браком, «отщипнул» от них значительную часть, у супругов остались ещё графство Бургундия (Франш-Конте) и Нидерланды. Брак Максимилиана с Марией оказался на редкость счастливым.

– Будь у нас мир, мы бы жили в розовом саду, – позже вздыхал он.

После бракосочетания молодожёны устроили «совместную спальню» – редкое явление в знатных семьях того времени. И вообще, они всё делали вместе: танцевали, охотились, музицировали, катались на коньках, читали романы, устраивали турниры и другие празднества. Правда, Максимилиан был слишком молод и не имел никакого представления о том, как вести государственные дела, тем более, в чужой стране. Поэтому обязанности супругам всё же пришлось разделить: Мария правила, а принц – воевал (в основном, с Францией). Но спустя пять лет этой идиллии пришёл конец.

Герцогиня очень любила верховую езду, поэтому весной 1482 года, несмотря на шестимесячную беременность, не смогла отказаться от участия в соколиной охоте близ замка Вайнендейл.

– Конь, на котором она ездила, был горяч и сбросил её на большое бревно. Некоторые говорят, правда, что она упала в приступе лихорадки, – вспоминал в своих «Мемуарах» Филипп де Коммин, бывший советник Карла Смелого, переметнувшийся к Людовику.

Но когда Марию принесли в замок, она из стыдливости не позволила осмотреть себя врачам:

– Лучше я умру!

Чтобы успокоить мужа, герцогиня скрыла от него тяжесть своей травмы и даже выставила из покоев, чтобы обсудить государственные вопросы со своими советниками, которых попросила:

– Ради нашего небесного Отца и Богородицы, заклинаю, храните верность эрцгерцогу и нашим детям!

Спустя три недели, 27 марта, Мария Бургундская умерла в возрасте двадцати пяти лет от внутренних повреждений. А 3 апреля она была похоронена в церкви Богоматери в Брюгге.

– Это было великое горе для её подданных и друзей, ибо после её смерти они больше не знали мира, – хладнокровно заметил всё тот же Коммин.

А Максимилиан, переплавивший столовую посуду, чтобы почтить любимую жену пышными похоронами, был просто опустошён. Он пережил Марию на тридцать семь лет.

– Но все эти годы не мог удержаться от слёз, вспоминая о ней, – сочувственно писал Иоганн Куспиниан, современный австрийский историк.

Максимилиан заказывал посмертные портреты жены, чеканил монеты и медали с её изображением, а также сделал героиней своих сочинений, в том числе, рыцарского романа «Белый король». И ещё, по преданию, всегда носил медальон с портретом Марии.

– Вечная и нерушимая любовь связывала обоих в такой сладкой любовной гармонии, что только чудовищный удар смерти смог разлучить их друг с другом, – со слезами на глазах писал Жан Молине.

Существует легенда, что несколько лет спустя Максимилиан попросил аббата Тритемиуса из Вюрцбурга, известного своими магическими способностями, вызвать дух Марии из царства мёртвых. Аббат согласился выполнить это желание при условии, что вдовец ни при каких обстоятельствах не посмеет с ней заговорить. Но когда фигура Марии, в том самом голубом платье, в котором она была в день её смертельного падения, выступила из тени зала, Максимилиан, больше не владея собой, выкрикнул одно-единственное нежное слово, и герцогиня исчезла навсегда.

Гибель жены кроме личного горя принесла Максимилиану кучу проблем. По завещанию Марии новым герцогом был провозглашён их малолетний сын Филипп, а регентом при нём стал Максимилиан. Однако нидерландские сословия отказались признать его регентство, чем немедленно воспользовался французский король, который вторгся на территорию Франш-Конте и заявил о своих претензиях на всё наследство Карла Смелого. Генеральные штаты Нидерландов заключили 28 декабря 1482 года с Людовиком ХI Аррарский договор, по которому его сын Карл обручался с дочерью Максимилиана. При этом Маргарита должна была воспитываться во Франции, а в качестве приданого за ней обещали Артуа и Франш-Конте. Что же касается Филиппа, то по решению тех же Штатов его отобрали у отца, причём воспитатели ребёнка постоянно внушали ему мысль о предосудительном поведении Максимилиана.

Эрцгерцог же ничего не мог противопоставить этому решению.

– Я чувствовал себя как святой Евстахий, у которого волк утащил сына, а лев – дочь, – жаловался он.

Прибыв в город Хесдин (в провинции Артуа), трёхлетняя Маргарита Австрийская познакомилась с Анной Французской,  старшей дочерью Людовика XI, и её мужем Пьером II Бурбоном, сиром де Божё. А 2 июня 1483 года она въехала в Париж под приветственные возгласы толпы, радовавшейся установлению мира, залогом которого была эта маленькая принцесса, сидевшая на коленях у кормилицы. На девочке было чёрное платьице, расшитое золотом, жемчугами и драгоценными камнями, а на  головке поверх чепчика красовался велюровый ток – шляпа с жёстким бортом и слегка загнутыми вверх полями.

– И в честь моей упомянутой госпожи Маргариты, которую отныне титуловали дофиной, улицы были украшены, и многие люди радовались, – свидетельствовал французский хронист.

22 июня тринадцатилетний дофин выехал из Амбуазского замка встречать свою суженую в сопровождении самых именитых вельмож королевства. Встреча произошла в местечке под названием «Поместье королевы». По прибытии кортежа невесты Карл удалился в особняк рядом с Амбуазским мостом, чтобы переодеться в длинные шитые золотом одежды, необходимые для церемонии венчания.

Вскоре, под открытым небом, на украшенной коврами площади апостольский протонотарий (высший чин католической церкви) соединил руки обоих детей и «господин дофин дважды поцеловал госпожу дофину». После чего Карл надел на пальчик Маргариты обручальное кольцо. Была отслужена месса и прочитана проповедь аббата Сен-Бертена, который сравнил это событие с браком библейского короля Артаксеркса и королевы Эстер.

Затем на площади устроили театральное представление, для чего специально был построен высокий шатёр с матерчатой крышей, над которым реяли знамёна Франции и Австрии. Маргарита и Карл смотрели спектакль под названием «История Париса и трёх богинь». Декорации менялись при помощи специальных механизмов, а действо происходило вокруг расположенного на сцене фонтана, который щедро разбрасывал на актёров брызги вина и воды.

В честь помолвки дофина также состоялись народные гуляния. Горожане танцевали, пели и пили вино Турени, славя маленькую принцессу. Но через день, когда народ ещё продолжал праздновать, Маргариту увезли в замок Монришар, а её жених остался в Амбуазе. Девочку «великолепно разодели» и приставили к ней сотню девиц и благородных дам, чтобы те прислуживали ей и составили её двор. Когда послы доложили об этом Максимилиану, тот был явно польщён.

Два месяца спустя Людовик XI умер, оставив королевство своему сыну Карлу VIII и назначив регентшей свою любимую дочь Анну де Божё. С этого времени к Маргарите относились как к королеве и оказывали почести, соответствующие её рангу.  «Маленькую королеву» любили все, и народ с нетерпением ждал, когда же будет отпразднована её настоящая свадьба.

– Моя горячо любимая жёнушка! – с нежностью говорил Карл, когда со своим кузеном герцогом Орлеанским приходил навестить эту золотоволосую малютку со светло-карими глазами.

Правда, сам жених не блистал красотой и имел не только слишком большую голову и короткие кривые ноги, но и по шесть пальцев на ногах. Однако Маргарита со временем привыкла к уродливой внешности короля и даже привязалась к нему.

Раннее детство она провела под присмотром своей гувернантки госпожи де Сегре в садах Монришара в забавах с маленькими животными, которые были выдрессированы специально для неё. Вскоре после формальной свадьбы Маргариту перевезли в Амбуаз. Французский двор во многих отношениях определил её будущую жизнь. Ведь в Амбуазе проживала не только королевская семья, здесь собралась для совместного воспитания знатная молодёжь со всей страны. Маргарита «пришлась ко двору» в буквальном смысле. Она изучала языки, дипломатию, читала современных мыслителей, начала разбираться в искусстве, делала первые успехи в музыке и поэзии. Словом, училась всему, что необходимо будущей королеве Франции. Образованием девочки руководила Анна де Божё, старшая дочь короля, в библиотеке которой насчитывалось триста четырнадцать томов, в том числе, сочинения отцов церкви, философов, моралистов и поэтов. На первый взгляд казалось, что с опекуншей Маргарите повезло. Даже покойный Людовик ХI, не веривший в женский ум, отзывался так о старшей дочери:

– Она – наименее глупая из всех женщин Франции.

– Самая хитрая и проницательная женщина из всех, когда-либо живших, – уточнил аббат Брантом, писатель ХVI века.

Таким образом, Маргарита росла живым, здоровым ребёнком и завела много друзей во Франции. Среди товарищей её детских игр следует назвать Луизу Савойскую, племянницу Анны де Божё, на правах бедной родственницы «получавшей на Новый год только восемьдесят франков, чтобы купить себе малиновое атласное платье для торжественных случаев», которая позже стала матерью французского короля Франциска I. А также её брата Филиберта Савойского, будущего мужа Маргариты. Единственная дочь регентши, болезненная и некрасивая Сюзанна, тоже состояла в свите «маленькой королевы». Именно для неё были написаны «Наставления Анны Французской своей дочери Сюзанне де Бурбон», представлявшие сборник советов на все случаи жизни.

Земное существование для женщины, согласно этому сочинению, таит в себе многочисленные ловушки.  Поэтому её поведение в свете должно отличаться большой сдержанностью:

– Да будет Ваша беседа честной и открытой, во всех отношениях вежливой и любезной, дабы Вы оставались всем милы и любимы всеми. Однако ни в коем случае не следует поощрять мужчин к ухаживаниям, ибо среди них не найдётся ни одного, как бы он ни был благороден, кто не пустился бы во все тяжкие.

Конечно, Маргарита читала этот трактат и никогда в дальнейшей жизни не забывала уроков регентши. Анна де Божё обожала охоту и, вероятно, поощряла интерес к ней у своих подопечных, поскольку дочь Максимилиана тоже со временем стала прекрасной охотницей и очень гордилась чучелами волчьих голов, добытых ею. Вдобавок, Маргарита обладала даром остроумия и сильным чувством юмора, что, вероятно, помогло ей перенести многие горестей в дальнейшей жизни. Её же детство было вполне счастливым. До одного события, на первый взгляд, не имевшего к Маргарите никакого отношения.

В 1488 году умер герцог Бретани, законной наследницей которого стала его дочь Анна.

– Все принцы хотели заполучить её, – свидетельствовал хронист Жак Перрон.

Беспокоясь о независимости своего герцогства, Анна Бретонская, самая богатая невеста Европы, в конце концов, решила отдать свою руку Максимилиану, отцу Маргариты, в надежде, что тот сможет её защитить. 19 декабря 1490 года в Ренне состоялся их брак по доверенности. Герцогиня легла в постель, а Вольфанг де Полхайн, австрийский посол, оголив правую ногу, сунул её на секунду под одеяло. Узнав об этом, Анна де Божё пришла в ярость и заявила брату:

– Франция окружена! Необходимо добиться отмены этого брака!

– Но этот брак уже благословлён епископом Реннским! – робко заметил Карл VIII.

– Да, но он был заключён в нарушение договора, подписанного покойным герцогом Бретонским, по которому Вас должны были предупредить о нём. Поэтому Вы должны объявить, что он недействителен и жениться на Анне до того, как Максимилиан прибудет в Бретань.

– Но я обручён с Маргаритой! И люблю её!

– Вы – король, и принадлежите не себе, а Франции. Поэтому обязаны пожертвовать своей любовью ради спасения королевства.

Не теряя времени даром, регентша организовала поход на герцогство под предлогом, что Карл VIII является сюзереном Бретани и герцогиня была обязана получить у него разрешение на брак. Войско возглавил молодой король. Он захватил Ренн и предложил Анне Бретонской стать его женой. Поняв, что выхода у неё нет, герцогиня согласилась. Брак был заключён 6 декабря 1491 года в замке Ланже на Луаре, после чего Бретань вошла в состав Французского королевства. Вероятно, именно регентше пришла в голову интересная мысль пригласить на свадьбу посла Вольфанга де Полхайна. Приняв обиженный вид, тот отказался от приглашения и поспешно уехал из Бретани, дабы предупредить обо всём своего господина, Максимилиана.

По некоторым свидетельствам, Маргарита предчувствовала своё несчастье ещё до того, как произошли эти события. Однажды, прогуливаясь по саду, её дамы и кавалеры заметили, что она выглядит очень грустной, и один из придворных с любопытством поинтересовался:

– Осмелюсь спросить Вас, мадам, о причине Вашей печали.

В ответ Маргарита вздохнула:

– Мне приснился странный сон, который я не могу забыть, так как думаю, что он предвещает недоброе…

Придворные сразу оживились:

– Ах, мадам, умоляем Вас поведать нам об этом сне! Быть может, на самом деле, он не таит для Вас угрозы!

– Ну, хорошо. Я словно находилась в большом саду, и увидела цветок маргаритки. В это же мгновение чей-то таинственный голос приказал мне не сводить с него глаз, но пока я смотрела на цветок, подошёл осёл и попытался съесть его. Я удерживала его так долго, как могла, но, в конце концов, он всё-таки съел маргаритку. Это так встревожило меня, что я вздрогнула и проснулась…

– Как вы думаете, что значит мой сон? – спросила затем девушка.

Однако члены её свиты, уже наслышанные о бретонском походе Карла VIII, лишь понимающе переглядывались и пожимали плечами.

После объяснения с Маргаритой король отдал приказ, чтобы она удалилась в замок Мелен на реке Сене. Сохранилось письмо, написанное ею оттуда Анне де Божё. Маргарита просит оставить при ней кузину, теперь её единственную подругу, которой король приказал уехать, и ссылается на то, что с ней обещали «обращаться ещё лучше, чем раньше».

Осень 1491 года была очень холодной, и виноград не созрел. Однажды, когда Маргарита обедала, она подслушала, как придворные из её свиты обсуждали этот факт, и, играя словами, с грустью заметила:

– Неудивительно, что виноградные лозы (sarments de vigne) были зелёными в этом году, поскольку клятвы (serments) потеряли всякую ценность.

Безусловно, она имела в виду нарушенное королевское обещание.

Брак Карла VIII и Анны Бретонской вызвал осуждение во всей Европе. В том числе был недоволен и папа римский Иннокентий VIII, поскольку французский король даже не озаботился тем, чтобы перед венчанием расторгнуть свой формальный брак с Маргаритой. Прошёл слух, что герцогиню Бретонскую принудили к замужеству. Папа поверил в это и официально объявил:

– Мы подтвердим этот союз только в том случае, если будет доказано, что он не был заключён силой!

Пришлось Анне Бретонской, брак которой уже был консумирован, заявить перед церковной комиссией:

– Я не подвергалась насилию и поехала в Ланж по собственной воле, чтобы выйти замуж за короля.

Таким образом, несмотря на всеобщее возмущение «бретонским похищением невесты», дело было сделано.

Максимилиан же был оскорблён вдвойне:

– У меня не только похитили жену, но и отвергли дочь!

Ему удалось вернуть Франш-Конте, разгромив французов у Санлиса в 1493 году, но развить свой успех из-за нехватки денег он не смог. По Санлисскому миру Карл VIII был вынужден признать это завоевание, как и права Габсбургов на Нидерланды. Кроме того, Маргарите, наконец, разрешили вернуться к родным. 18 июня в Мо, где она находилась, прибыла её счастливая соперница Анна Бретонская. Обратившись к девочке с ласковыми словами, новая королева Франции подарила ей дорогие украшения и одежду. Хотя Маргарита и поблагодарила бретонку, ничто не могло утешить её. Вдобавок, прежде, чем она покинула Францию, её заставили поклясться на кресте и Евангелии, что она навсегда отказывается от всех притязаний на брак с Карлом VIII.

Проезжая через Аррас в сопровождении эскорта из французских дворян, Маргарита услышала крики горожан:

– Да здравствует Рождество!

И с горечью поправила их:

– Кричите лучше: «Да здравствует Бургундия!» Быть может, хоть это доставит неудовольствие вашему королю!

Далее Маргариту сопроводили в Сен-Кантен, а оттуда – в Камбре, Валансьен и, наконец, в Мехелен, где её встретили брат Филипп и Маргарита Йоркская, вдова её деда, Карла Смелого.

Выйдя из носилок возле мельницы у небольшого ручья, который разделял королевские и эрцгерцогские владения, Маргарита поблагодарила кавалеров и дам, которые сопровождали её, смиренно добавив:

– Прошу вас, передайте королю, вашему господину, что я не испытываю ненависти к нему, так как считаю, что браки должны быть добровольными.

Тем не менее, всю жизнь она будет помнить обиду, нанесённую ей Карлом VIII. И после возвращения домой сочинит следующие стихи:

Я, Маргарита, всех цветов красивей,

Была посажена в большой французский сад,

Чтоб жить в нём и расти среди наград

И чтоб великой стать под сенью лилий.

Познала радость бытия, была счастлива,

Летели годы, шли турниры и балы,

Но вдруг всё потеряла я, увы!

Отнюдь не потому, что некрасива.

Я в том саду созрела, наконец,

И расцвела на почве милой той,

Надеясь стать счастливою женой

Для Карла, чтобы с ним делить венец.

Но мной пренебрегли, вот мне награда.

И оттого ношу я в сердце боль,

Что отказался от меня король

И удалил меня из сада.

Если одни историки считают, что именно брак Марии Бургундской с Максимилианом положил начало двухсотлетнему противостоянию между Габсбургами и Францией, то другие уверены, что эта вражда началась с обиды Маргариты Австрийской.

Глава 2

Принцесса Астурийская

Фламандский городок Мехелен (по-французски Малин), расположенный между Антверпеном и Брюсселем на берегу реки Диль, процветал, в основном, за счёт производства и продажи сукна и напоминал маленькую Венецию благодаря каналам, которых насчитывалось больше десятка. Именно его избрала для своего постоянного пребывания с 1477 года вдова Карла Смелого. После трагической гибели герцога бездетная Маргарита Йоркская энергично поддерживала свою падчерицу словом и делом в управлении Нидерландами, а также сыграла важную роль в подготовке её брака с Максимилианом Габсбургом.

– Только сын императора достоин Вашей руки! – постоянно твердила эта принцесса, сестра двух английских королей, своей падчерице.

Выйдя замуж, Мария в качестве благодарности выплатила мачехе её приданое, что позволило той приобрести дворец епископа Камбре, самое большое здание в Мехелене, и другие земли. В этой резиденции Маргарита Йоркская принимала знать, своих земляков и иностранных послов. Став богатейшей вдовой Европы, она также завела собственный двор.

После безвременной кончины Марии в 1482 году англичанка, выполняя обещание, данное падчерице, занялась воспитанием её малолетних детей, Филиппа и Маргариты (последнюю, как известно, вскоре увезли во Францию). Она любила литературу и именно по её распоряжению в Мехелене была издана первая книга на английском языке. А когда император вызвал Максимилиана к себе в Австрию, Маргарита Йоркская от имени зятя управляла Франш-Конте. Таким образом, отвергнутая «маленькая королева» поселилась во дворце своей крёстной, который к тому времени стал официальной резиденцией подросшего сына Максимилиана.

В августе 1493 года, после смерти своего отца, Максимилиан был избран императором. От этого, впрочем, он не сделался могущественнее. Имперская власть к тому времени впала в такое ничтожество, что не давала её носителю ни войск, ни денег. Тем не менее, Максимилиан I постарался установить в Германии хоть какой-то порядок. И, желая улучшить своё финансовое положение, стал присматривать себе новую жену.

Недаром венгерскому королю Матьяшу Корвину, одному из лютых врагов Габсбургов, приписывали полную зависти остроту:

Пусть сильные выигрывают войны;

ты, счастливая Австрия, женись:

то, что другим даёт Марс, тебе дарит Венера

Через год Максимилиан женился во второй раз на Бьянке Сфорца, дочери герцога Милана, получив за ней огромное приданое в размере 400 000 дукатов, которое должно было компенсировать «низкое» происхождение невесты. Приданое итальянки быстро растаяло, и брак оказался бездетным. Зато число внебрачных отпрысков Максимилиана от многочисленных любовниц не поддаётся подсчёту. Он радовался обществу женщин всех сословий, и мог ухаживать, как за настоятельницей монастыря «Одиннадцать тысяч девственниц» в Кёльне, так и за горожанками Аугсбурга, с которыми танцевал танец факелов вокруг горящего костра в день Святого Иоанна. Но ко второй жене не испытывал ни малейшей привязанности, и, посетив очередной город и устроив там пышный праздник на занятые деньги (постоянной резиденции у него не было), оставлял Бьянку в качестве заложницы у кредиторов, пока не «выкупал» её. Правда, с детьми мужа, к тому времени уже достаточно взрослыми (Филиппу было шестнадцать, а Маргарите четырнадцать), у несчастной императрицы сложились очень хорошие отношения.

Став императором, Максимилиан I передал власть над Нидерландами и Франш-Конте своему сыну Филиппу, который официально носил титул герцога Бургундии. Если Маргарита Австрийская внешне больше походила на отца, то её брат, получивший своё имя в честь прадеда, герцога Филиппа Доброго, был вылитая мать. Впервые представляя его мужу, Мария Бургундская с гордостью произнесла:

– Сир, посмотрите на своего сына, нашего ребёнка, юного Филиппа из императорского рода.

В ответ счастливый Максимилиан, поцеловав младенца, сказал:

– О, благородная бургундская кровь, мой отпрыск, названный в честь Филиппа Валуа!

Но шпионы французского короля тотчас распустили слух:

– На самом деле принц – это девочка!

Тогда после крещения младенца Маргарите Йоркской, его крёстной матери, пришлось вынуть его из пелёнок и показать собравшейся под балконом толпе.

Несмотря на бурные политические события, раннюю смерть матери, а также разлуку с отцом и сестрой, детство Филиппа не было лишено роскоши, и он, получив соответствующее образование, преуспел в стрельбе из лука, любил игру в мяч, охоту и проявил себя доблестным рыцарем. Он также был хорошим танцором и собеседником, и унаследовал страсть своих родителей к музыке. Только спустя три года взволнованный Максимилиан смог впервые обнять сына.

– У меня теперь есть верный друг! – с гордостью объявил император.

Однако «верный друг», который почти всё детство провёл без отца, доставил Максимилиану немало неприятностей. Ориентация на Францию во имя блага Нидерландов являлась важнейшей целью воспитания Филиппа, что невероятно раздражало его отца. К тому же, после возвращения единственного сына Максимилиану пришлось оставить его в Мехелене под присмотром Маргариты Йоркской, так как сам он постоянно находился в разъездах. И то, что отец по-прежнему отсутствовал в жизни мальчика, привело к охлаждению между ними. А вот свою сестру Филипп обожал, и та платила ему такой же любовью.

Многие современники отмечали приятную внешность брата Маргариты. Филипп был среднего роста, с белым, румяным лицом с правильными чертами, длинными рыжеватыми волосами, голубыми глазами и хорошо сложенной фигурой. Он излучал ещё больше очарования, чем его отец, и все дамы, включая безумно влюблённую в него сводную бабушку, Маргариту Йоркскую, соревновались друг с другом, балуя его.

Даже французский король Людовик XII, увидев его, воскликнул:

– Какой красивый принц!

Тем не менее, современные историки считают, что Филипп, прозванный «Красивым», по натуре был холоден и чёрств, а также неразборчив в сексуальных связях. Но в Нидерландах его особенно любили и дали ему ещё одно прозвище «Справедливый», считая «идеальным принцем». Филипп обожал роскошь и удовольствия, и был покровителем искусств. По его заказу Иероним Босх написал своё знаменитый триптих «Страшный суд». В капелле эрцгерцога работали самые выдающиеся музыканты Европы, а самый знамений из них, Жоскен Дюпре, тоже иногда сочинял для него музыку. Современный венецианский посол писал домой из Нидерландов:

– Три вещи (здесь) высочайшего качества: шёлк, гобелены и музыка, о которой, безусловно, можно сказать, что она совершенна.

Обладая твёрдым характером, Филипп быстро освободился от контроля своего отца, недвусмысленно заявив:

– Я больше не позволю обращаться с собой как с глупым мальчишкой!

В припадке бешенства император прогнал бургундского учителя своего сына и запретил ему когда-либо показываться себе на глаза. Однако, несмотря на то, что его подросший сын стал «настоящим французом», Максимилиан не терял надежды перетянуть Филиппа на свою сторону и часто приглашал в совместные поездки по немецким городам.

В противоположность брату, Маргарита, страстная по натуре, всегда руководствовалась разумом и, даже будучи влюблена, не теряла голову. Пока она залечивала свои душевные раны в кругу родных и близких, её бывший жених, Карл VIII, наконец, освободившись от опеки своей сестры, решил завоевать Неаполитанское королевство, на которое претендовал как наследник Анжуйского дома. Для этого он заручился поддержкой Лодовико Моро, регента Милана, а также согласился вернуть королю Фердинанду Арагонскому графства Руссильон и Сердань в обмен на свободу действий в Италии. В августе 1494 года французский король с многочисленной армией пересёк Альпы, с триумфом прошёл почти через весь Апеннинский полуостров и торжественно въехал в Неаполь, не «сломав копья», в то время как неаполитанский король, покинутый своими подданными и преданный своими военачальниками, бежал на Сицилию. Но в разгар своего торжества Карл VIII узнал о вероломстве своих союзников и новой лиге (союзе), созданном против него герцогом Миланским, королём Англии, Максимилианом I, папой Александром VI, Венецианской республикой и Фердинандом Арагонским. Все они объединились для того, чтобы изгнать французов из Италии и вскоре добились своего.

– Амбициозные планы Карла VIII способствовали установлению общности интересов между великими европейскими государствами, какой никогда раньше не существовало… и личные отношения естественным образом привели к смешанным бракам между основными державами, которые до этого периода, казалось, были разделены…, как если бы между ними были океаны…, – утверждал Уильям Прескотт, историк ХIХ века.

По Венецианскому договору восемнадцатилетний принц Хуан Астурийский, наследник испанских монархов, должен был жениться на Маргарите Австрийской, а Филипп Красивый – на его сестре Хуане. Причём ни одной из принцесс не требовалось приданого, а флот, который должен был доставить Хуану во Фландрию, затем должен был отвезти Маргариту в Испанию. В книге А. Р. Вильи «Жизнь доньи Хуаны Безумной» упоминается следующий забавный анекдот: когда испанский посланник Франсиско де Рохас прибыл во Фландрию, чтобы вступить с дочерью императора в брак «по доверенности», его предупредили, дабы он оделся опрятно, ибо во время церемонии бракосочетания ему придётся раздеться до рубашки и чулок. Испанец пообещал, что всё будет в порядке, но как только он снял верхнюю одежду, его рубашка сзади задралась (трусы тогда не носили) и присутствующие едва смогли сдержать улыбки.

В конце лета 1496 года испанский флот из ста тридцати больших и малых судов под предводительством дона Фадрике Энрикеса, адмирала Кастилии, был готов к отплытию. В то же время семнадцатилетняя инфанта Хуана в сопровождении своей матери, Изабеллы Кастильской, и многочисленной свиты прибыла в порт Ларедо. 20 августа королева сообщила де Пуэбле (посланнику её мужа, Фердинанда Арагонского, в Англии), что флот, предназначенный для перевозки принцесс, должен отплыть на следующий день, прибавив:

– Если они войдут в английский порт, я надеюсь, что в Англии с ними будут обращаться так, как если бы они были дочерями Генриха VII.

Не ограничившись этим, Изабелла написала также самому английскому королю. Когда же 22 августа корабли, на которых находилось не менее 15 000 вооружённых человек, отчалили из гавани, королева с тяжёлым сердцем отправилась в Бургос. Известно, что перед этим Изабелла поинтересовалась у Христофора Колумба:

– Будет ли погода, по Вашему мнению, благоприятна для путешествия нашей дочери?

– По всем приметам, море будет спокойным, Ваше Величество! – успокоил её знаменитый мореплаватель.

Однако вскоре после отплытия Хуаны начался сильный шторм и флот был вынужден укрыться в Портленде, причём один из самых больших кораблей затонул. Но на этом беды инфанты не закончились, поскольку у фламандского побережья потерпел крушение ещё один большой корабль с большей частью её свиты, имуществом и драгоценностями.  В конце концов, оставшиеся корабли прибыли в Рамуа, сильно повреждённые и нуждающиеся в капитальном ремонте.

Когда в начале октября к Филиппу прибыл курьер с известием, что его невеста прибыла в Нидерланды, он выехал тотчас же навстречу ей и застал свадебный поезд в Лиере. Эта встреча поразила их, как гром и молния. Хуана не была красивой, но тёмные волосы, оливковая кожа, глаза цвета морской волны и обращённый внутрь себя взгляд, придавали ей нечто экзотическое. Филипп настоял на том, чтобы епископ обвенчал их в тот же день, и он мог провести с ней ночь. Бабушку и сестру поспешно привезли из Мехелена, церемония шла своим чередом и, пока гости развлекались на поспешно приготовленном празднике, супружеская пара удалилась в снятый домик возле реки.

Начиная с этой брачной ночи Хуана страстно влюбилась в своего супруга. Со временем это стало раздражать Филиппа. С самого начала в их семье едва ли было хотя бы мгновение мира. Между супругами постоянно случались бурные сцены ревности. Венецианский посол доносил своему правительству:

– Принцесса так мучает своего супруга, что у него есть причины быть ею не слишком довольным.

Филипп, говорят, мог укрощать её взрывы бешенства только тем, что отказывался спать в супружеской постели.

Их брак был отпразднован с большой помпой в Лилле. На турнире же, устроенном в честь инфанты в Брюсселе, три рыцаря, одетые в её цвета, вышли на ристалище и сразились с тремя рыцарями Маргариты, которые были одеты в белое с вышитыми на груди маргаритками. При этом Филипп Красивый настолько равнодушно отнёсся к соотечественникам своей жены, что позволил девяти тысячам человек, оставшимся на кораблях в Антверпене, умереть от холода и лишений, даже не попытавшись им помочь. Вдобавок, он удержал деньги, предназначенные на содержание двора Хуаны, под предлогом, что Фердинанд Арагонский не выполнил свою часть сделки, указанной в брачных контрактах.

Таким образом, испанский флот, который должен был доставить невесту юного принца Астурийского в Испанию, задержался в Антверпене до следующей зимы. Между тем Маргарите пошёл восемнадцатый год, и она уже отличалась теми интеллектуальными качествами, которые впоследствии сделали её одной из самых замечательных женщин своей эпохи. К тому же, дочь Максимилиана была прелестной девушкой высокого роста, со стройной фигурой, копной вьющихся золотистых волос и белоснежной кожей, несмотря на то, что у неё было довольно длинное узкое лицо с немного вздёрнутым носом и выпяченной нижней губой, характерной для представителей дома Габсбургов. Вдобавок, она немного прихрамывала, почти незаметно: вероятно, как и у её матери, у неё на одной туфле была войлочная подошва. Этот физический недостаток был довольно распространён в то время, когда повитухи пользовались щипцами при родовспоможении.

В начале 1497 года она простилась с любимым братом, заметив с присущим ей остроумием:

– Не заставляй меня плакать, ведь мне и так предстоит проглотить достаточно солёной воды.

Слова Маргариты оказались пророческими: её пришлось пережить ещё худшее путешествие, чем Хуане. Снова поднялся шторм, и её корабль едва не потерпел крушение. Когда буря немного утихла, дочь Максимилиана и её спутники, в виде развлечения, принялись сочинять собственные эпитафии. Вот что вышло у принцессы:

– Здесь лежит Марго, благородная девица, у которой было два мужа, но которая никогда не была на супружеском ложе.

Затем она вложила клочок пергамента в свой браслет, чтобы её смогли опознать, если волны выбросят тело на берег. К счастью, эта остроумная эпитафия не понадобилась. В начале февраля войдя в пролив Ла-Манш, флот был вынужден из-за непогоды укрыться в гавани Саутгемптона. Узнав об этом, английский король Генрих VII Тюдор сразу же написал Маргарите приторно-сладкое письмо:

– Самая прославленная и самая превосходная принцесса, наша самая дорогая и любимая кузина, от всего сердца мы приветствуем Вас и рекомендуем себя. Мы получили через самого известного, самого благоразумного и самого сдержанного посла наших самых любимых кузенов короля и королевы Испании при нашем дворе письма адмирала и посла упомянутых короля и королевы, которые сопровождают Ваше Высочество. Они сообщают нам, что Ваше Высочество, пребывая в добром здравии, вошли со всем своим флотом и свитой в нашу гавань Саутгемптон… Как только мы услышали об этом, мы послали наших любимых и надёжных вассалов и слуг… чтобы… посоветоваться с Вами от нашего имени и рассказать Вам, насколько приятным и восхитительным для нас было прибытие Вашего Превосходительства в наши владения, тем более, что Богу было угодно дать Вам и Вашему окружению крепкого здоровья и бодрого настроения. Наши слуги должны предоставить в Ваше распоряжение нас, наше государство и всё, что в нём можно найти. Они должны обеспечить Вас всем, что Вы пожелаете, служить и повиноваться Вам, как самим себе.

Получив любезный ответ Маргариты, король в следующем послании предложил ей как следует отдохнуть в Саутгемптоне и даже сам захотел навестить её.

Однако не сохранилось никаких сведений о том, что Маргарита приняла приглашение Генриха или об их встрече в это время. После различных приключений она, наконец, благополучно прибыла в испанский порт Сантандер в первых числах марта 1497 года. Ей навстречу был отправлен посол с обозом из ста двадцати мулов, нагруженных посудой и гобеленами. Молодой принц Астурийский в сопровождении своего отца, короля Фердинанда Арагонского, поспешил на север, чтобы встретиться со своей невестой. Эта встреча произошла в Рейносе. Когда Маргарита увидела, что её будущий муж и король приближаются, она захотела поцеловать руки последнего, чему Фердинанд пытался помешать, но принцесса проявила настойчивость и таки поцеловала руки короля, а также руки своего будущего мужа. По прибытии в Бургос она была торжественно принята «с величайшим удовольствием и удовлетворением» королевой и всем двором.

Сразу же после окончания Великого поста были сделаны приготовления к церемонии бракосочетания Хуана и Маргариты, которая состоялась в Вербное воскресенье, 3 апреля, и была проведена архиепископом Толедо в присутствии грандов и знати Кастилии, иностранных послов и представителей Арагона. Среди этих последних были магистраты главных городов, носившие муниципальные знаки отличия и малиновые мантии. В этот же день Маргарите преподнесли в качестве свадебного подарка тарелки и драгоценные камни «такой ценности и совершенного изготовления, что подобного никто никогда не видел». Вечером же, как обычно, состоялся банкет.

Та же самая безграничная чувственность, которая наполняла сестру, переполняла и брата. Хуан точно так же безумно влюбился в светловолосую австрийскую принцессу, как Хуана влюбилась в Филиппа. Опасаясь за здоровье своего сына, королева Изабелла попыталась разлучить юную пару. Она посоветовала своей невестке:

– Будьте немного сдержанней по отношению к инфанту, чтобы его мужская сила не сгорела слишком быстро.

Золотоволосый и голубоглазый, Хуан, должно быть, тоже пришёлся Маргарите по душе. Недаром за красоту телесную и духовную единственного сына Фердинанда и Изабеллы прозвали «Ангелом».

За свадьбой последовала блестящая череда праздников, турниров, состязаний и других воинственных зрелищ, в которых испанские рыцари старались продемонстрировать свою доблесть в присутствии своей будущей королевы. При этом современные хроники отмечают поразительный контраст между естественными манерами Маргариты и фламандской знати и помпезным и величественным кастильским церемониалом, к которому дочь Максимилиана, воспитанная при французском дворе, так и не смогла привыкнуть.

– И хотя принцессе оставили всех её слуг, свободу в поведении и развлечениях, её предупредили, что в церемониальных делах она не должна обращаться с королевскими особами и вельможами с фамильярностью и открытостью, обычными для домов Бургундии и Франции, но с серьёзностью и взвешенным достоинством королей Испании, – пишет историк Абарка в «Королях Арагона».

Кроме этикета, ничто не омрачало счастье молодых, и тем же летом они совершили своего рода триумфальное шествие по самым большим городам страны. Свадьба наследника престола не могла бы быть отпразднована в более счастливое время. Двор испанских монархов был на пике своего великолепия: Фердинанд и Изабелла уже успели изгнать мавров с Пиренейского полуострова и снарядить две экспедиции Колумба.

Однако Смерть разрушила все самые заветные мечты и надежды королевской четы и их невестки.

Через семь месяцев после женитьбы принца Хуана его сестра Изабелла вышла замуж за короля Португалии. Свадьба состоялась в пограничном городе Валенсия-де-Алькантара, в присутствии католических монархов, без какой-либо помпы. В это время посыльный принёс известие об опасной болезни их сына, принца Астурийского. Хуан в сопровождении своей юной жены направлялся на свадьбу своей сестры, когда пал жертвой злокачественной лихорадки в Саламанке. Слабый от рождения организм принца не смог противостоять этой болезни, и когда его отец со всей возможной скоростью прибыл в Саламанку, уже не было никаких надежд на его выздоровление. Фердинанд, однако, пытался подбодрить сына, хотя сам уже не питал никаких иллюзий. Но юный принц ответил ему:

– Ваше Величество, обманываться уже слишком поздно. Я готов умереть, и всё, чего сейчас желаю, – это чтобы Вы с королевой испытывали такое же смирение перед Божественной Волей, какое испытываю я сам.

Фердинанд черпал мужество в героическом поведении своего сына, чьи предчувствия, к несчастью, сбылись слишком быстро. Врачи, опасаясь тревожить Маргариту, которая вскоре должна была стать матерью, как можно дольше скрывали от неё тяжёлое состояние её мужа. Зная, что он болен, принцесса Астурийская стремилась отправиться в паломничество, чтобы помолиться о его выздоровлении.

Когда, наконец, ей разрешили войти в его комнату 4 октября 1497 года, она была потрясена, увидев перемену, произошедшую в нём всего за несколько дней. Её умирающий муж попрощался с ней прерывающимся голосом, поручив их ещё неродившегося ребёнка её нежной заботе. Маргарита прижалась губами к его губам, но когда обнаружила, что они уже холодные, упала в обморок, и её пришлось полумёртвую вынести из комнаты.

Испанцы, уверенные в том, что силы Хуана подорвала пылкая страсть к жене, говорили:

– Принц умер от любви.

Маргарита же так и не оправилась от шока, вызванного внезапной утратой, и вскоре после смерти мужа родила мёртвую девочку.

Эта двойная трагедия была описана Педро Мучеником (д’Ангиера), наставником принца Астурийского, который живописал трогательную картину страданий молодой вдовы и скорбящих родителей:

– Так была уничтожена надежда всей Испании. Никогда ещё не было смерти, которая вызвала бы такой глубокий и всеобщий плач по всей стране.

Фердинанд, опасаясь того эффекта, который могло оказать на королеву внезапное известие об этом горе, через короткие промежутки времени отправлял письма,  содержащие рассказы о постепенном ухудшении здоровья принца, чтобы подготовить её к неизбежному концу. Однако Изабелла восприняла роковую весть в духе христианского смирения:

– Господь дал, Господь взял, да будет благословенно Его имя!

Другой историк рассказывает, что Фердинанд, опасаясь, что внезапное известие о смерти Хуана убьёт Изабеллу, приказал вместо этого сообщить ей о кончине мужа, самого Фердинанда, так как предполагал, что горе от смерти сына она перенесёт не так тяжело, убедившись, что её муж жив. Но эта идея, похоже, был не очень удачной, поскольку Изабелла была глубоко потрясена, когда услышала правду.  Это был удар, от которого она так и не оправилась. Хуан был её единственным сыном, её «Ангелом» с момента его рождения, и самым заветным её желанием было объединение Испании под его властью и властью его потомков.

Покойному принцу были оказаны все почести, какие только могла придумать Любовь. Двор, чтобы засвидетельствовать своё необычное горе, надел вретище (власяницу) вместо белой саржи, которую обычно носили в знак траура. Все учреждения, государственные и частные, были закрыты на сорок дней, а служащие оделись в чёрное. Дворяне и богатые люди задрапировали даже своих мулов чёрной тканью до колен, оставив только прорези для глаз, а на стенах и воротах городов были подвешены чёрные флаги. Такие необычные признаки общей скорби показывают, какие надежды все возлагали на принца. Педро Мученик был в восхищении от своего ученика, чьё интеллектуальное и моральное совершенство позволяло питать самые радужные надежды на будущее страны. Увы, эти надежды были разрушены безвременной кончиной Хуана и смертью его ребёнка.

Похороны принца были устроены с большим размахом, и он упокоился в доминиканском монастыре Святого Томаса в Авиле, который был построен его родителями. Несколько лет спустя его казначей Хуан Веласкес приказал воздвигнуть в его память красивый памятник и сам добавил короткую, но трогательную эпитафию. Хуан изображён лежащим во весь рост, сложив руки, как будто в молитве. Вся фигура изысканно проста и величественна в своём совершенном покое, и если прекрасное мраморное изваяние соответствовало реальности, можно понять горе Испании в связи с этой тяжёлой утратой.

После смерти мужа популярность Маргариты в Испании ещё больше возросла. Современник свидетельствует:

– Ей часто приходилось ждать в полях под тенью олив наступления ночи, поскольку она не осмеливалась входить в города и селения днём из-за того, что люди толпились вокруг её носилок и громко выражали своё желание видеть её своей единственной госпожой, хотя, когда королева Португалии, наследница, торжественно и помпезно въезжала средь бела дня, они едва приветствовали её.

Изабелла, старшая сестра принца, была следующей в очереди на престол, но после её смерти через год и смерти её маленького сына два года спустя, наследницей королевств Арагона и Кастилии стала Хуана, жена Филиппа Красивого.

Король и королева тоже очень нежно относились к Маргарите, и всячески пыталась утешить её. Известно, что дочь Максимилиана обучала французскому языку свою невестку Екатерину, которая была помолвлена с принцем Уэльским, наследником короля Англии, так как 17 июля 1498 года Генрих VII поручил послу де Пуэбле передать испанским государям:

– Королева и мать короля желают, чтобы принцесса Уэльская всегда говорила по-французски с принцессой Маргаритой, которая сейчас находится в Испании, дабы выучить язык и иметь возможность общаться на нём, когда она приедет в Англию. Это необходимо, потому что эти дамы не понимают латыни, а тем более испанского. Они также желают, чтобы принцесса Уэльская приучила себя пить вино. Вода в Англии непригодна для питья, и даже если бы это было так, климат не позволил бы её пить.

Маргарита провела почти два года при испанском дворе. Только после того, как прошла первая годовщина смерти её мужа, и его память была должным образом почтена помпезными богослужениями в Авиле, началось обсуждение её возвращения в Германию. Её фламандские слуги так и не привыкли к утомительному этикету и торжественному церемониалу испанского двора, и своими необоснованными претензиями вызвали недовольство короля и королевы. Услышав тревожные вести, Максимилиан призвал Маргариту:

– Не теряйте времени, дочь моя, и возвращайтесь ко мне!

В свой черёд, Филипп прислал ей весть о рождении у него сына:

– Умоляю тебя, возвращайся поскорее, если хочешь подержать на руках племянника возле купели!

Однако Фердинанд и Изабелла, похоже, испытывали настоящую привязанность к своей овдовевшей невестке, и когда пришло время расставаться, выразили глубокую скорбь по поводу её отъезда.

Наконец, в 1499 году она отправилась домой. Её бывший жених, Карл VIII, скоропостижно скончался ещё в апреле 1498 года, оставив королевство своему кузену герцогу Орлеанскому, который взошёл на трон под именем Людовика XII. Причём у брата Маргариты сложились прекрасные отношения с новым французским королём, что огорчало Максимилиана. А вот знаменитый гуманист Эразм Роттердамский, которому покровительствовал Филипп, похвалил его за заключение мира с Францией:

– После Бога долг принца в первую очередь перед «patria» (нацией), а не перед «pater» (отцом).

Тем временем император подумывал жениться на Анне Бретонской, вдове Карла VIII, а Бьянку – отослать обратно в Милан, но Людовик опередил его. Узнав, что Маргарита решила покинуть Испанию, новый французский король написал ей нежное письмо, предлагая безопасный проезд по его владениям. При этом он ссылался на их счастливую юность:

– Вы были вторым человеком (после матери?), которого я любил больше всего на свете; и теперь больше всего на свете я хочу обнять Вас, свою кузину, верноподданную и мою первую любовь! А после того, как напомню Вам о наших детских играх, и заставлю Вас покраснеть от моих комплиментов, хочу поклясться Вам в вечной любви.

Конечно, Людовик, руководствуясь политическими соображениями, явно переигрывал, клянясь Маргарите в любви, так как, будучи на восемнадцать лет старше её, вряд ли принимал активное участие в её детских играх. В свой черёд, Анна Бретонская тоже написала Маргарите любезное письмо. Ответив королевским супругам в том же духе, принцесса вежливо отказалась от их предложения. Она больше не желала возвращаться во Францию, помня о своей обиде. К своим двадцати годам Маргарита уже успела хлебнуть немало горя и дважды из-за жестокой судьбы упустила случай стать королевой – сначала Франции, затем Испании. Но беды закалили её и время, которое она провела при дворе Фердинанда и Изабеллы, не было потрачено впустую, поскольку она продолжала там изучать управление государственными делами и совершенствоваться в политических интригах, что вместе со знанием испанского языка сыграло значительную роль в дальнейшей жизни будущей регентши Нидерландов

Глава 3

Герцогиня Савойская

7 марта 1500 года, между семью и восемью часами вечера, блестящая процессия проследовала по крытому переходу от эрцгерцогского дворца в старом части городе Гента к церкви Святого Иоанна. Её путь был освещён более чем тысячью факелов, которые освещали великолепную одежду и драгоценности принцев и высокопоставленных государственных чиновников, прибывших на крещение маленького сына эрцгерцога Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской. Сводная прабабушка ребёнка, Маргарита Йоркская, держала его на руках, сидя на кресле, обтянутом парчой, которое четверо мужчин несли на плечах от дворца до церкви. Справа от неё шла Маргарита Австрийская, одетая в траурный капюшон и мантию. Она приехала ко двору своего брата за два дня до того, чтобы стать крёстной матерью своего племянника, который родился во дворце в Генте 24 февраля.

Маргарита просила брата, чтобы он назвал своего ребёнка в честь их отца. Однако маленькому принцу, завёрнутому в плащ из богатой парчи, подбитый горностаем, дали имя «Карл» в память о его прадеде, последнем герцоге Бургундии. После чего Филипп даровал своему сыну титул герцога Люксембурга. Как только архиепископ Турне объявил об окончании церемонии, зазвучали трубы, и в церкви были розданы 33 монеты, в то время как герольды кричали:

– Щедрость, щедрость!

Затем процессия перестроилась и вернулась во дворец в том же порядке между одиннадцатью и двенадцатью ночи. Все отправились в спальню к Хуане, которой сообщили, что её сын был должным образом крещён. Она принимала поздравления собравшихся гостей, лёжа в своей парадной кровати, обитой зелёным дамастом и покрытой великолепным парчовым одеялом. Под рукой были выставлены красивые подарки, полученные младенцем. Золотые и хрустальные кубки, кувшины, солонки, сверкающие драгоценными камнями и жемчугом, и среди них подарок его тёти Маргариты. По утверждению А. Р. Вильи, это был «стоячий золотой кубок с крышкой весом в четыре марки, украшенный драгоценными камнями, с большим рубином наверху, окружённый двадцатью меньшими рубинами и бриллиантами».

Также в Генте состоялся большой праздник в честь рождения наследника Австрии и Бургундии. «Дракон» на колокольне извергал греческий огонь изо рта и хвоста, а факелы и бумажные фонарики весело раскачивались в такт на башне Святого Николая. И причиной всего этого ликования был младенец, которому однажды предстояло стать императором Карлом V и у которого было больше владений, чем у любого европейского монарха со времён Карла Великого.  Но его раннее детство было омрачено, поскольку он почти не знал своих родителей, которые уехали из Нидерландов в Испанию в ноябре 1501 года, всего через девять месяцев после его рождения.

Хотя Хуана была по уши влюблена в Филиппа, их супружеская жизнь была крайне несчастливой из-за его неверности. Эрцгерцог, привыкнув к многочисленным сексуальным связям с молодого возраста, не считал нужным ограничивать себя после женитьбы. В связи с чем у Хуаны развилась патологическая ревность. Стоило её мужу ласково взглянуть на какую-нибудь женщину, как инфанта приходила в бешенство. Однажды она схватила ножницы и на балу отрезала косы у одной придворной дамы с кусочками кожи только потому, что Филипп танцевал с ней. В ответ эрцгерцог дал жене пощёчину и посадил под замок. Невротическое состояние Хуаны в значительной степени привело к слухам о её безумии, которые принесли политическую выгоду Филиппу. Однако большинство историков в настоящее время сходятся во мнении, что сначала у неё была просто клиническая депрессия.

В ноябре 1501 года Филипп и Хуана отправились в Испанию для того, чтобы инфанта могла принести требуемую присягу перед кортесами (испанским парламентом) как наследница Кастилии. К большому неудовольствию Максимилиана, его сын решил принять приглашение Людовика ХI и путешествовать через всю Францию вместо того, чтобы избрать морской путь. Поездка превратилась в длительное турне, сопровождавшееся пышными торжествами и всевозможными увеселениями. В центре внимания постоянно находился весёлый, жизнерадостный Филипп, в то время как тихая и сдержанная Хуана была оттеснена в сторону. Когда французский король галантно хотел поцеловать её в щёку, она энергично оттолкнула его и, к тому же, рассердила королеву, Анну Бретонскую, обойдясь с ней холодно и оспорив её право пройти первой.

После её прибытия в Испанию родители Хуаны с тревогой заметили изменения в поведении своей дочери: её припадки страсти и ярости и долгие периоды глухого гнетущего молчания. Требуемая присяга была принесена, но когда наступила осень 1502 года, Хуана была беременна на последних месяцах и не смогла отправиться в обратный путь. Филипп заявил, однако, что не может переносить испанский климат и отправился назад без неё. Хуана же впала в глубокую меланхолию и только ждала того дня, когда снова соединится с мужем. А как только она узнала, что мать утаила от неё письмо Филиппа, в котором он спрашивал о её возвращении, то, по словам летописца Петруса Мартюра, «вела себя как африканская львица». И однажды бурной зимней ночью, полураздетая, попыталась сбежать из замка к мужу.

Когда весной 1504 года Хуана вернулась из Испании, её разум уже был омрачён болезнью, из-за которой историки прозвали её «Безумной». Филипп же, охладевший к жене, называл её «ужасным привидением», а она его – «лучшим из супругов». В минуты просветления, пытаясь защититься от обвинения в безумии, инфанта говорила своей подруге:

– Меня не удивляют ложные свидетельские показания против меня, после того, как их дали против нашего Господа.

Современники упрекали Филиппа за то, что он «держал Хуану в порочном круге привязанности, жестокого обращения и запугивания, из которого она по конституции не могла вырваться». Максимилиан пытался примирить супругов, сказав сыну:

– Вы можете добиться успеха как правитель только в том случае, если будете действовать со своей супругой как «una cosa medesima» («единое целое»).

Вскоре после этого из Испании пришло сообщение, что королева Изабелла умерла и, так как она считала свою дочь Хуану недееспособной, то поручила регентство над Кастилией своему супругу, королю Фердинанду. Честолюбивый Филипп почувствовал себя униженным и в апреле 1506 года снова отправился с женой в путь, чтобы потребовать её наследство.

После этого Карл не видел свою мать вплоть до 1517 года. Но, не зная родительской любви, он получил замечательную замену в лице своей тётки.

Вернувшись из Испании, Маргарита провела два года со своим отцом, в течение которых изучала управление делами Германии и пыталась забыть о своей печали, совершенствуя свой ум и развивая свои многочисленные таланты. Её высокое происхождение, красота и образованность привлекли к ней множество поклонников среди принцев Европы. В это время обсуждался её брак с королями Польши и Шотландии и даже с принцем Уэльским, ещё не успевшим жениться на Екатерине Арагонской. В конце концов, она согласилась отдать свою руку молодому герцогу Савойскому, женатому первым браком на своей кузине Иоланте Савойской.

Молодой герцог Филиберт II, прозванный, как и брат Маргариты, «Красивым», родился в замке Пон-д'Айн 10 апреля 1480 года, следовательно, он был примерно того же возраста, что и Маргарита. Его юность прошла при французском дворе, и в четырнадцать лет он принял участие в походе Карла VIII  против Неаполитанского королевства. А в следующем году, когда стал герцогом, в войне императора Максимилиана против флорентийцев. Высокий, сильный и мужественный, он был опытным наездником, любившим охоту, рыцарские турниры и ратные подвиги, и, вдобавок, как галантный кавалер, вполне мог завоевать сердце прекрасной и образованной принцессы. Этот союз был популярен  в Савойе, где опасались, что слишком тесная связь с Францией может подорвать независимость герцогства.

26 сентября 1501 года в Брюсселе был подписан брачный контракт Маргариты. Эрцгерцог Филипп назначил своей сестре 300 000 золотых дукатов в качестве приданого. Вдобавок, она получала доход в размере 20 000 дукатов как вдовствующая принцесса Астурийская. Было решено, что если герцог Филиберт умрёт раньше своей жены, то она получит вдовью долю в размере 12 000 золотых дукатов с графства Ромон и провинций Во и Фосиньи.

Маргарита покинула Брюссель в конце октября, чтобы присоединиться к своему будущему мужу в Женеве. Она путешествовала медленно, потому что дороги были плохими, а дни короткими. Маргарита Йоркская сопровождала её половину пути, а брат Филипп в компании фламандских дворян решил ехать с ней до Женевы за свой счёт, хотя герцог Савойский послал двести пятьдесят рыцарей, чтобы те встретили его невесту и выступили в качестве телохранителей.

Жители городов, через которые она проезжала, оказывали ей сердечный приём и желали ей удачи. Они предлагали Маргарите подарки в виде вина и оленины, диких кабанов, куропаток, кроликов и откормленных телят. Епископ Труа дал ей ключи от своего погреба, пока она оставалась у него в гостях. А в Доле жители подарили ей «шесть пуншей вина, шесть овец, шесть телят, шесть дюжин каплунов, шесть диких гусей и двенадцать лошадей, нагруженных овсом».

Именно в этом городе Рене, брат Филиберта, известный как Бастард Савойский, женился на Маргарите по доверенности в воскресенье, 28 ноября. Он подарил невесте бриллиантовое сердце, увенчанное жемчужиной, и пояс, украшенный двадцатью шестью бриллиантами, десятью крупными карбункулами и жемчугом без числа. Когда наступил вечер, Маргариту, одетую в золотое платье с подкладкой из алого атласа и украшенную великолепными драгоценностями, уложили на парадную кровать, в то время как Рене в полном вооружении прилёг рядом с ней. Через несколько мгновений он поднялся с кровати и сказал:

– Прошу прощения, прекрасная госпожа, за то, что прервал Ваш сон, и прошу Вас подарить мне поцелуй в знак примирения!

Поцелуй был любезно дан, и Рене, бросившись на колени, поклялся всегда быть её верным слугой. Маргарита заставила его встать, пожелала ему спокойной ночи и подарила золотое кольцо с бриллиантом.

Из Доле Маргарита отправилась в Ромен-Мотье, маленькую деревушку примерно в двух милях от Женевы, затерявшуюся в уединённой долине. Там до сих пор можно увидеть разрушенные стены старого аббатства чёрных монахов, где Филиберт встретил свою невесту одним зимним утром и где 4 декабря 1501 года Луи де Горревод, епископ Морьена, обвенчал их.

– Надобно заметить, что Маргарита Австрийская красотою затмила всех прочих принцесс христианского мира. … Принцесса эта была замужем первым браком за королём Карлом VIII, вторым – за Хуаном, сыном Арагонского короля, а третьим – за герцогом Савойским, по прозвищу Красивый, так что в своё время их называли самой красивой парою в мире, – писал в своих мемуарах Брантом.

Ему вторил хронист Жан ле Мэр:

– Принц в расцвете сил, отличающийся своей силой и красотой, обладающий большими благами…, которого боятся его враги, которого чтят его друзья, которого любят и которому служат все его подданные, достиг высшего блаженства, когда судьба и благосклонные боги послали ему в качестве жены и спутницы драгоценный небесный цветок по имени Маргарита, самую прославленную даму в мире…, достойную дочь Его императорского Величества, непобедимого…Максимилиана.

В Женеве молодожёнов ждал роскошный приём. В их честь устраивались великолепные праздники, которые «дорого обошлись городу из-а игр, танцев, маскарадов и других развлечений». Весной и летом они вместе совершили триумфальное шествие по главным городам герцогства. В Шамбери их встретили по-королевски. Жители Бурга тоже с энтузиазмом приветствовали новобрачных, хотя местные бюргеры были очень обеспокоены тем, как им оказать честь дочери императора, если они только что купили пятьдесят тысяч кирпичей для возведения укреплений вокруг города, тем самым опустошив муниципальную казну. После длительных совещаний они решили занять семьсот флоринов у священников церкви Богоматери Бургской.  Затем была отправлена депутация, чтобы встретить герцога и герцогиню и предложить им и губернатору Бресса четыре дюжины сыров, четыре пунша иностранного вина и двенадцать банок варенья.

Следующий подробный отчёт о приёме герцогской четы можно найти в архивах города Бурга: «Наконец долгожданный день настал, и герцог и герцогиня прибыли в Бург 5 августа 1502 года. С раннего рассвета звонили колокола монастырей и церквей, стреляли пушки, и в воздухе чувствовалось всеобщее возбуждение. Живописные деревянные дома были увешаны цветными гобеленами, украшенными пятью сотнями гербов Савойи и Бургундии. В разных частях города было построено восемь платформ, на которых должны были разыгрываться маски и аллегории. При звуке трубы толпа собралась перед ратушей, откуда вышел глава муниципалитета, перед которым шли синдики в красных одеждах, один из них нёс ключи от города на серебряном подносе. Процессия под звуки труб двинулась к рыночной площади, когда вскоре после этого воинственные фанфары и ржание лошадей возвестили о прибытии герцогского кортежа во главе с Филибертом и Маргаритой. Вид молодой пары вызвал крики и приветствия. Маргарита в герцогской короне восседала на лошади, покрытой богатой драпировкой, расшитой гербом Бургундии, и с покачивающимися белыми перьями на голове. Сквозь вуаль из серебристой ткани проступало её милое личико, обрамлённое длинными прядями светлых волос. Облегающее платье из малинового бархата, расшитого золотом, с тиснёными гербами Австрии и Савойи подчеркивало её изящную фигуру. Одной рукой она держала поводья своей лошади, другой приветствовала толпу, в то время как справа от неё на огненном коне ехал красавец Филиберт, восхищённый энтузиазмом, вызванным появлением его прелестной жены. Синдики же, опустившись на одно колено, вручили герцогу и герцогине ключи от города. Иоанн Паллуат, глава муниципалитета, произнёс длинную речь в соответствии с модой того времени, полную причудливых выражений, каламбуров и острот, сравнив принцессу Маргариту с цветком, чьё имя она носила.

Войдя в город, герцогская процессия остановилась, и два дворянина – Жоффруа Гийо и Томас Бержье – направились к принцессе: первый был выбран советом, чтобы объяснять смысл (речи главы магистрата), мораль и аллегории; второй, чтобы держать небольшой балдахин над головой принцессы. У рыночных ворот на большой платформе был замечен огромный слон, несущий башню. Эта башня, эмблема города, имела четыре башенки, в каждой из которых была молодая девушка, олицетворяющая один из четырёх качеств столицы Бресс. Этими качествами были доброта, послушание, разум и справедливость. После прослушивания стихов, которые распевали в её честь четыре девушки, принцесса, всё ещё сопровождаемая Жоффруа Гийо, прибыла на рыночную площадь, где на другой платформе было представлено обращение к святой Маргарите, деве и мученице. Святая с нимбом, попирающая ногой огромного дракона, улыбалась Маргарите. Она вознесла правую руку над собой в знак своей защиты в этом мире, а левой указывала на небо и вечный престол, который Бог приготовил для неё. Группа ангелов пела гимн о том, что небеса завидуют земле из-за обладания Маргаритой; в то время как священники Нотр-Дам и монахи-проповедники разыгрывали легенду о Святом Георгии и Архангеле Михаиле на платформах перед их церквями.

Далее, перед Домом из известняка (Maison de Challes), были показаны подвиги богов и героев мифов. Два человека, один завёрнутый в львиную шкуру и несущий на плече огромную картонную дубинку, другой в шлеме и в красной тунике, должны были представлять отправление Геракла и Ясона на завоевание Золотого руна. В другом конце театра Медея, одетая в шёлковую хламиду, дала волю ярости, которую она испытывала из-за безразличия своего предприимчивого мужа. Перед городским фонтаном толпа была настолько плотной, что охранник и Жоффруа Гийо с трудом расчистили путь для герцогини. Там монахи Сцилона устроили любопытный фонтан в виде гигантской девушки, из грудей которой из окрашенного металла в большую чашу стекали две струи вина; её тело содержало пунш с вином, который ловко заменяли, когда он заканчивался. Наконец, перед входом в герцогский дворец Маргарита стала свидетелем завоевания Золотого руна. Прежде чем унести эту драгоценную добычу, Гераклу и Ясону пришлось сразиться с множеством монстров, драконов и буйволов, от которых они избавились с помощью дубинки и меча. Толпа громко приветствовала это любопытное представление, а герцог и герцогиня вошли в замок, расположенный в самой высокой части города. Затем синдики от имени города преподнесли подарок, который они приготовили для герцогини, – золотую медаль ценой в сто пятьдесят дукатов. На лицевой стороне этой медали, отчеканенной в Бурге, было изображение герцога и герцогини на поле, усыпанном лилиями и любовными узами, с такой надписью: «Филиберт, герцог Савойский, Маргарита, дочь императора Максимилиана, герцогиня Савойская». На реверсе был щит с гербами Савойи и Австрии, увенчанный большим узлом в виде сердца и окружённый другой надписью: «Слава в божественном мире и в мире людей. Бург»».

Так закончился великолепный приём, оказанный городом Бургом молодым герцогу и герцогине. Филиберт и его жена продолжили своё путешествие по герцогству и вернулись в Бург в апреле 1503 года, поселившись в замке Пон-д'Айн, где прошли самые счастливые годы короткой супружеской жизни Маргариты. Из этого любимого замка герцогов Савойских на реке Айн открывается великолепный вид на далёкие холмы и леса, в которых во времена Филиберта было много дичи. Было бы трудно найти более красивое место, и неудивительно, что Маргарита любила его и проводила там большую часть своего времени. Когда Филиберт унаследовал герцогство после смерти своего отца, он первым делом даровал удел своему единокровному брату Рене:  графство Виллар, замок Апремон и сеньорию Гурданс. Этот брат, известный как Бастард Савойский, был человеком честолюбивым и алчным по натуре. Так как Филиберт не любил заниматься делами и предпочитал проводить время на охоте и в военных походах, Рене практически взял управление герцогством в свои руки. Он убедил Филиберта признать его законнорожденным, а также присвоить ему звание генерал-лейтенанта Савойи. Людовик XII, задумав поход на Милан, связался с Рене и тот добился от брата, чтобы тот разрешил проход французских войск через Турин. В обмен на это король назначил бастарду ежегодную пенсию в размере 20 000 золотых дукатов.

Однако влияние Рене уменьшилось, когда Маргарита стала женой Филиберта. Искренне полюбив своего супруга, принцесса не могла смириться с возвышением его сводного брата. Она сделала всё, что было в её силах, дабы избавиться от Рене, которого на дух не переносила. Так, Маргарита добилась от своего отца, сюзерена герцога Савойского, аннулирования акта легитимации (признания законнорожденным) своего деверя. Кроме того, по её наущению монах Мале, придворный капеллан, обрисовал в своей проповеди картину нищеты и страданий народа в Савойе. Обращаясь к Филиберту, монах призвал его:

– Изгоните воров из своего дома, пиявок, сосущих кровь Ваших несчастных подданных!

Поняв, что проиграл, Рене пришёл к герцогу и попросил:

– Разрешите мне удалиться в свои владения!

– Я желаю, – ответил Филиберт, – чтобы Вы не только покинули мой двор, но и моё государство в течение двух дней под страхом смерти.

Бастард нашёл убежище при французском дворе, но даже там неприязнь Маргариты преследовала его: всё его имущество было конфисковано по суду.  После отъезда деверя Маргарита взяла бразды правления в свои руки, получив множество привилегий от своего отца, среди прочего, временную юрисдикцию над всеми епископствами Савойи, Пьемонта, Бугея и провинций Женева и Во. Эта уступка укрепила права Савойи на все земли к востоку от реки Соны, которые местные жители до сих пор называют «частью империи». Благодаря Маргарите Савойский двор вышел из-под влияния Франции.

В апреле 1503 года Филипп Красивый нанёс визит своей сестре в Бурге по возвращении из Испании, где он вступил во владение короной Кастилии, которая после смерти королевы Изабеллы перешла к его жене. В честь брата Маргариты на площади Лис был проведён грандиозный турнир. Затем герцог и герцогиня сопроводили его в замок Пон-д'Айн, где готовились новые празднества. Знать Бресса и Бюже стекалась туда, чтобы приветствовать царственного гостя. Специально для Филиппа туда также привезли «Святую Плащаницу», принадлежавшую Савойскому дому, которая обычно хранилась в Турине.

В течение следующих нескольких лет мир в Европе не был нарушен, и Филиберт не мог удовлетворить свои воинственные наклонности. Его буйный дух находил выход в охоте, поединках и турнирах. Он любил великолепные доспехи, красивые одежды и блестящие праздники. Современный летописец оставил отчёт о развлечениях, устроенных савойским двором в 1504 году по случаю бракосочетания Лорана де Горревода (который позже стал губернатором Бресса и графом Пон-де-Во) с дочерью Хьюга де ла Паллу, графа Варакса, маршала Савойи. Вся знать Пьемонта и Савойи собралась в замке Кариньян 18 февраля, в Масленичный вторник, где, по словам савойского хрониста, состоялся турнир в присутствии Филиберта, «госпожи Маргариты Австрийской, госпожи Бланш, вдовствующей герцогини Савойской, и многих других молодых и красивых дам, как для того, чтобы скоротать время, так и для того, чтобы доставить удовольствие дамам».

Филиберт, вероятно, унаследовал страсть к охоте от своих предков. Тем более, что у подножия высокого холма, на котором стоял замок Пон-д'Айн, протекала река Айн, изобиловавшая рыбой, а окружающие равнины и обширные леса – дичью. Здесь герцог и герцогиня наслаждались прелестями сельской жизни. В сопровождении знати и друзей они часто отправлялись на рассвете на охоту и возвращались с последними лучами солнца. Однажды во время охоты с дочерью императора произошёл несчастный случай. Когда Маргарита охотились с Филибертом в полях близ города Кьер в Пьемонте, могучий конь, на котором она сидела, вдруг взбрыкнул и сбросил её на землю. Принцесса упала прямо под конские копыта, которые растоптали её платье, растрепали волосы и порвали толстую золотую цепь на шее. Те, кто был свидетелем несчастного случая, были парализованы ужасом, полагая, что герцогиня вряд ли выживет. По крайней мере, попав в подобную ситуацию, её мать, Мария Бургундская, вскоре скончалась. Но Маргарита чудесным образом спаслась и встала без каких-либо повреждений, если не считать сильного потрясения.

Утром, в начале сентября 1504 года, Филиберт снова отправился на охоту, оставив жену в Пон-д'Айн, и, хотя погода была чрезвычайно жаркой, несколько часов преследовал дикого кабана. Все его приближённые остались позади, а лошадь устала от жары и долгой езды. Тогда он пустился пешком по узкой долине около полудня и, наконец, прибыл, запыхавшийся и обливающийся потом, к источнику Святого Вульбаса. Восхищённый этим местом, он приказал догнавшим его слугам подать себе еду в тенистой роще, но вскоре его внезапно охватил озноб, и, прижимая руку к боку от сильной боли, он вскочил на лошадь и с трудом поехал обратно в Пон-д'Айн, в то время как его свита печально последовала за ним. По прибытии в замок герцог тяжело рухнул на кровать. Тотчас послали за Маргаритой, которая, пытаясь всеми доступными ей средствами облегчить его состояние, в большой спешке послала за врачами. Когда они приехали, герцогиня дала им растереть в порошок свой драгоценный жемчуг и наблюдала, как они готовят из него эликсир, который, как она надеялась, спасёт герцогу жизнь. Кроме того, она дала много обетов и отправляла подношения в отдалённые святилища, призывая на помощь своими молитвами Небеса. Но Филиберт тяжело заболел плевритом, хотя его крепкое телосложение несколько дней сопротивлялось болезни. Врачи пустили ему кровь, тем не менее, все их усилия были напрасны, и вскоре им пришлось признаться, что они больше ничего не могут сделать.

– Он сам, чувствуя приближение своего конца, встал и отправился проститься со своей дорогой спутницей, крепко обняв её, – писал тот же хронист.

«Попросив о последних таинствах и многими делами веры и преданности продемонстрировав свою любовь к святой христианской вере», герцог Филиберт скончался на руках Маргариты 10 сентября 1504 года, в девять часов утра, на двадцать четвёртом году жизни, в той же комнате в замке Пон д'Айн, где он впервые увидел свет.

Маргарита была безутешна: рассказывают, что её рыдания эхом разносились по всему замку. Она даже попыталась выброситься из окна, но была спасена. Всё герцогство Савойское скорбело вместе с ней по молодому принцу, чья жизнь внезапно оборвалась в расцвете лет.

Маргарита приказала забальзамировать сердце мужа, чтобы всегда держать его при себе. Тело же Филиберта облачили в герцогские одежды со знаками отличия его ранга и уложили на парадную кровать в просторной комнате, дабы подданные могли проститься со своим господином. Затем останки были помещены в свинцовый гроб, на котором выгравировали все титулы покойного, и его похороны прошли с большой помпой. Магистраты Бурга изготовили сотню факелов с гербом города, которые несли горожане, сопровождающие тело из замка Пон д'Айн в церковь Нотр-Дам, хотя Маргарита хотела, чтобы её мужа похоронили в монастырской церкви Бру, рядом с могилой его матери, Маргариты Бурбонской.

В 1480 году отец Филиберта во время охоты неподалеку от того же места, где позже его сын заболел смертельной болезнью, упал с лошади и сломал руку. Его тоже перевезли в Пон-д'Айн, и его жизнь была в опасности. Тогда Маргарита Бурбонская дала обет, что, если её муж выживет, она оснуёт монастырь ордена Святого Бенедикта в Бру. Герцог выздоровел, но его супруга умерла в 1483 году, не успев выполнить обет и завещав это своему сыну Филиберту, чья ранняя смерть также помешала воплотить в жизнь её желание. Теперь Маргарита взяла на себя обязанность основать монастырь, а также воздвигнуть для них обоих, и, прежде всего, для того, кого она любила, как писал Жюль Бо в «Истории церкви Бру», «большую гробницу, которая должна была стать их брачным ложем», где она сама упокоится, когда придет её время.

Убитая горем бездетная вдова, во второй раз лишившаяся любимого мужа, она почувствовала, что вся радость в жизни для неё закончилась. Сразу после смерти мужа принцесса отрезала свои прекрасные золотистые волосы и приказала сделать то же самое своим фрейлинам. Маргарита провела несколько лет своего вдовства в замке Пон д'Айн, где до сих пор сохранились следы её пребывания. Так, она сделала несколько пристроек к зданию, а главная лестница носит её имя. Здесь дочь императора жила в уединении, оплакивая свою судьбу и описывая своё одиночество и печаль в прозе и стихах:

Неужели мне всегда придётся так томиться?

Неужели я должна так скоро умереть?

Неужели уж ничьё не будет рядом сердце биться?

Как же долго приходится это терпеть!

Филиберт оставил слишком глубокий след в сердце Маргариты. Отныне почти на всех своих портретах она изображается в чёрном траурном платье и белом вдовьем покрывале. За что придворный поэт Жан Лемер присвоил своей госпоже титул «Дама траура».

Глава 4

Смерть брата

Кроме многочисленных стихов, Маргарита увековечила память о главных несчастьях своей жизни с помощью придуманных эмблем и девизов, что было очень модно в то время. Когда она вернулась во Фландрию после своей расторгнутой помолвки с Карлом VIII, это было изображение высокой горы с ураганом, бушующим вокруг вершины, и надписью под ней: «Perflant altissima vent» («Самый сильный ветер»). Эта эмблема остроумно выражало идею о том, что те, кто занимает высокое положение, более других подвержены ветрам невзгод. После смерти принца Хуана Астурийского и её ребёнка Маргарита взяла себе другую эмблему: дерево, усыпанное плодами и разбитое молнией с девизом: «Spoliat mors munera nostra» («Смерть лишает нас даров»). Наконец, став вдовой Филиберта, она сочинила свой последний, самый знаменитый девиз, который можно видеть на надгробиях, стенах и витражных окнах церкви в Бру: «Fortuna infortunat fortiter unam». Историки истолковывают его по-разному, например, «Фортуна дурно обращается с дамой» или «И удача, и несчастье делают даму сильнее».

Её мысли были постоянно заняты надгробием в Бру, которое она хотела воздвигнуть в память о своём третьем муже. Маргарита решила пожертвовать на эту цель своё приданое, которое, согласно брачному контракту, ей должны были вернуть. Однако плачевное состояние финансов герцогства не позволяло брату Филиберта, Карлу III, унаследовавшему савойский престол, выплачивать ей 12 000 экю в год. Ведь помимо Маргариты, были ещё три другие вдовствующие принцессы Савойские, получавшие доход от значительной части его поместий: Бланш Монферратская, вдова Карла I, Клодин Бретанская, вдова Филиппа I, и, наконец, Луиза Савойская, сестра Карла III.  Тех доходов, которые Маргарита получала от собственности в Брессе, Во и Фосиньи, согласно своему брачному контракту, было явно недостаточно. Поскольку герцог Савойский оставался глух к её жалобам, она обратилась к своему отцу и даже отправилась в Германию, чтобы убедить Максимилиана оказать ей поддержку. В свой черёд, Карл III прислал четырёх юристов, уполномоченных уладить это дело. Во время встреч, которые состоялись в Страсбурге, Маргарита объяснила мотивы, которые заставили её настаивать на выполнении условий, касающихся её приданого:

– Моё намерение состоит в том, чтобы основать церковь и монастырь на месте приората Бру, где упокоились госпожа Маргарита Бурбонская и герцог Филиберт. Поэтому я должна собрать все свои средства, чтобы покрыть расходы, которых потребует такое пожертвование.

Дочь императора также указала, что, согласно завещанию Маргариты Бурбонской, церковь и монастырь должны были быть возведены за счет её наследников. Теперь, когда герцогом стал Карл, он не может отказаться от выполнения последней воли своей матери, но поскольку она, Маргарита, предложила решить эту задачу за свой счёт, он поступил опрометчиво, оспаривая то, что по закону ей причиталось. Посланцам Карла III нечего было возразить на этот аргумент, кроме одного:

– Увы, мадам, казна герцогства пуста!

Наконец, 5 мая 1505 года в присутствии Максимилиана I в Зале рыцарей ордена Святого Иоанна Иерусалимского в Страсбурге был подписан договор, по которому Карл III даровал Маргарите графство Виллар и сеньорию Гурданс со всеми правами управления, а также разрешением на выкуп заложенных земель Бресса за сумму 12 000 флоринов. После ратификации этого договора Маргарита вернулась в замок Пон-д'Айн, чтобы осуществить свои планы. Там она созвала совет и объяснила свои намерения. Обет Маргариты Бурбонской заключался в том, чтобы построить церковь в честь святого Бенедикта, однако дочь императора пожелала передать церковь и монастырь Бру под защиту святого Николая де Толентина, недавно канонизированного и известного большим количеством чудес.

Тем не менее, её советники, предвидя огромные расходы, которые повлечёт за собой осуществление этого плана, попытались отговорить её от него, обратив внимание Маргариты на почти завершённую церковь Нотр-Дам-де-Бург, которую в то время строил Жан де Лориоль. Тем более, что они пообещали молодому герцогу похоронить его в аббатстве Верхний Комб рядом с его предшественниками. Но принцесса не захотела слушать их. Её диалог с членами совета был запечатлён в «Хронике Савойи» Парадена.

Несколько видных людей указали ей:

– Мадам, хотя Вы – дочь великого императора и были королевой Франции до того, как вышли замуж за великолепного и знаменитого принца, расходы, которые Вам придётся понести, слишком огромны даже для Вашего величия.

– Бог позаботится о расходах, – спокойно ответила Маргарита.

– Но, мадам, не достойно ли сожаления, что тело матери герцога похоронено в этом маленьком местечке Бру? Ведь у папы римского можно было бы легко получить разрешение, чтобы перенести его в другое место.

– Тут не требуется никакого разрешения. Но я не собираюсь это делать.

– А что, если после того, как Вы сделаете то, что намеревались, в этой стране разразится война? Тогда враг может отступить и укрыться в монастыре, сражаясь оттуда с горожанами, что, в конце концов, приведёт к его разрушению.

– Войска герцога в настоящее время настолько усилены артиллерией, что в случае осады Бурга не будет необходимости ждать нападения на монастырь.

– Церковь Нотр-Дам-де-Бург уже почти завершена, и если бы Вам было угодно потратить на её украшение то, что Вы желаете потратить на этот монастырь, то за Вас молились бы в десять миллионов раз больше, потому что каждый в Бурге хотя бы раз в день ходит в упомянутую церковь.

На что Маргарита ответила со слезами на глазах:

– Вы правы, к моему величайшему сожалению, но если бы я поступила так, как вы говорите, обет не был бы выполнен, однако я с Божьей помощью всё же собираюсь его исполнить.

Составив смету для церкви и монастыря Бру с помощью Лорана де Горревода, губернатора Бресса, Маргарита предоставила её рабочим ранней весной 1505 года. А первый камень святилища был заложен самой принцессой весной следующего года.

Смерть любимого мужа означала для бездетной Маргариты огромную трагедию. Тем не менее, Максимилиан и Филипп почти сразу начали строить насчёт неё новые брачные планы. 11 февраля 1503 года, английский король Генрих VII потерял свою жену Елизавету Йоркскую, которая умерла в Лондонском Тауэре через неделю после рождения седьмого ребенка.   Убитый горем супруг удалился «тяжёлым и скорбным» в уединённое место, чтобы излить свою печаль. Но не прошло и нескольких недель, как он вместе со своим другом, испанским послом де Пуэбла, сошёлся во мнениях, что должен жениться снова. Среди других невест ему была предложена овдовевшая королева Неаполя, но та решительно возражала против брака с Генрихом. Тем временем в Испании, как известно, назревала борьба за власть между Филиппом Красивым, королём Кастилии по праву жены, и его тестем Фердинандом Арагонским. Обе стороны стремились привлечь на свою сторону Генриха VII. Филипп и Максимилиан тайно предложили ему руку Маргариты, которая с её  большим приданым, выплачиваемым Кастилией и Савойей, теперь была одной из самых богатых невест в Европе. Хотя Фердинанд пытался втереться в доверие к Генриху, проницательному королю Англии было ясно, что ему более выгоден союз с отцом и братом Маргариты, тем более, что последний состоял в дружественных отношениях с Францией.

В начале августа 1505 года посол де Пуэбла отправился в Ричмонд, чтобы повидаться с Екатериной Арагонской, вдовствующей принцессой Уэльской, и, когда он вошёл во дворец, один из придворных сказал ему, что только что прибыл посол от Филиппа Красивого, который ожидает аудиенции. Де Пуэбла сразу же передал новость Екатерине и служил переводчиком между послом и принцессой. После передачи приветствий от императора, короля Кастилии и вдовствующей герцогини Савойской посол Филиппа рассказал, что целью его миссии являются переговоры с королём Англии об его браке с Маргаритой Австрийской, и что он привёз два её портрета. Принцесса Уэльская пожелала их увидеть, и посол отправился за ними. Один был написан на дереве, другой – на холсте. Полюбовавшись портретами, Екатерина, которая очень хотела увидеться со своей сестрой Хуаной, поинтересовалась:

– Когда король и королева Кастилии отправятся в Испанию?

Посол ответил:

– Как можно скорее, но прежде они отправили меня сюда, чтобы проконсультироваться с королём Англии относительно всех договоренностей.

7 января 1506 года, после того, как Филипп Красивый стал магистром ордена Золотого Руна в старом аббатстве Мидлбур, он покинул Зеландию со своей женой Хуаной, их вторым сыном Фердинандом, младенцем нескольких месяцев от роду, и свитой, насчитывающей две или три тысячи человек. Они сели 8 января на борт флагманского корабля великолепной армады в составе более чем двадцати четырёх судов, намереваясь отправиться в Испанию. Всё шло хорошо, пока суда не миновали побережье Корнуолла, а затем наступил мёртвый штиль, за которым налетел с юго-запада яростный шторм, разбросавший корабли и оставивший Филиппа и Хуану без какого-либо сопровождения. Шторм, длившийся тридцать шесть часов, вверг в отчаяние экипаж, и все считали себя погибшими. Слуги Филиппа одели его в надутую воздухом кожаную одежду, на спине которой большими буквами было написано «Король дон Филипп», и в таком виде он преклонил колени перед образом Мадонны в молитве, чередующейся со стонами, ожидая, что каждое мгновение станет для него последним. Очевидец свидетельствовал, что Хуана, сидевшая на палубе у ног своего мужа, сказала:

– Если мы упадём за борт, я буду так тесно прижиматься к Вам, дорогой супруг, что смерть нас никогда не разлучит!

– Королева, – продолжал он, – не выказала никаких признаков страха и попросила принести ей что-нибудь поесть в коробке.

А когда некоторые дворяне начали собирать пожертвования Деве Марии Гваделупской, чтобы бросить их в море, Хуана достала свой кошелёк, в котором было около ста дублонов, и долго рылась в нём, пока не нашла там полдублона. Когда же муж указал ей на опасность, она переоделась в своё самое дорогое платье и привязала к поясу кошель, дабы, в случае чего, её могли опознать и похоронить с подобающими почестями.

В конце концов, в середине января 1507 года их корабль прибило к берегам Англии и Филипп, чей потрёпанный корабль встал на якорь возле Веймута, графство Дорсет, отправил послание Генриху VII, в котором назвал его «отцом» и выразил желание увидеть короля и его двор. Генрих поспешил написать дворянам, живущим недалеко от моря, с просьбой позаботиться о них, а затем отправил лошадей, носилки и т. д. В Вулветоне гостей развлекал сэр Томас Тренчард, призвавший на помощь своего родственника Джона Рассела, так как последний, побывав в Испании, мог выступить в качестве переводчика. В семье Тренчардов сохранились портреты Филиппа и Хуаны, а также белая фарфоровая чаша на ножке, окованная серебром, которая, как говорят, была оставлена ими в Вулветоне. 31 января Генрих принял Филиппа в Виндзоре, где «два монарха приветствовали друг друга радостными и любящими взглядами». Два дня, воскресенье и Сретение, были посвящены религиозным молитвам, а следующая неделя – отдыху, в частности, игре в мяч. 9 февраля Филипп был награждён орденом Подвязки.

– Сразу после мессы, – пишет Мартин Хьюм в своей книге «Королевы старой Испании», – некоторые члены Совета короля Англии и короля Кастилии представили своим суверенам проект мирного договора, включив в него новые статьи. Короли, сидевшие на хорах в церкви Святого Иакова, подписали документы собственноручно, и принесли торжественные клятвы на частице истинного Креста…, что сестра Филиппа Маргарита выйдет замуж за Генриха, и что Англия заключит союз с королём Кастилии против Фердинанда Арагонского.

Согласно договору, Филипп обещал Генриху 300 000 дукатов в качестве приданого Маргариты. Кроме того, он должен был выплачивать 18 850 дукатов как её вдовью долю в Испании и 12 000 дукатов в год от доходов с её городов, замков и земель в Савойе. Также он должен был отправить свою сестру за свой счёт в Гринвич в течение месяца после того, как будет выплачен первый взнос в размере 100 000 дукатов. А Генрих обещал провести брачные церемонии в течение месяца после прибытия эрцгерцогини.   Если же от их брака будут дети,  последние должны были унаследовать всё имущество Маргариты в Испании, Фландрии и т. д. Наконец, Филипп обещал попросить папу римского подтвердить этот договор.

Хуану намеренно держали на заднем плане во время её пребывания в Англии. Она прибыла в Виндзор только десять дней спустя после того, как Филипп подписал договор. Там Хуану приветствовали король Англии и её сестра Екатерина, вдовствующая принцесса Уэльская. Однако сёстрам не удалось поговорить наедине, а на следующий день Екатерина уехала в Ричмонд.  12 февраля Генрих отправился туда же, чтобы подготовить свой дворец для приёма короля Кастилии, который присоединился к нему 14 февраля, в то время как Хуану в тот же день  по приказу мужа отвезли на побережье к своим кораблям, стоявшим на якоре в Дартмуте и Плимуте.

Тем не менее, Хуана понравилась английскому королю и он несколько раз осведомлялся у Филиппа:

– Где же Ваша жена?

На что эрцгерцог отделывался отговорками. Оставшееся время пребывания Филиппа в Ричмонде было потрачено на развлечения и праздники. 2 марта брат Маргариты откланялся, и Генрих VII сопровождал его на протяжении мили или более того. В течение почти трёх месяцев пребывания Филиппа и Хуаны в Англии их расходы и расходы их свиты оплачивались королевскими чиновниками.  Скряга по натуре, Генрих VII проявил такую неслыханную щедрость потому, что, по сути, заставил своего гостя подписать три очень выгодных Англии договора. Первый – о союзе против Фердинанда, второй – о его браке с Маргаритой, а третий – о торговле. Последний был настолько невыгоден для фламандцев, что эти договоры стали известны как «Malus intercursus» («Плохие союзы»). Было решено, что они должны быть подтверждены, скреплены печатью и доставлены в Кале в установленные сроки. Но когда английские послы прибыли в Кале, они напрасно ждали посланцев эрцгерцога. В письме от 19 августа Генрих пожаловался Максимилиану, что если его послы приехали в Кале к назначенному времени со всеми необходимыми документами, то послы короля Филиппа до сих пор не прибыли. И он ничего не слышал ни об одобрении папы, которое было ему обещано, ни о документах по поводу приданого Маргариты.  Тем не менее, король Англии был готов ждать до конца августа.

Тем временем Филипп и Хуана, собрав свой флот, после успешного плавания 28 апреля 1506 года достигли Ла-Коруньи, в северо-западной части испанской Галисии.

Что же касается Максимилиана, то он 20 июля написал Генриху из Вены:

– Мы с большой радостью услышали о том, что брак между Вашим Величеством и эрцгерцогиней, нашей дочерью, уже почти устроен.

После чего попросил короля Англии отправить послов в Мехелен. Хотя Маргарита, в отличие от брата, всегда старалась быть послушной дочерью, в некоторых вещах она никому не уступала.

30 июля Иоанн ле Соваж написал императору:

– Эрцгерцогиня Маргарита решительно отказывается выходить замуж за Генриха VII, хотя сначала я сам, а затем совместно с послом Вашего Величества ежедневно настаивал на её согласии в течение целого месяца.

Затем, желая подсластить пилюлю, Соваж добавил:

– Союз с Англией от этого не подвергается опасности. Ибо Генрих желает брака своей второй дочери с принцем Кастилии (Карлом, племянником Маргариты) больше, чем своего собственного с эрцгерцогиней.

В свой черёд, 6 августа один из советников Маргариты озабоченно доложил императору:

– Я боюсь, что отказ эрцгерцогини охладит дружбу Генриха.

8 августа английский и императорский послы также отправили письмо Максимилиану, чтобы сообщить ему, что «они со всей поспешностью отправились в Савойю» для того, чтобы увидеть эрцгерцогиню, которую они застали в обществе президента парламента Фландрии. Хотя послы очень сильно настаивали на том, чтобы она согласилась выйти замуж за Генриха, Маргарита отказалась:

– Несмотря на то, что я покорная дочь, я никогда не дам согласие на такой неразумный брак.

Однако 24 сентября Максимилиан I заверил Генриха:

– Мы пока не смогли убедить свою дочь, эрцгерцогиню Маргариту, дать согласие на брак с Вашим Величеством, но скоро мы поедем к ней, чтобы убедить её.

Пока шли эти переговоры, неожиданное печальное событие освободило Маргариту от этого неприятного ей брака.

В Испании её брата Филиппа ждала не слишком радушная встреча с тестем, результатом которой стала непристойная семейная ссора.

– Я защищаю интересы своей дочери, а Вы – заключили её в тюрьму! – обвинил Фердинанд зятя.

Тем не менее, король Арагона сам не был образцом добродетели. Пообещав своей умирающей супруге Изабелле больше не жениться, он спустя короткое время поспешил тайно обручиться с молоденькой француженкой Жерменой де Фуа, дочерью виконта Нарбонны, в надежде, что та родит ему сына, который унаследует Арагон, и, таким образом, оставит с носом его нелюбимого зятя. Что же касается Кастилии, то Фердинанд согласился уступить регентство над этой страной только дочери.

Но, увидев Хуану, он согласился с Филиппом, что та не может управлять Кастилией, «учитывая её немощи и страдания, которые ради чести не выражаются». И далее больше: если «упомянутая светлейшая королева, либо по своему собственному выбору, либо по убеждению других лиц, попытается вмешаться в управление, оба будут препятствовать этому».  И отца, и мужа Хуаны устраивало, что её считали безумной. Несмотря на это, кортесы Кастилии поддержали Хуану, которая отказалась от своих прав на престол в пользу Филиппа. Поэтому Фердинанд предложил зятю заключить соглашение, согласно которому каждый из них после смерти другого должен был стать регентом в его землях и душеприказчиком, во имя интересов их общего наследника – принца Карла. Вероятно, надеясь, что он переживёт Фердинанда, брат Маргариты подписал договор. Однако в тот же день король Арагона составил секретные документы, отвергающие все соглашения на основании принуждения, утверждая, что иначе он никогда бы не подписал ни одного договора с зятем:

– Ведь они нанесли такой огромный ущерб упомянутой светлейшей королеве, моей дочери и мне.

Оставив свои планы на будущее открытыми, Фердинанд отправился готовиться к свадьбе.

Во время этого второго пребывания в Испании характер Хуаны стал совсем невыносимым. Едва только пара прибыла, как она из ревности к мужу отправила обратно в Нидерланды всех дам, которые её сопровождали, за исключением одной совсем старой служанки, которой разрешила остаться. Хуана большую часть времени запиралась в своих покоях, носила только чёрное и отказывалась принимать участие в официальных церемониях. Посол Максимилиана в Испании доносил императору:

– Самый большой враг, который есть у нашего милостивого государя Кастилии Филиппа, кроме короля Арагона, это – королева, супруга его Милости; она злее, чем я могу описать Вашему Величеству.

Воспитанный человеком свободным и привязанным к этому миру более, чем к небесам, Филипп I, официально признанный кортесами королём Кастилии, решил отменить инквизицию, вызвав враждебное отношение к себе со стороны очень влиятельных людей. Так или иначе, его участь в Испании была предрешена. Спустя всего три месяца, в один из жарких сентябрьских дней 1506 года, Филипп играл с друзьями в Бургосе в «пелоту» (игру с мячом). После чего он выпил очень много ледяной воды, и на следующий день у него началась злокачественная лихорадка, вызванная, как говорили, «потворством своим желаниям или чрезмерными физическими нагрузками». Несколько дней Филипп лежал больной в бреду. За ним усердно ухаживала его жена Хуана, которая ни на миг не отходила от него, но, несмотря на всю её заботу, болезнь быстро набирала обороты, и на шестой день после приступа, 25 сентября, Филипп Красивый испустил дух в возрасте всего двадцати восьми лет. Вопрос, умер ли он естественной смертью, является предметом дискуссий на протяжении столетий.

После его кончины Хуана всё ещё оставалась рядом с ним, глухая ко всем соболезнованиям или протестам, внешне равнодушная. Она спокойно отдала приказ, чтобы тело её мужа было торжественно доставлено в большой зал дворца на великолепном катафалке, покрытом золотой тканью. Усопший был облачён в подбитую горностаем мантию из богатой парчи, голова покрыта украшенной драгоценными камнями шапкой, а на груди висел великолепный бриллиантовый крест. В конце зала был установлен трон, куда усадили труп, как при жизни. В течение всей ночи монахи молились за него перед троном, и когда солнечный свет проник в окна, тело было вскрыто, забальзамировано и помещено в свинцовый гроб. Смерть обожаемого супруга окончательно ввергла Хуану в невменяемое состояние. Когда-то один монах рассказал ей про некоего принца, который умер, но через 14 лет снова пробудился к жизни, и теперь, как ребёнок, королева ожидала, что её муж снова оживёт. Поэтому время от времени приказывала вскрыть гроб, чтобы взглянуть на него.

В январе 1507 года ей пришла в голову мысль отвезти тело Филиппа в королевский семейный склеп Гранады. Она отправилась на юг с большой похоронной процессией, приказав ехать ночью при свете факелов, потому что полагала:

– Вдова, которая потеряла солнце своей души, никогда больше не должна показываться при свете дня.

Однажды, когда они остановились перед домом одного монашеского ордена, чтобы переночевать там, Хуана обнаружила, что это был женский, а не мужской монастырь, и тотчас настояла на том, чтобы гроб супруга отнесли в поле, подальше от любого женского общества. В городе Торквемада у Хуаны внезапно начались боли, она отказалась от помощи акушерок и совсем одна произвела на свет дочь, которую назвала Екатериной. Мрачная процессия так никогда и не дошла до Гранады. Вместо этого Хуана поехала встречать своего отца, который вернулся из Неаполя, чтобы взять бразды правления в свои руки. Филиппа Красивого похоронили, а пятидесятипятилетний Фердинанд 18 марта 1507 года впервые встретился в Дуэньясе со своей двадцатилетней невестой. Однако их брак с Жерменой, заключённый в Вальядолиде, был плохо принят в Кастилии, где считали, что Фердинанд предал их покойную королеву. Тем не менее, спустя два года, когда его супруга уже была в положении, король Арагона убедил кортесы в полной невменяемости дочери и отправили её в замок Тордесильяс под неусыпный надзор. 3 мая 1509 года Жермена родила сына Хуана, принца Жироны, прожившего всего несколько часов. Других детей у пары больше не было.

Наследниками Испанского королевства кортесы признали отпрысков Хуаны Безумной. Всего она оставила шестерых детей – Элеонору, Карла, Изабеллу, Фердинанда, Марию и Екатерину.  Бедная женщина так и не оправилась от своей потери. Пережив Филиппа почти на полвека, Хуана влачила своё безрадостное существование в заточении в Тордесильясе, будучи королевой только по названию.

Сообщение о смерти единственного законного сына до глубины души потрясло Максимилиана. Он на многие дни удалился в свои покои, отказавшись от еды и питья. Вероятно, император раскаивался в том, что так и не смог наладить отношения с сыном. Единственным членом семьи, имевшим хорошие отношения с Филиппом на протяжении всей его жизни и влиявшим на него, была его сестра Маргарита. Время от времени он просил совета у неё, но не у отца, давно ставшего ему чужим, если он вообще когда-либо испытывал к Максимилиану сыновние чувства. Его внезапная смерть уберегла Испанию от бесконечных мучений гражданской войны. Если король Фердинанд хотел её предотвратить, то ему это удалось. В противном случае историю определила случайность (хотя, говорят, в нашей жизни нет ничего случайного).

Сообщив ужасное известие детям Филиппа, гувернёр Карла, сеньор де Шевре, написал Максимилиану:

– Они выразили боль соответственно своему возрасту, но даже больше, чем я ожидал.

Маргарита же сама сочинила латинскую эпитафию своему брату, которая заканчивалась криком боли из «Плача Иеремии»:

– Подождите и увидите, что есть скорбь, то есть моя скорбь!

Знаменитый гуманист Эразм из Роттердама также посвятил эрцгерцогу латинский панегирик. А ещё Маргарита получила сочувственное письмо с соболезнованиями от Людовика XII.

Но, хотя её брат был мёртв, Генрих VII не оставил надежду заполучить в жёны Маргариту. 1 октября 1506 года он написал её отцу, что «ему сообщили, что мадам Маргарита создаёт большие трудности с ратификацией брачного договора», а затем пригрозил:

– Не стоит удивляться, если я соглашусь на один из великих и почётных браков, которые ежедневно предлагают мне со всех сторон.

И вправду, 31 октября французские послы прибыли в Англию, чтобы предложить Генриху VII в жёны дочь герцога Ангулемского. Но английский король решил не принимать предложение, поскольку он всё ещё надеялся получить руку Маргариты. Тем не менее, та оставалась непреклонна. Если даже не учитывать разницу в возрасте между ними в двадцать три года, до Маргариты, возможно, дошли слухи о том, как плохо Тюдор обращался со своей невесткой Екатериной Арагонской. Принцессе Уэльской ещё не успели выплатить всё её приданое, как её муж Артур скончался всего через пять месяцев после свадьбы. Не желая возвращать полученные деньги, Генрих VII предложил Екатерине руку своего младшего сына, как только тот достигнет брачного возраста, и стал требовать от её отца, Фердинанда, оставшуюся часть приданого. Но не на того напал! В ответ король заявил, что деньги должна выплатить Кастилия. Последовавшая затем смерь королевы Изабеллы Кастильской и обострившаяся политическая ситуация в Испании из-за борьбы за регентство между Фердинандом и Филиппом Красивым привели к тому, что принцесса Екатерина превратилась чуть ли не в заложницу при английском дворе на долгих семь лет. Правда, изредка она получала подачки то от отца, то от свёкра, но этих денег ей хватало лишь на то, чтобы не умереть с голода.

Узнав об отказе Маргариты, Генрих хотел было жениться на Хуане, вдовствующей королеве Кастилии, но этот коварный план был сорван Фердинандом, и он остался вдовцом до конца своей жизни.

Смерть Филиппа возложила на его сестру новые заботы и обязанности: так как Судьба отказалась подарить ей собственных детей, несовершеннолетним племянникам Маргариты досталась вся её нерастраченная любовь.

Глава 5

Регентша Нидерландов

После смерти Филиппа Красивого Нидерланды остались без правителя, так как его старшему сыну Карлу едва исполнилось шесть лет. Несколько недель спустя, в восемь часов утра 18 октября 1506 года, депутаты от провинций собрались в Мехелене в Зале Суда, чтобы обсудить назначения регента для Нидерландов и наставника для детей покойного короля. Светловолосый эрцгерцог Карл присутствовал там вместе с членами своей семьи, своим Советом и рыцарями ордена Золотого Руна, одетыми в глубокий траур. После длинного вступления, в котором было рассказано о главных событиях последнего путешествия Филиппа в Испанию, канцлер Бургундии предложил депутатам выбрать регента и обеспечить опеку над королевскими детьми. Представители Брабанта, Голландии, Зеландии и Фрисландии проголосовали за императора, а представители Фландрии, Артуа, Лилля, Дуэ и Орше заявили, что у них нет на это никаких инструкций. Депутаты же от Эно и Намюра отказались высказывать своё мнение, опасаясь вызвать неудовольствие короля Франции, чьи войска уже стояли у их границ. Поэтому выбор был за Брабантом, который согласился отправить своих послов в Эмс, чтобы предложить регентство Максимилиану I.  Довольный  уважением, выказанным ему верными провинциями, император принял их предложение, но под предлогом бремени государственных дел, связанных с управлением его собственными владениями, он поручил своей дочери Маргарите воспитывать и обучать детей Филиппа и назначил её регентшей Нидерландов, пока Карл не достигнет совершеннолетия.

По предложению Максимилиана Генеральные штаты Нидерландов снова собрались в Лувене в марте 1507 года, чтобы утвердить кандидатуру Маргариты. Сначала герцог Юлихский от имени императора принёс присягу «мамбур» (наставника), а затем Маргарита была признана главной воспитательницей (гувернанткой) и опекуном детей Филиппа.

– Максимилиан, – утверждал историк Гарнье, – не мог выбрать более способного и умного правителя; она также была самым опасным и активным врагом, которого только могла иметь Франция.

Император, самый непостоянный из людей, был постоянен только в своей ненависти к Франции.  Чтобы подпитать это своё врождённое отвращение, он часто перечитывал то, что он называл своей «Красной книгой». Эта книга, по сути, была реестром, в котором он тщательно отмечал все оскорбления, которые Франция причинила лично ему и его стране. При этом он приговаривал:

– Это для того, чтобы сполна отплатить ей (Франции) при случае!

В августе того же года Максимилиан произнёс пламенную речь на сейме в Констанце, в которой назвал Людовика XII  честолюбцем, предателем, клятвопреступником и возмутителем христианства.

В качестве своей резиденции Маргарита выбрала Мехелен, где на протяжении многих лет находился её двор. Став, таким образом, столицей Нидерландов, Мехелен, и без того процветающий город, приобрёл ещё большее значение. Его девиз «In fide constans» («Неизменно верные») был дан городу в знак признания мужества и верности его жителей Бургундскому дому. Этот факт, возможно, повлиял на выбор Маргариты. Вдобавок, Мехелен был также местом обитания её крестной Маргариты Йоркской, последней герцогини Бургундии, известной как «мадам Гранд» («великая госпожа»), которая заменила ей мать.  Кроме этого города и сеньории, полученных в качестве вдовьей доли, а также дохода в шестнадцать тысяч флоринов, англичанка, как известно, купила там дворец епископа Камбре, который в 1505 году по её завещанию достался Филиппу и его сестре.

Сначала Маргарита Австрийская поселилась в этом дворце, который позже стал известен как «Двор императора», со своим племянником Карлом и его тремя сёстрами, Элеонорой, Изабеллой и Марией. Что же касается её младшего племянника Фердинанда, то он остался в Испании со своим дедом, королём Арагона, который дал ему образование и чьим любимцем он стал. Младшая же дочь Филиппа, Екатерина, родившаяся после его смерти, делила с матерью заточение в старом дворце Тордесильяс, пока не вышла замуж семнадцать лет спустя. Решив, что дворец в Мехелене недостаточно велик для неё самой и детей Филиппа, Маргарита убедила отца купить другой дом напротив, принадлежащий Жерому Лауврину. После ремонта и переделки в соответствии с её требованиями император подарил его дочери. Вдобавок, Маргарита приказала разбить во дворе сад в итальянском стиле, служивший образцом для садов нидерландской знати. 6 июля 1507 года она торжественно въехала в город и поселилась в своём прекрасном готическом дворце с элементами ренессанса на фасаде со своим племянником и племянницами. Как оказалось впоследствии, дни, проведённые там детьми, оказались самыми счастливыми в их жизни.

В «Хронике» Жана ле Мэра приводится интересный рассказ о поминальной службе в память о Филиппе Красивом, состоявшейся в Мехелене несколько дней спустя в воскресенье, 18 июля 1507 года, в церкви Святого Румбольда (Ромбо). В своём описании великолепной процессии, возглавляемой офицерами и слугами покойного короля, которая медленно продвигалась по улицам Мехелена к соборной церкви Сен-Ромбо, хронист Мэр упомянул священников и капелланов, нищенствующих монахов, юристов и депутатов от провинций, церквей и всех гильдий Мехелена в парадных облачениях, с бесчисленными крестами и знамёнами, за которыми следовала толпа простых горожан с горящими факелами. В процессии также участвовали послы, епископы и вооружённая знать во главе с герольдами на богато украшенных конях, несущих гербы и знамёна Габсбургов и Бургундии, со знамёнами предков короля Филиппа, императора Фридриха III (отца Максимилиана), Карла Смелого, его второй жены Изабеллы Бурбонской и дочери Марии Бургундской. В середине своей «Хроники» Мэр внезапно обращается к Маргарите:

– Вы, милостивая госпожа и принцесса, также присутствовали, тайно молясь… за душу Вашего единственного брата, да простит его Бог, очень просто одетая в траур и покрытая вуалью, вместе со своими благородными дамами.

В соборе молодой эрцгерцог Карл сидел лицом к кафедре, в то время как духовник покойного короля Иоанн, епископ Салюбри, произнёс надгробную речь, подробно остановившись на добродетелях и великих дарованиях короля Филиппа. Мэр рассказывает, что присутствующие были так тронуты его красноречием, что многие расплакались, и он добавляет:

– Я полагаю, любезнейшая госпожа…, что Вы тоже тайно плакали… в конце торжественной мессы, когда епископ Аррасский произнёс слова: «Et verbum caro factum est» («И слово стало плотью») и герольды бросили свои знамёна на мраморный пол перед главным алтарём, а магистр Золотого руна – свой служебный посох, и воскликнул три раза: «Король мёртв». После паузы он поднял его и, вознеся над головой, провозгласил: «Да здравствует дон Карлос, Божьей милостью эрцгерцог Австрийский и принц Испанский». …Затем первый герольд поднял своё знамя и, высоко размахивая им, прокричал: «Герцог Бургундии, Лострика и Брабанта!» И второй герольд подхватил клич, когда он поднял своё знамя, провозгласив Карла «графом Фландрии, Артуа, Бургундии, палатином Эно, Голландии, Зеландии, Намюра и Зутфена». Затем третий и четвёртый герольды подняли свои знамёна и продолжили торжественную перекличку, закончив её словами: «Маркиз Священной Империи, господин Фрисландии, Салина и Малина!»

Траурная шляпа, которую носил молодой принц, затем была снята с его головы королевским оруженосцем, который взял с алтаря большой меч, благословлённый епископом, и держал его перед эрцгерцогом Карлом, обращаясь к нему так:

– Принц имперский и королевский, этот меч правосудия дан вам от Бога… и от Ваших благородных предков… чтобы Вы могли защитить Святейшую Веру и все Ваши королевства....

После чего королевский военачальник поцеловал меч и передал его в руки молодого эрцгерцога, который взял его за рукоять и, подняв острие в воздух, приблизился к высокому алтарю и преклонил колени перед ним.

Генрих VII, всё ещё лелеявший надежду жениться на Маргарите, в письме от 18 октября 1506 года, соболезнуя Максимилиану в связи со смертью его сына, обещал оставаться его хорошим другом и другом принца Кастилии и помогать им во всём.

– Если бы король Филипп был жив, – не без умысла заметил он, – договоры, которые я заключил с ним, были бы выполнены.

Максимилиан ответил дипломатично:

– Мы надеемся, что Ваше Величество не оставит бедного сироту, который теперь стал и нашим, и Вашим сыном.

Если несколько лет правления Филиппа были относительно мирными, но после его смерти снова начались проблемы. Голландские провинции в целом отличались по характеру и интересам от фламандских, в то же время, торговые и промышленные фламандские провинции значительно разнились от франкоязычных государств Артуа, Эно, Западной Фландрии, Люксембурга и Франш-Конте. Последние находились под властью Империи, и юный Карл, как граф Фландрии, также был пэром Франции. Княжеская епархия Льежа, французская по языку и симпатиям, но политически связанная с Империей, была далека от фламандских провинций также, как Намюр, Лимбург и Люксембург, бывшие бургундские владения. Лотарингия находилась между Франш-Конте и Нидерландами, Франш-Конте имела гораздо более тесные связи со Швейцарией, чем с Нидерландами, в то время как история Лимбурга и Люксембурга сильно отличалась от истории голландских и фламандских провинций. Поэтому задачей будущего правителя должно было стать возрождение  монархических институтов и создание национального единства среди чуждых рас и интересов. После смерти отца Карл получил растраченное наследство. Все основные мануфактуры в Нидерландах пришли в упадок и даже рыболовецкий флот сократился до нескольких судов в некоторых портах Зюйдер-Зее.

Современники описывали Карла в первые годы его жизни как застенчивого и неразговорчивого мальчика, который боялся один оставаться в комнате.  Маргарита с любовью заботилась о детях брата и постаралась дать им хорошее образование. Карлу и его сёстрам прислуживали не менее девяносто трёх человек: кормилицы, гувернантки, воспитатели, врачи, повара, камердинеры, лакеи, управляющие винным погребом. Максимилиан тоже время от времени навещал внуков, которых в письмах к Маргарите называл: «наши дети» или «наши общие дети». Дед подарил Карлу деревянную лошадку, двух игрушечных рыцарей в доспехах, которыми можно было управлять с помощью шнуров, а затем сани в форме корабля с мачтами, канатами и флагами. Зимние виды спорта вообще играли большую роль в светской жизни при дворе Маргариты. Когда Карл уехал в Испанию, то писал:

– Я очень скучаю по вечеринкам на коньках.

В играх, как и большинству детей, ему нравилось быть на стороне победителя. Когда он и его паж играли в сражения между турками и христианами, Карл всегда был христианином, а паж, который командовал вражеским войском, жаловался, что Маргарита заставляла его поддаваться принцу. С помощью игр она старалась воспитать в мальчике мужественность. Её племянник искусно стрелял из лука и получал огромное удовольствие от охоты, что нравилось старому императору Максимилиану.

– Поскольку в противном случае, – писал он, – мальчик не мог бы быть нашим законным внуком.

При дворе устраивали банкеты и охотились, бывали путешествия в большие города – Брюссель, Антверпен и Лувен.

Английский посол оставил описание одного такого посещения Брюсселя в 1512 году, когда снаружи перед воротами дворца горел большой костер по случаю празднования дня Святого Иоанна:

– Принц, его сёстры и молодёжь танцевали.

Французские дипломаты, по словам язвительного англичанина, с кислыми минами наблюдали за маленькими Габсбургами, «вид которых, как я полагаю, для упомянутых посланцев не был ни приятным, ни радостным, потому что, слава Богу, все они были высокие, светловолосые и стройные».

Что касается внешности Карла, то он был хорошо сложён, но из-за бледного лица казался хрупким. Его длинная выступающая нижняя челюсть, столь характерная для семьи Габсбургов, мешала пережёвыванию пищи и затрудняла речь. Однако ясный спокойный взгляд голубых глаз и высокий лоб придавали его лицу приятное и достойное выражение. В Мехелене под присмотром своей тёти Маргариты он воспитывался в соответствии со строгим этикетом бургундского двора.

Как и его отец, Карл любил музыку, и на протяжении всей своей жизни покровительствовал музыкантам. А его сестра Элеонора брала уроки игры на клавикордах и других инструментах у органиста домашней капеллы. Наставником внука императора был назначен француз Уильям де Крой, сеньор де Шевре, а читать и писать его научил Хуан де Верд, которого в 1505 году сменил другой испанец, Луис Вака, который через шесть лет передал свои обязанности Адриану Утрехтскому, декану собора Лувена и будущему папе римскому. Увы, Карл не был прилежным учеником и Адриан с большим трудом вдалбливал в голову своего воспитанника латынь, тщетно ссылаясь на желание императора, чтобы внук скорее начал учить языки. На что Карл отвечал с детской непосредственностью:

– Но ведь мой дедушка наверняка не приказывал Вам сделать из меня школьного учителя.

Наследник стольких обширных владений так и не выучил, как следует, латынь, и не овладел немецким языком.  Через два года после того, как он стал королём Кастилии и Арагона, Карл знал всего несколько слов на испанском языке. Его знание итальянского языка тоже нельзя было назвать идеальным. Фламандский же он начал изучать только в тринадцать лет. Родным языком принца был французский, но его устная и письменная речь не отличалась изяществом. О теологии же будущий поборник католицизма практически тоже не имел представления. А  математику начал изучать уже в зрелом возрасте, так как считал, что эта наука необходима для того, чтобы стать великим полководцем.

Тем не менее, в 6 лет Карл стал главой Ордена Золотого Руна. В семь лет он подписывал государственные бумаги, в восемь набрасывал дипломатические письма папе римскому (с помощью учителей). В десять лет уже сидел в Государственном совете и педантично вёл протокол чётким почерком. В его комнате спал гувернёр и порой будил его среди ночи, чтобы он прочитал только что пришедшую депешу и написал на полях своё мнение. Когда Карлу исполнилось 13 лет, оба его деда – Максимилиан и Фердинанд – встретились вместе со своим союзником, королем Англии Генрихом VIII, и торжественно договорились, что каждый из них выставит «доверенное лицо» благородного происхождения, для службы камергером у Карла, с ключом от его комнаты, чтобы спать там по очереди.

Таким образом, развитие физических и умственных сил Карла было замедленным и трудным. В детстве он страдал припадками, напоминавшими эпилептические, с возрастом сменившиеся мучительными головными болями, а к тридцати годам почувствовал первые приступы подагры, донимавшей его потом до самой смерти. Но, благодаря сильной воле, он научился блестяще скакать верхом, фехтовать и биться на рыцарских турнирах. При том Карл не наследовал от матери её горячего, страстного темперамента. Холодная кровь Габсбургов, по-видимому, взяла в нём перевес над кровью южной расы, к которой он принадлежал по женской линии

На момент назначения Маргариты регентшей Нидерландов ей было двадцать семь лет. Её описывают как «молодую женщину с золотистыми волосами, круглыми щеками, строгим ртом и прекрасными ясными глазами». Вероятно, после первых родов она немного располнела, но её никогда не называли толстой. Когда Маргарита снова появилась во Фландрии, то, благодаря новому очарованию, порождённому её многочисленными горестями, была принята с единодушной радостью. Маргарите повезло с советниками: помимо Жана Молине, её учёного библиотекаря, её поддерживали умные и преданные министры. Самым способным среди них был Меркурино де Гаттинара, который происходил из знатной семьи Версейль и был одним из величайших юристов своего времени. Сначала он занимал должность советника покойного герцога Савойского, а затем стал президентом парламента Франш-Конте.

3 февраля 1507 года Маргарита написала из Мехелена послу короля Фердинанда во Франции:

– Я очень сожалею, что мир между королём Франции и королём римлян (Максимилианом) так и не был заключён. Но если король Франции нападёт на владения принца Карла, я сделаю всё возможное, чтобы защитить их, и надеюсь, что король Англии и король Фердинанд помогут мне.

Ради интересов своего племянника регентша готова была на время забыть о своих обидах (вернее, сделать вид). Тем не менее, Людовик ХII был не менее Маргариты опытен в дипломатических играх. Гаттинара, которого Максимилиан отправил в качестве посла к Людовику, сообщил Маргарите, что французский король назвал графство Шароле и другие бургундские территории, захваченные Францией, её наследством. После чего прибавил:

– Я отдал дань уважения королю, поцеловав его от Вашего имени и сказал, что лучше бы он поцеловал Вас, чем меня.

Однако Маргарита не обманывалась насчёт истинных целей французского короля. После вступления в управление Нидерландами она в сопровождении своего юного племянника посетила все города Фландрии и от имени Карла пообещала сохранить все права и привилегии семнадцати провинций, клятву верности от которых она получила.  А 20 июля 1507 года эрцгерцогиня созвала Генеральные штаты в Мехелене и попросила их утвердить новый налог «филиппус» (в честь её брата) с каждого домовладения. Этот налог должен был использоваться для содержания армии и для выкупа заложенных земель принца. Штаты не приветствовали это предложение, но проголосовали за субсидию в размере 200 000 флоринов («филиппусов»). Карл, которому уже было семь лет, выступил со своей первой публичной речью перед Штатами в Лувене, куда Маргарита привезла его, чтобы утвердить субсидию. Смысл его речи был понятен скорее по его жестам, чем по звучанию мальчишеского голоса.

– Но в любом случае, – добавляет хронист, – люди не могли не быть довольны.

Однако Штаты, собранные в Генте, отказались поддержать расходы на армию в составе 10 000 пехотинцев и 3000 кавалеристов, которую Маргарита сочла необходимой для охраны страны во время несовершеннолетия принца. Депутаты возразили, что в нынешних обстоятельствах этот сбор кажется им бесполезным, но если стране действительно будет угрожать опасность, они рассмотрят этот вопрос, несмотря на то, что в тот самый момент Голландия и Брабант подверглись нападению герцога Гельдернского, которому тайно помогал король Франции. В 1505 году Филипп Красивый захватил Гельдерн и взял в плен тамошнего герцога, Карла Эгмонтского. Однако вскоре тот бежал и теперь с помощью французов пытался вернуть свои земли.

Отказ Штатов предоставить необходимые субсидии сильно раздражал Максимилиана. В своём письме он попытался доказать им:

– Война с Гельдерном представляет угрозу не только для Брабанта, как вы думаете, но и для всех Нидерландов, поэтому все провинции должны принять в ней участие!

Затем он вспомнил, как принцы Бургундского дома со времён Карла Смелого старались противостоять герцогству Гельдерн и французским королям, пытавшимся обманом лишить их законных прав. Но прежде всего он жаловался на Людовика XII, который использовал все мыслимые средства, чтобы передать спорные территории Карлу Эгмонтскому.

– И какова его (короля) настоящая цель? – риторически вопрошал император. – Он претендует на то, чтобы через посредство Гельдерна отделить нашу страну от Священной Империи и от Бургундского дома, дабы держать её в своём подчинении.

16 сентября Максимилиан написал письмо Маргарите в ответ на её просьбу приехать во Фландрию, чтобы заключить новый союз с Англией. По его словам, дела мешают ему сделать это, но он хотел бы, чтобы король Генрих продолжал тешить себя ложными надеждами на брак с Маргаритой, что удержало бы его от заключения союза с Францией и Испанией. В то же время, сам Максимилиан тоже надеялся рано или поздно уговорить дочь на этот брак:

– Если бы Вы, дочь моя, согласились выйти замуж за короля Англии, можно было бы устроить так, чтобы Вы одновременно оставались регентшей Нидерландов и проводили три-четыре месяца в году в своей собственной стране.

Несколько дней спустя де Пуэбла в письме из Англии королю Фердинанду сообщил, что к английскому двору прибыли послы от Максимилиана и из Фландрии, причём первый умолял короля Генриха начать войну против Франции, утверждая, что французский король желает узурпировать владения внука императора. Посол также затронул тему брака Карла с принцессой Марией, дочерью Генриха VII. Фламандский же посол дон Диего де Гайяра поставил в известность английского короля, что Людовик ХII объявил войну всем бургундским сеньориям и вторгся в них с армией, за исключением Фландрии и Артуа, двух провинций, признавших суверенитет Франции, которые отправили реляции об этом непосредственно в Парижский парламент. Таким образом, посол тоже умолял Генриха о помощи против Франции и герцога Гельдернского. Со своей стороны английский король пообещал попросить Людовика не вмешиваться в дела Германии, но в то же время он хотел сохранить дружбу с Францией и поэтому отделался от послов вежливыми и общими фразами, которые ничего не значили. Де Пуэбла добавил в постскриптуме:

– Король Англии посылает эрцгерцогине Маргарите шесть лошадей и несколько борзых собак, а также письмо.

Несколько недель спустя испанский посол снова написал своему господину, что Маргарита на прошлой неделе отправила очень любезное послание  Генриху, в котором выразила надежду, что её отец отправит «важное лицо» в качестве посла в Англию с полными полномочиями для подписания всех договоров, которые хотел заключить её брат Филипп. Де Пуэбла утверждал, что, когда он спросил Генриха, о чём идёт речь, король ответил:

– Это были очень хорошие договоры, и очень выгодные для меня лично, а также для моего королевства, поскольку, помимо моего собственного брака с эрцгерцогиней Маргаритой, был бы заключён союз между эрцгерцогом Карлом и моей дочерью, принцессой Мэри, и все вопросы, касающиеся торговли, решались бы в соответствии с моими пожеланиями.

Своё письмо де Пуэбла закончил тем, что Генрих стремится сохранить дружеские отношения с императором Максимилианом и не прекращать переговоры с ним, во всяком случае, не посоветовавшись сначала с королём Арагона.

4 декабря Максимилиан подтвердил письмо Маргариты и статьи, заключённые между фламандским и английским послами. Также он сообщил дочери, что Людовик ХII жаловался папе, королю Фердинанду и даже сейму Констанца, что он (Максимилиан) нарушил своё слово, решив женить принца Карла на принцессе Марии Тюдор. Желая сохранить свою честь, император попросил, чтобы в брачный договор был включён пункт о том, что договор станет недействительным (без выплаты штрафа), если король Франции объявит о своей готовности в течение года выдать свою старшую дочь Клод замуж за принца Карла.

21 декабря 1507 года в Кале были составлены два договора. Во-первых, о союзе между Генрихом VII, Максимилианом и принцем Карлом,  а, во-вторых, о браке Карла с принцессой Марией (интересно, что о браке Маргариты Австрийской речь не шла). По этому договору внук императора должен был обручиться с английской принцессой лично или по доверенности до следующей Пасхи. Когда же ему исполнится четырнадцать лет, в течение сорока дней принц обязан был отправить для заключения брака послов в Англию. Генрих обещал отправить принцессу Марию к эрцгерцогу Карлу в течение трех месяцев после заключения брака в соответствии с законом. Приданое же её должно составлять 250 000 флоринов. В свой черёд, император, эрцгерцогиня Маргарита, Шарль де Крой и Генрих, граф Нассау, обязались выплатить королю Генриху 250 000 флоринов, если эрцгерцог откажется жениться. Король Англии и его дворяне пообещали выплатить равную сумму Максимилиану, если принцесса Мария откажется выполнить соглашение. Договор должен быть ратифицирован договаривающимися сторонами до следующего праздника Пасхи.

Существует интересный отчёт о беседе между английским послом и Максимилианом. Из неё мы узнаём, что император долго совещался со своей дочерью относительно её брака с Генрихом Тюдором. Чтобы убедить Маргариту, Максимилиан сказал ей:

– Этот брак необходим для блага Австрийского дома, помимо того, что он делает Вам честь, дочь моя, поскольку король Англии является образцом всех добродетелей.

Затем он добавил, что это также необходимо для торговли, для обеспечения испанского наследства и сдерживания герцога Гельдернского. К тому же, Генрих VII мог жениться на другой и поставить под угрозу брак между принцем Карлом и принцессой Марией. Ещё император сказал английскому послу, что эрцгерцогиня полностью осведомлена обо всех достоинствах его господина:

– Если моя дочь снова выйдет замуж, то ни за кого другого, кроме него. Но поскольку она уже трижды была несчастна в своих браках, то не склонна к ещё одному испытанию.

Маргарита же, пытаясь отклонить навязываемый ей брак, не нашла ничего лучшего, чем заявить:

– Боюсь, у меня не будет больше детей, что может вызвать недовольство короля Англии.

Видя, что он не может убедить дочь изменить своё мнение, Максимилиан созвал Тайный совет, на котором присутствовал его внук Карл. Вопрос о браке был ещё раз обсуждён, но эрцгерцогиня осталась тверда в своём решении. Посол же отметил:

– Из всего этого ясно, что император сделал всё, что в его силах, чтобы убедить свою дочь согласиться на брак, и что он больше ничего не может сделать.

Но, несмотря на категорический отказ Маргариты выйти замуж за Генриха, посланцы императора ещё более года давили на неё. Но максимум, чего Максимилиан от неё добился, это убедил её время от времени писать королю лестные письма, чтобы обеспечить некоторые преимущества для её отца.

В мае 1508 года Генрих VII написал Джону Уилтширу, губернатору Кале, о переписке с Маргаритой, посредством которой пытался убедить её встретиться с ним в Кале, чтобы лично обсудить брак её племянника с принцессой Марией, добавив:

– Отправьте туда пораньше благоразумных и способных лиц, чтобы довести упомянутые вопросы до окончательного и совершенного завершения, ну, а когда мы встретимся, то можем поговорить и о других приятных вещах (вероятно, об их собственном браке).

Но Маргарита, похоже, не приняла это приглашение, и встреча, столь желанная Генрихом, не состоялась. Тем не менее, Максимилиан пытался выжать из английского короля всё, что только можно. Король Генрих пообещал ему 100 000 экю, но потребовал, чтобы в качестве гарантии каждый город Фландрии должен был нести ответственность за всю сумму (или, по крайней мере, за определённую часть). Император решил согласиться. Узнав об этом, Маргарита написала отцу:

– Умоляю Вас, измените инструкции своим послам, которых Вы собираетесь отправить в Англию!

На что Максимилиан чистосердечно ответил ей:

– Я не могу этого сделать, поскольку Вы знаете, дочь моя, что основная причина, побудившая меня обручить принца Карла с принцессой Марией, – получить приличную сумму от короля Англии.

Таким образом, император частенько втягивал дочь в различные авантюры.

Однако вскоре Генрих VII серьёзно заболел, и это, по-видимому, стало причиной отсрочки бракосочетания принца Карла с принцессой Марией, которое должно было состояться перед Пасхой. Тем не менее, позже Йоханнесу де Бергесу было поручено отправиться в Англию и провести церемонию в соответствии с церковными обрядами от имени эрцгерцога. 7 октября 1508 года Карл женился по доверенности на английской принцессе. В возрасте восьми лет он написал или, скорее, подписал своё первое любовное письмо, адресованное Марии Тюдор, и подарил ей огромный рубин с монограммой «K». А Маргарита позже прислала невесте племянника выкройки «платьев, которые носят местные дамы, чтобы Вам было проще, когда Вы сюда приедете».

Это был последний дипломатический триумф Генриха VII, который скончался в следующем году. Брачный договор был подтверждён в 1513 году, когда Карл лично посетил своего шурина, короля Генриха VIII, в завоёванном им французском городе Турне. Однако спустя год брат выдал Марию Тюдор замуж за овдовевшего короля Людовика ХII.

Глава 6

Камбрейская лига

Хотя у Маргариты было много обязанностей, она не забывала о строительстве, которое началось в Бру. В начале 1508 года, сразу по прибытии в Брюссель, эрцгерцогиня составила завещание, в котором указала местом своего погребения церковь монастыря Святого Николая де Толентена в Бру, где она хотела быть похороненной рядом со «своим дорогим господином и мужем». Причём герцог Филиберт Савойский должен был лежать между ней и его матерью, Марией Бурбон. Таким образом, она не жалела средств на возведение монастыря и церкви, а также трёх гробниц. Торжественные религиозные службы должны были проводиться там постоянно, и только в определённые дни пастве разрешалось входить в святилище, чтобы возносить свои молитвы вместе со священниками и монахами. Ещё Маргарита сделала пожертвования церкви Нотр-Дам-де-Бург и другим религиозным заведениям в городе при условии, что они будут проводить определённые службы. Кроме того,  она завещала средства на больницу, лазарет и чумной дом, и приданое пятидесяти девушкам в провинции Бресс и пятидесяти в Бургундии. Наконец, дочь императора оговорила церемонию доставки своего тела в Бру и детали своих похорон. Казалось, она всё предусмотрела, чтобы смерть не застала её врасплох и не остановила работу, которую она начала.

Жизнь Маргариты теперь больше не принадлежала только ей. Роль, которую она играла в политике со дня своего вступления в должность регентши Нидерландов до своей смерти, принадлежит европейской истории. Своими талантами она затмила более могущественных правителей и вскоре стала центральной фигурой политической жизни в Европе. Однако, превосходя своего отца многими качествами, она умела подчиняться его желаниям, твёрдо придерживаясь своего собственного мнения, и всегда была любящей и послушной дочерью. Непостоянство и нерешительность Максимилиана привели ко многим неприятностям в его жизни, а расточительность способствовала его постоянным денежным затруднениям, которые свели на нет все достоинства его характера. Тем не менее, он испытывал величайшее восхищение и уважение к своей умной дочери, на чьё мудрое суждение постоянно полагался, о чём свидетельствуют его многочисленные письма, в которых он подписывался как «твой добрый отец Макси».

Образцовое благочестие Маргариты, а также уважение и почтение, которые она проявляла к Святому Престолу, произвело благоприятное впечатление на папу Юлия II, избранного в 1503 году.  Несколько раз он охотно выполнял её просьбы,  а также посылал ей множество реликвий и предметов поклонения, среди прочего два шипа с истинного Креста. Именно этот воинственный понтифик в 1508 году заключил Камбрейскую лигу (союз) с Людовиком XII, Максимилианом I и Фердинандом II, которая стала причиной многолетнего кровопролития в Италии. Эта лига преследовала две цели: первая заключалась в примирении герцога Гельдернского с правительством эрцгерцога Карла, а вторая, тайная, в противостоянии венецианцам. А вот Генриха VII, чья дочь Мария была помолвлена с Карлом, не пригласили присоединиться к лиге. Он, правда, умолял Маргариту через посла Эдмунда Вингфилда, чтобы та, объединившись с кардиналом д’Амбуазом, советником Людовика ХII, добилась исключения Фердинанда из этого союза. Тем не менее, результат оказался противоположным – король Арагона не только не был исключён, но и поспособствовал тому, что Генрих Тюдор не был допущен в лигу,  хотя король Венгрии, герцоги Миланский, Савойский, Феррарский и даже маркиз Мантуанский были приглашены присоединиться к ней. Единственно, английскому послу разрешили присутствовать на церемонии встречи участников лиги. Более того, Максимилиан и Фердинанд Арагонский, у которых до того были разногласия по поводу регентства в Кастилии, решили отложить их решение до завершения войны против Венеции.

27 октября 1508 года Максимилиан написал дочери, что «он слышал, будто она готовится к поездке на конгресс в Камбре». И посоветовал ей занять все дома на одной стороне города, а другую половину оставить кардиналу Амбуаза.

– Ты должна, – продолжает он, – отвезти английских послов в Камбре, особенно Вингфилда, и допустить их к совещаниям. Если приедет посол от короля Арагона, ты спросишь, предоставлены ли ему полномочия от короля, и если да, то примешь его.

В свой черёд, в ноябре Эдвард Вингфилд написал Маргарите:

– Генрих VII очень хочет, чтобы дела императора и принца, его сына (вернее, его внука Карла), были улажены с наибольшей выгодой на приближающемся конгрессе в Камбре, и чтобы их враги были полностью сбиты с толку.

Но, по словам английского посла, пока продолжается союз между королём Франции и королём Арагона, следует опасаться, что главный враг императора и принца Карла восторжествует:

– Ибо, если ему поможет Франция, король Арагона, скорее всего, сможет не только сохранить узурпированное регентство Кастилией в своих руках, как и другие владения, принадлежащие этому королевству, до тех пор, пока он жив, но и лишить принца его права наследования. Чтобы предотвратить это, Генриху кажется, что лучшим планом было бы исключить короля Арагона из договоров, которые должны быть заключены в Камбре, и разорвать союз, существующий между императором и королём Франции.

Тем не менее, внешне Маргарита продолжала поддерживать дружеские отношения с Людовиком XII. Король же в каждом из своих писем не уставал напоминать ей об их детской «дружбе» и об их играх в те дни, когда она была «маленькой королевой».

Вдобавок к блестящему уму и деловой хватке она обладала редким даром – чувством врождённого такта, с ней было приятно и легко иметь дело. Очевидно, что прекрасные отношения с главными европейскими монархами давали Маргарите некоторое преимущество в переговорах. Фактически она принимала участие в качестве арбитра в большинстве политических событий того времени.

– Мадам Маргарита, – писал Жан ле Мэр, – видела и испытала больше в своём юном возрасте… чем любая другая известная дама, какой бы долгой ни была её жизнь.

Поэтому неудивительно, что Максимилиан и Фердинанд назначили Маргариту своим представителем на предстоящем конгрессе. Тем временем военные действия между герцогом Гельдернским и провинциями Нидерландов продолжались активнее, чем когда-либо. Наконец, было объявлено перемирие на сорок дней, в течение которых эрцгерцогиня отправилась в Камбре, чтобы встретиться с кардиналом Амбуазским и посовещаться с ним по поводу заключения окончательного мира. Она прибыла туда в ноябре 1508 года с эскортом из ста всадников и 92 лучников. Половина города была отведена для неё и её свиты, другая половина была предоставлена в распоряжение кардинала, который действовал от имени папы и Людовика XII. Его сопровождали Этьен де Понше, епископ Парижа, и Альберто Пио, граф Карпи.

Маргариту же сопровождали Матье Ланг, епископ Гуркский, доверенное лицо и секретарь императора; Меркурин де Гаттинаре, президент бургундского парламента; Жан Петерс, президент Совета Мехелена; Жан Гусле, аббат Маруй; и Жан Колье, президент Тайного совета. Ей также было поручено допустить к переговорам Жака де Кроя, епископа Камбрейского, Эдмунда Вингфилда, английского посла, и посланника короля Фердинанда, если он пришлёт такового.

Сеньор де Шевре и другие члены бургундского совета сопровождали принцессу до Валансьена и оставались там, чтобы получать ежедневные отчёты о ходе переговоров в Камбре и оказывать помощь в случае необходимости. Максимилиан остался в Мехелене, чтобы вести дела в Нидерландах во время отсутствия своей дочери. Дю Бос так говорит о роли Маргариты в Камбрейской лиге:

– У этой принцессы был мужской талант к управлению делами, в действительности она была более способной, чем большинство мужчин, поскольку она добавила к своим талантам очарование своего пола; воспитанная так, чтобы скрывать собственные чувства, она примиряла противников и убеждала все стороны в том, что действует в их интересах.

Другой современный писатель свидетельствует:

– Эта принцесса приняла кардинала (Амбуаза) с большим почётом, пленила его своими вежливыми, вкрадчивыми и ласковыми манерами, и ей так удалось очаровать его, что он ни в чём не мог ей отказать.

Маргарита и кардинал начали с установления степени зависимости основных провинций Нидерландов от Франции. Если Людовик XII не хотел уступать то, что он называл правами на свою корону, то и дочь императора не желала лишиться ни одной из прерогатив, полученных последними герцогами Бургундии. У неё с кардиналом было много горячих споров, и несколько раз они были на грани разрыва. Причём Маргарита спорила до тех пор, пока у неё не начинала болеть голова. В конце концов, они решили оставить самые сложные вопросы до совершеннолетия эрцгерцога. Также было решено, что Карл Эгмонтский оставит (временно) за собой герцогство Гельдерн и графство Зутфен, но взамен вернёт три или четыре города, которые он занял в Голландии, и несколько замков в Гельдерне. И так должно оставаться так до тех пор, пока соответствующие уполномоченные, назначенные императором и королём Англии, с одной стороны, и королями Франции и Шотландии, с другой, не изучат права обеих сторон и не вынесут своё решение.

Что касается второй части этого договора, которая должна была храниться в секрете до её исполнения, тут никаких трудностей не возникло. Уже заранее было решено, как будут поделены владения Венецианской республики.

Наконец, 10 декабря 1508 года Маргарита Австрийская и кардинал Амбуазский подписали Камбрейский договор, чтобы отомстить венецианцам «за несправедливую смерть людей,  увечья, изнасилования и многое другое, ради спасения… апостольского престола, Святой Римской империи и Австрийского дома, герцогства Миланского, Неаполитанского королевства и других». Сразу после подписания договора эрцгерцогиня, кардинал и посол короля Фердинанда принесли торжественную клятву в соборе Камбре соблюдать договор, который они только что заключили. Таким образом, эта лига была результатом новой политической системы, которая начинала преобладать в Европе: коалиция между державами, имеющими разные интересы, против одного государства, гибели которого они желали.

В преамбуле же Камбрейского договора излагалось общее желание европейских монархов начать крестовый поход против врагов христианства, но прежде союзники предполагали устранить препятствия, созданные на пути к этой святой цели венецианцами, захватившими города, принадлежавшие Церкви. При разделе добычи папа должен был получить Фаэнцу, Римини, Равенну и Червию, находившиеся под юрисдикцией Святого Престола; Максимилиан – Падую, Виченцу и Верону, как принадлежащие ему от имени Империи, а также Фриули и Тревизо, как относящиеся к Австрийскому дому; король Франции – Кремону, Гирададду, Брешию, Бергамо и Крему; король Испании – Трани, Бриндизи, Отранто и другие порты на Неаполитанском побережье, которые были отданы в залог Венеции за денежные суммы, предоставленные покойному королю Неаполитанскому. Правда, сначала папа колебался и тянул время, хотя именно он предложил основать лигу. И только после того, как его устроили все пункты договора, ратифицировал создание этого союза в конце года.

Радость Маргариты по поводу успеха этих переговоров проявилась в письмах к послам королей Арагона в Англии 10 декабря 1508 года сразу после подписания договора:

– Я завершила все дела, которые мне пришлось вести с кардиналом Амбуаза в Камбре, к моему удовлетворению, и благодарю короля Англии, чьи послы помогли мне.

Переговоры между союзниками держались в такой тайне, что венецианский посол Антонио Конделмерио, который последовал за кардиналом Амбуазским в Камбре, понятия не имел о реальных фактах и даже написал Республике, что они могут больше, чем когда-либо, рассчитывать на дружбу и поддержку Людовика XII.

Наконец, 16 апреля 1509 года французский герольд официально объявил войну венецианцам на условиях, которые, как заметил дож Леонардо Лордан, «скорее подходили для использования против сарацин и турок, чем для самой христианской республики». Уже  22 апреля Людовик XII пересёк Альпы с большой армией и прибыл в Милан. 14 мая 1509 года произошла битва при Аньяделе, которая сломила мощь Венеции и решила судьбу войны: победа осталась за французами.  Максимилиан сообщил дочери:

– Наш посол Адриан де Бурго, который присутствовал при этой победе, пишет, что он видел целых четыре тысячи убитых. Из других писем из Франции мы слышим, что от десяти до двенадцати тысяч человек либо убиты, либо взяты в плен, и что наш упомянутый брат и кузен (Людовик XII) захватил сорок артиллерийских орудий. Мы также слышали, что венецианцев было двадцать тысяч человек, а французы были намного сильнее.

Сам же император пока не принимал активного участия в этой войне. Плохое состояние финансов и война с Гельдерном удерживали его в Нидерландах.

31 марта в Антверпене собрались Генеральные штаты, проголосовавшие за субсидию в размере 500 000 флоринов в качестве подарка Максимилиану и эрцгерцогу Карлу в знак признания заслуг, оказанных первым в защите страны и в заключении мира в Камбре.  Маргарите же была выделена сумма в размере шестидесяти тысяч в знак признания усилий, которые она предприняла для установления мира.

Тем временем Людовик XII захватил Бреши и Бергамо почти без сопротивления. Венецианская армия отступила до Местре, в то время как французы продвинулись к Фузино. Максимилиан же во главе мощного войска подошёл к Венеции с другой стороны. Венецианцы, окружённые врагами и оставшиеся без единого союзника, заперлись в своей столице в качестве последнего убежища. Однако этот быстрый успех оказался фатальным для членов лиги. Последовал памятный указ, которым Венеция освободила свои континентальные провинции от собственного подчинения, разрешив им самим обеспечивать свою безопасность. Союзники, которые оставались едиными во время борьбы, теперь поссорились из-за раздела добычи. Старая зависть возродилась, и венецианцы, воспользовавшись удобным случаем, вернули себе часть территорий, которые они потеряли, и умиротворили папу и Фердинанда Арагонского уступками в их пользу. Таким образом, Камбрейская лига была поставлена на грань гибели.

После смерти Генриха VII  в Ричмонде 21 апреля 1509 года политическая ситуация внезапно изменилась. Он, как и его главный соперник, Фердинанд Арагонский, был крайне скуп, что во многом способствовало становлению грядущего величия Англии, поскольку накопленные богатства, которые он оставил своему сыну, усилили позиции островного королевства, за чью дружбу соперничали континентальные державы. Новый король, честолюбивый, неосторожный и безмерно тщеславный, сильно отличался от своего отца. С того момента, как Генрих VIII взошёл на престол в возрасте восемнадцати лет, он стал придерживаться противоположной политики.

Известие о смерти английского короля дошло до Испании не так быстро, как можно было ожидать. Сначала прибыл курьер из Фландрии, который встретил во Франции другого испанского курьера, прибывшего из Англии и сообщившего, что король Генрих скончался. Таким образом, Фердинанд некоторое время пребывал в неопределённости, жив его противник или мёртв. Однако он не стал дожидаться прихода положительных новостей, и сразу ратифицировал договор о браке между принцем Карлом и принцессой Марией Тюдор. Поскольку Карлу было всего девять лет, Фердинанд был уверен, что найдёт, в случае необходимости, предлог для разрыва помолвки внука прежде, чем она станет брачным союзом. 3 июня 1509 года Генрих VIII женился на принцессе Екатерине Арагонской, вдове своего брата Артура, а 24 июня в Вестминстере состоялась их коронация.

17 июля новый король Англии написал своему тестю, королю Фердинанду, чтобы сообщить ему, что он и королева Екатерина были торжественно коронованы в день святого Иоанна Крестителя. Ещё он упомянул, что его отец умер добрым католиком, приняв святое Причастие, и что его похороны были великолепны. В конце Генрих упомянул:

– Мы занимаемся турнирами, наблюдением за птицами, охотой и другими невинными и честными развлечениями, а также посещаем разные части своего королевства; но из-за этого не пренебрегаем государственными делами.

Тем временем Максимилиан отправился в Трент, чтобы оттуда поблагодарить Людовика XII за то, что тот помог ему вернуть его бывшие территории. В доказательство своей вечной благодарности он упоминает, что сжёг свою «Красную книгу», в которую заносил все свои обиды на Францию.   В знак дружбы Людовик послал кардинала Амбуазского встретить Максимилиана в Тренте с обещаниями предоставить ему четыре тысячи человек. Император в ответ даровал Людовику новую инвеституру на герцогство Миланское, включая недавно завоёванные города и территории.

Был назначен день для встречи императора и французского короля недалеко от пограничного города Гард. Если Людовик явился на место встречи, то Максимилиан не пошёл дальше Рива-ди-Тренто и, пробыв там два часа, внезапно вернулся в Трент и отправил сообщение французскому королю, что его отозвали по неотложным делам. Вместе с тем, он попросил о новой встрече в Кремоне, где пообещал обязательно присутствовать. Нерешительность, проявленная Максимилианом в данном случае, объясняется подозрениями, которые он питал относительно добросовестности своего старого врага. Но Людовик, раздражённый этими знаками недоверия, вернулся в Милан, не дожидаясь больше своего союзника.

Вообще, Генриху VIII повезло, что его отца не позвали в Камбрейскую лигу, поскольку это позволило ему действовать так, как он считал нужным. Фердинанд решил этим воспользоваться и 13 сентября написал своей дочери Екатерине, в общих чертах рассказав о делах Венеции, а также изложил более подробно свои взгляды на этот предмет в зашифрованном сопроводительном послании для зятя:

– Мы считаем несправедливыми предложения полностью уничтожить Венецианскую республику!

В ответе 1 ноября Генрих поблагодарил своего тестя за то, что тот поделился с ним своими взглядами на венецианские дела:

– Я полностью согласен с Вашей мудрой и умеренной позицией в этом вопросе, дорогой тесть! Республику необходимо сохранить, чтобы использовать в качестве щита против османов!

Не прошло и месяца, как Генрих VIII стал ревностным сторонником венецианцев и выступал от их имени в переговорах с Римом, Францией и с императором. Голос Англии, после долгого перерыва, снова был услышан в советах Европы по вопросу общей политики. Король Франции, похоже, воспринял неожиданную дерзость своего молодого соседа с чувством удивления, смешанного с презрением. Ответ короля Людовика был очень невежливым, и французы открыто хвастались:

– Мы скоро начнём войну с Англией, чтобы наказать её за высокомерие.

Что касается этих угроз, то король Фердинанд справедливо заметил:

– Франция сейчас не в состоянии напасть на Англию!

Переменчивая политика Юлия II усилила разногласия, которые подорвали лигу. Несмотря на протесты посланников Максимилиана и Людовика, папа согласился принять венецианских послов и помиловать Республику. Его тайно поощрял в этом король Арагона и открыто – архиепископ Йоркский, представляющий Генриха VIII. Юлий думал, что спасая Венецию, он сможет изгнать французов из Италии, и по этой же причине подружился с Англией и поощрял швейцарцев в их недовольстве Францией.

В длинном письме к своей дочери, королеве Екатерине, написанном 18 ноября 1509 года, Фердинанд сообщает:

– Мы затронули тему сохранения Венеции в переговорах с королём Франции, но очень осторожно и не раскрывая своих планов, и наше намерение состоит в том, чтобы держать свои переговоры в секрете до тех пор, пока он не разобьёт Максимилиана.

Ещё он написал, что некоторое время назад Маргарита прислала к нему своего секретаря,  который предлагал ему заключить союз, но он (Фердинанд) намерен затягивать общение с эрцгерцогиней, которая является человеком, обладающим наибольшим  влиянием на императора, и что она считала бы себя польщённой, если бы ей доверили такое важное дело, как заключение союза. Ещё он попросил Екатерину:

– Позаботьтесь о том, дочь моя, чтобы английский посланник, направленный к эрцгерцогине, был честным, умным и сдержанным человеком.

В декабре следующего года первый государственный секретарь короля Фердинанда написал секретарю Маргариты, чтобы сообщить ему о том, что король Франции намеревается захватить города Верону и Виченцу, и готовится осадить Венецию со всех сторон.

– Это письмо, – добавляет он, – отправлено для того, чтобы секретарь мог использовать своё влияние на госпожу Маргариты и побудить её содействовать продвижению союза между императором, Испанией и Англией; задача, которая, безусловно, не трудна для неё, и выполнение которой обеспечит ей длительную славу.

В то время как Максимилиан пытался получить субсидию на продолжение венецианской войны от сейма в Аугсбурге, Юлий II  цинично заявил:

– Цель Камбрейской лиги уже достигнута!

В это время Людовик XII потерял своего верного друга и способного министра кардинала д'Амбуаза, скончавшегося в Лионе 26 мая 1510 года. Андре де Бурго, тогда посол Австрии при французском дворе, сообщив Маргарите о смерти кардинала, добавил:

– Уверяю Вас, Ваш дом понёс большую потерю!

Воодушевлённый смертью Жоржа д'Амбуаза, папа продолжил приготовления к войне с Францией:

– Бог избрал нас освободителем Италии от варваров!

В 1510 году, когда зима стояла у порога, Максимилиан сообщил о серьёзной простуде императрицы Бьянки и просил дочь тайно расспросить лучших врачей, которых она знала, и прислать ему «средства для лечения этой болезни». Маргарита, однако, ответила, что врачи считают заболевание Бьянки «очень странным и опасным», и без дополнительной информации они не могут помочь. Спустя год Максимилиан написал Маргарите, что Бьянка умерла после того, как приняла все святые дары и теперь «находится вместе с блаженными в райском царстве».

Через несколько месяцев после смерти супруги император открыл своей дочери потрясающий план, который пришёл ему на ум:

– Так как мы по разным причинам не считаем женитьбу приятной, мы решили никогда больше не лежать рядом с раздетой женщиной. А завтра мы посылаем (епископа Гуркского) в Рим к папе, который сделает нас коадъютором (помощником католического епископа), чтобы после его смерти мы были уверены, что достигнем папского сана, станем священником, а потом святым, которого Вы после нашей смерти могли бы почитать.

Затем он добавил, что начинает соответствующим образом обрабатывать кардиналов и что от 200 000 до 300 000 дукатов сослужили бы для этого дела хорошую службу. Закончил своё письмо император такими словами: «Собственной рукой твоего доброго отца Максимилиана, будущего папы».

С большим трудом Маргарите удалось убедить отца:

– Путь к святости слишком тернист и непредсказуем!

Между тем Юлий II упорно отказывался умирать, чтобы освободить Святой Престол для Максимилиана, и в 1512 году заключил договор с королём Фердинандом и Венецианской республикой, который союзники назвали «Священной лигой». Очевидной целью этой Лиги была защита единства Церкви и восстановление церковного государства, но реальная цель была направлена против Франции. Но папа и его союзники получили отпор, когда во главе французской армии встал новый главнокомандующий. Людовик XII сделал своего племянника Гастона де Фуа, герцога Немурского (и родного брата Жермены де Фуа), наместником Ломбардии. Этот двадцатитрёхлетний военачальник вскоре отличился, одержав три победы за три месяца. Хорошо спланированным маршем он доставил помощь городу Милану, который остался без средств обороны, а затем вынудил армию лиги снять осаду Болоньи. После отвоевания Бреши, которая была оккупирована венецианцами, он двинулся маршем на Равенну, где стояли гарнизоны папских и испанских солдат. В Пасхальное воскресенье, 11 апреля 1512 года, за стенами Равенны произошло сражение. Несмотря на победу в этой битве, Гастон де Фуа был сброшен с лошади и убит, когда атаковал отступающих испанцев. Его смерть стала катастрофой для планов Людовика ХII в Италии.

Одни из корреспондентов Маргариты сообщил ей о реакции Юлия II на победы Гастона:

– …когда он услышал, что французы отбили Бреши и перебили венецианцев, говорят, он в ярости рвал на себе бороду.

Во время этой борьбы Маргарита провозгласила нейтралитет, заявив отцу:

– Нидерланды существуют только благодаря миру и торговле!

Максимилиан тоже оставался пассивным. Хотя он согласился с предложенными Людовиком церковными реформами, но уклонился от своего обещания направить немецких епископов на Собор, созванный французским королём в Лионе. Правда заключалась в том, что это Маргарита запретила епископам туда ехать. Людовик, естественно, стал угрожать ей:

– Наше правительство недовольно Вашими действиями, мадам!

– Вашему Величеству не нужно было подстрекать герцога Гельдернского вторгаться во владения моего племянника! – упрекнула его в ответ принцесса.

– Я не предоставлял герцогу ни людей, ни денег! – попробовал отпереться король.

Но Маргарита не приняла его оправданий и вскоре после этого сама успешно сформировала лигу между своим отцом и королями Испании и Англии, заявив:

– Этот союз подобен Святой Троице!

Юлий II умер 21 февраля 1513 года. Он был одним из главных поборников независимости Италии и благодаря своей воинственной политике значительно расширил Папскую область 11 марта кардинал Джованни Медичи, которому тогда шёл тридцать шестой год, был единогласно избран папой двадцатью четырьмя кардиналами, собравшимися на конклав. Новый понтифик Лев X, человек мирный и дипломатичный, отказался ратифицировать договор, заключённый в Мехелене 5 апреля того же года между Маргаритой, действующей от имени своего отца, и послами Генриха VIII, так как это заставило бы его отправить папские войска  во Францию. Вместо этого он заключил перемирие с Людовиком XII, который после смерти Гастона де Фуа потерял большую часть своих итальянских владений.  Венеция согласилась помочь Людовику вернуть Милан и Геную, а король пообещал помочь венецианцам вернуть свои территории на материке, которые были заняты войсками Максимилиана. Политический баланс Европы теперь полностью зависел от доброй воли Генриха VIII.

25 мая 1513 года Жан Лево, посол Маргариты в Англии, написал своей госпоже:

– Пришло время проявить твёрдость, Вы должны подражать англичанам, которые всегда проявляли свою враждебность по отношению к Франции.

Но, хотя Маргарита принимала участие в величайших событиях своего столетия, она не забывала о том, что отец поручил ей управлять Нидерландами и воспитывать детей Филиппа. Благодаря её мудрости, в доверенных ей провинциях быстро развивались торговля, промышленность и мореплавание. А Мехелен стал ещё более процветающим городом, где сходились торговые пути со всей Европой.  Дворец регентши был центром жизни в старом городе и местом встреч многих знатных людей и учёных, которые приезжали со всех концов Нидерландов, чтобы посетить её двор. Среди её частых гостей были гуманист и писатель Эразм Роттердамский, философ Корнелиус Агриппа, поэт Жан Лемер, художники Ян Госсарт (Мабюз), Михиль Кокси и Бернард ван Орли.

Маргарита очень гордилась тем, что содержала великолепный двор, достойный её положения. Она жила в большой роскоши, и на её столе, который накрывали на двести человек, всегда были самые отборные вина, а также всевозможные виды рыбы, птицы и дичи по сезону. Несмотря на свою обычную меланхолию, она принимала участие в развлечениях:  посещала многие праздники, танцы и турниры, и редко во время обеда у неё не присутствовали музыканты: флейтисты, тамбуринисты или скрипачи, иногда хористы из Нотр-Дам де Саблон или певцы Равештейна. В другой раз она смотрела представление «двух больших и сильных медведей», которых привезли несколько бродячих венгерских актёров, или сидела в огромном зале, тихая и мечтательная, слушая старые мелодии немецких менестрелей.

Главной над своими дамами и фрейлинами Маргарита поставила госпожу ван Хогстратен, муж которой, Антуан де Лален, по слухам, был любовником регентши. Несколько неожиданно для благочестивой вдовы, не так ли?

Будучи сыном барона Жосса де Лалена, Антуан после раздела со старшим братом получил сеньорию Монтиньи и поступил на службу к Филиппу Красивому, которого сопровождал в качестве камергера в Испанию. После смерти своего господина он стал служить его сестре и командовал её телохранителями из двадцати семи дворян, обязанностью которых было сопровождать Маргариту, куда бы она ни отправилась. Лален также отвечал за официантов, поваров, кондитеров, пекарей, виночерпиев, резчиков и других слуг, помимо смотрителя львов и редких птиц, так что его должность не была синекурой. 22 апреля 1510 ему пожаловали ежегодную пенсию в размере 400 ливров, в вознаграждение за службу в заграничных миссиях. А когда эрцгерцог Карл достиг своего совершеннолетия, то произвёл Антуана в камергеры и назначил одним из двух главных шефов финансов. Затем он был принят в рыцари ордена Золотого руна, а сеньорию Хогстратен, принесённую Антуану де Лалену в приданое женой, возвели в ранг графства. В этот период его влияние при брюссельском дворе достигло апогея. Французский посол при дворе Маргариты сообщал своему господину:

– Граф Хогстратен имеет больше влияния здесь, чем весь Государственный совет, и без него не принимается ни одно важное решение.

Подобный фавор и породил слухи о любовной связи между правительницей и Лаленом.

– Наверняка все бастарды, которых узаконил граф, рождены от мадам Маргариты! – шептались сплетники.

Вероятно, эти сплетни доходили и до Маргариты, потому что главным уроком, который извлекали фрейлины при её дворе, было:

– Не болтай!

За сплетни (особенно о регентше) госпожа Хогстратен фрейлин сурово наказывала.

Максимилиан иногда навещал свою дочь, и тогда в Мехелене был праздник. Также он приглашал своих юных внучат провести несколько дней с ним в Брюсселе, «чтобы посетить парк и повеселиться». Но самым любимым занятием Маргариты было наблюдение за учёбой её племянника Карла. На этот раз она не могла жаловаться на судьбу: роль правительницы и гувернантки была словно создана для неё. Дети обожали свою «добрую тётушку», а такт, энергия и ум помогали Маргарите выпутаться из самых сложных политических переделок, даже если их причиной становился авантюрный характер её отца. У принцессы были замечательные способности к преподаванию, и её не устраивало то, что её племянник должен был преуспевать только в мужественных видах спорта, как обычно требовалось от принцев, и она настояла на том, чтобы он изучал историю, языки и естественные науки.

Маргарита также находила время для своих домашних занятий. Из её писем известно, что она часто пряла лён, и среди предметов, упомянутых в её инвентаре, были веретено, прялка и мотальные катушки. Она привыкла также работать иглой, и однажды удивила своего отца, отправив ему «хорошие льняные рубашки», которые сшила сама. Максимилиан, обрадованный этим подарком, поспешил поблагодарить дочь:

– Я получил… несколько красивых рубашек и халатов, которые ты сделала своими руками, от чего я в восторге… Нашей коже будет приятно ощутить тонкость и мягкость такого прекрасного полотна, какое ангелы в Раю используют для своей одежды.

Маргарита также присылала своему отцу рецепты различных блюд, которые ей нравились. Так, она рекомендовала ему своё варенье:

– У меня есть хорошая аптекарша по имени графиня де Хорн, и она заботится о том, чтобы каждый год снабжать меня лучшими вареньями в мире, которые делает своими собственными руками, и поскольку я нахожу их вкусными, мне кажется, что и Вам они тоже понравятся, даже несмотря на эту сильную жару.

Как правило, Маргарита и её отец относились друг к другу с большим доверием. Максимилиан проявлял отеческий интерес ко всему, что касалось счастья его дочери. Поэтому хотел видеть её замужней дамой:

– Потому что тогда, дочь моя, ты не была бы потерянным и забытым человеком.

Иногда он делал ей небольшие подарки, например, «карбункул, который ценил его отец, император Фридрих», или окорок оленины, чтобы она могла «пировать за каким-нибудь обедом или ужином». В другой раз он прислал ей на утверждение план триумфальной арки, прежде чем «её воздвигнуть, дабы она могла остаться навсегда как памятник их вечной славы».

Однажды, в порыве редкой щедрости (ибо он был большим мотом), император даже подарил ей 100 000 дукатов, заметив не без юмора:

– Ты прослывёшь неблагодарной, дочь моя, если тебе это не понравится.

Иногда император жаловался, что она плохо с ним обращается:

– Ты, наверно, принимаешь меня за француза?

Таким образом, Маргарита не всегда была его «хорошей дочерью». Однажды, потеряв терпение, она поинтересовалась у отца, когда он намерен отправить ответ английским послам, которых заставил ждать восемь месяцев, и иронично напомнила ему:

– Пора двигаться в этом деле!

В другой раз император попрекнул её за письмо, которое назвал «грубым и нелюбезным».

– Я знаю, что не моё дело вмешиваться в Ваши упомянутые дела, – ответила Маргарита, – поскольку я неопытная женщина в таких вопросах, тем не менее, долг, который я чувствую по отношению к Вам, придаёт мне смелости,  умоляю Вас, берегите себя, пока ещё есть время.

Но в целом Маргарита неплохо ладила с отцом.

В результате своих браков она накопила значительное состояние. В соответствии с Аррасским договором её приданое составляли графства Артуа, Осер, Бургундия (Франш-Конте), Шароле, Мажон  и другие земли, в том числе Сален, большая часть которых по Санлийскому договору (расторжение помолвки с Карлом VIII) были оставлены ей в пожизненное владение. После смерти инфанта Хуана Астурийского она получила свою вдовью долю   в виде ренты  от короны Кастилии, обеспечивавшей ей доход в размере двадцати тысяч экю в год. Наконец, брак с герцогом Савойским принёс ей двенадцать тысяч экю в год с доходов графств Баж, Ромон и Виллар, а также пожизненное владение землями Бресс, Во и Фосиньи.  Кроме того, она получила в подарок от своего брата, Филиппа Красивого, а затем и от своего племянника Карла  поместья в Нидерландах.

Несмотря на это, она, и, тем более, Максимилиан, часто страдала от нехватки средств, что видно из их переписки. Чуть ли не в каждом своём послании император упоминает, что ему нужна «некоторая сумма денег». Один раз он смиренно просит 10 000 флоринов, в другой раз – 70 000 или 80 000.

– Мы знаем, – говорил Максимилиан, – что Штаты жалуются на нас, считая нас мошенником, выманивающим их деньги, но всё равно, дочь моя, умоляю тебя, найди средства!

– Казначей не знает, куда обратиться за деньгами; у него не осталось даже денье (мелкая монета), – отвечала Маргарита.

Император подолгу не платил своим швейцарским и немецким наёмникам, и по этой причине даже раз бежал в горы Тироля под предлогом охоты. Маргарита же строго укоряла его:

– Я надеялась, что ты приедешь сюда, но, судя по тому, что я вижу, ты уезжаешь всё дальше и дальше, и это меня расстраивает, потому что необходимо, чтобы ты приехал.

В другой раз она сообщила отцу, что станет банкротом, если не сможет быстро получить «24 000 флоринов от короля Англии». И жаловалась на Штаты провинций, одни из которых «не могут договориться», в то время как другие «ещё ничего не решили».

Даже послам мешала нехватка средств. Андре де Бурго отказался ехать в Лион, где боялся остаться без денег.

– Жаль, – писал он, – что хорошим и верным слугам Вашего дома приходится так часто просить средства к существованию, как это делают бедняки… мне стыдно, что я не в состоянии заплатить своим кредиторам, и вынужден продать половину своей тарелки (серебряной?) какому-то еврею.

Даже Меркурино де Гаттинаре пришлось отказаться от важного путешествия, и он заявил, что ему придётся «объявить себя банкротом», если он не сможет продать золотую цепочку. Далее он пишет, что для аудиенции у французской королевы Анны Бретонской другие послы заказали разноцветные наряды, а он единственный должен явиться в трауре:

– У меня есть только чёрная одежда, а на цветную нет денег.

Помимо часто повторяющихся жалоб на отсутствие денег, переписка отца и дочери полна ненависти, которую они всё ещё испытывали к Франции. Максимилиану никогда не нравились французы, и его письма изобилуют проклятиями в их адрес. Он пытался также вызвать отвращение к ним у своей дочери и поздравлял её «с доброй волей и усердием, которые она проявила, сопротивляясь им».

– У нас, – далее говорит он, – больше опыта общения с французами, чем у Вас… и мы предпочли бы, чтобы Вы были обмануты их… речами, а не нашими, что сделает Вас более осторожной в будущем.

В заключении император упоминает об их «вероломстве и лживости», с помощью которых они действовали последние сто лет, и будут продолжать делать это через сто лет.

Безусловно, Маргарита разделяла отвращение своего отца ко всему французскому, хотя и скрывала это в письмах к Людовику XII. Втайне она радовалась каждому промаху французов, и когда услышала об их поражении у Гвинегейта, была «счастлива больше, чем может выразить словами». Она также напоминала Максимилиану о старых обидах, чтобы вызвать его гнев:

– Между нашей страной и Францией нет границы, и Вы знаете, какую глубокую закоренелую ненависть французы питают к нам.

Эта ненависть была одной из причин, по которым она проявляла особую заботу об образовании принца Карла. В племяннике регентша надеялась увидеть воплощение всех своих мечтаний о будущем величии Австрии и Бургундии. Поэтому воспитывала его в антифранцузских традициях. Современник свидетельствовал:

– Когда его дед император Максимилиан послал знаменитого художника Лукаса Кранаха написать портрет внука, принц, которому шёл восьмой год, поначалу сводил на нет все попытки художника запечатлеть его внешность, он всё время крутился и не мог усидеть на месте ни минуты. Тогда Адриан (воспитатель) приказал поместить на противоположную стену герб французских королей. С этой минуты принц застыл и смотрел, не отрываясь, на ненавистный геральдический символ его врагов.

Маргарита собственноручно подбирала Карлу учителей и воспитателей, присутствовала на их уроках и часто ходатайствовала за них перед Максимилианом.  Так, она хвалила Луиса Вакку «за большую и достойную службу, которую он ежедневно оказывал в качестве наставника в течение восьми лет, обучая монсеньора с такой большой заботой и усердием, как и подобает хорошему и верному слуге». Ещё она написала о том, как Карл учился стрелять:

– В понедельник он выстрелил из своего пистолета и имел несчастье убить рабочего из этого города, пьяницу и человека с плохими привычками… что причинило моему упомянутому Господину и мне много горя и сожаления, но с этим ничего не поделаешь.

Когда мальчик отправился на охоту возле Мехелена, Максимилиан возликовал:

– Мы очень рады, что наш сын Карл получает столько удовольствия от охоты.

Но в то же время он рекомендовал, «когда погода мягкая, отправлять его в Анвер и Лувен, чтобы подышать свежим воздухом и… покататься верхом на лошади для его здоровья и силы».

Затем Максимилиан переходит к описанию своего собственного досуга. Утром он подстрелил, по меньшей мере, четырёх крупных оленей, а после обеда – пять цапель.

– Уток и коршунов мы ловим ежедневно без числа; даже сегодня, кроме того, мы поймали четырёх цапель и тринадцать уток или речных птиц в двенадцати перелётах на пол лиги, – добавляет он.

Так, под неусыпной заботой своей тётки и деда Карл подрастал, «совершенствуясь» в своей ненависти к Франции.

Глава 7

Любовный роман

В 1513 году английский король на корабле «Мэри Роуз», названном в честь сестры, Марии Тюдор, высадился на континенте, где встретился со своим союзником императором Максимилианом I. 16 августа вместе с Генрихом VIII император одержал победу над французами в битве при Гинегате, названной «Битвой шпор»  из-за того, что французы поспешно покинули поле боя.

В тот же вечер имперский магистр почты Батис де Тассис  отправил известие о битве Маргарите:

– Утром император и король Англии столкнулись с 8 тыс. французских всадников; император, имея только 2 тыс., держал их в страхе до четырёх часов дня, когда они обратились в бегство. Сотня вооружённых людей осталась на поле боя и более сотни были взяты в плен из лучших людей Франции, как сьер де Пьен, маркиз де Ротелин и другие.

Кроме того, союзники захватили французский город Теруан, который получил император, а затем – Турне, доставшийся Генриху. Узнав о победе отца, Маргарита приказал снести стены Теруана, который часто служил лазейкой для французского вторжения в Нидерланды. Эту кампанию император провёл фактически без потерь для себя и для своей дочери. Наоборот, Нидерланды получили огромную прибыль, занимаясь снабжением английской армии.

Максимилиан послал из лагеря гонца к Маргарите с просьбой присоединиться к нему в Турне, чтобы познакомиться с будущим родственником, королём Англии.

– Монсеньор, я получила сообщение, которое Вы изволили прислать мне через… моего секретаря, о моей поездке в Турне. Что касается меня, монсеньор, если Вы считаете, что моя поездка туда необходима и может быть Вам полезна, я  готова в этом и во всём остальном подчиниться Вам; однако вдове не подобает скакать рысью и посещать армию ради удовольствия, – не без юмора ответила Маргарита.

Тем не менее, осенью 1513 года она встретилась со своим отцом и Генрихом VIII в Лилле. Её сопровождали эрцгерцог Карл и большая свита. Это была первая встреча короля Англии с племянником его жены, а также первое знакомство Маргариты с человеком, едва не заставившим её отказаться от решения оставаться вдовой, которого она придерживалась столько лет.

Среди офицеров Генриха VIII был Чарльз Брэндон, один из самых красивых мужчин своего времени, бывший в большой фаворе у английского короля, который в мае этого же года был произведён в виконты Лайл. Новоявленный лорд Лайл сопровождал своего хозяина на войну во Францию, имея под своим началом 3000 человек, и выказал храбрость при осаде двух вышеупомянутых городов. Английский хронист приводит следующий интересный отчёт о встрече тридцатилетнего Чарльза Брэндона и Маргариты, которая была года на три старше его:

– В понедельник, 11 октября, король вне города принял принца Кастилии, леди Маргарет и других дворян из их страны, и их привезли в Турне с большим триумфом. Прошёл слух, что лорд Лайл обратился с просьбой о браке с леди Маргарет, герцогиней Савойской, дочерью императора Максимилиана, которая до этого отошла от короля со многими богатыми подарками и взятыми взаймы деньгами; но независимо от того, предлагал он брак или нет, она очень благоволила к нему. Там принц и герцогиня пробыли… в течение десяти дней. 18 октября начались турниры, король и лорд Лайл сражались со всеми желающими. Короля сопровождали двадцать восемь пеших рыцарей в плащах из пурпурного бархата и золотой ткани. Возле оружейной палаты… был установлен шатёр из золотой ткани. На короле были накидка из пурпурного бархата, расшитая золотом, и лорд Лайл был в таком же костюме. Было сломано много копий, и было устроено много хороших фуршетов… Когда турниры закончились, король и все остальные сняли с себя шлемы и проехались по склону, оказывая большое почтение дамам, а затем герольды прокричали: «На ночлег!» Этой ночью король устроил роскошный банкет из ста блюд для принца Кастилии и леди Маргарет, а также для всех других лордов и леди, и после банкета дамы танцевали; а затем появился король и одиннадцать человек в масках, все богато одетые в золотые шляпы, и когда они провели время в своё удовольствие, маскарадные одежды были отданы дамам… 20 октября принц Кастилии и леди Маргарет, получив множество подарков, вернулись в Лилль со всей своей свитой.

Через несколько месяцев после этой встречи, 1 февраля 1514 года, Брэндон стал герцогом Саффолком. А в мае уже в Англии Генрих VIII и Саффолк устроили турнир «против всех желающих», одевшись в чёрно-белые одежды, в то время как на их чёрных посохах был написан следующий девиз белыми буквами: «Кто может сдержать эту волю». Причём сплетники утверждали, что этот турнир был устроен в честь вдовствующей герцогини Савойской.

Как бы то ни было, Генрих вскоре встревожился (или сделал вид), когда до него дошли слухи, что его фаворит всерьёз подумывает жениться на Маргарите. Он сразу же написал Максимилиану, выразив свое раздражение по этому поводу, и в тот же день, 4 марта 1514 года, отправил письмо эрцгерцогине, приложив к нему письмо, которое он написал её отцу, оставив на её усмотрение пересылать его или нет.

– Поскольку нам стало известно, – писал английский король, – что в разных местах ходят слухи о предполагаемом браке между Вами и нашим очень дорогим и верным кузеном и советником, герцогом Саффолком, мы прилагаем все возможные усилия, чтобы узнать, откуда может исходить это сообщение; и если мы найдём того, от кого это исходит, мы наложим такое тяжкое наказание, что все другие сеятели лжи впредь поостерегутся.

Вероятно, Маргарите было неприятно получить столь грубое послание, и ещё неприятней было стать жертвой слухов и сплетен.

Поэтому она поспешила оправдаться в письме к английскому послу Ричарду Вингфилду:

– Возможно, Вы знаете, милорд посол, что после нескольких дней пребывания в Турне, слыша изо дня в день о великой любви и доверии, которые король испытывал и испытывает к персонажу, которого нет необходимости называть; а также благодаря его добродетели и изяществу, ибо, как мне показалось, я не так много видела дворян, подобных ему; также учитывая желание, которое он всегда выказывал, услужить мне; все эти вещи заставили меня оказывать ему всяческие почести, которые мне казались вполне приемлемыми из-за короля, его доброго господина, много раз говорившего мне, что эта доброжелательность, которую я проявляю к упомянутому персонажу, может привести к браку…

– На что я ответила, – продолжает Маргарита, – что у меня никогда не было желания так поступать, и что я была слишком несчастлива в замужестве; но он мне не поверил. И после, два раза, в присутствии знакомого Вам человека, он вернулся, чтобы сказать те же слова: «Я хорошо знаю, мадам, и уверен, что мой друг будет вам верным слугой, и что он  полностью Ваш, но мы боимся, что… кто-то заставит вас снова выйти замуж». …он заставил меня пообещать, что, как бы на меня ни давил мой отец, я не буду заключать брачный союз, по крайней мере, до его возвращения или до конца года. Что я сделала добровольно, потому что думаю, что больше никогда не попаду туда, где у меня было так много несчастий…  В другой раз это было в Лилле, за день до того, как они должны были уехать, он долго говорил со мной в буфетной… И снова, после многих ухищрений и сожалений, он заставил меня подтвердить… подобное вышеупомянутое обещание.  И не было больше слов об этом деле… с тех пор…, если бы не несколько любезных писем… И я клянусь Вам, милорд посол, что это правда…

В том же письме Маргарита упомянула о следующем эпизоде:

– Милорд посол, мне сказали, что он показывает всем моё кольцо с бриллиантом, во что я не могу поверить, потому что я очень ценю его как человека добродетельного и мудрого, но я хочу открыть Вам правду до конца. Я не беру в свидетели этого дела никого, кроме короля и его; и в первую очередь его самого: однажды ночью в Турне после банкета он встал передо мной на колени, и, в шутку, снял с моего пальца кольцо. Я рассмеялась, сказала ему, что он вор, и много раз умоляла вернуть мне его обратно, потому что оно было слишком приметное. Но он сохранил его до следующего дня, когда я обратилась к королю, требуя, чтобы он заставил его передать искомое мне… Я пообещала ему один из моих браслетов, которые ношу…  он сказал мне, что даст мне другое, лучше, а это хочет оставить себе.  На следующий день после того, как он принёс мне один прекрасный бриллиант и столовый рубин, и показал мне, что это для другого кольца; я больше не осмеливалась говорить об этом…

Похоже, Брэндон сам распускал слухи о принцессе, обезумевшей от любви к нему, а в подтверждение своих слов показывал похищенное у неё кольцо. Насколько глубоки на самом деле были чувства Брэндона и Маргариты, мы, вероятно, никогда не узнаем. По крайней мере, официально Генрих VIII не одобрял их флирта. Сама же Маргарита с грустью заметила английскому послу в своём следующем письме:

– Я не знаю другого средства (чтобы прекратить сплетни), кроме того что герцогу следует поискать жену в другом месте.

Тем временем слухи об этом романе дошли до Испании и  король Фердинанд в июле обеспокоенно написал своему послу в Англии:

– Правда или нет, что мадам Маргарита выходит замуж за месье де Лиля (Чарльза Брэндона)?

В конце концов, слухи дошли и до Максимилиана, который был крайне недоволен, однако Маргарите удалось убедить его, что все разговоры о её брачных планах не что иное как «подлая ложь». Скандал закончился тем, что Генриху пришлось принести публичные извинения за своего друга императору и принцессе.

Но посреди всех этих хлопот и тревог подготовка к другой свадьбе в Мехелене постепенно направила мысли Маргариты в другое русло. В Троицкое воскресенье, 11 июня 1514 года, её племянница, Изабелла Австрийская, была выдана замуж по доверенности за Кристиана II, короля Дании, который унаследовал трон своего отца годом ранее. В длинном письме  к отцу Маргарита даёт интересный отчёт о свадьбе:

– После прибытия датских послов в прошлую среду у них была публичная аудиенция в четверг, они посетили месье и мадам (Карла и его сестру Изабеллу?) и передали послания своего короля со многими добрыми словами; затем они удалились до пятницы, когда я послала канцлера Брабанта, президента Бургундии и других депутатов навестить их… На следующий день, в субботу, они выразили большое желание, чтобы бракосочетание состоялось на следующий день, в Троицкое воскресенье, в этот день король, их повелитель, проводил праздник своего помазания и коронации. Хотя, монсеньор, было очень трудно организовать такую торжественную церемонию за столь короткое время, поскольку она не могла быть проведена так достойно, как я бы хотела, но, стремясь угодить им…, я согласилась… Стороны собрались в указанный день между десятью и одиннадцатью часами… перед большим залом этого дома, где месье де Камбре дал обещания… из уст в уста, как бы прямо между королём Дании… и мадам Изабель, моей племянницей, на которую, безусловно, было приятно смотреть. Сказанные обещания были даны, они отправились слушать торжественную мессу в этом зале; и послы были рассажены в соответствии с их рангом… к большому удовольствию всех… На ужин тоже все сели по порядку, а после ужина были танцы и турниры до самого позднего вечера, когда они удалились укладывать невесту спать… как это принято среди великих правителей. Таким образом, всё было сделано очень торжественно и должным образом, к великой радости упомянутых послов, которые очень благодарили меня при их отъезде…

На следующий день Маргарита написала, что Карл слишком много танцевал на свадьбе своей сестры и заболел:

– Монсеньор показал себя таким хорошим братом и участвовал во всём, даже танцах, в которых он сопровождал упомянутую госпожу, свою сестру, в совершенстве… и, возможно, немного больше, чем могла выдержать его конституция, потому что на следующий день после упомянутой свадьбы на него напала лихорадка…

Две недели спустя эрцгерцогиня сообщила своему отцу, что Карл выздоравливает. Поскольку принцессе Изабелле едва исполнилось тринадцать, было решено, что она должна остаться дома, но не более, чем на год. Причину, по которой король Дании, прозванный «Северным Нероном», так торопился заполучить невесту, наверняка, не сообщили семье Изабеллы. За несколько лет до этого Кристиан сделал своей любовницей красивую голландскую девушку по имени Дивеке («Маленькая голубка»). Он нашёл её в Бергене, в кондитерской, где пекли пироги, и привёз во дворец в Копенгаген. Вместе с девушкой приехала её мать Сигебритта, ужасная особа, которая сразу же стала распоряжаться во дворце, самовластно решая, кого пускать к королю, кого нет. Это вызвало недовольство знати и некоторые не побоялись даже обвинить её в колдовстве. Обстоятельства приняли такой оборот, что датский король едва ли мог рассчитывать сохранить свой трон, если бы срочно не женился.

Младшую же сестру Изабеллы, Марию, отправили в том же году с визитом к венгерскому двору, возможно, с целью её будущего замужества.

5 мая Флоран Эгмонтский сообщил Маргарите из Местрихта:

– Мадам Мария прибыла сюда сегодня вечером в очень хорошем расположении духа, не встретив никакой опасности по дороге для своей персоны… завтра мы отправляемся отсюда в Экс-ла-Шапель.

Путешествие Марии Австрийской прошло благополучно, но её брак с Людовиком Венгерским состоялся только семь лет спустя.

Однако вернёмся к предполагаемому браку эрцгерцога Карла с Марией Английской. В октябре 1513 года английский король и император подписали договор, согласно которому Максимилиан и Маргарита должны были сопроводить Карла в Кале до 15 мая следующего года для празднования свадьбы. Но шесть месяцев спустя Фердинанд и Людовик XII подписали ещё один договор о браке эрцгерцога с Рене, дочерью короля Франции, которой едва исполнилось четыре года. Король Арагона, как дед Карла по материнской линии, считал себя вправе устраивать брак своего внука и наследника. Он сообщил Максимилиану о содержании заключённого им договора, но умолял свата сохранить всё в тайне от Маргариты, поскольку та могла поставить об этом в известность английского короля. Регентша же, оставшаяся в неведении, пыталась убедить своего отца поскорее заключить брак эрцгерцога с принцессой Марией, но император уклонялся от её просьб, придумывая новые оправдания. Упрекнув его за это, Маргарита в своём письме, в марте 1514 года, доказывала, что этот брак должен был обеспечить мир в австрийских владениях, и особенно в Нидерландах.

Тем временем здоровье Анны Бретонской, королевы Франции, значительно ухудшилось. Ещё в 1511 году она перенесла серьёзную болезнь, которая поставила её жизнь под угрозу. Де Бурго, посол Маргариты при французском дворе, в одном из своих писем её секретарю сообщил:

– Королева, как я недавно сообщил мадам, почти поправилась, но прошлой ночью у неё внезапно поднялась температура и другие симптомы, настолько сильные, что её жизнь была в опасности.

Позже он написал, что у королевы была такая плохая ночь, что она потеряла дар речи, но после получения последнего причастия ей постепенно стало лучше. Анна выздоровела, и 4 апреля де Бурго прислал весть о её выздоровлении. Но 23 января следующего года Жан Лево сообщил Маргарите, что «позавчера, то есть 21-го числа этого месяца, в три часа дня королева родила мёртвого сына, к большому огорчению короля, хотя другие воспринимают это спокойно, раз так угодно Богу». Это был последний ребёнок Анны. В марте следующего года у неё снова поднялась температура, и она не вставала с постели до мая. Де Бурго рассказал Маргарите об аудиенции, которую он имел у Анны 19 мая:

– Мадам, хотя королева ещё не совсем здорова и не разговаривает ни с кем посторонним, она была рада увидеть меня… Я нашёл её в постели, но выглядела она хорошо и её здоровье значительно улучшилось.

Тем не менее, Анна так и не оправилась по-настоящему, и 9 января 1514 года скончалась в Блуа, оставив королю только двух дочерей, Клод и Рене. Всё тот же Фердинанд вскоре попытался найти Людовику другую жену и предложил ему жениться на Маргарите, которой тогда было тридцать четыре года, или на её племяннице Элеоноре, которой исполнилось всего семнадцать. Французский король выбрал последнюю, после чего были составлены брачные статьи. Однако против этого брака выступила Маргарита. Тогда Фердинанд в марте продиктовал длинное послание Хуану де Ланусе, своему послу во Фландрии:

– Мы удивлены, услышав, что мадам Маргарита выступает против наших планов, поскольку мы всего лишь следуем совету её отца… Мадам Маргарита указывает на большую разнице в возрасте между королём Франции и мадам Элеонорой. Но Вы должны сказать ей, что в браках великих королей разница в возрасте никогда не принимается во внимание. У короля Франции нет ни сына, ни наследника. Следовательно, сын мадам Элеоноры станет наследником французского престола. Для принца Карла было бы неоценимым преимуществом, если бы сын его сестры стал королём Франции. Мадам Маргарита ошибается, если считает недостатком то, что мадам Элеонора такая худая. Худые женщины обычно… рожают больше детей, чем полные. Если бы король Франции женился на мадам Элеоноре, Австрия, Франция, Англия и Испания образовали бы единую семью, главой которой стал бы император…

– Мы надеемся, что мадам Маргарита не будет отговаривать императора и короля Англии от ратификации перемирия с Францией, и желаем, чтобы браки (принца Карла и его сестры Элеоноры) были заключены в её присутствии и под её руководством, – продолжал хитроумный король Арагона. – Ведь мадам Маргарита – очень набожная и добродетельная дама, и мы ожидаем, что она будет вести себя как добрая христианка и предпочтёт мир войне и кровопролитию… Если это будет необходимо, нужно тайно поговорить с духовником мадам Маргариты и попросить его использовать своё влияние на неё…

Не удовольствовавшись этим, в том же месяце Фердинанд написал уже самой Маргарите, очевидно, в надежде добиться её согласия. Письмо адресовано его «любимой дочери» и начинается с благодарности за все великие услуги, которые она оказала ему, а также «его братьям, императору и королю Англии, и его сыну, принцу (Карлу)». При этом старый лис говорит, что она «самый важный человек в христианском мире, поскольку выступает посредником почти во всех переговорах между принцами христианского мира».

В другом письме Ланузе, несколько дней спустя, Фердинанд всё ещё беспокоится, чтобы регентша не выступила против перемирия с Францией, и отмечает:

– Мадам Маргарита – это человек, от которого больше, чем от кого-либо другого на земле, зависит мир или война.

По секрету он также сообщил Ланузе, что, по его мнению, Маргарита сама хочет выйти замуж за французского короля, и он (Фердинанд) не возражает против этого, но король Франции надеется на сына и наследника, и поэтому не хочет жениться на Маргарите, потому что боится, что она не родит ему детей.

В общем, Фердинанду удалось убедить Максимилиана, что их общий внук Карл должен отказаться от брака с сестрой английского короля. Предлог был таков:

– Принцесса скорее годится ему в матери, чем в жёны!

Хотя Мария Тюдор была старше Карла всего на четыре года.

Генрих VIII обиделся и начал обдумывать брак своей сестры с Людовиком XII, желая из мести предотвратить его брак с Элеонорой Австрийской. Теперь в интересах короля Англии было поддерживать хорошие отношения с Францией, поскольку его покинули те, кто раньше был на его стороне. Все полномочия для брака принцессы Марии с Людовиком XII были отправлены во Францию 29 июля. На следующий день сестра Генриха торжественно отказалась от обещаний, данных от её имени на её брак с эрцгерцогом Карлом. А 7 августа её брачный контракт был подписан в Лондоне французскими послами, причём Маргарита всё ещё оставалась в неведении. Когда, наконец, до неё дошли слухи об англо-французском браке, она им не поверила и даже приказала Иакову де Тьену, лорду Кастра, сказать королю Англии:

– Я никогда не верила в правдивость этого сообщения!

Де Кастр приступил к выполнению своей миссии только в середине августа, в то время как Мария Тюдор вышла замуж по доверенности за герцога Лонгвиля, представлявшего особу Людовика ХII в Гринвиче 13-го. Эта публичная церемония, наконец, убедила Маргариту в том, что её племянника обманули. Она горько жаловалась на недобросовестность короля Генриха и угрожала опубликовать данное им письменное обещание выдать свою сестру замуж за эрцгерцога Карла. Попрощавшись с братом и невесткой, Мария Тюдор с большой свитой во главе с герцогом Саффолком отправилась во Францию. Среди её фрейлин была и Марии Болейн, старшая дочь английского посла в Нидерландах.

Компетентность и проницательность Томаса Болейна произвели благоприятное впечатление на Маргариту, при дворе которой девушки из самых благородных семейств Европы с тринадцати лет оттачивали светские манеры и приобретали необходимые для придворной жизни знания и навыки. Тем не менее, для пятилетней Анны Болейн, младшей дочери посла, Маргарита сделала исключение, потому что, согласно легенде проиграла её отцу в карты свою любимую кобылу, которую тот любезно принцессе вернул. В обмен на её обещание взять Анну ко двору. Так как все считали, что вскоре состоится брак эрцгерцога Карла с английской принцессой, в свиту которой входила старшая дочь посла, сёстры Болейн должны были встретиться в Мехелене. Анна понравилась Маргарите, которая ласково называла её: «малышка Болейн». В письме она сообщила Томасу, что его младшая дочь «настолько приятна на вид для своего юного возраста, что я более обязана Вам за то, что Вы отправили её ко мне, чем Вы мне». К услугам Анны были большая библиотека правительницы и её коллекция произведений искусства. Она совершенствовала свой французский (при дворе Маргариты говорили на этом языке), и, как и другие фрейлины, училась играть на лютне и рисовать.

И ещё именно там, кажется, она усвоила один из уроков регентши: мужчинам не следует доверять, наоборот, необходимо держать их на расстоянии как можно дольше.

Вскоре, как известно, политическая ситуация изменилась: король Генрих VIII отдал руку своей сестры не Карлу Габсбургу, а французскому королю Людовику ХII. После чего в октябре 1514 года Томас Болейн был назначен послом во Франции и попросил регентшу отправить к нему Анну.

Король Людовик лично поехал встречать свою невесту, Марию Тюдор, в Кале в сопровождении своего зятя, герцога Валуа, и осыпал её подарками и драгоценностями. Свадьба состоялась в Аббевилле 9 октября, а 5 ноября англичанка была коронована в Сен-Дени. Людовик был совершенно очарован своей юной женой и ради неё изменил все свои привычки, завтракал в полдень вместо восьми утра, и ложился спать в полночь вместо шести, и вскоре серьёзно заболел. Мария развлекала его, пока он лежал в постели, напевая под гитару, но через три месяца после их свадьбы измученный король пятидесяти двух лет скончался во время ужасной бури, которая бушевала всю новогоднюю ночь 1515 года. В последние минуты с ним было всего несколько верных друзей, и когда на следующий день Марии сообщили о его кончине, она упала в обморок, а затем её заперли в соответствии с обычаем королевских вдов на шесть недель в затемнённой комнате.

Вскоре Маргарита Австрийская сообщила отцу:

– Монсеньор, я получила Ваши три письма от 14-го числа… и в ответ я пишу, чтобы сообщить Вам, что король Англии направил большое посольство к королю Франции во главе с герцогом Саффолком, который, как я слышала, послан, чтобы вернуть вдовствующую королеву… Что касается послов, которые должны отправиться в Англию с епископом Бриксенским, я передала часть Ваших писем лорду Кьеврскому, министру финансов, который ответил, что трудность заключается в поиске денег… И я думаю, монсеньор, что он говорит правду.

После чего печально добавляет:

– Я больше ничего не могу сделать, потому что сейчас не вмешиваюсь ни в какие дела.

С этого момента, как она узнала о том, что от неё скрывали правду о браке французского короля с сестрой Генриха VIII, Маргарита писала отцу гораздо реже. Вскоре все её собственные мечты о новом замужестве были окончательно развеяны браком Чарльза Брэндона с вдовствующей королевой Франции.  Мария Тюдор была на восемнадцать лет моложе Маргариты и считалась одной из самых красивых принцесс в Европе. Эти факты могут объяснить предпочтение герцога Саффолка. В любом случае, после этого случая Маргарита уже больше не лелеяла никаких матримониальных планов, и, хотя в Британском музее сохранилось множество её писем, адресованных Генриху VIII, его первому министру Вулси и другим англичанам, они посвящены политическим вопросам, а не тайнам её сердца.

Глава 8

Совершеннолетие Карла

Вскоре после полуночи 2 января 1515 года Франциск, герцог Валуа, был разбужен возбуждённой толпой, ворвавшейся в его покои и приветствовавшей его:

– Да здравствует король!

– Желаю Вам счастливого Нового года! – добавил затем его друг Флеранж. – И любовных объятий!

Новому королю шёл двадцать первый год, и в мае 1514 года он женился на Клод де Валуа, старшей дочери Людовика XII, закрепив, таким образом, Бретань за французской короной. Молодой, храбрый и красивый, с очаровательными манерами, страстно любивший красоту во всех её проявлениях, он, несомненно, был самым галантным кавалером в королевстве, но его любовь к удовольствиям и экстравагантность доходили до крайности и омрачали блеск его многих хороших качеств.

Когда австрийский посол приветствовал Франциска в новом качестве, тот брякнул, что и он посылает привет своему вассалу Карлу, – и это было, с юридической точки зрения, вообще-то верным, поскольку как держатель графства Бургундии Карл был вассалом французской короны. Посол же рассмеялся и заметил на это:

– Но ни один государь не является для Вас более опасным врагом, чем этот вассал, сир!

15 февраля 1515 года Франциск I совершил торжественный въезд в Париж, и на банкете, данном в тот же вечер, присутствовали фламандские послы, которые ранее были приняты на аудиенции королевой Клод.

Меркурин де Гаттинара написал Маргарите из Парижа, рассказав ей об этом приёме:

– Королева Клод – очень маленькая и необычайно толстая, но её изящная манера говорить компенсирует недостаток красоты. Когда ей представили послов, она поцеловала господина де Нассау, а господину де Сен-Пи и всем остальным протянула руку.

С момента своего восшествия на престол Франциск I мечтал отвоевать Миланское герцогство. В августе он повёл блестящую армию численностью в 60 000 пехотинцев и 30 000 всадников через Альпы по узким, малолюдным дорогам, миновав, таким образом, перевалы, охраняемые швейцарцами, и, наконец, занял прочные позиции к юго-востоку от Милана, недалеко от Мариньяно.

Против него выступили император, король Фердинанд и швейцарские кантоны, зато его союзником была Венеция. Пятнадцать тысяч венецианцев под командованием Альвиано форсированными маршами двинулись ему на помощь и достигли Лоди в четырёх милях от Милана. Сам город был занят 30 000 швейцарцев, которые были полны решимости предотвратить соединение двух армий и атаковать французов в их собственных окопах. Они открыли огонь поздно вечером 12 сентября, и весь тот вечер, пока не стемнело окончательно, бушевало сражение. Когда забрезжило утро, две армии всё ещё стояли друг против друга, и с первыми лучами солнца битва продолжалась с новой силой до десяти часов, когда при виде венецианского авангарда швейцарцы начали колебаться и, поспешно отступив в Милан, оставили французов победителями.

Маршал Тривульцио, сражавшийся в восемнадцати битвах, заявил, что все они были детской забавой по сравнению с Мариньяно, которое было «битвой гигантов». После победы Франциск пожелал, чтобы в рыцари его посвятил Баярд, который, будучи всего лишь лейтенантом, настолько отличился в битве, что все солдаты считали его совершенным образцом христианского воина, и дали ему прозвище «Рыцарь без страха и упрёка». Максимилиан же в письме к Маргарите из Инсбрука так описал окончание битвы при Мариньяно и её последствия:

– И поскольку среди упомянутых швейцарцев произошёл мятеж и раскол из-за того, что некоторые из их людей заключили мир с французами и отказались воевать, они отступили, одни – в Милан, а другие – в Комо, причём ни одна из сторон не преследовала другую… И поскольку они не смогли подавить мятеж, то на следующий день после того, как они покинули вышеупомянутые места, вернулись в свою собственную страну…

После битвы Массимилиано Сфорца, крестник императора и герцог Миланский, уступил свои права победителю за пенсию в размере 30 000 дукатов. Не прошло и года, как Франциск I и папа встретились в Болонье и договорились о мире, который был подписан во Фрибурге и получил название: «Вечный мир».

Во время затишья, последовавшего за битвой при Мариньяно, император переключил своё внимание на более интересное занятие – планирование браков для своих внуков. Его двор называли своего рода брачным агентством, и письма Максимилиана к дочери изобилуют проектами грандиозных союзов для его внучек. Весной 1515 года он встречался в Вене с королями Польши и Венгрии. У Владислава II, короля Венгрии, был сын Людовик, который должен был заключить брак с Марией Австрийской, в то время как его дочь Анна была помолвлена с Фердинандом Австрийским, младшим внуком Максимилиана. При этом император лелеял надежду, что этот двойной брак закрепит Венгерское королевство за домом Габсбургов.

Правда, как всегда, у него было недостаточно денег для великолепной и пышной свадьбы. Но, хотя он был уже по уши в долгах, ему всё же удалось, в конце концов, получить у немецких банкиров Фуггеров ссуду в 54 000 гульденов. Однако накануне двойной свадьбы весь замысел был на волосок от провала. Максимилиан принял королей, сидя в паланкине, окружённый 500 вооружёнными рыцарями. Когда он по-братски пригласил гостей скакать за ним в Вену, некоторые из венгерских дворян сбежали, уверенные, что всё это вполне может оказаться ловушкой. Кардинал фон Гран же шепнул Владиславу на ухо:

– Возможно, Ваше Величество, Вы отправляетесь без защиты во власть человека, с которым ещё пару лет назад вели войну!

Но, к счастью, в этот момент король Польши Сигизмунд заявил, что он, со своей стороны, полагается на честь императора и поскачет с Максимилианом в город, после чего Владислав также согласился, и все общество двинулось в путь по направлению к Вене.

Даже природа была против Максимилиана. Во время его торжественного въезда в Вену погода испортилась и деньги, взятые в ссуду, были потрачены напрасно. Ливень уничтожил всё, султаны из перьев беспомощно повисли, праздничная одежда полностью промокла, а музыканты не могли играть.

Кроме того, Максимилиан был вынужден решить труднейшую из всех проблем: отсутствие жениха для принцессы Анны Венгерской, так как внук императора, Фердинанд, находился в это время в Испании. Но он справился и с этим. В соборе Святого Стефана, 22 июля, поседевший отец Маргариты в императорской мантии встал на колени рядом с двенадцатилетней принцессой и дал обет жениться. В соответствии с тщательно составленным соглашением было решено, что если в течение года не появится ни один из внуков Максимилиана и не женится на Анне, то он сам вступит в брак и сделает Анну императрицей. Одновременно девятилетние Мария Австрийская и Людовик Венгерский дали обет избрать друг друга мужем и женой на законном основании.

Двойная свадьба 1515 года сопровождалась блестящей чередой праздников, балов и церемоний. Трое детей, несомненно, больше всего радовались большому турниру, на котором сто мальчиков из дворян были посвящены в рыцари. Вероятно, меньше всего им понравились витиеватые приветственные речи на латыни от 22 членов факультета Университета. Приветственные адреса, которые позднее были изданы в форме книги, составили внушительный том.

Максимилиану знакомство с Сигизмундом I доставило величайшее удовольствие, он был восхищён, найдя в польском короле человека одухотворённого, с глубоким интересом к гуманизму и образованию. Император никогда не забывал, что без добрых услуг Сигизмунда принцесса Анна не была бы отдана замуж в дом Габсбургов.

– Венгры, – так он писал в одном из писем своей дочери, – которые не уважают своего короля, могли бы отдать прекрасную принцессу замуж за слугу или за своего подданного, к вечному позору королевского дома Австрии и Бога.

Максимилиан в своей манере решил вознаградить Сигизмунда. В одном из своих писем к Маргарите император как-то заметил, что для того, чтобы найти мужа для «мадам Элеоноры», своей старшей внучки, нужно дождаться смерти одной из трёх главных королев Европы – Франции, Англии или Польши. Когда последний через несколько лет потерял свою жену, старый сват решил предложить ему в качестве невесты Элеонору. Но сначала решил выяснить через Маргариту, что думает об этом браке его внучка.

– Что касается нашего мнения, – заявил Максимилиан, – мы желаем, чтобы упомянутый брак состоялся; ибо король Польши – прекрасный человек, правда, немного полноватый, с белым лицом, телом и руками, ростом с сеньора де Бержа в возрасте двадцати лет, но с более красивым лицом… Он управляет великим государством, любим своими подданными и всеми теми, с кем он общается, одним из которых являюсь я, а также весь мой двор. Ему, как он сказал мне своими собственными устами, сорок шесть или сорок семь лет, волосы у него уже немного седые; его королевство, расположенное в двухстах милях от Германии, большое, воинственное, и может собрать сто тысяч воинов… Король и весь его двор говорят по-немецки и по-латыни также хорошо, как на своём родном языке....

Маргарита ответила, что в соответствии с пожеланиями Максимилиана она побеседовала с Элеонорой о предполагаемом браке с королём Польши:

– Я говорила с ней от своего имени, рассказав о достоинствах и красоте упомянутого короля, о величии его королевства и обо всём, что можно было сказать по этому поводу; она слушала меня охотно, очень мягко и довольно робко, и после нескольких тонких уловок я смогла вытянуть из неё только те слова, которые… (увы, здесь письмо обрывается).

До «польской женитьбы» дело, однако, так и не дошло, Элеонору приберегли для короля Португалии. Тем временем эрцгерцогу Карлу исполнилось пятнадцать, и Максимилиан, объявив его совершеннолетним, передал ему бразды правления Нидерландами. В феврале 1515 года он был также провозглашён герцогом Брабантским, в апреле – графом Фландрским, а затем – графом Голландии и Зеландии и других владений.

Сохранилось письмо Карла президенту и советникам Фландрии:

– Очень дорогому и горячо любимому императору, нашему господину и дедушке, было угодно освободить нас от своей опеки и регентства, отдав управление нашей страной в наши руки, и мы даём согласие на то, чтобы нас приняли и присягнули на верность… Поэтому уместно и разумно, чтобы всё, что касается наших прав… отправления правосудия и других наших дел, отныне осуществлялось от нашего имени и под нашим титулом.

Обращаясь к депутатам от Генеральных штатов, Карл произнёс следующую речь:

– Господа, я благодарю вас за честь и большую привязанность, которые вы мне оказываете. Будьте хорошими и преданными подданными, и я буду вашим добрым принцем.

С Маргаритой, по-видимому, не советовались по поводу объявления Карла совершеннолетним до тех пор, пока это не стало свершившимся фактом, и вполне можно понять, что, привыкнув к власти в течение восьми лет, она испытывала некоторую тайную тревогу. Господин де Крой, сеньор де Шевре, всегда стремился исключить её из правительства, поэтому для дочери императора было дополнительным ударом узнать, что теперь, как советник Карла, он может лишить её доверия племянника. Маргарита больше не председательствовала в Государственном совете, и к ней обращались только для проформы. Письма императора ей не передавались, и до неё даже доходили слухи о том, что её обвиняли в алчности и в том, что она была плохой правительницей. Маргарита была глубоко возмущена этими обвинениями и пожаловалась своему отцу. Максимилиан ответил, что он написал Карлу и приложил копию письма:

– Мы не сомневаемся, что из-за чести и любви, которыми Вы обязаны нашей очень дорогой дочери, Вашей тёте, Вы сообщаете ей о своих главных и наиболее трудных делах и пользуетесь её добрыми советами, в которых, по естественным причинам, Вы всегда найдёте больше утешения, помощи и поддержки, чем в чьих-либо других. …с любовью умоляя Вас помнить о том, как она трудилась во время Вашего несовершеннолетия в управлении Вашей страной… а также, что Вы – её сердце, надежда и наследник, будете давать ей хорошее содержание, такое, какое она получала до сих пор… потому что она вполне заслужила это…

20 августа 1515 года Маргарита представила своему племяннику перед собравшимся советом меморандум, в котором отчиталась во всех средствах, израсходованных во время своего регентства. Этот доклад начинался так:

– Монсеньор, насколько я понимаю, различными способами Вам пытаются внушить подозрения в отношении меня, Вашей смиренной тёти, чтобы лишить меня Вашей доброй воли и доверия, что действительно было бы плохой компенсацией за услуги, которые я оказывала Вам до сих пор…

Далее она горько жалуется на то, что её отодвинули в сторону, и протестует против клеветы, выдвинутой против неё. Чтобы оправдать своё поведение, она вспоминает о своих заслугах во время несовершеннолетия Карла и твёрдо утверждает, что всегда действовала честно и преданно без какой-либо выгоды для себя, служа племяннику из любви, без всякой мысли о выгоде. Если в подробном отчёте, представленном Совету, будет обнаружена какая-либо ошибка, она просит указать ей на неё в присутствии принца, чтобы она могла ответить сама:

– Я предпочитаю, чтобы они говорили при мне, а не за моей спиной.

Затем тётка Карла рассказала обо всех основных действиях своего правления, начиная с того времени, когда император впервые доверил регентство её заботам, и вспомнила свою долгую борьбу с герцогом Гельдернским, которому помогал король Франции, нарушив все договоры и «не боясь ни Бога, ни людей»; и раскрыла ту роль, которую она сыграла в союзе с Англией, а также в Камбрейском договоре, успешно заключённом только после её долгих страданий и хлопот. Она с негодованием отрицала, что была причиной возобновления войны с Гельдерном, ибо всегда стремилась к миру.

– И какова же была награда за всё это служение и самопожертвование? – риторически восклицает Маргарита.

С момента своего назначения регентшей она отдавала всё своё время и средства на службу своему племяннику, потратив более трёх тысяч флоринов из своего собственного дохода. Хотя от неё скрыли дату объявления Карла совершеннолетним, если бы у неё спросили совета, она бы не стала возражать, но её мнения больше не спрашивали, и с помощью клеветнических обвинений пытались навредить ей в отношениях с племянником. Вдобавок, выплата её пенсии была намеренно отложена, хотя каждый дворянин мог рассчитывать на получение причитающегося ему пособия.

– Если больше, – добавляет она, обращаясь к своему племяннику, – то я твоя единственная тётя, и у меня нет другого сына или наследника, кроме тебя, и я не знаю никого, кому твоя честь была бы дороже, чем мне. Вы можете быть уверены, монсеньор, что, когда Вам будет угодно воспользоваться моими услугами и относиться ко мне с разумным уважением, я буду служить Вам хорошо и преданно, не щадя ни себя, ни своего имущества, как я делала до сих пор. Но если Вам угодно прислушаться к тому, что они говорят Вам против меня, и позволить, чтобы со мной обращались так, как сейчас, я бы предпочла удалиться и заняться своими собственными незначительными делами, о чём я уже просила императора через моего секретаря Марникса…

После того, как юный принц выслушал это красноречивое оправдание, он заявил, и канцлер согласился с ним, «что мадам не будет полностью отстранена от всех дел, со многими другими прекрасными словами и обещаниями». На обороте документа, предоставленного Маргаритой, было 150 имен советников, присутствовавших при этом, а в конце – полный отчёт о деньгах, полученных в разное время от провинций, и приложение со списком её собственных сокровищ, которые она истратила во время своего регентства. Мир между Маргаритой и её племянником был вновь восстановлен, и она сопровождала Карла на различных торжествах, посвященных его совершеннолетию.

Следующая выдержка взята из меморандума Маргариты и касается подарков (или взяток), которые она преподнесла разным лицам.

1. Герцогу Юлихскому, который сопровождал её при возвращении из Германии, большой серебряный с позолотой кубок, подаренный ей городом Антверпеном.

2. Контролёру Кале, прибывшему с посольством от короля Англии, полдюжины кубков, два кувшина и две бутыли, все из серебра…

3. Английским послам, прибывшим для переговоров о браке между ней и покойным королем Генрихом VII, и впоследствии отправленным для участия в заключении Камбрейского мира, а именно графу Суррейскому, золотой кубок весом триста фунтов…; Ричарду Вингфилду, второму послу, двадцать ярдов бархата, двадцать ярдов атласа и двадцать ярдов дамаста; третьему послу… двадцать ярдов бархата и двадцать ярдов дамаста, а их герольду – двадцать ярдов дамаста.

4. Монсеньору легату после Камбрейского договора, очень красивый золотой кубок весом почти в шестьсот унций, с крышкой, украшенной крупным жемчугом, образующим пять трилистников по пять жемчужин в каждом, и между каждым трилистником очень красивый рубин… «Короче говоря, этот кубок, увенчанный большим и красивым изумрудом, был оценён более чем в четыре тысячи золотых флоринов». (Кардиналу д'Амбуазу он показался настолько изысканным и красивым, что он счёл своим долгом преподнести его королю Людовику XII).

5. Епископу Парижскому, как духовному лицу, был подарен красивый и богатый «Часослов», который был куплен у Майярде за сумму в четыреста золотых дукатов. Он был украшен золотом, и на обеих крышках красовались два превосходных бриллианта, а на закладке – крупный рубин в прозрачной оправе, который оценивался более чем в тысячу флоринов, и к которому были прикреплены двадцать пять шёлковых шнурков, каждый из которых был отделан жемчужиной.

6. Графу Карпи – две большие и дорогие серебряные бутыли хорошей работы, которые «мадам привезла из Испании…».

7. Герольдам и другим служителям французского посольства – от четырёхсот до пятисот золотых флоринов. «Всё это сделано для того, чтобы лучше поддерживать мир и любовь между Францией и этим домом, как того требуют дела». Другие послы, офицеры и дворяне получили различные подарки на сумму в пять тысяч флоринов.

Кроме того, в течение трёх лет вместо того, чтобы получать пенсию за свои заслуги, она тратила своё приданое до тех пор, пока его хватало. И за время своего правления никогда не выплачивала никаких вознаграждений своим придворным из средств Карла.

Этот документ, исправленный на полях рукой Маргариты, хранился в двух экземплярах в архивах Лилля.

Совершеннолетие Карла ознаменовалось повсеместными пышными праздниками. Папа преподнёс ему Золотую розу, а Максимилиан в письме Маргарите 8 декабря, выразил надежду, что она проследит за тем, чтобы посол папы, привёзший подарок, был хорошо принят Карлом, и приказал выдать ему сумму в 700 фунтов. Хронист Тайяр приводит интересный отчёт о торжественном въезде молодого эрцгерцога в Дуэ в сопровождении Маргариты:

– 15 мая 1516 года Карл, король Испании и граф Фландрии, совершив свой торжественный въезд в Дуэ, на следующий день, 16-го, отправился на рынок, чтобы принять клятвы верности. Площадь перед дворцом была богато увешана бархатом и золотой тканью. После прослушивания мессы появился король в сопровождении своей тёти, мадам Маргариты Австрийской, и своей старшей сестры. Он принёс присягу в установленном порядке, и точно так же все присутствующие присягнули ему на верность.

Перед этим, ещё 23 января, скончался Фердинанд Арагонский. Хотя престарелый король женился «по политическим причинам», он был внимательным и нежным мужем, который, по сообщениям, испытывал сильное сексуальное влечение к своей молодой жене, а также к другим женщинам:

– Наш (король), если он не избавится от своих аппетитов, скоро отдаст свою душу Творцу, а тело земле; он уже на 63-м году жизни и не позволяет своей жене разлучиться с ним, и её ему недостаточно, по крайней мере, в его желании.

После смерти их общего с Жерменой ребёнка Фердинанд не унывал и, по словам Мартира Анжуйского, королевского летописца, ел «определённые деликатесы, чтобы возбудить венерический аппетит». Рассказывают, что королева приказала приготовить рагу из бычьих яичек, которое подали Фердинанду перед его кончиной.

По его завещанию королевство Арагон должен был унаследовать младший брат Карла, который был любимчиком старого короля. Но в последние минуты жизни, возможно, раскаявшись в этом несправедливом решении, он составил дополнение, в котором не только объявлял Карла наследником всех своих земель, но также сделал его великим магистром военных орденов, оставив эрцгерцогу Фердинанду пенсию в размере 50 000 дукатов в год. Хотя королева Хуана Безумная была ещё жива, Карл принял титул короля и впервые был провозглашён сувереном Кастилии и Арагона совместно со своей матерью в Брюсселе, где в соборе Святой Гудулы были отслужены заупокойные мессы по королю Фердинанду.

Дважды один из рыцарей Золотого руна громко крикнул: «Дон Фердинанд». Дважды последовал ответ: «Он мёртв», и на этом большое знамя с грохотом упало на землю. Затем герольд воскликнул: «Да здравствуют донна Хуана и дон Карл, милостью Божьей католические короли», после чего племянник Маргариты, сняв траур, принял меч правосудия и взмахнул им. Но в Испании присвоение королевского титула Карлом было расценено как нарушение обычаев и вызвало недовольство. Тем не менее, кардинал Хименес провозгласил своего молодого господина королём Кастилии. Регентство же этого королевства было доверено Фердинанду Австрийскому до прибытия Карла, а регентство Арагона – внебрачному сыну покойного короля, архиепископу Сарагосскому.

Прежде, чем Карл унаследовал Испанские королевство, его сестра Мария уже покинула дом ради своего короткого, хотя и сравнительно счастливого брака с Людовиком Венгерским, в то время как Изабелла начала свою несчастную жизнь с жестоким и распущенным Кристианом II Датским. В Брюсселе осталась только старшая сестра Карла, Элеонора Австрийская. Примерно в это время у неё, по-видимому, был довольно серьёзный роман с красавцем Фридрихом, графом Пфальцским, который считался самым образованным дворянином при дворе и личным другом Карла, несмотря на разницу в возрасте между ними в семнадцать лет. Привязанность между графом и Элеонорой была взаимной и привела к тайной переписке. Когда сеньор де Шевре донёс об этом Карлу, тот обыскал сестру и в корсаже Элеоноры нашёл любовное послание.

– Из-за этого его постоянства в подобных делах, – иронически написал дипломат Спинелли королю Генриху VIII, – многие отмечают его хороший характер и отвагу, и то, что он будет скор в своих решениях и намного превзойдёт других правителей.

Заставив влюблённых поклясться в присутствии нотариуса, что они не состоят в тайном браке, Карл затем прогнал Фридриха со двора, а сестру срочно обручил с Эммануилом, королём Португалии, несмотря на то, что тот был старше Элеоноры на тридцать лет. Тем не менее, Элеонора оставалась преданной брату до конца своей жизни, когда отправилась вместе с ним в изгнание. В то время как он писал в своих письмах, обращаясь к другим сёстрам: «Мадам, моя хорошая сестра», Элеоноре одной он всегда писал: «Мадам, моя лучшая сестра».

Воспитанный куртуазным Уильямом де Кроем, сеньором де Шевре, под руководством кардинала Адриана Утрехтского, Карл развил у себя манеры и характерные черты наполовину патриция, наполовину плебея, что, вероятно, было связано с противоположным влиянием его наставников. Учтивые манеры де Кроя придали ему величественную осанку, сдержанность и достоинство, которые впоследствии привязали к нему испанцев; в то время как от Адриана он перенял общительность, непринуждённость и простоту в обращении, которые сделали его столь любимым своими фламандскими подданными.

Хотя Карл проявлял заметное отвращение к наукам и литературе и предпочитал военные упражнения изучению государственного управления, де Шевре, однако, заставил его изучать историю не только его собственных королевств, но и тех, с которыми они были связаны. С началом его правления во Фландрии воспитатель также приучил Карла заниматься делами и убедил его читать все документы, относящиеся к государственным делам, присутствовать на совещаниях своих тайных советников и самому предлагать им те вопросы, относительно которых ему требовалось их мнение. Благодаря такому воспитанию внук императора приобрёл привычки к серьёзности и вдумчивости, которые он демонстрировал в более зрелом возрасте.

Когда французский посланник однажды выразил удивление усердием Карла, де Шевре ответил ему:

– Друг мой, я его наставник и господин. Когда я умру, я хочу, чтобы он был свободен, потому что, если он сам не разберётся в своих делах, после моей смерти ему придётся искать другого наставника, и полагаться на других.

Карл не спешил, однако, сразу же вступать во владение своим Испанским королевством. Известие о смерти Фердинанда застало его в разгар войны с герцогом Гельдерским. Поэтому он смог выехать в Испанию лишь в 1517 году после заключения мира в Нойоне и неоднократных просьб кардинала Хименеса и советов Максимилиана. Прежде чем пуститься в путь, Карл (пока неофициально) сделал Маргариту регентшей Нидерландов и назначил Совет в помощь ей.

В свой черёд, Максимилиан написал Маргарите, умоляя её продолжать помогать племяннику:

– Моя добрая дочь… Зная, что мой упомянутый сын потребует от Вас выполнения почётного поручения, мы желаем и требуем, чтобы Вы выполнили его; поступая таким образом, Вы сделаете нечто очень приятное и почётное для себя, как Вы более ясно поймёте из слов наших заместителей, господ Андре де Бурго и Никаси.

Сопровождаемый своей сестрой Элеонорой Австрийской, невестой короля Португалии, своим канцлером де Шевре, и великолепной свитой фламандских дворян, Карл отплыл из Влиссингена 18 сентября с флотилией из 40 кораблей. О подробностях этого путешествия известно из дневника юного камергера Карла, которого звали Лаурент Виталь. Между Дувром и Кале путешественников преследовал пиратский корабль, наверное, один из тех английских пиратов, которые подстерегали богатые фламандские купеческие суда. Его прогнали парой пушечных выстрелов. Из-за опасности пожара все пассажиры должны были ложиться спать без свечей. Железные фонари были только у Карла, его сестры и пары высокопоставленных лиц. Несмотря на все эти меры предосторожности, ночью на одном из кораблей начался пожар. Над водой пронзительно звучали ужасные крики о помощи: «Боже! Помоги!» Все 150 человек, мужчины и женщины, которые находились на борту, погибли. Де Шевре дал приказ не будить Карла и его сестру. Когда утром принцу сообщили о трагедии, он заявил:

– Лучше бы я потерял все свои тронные регалии, чем столько добрых людей!

В промежутках между такого рода приключениями, жизнь на борту плавучего дворца была уменьшенной копией жизни при дворе. Звуки труб приветствовали туманное утро, музыка сопровождала каждую трапезу. Карл, проснувшись, шёл сначала на палубу, чтобы поздороваться с сестрой, где они вместе на свежем воздухе произносили перед распятием утреннюю молитву. В обществе своих друзей они проводили день, читая хроники, играя в шахматы, беседуя и слушая дерзкие шутки шутов Карла. Вечером, при заходе солнца, все собирались на палубе и пели «Аве Мария» и «Приветствую Регина».

Когда они достигли испанских вод, через некоторое время чёрный густой туман накрыл всё так, что рулевые больше не видели курс. За туманом последовал такой ужасный шторм, что волны, высокие как горы, швыряли корабли туда-сюда. На борту все были смертельно больны, а юный король Карл молился на коленях, обещая процессии, посты и подаяния, если Господь укажет ему надёжный проход к его королевству.

Наконец, буря улеглась и через 12 дней после того, как они покинули Влиссинген, они увидели землю. Но они отклонились от курса и, вместо того, чтобы бросить якорь в Бискайе, Карл, который опасался новой перемены погоды, приказал своему кораблю пристать к пустынному берегу Астурии. Лодка доставила маленькое общество на морское побережье, в то время как остальной флот поплыл дальше под парусами в Сантандер.

Вскоре выяснилось, что приключения Карла ещё только начались, потому что жители гор этого дикого берега приняли причаливших за турецких пиратов и хотели разделаться с ними. Только заметив многочисленных дам, они убрали свои кинжалы и пики. Придворная свита наняла мулов и тележки для багажа и после этого Карл, Элеонора и их друзья отправились в путь через суровую страну в направлении Вальядолида, столицы Кастилии. Одни едва избежали смерти, переходя вброд через вздувшиеся горные ручьи, другие поскользнулись, когда они проходили по едва заметным звериным тропам вдоль отвесных склонов. Ледяной дождь и снег полностью промочили их, они заболели от еды и питья, которое они доставали в бедных деревнях. Некоторые умерли от высокой температуры, потому что поблизости не было помощи. Карл тоже заболел, и все общество вынуждено было остановиться в убогой, бедной и заброшенной деревне. Там в вонючих хижинах нельзя было найти ни клочка чистой земли, на который можно было бы поставить кровать короля. В конце концов, в сарае соорудили палатку, покрыли внутренние стены тончайшими обоями и повесили шедевры фламандской живописи. В то время как снаружи бушевал шторм и лил дождь, Карл спал до тех пор, пока не отдохнул и смог продолжить путешествие.

В течение шести недель он путешествовал по дикой горной местности, не заходя ни в один крупный город. Только в последний день октября коннетабль Кастилии встретился с ним, и вскоре знать тоже начала стекаться для приветствия своего государя со всех концов королевства. Но прежде, чем Карл показался своему народу, он навестил свою мать и десятилетнюю сестру Екатерину в Тордесильясе. Посещение это имело как политические, так и личные причины. Кастильцы, земляки Хуаны, всё ещё рассматривали её как свою законную королеву и считали её околдованной, но ни в коей мере не сумасшедшей. И пока она была жива, Карл в действительности мог быть только соправителем.

Самая младшая дочь Филиппа и Хуаны, как известно, родилась уже после смерти отца, и потому была особенно дорога матери, которая стерегла её, как тигрица – Хуана верила, что обожаемый муж разговаривает с ней посредством лепета дочери. Пройти в альков, где спала Екатерина, можно было только через спальню Хуаны, и отобрать её у матери никто не осмеливался. Прислуживали им две женщины, еда была очень простой, обычно хлеб и сыр, да и те оставляли под дверью – Хуана отказывалась есть в чьём-либо присутствии и не разрешала убираться в своей спальне.

За несколько лет до того епископ города Малаги навестил королеву и сообщил, что она стала спокойнее и больше не кричит на служанок:

– Но, за то время пока я был там, она не надевала свежее белье, не причесывалась и не умывалась. Мне сказали, что она спит на полу, ест с тарелки, сидя на полу, и не ходит к мессе.

Кроме того, добавил епископ, она страдает «недержанием мочи».

Когда Карл и Элеонора вместе с несколькими приближёнными, которые знали Хуану вначале её замужества, приблизились к порогу её комнаты, камергер Лаурент Виталь перехватил факел у одного из слуг, чтобы осветить Карлу путь к комнате его матери. Но тот твёрдым движением руки резко отмёл его в сторону:

– Мы не хотим света!

Он и его сестра вошли в комнату и быстро закрыли дверь. Виталь остался снаружи и был вынужден удовлетворить своё любопытство сообщениями из вторых рук, которые исходили от немногих свидетелей. Брат и сестра приблизились к своей матери, которую они не видели много лет – Карл впереди, Элеонора на шаг позади слева, как предписывала субординация. Они трижды поклонились ей, каждый поклон глубже и почтительнее, чем предыдущий, третий до земли. Карл взял руку матери, чтобы поцеловать её, но она быстро отняла её и обняла их обоих.

Карл произнёс немногие слова формального приветствия, которые он, несомненно, приготовил:

– Мадам, мы Ваши верноподданные и послушные дети, счастливы видеть Вас в добром здравии, за что мы благодарим Бога. У нас давно было желание проявить к Вам уважение и почтение, предложить наши услуги и выразить наше повиновение.

Мать смотрела на них, не говоря ни слова, только улыбалась и кивала. Сразу после этого она спросила удивленно:

– Вы действительно мои дети? Вы так выросли за такое короткое время!

Потом она сказала то, что конечно сказала бы любая другая мать:

– Дети, у вас, наверняка, было длинное и утомительное путешествие. Неудивительно, если вы устали. Поскольку уже поздно, ложитесь лучше пораньше спать и отдыхайте до утра.

Молодые люди кивнули, попрощались с ней и откланялись. Визит к матери произвёл такое тягостное впечатление на короля, что он сказал стоявшей у дверей страже:

– Мне кажется, самой нужной и необходимой вещью будет, чтобы никто не мог увидеть Её Величество. Потому что ничего хорошего из этого выйти не может.

Только канцлер Карла, хитрый де Шевре, остался, потому что должен был ещё провести переговоры. Он предложил Хуане полностью уступить старшему сыну власть и правление, чтобы «избавить её от некоторых неприятностей», и добился того, что она подписала приготовленный документ.

Во время первого посещения Тордесильяса Карл и Элеонора также впервые встретили свою младшую сестру Екатерину. «Одинокая, скромная принцесса», как её назвал Виталь, все эти годы делила с матерью её тюрьму. Она жила в маленьком помещении, расположенном позади комнаты Хуаны, где не было даже окна! И никого не видела, кроме своей матери, двух старых служанок и священника. Незадолго до появления брата и сестры, почётному шевалье (оруженосцу) её матери пришла в голову идея проломить стену, чтобы ребёнок, по крайней мере, мог «видеть идущих в церковь, или прохожих, или лошадей, которые пили из корыта». Когда же Екатерина замечала детей, то просила их поиграть с ней. Для того, чтобы они охотно приходили снова, она часто сбрасывала им вниз кусочки серебра.

Виталь пишет о ней, как о прелестной маленькой девочке, очень кроткой, красивой и грациозной. Из всех детей Хуаны она больше всех походила на своего красивого отца, особенно, когда смеялась. Одинокая жизнь маленькой девочки оставила свои следы: она очень мало говорила. Когда старший брат и сестра пришли, чтобы навестить Екатерину, она была одета, как служанка: поверх скромного серого платья на ней была овечья куртка, какую носили крестьяне, а светлые волосы были собраны сзади в косу. Положение сестры глубоко взволновало Карла и Элеонору. И они решили, что в Вальядолиде подумают, как ей помочь.

Прибытие молодого короля вызвало большое волнение как среди высших, так и низших слоёв общества, и все строили предположения о его внешности, характере и достижениях. Епископ Бадахоса прислал кардиналу Хименесу следующее интересное, хотя и несколько преувеличенное описание Карла и его окружения:

– У принца есть хорошие стороны, но его воспитывали изолированно от мира, и, в частности, он слишком мало знает об Испании. Он не понимает ни единого слова по-испански. Он беспрекословно подчиняется своим советникам; но поскольку ему пошёл семнадцатый год, было бы хорошо, если бы он принимал участие в обсуждениях своего Совета.

– Месье де Шевре – самый влиятельный человек при дворе принца, – продолжает епископ, – он благоразумен и мягок, но алчен. То же самое можно сказать и о канцлере Бургундии. В целом, любовь к деньгам – главный грех фламандцев. Они покупают и продают правительственные должности, и следует опасаться, что они введут такой же обычай в Испании… Месье де Шевре – француз по происхождению, и принц находится в полном подчинении у короля Франции. Принц подписывает свои письма французскому королю: «Ваш покорный слуга и вассал»… и хотя для других он подписывается как «Принцепс», ему нравится, когда его называют королём…

Здоровье кардинала Хименеса тем временем стремительно ухудшалось. Когда до него дошла весть о прибытии Карла в Испанию, он немного оживился и отправил молодому королю приветственные письма, полные добрых советов о том, как наилучшим образом завоевать расположение своего народа. Карл ответил в самой почтительной манере, но его фламандские министры, опасаясь, что кардинал будет оказывать на него слишком большое влияние, воспрепятствовали их встрече, удержав короля на севере и отдалив его от Хименеса. По их совету Карл написал кардиналу другое письмо, лишив его не только регентства, но и всякого участия в государственных делах. Когда письмо доставили Хименесу в Роа, он был опасно болен.

Посол Адриан де Бурго был с ним, но побоялся сообщить ему о королевском приказе, и великий кардинал, который сохранил королевство Кастилия в неприкосновенности для своего господина, скончался, так и не узнав о неблагодарности Карла. Он умер 8 ноября 1517 года на восемьдесят третьем году своей жизни. Теперь у де Шевре не было соперника, и он надеялся стать таким же могущественным в Испании, каким был в Нидерландах.

Глава 9

Смерть Максимилиана

Во время своего первого путешествия по Испании осенью 1517 года Карл, кроме матери и младшей сестры, также встретился со своим братом Фердинандом. Когда он с Элеонорой отправился из Тордесильяса в Вальядолид, столицу Кастилии, Фердинанд поскакал к нему навстречу с большой свитой, состоящей из грандов, кардиналов и оруженосцев.

Братья Габсбурги выросли далеко друг от друга в разных странах, говорили на разных языках, находились под влиянием различных культур. Положение вещей было таково, что четырнадцатилетний Фердинанд был не только преемником Карла, но и его опаснейшим соперником. Родившийся на испанской земле и воспитанный своим дедом, королём Фердинандом, чтобы стать его наследником, он был в Арагоне чрезвычайно популярен. В Карле, напротив, видели чужого принца, окружённого свитой незваных чужаков. Кроме того, канцлеры обоих принцев попытались посеять раздор между ними. Незадолго до того, как Карл отправился в путь из Нидерландов, он написал своему брату и просил его не обращать особого внимания на тех людей из своего окружения, которые плохо отзывались о старшем брате.

К счастью, при первой встрече, казалось, они сразу понравились друг другу. С того момента, как Фердинанд соскочил с коня и низко поклонился Карлу, братья не отходили друг от друга. В первый вечер Фердинанд протянул Карлу чашу для умыванья и полотенце, за ужином он сидел по правую руку от брата и впервые в жизни попробовал восхваляемые бургундские сладости и лакомства. На следующий вечер Карл снял цепь Ордена Золотого Руна и надел её на брата. Даже предубеждённо настроенный канцлер де Шевре не мог ни в чём придраться к Фердинанду. Виталь свидетельствовал, что мальчик «любезен и у него хороший характер, он ведёт себя по отношению к старшему брату-королю очень открыто и скромно».

18 ноября 1517 года, через десять дней после смерти Хименеса, Карл в сопровождении младшего брата и старшей сестры, а также великолепной свиты дворян, послов и цвета испанской армии торжественно въехал в Вальядолид. Торжественная процессия медленно продвигалась по узким улочкам города. Первыми шли тридцать сокольничих с птицами на запястьях, некоторые были одеты в королевские ливреи белого, жёлтого и красного цветов, другие – в красно-зелёные цвета Фердинанда Австрийского, затем двести королевских гвардейцев, отряд испанских уланов с оркестром из барабанов и флейт, за ними следовали двадцать всадников из числа королевских конюших. Сзади ехали триста испанских и фламандских дворян, затем двести латников с иностранными послами и герольдами, и, наконец, появился Карл в плаще из малинового шёлка и золотой парчи поверх стальных доспехов, восседающий на гарцующем коне.

На последовавшие затем праздники и турниры люди стекались издалека со всех окрестностей, чтобы увидеть своего короля. Сначала Карл отличился на турнирах, а впоследствии, чтобы угодить испанцам, выступил на арене и убил быка.

Тем не менее, не всё шло так гладко, как хотелось бы. Многие бургундцы из свиты Карла относились к испанцам пренебрежительно и этим вызывали ненависть к себе. В Вальядолиде испанским священникам пришлось покинуть свои дома, чтобы освободить помещения для придворных Карла. Они пытались отомстить, отказываясь служить мессу в присутствии посторонних, и даже требовали отлучения их от церкви. Кастильцы упрекали бургундцев в похотливости и пьянстве и заявляли, что вынуждены защищать от них своих жён с помощью замков и решёток. Нередко придворные Карла «испытывали радость» оттого, что им сваливался на голову цветочный горшок, когда они шли домой, «при этом гвардия их об этом не предупреждала». Таким образом, случаи взаимных нападений и обвинений становились всё более грубыми и частыми.

Вскоре после того, как королевский двор разместился в Вальядолиде, Карл и Элеонора решили освободить свою младшую сестру из темницы. Проблема была в том, что это могло обеспокоить Хуану. Потому что из комнаты девочки, как уже говорилось, не было другого выхода, кроме как через комнату её матери.

Однако выяснилось, что старый фламандский слуга по имени Бертран, который много лет тому назад приехал в Испанию в свите Филиппа Красивого, всё ещё жил в Тордесильясе и пользовался доверием Хуаны. Этот человек заметил, что редко посещаемая галерея замка соприкасалась снаружи с одной из стен комнаты Екатерины. И он предложил сделать отверстие в стене, чтобы в него смог пройти человек. С внутренней же стороны дыру прятали за занавесом.

В назначенную ночь Карл послал из Вальядолида внушительный эскорт, который должен был торжественно принять его сестру: 200 дворян под предводительством рыцаря Золотого Руна, с ними дамы бургундского двора и старая нянька Карла, Анна де Бьюмонт. Все они ждали в темноте на маленьком мосту вблизи замка.

Через час после полуночи Бертранд бесшумно прокрался босиком, одетый только в камзол, через отверстие в стене в комнату маленькой принцессы. Он взял факел, который, «как это принято в покоях принцев и важных господ, горел всю ночь напролёт» и разбудил служанку Екатерины. Женщина вскочила испуганная и смущённая, но она не закричала, потому что хорошо знала Бертрана. Он сказал, что пришёл по приказу короля и добавил:

– Было бы хорошо, мадам, очень осторожно разбудить нашу маленькую госпожу. Потом я сообщу ей в Вашем присутствии, что король, наш милостивейший господин, велел мне исполнить.

Когда Екатерину разбудили, Бертран низко поклонился ей и сказал, что она должна быстро и бесшумно одеться, потому что её брат послал своих людей, чтобы привезти её ко двору, и они дожидаются встречи с ней. Однако маленькая принцесса с удивительным для десятилетнего ребёнка присутствием духа возразила:

– Послушай, Бертран… Но что скажет королева, моя мать, если она спросит обо мне и не сможет меня найти? Конечно, я подчинюсь королю, но я думаю, что лучше было бы, чтобы я тайно подождала где-нибудь в городе, и могла бы увидеть, довольна ли моя мать королева без меня. Если она будет спокойна, тогда я пойду к моему брату. Если же она будет очень несчастна, тогда можно будет сказать ей, что я больна и врачи предписали мне перемену воздуха.

Бертран возразил, что она должна пойти с ним немедленно или это будет неповиновение королю, «Вашему дорогому господину и брату». После этого девочка начала плакать из-за любви к своей матери, которую она должна была покинуть, не сказав ни слова на прощание. Екатерина позволила одеть себя и затем в сопровождении двух служанок её проводили через отверстие в стене и далее к королевскому эскорту. В паланкине, в котором её несли в Вальядолид, придворные дамы провели всю ночь, напевая ей, и пытаясь её развеселить.

Утром они прибыли в город и Екатерину сразу же проводили в комнату её сестры Элеоноры. Верный Виталь, который подслушивал снаружи у двери, вскоре после этого услышал смех и женскую болтовню. Он убедился, что всё в порядке:

– Не было ничего другого, кроме смеха и веселья жизни.

Старшая сестра и придворные дамы быстро превратили маленькую девочку в принцессу. Они сняли с неё серое платье из грубого льна и облачили её в длинное платье из фиолетового сатина, расшитое золотом. Придворные дамы распустили её волосы и сделали причёску в кастильском стиле, которая, по словам Виталя, «удивительно шла к ней, потому что Екатерина была красивой девочкой, красивее, чем любая из её сестер или какая-нибудь другая девочка, которую я там видел».

На следующий день, в воскресенье, Екатерина сопровождала брата и сестру на турнир, который продолжался весь день и дальше при свете факелов до самой ночи. После этого все танцевали.

Между тем, Карл попросил Бертрана не сводить глаз со своей матери и сообщать ему, всё ли в порядке. Как раз в это воскресенье Хуана послала одну из своих служанок в комнату дочери, чтобы та привела ребёнка. Женщина вернулась и с большим огорчением вынуждена была сообщить, что комната пуста. Хуана прошла по всем комнатам дворца, душераздирающе рыдая и спрашивая о Екатерине. Она не хотела ни есть, ни пить и отказывалась спать.

Бертран ждал, надеясь, что боль душевнобольной королевы утихнет, он говорил с ней и просил её поесть что-нибудь.

– Ах, Бертран! – ответила она. – Не говори о еде и питье. Я не могу, моё сердце мучится заботой. Я не начну есть и пить, пока не увижу моего ребёнка.

Ничего не оставалось делать, как оседлать коня и скакать в Вальядолид, чтобы подробно сообщить Карлу о состоянии королевы, его матери, «чему король ничуть не обрадовался». Итак, Екатерине нужно было снова отправляться в Тордесильяс. Но Карл решил, что больше его сестра не должна жить в духовной тюрьме. Он выбрал для неё свиту из придворных дам и девушек её возраста, которые с этих пор постоянно должны были быть с ней, а также учителей и пажей. После чего сам проводил Екатерину обратно к матери в замок-тюрьму.

Король нашёл Хуану всё ещё в глубокой печали. После приветствия он сказал:

– Мадам, прошу Вас, перестаньте плакать. Я привёз Вам хорошую весть о моей сестре, которую я привёз обратно.

Затем он добавил, что Екатерина не должна быть больше заперта в задней комнате и жить в полном одиночестве. Она должна вращаться в обществе, соответствующем её возрасту и положению, иметь возможность играть и совершать прогулки на природе «для удовольствия и для её здоровья». Иначе она наверняка умрёт. И Хуана согласилась с сыном. С тех пор при каждом посещении Испании Карл навещал мать в Тордесильясе.

Местные красавицы, конечно же, не оставили без внимания юного короля. А тот написал своему другу, Генриху Нассау:

– Испанские дамы мне не очень нравятся, за исключением одной, да и та слишком сильно красится.

«Королевой» всех его празднеств стала Жермена де Фуа. Перед смертью Фердинанд доверил жену своему внуку, написав в своём завещании:

– Кроме Бога и Вас у неё больше никого не осталось.

И попросил передать ей Сиракузы на Сицилии, города Таррега, Сабадель и Вильяграса в Каталонии  и Базиликату в Неаполе, дававших годовой доход в размере 500 000 флоринов. Узнав о приезде Карла, Жермена, желая получить свою вдовью долю, поспешила к нему из Арагона, поселившись в монастыре Эль-Аброджо близ Вальядолида.

Семнадцатилетний Карл проявил большое уважение к своей двадцатидевятилетней «бабушке», вставал со своего места и обнажал голову, когда она входила в комнату, и обращался к ней, стоя на коленях. Кроме того, он просил её совета в некоторых делах. И подарил ей поместья Ольмедо, Мадригал де лас Альтас Торрес и Аревало в Испании. Примерно в это же время Жермену описывали как «не очень красивую, несколько неуклюжую, большую любительницу бездельничать и посещать банкеты, фруктовые сады и вечеринки». Тем не менее, она, когда хотела, умела нравиться мужчинам. Покойный Фердинанд частенько ревновал молодую жену к своим придворным и однажды заключил в тюрьму вице-канцлера Арагона Антонио Агустина «за то, что он домогался любви королевы Жермены». Неудивительно, что юный Карл, наконец, избавившись от опеки тётки и деда-императора, был очарован её огромными тёмными глазами, пышными волосами цвета меди и высоким ростом. К тому же, вдовствующая королева отличалась весёлым, хотя и твёрдым характером, и с ней можно было болтать по-французски. Рано лишённый материнской любви, Карл потянулся к этой опытной зрелой женщине (как Генрих II к Диане де Пуатье). Однако ни в донесениях иностранных послов, ни в современных хрониках нет ни единого упоминания об их романе, который, вероятно, удалось бы сохранить в тайне, если бы не всё тот же неугомонный Виталь.

– Эти двое хорошо поладили друг с другом, – многозначительно написал он в своём дневнике, куда заносил, среди прочего, и ежедневные сплетни.

После чего уже прямо добавил по поводу постоянно устраиваемых в честь Жермены турниров и банкетов: «И это не удивительно, ведь для влюблённых нет ничего невозможного». А когда по приказу Карла был срочно выстроен деревянный мост, связавший королевский дворец с резиденцией Жермены, это, по словам того же Виталя, «было очень удобно, особенно для влюбленных».

– Мадам Жермена ждёт ребёнка от меня, – вскоре признался Карл сестре. – Я хочу жениться на ней.

– Вдовствующая королева Арагона – прекрасная женщина. Но она не для Вас, – возразила Элеонора.

– Почему?

– Помните, что Вы сказали мне, когда я хотела выйти замуж за графа графом Пфальцского? Этот брак недостаточно престижен для одного из Габсбургов!

– Но Жермена принадлежит к королевскому дому Наварры!

– Наварра – слишком маленькое и незначительное королевство. К тому же, оно находится в вассальной зависимости от Франции…

Выдержав паузу, сестра Карла закончила:

– Боюсь, Ваши подданные и Церковь не поймут Вас, если Вы женитесь на своей сводной бабушке.

20 августа 1518 года, Жермена тайно родила дочь Изабеллу, которую поручила заботам монахинь. А позже выдала замуж за сына архиепископа Севильи.

Через неделю после прибытия в Вальядолид, епископ из Бургоса представил молодому королю двух незнакомцев: мускулистого загорелого моряка и нервного раздражительного астронома. В доказательство своей правоты они привели с собой двух чёрных рабов, а для разъяснения своих планов принесли глобус. Они показали линию на глобусе, которую папа Александр VI начертил в 1493 году, и которой он разделил земной шар точно на две половины. Все неоткрытые земли западнее этой линии должны были принадлежать Испании, а те, которые восточнее неё – Португалии. Моряк, которого звали Магеллан, заявил:

– Острова с пряностями, Ваше Величество, конечно же, отойдут Испании, если к ним можно будет приплыть с запада.

После чего добавил, что король Португалии выпроводил их, после чего они пришли к Карлу, чтобы попросить у него поддержку. Подумав, юный король кивнул:

– Мы готовы оплатить три четверти расходов путешествия.

И в марте 1518 года поставил свою подпись под соответствующим документом: «Я, Король». Карл едва мог дождаться, пока корабли были построены и оснащены. В августе 1519 года пять кораблей Магеллана отплыли из Севильи вниз по реке Гвадалквивир. А три года спустя единственный уцелевший корабль «Виктория» вернулся в порт Севильи. Магеллан остался лежать в чужой земле, на Филиппинах. Лишь крошечный остаток его команды – 18 оставшихся в живых человек, босиком, одетые в белые саваны и с горящими свечами в руках, направились к церкви Санта Мария де ля Виктория, чтобы поблагодарить Бога. С гордостью и радостью Карл написал своей тётке, что один из его кораблей обошёл вокруг земли и привёз ему имбирь, корицу, мускат и сандаловое дерево.

Вскоре ликование кастильцев по поводу прибытия Карла сменили ропот и недовольство:

– Почему все главные государственные посты отданы фламандцам?

Жан ле Соваж, великий канцлер Бургундии, был назначен канцлером Кастилии, а юному племяннику де Шевра было передано архиепископство Толедо, самое богатое церковное владение в Испании.

Кортесы открылись на фоне всеобщего недовольства 2 февраля 1518 года. Депутаты начали с возражений против того, чтобы новый канцлер председательствовал на их первом заседании. После нескольких бурных дебатов присяга на верность была принесена Карлу и его матери совместно, но было решено, что имя Хуаны должно стоять перед именем её сына во всех публичных выступлениях. Ещё было принято решение о щедрой субсидии в размере шестисот тысяч дукатов сроком на три года. Но Карлу предложили немедленно жениться и оставить своего брата в Испании до тех пор, пока не появится прямой наследник престола. На эти просьбы Карл давал уклончивые ответы, но когда его попросили выучить испанский, он ответил, что уже начал изучать этот язык. На самом деле он знал всего несколько слов, и его ответы были чрезвычайно резкими и неуверенными. Присутствовавший при этом итальянский посланник заметил:

– Он мало говорит, не обладает большими способностями и полностью подчиняется своим фламандским губернаторам.

В то же время маркиз Пескара, позже ставший одним из величайших испанских полководцев, сообщил, что за три аудиенции Карл не произнёс и трёх слов. Но молодой король ждал своего часа и вскоре должен был доказать, что он не такой уж пустозвон, каким позволял себе казаться.

Когда Карл стал королём, его министры стремились всячески сгладить враждебное отношение Максимилиана и Маргариты к Франции. Поэтому внук императора поспешил сообщить Франциску I о своём восшествии на престол и тот (завидуя в душе Карлу) отправил ему свои сердечные поздравления, выразив надежду, что их дружба станет ещё теснее. На что Карл восторженно ответил (не без хвастовства):

– Монсеньор, чтобы сохранить ту горячую любовь, которую я питаю к Вам, я хотел, как хороший сын хорошему отцу, сообщить Вам о своём благополучном вступлении на этот престол благодаря нашему Создателю, который управляет всем сущим, вчера, и после торжественной мессы в храме нашего упомянутого Создателя, в сопровождении многих послов, в том числе и Вашего, я был великолепно принят и единодушно признан господином и королём этих моих королевств Кастилии, Леона, Гранады и зависимых от них территорий прелатами, знатью и представителями из упомянутых королевств, с таким великим почтением и доброжелательностью, что… ничего не могло быть лучше…

Но Карлу предстоял долгий путь, и вскоре он, прихватив с собой сестру Элеонору и беременную Жермену, покинул Кастилию и отправился в Сарагосу, столицу Арагона, чтобы присутствовать на кортесах этого королевства. По дороге туда, в апреле 1518 года в городе Аранда, он, по совету своего канцлера, распрощался с Фердинандом со смешанными чувствами. Братья проскакали вместе верхом полмили до развилки. Когда младший брат хотел соскочить с коня, чтобы распрощаться по протоколу, Карл не позволил этого. Они обнялись как равные, оставаясь в седле с непокрытыми головами, и предались на волю Божью. Фердинанд повернул по направлению к морю, к порту Сантандер, а Карл вернулся в город.

Казалось, разлука опечалила его. Он подозвал маркиза де Агилара и попросил его скакать к брату с последним посланием.

– Маркиз, друг мой, – сказал Карл, – оставайтесь с моим братом, пока он не поднимется на борт. Кланяйтесь ему от меня и скажите ему, что он часто будет слышать обо мне. Возможно, мне захочется поохотиться вместе с ним в моём парке Дамвилд в Брюсселе на оленей и кроликов. Я уверен, ему там понравится.

Понравилось это Фердинанду или нет, он принял свою судьбу с достоинством. Никогда больше нога его не ступила на испанскую землю.

Этот благоразумный, но непопулярный маневр, вероятно, спас Карлу его испанские владения, поскольку в последовавшей за этим борьбе с кортесами Арагона испанцы охотно предложили бы корону его младшему брату, который вырос среди них и был любимцем всего народа.

Тогда же Карл простился и со старшей сестрой Элеонорой, которая 16 июля 1518 года вышла замуж за горбатого короля Эммануила, женатого сначала на Изабелле, а затем на Марии, дочерях Фердинанда Арагонского. С помощью этого союза Карл нейтрализовал любую помощь, которую Португалия могла бы оказать испанцам в случае восстаний против него.

Всё это время Маргарита с тревогой следила за каждым движением своего любимого племянника и была хорошо проинформирована о его приёме и успехах. В одном из своих писем Максимилиану она пишет:

– Вчера я получила письма от короля, моего господина и племянника, который чувствует себя очень хорошо и ведёт себя так мудро и осмотрительно, что это к его великой чести и выгоде. Насколько я понимаю, он подумывает о том, чтобы прислать сюда своего брата примерно в апреле месяце, чего я очень желаю.

24 июля 1518 года Карл издал указ в Сарагоссе, наделяющий Маргариту всей полнотой власти, как если бы она была правительницей, в результате чего в Нидерландах было опубликовано следующее объявление:

– Мы постановили, что наша дорогая госпожа и тётя, мадам Маргарита, эрцгерцогиня Австрийская, вдовствующая герцогиня Савойская и т.д., отныне должна собственноручно подписывать все письма, акты и документы, которые издаются для нас и для нашего дела там и которые должны быть скреплены нашей печатью.

Максимилиан был в восторге, когда услышал о возобновившемся доверии Карла к своей тётке, и написал дочери, выразив свою радость в следующем письме, которому суждено было стать одним из последних:

– Дорогая и горячо любимая дочь, мы… узнали… о чести и власти, которыми наш добрый сын, король-католик, недавно наделил Вас, что доставляет нам огромное удовольствие, и мы искренне надеемся, что Вы настолько оправдаете себя в руководстве его делами, что, как Ваш хороший племянник, он будет всё больше… способствовать укреплению Вашего авторитета…

С лета здоровье Максимилиана постепенно ухудшилось. В июле он в последний раз председательствовал на сейме в Аугсбурге и искренне настаивал на исполнении двух своих самых заветных желаний – организации крестового похода против турок и обещания курфюрстов обеспечить наследование императорской короны его внуку Карлу. Для этой последней просьбы существовало препятствие, заключавшееся в том, что, поскольку сам Максимилиан никогда не был коронован папой, Святой Престол рассматривал его только как короля римлян, и поэтому Карл не мог быть облечён этим достоинством. Максимилиан, однако, не жалел средств для достижения своих целей и щедро давал взятки везде, где считал это целесообразным. Поначалу Карл возражал против непомерной цены, которая была назначена за императорскую корону, хорошо зная, с каким трудом ему придётся собирать обещанные суммы в Испании, но его дед и Маргарита со своими советниками отклонили его возражения и настоятельно посоветовали ему не торговаться, опасаясь, что французский король извлечёт выгоду из его скупости. Маргарита выразилась по этому поводу так:

– Господин король, мой племянник, написал нам, что лошадь, на которой он желает приехать к нам, очень дорога. Мы хорошо знаем, что это дорого; но при нынешнем положении вещей, если он не хочет этого иметь, есть покупатель, готовый взять это, и, поэтому… он не должен отказываться от этого, что бы это ему ни стоило.

В то время, как Максимилиан был занят принятием мер для осуществления своих желаний, курфюрсты были полностью заняты серьёзными религиозными проблемами. Монах Мартин Лютер яростно выступил против Римской церкви, и в воздухе витал дух мятежа. Максимилиан, по-видимому, не был заинтересован в Реформации. Хотя в своих письмах к Маргарите он часто иронически жаловался на «изящные манеры святой матери Церкви», тем не менее, был далёк от того, чтобы поддерживать церковный раскол. Побуждаемый просьбами духовенства, император написал Льву X, чтобы тот вызвал Лютера с охранной грамотой на сейм в Аугсбурге дать ответ за его нападки на систему индульгенций. Лютер прибыл на Собрание слишком поздно, и Максимилиан так и не увидел его, но во время последующей беседы, которая состоялась перед кардиналом-легатом, монаху сказали, что он должен либо отречься от своей ереси, либо уйти. Лютер отказался отречься от своих слов и отправился в Виттенберг, чтобы написать и опубликовать отчёт о своём выступлении, который был прочитан повсюду и способствовал укреплению духа Реформации.

Рассказывали, что перед отъездом из Аугсбурга Максимилиан устроил праздник и просил красивых горожанок, которые по обычаю на больших балах носили вуаль, снять её, чтобы он ещё раз мог порадоваться при виде их лиц.

После лета, проведённого в Инсбруке, где он подхватил перемежающуюся лихорадку, император отправился в Вельс, в Верхней Австрии, надеясь, что чистый деревенский воздух восстановит его здоровье. Но лихорадка продолжалась, усугубленная, как говорят, слишком интенсивными физическими упражнениями и неосторожным употреблением дынь.

Он лежал в Вельсе совсем тихо и ждал смерти вместе со своей любимой собакой возле кровати, в комнате с клетками, полными поющих птиц, с музыкантами, которые играли, когда он этого желал, и со своим старым другом, доктором Меннелем.

Вскоре у него началась дизентерия, и 12 января 1519 года он скончался на шестидесятом году жизни. Пока Максимилиан был в состоянии это делать, он мужественно занимался делами, но по ночам его мучила лихорадка, и он не мог заснуть, поэтому, пытаясь снять усталость, приказывал читать ему вслух историю Австрийского дома и легенды о святых, связанных с родом Габсбургов. Чувствуя, что его конец близок, он попросил позвать картезианского монаха из Брисгау. Когда монах вошёл в его комнату, император сел и принял его со всеми признаками радости, после чего, повернувшись к офицерам, стоявшим вокруг его кровати, сказал:

– Это тот человек, который укажет мне путь на небеса.

С ясным умом и подобающим благочестием он принял монаха, совершившего последние таинства, и дал подробные указания относительно своего погребения, которое, по его мнению, должно было быть как можно более простым. Чтобы показать бренность человеческого величия, император приказал после смерти вырвать ему зубы, побрить голову, а голое тело высечь и выставить на всеобщее обозрение на целый день, затем положить в мешок с негашёной известью и поместить в гроб, который он возил с собой с 1515 года. После же перевезти из Вельса в венский замок Нейштадт, где он родился, и похоронить под ступенями алтаря, посвященного святому Георгию, в таком положении, чтобы его голова находилась под ногами верующих. Своё же сердце он приказал похоронить в Брюгге рядом с женщиной, которой оно принадлежало всю жизнь, – Марией Бургундской. Сделав все приготовления, Максимилиан попрощался с присутствующими, подняв руку и дав им своё благословение.

– Почему ты плачешь? – спросил он у монаха. – Потому что видишь во мне смертного? Такие слёзы больше подходят женщинам, чем мужчинам.

Таким образом, спокойно и бесстрашно, Максимилиан встретил смерть, благоговейно повторяя молитвы за монахом, пока у него не пропал голос, но когда он больше не мог произнести ни слова, всё же знаками показывал, что слышит всё, пока не впал в беспамятство, с улыбкой на лице, и скончался ещё до рассвета.

Максимилиан был весёлым и остроумным государем, передав эти качества по наследству своей дочери.

– Почему, – спросил он однажды аббата Тритемиуса, того самого, который вызвал дух его любимой жены,  – почему, собственно говоря, ведьмы должны иметь власть над злыми духами, в то время как порядочный человек ничего не может добиться от ангела?

Обладавший добрым и рыцарским характером и наделённый многими хорошими качествами, император был популярен среди своих подданных, но не пользовался большим уважением современников из-за непостоянного и нерешительного характера, а также расточительности, которая вовлекала его в постоянные денежные затруднения. Тем не менее, он много сделал для блага своей страны, всячески поощрял искусства и покровительствовал учёным. Максимилиан также оказал важную услугу Германии, упразднив знаменитый тайный трибунал Вестфалии, преследовавший еретиков.

Маргарита не присутствовала при смерти своего отца, но никто не переживал его утрату острее, чем она, ибо он всегда проявлял себя любящим и преданным родителем, и, хотя они часто расставались, их общение было, как доказывает их переписка, самым тесным. Её горе нашло выход в длинном стихотворении или плаче, в котором она перечисляет свои многочисленные несчастья:

О, ужасная смерть!

Ты сразила цвет рыцарства,

Победив Максимилиана,

Этого благороднейшего императора,

Который ни с кем не может сравниться в доброте.

Этого истинного цезаря,

Моего единственного господина и отца,

Ты ввергла в жалкое состояние,

Похоронив в Нейштадтском замке.

Среди соболезнований, которые она получила, было, в том числе, совместное письмо на латыни от Анны Венгерской, помолвленной с Фердинандом Австрийским, и от его сестры Марии, обручённой с Людовиком Венгерским.

Карл находился в Лериде, в Испании, со своим королевским двором, когда весной 1519 его настигла весть о смерти дедушки. Поручив Адриану Утрехтскому управление Испанией, он стал готовиться к отплытию. Однако назначение кардинала единственным регентом было величайшим оскорблением чувств испанцев. Вдобавок, у фламандца было мало опыта и ещё меньше способностей, прежде всего, он был низкого происхождения и иностранец, а ведь Карл обещал не назначать на должность «тех, кто не был уроженцем королевства». Депутаты не могли успокоиться и возражали против предоставления желаемой королём субсидии, за которую проголосовали очень неохотно. Карл же извинил свой поспешный отъезд из Испании тем, что был обязан позаботиться о своих новых владениях, но это оправдание не успокоило его недовольных подданных-испанцев, которые предвидели разорение страны из-за его длительного отсутствия.

Возможно, именно недовольство подданных задержало Карла в Барселоне ещё на год. А, может, он остался из-за прекрасных глаз Жермены де Фуа?

– Вашему Величеству необходимо снова выйти замуж… во избежание скандала! – прибыв в Барселону, твёрдо заявил Карл вдове.

– Простите, сир, но кто теперь захочет жениться на мне? – Жермена, в глубине души надеявшаяся на брак с царственным любовником, сделала вид, будто смахнула слезу.

– Например, маркграф Бранденбург-Ансбахский. Он без ума от Вас. К тому же, хорош собой и происходит из знатного дома Гогенцоллернов.

– Но ведь маркграф нищий!

– Да, его прозвали «Безземельным» из-за того, что все отцовские владения унаследовал его старший брат. Зато Вы отнюдь не бедны…

– Благодаря щедрости Вашего Величества!

Карл довольно улыбнулся и обнял Жермену:

– К тому же, если Вы станете женой Иоганна, то сможете, не вызывая ничьих подозрений, последовать за нами в Германию…

Естественно, маркграф не стал возражать против женитьбы на богатой вдове. Вдобавок, он приходился кузеном курфюрсту Бранденбургскому, чей голос был необходим Карлу на предстоящих выборах императора. Брак Иоганна с Жерменой был заключён 17 июня и ознаменовался чередой блестящих празднеств, продолжавшихся чуть ли не до конца года. Правда, после этого Карл уже не приветствовал новоявленную маркграфиню, стоя на коленях.

Между тем обещания, которые Максимилиан так дорого купил прошлым летом у пяти из семи курфюрстов, чтобы обеспечить выборы Карла на трон империи, растаяли в воздухе. А папа Лев Х откровенно сказал венецианскому послу в Риме:

– Императорская корона будет выставлена на торги, и её получит тот, кто больше предложит.

Теперь французский король открыто выступил как главный соперник Карла и пытался привлечь на свою сторону выборщиков всеми доступными ему средствами. Маргарита была в отчаянии из-за слишком малых шансов на успех своего племянника и по совету своего Совета приготовилась отправить эрцгерцога Фердинанда в Германию, предложив Карлу отказаться от своих притязаний в пользу младшего брата, чья кандидатура с меньшей вероятностью могла встретить противодействие папы и немецких князей. Но теперь Карл с негодованием отверг это предложение, утверждая, что желанием его деда было, чтобы именно он унаследовал императорский титул, и выборщики обещали ему свои голоса. Если бы Фердинанд был избран, Империя была бы ослаблена, а Австрийский дом – разделён, к удовольствию его врагов. К тому же, в Испании Карл уже вкусил сладость власти.

– Я один, – надменно заявил он тётке, – должен быть императором, чтобы поддерживать величие своего дома и осуществлять великие замыслы, которые я задумал на благо христианства.

И предупредил в письме брата, чтобы тот некоторое время держался подальше от Германии, обещая ему, однако, когда придёт время, «делить с ним империю так справедливо, как это только возможно».

Маргарита поспешила оправдать своё поведение в письме к племяннику от 21 марта, в котором сообщила, что, когда известие о болезни Максимилиана достигло Нидерландов, Совет счёл более разумным отправить Фердинанда в Германию присматривать за наследственными владениями Карла:

– Ибо, – добавила она, – на свете нет лучшего или более обходительного принца его возраста.

Соперничество, которое отныне существовало между Карлом и Франциском, обещало вскоре уничтожить дружеские отношения, с которых началось правление племянника Маргариты. Но регентша со свойственной ей дипломатичностью увидела опасность в разрыве с Францией в такой момент и настоятельно посоветовала племяннику пока поддерживать хорошие отношения со своим соперником. Следуя этому мудрому совету, Карл приказал своим послам просить для него руку дочери Франциска I, принцессы Шарлотты.

Представление о политических талантах, проявленных Маргаритой, даёт её бурная деятельность в связи с избранием Карла императором. Она совершенно открыто заявила, что «есть два пути к короне: деньги или сила».

Вначале все шансы стать императором были у Франциска I. Его мать, Луиза Савойская, была готова отдать своё огромное состояние, чтобы таким путём купить корону, которую так горячо желал её сын. Французские послы, возможно, самые опытные в Европе, ходили от одного курфюрста к другому, ведя за собой целые караваны мулов, гружённых золотом. Ходили слухи, что Франциск был готов заплатить каждому курфюрсту от 400 000 до 500 000 тысяч дукатов, действительно астрономическая сумма для того времени. Он прямо говорил, что его цель «достичь вершины и превзойти Карла в талантах, почестях, землях и собственности».

Тогда по настоятельной просьбе Маргариты Австрийской немецкие банкиры Фуггеры выдали Карлу невиданный заём в 850 000 флоринов. При этом регентша запретила им ссужать во время предвыборной кампании деньгами других государей. Счета и квитанции Маргариты показывают, какие огромные суммы были потрачены на подарки, взятки, пенсии всем тем, кто мог внести свой вклад в достижение желаемой цели. Архиепископы Кёльнский, Майнцский и Тревский и их советники получили каждый в среднем около пятисот флоринов золотом. При этом деньги лились рекой не только в карманы участников переговоров, но и их родственников, друзей и даже слуг. Например, племяннику архиепископа Тревского тоже вручили пятьсот флоринов, камердинеру кардинала Майнского – сто, а графу Иоанну, курфюрсту Кёльна, был обещан подарок в две тысячи флоринов. Маргарита также использовала свои собственные доходы для продвижения интересов племянника.

Один из агентов Карла сказал, что всё это похоже на превосходный, настоящий рынок овса: он никогда еще не видел «таких алчных людей». Маркграф Бранденбурга был особенно ненасытным. Франциск пообещал ему в случае своей победы титул принца-регента Германии и, кроме того, руку своей свояченицы Рене Французской с приданым 200 000 гульденов. Когда агент Карла услыхал это, он предложил бранденбуржцу ту же самую сумму и руку младшей сестры Карла, Екатерины Австрийской.

Каждый человек в Европе поддерживал чью-либо сторону с такой страстью, как будто он сам должен был отдать свой голос.

Когда посол Венеции снова посетил папу в Риме 10 июня, святой отец сообщил ему, что как французский, так и испанский послы были у него на аудиенции, и каждый хвастался тем, что будет избран его король. Лев Х добавил с презрением:

– Один из двоих покраснеет.

Сам папа сначала горячо поддержал притязания Франциска I и выступил против его соперника, но вскоре он увидел, что у французского короля мало шансов на успех. Лев X, правда, не скрывал:

– Мы предпочли бы менее могущественного императора, чем король Испании или король Франции.

– Но, – как уверял Карл своих посланников в Германии, – если придётся выбирать кого-то из нас двоих, он дал понять, что был бы больше доволен нами, чем упомянутым королём Франции, и не отказал бы нам ни в упомянутом разрешении, ни в чём другом, о чём мы могли бы попросить.

Тем не менее, избрание Карла было далеко не бесспорным. Генрих Нассау, обращаясь к Маргарите, не скрывал трудностей, которые предстояло преодолеть:

– Короля (Карла) почти не знают в Германии; французы много (плохого) говорили о нём, а немцы, которые приехали из Испании, едва ли сказали что-нибудь хорошее.

В то время как борьба между агентами королей-соперников продолжалась, сами они были не менее озабочены окончательным исходом дела. Карл был уверен, что, если императорская корона покинет Австрийский дом, французы предъявят претензии на его наследственные германские владения, а также на Неаполитанское королевство, и помимо того, он будет вынужден навсегда отказаться от возвращения герцогства Бургундского, и даже может подвергнуться риску быть лишённым Нидерландов. С другой стороны, возможное избрание Карла приводило Франциска I в смятение. 16 апреля 1519 года он написал своим людям в Германии:

– Вы знаете, что причина, которая побуждает меня добиваться императорской короны – это помешать католическому королю завладеть ею. Если он получит её, то может со временем причинить мне неоценимый вред. Я всегда буду чувствовать себя неуверенно, и следует опасаться, что он приложит все усилия, чтобы изгнать меня из Италии.

Французский посол в Риме, человек с юмором, хвастался, что Франциску обещаны четыре голоса, после чего добавил:

– У нас четыре и люди Карла говорят, что у них четыре, значит должно быть восемь курфюрстов.

Тем не менее, в этой напряжённой атмосфере во Франкфурт, чтобы отдать свои голоса, как и положено, отправились семь курфюрстов

Маргарита получила известие, что французы сконцентрировали свои войска на границе. В ответ на это она приказала своим войскам собраться вблизи нидерландской границы у Ахена. Два ведущих кондотьера Германии, Франц фон Зикинген и Роберт де ла Марк, имели собственную внушительную армию, несмотря на запрет императора. Они объявили вначале, что поддерживают французского короля, но, подкупленные Якобом Фуггером, потом перешли к Карлу. И, когда наступил день выборов, привели своих солдат к городу Франкфурту так близко, что были слышны их голоса.

По сообщению английского посла, князья были очень рассержены при виде ландскнехтов (наёмников) и потребовали разъяснений у агентов Карла о том, что бы это значило. Агенты ответили, «что войска не замышляют против них ничего худого, но что они дадут энергичный отпор силовым вылазкам, которые намеревается провести король Франции». В этот момент посол получил инструкции от кардинала Вулси провести своего господина, Генриха VIII, как «компромиссную кандидатуру». Но об этом узнали агенты Карла, которые так напугали англичанина, что тот написал домой:

– Если победит наш король, то, возможно, я и мои люди будем убиты ещё до того, как кто-нибудь сможет прийти к нам на помощь.

В конце концов, решающую роль сыграли не деньги и не солдаты, но такой фактор, который никто не принимал в расчёт: воля немецкого народа. Воспоминания о Максимилиане, всеми любимом императоре, полном юмора, силы и рыцарства, вероятно, выиграли выборы для его внука Карла.

Накануне большого события посол Генриха VIII утверждал:

– Все курфюрсты в замешательстве и страхе, потому что общественность склоняется на сторону короля Кастилии Карла.

Утром 28 июня 1519 года, через пять месяцев и десять дней после смерти Максимилиана, все семеро выборщиков пошли пешком в длинной, блестящей процессии к церкви Святого Варфоломея, чтобы присутствовать на мессе Святого Духа. Отцы города Франкфурта после троекратного удара набатного колокола призвали народ направить молитву к богу, чтобы он не оставил курфюрстов своей милостью, и «они выбрали короля, который служил бы всемогущему Богу, Священной Римской империи и всем нам». Семеро принесли присягу на Святом Евангелии, что их сердца и руки чисты, что никакая ложь не запятнает их свободного решения. Они удалились в ризницу церкви и появились вскоре с улыбающимися лицами, чтобы объявить, что они, вдохновлённые Святым Духом, единогласно выбрали Карла, короля Испании.

С этого дня Франциск I стал главным врагом Карла и его соперником в борьбе за главенство в Европе.

Два дня спустя известие об исходе выборов дошло до Мехелена. Маргарита с ликованием сообщила губернаторам провинций об избрании своего племянника, и, в то же время, приказала городам и деревням возблагодарить Бога «шествиями, проповедями, благочестивыми молитвами и воззваниями» и тоже устроить «фейерверки, ликования и другие празднества, которые бы подходили к такому случаю». Её указания были выполнены, и празднества продолжались месяц, до конца июля, а Штаты с энтузиазмом проголосовали за выделение 200 000 дукатов на расходы из-за предстоящей коронации Карла. Его присутствие было крайне необходимо в Нидерландах, поскольку четырёхлетнее перемирие с Карлом Эгмонтским истекло, и герцог Гельдернский снова начал доставлять неприятности. У Маргариты же были связаны руки, и она с нетерпением ожидала приезда племянника.

Спустя девять дней делегация под предводительством графа Фридриха фон Пфальца (бывшего возлюбленного Элеоноры) передала Карлу сообщение о его избрании императором в Молино дель Рей, где он укрылся от чумы. 20 января 1520 года Карл покинул Барселону и, не обращая внимания на ропот своих испанских подданных, проследовал через Бургос, Вальядолид и Галисию в порт Корунью. В последующие годы он выучился очень хорошо говорить по-кастильски, удалил всех иноземных советников и сделался в глазах подданных настоящим испанцем.

В длинном письме, написанном 22 февраля, Карл тепло поблагодарил Маргариту за все хлопоты, которые она взяла на себя в связи с его избранием:

– Мадам, моя добрая тётя и дорогой друг, мы получили Ваши письма от восьмого и одиннадцатого числа этого месяца, вместе взятые, а также несколько копий писем, которые были присланы Вам из Германии, Англии и других стран, которые подтверждают Вашу величайшую тщательность, долг и усердие, проявленные Вами. Прошу Вас и дальше проявлять настойчивость в своих добрых начинаниях…

Позже в знак признательности он подарил Маргарите Мехелен со всей округой и сумму в двести тысяч золотых флоринов (акт был подписан 18 сентября 1520 года уже в Брюсселе). Однако в течение всей своей жизни Карл так и не смог полностью расплатиться с Фуггерами. Даже тогда, когда испанские корабли приплыли из Нового Света, доверху гружёные сокровищами. Маркграф Бранденбургский тоже ничего не получил от императора за свой голос, хотя ещё в течение нескольких лет требовал руку Екатерины Австрийской как часть своего вознаграждения.

Карл отплыл в конце мая и взял прямой курс на Англию, намереваясь нанести визит Генриху VIII и своей тётке, королеве Екатерине. В течение некоторого времени тайно велись переговоры между кардиналом Вулси, английским министром, и испанским двором, и этот визит не был таким неожиданным, как казалось. Из письма же, написанного послами Карла из Лондона 19 марта, известно, что король Генрих, узнав об избрании своего племянника императором, послал за ними в Гринвич накануне, то есть в воскресенье, после мессы отвёл их в сторону, и, в присутствии кардинала Вулси и королевы Екатерины, сказал им:

– Я очень рад, что всё обернулось так…

На самом деле, Генрих VIII, сам мечтавший стать императором, был не так уж рад. Поэтому Карл надеялся при личной встрече умиротворить дядю, дабы тот из мести не заключил против него союз с Францией. Его опасения были вполне оправданы: по словам послов, уже обращаясь к супруге, английский король многозначительно добавил:

– Мы надеемся увидеться с императором, нашим братом и Вашим племянником, до встречи с нашим другим братом во Франции.

Ещё Генрих сказал, что написал французскому королю, дабы тот отложил встречу с ним на более поздний срок. Он надеялся получить благоприятный ответ, поскольку считал маловероятным, что Франциск слышал о предполагаемом визите императора в Англию, ибо, когда «он узнает об этом, ему это не понравится, и по этой причине всё должно храниться в тайне».

– Затем королева возвела очи к небу, – продолжал посланник Карла, – и вознесла хвалу Богу за надежду, которую она питала на исполнение своего самого заветного желания видеть Ваше Величество, и смиренно поблагодарила своего господина короля, сделав ему очень низкий реверанс, и упомянутый господин король снял свою шапку и сказал ей: «Мы со своей стороны сделаем всё, что в наших силах».

Ближе к концу мая Генрих в Кентербери получил известие о том, что императорский флот был замечен у Плимута и направляется вверх по Ла-Маншу. Вулси сразу же отправили поприветствовать Карла латинской речью и пригласить его высадиться на берег. Окружённый своей свитой, император высадился в Дувре 26 мая и был препровождён в замок, куда ранним утром следующего дня прибыл Генрих и тоже тепло приветствовал своего племянника. Среди ликующей толпы, которая удивлялась простоте одежды императора, два монарха вместе отправились в Кентербери, где королева Екатерина с нетерпением ожидала сына своей сестры. Рядом с ней стояли её маленькая дочь Мария Тюдор, светловолосая девочка четырёх лет, с большими карими глазами, и старшая Мария Тюдор, прекрасная герцогиня Саффолк, бывшая королева Франции. Карла же повсюду сопровождала Жермена де Фуа. Но это не удивляло англичан, потому что, во-первых, она была вдовствующей королевой, а, во-вторых, не вызывала подозрений, потому что считалась «толстой». На самом деле придворный шут Карла даже однажды заметил по поводу землетрясения в Гранаде:

– Это не землетрясение, это Жермена упала с кровати.

Карл четыре дня пировал в Кентербери, и за это время ему удалось ещё теснее привязать к себе Вулси, вкрадчиво нашёптывая ему:

– Как только папский престол освободится, мы обязательно поможем Вашему Преосвященству занять его…

Также царственный гость произвёл глубокое впечатление и на английского короля своим зрелым суждением, почтением и вежливостью. Было решено, что два монарха вскоре снова встретятся между Кале и Гравелином, и что Генриха будет сопровождать Екатерина, а Карла – Маргарита. Итак, император отплыл из Сандвича во Фландрию в тот же самый день, когда Генрих сел в Дувре на корабль, направлявшийся в Кале, чтобы встретиться с Франциском между Ардром и Гизном в памятном месте, известном как «Поле золотой парчи», где были разбиты два лагеря с множеством шатров из этой дорогой ткани. И где французский и английский короли, пытаясь попустить пыль в глаза друг другу, тратили баснословные суммы. Чего стоили, например, два фонтана, из которых вытекало три струи: кларет, бордо и ключевая вода (кстати, устроенные Генрихом).

1 июня Карл высадился во Флашинге в четыре часа пополудни и продолжил своё путешествие в Брюгге, где был с радостью встречен Маргаритой и своим братом Фердинандом в окружении высокопоставленных фламандских вельмож, послов из Венеции и депутатов от главных немецких городов. Карлу шёл тогда двадцать первый год. Он был среднего роста, с бледно-желтоватым цветом лица, орлиным носом и выступающей нижней челюстью. Широкий лоб и проницательный взгляд придавали внушительность его лицу, а мягкая вежливость и обаяние манер снискали ему расположение всех тех, кому приходилось ему служить. Обладая холодным и ясным умом, он постепенно приобрёл необходимые познания для того, чтобы стать здравым и проницательным государем.

Интересное мнение о характере Карла содержится в письме Жерара де Плейна Маргарите:

– В его королевстве нет никого достаточно великого или мудрого, чтобы заставить его изменить своё мнение, если он не видит причин для его изменения. Я знал многих принцев в разное время, но ни один из них не прилагал больше усилий, чтобы разобраться в своих делах, или не распоряжался ими более решительно, чем он. Он сам себе казначей финансов и сам себе военный казначей; он дарует должности, епископства, назначения по вдохновению Бога, не прислушиваясь ни к чьим мольбам.

Чуть позже учёный Алеандр, которого Лев X послал убедить Карла осудить Лютера, тоже дал интересную оценку личности императора. Получив аудиенцию, он обратился к племяннику Маргариты по-французски и тот ответил, заявив о своей готовности рискнуть жизнью ради защиты Церкви и Святого Престола. Он говорил довольно пространно, но настолько хорошо, что Алеандр была очень впечатлён его способностями и восхищенно написал:

– Что бы ни говорили, этот принц показался мне наделённым здравым смыслом и благоразумием далеко не по годам; причём в глубине души у него гораздо больше чувств, чем можно прочитать на его лице.

Как бы ни был Карл человеком или правителем, его поведение на публике всегда (за исключением ранних лет в Испании) было безупречно. Умение создать иллюзию простоты в обращении  и доброжелательности – вот чем он завоёвывал сердца.

Молодой император попросил свою тётку созвать Генеральные штаты, и он застал их в сборе, когда прибыл в Брюссель. В длинной речи он похвалил мудрое правление Маргариты, а также верность и самоотверженность фламандцев и поблагодарил их за оказанную ему помощь. Затем повторил:

– Несмотря на моё отсутствие, моё сердце всегда было с вами!

Также он кратко рассказал о своём пребывании в Испании и проинформировал Штаты, что вернулся, чтобы вступить во владение императорской короной, а также доменами, которые унаследовал в Германии, но что он остро нуждается в деньгах и попросил их сделать всё возможное, чтобы помочь ему.

Встреча на поле Золотой парчи, где Франциск I всеми доступными ему средствами пытался снискать расположение английского короля, едва закончилась, когда Карл направился в Гравелин, чтобы попытаться стереть впечатление, произведённое его соперником. На самом деле этот маленький городок был плохо приспособлен для приёма королей, но у Карла были иные методы, чем те, которые использовал Франциск. Ему удалось завоевать расположение своего дяди не своим великолепием, как это пытался сделать французский король, а своей скромностью, польстив его тщеславию предложением выступить в качестве арбитра в случае разногласий, которые могут возникнуть между Испанией и Францией. Несмотря на то, что Генрих и Франциск уже подписали 6 июня договор, по которому было решено, что дофин должен жениться на принцессе Марии Тюдор, 14 июля был тайно заключён другой договор, по которому был согласован брак Карла с единственной (пока) дочерью Генриха. В значительной степени к этому приложил руку Вулси, поскольку теперь он высоко ценил благосклонность императора, хотя внешне по-прежнему поддерживал хорошие отношения с Франциском.

Хроника Кале дает интересный отчёт о встрече Генриха с Карлом в Гравелине 10 июля 1520 года. Сначала Маргарита вместе со своим племянником, в сопровождении блестящей свиты кавалеров и дам, отправилась в Кале. В городе был возведён большой шатёр, предназначенный для банкетного зала, сиденья были расставлены ярусами и задрапированы богатыми гобеленами. Крыша была расписана так, чтобы изображать небо с солнцем, луной, звёздами и облаками; но поднялась сильная буря с ветром и дождём, и ночью огромный шатер со всеми его прекрасными украшениями и гобеленами был снесён ветром и разрушен (плохая примета!). Поэтому, пока не было всё восстановлено, оба короля провели вместе четыре дня сначала в Гравелине, а затем в Кале, после чего, нежно попрощавшись друг с другом, расстались. Карл и Маргарита неспешно направились в Экс-ла-Шапель, который, согласно Золотой булле, был выбран местом предварительной коронации императора (потом, согласно традиции, его должен был ещё короновать папа, без чего Максимилиан, кстати, вполне обошёлся).

Избрание Карла вызвало большую радость в Германии. Города, через которые он проезжал, оказывали ему радушный прием, поскольку они надеялись, что он восстановит порядок и уладит их раздоры. 22 октября он совершил торжественный въезд в Ахен (Экс-ла-Шапель), куда накануне прибыли курфюрсты Майнца, Кёльна и Тревеса, а также послы герцога Саксонского и маркграфа Бранденбургского. Испанцы, правда, отказались оплачивать расходы на коронацию, но Карл взял взаймы все необходимое у богатого города Антверпена. Процессии понадобилось пять часов, чтобы пройти через городские ворота. Сотни слуг в ливреях и кареты с багажом возглавляли шествие, за ними следовали верхом тысячи аристократов, настолько богато наряженных, насколько им позволяли их средства. За 24 пажами в ливреях императорского двора – малиновых с серебряными и золотыми обшлагами – следовала группа музыкантов с большими барабанами и трубами, за ними шли полдюжины королевских шталмейстеров, которые бросали в толпу серебряные и золотые монеты. Герольд торжественно шагал впереди в расшитом золотом и серебром камзоле, он нёс жезл из позолоченного серебра, на котором восседал императорский орел. За ними шли курфюрсты и епископы, затем рейхсмаршал, который нёс перед собой большой императорский меч, направленный острием верх. Последним появился Карл. Поверх лат на нём был плащ из золотой парчи. Его нервно пританцовывающая белая кобыла, казалось, едва касалась копытами земли. Карл восхитил своим искусством наездника толпу, стоящую в ряд по обеим сторонам улицы. Лучники его лейб-гвардии, следовавшие за ним, несли на своих камзолах его девиз, вышитый золотыми буквами.

Древний церемониал коронации совершался на следующий день, 23 октября 1520 года, в церкви Девы Марии. Карл должен был дважды лечь в позе распятого на ступенях алтаря, как при рукоположении в сан священника. Положив руку на святые реликвии, которые нашли в гробу Карла Великого – евангелие и ящичек с землёй, пропитанный кровью мученика Стефана – он поклялся поддерживать католическую веру, защищать Церковь, вершить правосудие, отстаивать права Империи, вернуть её утраченные владения, и оказывать должное повиновение папе и Римской церкви.

Архиепископ Кёльнский, обращаясь к собравшейся толпе, спросил:

– Хотите ли вы видеть короля Карла императором и королём Рима, хотите ли вы повиноваться ему по слову святого апостола?

Толпа закричала:

– Да!

Три архиепископа помазали ему лоб, грудь, спину и руки, потом они облачили его в императорские одежды, надели ему на пояс меч Карла Великого и, увенчав его золотой короной, а затем с кольцом на пальце, державой и скипетром в руках его подвели к каменному престолу его тёзки.

На следующий день архиепископ Майнца провозгласил, что Карл принял титул избранного римского императора.

Глава 10

Заговор герцога Бурбонского

Почти в то же время, когда Карл был коронован в Ахене, на османский трон взошёл самый предприимчивый и образованный из турецких султанов, Сулейман Великолепный. Мир редко видел такое блестящее созвездие правителей, занимающих главные троны Европы. Лев X, Карл V, Франциск I, Генрих VIII и Сулейман обладали талантами, которые сделали бы их заметными в любую эпоху, но они вместе творили историю Европы первой половины XVI века.

После своей коронации Карл вернулся в Брюссель вместе с Маргаритой. В течение некоторого времени до него доходили тревожные вести от его регента из Кастилии, где вспыхнуло восстание коммунерос. Адриану Утрехтскому было совершенно не по силам справиться с повстанцами, и сначала Медина-дель-Кампо, затем Вальядолид и, наконец, Тордесильяс (где была заключена королева Хуана) были вскоре захвачены ими.

Большая печать и государственные документы тоже попали к ним в руки, Адриан же едва избежал плена вместе со своим советом и спасся бегством. Когда Хуана услышала, что вождь повстанцев Падилья и его войско прибыли в Тордесильяс, она приказала горожанам приветствовать их и разрешила созвать кортесы в её дворце. Но, хотя члены хунты объявили её вменяемой, отказ Хуаны подписать какие-либо документы или прийти к какому-либо решению свёл на нет все их усилия, и в начале декабря правительственным войскам удалось взять Тордесильяс штурмом после четырёхчасового боя. Тем временем Карл получил отчаянные письма от собственных советников, умолявших его вернуться в Испанию и подавить восстание.

– Мы сделаем это при первой возможности, – пообещал император.

Назначив двух испанских дворян, коннетабля и адмирала Кастилии, помогать Адриану в восстановлении порядка, он строго предписал им не идти ни на какие уступки.

Но только в апреле следующего года «коммунерос» были окончательно разгромлены в битве при Вильяларе.

В январе 1521 года Карл отправился вверх по Рейну, чтобы присутствовать на съезде, созванном в Вормсе. Он открылся 28 января и затянулся из-за утомительных дискуссий на несколько месяцев. Из всех вопросов, которые предстояло решить императору, вопрос о Лютере был самым трудным. Папа сделал всё возможное, чтобы усложнить ситуацию, настаивая на том, чтобы Лютера осудили, даже не выслушав его, но общественное мнение было таково, что Карл, не будучи ярым католиком, счёл разумным проконсультироваться с участниками съезда, решившими, что монаха следует выслушать. Поэтому в Виттенберг к вождю Реформации был отправлен герольд с письмом от императора и с обещанием личной безопасности. Лютер появился в Вормсе 16 апреля и, представ перед Карлом, не отказался ни от одной из своих доктрин. Монах говорил смело и внушительно, но когда он подробно остановился на беззакониях папы, император сделал ему выговор и не стал далее его слушать. Карла не впечатлило выступление Лютера, и он заметил:

– Этот человек никогда не сделает меня лютеранином.

Это была их первая и последняя встреча. На следующий день Карл вручил немецким принцам свою декларацию, в которой заявил:

– Мои предшественники оставили после себя святые католические обряды, по которым я должен был жить и умереть, и поэтому до сих пор с Божьей помощью я жил так, как подобает христианскому императору.

25 апреля Карл приказал Лютеру покинуть Вормс, и на следующий день монах отбыл в сопровождении двадцати всадников. Несколько дней спустя от имени императора и по решению съезда был опубликован эдикт, лишающий его всех привилегий, которыми он пользовался как подданный империи, и запрещающий любому князю укрывать или защищать его, а также требующий от всех помощи в его поимке, ибо срок его охранной грамоты истёк. Менее чем через две недели Лютер исчез, «похищенный» курфюрстом Саксонским, который тщательно скрывал место пребывания реформатора.

Тем временем Франциск I отправил свои войска к границам Нидерландов и в Италию. Тогда Карл через Маргариту обратился с воззванием к Генеральным штатам, созванным в Монсе 9 февраля 1521 года. В своей пылкой речи регентша указала на вероломное поведение Франциска, который, по её словам, ежедневно пытался склонить европейские державы к войне против императора. Среди прочего она упомянула о его усилиях заручиться поддержкой королей Дании и Шотландии, герцогов Савойи, Лотарингии и Феррары, Швейцарской лиги и герцога Гельдерского. Затем она обратилась к ассамблее с просьбой оказать помощь в защите Империи от её врагов. Народ, польщённый этим призывом к его патриотизму, поспешил доказать, что император взывал к нему не напрасно.

5 мая 1521 года эрцгерцог Фердинанд заключил брак с принцессой Анной Венгерской, и Карл пожаловал своему брату пять герцогств – Австрию, Каринтию, Карниолу, Штирию и Тироль, к которым позже добавил немецкие владения, унаследованные от Максимилиана. А 29 мая он подтвердил секретный договор со Львом X, в соответствии с которым папа и император согласились объединить усилия, чтобы изгнать французов из Милана и вернуть Церкви Парму и Пьяченцу, а ещё Карл должен был помочь папе завоевать Феррару в обмен на инвеституру Неаполитанского королевства. Это соглашение тщательно скрывали от сеньора де Шевре, чьё отвращение к войне с Францией было хорошо известно. Когда, наконец, он услышал об этом, его горе было так велико из-за этого доказательства потери им влияния на своего бывшего ученика, что, как говорят, это сократило его дни. Его смерть на этом этапе, несомненно, ускорила войну с Францией, и заодно освободила Карла от утомительного подчинения и значительно помогла в развитии его характера. Отныне император был сам себе хозяин, и никогда больше он не подчинялся другому правителю. Вместо своего детского девиза – «Nondum» («Пока нет»), он взял себе новый «Plus ultra» («Ещё дальше»). Французы первыми пересекли Пиренеи и начали военные действия. Когда Карл, находившийся в то время в Брюсселе, услышал эту новость, он воскликнул:

– Слава Богу, что не я начинаю войну: король Франции хочет сделать меня более великим, чем я есть; ибо через короткое время либо я стану очень плохим императором, либо он будет бедным королём Франции!

17 июля Маргарита снова обратилась к собравшимся Штатам в Генте, поскольку казна была пуста, а для войны требовались люди и деньги. Она умоляла депутатов приложить все усилия для защиты своей страны и восстановления мира, проголосовав за столь необходимые субсидии.

– Из-за любви и особой привязанности, которую Его Величество питает к вам, – взволнованно сказала регентша, – будучи уроженцем этих земель, родившимся, воспитанным и вскормленным среди вас, он стремится защитить вас от опасности и сохранить вас от всякого вреда и угнетения, изгоняя войну из своих владений и сохраняя мир.

Затем она пообещала «вечную безопасность и изобилие всех благ» после восстановления мира и освобождения от подчинения Франции. И привела в пример Испанию и Австрию, которые, хотя едва знали Карла, тем не менее, по собственной воле вооружились. Речь Маргариты произвела огромное впечатление на её аудиторию. Энтузиазм и преданность по отношению к императору и к ней самой перешли все границы и распространились подобно лесному пожару по всем Нидерландам. В окрестностях Мехелена была быстро сформирована армия численностью в 22 000 человек.

Тем временем в Кале при посредничестве Генриха VIII состоялся конгресс с целью урегулирования всех разногласий и установления мира. Английский король предоставил Вулси все полномочия для организации переговоров, но кардинал, стремясь угодить и Франциску, и Карлу, в итоге не удовлетворил ни того, ни другого. Во время конгресса Вулси отправился в Брюгге и встретился там с Карлом и Маргаритой, спешно приехавшей навестить своего племянника, чтобы добиться перемирия. Кардинал был принят с таким уважением и великолепием, как если бы он был королём Англии, но вместо того, чтобы способствовать заключению мирного договора, Вулси от имени своего господина заключил тайный союз с императором против Франции. Этот договор, который был составлен в Брюгге 25 августа 1521 года, предусматривал брак между императором и его кузиной Марией Тюдор, как только принцессе исполниться двенадцать лет. Кроме того, Карл и Генрих договорились вторгнуться во Францию весной 1523 года с противоположных сторон, каждый с армией в 40 000 человек, причём император обещал посетить Англию по пути в Испанию в начале следующего года.

В течение многих лет, прошедших с тех пор, как Маргарита покинула Савойю, она никогда не теряла интереса к строительству церкви в Бру. В сентябре 1521 года она отправила туда своего казначея Марникса и некоторых членов своего совета, дабы они отчитались о ходе работ. Церковь быстро набирала форму, и внешние стены близились к завершению под умелым руководством архитектора Луи Ван Богена. В следующем письме Луиса де Глейренса, настоятеля монастыря Бру (написанном Маргарите 2 сентября 1521 года), содержится подробный отчёт о визите де Марникса:

– Нашей высокочтимой госпоже и милостивейшей матери, дай Бог Вам хорошей и долгой жизни. Вам будет приятно узнать, что в день праздника святого Августина монсеньор Марникс посетил Вашу церковь в Бру вместе с дворянами из Вашего совета…, обнаружив, что две Ваши часовни в приделе хора покрыты крышей, как верхние и нижние приделы и молельни, со стороны колокольни, и что трубы и водостоки… закреплены на указанных приделах. И колокольня выросла в этом году до высоты двадцати трёх – двадцати пяти футов…

Далее он говорит, что у рабочих достаточно материалов, дерева и т.д., чтобы закончить работу, но денег не хватает, и что осталось всего около пятнадцати или шестнадцати флоринов, которых едва ли хватит до Дня всех святых, и, если ещё не будет поступлений, работу придётся прервать.

Венецианский посол сообщил о курьёзном происшествии, которое произошло в сентябре в Брюсселе за столом у Карла. Молодому императору принесли блюдо с мясом, приготовленным точно по его вкусу, но он не притронулся к кушанью и его отнесли на один из нижестоящих столов, как было принято. Когда мясо разрезали, внутри нашли «небольшой пузырь, наполненный пудрой, волосами и другими микстурами…» Повар Карла и трое его слуг сразу же были схвачены по подозрению в попытке отравления. Но те, кто знали о таких вещах, и среди них личный врач Карла, заявили, что это не яд, а любовные чары.

В ноябре 1521 года Карл во главе своей армии осадил французский город Турне. Желая лично наблюдать за осадой, он со своим двором остановился неподалёку в резиденции Карла де Лалена, губернатора Ауденарде (и старшего брата Антуана де Лалена, любовника Маргариты). Так как Жермена уехала с мужем в Германию, во время своего шестинедельного пребывания в городе император закрутил интрижку с Иоганной ван дер Гейнст, горничной Лалена. Вскоре после этого хорошенькая фламандка покинула замок и переехала к своему дяде по материнской линии, жившему неподалеку от Ауденарде. А 28 декабря 1522 года она родила там дочь, которая была названа Маргаритой в честь тётки Карла. Спустя некоторое время девочка была отправлена на воспитание ко двору регентши в Мехелен, Иоганна вышла замуж за некоего Яна ван ден Дейке и родила ему ещё девятерых детей, а Карл де Лален получил титул графа. Что же касается Турне, то этот город был захвачен императором в конце ноября 1521 года и оставался во владении Габсбургов до 1795 года.

Из Италии тоже приходили хорошие вести. Союз между Карлом V и Львом Х принёс свои результаты. 19 ноября объединённая армия папы и императора вошла в Милан, а затем сдались Парма и Пьяченца. Но среди ликования, последовавшего за этой блестящей победой и исполнением его самых заветных желаний, папа внезапно заболел малярией и умер после нескольких дней болезни 1 декабря 1521 года, на сорок шестом году жизни. Это совершенно неожиданное событие привело к прекращению военных действий на некоторое время – оба монарха (Франциск и Карл) обратили свои взоры на работу конклава. Известие о смерти папы было доведено до императора 12 декабря, и он поспешил пообещать Генриху VIII через своего посла сделать всё возможное, чтобы обеспечить избрание Вулси на папский престол. Но спустя четырнадцать дней, 9 января 1522 года, было объявлено, что папой избран не Вулси, а Адриан Утрехтский. Избрание старого наставника императора стало неожиданностью для Европы. Карл получил известие в Брюсселе и 21 января написал своему послу в Лондоне:

– Каким бы страстным ни было наше желание…, чтобы письма, которые мы написали в пользу сэра легата (Вулси), способствовали исполнению его пожеланий и пожеланий нашего дяди-короля, всё же мы должны быть благодарны, что цель, которую мы преследовали…, потерпела неудачу, и что выбор пал на кардинала Тортосы, чьё возвышение.., несомненно, пойдёт на пользу не только нам, но и всему христианскому миру.

Новый папа находился в Испании, когда ему принесли неожиданное известие об его избрании. Письмо Адриана VI своему бывшему ученику, датированное в Сарагоссе 3 мая 1522 года, интересно тем, что подтверждает заявление императора о том, что он не вмешивался в его избрание, но честно делал всё возможное для Вулси, которому он обещал свое влияние на конклаве:

– Дорогой и горячо любимый сын! Здоровья Вам и апостольского благословения. Я был рад получить письмо, которое Ваше Величество написали мне собственноручно… Я полностью убеждён в удовлетворении, которое Вы получите от моего избрания папой; и я никогда не сомневался, что, если бы это зависело только от Вашей доброй воли и привязанности ко мне, Ваше избирательное право было бы в мою пользу… Хотя в одном отношении моё избрание может быть сопряжено с неудобствами, поскольку оно оторвёт меня от управления Вашими делами в Испании, всё же это будет настолько перевешено другими соображениями, что ни в коем случае не уменьшит радость, которую это доставит Вам.

Адриан VI был прямодушным, совестливым и честным человеком, но совершенно не подходил для высокого поста, который ему предстояло занять, и его десятимесячное правление было неудачным и несчастливым. Недаром однажды он заявил:

– Насколько человек будет хорош, во многом зависит от времени, в которое он родился.

Образованный человек и сторонник жёсткой дисциплины, он с ужасом относился к выступлению реформаторов, но в то же время открыто признавал злоупотребления и коррупцию, которые позорили Римскую курию. Эта умеренность вызывала отвращение у высших духовных лиц Италии, и, как правило, поощряла Реформацию в Германии. Множество брошюр и карикатур способствовали популяризации новых идей и распространению реформационной церкви. Карл поспешил запретить под страхом смерти печатание литературы, направленной против папы или Римской церкви, и приказал Фрэнсису Ван дер Хульсту изгнать всех лютеран из Нидерландов.

15 марта 1522 года Маргарита созвала Генеральные штаты в Брюсселе. Император через своего канцлера похвалил граждан за их лояльное поведение и храбрость во время недавней осады Турне, которая в значительной степени способствовала его сдаче.

– Французы, – сказал канцлер, – понесли большие потери, потеряв Милан и Турне, которые, как всем известно, имеют большое значение.

Затем было объявлено о предстоящем путешествии Карла в Испанию, и он проинформировал присутствующих о заключённых им договорах и мерах предосторожности, принятых для защиты Испании, поблагодарив своих храбрых подданных за усердие, проявленное ими на службе ему. Император сообщил им, что на время его отсутствия управление страной будет доверено Маргарите, «которая так долго демонстрировала свои достойные похвалы, запоминающиеся заслуги и большой опыт, и хорошо знает, как достойно зарекомендовать себя в упомянутом правительстве…»

– За это хорошее правление и поведение Его Величество и вы обязаны ей пылким рвением и любовью, которую она также питает к вам, – добавил канцлер.

Он закончил свою длинную речь словами о том, что император надеется, что они будут жить в мире друг с другом во время его отсутствия – «ибо их сила заключается в единстве…»

Карл, который теперь готовился посетить Англию по пути в Испанию, как всегда, испытывал острую нехватку денег. Маргарита делала всё возможное, чтобы помочь ему собрать средства и даже заложила драгоценности графу Хогстратену. Перед отъездом из Брюгге император 22 мая 1522 года составил завещание, в котором говорилось, что его тело должно было быть похоронено рядом с его бабушкой Марией Бургундской. Затем он попрощался с Маргаритой и отправился в Англию, отплыв из Кале с великолепной свитой из тысячи всадников и двух тысяч придворных, среди которых был маркграф Бранденбург-Ансбахский с супругой. Всё это время Жермена присыла любовнику из Германии слёзные письма, в которых жаловалась на мужа. Её второй брак оказался несчастливым, потому что тихоня Иоганн оказался жестоким человеком, практикующим «разные формы разврата» (?).

– Умоляю, спасите меня Ваше Величество! – писала бывшая королева Арагона. – Я узнала, что мой муж намерен до конца жизни заточить меня в своём замке. И если Вы мне не поможете, я погибла!

Сжалившись над ней, Карл вызвал к себе Иоганна и сообщил:

– Мы собираемся вернуться в Испанию и, в связи с этим, у нас есть на Вас планы, маркграф. Надеюсь, Вы согласитесь сопровождать нас с Вашей обворожительной супругой?

Высадившись в Дувре в конце мая, Карл был торжественно встречен Вулси, который сказал, что его господин встретит императора на холмах между Дувром и Кентербери. Но, чтобы оказать гостю большую честь, король въехал верхом в Дувр, и, после совместного осмотра английского флота, вызвавшего должное восхищение императора и его свиты, оба монарха совершили триумфальное шествие через Кентербери, Ситтингборн и Рочестер до Грейвсенда. Из Грейвсенда они отплыли на королевских баржах в Гринвич. У входной двери дворца стояла королева Екатерина, ожидая своего племянника, окружённая своими фрейлинами и держа за руку маленькую принцессу Марию. Император, опустившись на одно колено, попросил благословения своей тётки, которое было с готовностью дано. В течение шести недель его визит в Англию стал беспрерывной каруселью пиршеств, танцев, охоты, маскарадов и других развлечений. Но среди всего этого гостеприимства мысли Карла были в основном сосредоточены на Испании.

– Эти шесть недель показались мне тысячей лет, – написал он Маргарите.

Пока Карл гостил в Гринвиче, из Франции прибыл гонец с письмом к Генриху VIII, в котором Франциск I бросил вызов королю Англии. Письмо было передано для ознакомления императору, который явно обрадовался его содержанию:

– Теперь, дядя мы сможем объединить силы против нашего общего врага Франции!

Вскоре после этого они торжественно поклялись в вечной дружбе на Причастии в часовне Святого Георгия в Виндзоре и в прочном союзе в мирное и военное время, скреплённое помолвкой Карла с его кузиной Марией Тюдор. Блестящие представления в Лондоне и Виндзоре, где император был произведён в рыцари ордена Подвязки под председательством своего дяди, завершили его визит, и 6 июля он отправился в порт Сантандер.

Маргарита же была занята тем, что отбивалась от герцога Гельдерского, чьи войска появились перед Лейденом и разграбили деревню Ла-Хэй. Перемирие с Карлом Эгмонтским удалось заключить только 4 июня 1524 года.

Пока Карл, Генрих и Франциск были заняты тем, что истощали силы друг друга, турецкий султан Сулейман Великолепный внезапно вторгся в Венгрию с большой армией и взял Белград. Воодушевлённый этим успехом, он осадил остров Родос, который в то время был резиденцией рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского. Великий магистр Виллер-де-л'Иль Адам отправил отчаянные послания самым могущественным правителям Европы, умоляя о помощи. В свой черёд, Адриан VI сделал всё возможное, чтобы убедить императора, короля Франции и других христианских правителей забыть о своих ссорах и объединить усилия для спасения Родоса, главного оплота христианства на Востоке. 3 марта 1523 года папа в письме пожаловался Карлу:

– До сих пор все наши увещевания были бесплодны, турки завоевали Белград с одной стороны, и, говорят, что они захватили Родос с другой.

Далее он написал, что нет никаких сомнений в том, что турки продолжат свои завоевания в Венгрии (где королевой была сестра императора Мария), а также в Средиземноморье, пока не станут хозяевами всей Европы. И эту опасность можно предотвратить только путём примирения всех христианских князей.

Но князья-соперники остались глухи ко всем этим мольбам, и после шести месяцев невероятного мужества, терпения и отваги со стороны гарнизона Родоса доблестный отряд рыцарей был вынужден капитулировать, а город был стёрт с лица земли. Когда стало слишком поздно, Карл, Генрих и Франциск, устыдившись своего поведения, попытались возложить вину за это несчастье друг на друга. Император же в качестве компенсации подарил рыцарям Святого Иоанна остров Мальту, который отныне стал главной резиденцией этого ордена.

1523 год ознаменовался заговором Шарля де Монпасье, могущественного французского дворянина, который благодаря своему браку с Сюзанной Бурбон, единственной дочерью Пьера Бурбона и Анны де Божё, приобрёл богатство и почести. Франциск I после своего восшествия на престол назначил его коннетаблем Франции. Когда король покинул Италию в 1516 году, герцог Бурбон остался там в качестве генерал-лейтенанта французских войск и отличился своими военными талантами и доблестью, но вскоре после своего возвращения во Францию впал в немилость и с тех пор стал жертвой мстительных преследований.

Причину этой внезапной перемены обычно приписывают страстной привязанности Луизы Савойской, матери Франциска I, которая после смерти Сюзанны Бурбон в 1521 году предложила коннетаблю, своему любовнику, жениться на ней, но тот отказался от этой чести.

Вскоре Луиза убедила короля, своего сына, отказать Бурбону в назначениях и отклонить его справедливые требования о деньгах, которые были ему необходимы для ведения войны в Италии. Коннетабль сначала переносил эти унижения с большой сдержанностью, но когда в присутствии всей армии Франциск I передал командование авангардом герцогу Алансонскому, своему шурину, оскорблённый Шарль де Бурбон, по словам хрониста Варийяса, «был так уязвлен тем, что его обязанности поручили другому, что решил непременно отплатить за обиду. И в первом порыве досады у него вырвались слова, затрагивавшие честь герцогини Ангулемской».

С тех пор Луиза Савойская повела против коннетабля беспощадную войну, удивившую всех европейских монархов. Кто-то пытался объяснить её злобу благовидными причинами, однако Генрих VIII прямо заявил:

– Если между королём Франциском и коннетаблем Бурбоннским отношения плохие, то лишь потому, что он не захотел жениться на госпоже регентше (Луизе), которая сильно его любила!

В конце 1521 года Луиза оспорила завещание Сюзанны Бурбон, оставившей всё имущество своему мужу, и предъявила свои права, как её ближайшая родственница. Против коннетабля был возбуждён судебный процесс. Поначалу Франциск I не собирался вмешиваться в это дело, но потом встал на сторону матери и «незамедлительно распорядился наложить секвестр на имущество коннетабля, радуясь возможности так легко и быстро присоединить к короне новые обширные владения».

Одиннадцать месяцев длился суд, и хотя право было на стороне Бурбона, ненависть матери короля лишила его не только наследства жены, но и почти всего остального имущества. Удалившись от двора, опальный коннетабль начал тайную переписку с министрами Карла, предлагая свои услуги к императору.

Кампания, организованная Генрихом VIII и его племянником, по одновременному вторжению во Францию, не увенчалась успехом, поэтому Карл приветствовал появление такого могущественного сторонника, как Бурбон, и тепло воспринял его тайные предложения. Герцог предлагал начать восстание против Франции в обмен на деньги и германские войска. По его плану, император должен был вступить во Францию через Пиренеи, в то время как Генрих VIII вместе с Маргаритой вторгнется в Пикардию, а Бурбон объединится с двенадцатью сотнями немцев, которые проникнут с территории Германии. Пространная депеша, отправленная Карлу из Лондона 1 июня 1523 года его послом, и Марниксом, казначеем Маргариты, даёт полный отчёт о переговорах с Вулси об условиях вышеупомянутого союза и раскрывает большую роль регентши Нидерландов:

–… Сир! Из наших последних писем Ваше Величество смогли увидеть и понять предложения, которые мы сделали королю Англии и сэру легату (Вулси) благодаря вмешательству мадам, тёти Вашего Величества, в отношении сотрудничества и помощи армии, которую упомянутый король пошлёт через море против общего врага Вашего Величества и его самого....

Далее в депеше говорится, что после нескольких дней, проведённых в дискуссиях, в течение которых Вулси настаивал на вводе дополнительных войск из Нидерландов, ничего определённого решено не было.

В последней части депеши упоминалось о визите короля и королевы Дании в Нидерланды, куда они бежали из своего королевства от своих мятежных подданных:

– Сир! Упомянутая мадам (Маргарита) написала, чтобы сообщить нам, что король Дании, который вместе с королевой и своими детьми находится, как мы уже сообщили Вашему Величеству, в Ваших Нидерландах, потребовал, во-первых, что она должна быть готова оказать ему помощь, чтобы он мог отвоевать своё королевство; во-вторых, что она должна выдать охранную грамоту одному из его людей, которого он намеревается отправить к Вашему Величеству; в-третьих, что Вам следует написать монсеньору, брату Вашего Величества, и князьям-выборщикам, чтобы организовать суд по поводу его спора с дядей, герцогом Голштинским, который с помощью города Любека стал причиной его изгнания. На эти требования, в том, что касается двух последних, мадам выразила своё добровольное согласие; но в отношении первого она просит извинить её ввиду невозможности удовлетворить его; и ссылается на Ваше Величество…

Связь Кристиана II с нежно любимой им Дивеке продолжалась и после его брака с Изабеллой Австрийской. Однако смерть любовницы в 1517 году ожесточила короля Дании, особенно против дворян, которых он подозревал в отравлении Дивеке. В то же время он всё больше и больше поддавался влиянию её матери Сигбритты, которую окружали разные тёмные личности.

В 1520 году Кристиан также короновался в Стокгольме и целым рядом беззаконных мер, в том числе и знаменитой «Стокгольмской кровавой баней», попытался закрепить за собой и своим потомством полную верховную власть над Швецией, объявив себя наследственным её королём. В 1521 году он отправился в Нидерланды, где добился от императора Карла V поддержки против Любека и уступки ленных прав на Гольштейн. Возвратившись на родину, Кристиан стал вводить у себя новые порядки по образцу нидерландских. Издавались законы, свидетельствовавшие о его стремлении к просвещению, к улучшению положения среднего и низшего классов:

– Не должно быть продажи людей крестьянского звания; такой злой, нехристианский обычай, что держался доселе в Зеландии, Фольстере и др., чтобы продавать и дарить бедных мужиков и христиан по исповеданию, подобно скоту бессмысленному, должен отныне исчезнуть.

Новшества встретили ожесточённый отпор со стороны дворян и духовенства. К ним присоединились также крестьяне и горожане, испуганные чрезмерными налогами. Кристиан с женой, детьми и группой преданных людей отплыл в Нидерланды за помощью. Но так как Карл был вовлечён в войну с Францией, низложенный датский король не получил не то что помощи против мятежников, но даже остававшуюся часть приданого Изабеллы.

В постскриптуме к той же депеше посол де Прет говорит, имея в виду замышлявшийся Бурбоном мятеж:

– По правде говоря, сир, это дело, я не знаю почему, недолго оставалось тайной и в скором времени не может не стать достоянием общественности. Даже при этом дворе, насколько мне известно, сейчас с этим знакомо более десяти человек. Позавчера, когда мы с кардиналом встретились по поводу нынешней войны, он сразу же заговорил о приходе к власти Бурбона и раскрыл всю сделку от начала до конца, и это в присутствии герцога Саффолкского, господ Тальбота и Вингфилда, трёх епископов и казначея Марникса. Хотя господин де Бадахос и я знали об этом ещё с прошлого января, мы упрямо отрицали это перед королём Англии и кардиналом, пока Ваше Величество не прикажет нам быть откровенными по этому вопросу.

Император послал Адриана де Кроя, сеньора Борейна, для тайных переговоров с герцогом Бурбоном. 22 июля тот написал:

– Сир! Я вступил в контакт с господином де Бурбоном 3 июля в Монбризоне, который находится в трёх днях пути по французской территории, и там беседовал с ним: господин де Бурбон готов объявить себя врагом Франции… Я отправил… своего секретаря к королю Англии, чтобы сообщить ему обо всём, что я счёл необходимым, убеждая его поторопить свою армию в соответствии с советом господина де Бурбона; и я уведомил мадам (Маргариту), что, если она услышит о том, что произошло в связи с упомянутым герцогом из любого другого источника, пусть будет осторожна, дабы на Вашем пути не возникло каких-либо трудностей.

– Господин де Бурбон дружен со многими богатыми людьми, которые готовы предложить несколько тысяч дукатов для уплаты его долгов, чему я радуюсь, ибо он славный малый, – продолжает де Крой. – Я обращался с ним в соответствии с секретными положениями, которые Вы изволили сообщить мне. Он возьмёт в жёны либо мадам Элеонору, либо мадам Екатерину, хотя предпочёл бы первую. Господин де Бурбон поднимет большой переполох во Франции.

После двух лет брака Элеонора Австрийская в декабре 1521 года стала вдовой. Когда на португальский престол вступил Жуан III, сын покойного короля Эммануила от предыдущего брака, некоторое время думали, чтобы женить его на мачехе. Этому предложению испанский посол придавал большое значение, потому что, как он объяснял Карлу, брак Элеоноры с пасынком сэкономил бы расходы на её новое приданое (первое, впрочем, никогда не было уплачено). Но из этого проекта ничего не вышло. Оставив в Португалии единственную дочь Марию, Элеонора вернулась ко двору своего брата в Испании.

9 августа 1523 года Луи де Прет сообщил Карлу, что «герцог Бурбонский заявляет о своей готовности служить ему (императору) против всех и каждого человека, кем бы он ни был, и вступить в его наступательный и оборонительный союз…, но взамен герцог ожидает, что он (император) выдаст за него замуж свою сестру (Элеонору, королеву Португалии), или, если королева откажется стать его женой, мадам Екатерину. Приданое мадам Элеоноры или мадам Екатерины составит 200 000 экю, в то время как герцог обещает своей будущей жене содержание в размере 15 000 экю в год… Герцог Бурбонский также ожидает, что император передаст ему командование десятитысячными немецкими войсками и 100 000 экю на эти цели. чтобы платить немцам также, как и другим войскам… и что король Англии выделит 100 000 экю на содержание немецких и других войск герцога…».

Карл согласился на все условия Бурбона, которому удалось перетянуть на свою сторону некоторых французских вельмож. Но после того, как о заговоре донесли Франциску, тот вызвал коннетабля в Лион. Вместо этого Бурбон решил бежать из Франции. Услышав о его благополучном прибытии в Италию, Карл поспешил отправить герцогу тёплое послание:

– Брат мой, 16 сентября прибыл Грациан и сообщил мне новости о тебе, которые доставили мне величайшее удовлетворение… Я очень беспокоюсь о Вашей безопасности, и Вы можете быть уверены, что нет ничего такого, чего король Англии, мой добрый отец, и я, а также все Ваши друзья и союзники не были бы готовы сделать для Вас…

– Я молю тебя, брат мой, – добавил император, – если это возможно, чтобы ты как можно скорее объединился со своими людьми с моей армией, по крайней мере, с той её частью, которая находится в Италии, поскольку я передал им своё желание, чтобы это объединение было осуществлено, когда представится случай…

В то же время император написал Маргарите, посетовав на то, что Франциск захватил нескольких друзей и приверженцев герцога, и попросил её написать Генриху VIII, чтобы тот приказал герцогу Саффолку (в то время командовавшему английскими войсками в Пикардии) задерживать всех высокопоставленных пленников и не отпускать их без выкупа. Без сомнения, это было сделано в порядке возмездия, но когда английская армия под командованием Саффолка оказалась в пределах одиннадцати лье от Парижа, граф Вандом и его войска отбросили её назад, а среди солдат вспыхнула тяжёлая болезнь, и эта неудачная кампания не была доведена до конца. Таким образом, запланированное союзниками крупное вторжение во Францию по разным причинам свелось к трём отдельным и безрезультатным атакам со стороны Испании, Германии и Англии.

14 сентября 1523 года Адриан VI умер в Риме после непродолжительной болезни и был похоронен в церкви Санта-Мария-дель-Анима. Его смерть снова возродила надежды Вулси на папство. Хотя Маргарита искренне оплакивала потерю своего старого друга, тем не менее, она, не теряя времени, сделала всё возможное, чтобы добиться избрания английского кардинала. Де Прет в письме из Лондона императору от 6 октября пишет:

– Я должен сообщить Вашему Величеству, что получил письма от мадам (Маргариты), датированные 25-м числом прошлого месяца, содержащие печальные известия о кончине святого отца, которая произошла 14-го числа указанного месяца, и она приказала мне в связи с этим незамедлительно отправиться к упомянутому кардиналу (Вулси), чтобы сообщить ему… первые сведения об этом событии, и предложить ему со своей стороны… помощь… для его продвижения…

Император ответил из Памплоны 27 ноября:

– Главное – это возведение кардинала (Вулси) в папское достоинство. …и мы хорошо знаем, насколько сердечно и искренне мадам, наша добрая тётя, участвует в этом деле не только от своего имени, но и от нашего. Поэтому мы питаем добрую надежду, что все эти усилия увенчаются успехом, и с тревогой ожидаем благоприятных известий, которые до сих пор задерживались из-за штормовой погоды на море.

15 декабря император снова написал де Прету:

– Маркиз де Финале сообщил, что 19 ноября кардинал Медичи был избран папой римским… Вы поступите правильно, сообщив обо всём вышесказанном сеньорам, королю и кардиналу, что наш посол, герцог Сесский, написал нам, чтобы сообщить, что он сделал всё, что в его силах, и с предельным усердием, чтобы повлиять на голоса конклава в пользу сэра легата.

Из приведённой выше переписки определённо следует, что Карл использовал всё своё влияние в пользу Вулси как на этих, так и на предыдущих выборах, но сам кардинал считал иначе, и с этого времени он заметно охладел к Карлу. Хотя внешне Вулси делал вид, что рад избранию Джулио Медичи, он так и не простил императору его предполагаемого двуличия.

Глава 11

Пленение Франциска I.

Прибыв в Испанию, Карл V узнал, что если восстание коммунерос в Кастилии полностью подавлено, то в Валенсии до сих пор бесчинствуют «братства» (гильдии ремесленников), поднявшие мятеж ещё в 1519 году. По словам советников императора, в этом был виноват вице-король Диего де Мендоса, граф Мелито, стремившийся к примирению с восставшими. Узнав об этом, Карл сместил вице-короля с его поста и назначил на его место Иоганна Бранденбург-Ансбахского, который немедленно отбыл с супругой из Барселоны в Валенсию. Карл надеялся, что тот не будет церемониться с повстанцами. Но по-настоящему делами провинции занималась Жермена, а не её супруг. Чувствуя за спиной поддержку Карла, она состояла с любовником в постоянной переписке. Налагая суровые наказания на участников восстания, Жермена лично подписала более 100 ордеров на их казнь (а всего в исполнение было приведено до 800 смертных приговоров). Такие суровые меры способствовали тому, что уже в конце 1523 года восстание было подавлено, хотя преследование его участников продолжалось до декабря 1524 года, когда вице-королева, наконец, подписала всеобщую амнистию. Выплаты же штрафов городами и гильдиями, связанными с «братствами», продолжались ещё много лет. А когда после подавления мятежа в Валенсии Карл начал приготовления к новой войне с Францией, Иоганн с согласия жены заложил её драгоценности, а также серебряную и золотую посуду, чтобы добыть средства. Таким образом, Карл мог быть доволен своей любовницей.

Тем временем его зять, король Кристиан, целый год пробыл в Германии, тщетно ища средства для снаряжения войска на выручку остававшейся ему верной столицы Дании, осаждённой войсками его дяди Фредерика, которого датское дворянство избрало королём. В том же, 1524 году, Маргарита подписала торговое соглашение с Фредериком I о поставках зерна в Нидерланды, обязавшись не поддерживать свергнутого с престола Кристиана II. Позже тому удалось заручиться поддержкой Карла V благодаря усилиям его секретаря Корнелиса де Шеппера, но Маргарита отказалась следовать даже приказу императора:

– Интересы Нидерландов выше династических интересов!

В подавленном состоянии духа Кристиан искал утешения в проповедях Мартина Лютера, что расстроило его отношения с императором. Королю пришлось переселиться в Люттих. На прожитие ему с семьёй и свитой отпускалось, по приказанию императора, по 500 гульденов в месяц, но этого не хватало, и королевской семье приходилось закладывать не только драгоценности, но даже игрушки детей. После смерти Изабеллы Австрийской в 1526 году у Кристиана отобрали детей из опасения, чтобы он не воспитал их еретиками. Убедившись в бесплодности борьбы с дядей, король решился вступить в личные переговоры с ним, для чего прибыл в Данию, положившись на то, что ему был гарантирован свободный пропуск. Но его вероломно схватили и заточили в Сённерборгский замок. 8 лет он провёл в самом строгом заключении, после чего новый король Кристиан III несколько облегчил его положение. Пленника перевели в замок Калунборг, где он и провёл остаток дней своих в сравнительно сносных условиях.

Обручив свою старшую сестру Элеонору с герцогом Бурбоном, Карл предложил руку своей младшей сестры, Екатерины, которая всё своё детство и юность провела с безумной матерью в Тордесильясе, Жуану III, новому королю Португалии. 24 сентября 1524 в Аньягии в присутствии императора состоялось их бракосочетание. Перед этим, 5 сентября, Карл сообщил Бурбону:

– Что касается меня лично, то я бы с большой охотой отправился в Барселону в соответствии с Вашим пожеланием, если бы мои дела позволили мне это сделать. Но сначала я должен выдать замуж мою сестру, мадам Екатерину, и уладить кое-какие дела в этом королевстве. Кроме того, я уже несколько дней страдаю от перемежающейся лихорадки, которая мешает мне уделять много внимания делам. Упомянутая лихорадка, однако, значительно уменьшилась, и я надеюсь, с Божьей помощью, скоро поправиться!

Весной того же года Бурбон, который вместе с Ланнуа, вице-королем Неаполя, и маркизом Пескарским командовал имперской армией, добился своего первого успеха над французами и вытеснил их из Милана (во время отступления французов погиб Баярд, «рыцарь без страха и упрёка»), но в течение следующего лета мятежный герцог столкнулся с большими трудностями. Он двинулся на Марсель, надеясь взять этот город штурмом, но нехватка средств и провианта вынудила его вернуться в Италию, где его встретила мощная армия под командованием адмирала Бонниве. Любимец Франциска вскоре отвоевал Милан, а затем осадил Павию, удерживаемую императорским полководцем Антонио де Лейвой. Франциск I, пренебрегая всеми советами, поспешил присоединиться к своей армии в Италии, заявив:

– Я полон решимости взять Павию или пасть в бою!

Осада продолжалась четыре месяца, а затем пришла новость, которая поразила всю Европу. 24 февраля (в день рождения императора) 1525 года произошла битва при Павии, и ещё до наступления ночи французская армия была наголову разбита, король взят в плен, а цвет французского рыцарства либо пал на поле боя, либо разделил судьбу своего господина. Пока битва ещё бушевала, аббат Наджеры отправил императору из Павии следующую депешу:

– В полночь армия начала движение. Солдаты проникли внутрь ограды через три отверстия, которые они проделали в стене. На рассвете враг атаковал арьергард, и имперские немецкие и испанские войска вступили в бой со швейцарскими, немецкими и итальянскими войсками короля Франции, которые вскоре обратились в бегство, услышав, что «добрый» Антонио де Лейва находится у них в тылу.

– Победа полная, – продолжал прелат. – Король Франции взят в плен. У него две очень легкие раны на лице. Его лошадь была убита. Когда он упал на землю, вице-король немедленно помог ему подняться. У короля также незначительная рана на одной из ног. Вся французская армия уничтожена. Адмирал Франции умер у меня на руках, менее чем в пятидесяти ярдах от того места, где упал король. Ла Паллис мёртв. Король Наварры, Лескун, Монморанси и другие капитаны находятся в плену. Большое количество французской пехоты утонуло в Тичино. Имперская армия всё ещё преследует врага. Ожидается, что к концу дня враг потеряет 10 000 убитыми. Маркиз Пескара сотворил чудеса. У него три ранения. У имперцев было шестнадцать артиллерийских орудий, но не было произведено ни одного выстрела....

И, наконец, постскриптум:

– Сегодня праздник святого апостола Матфея, в который, как говорят, двадцать пять лет назад родились Ваше Величество. Двадцать пять тысяч раз благодарю и восхваляю Бога за его милость! С этого дня Ваше Величество в состоянии диктовать законы христианам и туркам по своему усмотрению.

Шарль де Ланнуа, вице-король Неаполя, на следующий день тоже написал императору из лагеря, сообщая о победе:

– Сир, вчера мы дали сражение, и Богу было угодно даровать Вам победу. Король Франции в Ваших руках, у меня в плену. Я умоляю Вас, насколько это возможно, серьёзно подумать о своих делах и незамедлительно привести их в исполнение теперь, когда Бог послал вам такую благоприятную возможность; ибо у Вас никогда не будет более благоприятного времени, чем настоящее, чтобы потребовать возвращения корон, по праву принадлежащих Вам, ибо Вы ничем не обязаны ни одному принцу в Италии, и они больше не могут надеяться на защиту от короля Франции, поскольку Вы держите его в плену. Сир, я думаю, Вы помните высказывание месье де Берсале: «Бог посылает людям раз в жизни урожайный август, но если они позволяют ему пройти, не собрав урожая, не факт, будет ли такая возможность предоставлена им снова». Я говорю это не в расчёте на то, что Ваше Величество склонны пренебрегать своими преимуществами, а только потому, что считаю своим долгом, так сказать. Сир, месье де Бурбон хорошо проявил себя и сослужил хорошую службу. Сир, победа, дарованная вам Богом, произошла в День святого Матфея, который является днём рождения Вашего Величества.

Франциск I проявил необычайное мужество на протяжении всего сражения. Окружённый, выбитый из седла и раненый, он отказался сдаться Бурбону, воскликнув:

– Я не знаю другого герцога Бурбонского, кроме себя!

Вместо этого он передал свой меч Ланнуа, который принял его, стоя на коленях, и немедленно предложил пленённому королю свой собственный, сказав:

– Это не такой уж большой удар, что монарх должен оставаться безоружным в присутствии одного из подданных императора.

Франциска немедленно доставили в императорский лагерь, а Ланнуа отправил военачальника Пеньялосу к императору с сообщением о великой победе. Французский король вручил ему разрешение на въезд во Францию и следующее письмо к своей матери, Луизе Савойской:

– Мадам, Вы должны знать о масштабах моего несчастья, – из всех вещей у меня не осталось ничего, кроме чести и жизни. Зная, что в Ваших невзгодах и печали эта новость утешит Вас, я попросил разрешения отправить Вам это письмо, что мне было с готовностью предоставлено. Я умоляю Вас не поддаваться крайнему горю, но руководствоваться присущим Вам благоразумием; ибо у меня есть твёрдая надежда, что, в конце концов, Бог не оставит меня. Я поручаю Вашей заботе моих детей и Ваших собственных. Более того, я умоляю Вас предоставить свободный проезд посыльному, который доставит Вам это письмо, поскольку он направляется в Испанию с поручением к императору, чтобы узнать, какой приём мне следует оказать. Вверяя себя Вашей благосклонности и привязанности, я остаюсь Вашим очень скромным и послушным сыном, Франсуа.

Маргарита была хорошо информирована о ходе дел в Италии, и 6 марта написала графу Гаврскому, генерал-губернатору Фландрии:

– Сегодня я получила известия о том, что 24 февраля армия императора атаковала короля Франции в лагере Форта; и что, хотя он был хорошо укреплён, король был взят в плен, четырнадцать сотен воинов убиты в лагере, а остальные, обратившиеся в бегство, были схвачены и тоже убиты, и неизвестно, спасся ли кто-нибудь из них. Ты нужен мне, потому что эта новость послужит утешением для вассалов и подданных вашего правительства, нужно сообщить им об этом, а также приказать им благодарить Бога за победу, которую он послал нам, посредством фейерверков, шествий, молитв и других благочестивых дел, и, прежде всего, молиться за души тех, кто погиб.

Наконец-то Маргарита могла вздохнуть с облегчением и почувствовать себя отомщённой! Тем более, что зловредный Рене, Бастард Савойский, сражавший на стороне французов, погиб в битве при Павии. Эта великая победа имела первостепенное значение для Нидерландов, и Маргарита надеялась, что она приведёт к восстановлению герцогства Бургундия и графства Шароле, а также зависимых от них территорий. Через три дня после битвы Франциска посетили военачальники победоносной армии, которые выразили ему своё сочувствие, а маркиз Пескара даже появился в трауре. Во время беседы король проявил большую стойкость духа и с показной весёлостью обсуждал различные моменты сражения со своими захватчиками. Замок Пиццигитоне был выбран в качестве его временной тюрьмы до получения инструкций из Испании. Император находился в Мадриде, когда прибыл гонец с известием о победе. Карл проявил обычное самообладание и ни голосом, ни манерами не выдал никаких внешних признаков ликования. Только, словно ошеломлённый, повторил слова гонца:

– Битва выиграна, и король – наш пленник!

А затем, едва дождавшись поздравлений окружающих придворных, он удалился в свою молельню, где, упав на колени, провёл долгий промежуток времени в молитве, после чего попросил рассказать подробности своей победы. Тем не менее, костры, иллюминации и все публичные увеселения были строго запрещены как неподходящие, «когда христианского короля постигло такое великое несчастье». Умеренность и смирение Карла вызвали восхищение у всех, кто был свидетелем этого.

На следующий день император принял участие в религиозной процессии в церковь Богоматери Аточа, чтобы возблагодарить за победу, однако проповеднику было запрещено распространяться о триумфе. Но это чрезвычайно скромное отношение не помешало императору максимально использовать свой успех. 14 марта он написал из Мадрида своему шурину, королю Португалии:

– Потери французов, как нам сообщили, составляют 16 000 человек, в то время как мы со своей стороны потеряли только 400. Мы благодарили и продолжаем благодарить нашего Господа за эту победу; и мы надеемся, что она может привести к всеобщему миру во всем христианском мире, чего мы всегда желали и продолжаем желать до сих пор…

30 марта английская королева Екатерина отправила поздравления своему племяннику из Гринвича:

– Я поручила послам короля, моего мужа и повелителя, которые сейчас отправляются в Испанию, сообщить Вашему Высочеству, какое огромное удовольствие и удовлетворенность я испытала, услышав о знаменательной победе, которую Всемогущему Богу по Своей бесконечной милости было угодно даровать императорскому оружию в Италии, надеясь, что Ваше Высочество вознесёт благодарение тому же Богу, как это сейчас делает король, мой повелитель, отдавая торжественный приказ о процессиях и других религиозных действах по всему этому королевству.

Император также получил поздравления и от самого Генриха VIII. 31 марта король написал:

– Мой самый любимый сын, настоящим письмом я поздравляю тебя с выздоровлением, а также с почётной победой, которую нашему Господу было угодно даровать твоему оружию, победив и взяв в плен французского короля, нашего общего врага…

Письмо подписано: «Это главное дело в жизни отца, брата, кузена и дядюшки Генри».

Незадолго до битвы при Павии Маргарита отправила послов в Англию с поручением попытаться убедить короля Генриха направить существенную помощь имперским войскам, которые остро нуждались в деньгах, предположив, что теперь, во время отсутствия Франциска I в Италии, может быть совершено нападение на Францию. Маргарита завершила свои инструкции предложением отправить принцессу Марию (которой было всего девять лет) в Испанию с увеличенным приданым и передать под опеку императора до тех пор, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.

Послам было велено добавить:

– Поскольку мадам и легат (Вулси) уже были сватами в двух разных случаях, нет причин не продвигать это дело. Она сама желает этого брака больше, чем чего-либо другого, и не оставит без внимания ничего, что могло бы привести к этому.

Вулси в ответ на эти просьбы заявил, что король, его повелитель, вполне готов пересечь Ла-Манш и напасть на Францию при следующих условиях: во-первых, Маргарита должна предоставить 3000 конных и 3000 пеших; во-вторых, армия должна войти во Францию через Нормандию; в-третьих, император должен раздобыть достаточно денег, чтобы содержать свою итальянскую армию, и т.д., и т.п. Но когда посланники заявили, что 200 000 дукатов, которые Карл отправил своей армии в Италию, попали в руки врага, кардинал ответил, что если Маргарита согласится перевести 50 000 дукатов, король внесёт равную сумму. Однако ответ посланников был таков:

– У мадам нет средств для этого; никто не одолжит ей денег, хотя она готова за… 3000 лошадиных сил и 2183 пеших продать или заложить свои собственные кольца и драгоценности.

Что касается отправки Марии Тюдор в Испанию, кардинал ответил:

– Принцесса слишком молода, и англичане видят в ней сокровище королевства, поэтому никакие заложники не будут достаточной защитой для неё.

Но вскоре после этого маленькую Марию заставили отправить императору прекрасный изумруд с сообщением:

– Когда мы поженимся, я смогу узнать по этой драгоценности, будет ли Ваше Величество вести себя так же сдержанно и целомудренно, как, с Божьей милостью, я того пожелаю.

Согласно средневековому поверью, если бы камень треснул, то это свидетельствовало бы об измене супруга. Неизвестно, что сталось с изумрудом, но так как императору было уже двадцать пять лет, а его маленькой невесте – всего девять, то три месяца спустя Карл без зазрения совести расторгнул помолвку с дочерью Генриха, решив жениться на своей кузине, двадцатидвухлетней Изабелле Португальской.

– Моя женитьба, – написал он в своём дневнике, – станет хорошим поводом потребовать от Испанского королевства крупную сумму.

В Испании собрался совет, чтобы решить, что делать с королём Франциском. Если герцог Алава предлагал самые жёсткие условия в качестве цены за свободу короля, то епископ Осмы умолял о более великодушном обращении. Но мнение герцога возобладало, и Франциску были предложены самые унизительные условия мира, которые он с негодованием отверг, но, в конце концов, согласился на предложения жениться на сестре императора Элеоноре, вдовствующей королеве Португалии, а взамен отдать герцогство Бургундское. Ещё он должен был помиловать Бурбона и вернуть все его владения, выдав за него замуж свою сестру, герцогиню Алансонскую, а также заплатить большой выкуп и предоставить войска для участия в коронации императора в Риме.

10 июня 1525 года Франциск был отправлен в Геную, а оттуда – в Испанию. Император решил поручить заботу о своём царственном пленнике, в знак благодарности, мужу Жермены де Фуа, который должен был держать его под стражей в Валенсии. Интересно, что испанцы встречали его повсюду с огромным уважением.

– Народ с жаром устремлялся ему навстречу, желая видеть живого героя (?), – свидетельствует местный хронист. – Женщины буквально сходили по нему с ума. В его честь устраивались спектакли, представления и даже праздники, на которых танцующий пленный король был неизменно галантным кавалером. А дочь герцога Инфантадо, донья Химена, даже заявила, что «если ей не позволят выйти замуж за короля Франции, она никогда и ни за что не выйдет замуж за кого-либо другого и непременно станет монахиней».

Так, впрочем, и случилось позднее, когда Франциск женился вторично, она ушла в монастырь.

Но в конце июня вице-король Валенсии внезапно тяжело заболел, и 5 июля 1525 года скончался в тяжких мучениях, хотя король Франциск любезно предложил ему услуги своего лекаря. Интересно, что маркраф, как и первый муж Жермены де Фуа, король Фердинанд, перед смертью приказал приготовить себе зелье для поднятия потенции. Оставшись во второй раз вдовой, Жермена поспешила присоединиться к своему любовнику, а Франциска отдали на попечение Ланнуа, вице-короля Неаполя, к негодованию Бурбона и Пескары, которые надеялись, что им будет оказана честь сопровождать королевского узника в Мадрид. Карл же сообщил об этом в вежливом письме к Луизе Савойской, которая исполняла обязанности регента во время отсутствия своего сына. На что мать Франциска льстиво ответила:

– Монсеньор! Из письма, которое Вы соблаговолили мне написать, я узнала о прибытии монсеньора короля, моего сына, в Вашу страну, а также о доброй воле и расположении духа, которые Вы проявляете, чтобы хорошо с ним обращаться, за что я не знаю, как в достаточной мере выразить Вам свою благодарность, и смиренно умоляю Вас, сеньор, продолжать действовать в этой милосердной манере, которая так хорошо соответствует Вашим величию и великодушию.

25 июня 1525 года Карл также написал длинное письмо своему брату Фердинанду из Толедо:

– Что касается лютеран и зла, которое они совершили и, по всей видимости, намерены совершить, то оно продолжает сильно раздражать меня. Если бы в моей власти было быстро исправить это, я бы не пощадил ни себя, ни свои земли ради этого дела, но Вы видите, в чём заключается трудность, особенно с учётом того, что я надеюсь скоро оказаться в Италии, чтобы получить свои короны, как я уже писал Вам. Когда это будет сделано, я намерен приложить все свои силы для истребления упомянутой секты лютеран.

В ответ же на просьбу своего брата использовать своё влияние, чтобы его (Фердинанда) избрали королём римлян, император заявил:

– В настоящее время это дело лучше держать в секрете до тех пор, пока я не буду коронован императором, поскольку избиратели, вероятно, будут утверждать, и это чистая правда, что в настоящее время я сам, по сути, не более, чем король римлян, и что по этой причине избрание другого должно быть отложено…

– Король Франции сейчас здесь, – продолжал Карл. – Я распорядился, чтобы его поместили в замок Патина, где с ним будут хорошо обращаться. Он предложил мне некоторые статьи мирного соглашения, копию которых я посылаю Вам, и пообещал сделать ещё лучше. Я сообщу Вам о результате, и если это послужит к моей чести и выгоде, а также к сохранению моих друзей, я последую Вашему совету прийти к соглашению, хорошо понимая, что в моих интересах было бы заключить мир до того, как я уеду отсюда в Италию. Если указанный мир не может быть заключён, я прикажу, чтобы упомянутый король Франции содержался здесь в полной безопасности, и буду обсуждать вопрос о войне на следующий год… Для того, чтобы оставить эти королевства под хорошим управлением, я не вижу другого средства, кроме как жениться на инфанте донне Изабелле Португальской, поскольку кортесы упомянутых королевств потребовали от меня предложить себя для такого союза, и что со своей стороны король Португалии предлагает мне миллион дукатов, большая часть из которых должна быть выплачена сразу, чтобы помочь покрыть расходы нашего упомянутого путешествие в Италию. Если бы этот брак состоялся, я мог бы оставить здесь правительство в лице упомянутой инфанты, которой следует предоставить хороший совет, чтобы не было видимых причин опасаться какого-либо нового мятежа.

Кроме того, 12 августа 1525 года он написал Генриху VIII о расторжении брачного контракта с его дочерью:

– Вы знаете о великом зле и катастрофах, которые когда-то вызвало моё отсутствие в этих королевствах из-за того, что я не смог обеспечить правительство этой страны всем необходимым. Вследствие чего мои подданные настойчиво просят меня жениться на принцессе, которая могла бы занять моё место и править во время моего отсутствия, что, по моему мнению, является единственным способом сохранить их довольными и дать мне возможность свободно передвигаться и заниматься своими личными делами.

Далее, заверив Генриха в своей вечной дружбе, он завершает своё послание следующими словами:

– Поэтому, если по вышеназванным причинам я был вынужден жениться (на другой принцессе), я прошу Вас не воспринимать это плохо и не допускать, чтобы это стало причиной ослабления нашей взаимной любви и привязанности, ибо я могу заверить Вас, что я буду ждать Вашего ответа и отсрочу, насколько это возможно, упомянутый брак; и что, когда послы получат Ваши полномочия и сообщат мне о Ваших пожеланиях, Вы убедитесь в моей доброй воле и желании развивать и приумножать нашу взаимную дружбу и обеспечивать Ваше благополучие в такой же степени, как и моё собственное.

Неизвестно, как король Генрих воспринял вышеупомянутое сообщение, но вскоре после этого до Маргариты дошло известие о том, что он подумывает о заключении союза с Францией. Предвидя, что это, вероятно, приведёт к новой войне, она сразу же приготовилась перевести Нидерланды в состояние обороны и созвала Штаты, попросив 100 000 флоринов. Штаты отказались удовлетворить её просьбу, заявив, что страна истощена до предела, а торговля зашла в тупик. Но Маргарита не сдавалась, и Штаты были вновь созваны уже в Гертруденберге. Граф Хогстратен, как глава финансового совета, ездил из города в город, пытаясь уговорами и обещаниями собрать желаемую сумму.

В свой черёд, Луиза Савойская отправила своего секретаря Виарди в Брюссель убедить Маргариту Австрийскую заключить перемирие сроком на шесть месяцев, чтобы дать ей время собрать выкуп за сына и заключить мир. Маргарита благосклонно выслушала Виарди и приказала графу Хогстратену, архиепископу Палермо и графу Бергу встретиться с ним в Бреде, где во дворце Генриха Нассауского было заключено перемирие. С Карлом, по-видимому, не посоветовались относительно условий этого перемирия, и, сильно раздосадованный, он поспешил резко упрекнуть её:

– Мадам, моя добрая тётя! Я… получил копию договора о прекращении военных действий, который Вы заключили. Но я не могу скрыть от Вас, мадам, что мне показалось очень странным и очень далёким от удовлетворения то, что это было сделано без знания моих намерений и без получения от меня инструкций и полномочий на этот счёт. Поэтому счёл удобным, как для пользы моих дел, так и для сохранения моей власти, как и прежде, заявить послам Англии, а также послам Франции, что, поскольку указанный договор был заключён без моих инструкций и полномочий, я не признаю его, и не собираюсь ни ратифицировать его, ни соблюдать!

Далее Карл снизошёл до того, чтобы объяснить свою позицию:

– Прекращение военных действий во всех моих королевствах и странах в целом я считаю гораздо более подходящим, чем любое частичное или конкретное соглашение, и только что заключил договор при участии и с согласия упомянутых послов Англии (как основных договаривающихся сторон совместно со мной), в котором статьи гораздо больше делают мне честь, чем они были в Вашем…

Можно себе представить, как сильно, должно быть, расстроилась Маргарита, получив этот суровый упрёк, вызванный докладом, который император получил от своих послов в Лондоне. В нём содержался отчёт о беседе, состоявшейся у них с Вулси, который выразил большое удивление и досаду по поводу перемирия, которое регентша заключила с Францией.

– Виндзорские договоры предусматривали, – заявил кардинал, – что ни одна из договаривающихся сторон не должна была заключать перемирие без согласия и полного одобрения другой. Мы до сих пор придерживались этого, и, хотя французы часто обращались к королю с просьбами, он никогда не давал на это своего согласия… Я бы никогда не подумал, что после стольких обещаний и заявлений, сделанных мадам, она первой нарушит их…

Ответ Маргариты племяннику, объясняющий причины её поведения, к сожалению, не сохранился, но она, очевидно, нашла способ унять его гнев, поскольку долгое время они снова были в наилучших отношениях. Карл был искренне предан своей тётке и относился к ней с величайшим уважением, и до конца своей жизни Маргарита пользовалась его полным доверием и всегда советовалась с ним по каждому важному поводу.

В августе Франциска I перевезли из Валенсии в Мадрид. По прибытии в город он был горько разочарован, узнав, что император уехал на охоту в Сеговию, поскольку возлагал большие надежды на личную беседу и свою собственную силу убеждения. Несмотря на то, что его поселили с удобствами и относились к нему со всеми проявлениями уважения, непривычная жизнь в уединении в мрачной башне Мадридского замка вскоре сказалась на его здоровье, и распространился слух, что он опасно болен. Узнав о его болезни, его сестра Маргарита, герцогиня Алансонская, поспешила в Испанию, получив от своей матери, регентши, все полномочия для ведения мирных переговоров. Вечером 18 сентября Карл был на охоте, когда получил известие о том, что французский король умирает. Он немедленно отправился в Мадрид и, почти не натягивая поводьев, поскакал прямо в Алькасар. Франциск спал, когда он прибыл, но император подождал, пока его пленник проснётся. Медленно поднявшись, больной воскликнул:

– Вот он я, мой господин император, Ваш слуга и раб!

На что Карл учтиво ответил:

– Это не так; Вы – мой добрый друг и брат, и я надеюсь, что Вы всегда будете таковым

Он умолял Франциска не падать духом и думать только о выздоровлении, говоря, что «когда прибудет его сестра, герцогиня Алансонская, вскоре последуют мир и свобода, ибо он просил только о том, что было разумно, и не сомневался, что Франциск сделал бы то, что было справедливо». На следующий день Карл нанёс королю ещё один визит и был столь же добр и внимателен, в результате чего здоровье Франциска значительно улучшилось. Когда император спускался по лестнице из комнаты больного, он встретил герцогиню Алансонскую, которая только что прибыла, и, тепло приветствовав её, проводил к брату. На следующий день, 24 сентября 1525 года Франциск впал в полную прострацию, «лишившись сил и потеряв последнюю способность слышать, видеть и говорить». Врачи заявили, что надежды больше нет. Тогда Маргарита Алансонская приказала воздвигнуть в башне импровизированный алтарь и вместе с дамами из своей свиты и спутниками несчастного короля приняла участие в мессе, которую читал архиепископ Амбренский. При звуке песнопений (псалмов) король, наконец, пришёл в себя. Болезнь отступила.

Лишь после этого герцогиня Алансонская покинула брата и отправилась в Толедо, чтобы начать переговоры с Карлом V. Маргарита была очень обаятельной женщиной, и министры предупредили Карла, чтобы он не принимал её:

– Будучи молодой вдовой, она приезжает… чтобы видеть и быть замеченной.

В общем, они боялись, что император может влюбиться в неё, но, хотя Карл целовал её и беседовал с ней наедине, всё её очарование не смогло заставить его хоть на один пункт смягчить условия освобождения её брата. Император настаивал на том, чтобы Франция передала ему все земли, принадлежавшие когда-то его прадеду Карлу Смелому. Кроме того, Франциск должен был отказаться от прав на Милан и Неаполь. Но самым прискорбным для пленника было требование амнистировать коннетабля-изменника Бурбона с возвращением ему всех его владений.

Жёсткая позиция императора не обескуражила сестру Франциска. Она ездила из Толедо в Мадрид, из Мадрида в Гвадалахару, резиденцию герцога Инфантадо, как пишет Брантом, «склонив к себе слух самых суровых и жестоких душ». Однако энтузиазм испанцев по отношению к Франциску и расположение грандов к его сестре не понравилось Карлу и он приказал герцогу Инфантадо и его сыну более ни при каких обстоятельствах не разговаривать с герцогиней Алансонской.

– Слава Богу, дамы для меня по-прежнему не запретны, – заявила тёзка регентши Нидерландов, – и с ними я буду говорить за двоих.

Дама, к которой она обратилась, была сестра Карла V, Элеонора, вдовствующая королева Португалии, на которой в это самое время должен был жениться герцог де Бурбон. Две женщины хорошо поладили друг с другом. Маргарита постаралась создать у Элеоноры представление о своём брате как о романтическом герое, надеясь, что это продвинет её дело. Франциску даже удалось убедить своего стража, Шарля де Ланнуа, передать Элеоноре любовное письмо. Сестра Карла пала жертвой обаяния царственного пленника и была польщена и восхищена его вниманием.

– Я никогда не выйду замуж за предателя, погубившего короля Франциска! – заявила она брату.

– Ах, мадам! Если бы в моей власти было освободить короля! – затем написала она Луизе Савойской.

Эта фраза подала матери короля мысль о довольно оригинальном мирном договоре: Франциск уступит Карлу одну Бургундию, дабы удовлетворить гордость императора, а Элеонора получит эту провинцию в приданое и вернёт её королю Франции, выйдя за него замуж.

Узнав о том, что его помолвка с Элеонорой под угрозой разрыва, Бурбон срочно отправил к ней своего эмиссара, пытаясь отговорить её от брака с Франциском. Он привёл три аргумента: во-первых,  её будущая свекровь, Луиза Савойская – ужасно злая женщина; во-вторых, сам Франциск заражён сифилисом;  и, наконец, по утверждению коннетабля, король Франции просто физически не мог быть верным ни одной женщине. Хотя всё это было чистой правдой, Элеонора не поверила ему, и отделалась фразой:

– Я сделаю всё, что прикажет мне Его Величество, мой брат.

Герцогиня Алансонская надеялась, что Элеонора окажет некоторое влияние на Карла, но она, к сожалению, ошибалась. Карл не был склонен слушать свою сестру. Он даже отослал Элеонору, чтобы она больше не могла общаться с Маргаритой. После многих бесплодных усилий и бесконечных споров Маргарита была вынуждена вернуться во Францию, так и не добившись столь желанного мира.

19 ноября 1525 года Перрено де Гранвель написал длинное письмо Маргарите Австрийской из Толедо, в котором рассказал ей о визите герцогини Алансонской:

– Сначала упомянутая дама повторила предложение, которое уже рассматривалось в отношении брака, выкупа или уступки герцогства (Бургундии) при условии, что парижский парламент объявит его владением, принадлежащим по праву королю, который будет готов предоставить заложников в данном случае. Однако по этому поводу император заявил, как и прежде, без каких-либо упоминаний о браке (Элеоноры), что его не удовлетворит никакой выкуп, ни что иное, только герцогство, его древнее наследие, основа его ордена, имя и герб которого он носил. С обеих сторон были переданы письменные сообщения, результатом которых стало не более того, о чём говорилось выше. Теперь они откланялись, как герцогиня Алансонская, так и послы, заявив, что король принял решение не отказываться от упомянутого герцогства иначе, как на уже предложенном условии, предпочтя скорее вечное тюремное заключение; и в этот самый день упомянутая дама запросила своё разрешение, чтобы она могла вернуться во Францию под той же гарантией, под какой она путешествовала сюда. С тех пор никаких дальнейших предложений не последовало.

Хотя Маргарита Алансонская не преуспела в своей миссии, всё же её визит оказал влияние на Карла. Теперь выздоровевшему Франциску I разрешались недолгие увеселительные прогулки, пиры и праздники в обществе испанских грандов, визиты в монастыри и беседы с монахинями. Испанцы, которые во время его болезни толпами наполняли церкви, моля Бога о даровании ему спасения и здоровья, теперь искренне радовались выздоровлению короля. А желание Элеоноры выйти за Франциска было так велико, что она не без труда всё-таки добилась от брата согласия на этот брак.

Наконец, 14 января 1526 года между Карлом V и Франциском I был подписан Мадридский договор, и император сразу же написал своей тётке, чтобы сообщить ей радостную новость, приложив краткое изложение договора. В обмен на свою свободу французский король согласился отказаться от столь желанного герцогства Бургундского и графств Шароле и Эзден, признав суверенитет Фландрии и других владений императора в составе Франции. Также он отказался от всех притязаний на Неаполь, Милан, Геную и Асти, Турне и Аррас. Согласился восстановить герцога Бурбонского во всей его собственности и отпустить на свободу принца Оранского без какого-либо выкупа. Было решено, что все пленные с обеих сторон должны быть освобождены и что герцогу Гельдерскому должно быть позволено сохранить свой титул пожизненно, при условии, что после его смерти герцогство перейдёт к императору.

Брак короля с Элеонорой Австрийской должен был быть заключён в ближайшее время, причём она приносила в качестве приданого 200 000 дукатов золотом, помимо графств Макон, Осер и Бар-сюр-Сен, которые должны были перейти к её наследникам. Особо оговаривалось, что если король не сможет вернуть Бургундию или выполнить другие части договора, он должен снова вернуться в плен, оставив дофина и своего второго сына в качестве заложников. Помолвка Элеоноры с герцогом Бурбоном была разорвана, и последний был в ярости.

Император попросил тётку созвать Штаты 22 мая, чтобы сообщить им о только что заключённом мире. Но Франциск не собирался выполнять обещания, которые были вырваны у него под принуждением, и втайне решил нарушить их, как только вновь обретёт свободу.

Через несколько дней после подписания Мадридского договора Маргарита узнала о кончине своей племянницы Изабеллы, королевы Дании, в Генте 19 января в возрасте двадцати пяти лет, которая была похоронена в этом же городе. Её жизнь с Кристианом II не была счастливой, и говорили, что она умерла из-за разбитого сердца. Своих троих детей, Ганса, Доротею и Кристину, она оставила на попечение своей тётки, «которую она всегда называла своей матерью». Маргарита, конечно же, оправдала это доверие и нежно присматривала за детьми до самой своей смерти. Она назначила учёного Корнелия Агриппу, в то время проживавшего при её дворе, наставником принца Ганса, которому на момент смерти его матери было всего восемь лет. В письме к брату Карл таким образом упоминает о смерти Изабеллы:

– Я очень сожалею о смерти нашей сестры, королевы Дании, и позаботился о том, чтобы были произнесены молитвы за упокой её души. Я бы охотно порекомендовал Вам её детей, наших племянников, которые в настоящее время находятся в руках нашей дорогой тёти во Фландрии.

В пепельную среду, 14 февраля, Шарль де Ланнуа написал Маргарите Австрийской из Мадрида, чтобы сообщить ей, что император прибыл накануне, а король Франциск выехал за город, чтобы встретиться с ним. После ужина они провели за разговором два часа и, казалось, были очень довольны друг другом. Король попросил разрешения повидаться с королевой Элеонорой, и это разрешение было дано с заверением, что, как только он ступит на землю Прованса, сестра императора будет передана ему.

16 февраля Карл написал Луизе Савойской:

– Мадам, моя добрая мать, поскольку я собираюсь вернуть Вам короля, Вашего сына, то предлагаю Вам и королеву, мою сестру, в качестве дочери. Я приехал в этот город Мадрид, чтобы увидеть короля, Вашего сына, и мне было жаль, что я не смог сделать это раньше. Любовь и дружба, которые, по его словам, он питает ко мне, доставили мне немалое удовлетворение, и я больше не сомневаюсь в искренности этих добрых чувств.

Но, похоже, Карл всё-таки подозревал, что Франциск может обмануть его, потому что 19 февраля он написал Де Прету:

– Поскольку упомянутый сеньор король (Франциск) обязан передать нам определённых заложников, как Вы увидите из этого договора, мы желаем, чтобы Вы узнали, кем должны быть упомянутые заложники, будь то два старших сына короля или монсеньор дофин и двенадцать лиц из высшей знати, Вы должны проявить особое внимание к детям Франции, тщательно ознакомиться с обликом, физиогномикой, ростом и характером каждого из них, когда дело дойдёт до их передачи, чтобы не было никакого обмана в подмене одного человека другим, и Вы смогли с уверенностью распознать в них идентичных людей.

В другом письме де Прету он говорит:

– Мы оставались в Мадриде вечером во вторник, среду и четверг, а на следующий день отбыли оттуда с упомянутым королём, нашим братом, и переночевали в четырёх лигах от Мадрида, чтобы в субботу добраться до Иллескаса, расположенного двумя лигами дальше. В Иллескасе мы найдём королеву, нашу сестру (Элеонору). Здесь они встретятся, увидят друг друга и поговорят вместе; а затем король вернётся в Мадрид, и вечером мы составим ему компанию. На следующий день он отправится прямиком в Байонну в сопровождении нашего упомянутого вице-короля. Вскоре после этого наша сестра королева также отправится туда же в сопровождении нашего коннетабля Кастилии. А что касается нас самих, то мы намерены отправиться в Севилью, где мы встретимся с нашей императрицей и где состоится наша свадьба.

После обручения с королём Франции Элеонора Австрийская сняла траур, и по прибытии в Талаверу её встретили император и герцог Бурбон, едва сдерживавший свою злость. 20 февраля Карл и Франциск вместе отправились в Иллескас, где нанесли визит Элеоноре.

Сестра императора стояла на последней ступеньке у подножия большой лестницы в большом зале замка. Её сопровождали Жермена де Фуа и Эрнандес Веласко, констебль Кастилии. Элеонора хотела было поцеловать руку Франциска, но он остановил её:

– Я хотел бы, чтобы Вы поцеловали мне не руку, а губы.

И так поцеловал её, что кое-кто из испанцев счёл этот поцелуй черезчур бесстыдным для первого раза.

Затем Франциск взял её за руку и повёл в зал, где были под балдахином установлены четыре кресла. Во время обеда Франциск сидел рядом с Элеонорой, а Карл – с Жерменой. На следующий день император попросил сестру станцевать перед Франциском, и она исполнила старинный испанский танец.

23 февраля 1526 года Карл простился со своей сестрой, новоявленной королевой Франции, которая осталась в Иллескасе, и продолжил своё путешествие в Севилью, чтобы встретиться там 9 марта с принцессой Изабеллой Португальской, своей невестой. Карлу не хотелось жениться, и несколько раз он откладывал помолвку, но Империя нуждалась в деньгах. А за Изабеллой давали приданое в миллион дукатов. Перед такой суммой даже император не смог устоять и согласился на брак. В этот день он въехал в Севилью, где встретился с миловидной девушкой с золотистыми косами, серо-зелёными глазами и белоснежной кожей. К своему облегчению, Карл обнаружил, что она превосходно изъясняется на испанском языке, на котором к тому времени он и сам научился говорить довольно сносно. После общения с Изабеллой император был сражён её обаянием и умом и потребовал, чтобы их обвенчали уже на следующий день, что и было выполнено. 10-го числа была отпразднована свадьба, тогда же состоялся бал.

Жениху было 26 лет, а невесте – 22. Супруги влюбились друг в друга. При этом, хотя Карл не отличался красотой, зато был умён, амбициозен, прагматичен и обладал отличным чувством юмора, хотя почти никогда не улыбался. Вдобавок, западные историки дружно приписывают ему благородство и называют последним рыцарем на троне (а я думала, что они писали это про Франциска). Медовый месяц Карла и Изабеллы растянулся на несколько месяцев, которые молодожёны провели во дворце Альгамбра в Гранаде. Польский посол докладывал королю Сигизмунду, что бракосочетание не было слишком дорогостоящим, поскольку начался Великий пост, и кроме того, двор пребывал в трауре по сестре Карла, королеве Дании.

Говорили, что «когда они (Карл и Изабелла) были вместе, сколько бы людей ни находилось рядом, они никого больше не замечали; они говорили и смеялись, и ничто не могло отвлечь их друг от друга». Император, влюблённый как мальчишка, желая поразить Изабеллу, заказал семена иноземных цветов красного цвета, до тех пор невиданных в Испании. По его повелению ими засеяли поля рядом с дворцом, и вскоре королева увидела тысячи душистых гвоздик. Изабелла была в восторге, поэтому Карл сделал этот цветок эмблемой страны. Карл доверял умной и сдержанной жене, поэтому она много лет была его регентом в Испании и успешно управляла страной в отсутствие мужа, беспрестанно колесившего по своей огромной империи.

В письме своему брату Карл очень кратко упомянул о торжественном событии:

– Теперь я вступил в брак, который мне очень нравится.

Гийом де Баррес, секретарь Маргариты прислал ей следующее описание невесты:

– Я бы многое отдал, чтобы ты могла увидеть её, потому что, если тебе рассказали об её красоте, достоинствах и доброте, ты нашла бы у неё ещё больше достоинств, когда увидела бы, насколько они (Карл и Изабелла) счастливы вместе.

26 апреля 1526 года Маргарита отправила посольство в Испанию, чтобы поздравить племянника с женитьбой и передать свои наилучшие пожелания императрице, которой она написала:

– Я хотела бы, чтобы всё устроилось так, чтобы Вы смогли посетить Фландрию, в которой столько прекрасных городов…

Среди прочего её послу было приказано передать императору, «что эрцгерцогиня получает величайшее удовлетворение от искоренения секты лютеран». От себя же посол добавил, что Маргарита жила так просто и экономно, что в стране не было ни одного канцлера провинции, вице-губернатора, лейтенанта, который жил бы так, как она.

Тем временем, 17 марта, король Франциск был отпущен на свободу. Карл в письме своему брату сообщил:

– Король Франции отправился в своё королевство 17 числа этого месяца после того, как я принял дофина и герцога Орлеанского в качестве заложников, которых я пожелал доставить в Бургос; и упомянутый король Франции обещает выполнить всё… в соответствии с мирным договором…

Карл сопровождал короля Франции часть его пути до побережья. Протянув Франциску на прощание руку, он спросил:

– Вы знаете, что Вы обещали?

– Будьте спокойны, брат мой, – отвечал тот, – я намерен всё сдержать и, если Вы услышите обо мне что-то другое, можете считать меня трусом и негодяем!

Современный итальянский историк Гвиччардини приводит следующий интересный отчёт об обмене пленными:

– …18 марта, французский король в сопровождении вице-короля и капитана Аларсона с пятьюдесятью всадниками прибыл на берег реки, которая отделяет королевство Францию от королевства Испании; в то же время господин де Лотрек с детьми короля и таким же количеством всадников появился с другой стороны. Посреди реки стояла большая барка, закреплённая якорями, в которой не было ни единого человека. Король подплыл к этой барке в маленькой лодке, в которой его сопровождал вице-король и другие…, и к другой стороне барки точно так же доставили в маленькой лодке господина де Лотрека с заложниками… После этого вице-король взошёл на барку… и король с ним… Месье де Лотрек перенёс из лодки на барку дофина, которого передали вице-королю… и немедленно препроводили в свою лодку, а за ним последовал маленький герцог Орлеанский, не успевший взойти на барку, как французский король… прыгнул… в свою лодку с такой быстротой, что перестановка… была произведена в одно мгновение, а затем короля доставили на корабль. На берегу он вскочил (как будто опасался какой-то засады) на турецкого иноходца, который был подготовлен для этой цели, и без остановки помчался в Сент-Иоанн-де-Люз, свой город, расположенный в четырёх лье оттуда; и, переменив коня на свежую лошадь, с той же быстротой отправился в Байонну, где был принят с невероятной радостью всем двором.

Как впоследствии оказалось, отпустив Франциска на свободу, Карл упустил свой шанс и не воспользовался плодоносным августом, который, по словам Ланнуа, бывает в жизни только один раз.

Глава 12

Дамский мир

Брак Карла, который начался так неромантично, обернулся счастьем, ибо Изабелла оказалась талантливой женщиной, которая, помимо красоты, обладала добрым сердцем и здравым смыслом. По свидетельству современников, Карл «жил с ней в совершенной гармонии и обращался с ней во всех случаях с большим почтением и уважением».

А что Жермена? Император нашёл своей любовнице нового мужа. Им оказался её ровесник Фердинанд, старший сын последнего неаполитанского короля Федериго, которого в своё время сместил с престола первый супруг Жермены. После чего Фердинанда в качестве пленника привезли в Барселону, где он и жил до тех пор, пока 1 августа 1526 года не женился на любовнице императора. Причём её посажёнными родителями были Карл V и Изабелла Португальская. Третий брак Жермены был бездетным, как и второй, но более счастливым. Несмотря на то, что она изрядно растолстела, Фердинанд, который тоже был назначен вице-королём Валенсии, любил её. Супруги покровительствовали писателям и музыкантам, а также способствовали благоустройству своей столицы. Среди их протеже были поэты Хуан Фернанлес де Эредиа, Луис де Милан и Бальтасар де Романи. Они также собирали греческие и латинские кодексы. При дворе Жермены господствовал испанский (кастильский) язык, и местная знать, желая угодить ей, тоже отказывалась от своего родного валенсийского наречия. По своему завещанию она оставила «нитку из 133 крупных жемчужин, которая является лучшим, что у нас есть, Светлейшей инфанте Изабелле Кастильской, дочери Его Величества императора, моего сына и господина, в знак великой любви, которую мы испытываем к Её Высочеству».

Насыщенный событиями 1526 год закончился неприятностями для Австрийского дома. Султан Сулейман, воспользовавшись войной в Италии, в которой были заняты главные монархи Европы, расширял свои завоевания на востоке до тех пор, пока его огромное войско не разбило лагерь у стен Вены. Людовик II, король Венгрии, женившийся на Марии Австрийской, видя, что его королевство захвачено турками, разослал срочные призывы о помощи всем христианским правителям. Но соседние государства, слишком занятые собственными делами, не осознали реальной опасности, и давали холодные и безразличные ответы.

Ещё в августе 1521 года виду крайней опасности со стороны турок, Мария, королева Венгрии, слёзно умоляла брата не замедлить помощью:

– Недавно просила я Ваше Величество через посла предоставить сколько можно скорую и посильную помощь нашему королевству, составляющему оплот всего христианства и находящемуся теперь в крайнем стеснений. Я поручила сверх того Иерониму Бальбо передать Вам, что король и все его подданные твёрдо полагаются на Вас, как на могущественнейшего императора и на своего союзника и брата, и не сомневаются, что Вы не покинете их в нужде, как ради блага всего христианства и всех королевств, соединённых под Вашей властью, так и по личному Вашему расположению ко мне. Теперь я снова умоляю Вас, поспешите как можно скорее помочь королю и мне, покорной и преданной сестре Вашей, и Вы обяжете нас вечной благодарностью к Вам самим и ко всему нашему дому.

Однако Карл даже пальцем не пошевелил. И теперь откладывал отправку помощи своему шурину до тех пор, пока не стало слишком поздно. 29 августа 1526 года на равнинах Мохача произошла решающая битва между венгерской армией и османскими войсками, закончившаяся полным поражением Людовика, который ещё до конца дня лишился короны и жизни. Два месяца спустя его тело и туша его лошади были найдены утонувшими в болоте, в которое он въехал во время отступления.

Так как детей у Людовика не было, его наследницей считалась его сестра Анна, которая вышла замуж за племянника Маргариты, эрцгерцога Фердинанда. 18 сентября тот тоже попросил помощи у Маргариты:

– Мадам, моя добрая тётя… Сегодня до меня дошли новости о том, что упомянутый турок захватил город Буду, и что он отправил двух своих главных военачальников, каждый с большим количеством людей, одного для вторжения в мою страну Австрию… а другого – для того же самого в Штирию, и что они уже приблизились на пятнадцать-шестнадцать миль к Вене. Вы должны, мадам, как добрая госпожа и опытная правительница, помочь императору, моему повелителю и брату, заключить мир с нашими общими врагами как можно скорее, чтобы дать отпор этому проклятому турку, ибо, если Его Величество быстро не найдёт средства, не только наш Австрийский дом и вся Германия придут в полное разорение и запустение, но и всё христианство…

– Я послал мессира Жоржа де Фронсберга. в Аугсбург с лучшими драгоценностями и кольцами, которые у меня есть, – сообщил далее Фердинанд. – Больше, мадам, у меня ничего нет и я не знаю других способов собрать деньги для отправки помощи… так что Вы можете себе представить, до какой нищеты я доведён… И, может статься, что из-за отсутствия помощи Вы вскоре получите обо мне те же известия, что и о покойном короле Венгрии. А что касается королевы, моей сестры, то она находится примерно в десяти милях от Вены, очень несчастная и покинутая, как Вы можете себе представить. Я послал для её утешения, а также для её безопасности несколько хороших людей и немного пехоты…

Затем следует приписка, сделанная почерком племянника Маргариты: «Мадам, я прошу Вас присоединиться ко мне, чтобы быть рядом».

Маргарита ответила:

– Мой дорогой племянник… Я не знаю, как выразить Вам сожаление и скорбь, которые я испытываю, и Вы можете поверить, что это ничуть не меньше, чем если бы несчастье постигло меня и что я была бы на месте королевы, Вашей достойной сестры, или Вас самих. В любом случае нам подобает во всём подчиняться воле Бога, нашего Создателя, прибежища и утешителя отчаявшихся, который никогда не покидает тех, кто молится Ему всем сердцем…

– Я сделаю всё, что в моих силах, для Вас и Ваших слуг, – пообещала она, – Жан, сеньор де Темстель, которого монсеньор де Бурбон прислал к Вам, а также мессир Жорж де Фронсберг, были у меня на приёме и сказали мне, что упомянутый мессир Жорж не смог получить деньги у Фуггеров или других лиц за кольца, которые Вы ему отдали… за что я прошу прощения… Монсеньор, если случится так, что Вы увидите королеву Венгрии, Вашу сестру, …я прошу Вас от моего имени утешить её в несчастье, насколько это возможно, …и переслать письмо, которое я ей написала… Я прошу Вас, монсеньор, почаще присылать мне свои новости, а я буду посылать Вам свои отсюда и помогать Вам всем, что в моих силах, с помощью Господа нашего.

Однако приехать к своему племяннику Маргарита не смогла, так как у неё были важные дела в Нидерландах.

Фердинанд также получил сочувственное письмо от Карла:

– Я не мог должным образом выразить своё горе, услышав о несчастьях и смерти короля Венгрии Людовика, и сначала не мог поверить в эту новость, хотя она доходила до него из разных уголков… Когда пришло Ваше письмо, я уже отправил свой последний пенни в Италию и поэтому не могу немедленно прислать помощь, но сделаю всё возможное, чтобы раздобыть деньги, и вскоре отправлю 100 000 дукатов в банкнотах через дворянина из моей свиты, которого я отправлял уже к Вам и к нашей сестре (Марии)… и надеюсь, что Ваши дела придут в порядок.

17 декабря Мария Австрийская сообщила императору, что их брат, эрцгерцог Фердинанд, был должным образом избран королём Венгрии и Богемии 16-го числа всеми баронами и знатью, присутствовавшими на сейме. Как только Карл услышал эту радостную новость, он сразу же послал поздравить своего брата и поблагодарил Штаты за ту роль, которую они сыграли в его избрании, пообещав:

– Мы потратим все свои сокровища и всю свою кровь на вашу защиту!

Однако часть венгерской знати не признала Фердинанда и выдвинула на престол магната Яноша Заполья, что привело к гражданской войне. Вскоре Заполья признал свою вассальную зависимость от султана. В 1529 году Сулейман начал осаду Вены, но из-за приближающейся зимы был вынужден отступить. А спустя четыре года по мирному договору с Габсбургами Венгрия была окончательно разделена, причём львиная доля страны досталась туркам.

Несмотря на все свои обещания помочь брату, на самом деле император был занят другими, более важными для него событиями. Франциск I, как только получил свободу, намеренно уклонился от своих клятв и отказался ратифицировать Мадридский договор. 22 мая 1526 года он заключил союз с папой, Венецией, герцогом Миланским и Генрихом VIII. Эта Коньякская лига (заключённая во французском городе Коньяк) якобы преследовала цель установления мира в христианском мире, но на самом деле была направлена на изгнание императора из его владений в Италии и сдерживание его растущей мощи. Как только договор был заключён, папа Климент VII освободил Франциска от данной им клятвы соблюдать Мадридский договор под предлогом того, что он действовал по принуждению. Когда император обнаружил, что король Франции намеревается нарушить клятву, его гневу не было предела, и он публично осудил Франциска как принца без веры и чести, в то же время обвинив папу в низкой неблагодарности:

– Некоторые говорят, что Ваша Светлость освободила короля Франции от клятвы, в которой он обещал нам соблюдать договоренности. Мы не хотим этому верить, потому что это нечто такое, что викарий Христа не сделал бы никогда.

На все упрёки Франциск ответил вызовом императора на поединок, но ему не суждено было состояться.

В гневе Карл приказал перевести детей своего врага в полутёмную камеру, где они страдали от сырости, духоты и одиночества. Отныне вместо пуховых перин принцы спали на соломе. Им пришлось позабыть о кулинарных изысках, облачиться в обноски и привыкнуть к грубости стражников. Измученные и затравленные, сыновья французского короля практически забыли родной язык и разговаривали только на испанском. Их же слуги были сосланы на галеры или проданы в рабство.

Мир был нарушен, и снова разразилась война, более ожесточённая, чем прежде. Города Северной Италии присоединились к французам, и имперские войска получили решительный отпор в Ломбардии. Денег было очень мало, и, терзаемый со всех сторон, Карл ворчал, что Маргарита проявляет недостаточно энергии в сборе средств, и упрекал её в том, что она не может выжать больше денег из Нидерландов. К другим его неприятностям добавилось известие о том, что лютеране добились огромных успехов в нидерландских провинциях. Маргарита преследовала реформаторов, несмотря на все её громкие заявления, весьма умеренно, если не учитывать раздражение, которое она испытывала из-за того, что они приносили ей неприятности дополнительно к военным неудачам.

Тётка императора была убеждена, что чрезмерное рвение в том вопросе может только навредить, и разослала циркулярное письмо всем религиозным учреждениям, находящимся под её юрисдикцией, рекомендуя допускать к проповедям только мудрых, тактичных и просвещённых ораторов, и советуя им всегда говорить серьёзно и осмотрительно, никогда не упоминая реформаторов и их доктрины. Она также запретила все собрания, на которых служение Богу сводилось только к чтению Библии.

– Эти собрания, – говорила она, – направлены на то, чтобы отвратить людей от почитания таинств, от чести, которая принадлежит Божьей Матери и святым, от молитв за усопших, поста и других предписаний Церкви.

Также она наложила различные штрафы на тех, кто были осуждены мировым судьёй за сокращение католических служб – двадцать дукатов за первое преступление, сорок – за второе и восемьдесят – за третье.

Все, кто был не в состоянии заплатить, должны были быть изгнаны. Но эти меры не возымели никакого эффекта, и немного позже появился новый эдикт, в котором провозглашалось, что для пресечения распространения ереси те, у кого есть книги, написанные Лютером или его последователями, должны были принести их губернатору данного города под страхом конфискации имущества или даже смерти. Крайние меры были противны натуре Маргариты, но обстоятельства и дух времени вынудили её пойти на них.

В мае следующего 1527 года она получила радостную весть о том, что 22-го числа в Вальядолиде у Карла родился сын и наследник, будущий испанский король Филипп II. Когда Изабелла забеременела, то муж буквально носил её на руках. Император мечтал о наследнике. И Изабелла не подвела. Всего же в их браке родилось 7 детей. Но в разгар ликования, последовавшего за рождением младенца, пришло ошеломляющее известие о том, что Рим был взят и разграблен имперскими войсками, что коннетабль Бурбон погиб при штурме, а папа находится в плену в замке Святого Ангела. Эта поразительная весть привела к внезапному завершению торжеств по случаю крещения принца, император приказал вместо этого, чтобы двор погрузился в траур, а похороны Бурбона отмечались в течение пяти дней. Карл выразил свой ужас в связи с бесчинствами, которые его войска совершили против Святого Престола, и яростно отрицал свою причастность к трагедии, которая, как он упорно утверждал, была совершена без его ведома и против его желания. Он даже обратился с циркулярным письмом к различным коронованным особам:

– Наши солдаты, поняв, что папа нарушил договора, заключённые с нами, были полны решимости идти на Рим, несмотря на своих генералов. Хотя эксцессы и жестокость разъярённых солдат были не так велики, как то хотели представить наши враги, мы всё ещё очень сожалеем о случившемся и можем заверить вас, что, узнав об неуважение своих войск к Апостольскому Престолу… мы, конечно, предпочли бы быть побеждёнными, чем побеждать самим в сложившихся обстоятельствах.

Можно также представить, с каким ужасом Маргарита восприняла известие из Рима и как, должно быть, обливалось кровью её сострадательное сердце, когда она слышала ужасные рассказы об убийствах, грабежах и святотатствах, которые были совершены в священном городе.

30 мая император написал Мендосе, своему послу в Англии, насчёт обороны Нидерландов:

–…Вы напишете мадам (Маргарите) от нашего имени, что, никоим образом не проявляя недоверия к англичанам, она может по собственному желанию немедленно обеспечить оборону границ как на море, так и на суше, во Фландрии, а также в Голландии и Зеландии… Если мадам потребуется наша помощь для защиты наших владений в этих краях, Вы скажете ей от нашего имени, что мы сделаем всё возможное, чтобы предоставить ей деньги и войска на случай чрезвычайной ситуации, и что она должна как можно скорее проинформировать нас о военных приготовлениях, которые она намерена предпринять…

В это время Маргарита имела некоторые проблемы с тем, чтобы держать под контролем Карла, герцога Гельдерна. Она смогла заставить его подписать мирный договор в Горинхеме в 1528 году, но до конца своего правления эту проблему не решила.

Примерно в это время до Карла дошли новости от его посла в Англии о разладе между королевой Екатериной и королём Генрихом, который влюбился во фрейлину королевы Анну Болейн, одно время воспитывавшуюся при дворе Маргариты в Мехелене. 13 июля Мендоса доносил из Лондона:

– Король и его министры пытались расторгнуть брак между ним и королевой, утверждая, что папа римский не должен был разрешать королеве выходить замуж за двух братьев, как она это сделала…

– Ваше Величество может мне поверить, – продолжал посол, – что здесь полно противников развода королевы, не только из-за неё самой, но и потому, что её дочь, принцесса, была бы объявлена незаконнорожденной, и если бы шесть или семь тысяч человек высадились на побережье Корнуолла, чтобы поддержать дело матери и дочери, сорок тысяч англичан немедленно присоединились бы к ним.

Как племянник Екатерины Арагонской, Карл всеми силами препятствовал разводу Генриха VIII. Это благодаря ему «anabolena» в испанском языке стало синоним стервы. Тем не менее, из-за вечного отсутствия денег, всё, на что он был пока способен – это на сочувствие Екатерине:

– Мадам и моя тётя, я прекрасно понял устное послание, переданное от Вас относительно дела (о разводе), и причину, по которой Вы отправили его ко мне. Вы вполне можете себе представить, какую боль причинило мне это известие и как сильно я сочувствовал Вам. Я не могу выразить это иначе, как заверив Вас, что, если бы речь шла о моей собственной матери, я не испытывал бы большего горя, чем в Вашем случае, ибо любовь и привязанность, которые я испытываю к Вашей Светлости, безусловно, того же рода. Я немедленно приступил к принятию необходимых мер для исправления положения, и Вы можете быть уверены, что с моей стороны не будет упущено ничего, чтобы помочь Вам в Вашей нынешней беде.

В начале сентября Маргарита отправила курьера к испанскому двору, чтобы сообщить о рождении сына и наследника у Фердинанда. Карл сразу же отправил поздравительное письмо своему брату:

– Мы больше радовались рождению Вашего сына и наследника, чем при рождении нашего собственного сына.

Хотя после нескольких месяцев заточения в замке Святого Ангела папа, в конце концов, пришёл к соглашению с императором, война в Италии всё ещё продолжалась, и со всех сторон поступало множество взаимных обвинений. Франция и Англия объединились против Испании, и торговля с Нидерландами застопорилась. Тем временем Франциск рассматривал возможность женитьбы на Марии Тюдор, дочери короля Генриха VIII.   Элеонора же была настолько потрясена этой новостью, что на время удалилась в монастырь.

В конце концов, Европа устала от войны и захотела мира. Чтобы положить конец бесконечному соперничеству между Карлом и Франциском, кардинал Вулси предложил Маргарите использовать всё своё влияние и добиться лучшего взаимопонимания между странами и народами, особенно, между Францией и Испанией. 12 марта 1528 года регентша написала своему секретарю Гийому де Барресу из Мехелена, приказав ему «со всем усердием отправиться в Лондон»:

– Мы очень счастливы видеть, какой хороший оборот принимает это дело! И не пожалеем ни личных хлопот, ни здоровья, чтобы добиться всеобщего мира.

После подробного обсуждения этого вопроса Вулси попросил Маргариту немедленно отправить гонца по суше к императору, чтобы как можно скорее ознакомить его с результатами совещания, проведённого с его послами, и средствами, которые они совместно предлагают для заключения мира: Маргарита должна встретиться с Луизой Савойской в нейтральном городе и обсудить с ней все условия.

В письме к её главному управляющему, датированном 3 января 1529 года, Маргарита так объясняет причины этого предложения:

– Во-первых, горечь упрёков, написанных и произнесённых с обеих сторон, была такова, что ненависть была их неизбежным последствием. Последовавшие за этим военные действия также были настолько ожесточёнными, что ни один из двух монархов не смог поступиться своим достоинством, первым заговорив о примирении… С другой стороны, для дам легче… сделать первые шаги в таком начинании! Во-вторых, что идея мира может быть поддержана только путём взаимного прощения всех обид и полного забвения причин войны и всего, что было зафиксировано в письменной форме относительно них. Принцы не могли бы подумать об этом или предложить такое, не пожертвовав тем, что для них было самым дорогим – своей честью; но дамы вполне могли бы в какой-то мере выступить за то, чтобы подчинить удовлетворение личной ненависти и мести гораздо более благородному принципу благосостояния народов. В-третьих, если бы король Франции вёл переговоры с императором, ему необходимо было бы советоваться со своими многочисленными союзниками…, и здесь возникла бы трудность в осуществлении примирения; но переговоры госпожи Ангулемской, его матери, в таком случае сняли бы всякую ответственность с короля. Опять же, в случае привлечения какой-либо из великих держав в качестве посредника на переговорах, таких как Англия или папа римский, …возможно, потребовались бы небольшие территориальные уступки в качестве платы за их посредничество; хотя… мать короля и тётя императора, которая считает его (Карла) своим сыном, а также наследником, имели бы в виду одну единственную цель, которая была им обоим близка, – общее благо Европы в примирении эти двух великих принцев.

К этим мудрым доводам император охотно прислушался и наделил Маргариту всеми полномочиями для переговоров с Луизой Савойской, а местом их встречи выбрал нейтральный город Камбре. 15 мая Маргарита написала Жану де ла Со из Брюсселя, которого она отправила с посольством в Англию, прося его передать королю Генриху, что Луиза Савойская просила её выслушать предложения о мире.

– Я не сомневаюсь, – добавила Маргарита, – что король Генрих будет рад услышать эту новость и сделает всё, что в его силах, для установления мира. Со своей стороны, мне вряд ли нужно говорить, как я буду рада трудиться ради столь достойной цели.

26 мая Маргарита написала императору длинное шифрованное письмо из Брюсселя, сообщая ему, что она, по предложению своего совета, согласилась встретиться с Луизой Савойской 15 июня следующего года в Камбре и там обсудить с ней предварительные условия прочного мира. Она также добавила, что важно поддерживать хорошие отношения с англичанами, поскольку их помощь, безусловно, потребуется в связи с выплатой компенсаций и долгов. И что именно с этой целью мэтр Жан ле Со был послан проинформировать короля Генриха о предполагаемой встрече с заявлением, что никакие переговоры не будут вестись без его участия.

24 мая Жан ле Со был представлен английскому королю, который поинтересовался здоровьем регентши и её нынешнем местом жительства, а также спросил, какие новости он (посол) привёз из Нидерландов.

Выслушав его, король сказал:

– Новости, принесённые Вами, очень радуют меня, ибо я мирный человек. Добро пожаловать к моему двору; я очень рад слышать, что император тоже настроен к миру.

Ещё Генрих добавил:

– Передайте мадам нашу самую сердечную благодарность и скажете ей, что мы искренне благодарим её за хорошие новости, которые она сообщила.

Затем ле Со встретился с кардиналом, который, также выразив свою радость по поводу послания Маргариты:

– Вспомните, как в прошлом году я признался Вам, что мадам, по моему мнению, превосходная принцесса, и что от неё можно ожидать чего-то хорошего.

После этой лестной речи посол Маргариты откланялся. 22 июня он также отправил своей госпоже отчёт о своей беседе с королём Франциском и Луизой Савойской в Шантийи. После того, как Жан ле Со засвидетельствовал своё почтение матери короля, его провели к Франциску, который заявил:

– Мы искренне желаем, чтобы нынешние предварительные переговоры привели к решению вопроса, который мы могли бы и сами обсудить с мадам.

Передав вежливые приветы от Маргариты, посол сообщил королю, что она намеревалась покинуть Брюссель в следующую среду или четверг и надеялась прибыть в Монс в субботу, пробыть там в воскресенье, а во вторник отправиться в Валансьен и там ждать новостей. Ле Со не забыл упомянуть, что Маргариту предупреждали, чтобы она не ездила в Камбре из-за опасения, что король Франциск возьмёт её в плен, но что её ответ был таков:

– У меня нет никакого недоверия или страха по отношению к мадам Луизе или к королю, а если кто-либо из моих советников или придворных боится, они могут остаться дома.

Когда было высказано предположение, что, по крайней мере, у неё должен быть сильный эскорт, достаточный для того, чтобы справиться с французами и, если потребуется, с жителями города, Маргарита снова возразила:

– Если со мной будет хоть один вооружённый мужчина, люди могут подумать, что я отправляюсь на войну, а не для того, чтобы заключить мир.

В свой черёд, Луиза заметила:

– Я ничего так сильно не желаю, как увидеть свою сестру, которую очень люблю, и собираюсь вместе с ней способствовать установлению прочного и продолжительного мира.

В другой депеше ле Со сообщил:

– Мадам, королева и король, её сын, прибыли вчера вечером в этот город (Компьен). На следующий день… я направился в апартаменты королевы, которая как раз собиралась ужинать. Однако я нашёл способ проникнуть в её комнату и так исхитрился, что она, увидев меня, поманила к себе и спросила, есть ли у меня новости о Вас. Я ответил, что слышал о Вашем отъезде из Брюсселя в четверг и что меня особо просили сообщить ей об этом факте и доложить… о её предполагаемых передвижениях. Затем королева заметила, что она вряд ли сможет прибыть в Сен-Кантен раньше субботы, и продолжила: «Я отправляюсь в это путешествие открыто и с полным доверием к моей сестре, искренне надеясь, что наша встреча и переговоры пройдут так, как я желаю, и что всё, о чём мы договоримся, император одобрит и ратифицирует».

Мать Франциска также добавила, что не хотела бы, чтобы в её свите были принцы или дворяне, раз «её добрая сестра не берёт с собой мужчин, и, по правде говоря, в них нет необходимости».

– Из женщин, – сказала она, – я беру с собой только тех, кто состоит в моей собственной свите, правда, их достаточно много, потому что, когда умерла королева Клод, мы взяли их всех (дам королевы) к себе на службу… Вы можете рассказать моей сестре о моих планах… Напишите также ей смело, что мы обязательно должны спорить, но я искренне надеюсь, что это будет без гнева или недоброжелательности. Я расскажу ей вещи, которым она удивится. Она думает, что папа римский – друг императора, но я могу заверить её, что он очень далёк от этого… Я не подразумеваю, что он поступает по отношению к нам лучше; однако он таков, что не приносит пользы ни нам, ни вам, ни самой Церкви.

Маргарита въехала в Камбре в три часа пополудни 5 июля 1529 года в сопровождении блестящей свиты и была встречена кардиналом Льежским и монсеньором фон Иссельштейном, которые предшествовали ей. Епископ Камбре, архиепископ Палермо, граф Хохстрат и многие другие сопровождали процессию, которая медленно продвигалась через город к аббатству Сент-Обер. Тётка императора восседала в великолепных носилках, окруженная охраной из двадцати четырёх лучников верхом на лошадях, одетых в чёрные костюмы, отороченные бархатом, а за ней следовала вереница дам верхом на лошадиных упряжках. В аббатстве, где для неё и её дам были приготовлены комнаты, она сошла на землю и стала ожидать прибытия Луизы. Два часа спустя вошла сама герцогиня Ангулемская в сопровождении своей дочери Маргариты (которая после смерти своего мужа, герцога Алансонского, вышла замуж за короля Наварры), и графини Вандомской. Их немедленно провели в покои тётки Карла, полы которых были устланы роскошными коврами, стены обиты дорогими тканями и увешены зеркалами, где дамы беседовали в течение двух часов. Затем гостьи удалились в отель Сен-Поль, расположенный напротив аббатства, но соединенный с ним временным крытым переходом, чтобы принцессы могли навещать друг друга незаметно для других.

Много лет прошло с тех пор, как Маргарита и Луиза виделись в последний раз. Это было, когда Маргарита отправилась в своё свадебное путешествие, чтобы выйти замуж за брата Луизы, Филиберта Савойского, и, возможно, встреча двух принцесс не обошлась без слёз (а также без ссор и брани). В течение трёх недель они оставались вместе, обсуждая политическую ситуацию со всех сторон. Наконец, 24 июля, в десять часов утра, был провозглашён мир, но по разным причинам его условия снова были нарушены, и в отчаянии Луиза пригрозила уехать. Однако через несколько дней все разногласия были урегулированы, и договор был ратифицирован в последний день июля. Маргарита вновь завоевала всеобщее восхищение тем, как умело она провела эти трудные переговоры.

Ибо этот договор, известный как «Дамский мир», был столь же выгоден Испании и Нидерландам, сколь и унизителен для Франции. Эти условия были, по сути, смягчённым Мадридским договором. Было решено, что на реституции (возвращении) Бургундии в настоящее время настаивать не следует, хотя претензии Габсбургов всё ещё оставалась в силе. Сыновья короля должны были быть отпущены на свободу за 2 000 000 дукатов, и также должен был состояться брак Франциска с Элеонорой Австрийской. Король Франции должен был разорвать со всеми своими союзниками, отказаться от своих притязаний на сюзеренитет Фландрии и Артуа и воздержаться от дальнейшей отправки помощи герцогу Гельдерскому или Роберту де ла Марку. Графство Шароле должно было принадлежать Маргарите при жизни, а после её смерти – императору, но после смерти Карла должно было вернуться к короне Франции. Владения же герцога Бурбонского и принца Оранского должны были быть переданы Франциску.

5 августа обе дамы в сопровождении папского легата, послов Фердинанда Австрийского и короля Англии отправились в собор Нотр-Дам, где Роберт де Крой, епископ Камбре, отслужил торжественную мессу, прочитав проповедь о пользе мира. Затем принцессы и английский посол преклонили колени перед главным алтарём и поклялись на освященном Жертвеннике и Евангелиях блюсти только что заключённый мир. После чего вперёд выступил декан Камбре и громким голосом провозгласил о заключении мира между папой римским, императором Карлом, Франциском, королём Франции, Фердинандом, королём Богемии и Венгрии, и Генрихом, королём Англии.

Также был провозглашён сепаратный мир между королём Генрихом и Маргаритой. Хор пропел «Te Deum», и под звуки труб и бряцание цимбал герольды объявили ожидающей толпе, что «мир заключён». Затем дам с большой помпой проводили в их покои, а в толпу бросили деньги, в то время как вино свободно лилось из фонтанов в центре города, где жители предавались веселью и ликованию. А в зале Совета в Брюгге в ознаменование пленения Франциска I при Павии и последующего заключения мирного договора в Камбре была установлена резная деревянная каминная полка. В центре возвышается статуя Карла V в полном вооружении, окружённая двадцатью семью щитами различных королевств, с которыми он был в союзе. Справа от него стоят его бабушка и дедушка по отцовской линии, Максимилиан I Габсбург и Мария Бургундская, а слева – его предки по материнской линии, Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская. Этот шедевр был создан мастерами Германом Глозенкампом, Андреасом Рашем и Роже де Сметом по эскизу и под руководством Ланселота Блонделя из Брюгге и Гайо де Бограна из Мехелена. А поэты Клемон Маро и Жан Секонд также прославили «Дамский мир» в стихах, хотя и не очень хороших.

Тем временем Франциск I ожидал результата переговоров в аббатстве Мон-Сен-Мартен и, услышав о заключении мира, 9 августа отправился навестить Маргариту в Камбре и принял участие в празднествах, устроенных его матерью в отеле Сен-Поль. Маргарите очень хотелось расположить к себе французского короля, который вскоре должен был стать мужем её племянницы Элеоноры, и за те дни, что они все вместе провели в Камбре, она умудрилась подружиться с ним.

Массе, который был очевидцем этого, свидетельствовал, что 20-го числа Франциск отбыл в Париж «весьма довольный» своим визитом. Несколько недель спустя он написал трогательное письмо Маргарите, умоляя её использовать своё влияние на императора, чтобы с его сыновьями (которых держали в Испании до тех пор, пока не будет выплачен выкуп) обращались лучше, поскольку он слышал от своего офицера Бодина, что они не так счастливы, как он мог бы желать. Маргарита была тронута таким знаком доверия Франциска и, в свой черёд, написала племяннику:

– Монсеньор, Бог благословил Вас прекрасными детьми, чтобы Вы лучше чувствовали, чего стоит отцовская любовь, и могли посочувствовать со скорбью упомянутому королю; а потому я умоляю Вас удовлетворить его просьбу, которая так справедлива и разумна.

Наконец, Франциску удалось собрать огромный выкуп и обменять деньги на принцев, его сыновей, которых сопровождала Элеонора. Они пересекли границу Франции по реке Бидассоа 1 июля 1530 года. 3 июля Франциск и Элеонора встретились в Рокфор-де-Марсан и поженились 4-го числа в часовне соседнего монастыря в Бейрисе. Маршал Монморанси, сопровождавший короля Франциска, так написал об этом Маргарите из Сен-Жан-де-Люз:

– Мадам, я нашёл королеву, которую я видел последние несколько дней с момента её прибытия на границу, очень мудрой, красивой и честной дамой, которая беседовала со мной в максимально любезной и приятной манере. И мы должны ещё раз поблагодарить Бога за то, что он дал нам такую добрую и добродетельную госпожу.

Вскоре после свадьбы королевская пара официально въехала в Бордо, а затем в Париж. Хотя Франциск выполнил свои обязательства и женился на Элеоноре, он не собирался быть ей верным и преданным мужем, так она была живым напоминанием о его унижениях в плену после битвы при Павии и о неприятном Мадридском договоре. Франциск игнорировал свою жену, несмотря на все её добродетели, на протяжении всего их брака и постоянно показывался на публике в обществе своей официальной фаворитки Анны д’Этамп.

18 июня 1529 года в Лондоне началось заседание суда по поводу развода Генриха VIII, на котором Екатерина Арагонская официально выразила протест, усомнившись в беспристрастности судей, и потребовала перенести рассмотрение её дела в Рим. 21 июня процесс продолжился. После выступления Генриха, в очередной раз поведавшего о сомнениях относительно законности своего брака в связи с тем, что взял в жёны вдову своего брата, слово взяла Екатерина:

– Сир, заклинаю Вас, во имя той любви, что была меж нами, не лишайте меня правосудия, возымейте ко мне жалость и сострадание. К Вам я прибегаю как к главе правосудия в этом королевстве, Господа и весь мир призываю в свидетели, что я была Вам верной, смиренной и послушной женой и родила Вам много детей, хоть и угодно было Господу призвать их к себе из этого мира. Когда Вы приняли меня впервые, то – призываю Господа в судьи – я была девицей непорочною, мужа не знавшей. Правда ли это или нет, я предоставляю Вашей совести. Если найдётся по закону дело справедливое, которое вмените Вы против меня, то я согласна удалиться. Если же нет такого дела, то нижайше умоляю Вас, позвольте мне пребывать в прежнем состоянии моём.

Последующие слушания проходили без неё, а 23 июля папский легат заявил, что суд откладывается до октября, а дальнейшее рассмотрение дела переносится в Рим.

Маргарита постоянно получала новости из Англии о ходе дел королевы Екатерины. В сентябре 1529 года посол Юстас Шапюи написал ей из Лондона, рассказав об аудиенции, которую он получил у короля Генриха, а позже у королевы Екатерины. Совещание с королём, по его словам, было бы гораздо более продолжительным и отвечало бы поставленной цели, если бы Его Величество не спешил на ужин, чтобы затем отправиться на охоту, как он обычно делал в это время года. После ужина король разрешил Шапюи пройти в покои королевы, чтобы он мог передать ей письмо императора. Во время беседы Екатерина поблагодарила посла за то, что он пытался защитить её перед королём.

Генрих, рассчитывавший сразу по окончании бракоразводного процесса жениться на Анне Болейн, был возмущён и всю вину за провал возложил на кардинала Вулси, что привело к отставке последнего. Спустя три года новые советники короля нашли выход из сложившейся ситуации. По ряду законов, принятых в парламенте, власть папы более не имела силы на территории Англии, а верховным главой английской церкви стал король. Это был окончательный разрыв с Римом. В январе 1533 года король и фрейлина тайно обвенчались, брак Генриха и Екатерины объявили недействительным, а 28 мая Анна Болейн была официально признана новой королевой Англии. Однако это был её первый шаг на эшафот, куда, в конце концов, её привела Судьба в отместку за слёзы и страдания Екатерины. К сожалению, Анна слишком мало времени провела в Мехелене, чтобы усвоить мудрые уроки регентши, иначе бы не лишилась головы.

Сразу после ратификации Камбрейского договора Маргарита Австрийская и Луиза Савойская вступили в переговоры, чтобы закрепить мир двойным браком между детьми императора и короля Франциска. Из Болоньи, куда он отправился на свою двойную коронацию, Карл отправил тётке необходимые полномочия для действий от его имени. В этом документе говорилось:

– Из-за огромного, совершенного и всецелого доверия, которое мы питаем к нашей упомянутой госпоже и тёте, а также к её опыту и благоразумию, которые были проявлены в осуществлении, заключении и совершенствовании упомянутого мира, достигнутого в Камбре, мы этой дарственной учредили и сделали нашу тётю нашим генеральным и особым доверенным лицом.

Но Маргарита прожила недостаточно долго, чтобы провести эти переговоры, которые достойно увенчали бы её политическую карьеру. Как бы то ни было, Камбрейский мир был её последним великим дипломатическим триумфом, но она прожила ровно столько, чтобы увидеть, как её племянник Карл достиг зенита своего могущества и получил из рук папы двойную корону Ломбардии и Империи – честь, которой не удостоился его дед Максимилиан.

Глава 13

Конец миссии

Перед отъездом Карла из Испании в Италию он заключил отдельный договор с папой в Барселоне, условия которого были более выгодны Святому Престолу, чем этого можно было ожидать, учитывая недавние успехи императора. Но Карлу хотелось искупить оскорбления и бесчинства, совершённые во время осады Рима, и, если возможно, заставить Климента VII выступить против развода своей тётки Екатерины. Среди прочего император обещал вернуть всю собственность, принадлежащую папскому государству, восстановить власть дома Медичи во Флоренции и выдать свою внебрачную дочь Маргариту замуж за Алессандро Медичи, родственника папы (или даже, как поговаривали, его бастарда), позволив Клименту решать судьбу Милана. Взамен тот должен был даровать императору инвеституру Неаполя, отпустить грехи всем, кто был замешан в разграблении Рима, и разрешить Карлу и его брату взимать четвертую часть церковных доходов по всем их владениям.

2 октября 1529 года Маргарита написала длинное письмо императору из Брюсселя, в котором прямо выразила своё мнение о Барселонском договоре и его вероятных результатах:

– Я не утверждаю, что союз с папой не является хорошей и желательной вещью; но Ваше Величество должны иметь в виду характер Его Святейшества, его непостоянство. Признаю, что его характер сильно изменился, если он не попытается сейчас, как он сделал в прошлый раз, изгнать Вас из Италии после того, как получит всё, что хотел… Что касается Милана, то моё мнение таково, что, учитывая понесённые до сих пор расходы, Вашему Величеству следует во что бы то ни стало постараться остаться его хозяином, передав его Вашему сыну…

Далее Маргарита переходит к теме борьбы с турками:

– Ваше Величество могли бы отбыть в Германию во главе всех Ваших войск, оставив в Италии только те, которые необходимы для обороны Милана и Неаполя. Тогда Вы смогли бы не только помочь своему брату дать отпор туркам, но и укрепить нашу веру, что может быть гораздо большей честью и заслугой, чем терять своё драгоценное время на восстановление нескольких городов в Италии…

Наконец, настал долгожданный день, когда Карл, после триумфального шествия по Италии, 5 ноября вступил в Болонью для своей коронации, во главе двадцати тысяч солдат-ветеранов, и в знак своего смирения, как послушный сын Церкви, опустился на колени, чтобы поцеловать ноги тому самому папе, которого он совсем недавно держал в плену. В день святого Петра, 22 февраля 1530 года, он получил железную корону Ломбардии, а два дня спустя (в день святого Матфея), в тридцатую годовщину своего рождения, был коронован Климентом VII в соборе Святого Петра. Во время грандиозной процессии Антонио да Лейву, героя Павии, страдавшего от подагры, по приказу императора несли в кресле рядом с Андреа Дориа, генуэзским полководцем, перед архиепископами и епископами, а его лошадь вели двое дворян. За ними шли солдаты-ветераны испанской армии. Следующими были кардиналы в своих больших шляпах. Затем – некоторые из главных вельмож императора во главе отряда из четырёхсот или пятисот дворян. К ним присоединились полторы тысячи лёгкой кавалерии и латников, все в шлемах. Три тысячи пеших воинов, испанцев, итальянцев и ландскнехтов, составляли арьергард.

– Это, – свидетельствует Брантом, – было шествие, достойное великого императора, достаточное, чтобы заставить содрогнуться землю, а также само небо.

Далее он рассказывает, что император, приблизившись к папе, опустился на колени, поцеловал его ноги, а затем, поднявшись, поцеловал его руку. Святой отец, со своей стороны, поцеловал императора в щёку. После чего император снова оказался на коленях, но Климент милостивым жестом попросил его подняться. Затем один из слуг достал из кармана императорской мантии золотую монету и вложил её в руку Карла, а тот преподнёс её папе как представителю церковной власти, и обратился к нему с такими словами:

– Святой отец, благодарение Всевышнему Богу, который оказал мне столь великую милость, что я прибыл сюда в целости и сохранности, чтобы поцеловать ноги Вашего Святейшества, и был принят с большей добротой, чем я когда-либо мог заслужить, и таким образом я отдаю себя под Вашу защиту.

Однако для Климента VII. эта церемония, должно быть, была не из приятных.

– Папа, – писал епископ Тарбский, – старался приветствовать императора как можно лучше; но я думаю, что он никогда в своей жизни не совершал церемонии, которую принял бы так близко к сердцу и от которой ему, вероятно, не было никакой пользы. Несколько раз, когда он думал, что его никто не видит, он испускал такие вздохи, что, какой бы тяжёлой ни была его одежда, она не на шутку тряслась.

Этот памятный день в анналах Австрийского дома оправдал все честолюбивые надежды Маргариты насчёт племянника, которого она воспитывала с такой неослабевающей материнской заботой. Она дожила до того, что увидела, как дети, за благополучием которых она так нежно следила, выросли и заняли одно из самых блестящих положений в Европе. Карл теперь был трижды коронованным королём и императором; Фердинанд – королём Венгрии и Богемии (и вскоре должен был быть избран королем римлян); в то время как Элеонора стала сначала королевой Португалии, а затем королевой Франции; покойная Изабелла – королевой Дании; Мария – королевой Венгрии; и Екатерина, сменившая старшую сестру, королевой Португалии.

Хотя Маргарите было всего пятьдесят лет, она с нетерпением ждала того времени, когда сможет передать управление Нидерландами своему племяннику Карлу и провести остаток своих дней в тихом уединении. Ибо её жизнь была очень напряжённой, полной огромной ответственности и непрестанной работы, и теперь, когда она чувствовала, что её миссия выполнена, она страстно желала появления своего племянника и своего собственного ухода из политической жизни. Главным образом, благодаря её вмешательству, мир, к установлению которого она стремилась всю свою жизнь, теперь воцарился во всей Европе, и под её мудрым правлением Нидерланды достигли зенита своего процветания. Искусства, ремёсла и торговля процветали так, как никогда прежде.

Купцы из Англии, Испании, Франции и Италии посещали большие ярмарки и торговали оружием, вышивками, коврами, бархатом, атласом и другими тканями и изделиями из кожи. Мехелен стал известен своими различными ремёслами, а Брюссель, Ипр, Льеж, Гент, Лилль и Турне быстро превратились в торговые центры. Двор Маргариты в Мехелене стал одним из центров эпохи Возрождения в Северной Европе. В своём дворце она собрала всё самое редкое и красивое, и её комнаты были настоящими музеями, о чём свидетельствует опись, составленная под её руководством. Там упоминаются сто тридцать гобеленов, семь вышитых картин, пятьдесят две статуи и сорок шесть предметов, украшенных золотом, эмалью и драгоценными камнями, в том числе, шкатулки, зеркала, хрустальные и халцедоновые кубки и вазы, резные изделия из слоновой кости, янтарь, кораллы и шахматные фигуры, веера, медальоны, часы, посуда, стекло и керамика, доспехи, охотничьи рога и т. п. Маргарита также собрала одну из самых первых коллекций редкостей из Нового Света. Когда Эрнан Кортес преподнёс Карлу V сокровища правителя ацтеков Монтесумы, император, в свой черёд, подарил некоторые из них своей тётке.

В её личной библиотеке было много редких и ценных изданий, в основном в бархатных переплетах (малиновых, зелёных, чёрных и синих) с золотыми и серебряными застежками, помимо иллюстрированных рукописей, некоторые из которых были украшены её рисунками на полях и изображениями маргариток. Всего там было триста восемьдесят шесть книг, в том числе триста сорок рукописных и сорок шесть печатных.

В Королевской библиотеке в Брюсселе хранится несколько рукописей из коллекции Маргариты. Среди прочего, её «Часослов», четыре альбома, «Историческая Библия» с портретами её самой и брата Филиппа, стоящими на коленях у алтаря, «Музыкальный альбом» и книга, содержащая набор модных в то время танцев – «Маргарита», «Эсперанса де Бурбон», «Моя любовь» и т.п. Когда Маргарита в 1507 году стала регентшей Нидерландов, Максимилиан преподнёс ей в качестве новогоднего подарка прекрасно иллюстрированную книгу песнопений, на фронтисписе которой изображены провинции Нидерландов, присягающие на верность ей как регентше. Из названий книг в её библиотеке можно узнать её литературные вкусы и пристрастия: хроники Фруассара, басни Эзопа и Овидия, несколько изданий Аристотеля, Ливия, письма Сенеки, комментарии Юлия Цезаря, «Град Божий» святого Августина и «Утешение философией» Боэция. Кроме них, были книги о короле Артуре и рыцарях круглого стола. Также несколько сочинений о шахматах, о толковании снов, о птицах, о нравах и обычаях, такие, как «Мир дам», и новеллы Боккаччо. А ещё множество требников, молитвенников, житий и легенд о святых и других религиозных произведений.

Жан Лемер свидетельствовал:

– Мадам Маргарита не только читала мудрые книги, но и брала в руки перо, чтобы писать…

К счастью, некоторые из её стихотворений сохранились. В большинстве из них сквозит тема одиночества и обманутых надежд, потому что, несмотря на её высокое положение и наличие любовников, рядом с ней не было того, кому она могла бы безоглядно довериться:

Ты ухаживаешь за мной, чтобы меня погубить,

Потому для тебя моя жизнь ничего не значит…

В своём стихотворении «Жалоба дамы Маргариты Австрийской, дочери Максимилиана, короля римлян» она также даёт советы своим фрейлинам и предупреждает их не доверять лживым обещаниям мужчин:

Смело вперёд, мои девушки,

И вы окажетесь одними из тех,

Кто в итоге разочаровался в любви…

В следующих стихах она объявляет о своём намерении остаться незамужней:

Пока я жива, не стану супругой

Ни для кого из ныне живущих.

Даже если он здоров и красив,

Силён и могущественен,

Богат и знатен,

Больше не изберу никого.

Таким образом, во всех её рондо, песнях и балладах чувствуется отголосок печали и разочарования.

Среди всех её сокровищ современная картинная галерея в Мехелене была лишь частью её замечательной коллекции. В её каталоге упомянуто сто семьдесят портретов и картин, в основном известных художников того времени. Среди прочих есть несколько работ Бернарда ван Орли, её придворного живописца, Ганса Мемлинга, Михиля ван Кокси, Яна ван Эйка, Рогира ван дер Вейдена, Мабюза, Якопо де Барбари, Иеронима Босха, Герарда Хоренбота и других. Одной из жемчужин коллекции Маргариты была картина Яна ван Эйка «Портрет четы Арнольфини».

А вот с Альбрехтом Дюрером у неё отношения как-то не сложились. В 1520 – 1521 годах художник посетил Мехелен  во время своего путешествия по Нидерландам. Дюрер привёз Маргарите портрет императора Максимилиана, но подарок регентше не понравился. Тут она была, пожалуй, права: портрет не принадлежит к большим удачам художника. Маргарита без обиняков сказала мастеру, что он может забрать его обратно. Дюрер был глубоко задет и с досады отдал кому-то портрет за штуку сукна. За прочие его работы, присланные ей раньше, Маргарита тоже ничего не заплатила. Он знал, что у неё хранится альбом покойного живописца Якопо Барбари, который в последние годы жизни был на службе у Маргариты. Дюрер верил, что Барбари были ведомы какие-то тайны пропорций, которые так и остались неизвестными ему. Но когда, как известнейший художник и старый знакомый Барбари, он попросил у Маргариты этот альбом, она ему отказала. Дело в том, что регентша обещала альбом своему придворному живописцу. Так что Дюрер вернулся из Мехелена оскорблённый и обманутый в своих надеждах и расчетах…

Библиотека Маргариты в Мехелене была увешана семейными портретами, начиная с Карла Великого и заканчивая герцогами Бургундии. В том числе, там были портреты её деда, императора Фридриха; её родителей, Максимилиана и Мария Бургундской; её брата Филиппа; её муж Филиберта, герцога Савойского; всех её племянников и племянниц в разном возрасте; а ещё там был её портрет в девичестве. Кроме того, она заказывала также копии собственных портретов в одеянии вдовы, но не для того, чтобы украшать ими собственный дворец, отнюдь – они служили либо подарком придворным, либо отсылались – в дипломатических целях – ко дворам других правителей. А живописец Лука Лейденский в ряде своих работ, в том числе, «Гадалка», изобразил участие Маргариты в политических переговорах в виде гадания по картам Таро. В окружающих же гадалку людях угадываются Филипп Красивый, император Максимилиан, кардинал Вулси и другие.

Впрочем, Маргарита не только коллекционировала картины, но и сама искусно рисовала, что было необычным для принцессы того времени, говорят, что она собственноручно создала часть планов церкви в Брюгге.

Во время её регентства было построено много красивых зданий. Колокольня в Брюгге, монастырь Благовещения близ того же города и башня Святого Румбольда в Мехелене, отель де Вилль в Генте, не считая нескольких церквей, которые были восстановлены и украшены, например, церковь Святого Петра и Святого Стефана в Лилле, шпиль Кафедрального собора в Антверпене и церковь Святой Гудулы в Брюсселе. Но величайшим памятником правления Маргариты является церковь Бру. В этой прекрасной обители дух Маргариты, кажется, пронизывает каждую деталь, посредством творчества фламандских, французских, немецких и итальянских художников, которых она нанимала.

Маргарита увлекалась музыкой и даже сама писала её. А также заказала несколько великолепных музыкальных рукописей у композитора Пьера Аламира,   чтобы отправить их в качестве подарков своим родственникам и другим политическим деятелям. Фламандские певцы пользовались спросом везде, но особенно в Италии и Франции. Многие певчие из папского хора были тоже набраны в Нидерландах.

Но если она много сделала для искусства, то не меньше и для литературы. В её окружении выделяются имена таких людей, как Жан Молине, Жан Лемер, Адриан Утрехтский, Корнелиус Агриппа, Эразм Роттердамский, Луи Вивес и многих других, которых она принимала при своём дворе, селила в собственном дворце и считала своими друзьями. Неудивительно, что они пели ей дифирамбы в прозе и стихах, превознося её красоту, золотистые волосы, свежий цвет лица и мягкие карие глаза. Из их произведений мы узнаём, как прекрасно она выглядела, когда посещала танцы, устраиваемые по торжественным случаям, в атласном платье с длинными свисающими рукавами, подбитыми горностаем или прогуливалась со своей борзой, попугаем и мартышкой среди роз в своём благоухающем саду в Мехелене.

Среди прочих следует выделить француза Жана Лемера де Бельжа. Он называл себя учеником хрониста Жана Молине, своего дяди, возглавлявшего бургундскую школу поэтов. Поначалу Лемер заведовал финансами при дворе Пьера де Бурбона, мужа Анны де Божё, а затем перешёл на службу к Маргарите в качестве придворного хрониста, библиотекаря и поэта. Его «Триумфальная арка любви» представляет собой историю зелёного попугая, подаренного Сигизмундом, эрцгерцогом Австрийским, Марии Бургундской, который затем стал собственностью Маргариты. Естественно, она очень любила эту птицу и, когда она умерла, даже сочинила ему эпитафию. Попугая этого не стало, когда Маргарита была в гостях у своего отца в Германии. Что послужило поводом для создания стихотворения Жана Лемера «Зелёный любовник», где попугай оплакивает отсутствие своей любимой госпожи, размышляя о том, чтобы «положить конец своим коротким дням»:

В этой могиле тесной заперт покойник:

Верный раб, зелёный любовник,

Чьё благородное сердце, испытав любовь,

После разлуки с дамой не может биться вновь.

Возможно, под личиной «зелёного любовника» скрывался сам Лемер, влюблённый в свою госпожу. Ответила ли она на его любовь, неизвестно. Скорее всего, нет, потому что через несколько лет он перебрался ко двору Анны Бретонской. Тем не менее, он отдал должное своей «Даме траура», издав в 1549 году сборник «Couronne Margaritique» («Венок Маргариты»), содержащий её стихи, изречения и остроты.

Вероятно, у неё были любовники кроме графа Хогстратена, но, окончательно разочаровавшись в мужчинах, она под конец жизни решила стать монахиней. Те не менее, замолить все свои грехи Маргарита не успела…

После своей коронации в Болонье император продолжил своё путешествие через Трент, Бетцен, Инсбрук в Аугсбург, где он присутствовал на сейме, который открылся 20 июня 1530 года. Там он встретился с Меланхтоном, сторонником Лютера, и выслушал его знаменитую исповедь и последовавшие за ней долгие споры по религиозным вопросам. Лютеранство так быстро распространялось в Германии, что император был бессилен предотвратить это. Карл оставался в Аугсбурге до 23 ноября, а затем продолжил свое путешествие в Нидерланды, где его с нетерпением ожидала Маргарита; но ей и её любимому племяннику не было суждено никогда больше встретиться на земле, ибо, добравшись до Кёльна, он получил известие о её смерти.

В течение некоторого времени Маргарита, по-видимому, лелеяла надежду удалиться в монастырь Благовещения Пресвятой Богородицы, который она основала в Брюгге, и где иногда проводила время в тихом уединении. Из Мехелена она написала настоятельнице:

– Матушка, я приказала подателю сего письма, которого Вы хорошо знаете, сообщить Вам новости обо мне и о моём добром решении за последние несколько дней, а также поинтересоваться, как Вы поживаете… Я надеюсь на милосердного Бога и его славную Мать, которые помогут и сберегут Вас для лучшего. Я вручила ему (предъявителю) памятную записку для Вас и нашего доброго Отца, написанную моей собственной рукой; из неё Вы узнаете о моём намерении. Я желаю сохранить всё в тайне и на то есть веская причина…

Затем следует записка Эстьену, её камердинеру, о том, что он должен сказать в монастыре:

– Во-первых, я прежде всего хочу привести свою религиозную общину в такое состояние, чтобы она никогда не была в большой бедности, н была бы способна существовать без попрошайничества… Среди прочего, передай матери Ансиль, что я прошу её заставить всех моих добрых дочерей молиться о цели, о которой я всегда говорила ей… поскольку приближается император, которому, с Божьей помощью, я дам хороший отчёт о поручениях и управлении, которые ему было угодно возложить на меня…

О смерти регентши Нидерландов достоверно известно очень мало, но рукопись в архивах Айна, написанная монахом-августинцем, рассказывает об этом довольно подробно.

Ранним утром 15 ноября 1530 года, прежде чем встать, Маргарита попросила у одной из своих фрейлин, Магдалины Рочестерской, стакан воды. Фрейлина принесла ей напиток в хрустальном бокале, но, забирая его обратно, Магдалина, к несчастью, уронила его рядом с кроватью и он разбился. Она осторожно собрала все осколки, которые смогла увидеть, но один попал в вышитую туфельку Маргариты на высоком каблуке.

Когда регентша встала несколько часов спустя, она сунула босые ноги в туфли и попыталась подойти к камину, но сразу же ощутила острую боль в подошве левой ноги. При осмотре было обнаружено, что там застрял осколок стекла, который сразу же извлекли, но рана осталась и слабо кровоточила. Маргарита, всегда отличавшаяся мужеством, вскоре перестала думать об этом случае и не обращала внимания на рану. Однако через несколько дней у неё сильно воспалилась нога, и она начала испытывать сильную боль. Наконец, 22-го числа были вызваны врачи, и была проведена консультация. Они обнаружили, что гангрена уже началась, и решили, что единственный способ спасти жизнь регентше – ампутировать стопу. На следующий день, 23-го, врачи поручили де Монтекуту, её подателю милости и духовнику, сообщить ей эту новость и подготовить к ужасной операции.

Естественно, Маргарита была очень удивлена и расстроена, но с большой стойкостью согласилась подвергнуться этому ужасному испытанию. На четыре дня она заперлась и никого не хотела видеть, проводя время в молитве и исповедуясь. Утром 27-го она приняла причастие, а 28-го и 29-го привела в порядок свои земные дела и добавила дополнение к завещанию, составленному ею в 1508 году. Однако это дополнение не внесло существенных изменений в её прежнее завещание. Она объявила Карла своим единственным наследником, за исключением нескольких дополнений, таких как «одно из моих лучших колец» должен был получить её племянник Фердинанд, а её старые офицеры и слуги – пенсии. Вот отрывок из её завещания:

– Для того, чтобы сохранить название Бургундского дома… моя упомянутая госпожа просит и умоляет государя императора соблаговолить сохранить в своих руках упомянутое графство Бургундию и другие владения, пока он жив, а после его смерти оставить их одному из его детей или другим наследникам, которые могут получить эти страны (Бургундию и Нидерланды), не разделяя их…

И ещё:

– И в качестве последней просьбы моей упомянутой госпожи к упомянутому господину императору, она умоляет его ради всеобщего блага христианства и безопасности его государства хранить и блюсти мир и дружбу с королями Франции и Англии, их королевствами, странами и подданными; что она надеется сказать ему своими устами, если Богу будет угодно сохранить ей жизнь до тех пор, пока она не сможет увидеть его.

На следующий день, 30-го, врачи решили оперировать её, но, прежде чем отдаться в их руки, Маргарита продиктовала Карлу последнее трогательное письмо:

– Монсеньор, настал час, когда я больше не могу писать Вам собственноручно, ибо я чувствую себя настолько плохо, что не сомневаюсь, что моя жизнь кончена. Со спокойной совестью и умиротворением я полна решимости принять всё, что Богу будет угодно послать мне, без каких-либо сожалений, за исключением лишь Вашего отсутствия и невозможности увидеть Вас ещё раз и поговорить с Вами перед смертью… Я сделала Вас своим полным и единственным наследником… Я оставляю Вам Ваши страны, которые за время Вашего отсутствия не только сохранила в том виде, в каком Вы оставили их мне перед Вашим отъездом, но и значительно увеличила…, и, таким образом, надеюсь на награду от Бога, на Ваше удовлетворение, монсеньор, и на добрую волю Ваших подданных; особенно советую Вам сохранять мир, в первую очередь, с королями Франции и Англии. И в заключение, монсеньор, я умоляю Вас ради любви, которую Вам было угодно питать к этому бедному телу, помнить о спасении души и о моих бедных вассалах и слугах. Прощаюсь с Вами в последний раз, и я молюсь, монсеньор, чтобы Он даровал Вам процветание и долгую жизнь. Из Мехелена, последний день ноября 1530 года. Ваша смиреннейшая тётя Маргарита.

Среди прочего, регентша завещала свой бокал для вина, инкрустированный серебром, серебряную ложку и серебряную медаль, позолоченную и иллюстрированную копию Евангелия от Святого Иоанна и свои агатовые чётки Аннонциадам (Ордену Благовещения Пресвятой Девы Марии) в Брюгге. К этим подаркам прилагался портрет Маргариты, выполненный на доске Бернардом ван Орли, и два трогательных письма, адресованных матери Ансиль.

Итак, уладив все свои земные дела, Маргарита нежно попрощалась со своими слугами и друзьями и отдала себя в руки врачей. Желая избавить её от боли, те дали ей настолько сильную дозу опиума, что она заснула навеки. Таким образом, Маргарита скончалась в ночь на 30 ноября 1530 года, между полуночью и часом, на пятидесятом году жизни и на двадцать третьем году своего регентства.

Архиепископ Палермо Жан де Каронделе и Антуан де Лален, граф Хогстратен, немедленно отправились в Кёльн, чтобы сообщить императору печальную весть. В своём письме они сообщили, что воспаление (гангрена) распространилось с ноги принцессы на её тело (вероятно, из-за длительной задержки), и поэтому операция была бы бесполезной. Однако, похоже, врачей ни в чём не обвиняли, и Филиппу Савойену, её хирургу, выплатили тридцать «филиппов за то, что он лечил мадам так хорошо, как только мог, и за то, что забальзамировал её тело».

– Мадам до самого конца оставалась такой же добродетельной, какой была всегда, ибо она умерла такой хорошей христианкой, какой, как нам кажется, только можно быть. Это большая потеря… для Вашего Величества и для всех Ваших стран, – заключили в конце письма архиепископ и граф.

Карл был очень огорчён, когда узнал, что его любимая тётя скончалась, и заказал великолепные службы по ней в Кёльнском соборе, на которых присутствовал со всем своим двором.

Архиепископ Палермо же провёл службу в Мехелене, на которой присутствовали Большой совет и магистраты, а также все городские гильдии. Корнелий Агриппа произнёс надгробную речь, подробно остановившись на многочисленных добродетелях и талантах Маргариты:

– Мы потеряли якорь, на котором покоились наши надежды. Мы подавлены этим великим несчастьем, ибо никакая большая потеря не могла бы постигнуть нас и нашу страну. Какое утешение мы можем найти в смерти самой святой принцессы Маргариты? Мы все плачем, мы все оплакиваем её! Все провинции, все города, веси, все деревушки, все хутора погружены в скорбь.

22 января 1531 года похоронная процессия, возглавляемая молодым наследным принцем Дании в качестве главного плакальщика, сопровождала тело и сердце Маргариты в Брюгге. В ожидании перевода к месту своего последнего упокоения в Бру, её тело было положено в склеп под главным алтарём монастыря Аннонциад; а её сердце, заключённое в урну, было помещено в гробницу её матери, Марии Бургундской, в церкви Девы Марии, но 6 февраля следующего года его отдали матери Ансиль, по приказу императора, вместо тела, которое 21 апреля 1532 года было отправлено в Бру. Такая длительная задержка с отправкой Маргариты к месту её последнего упокоения была вызвана тем фактом, что на момент её смерти церковь в Бру ещё не была достроена, и прошло два года, прежде чем были полностью завершены все работы. Наконец, в июне 1532 года Маргарита упокоилась рядом с Филибертом и его матерью в прекрасной церкви, которую создали её любовь и благочестие, но до окончания строительства которой она так и не дожила. Похоронные церемонии длились три дня – 10, 11 и 12 июня.

В сопровождении старейшин синдик города Бурга вышел навстречу похоронному кортежу, который сопровождали маршал Бургундии, граф Хогстратен, архидиакон Фаверни и Клод де Буассе, впоследствии ставший епископом Арраса. На богослужении проповедь произнёс брат Антоний из Сейша, настоятель аббатства Святого Антония Бургского, как на французском языке, так и на латыни, чтобы все могли понять его. Интересно, что среди многочисленных талантов Маргариты он упомянул «её тонкое мастерство в живописи», которому, по его утверждению, она часто предавалась. Свинцовую урну с её внутренностями поместили в склеп перед главным алтарём в церкви Святых Петра и Павла в Мехелене. В этом же городе в 1531 году император приказал воздвигнуть в память своей тётки её статую из алебастра, украшенную позолотой, в церкви у Анских ворот. Но своего главного памятника от благодарных жителей Мехелена Маргарита Австрийская удостоилась уже в XIX веке, т.е. почти три века спустя, который до сих пор стоит на главной городской площади по соседству с собором Святого Румбольда.

За свою жизнь она сыграла множество ролей, которые не всегда сама выбирала: сначала «маленькая королева», затем принцесса Астурийская и герцогиня Савойская, вдова, воспитательница детей брата, и, наконец, регентша.  Её правление считается «золотым веком» в истории Нидерландов. Все соседние правители уважали её и искали с ней союза. В Нидерландах, по их центральному положению между Германией, Францией и Англией, сходились тогда многие нити общеевропейской политики. У Маргариты было врождённое призвание к дипломатии. Не делая большого шума, она умела очень многое. В её ловких руках дипломатия стала одним из самых сильных рычагов европейской политики. Несмотря на множество препятствий, с которыми она постоянно сталкивалась, Маргарита проявила стойкость и, стала одной из самых выдающихся женщин эпохи Возрождения.

В «Генеалогии», заказанной Жану Франко её племянником, она изображена как один из самых главных членов дома Гасбсургов. Единственная женщина, портрет и биографию которой можно найти среди других правителей: Максимилиана Австрийского, Филиппа Красивого, Карла V и т. д.  Обладая умом и сердцем, она всегда стремилась к миру, несмотря на всю свою ненависть к Франции. Немецкий историк Клаус Ошема  утверждает, что возвышение Габсбургов изначально было далеко не гарантировано. Именно деятельность Филиппа и его сестры Маргариты сделало возможной стратегию экспансии их отца на Западе и проложило путь к гегемонии Габсбургов в Европе. Карл V, племянник Маргариты, объединил под своим скипетром самую огромную империю со времён Древнего Рима. Сам он титуловал себя так: «Избранный император христианского мира и римский, присно Август, а также католический король Германии, Испаний и всех королевств, относящихся к нашим Кастильской и Арагонской коронам, а также Балеарских островов, Канарских островов и Индий, Антиподов Нового Света, суши в Море-Океане, Проливов Антарктического Полюса и многих других островов как крайнего Востока, так и Запада, и прочая; эрцгерцог Австрии, герцог Бургундии, Брабанта, Лимбурга, Люксембурга, Гельдерна и прочая; граф Фландрии, Артуа и Бургундии, пфальцграф Геннегау, Голландии, Зеландии, Намюра, Руссильона, Серданьи, Зютфена, маркграф Ористании и Готциании, государь Каталонии и многих других королевств в Европе, а также в Азии и Африке господин и прочая».

Если бы потребовалось сочинить эпитафию принцессе, воспитавшей его, то я написала бы так: «Здесь лежит Маргарита, дочь императора, которая, будучи верной женой и не слишком добродетельной вдовой, оставила по себе память как мудрая правительница».

Content

Ева Арк
Принцесса-гувернантка

Глава 1

Маленькая королева

Глава 2

Принцесса Астурийская

Глава 3

Герцогиня Савойская

Глава 4

Смерть брата

Глава 5

Регентша Нидерландов

Глава 6

Камбрейская лига

Глава 7

Любовный роман

Глава 8

Совершеннолетие Карла

Глава 9

Смерть Максимилиана

Глава 10

Заговор герцога Бурбонского

Глава 11

Пленение Франциска I.

Глава 12

Дамский мир

Глава 13

Конец миссии