Ева Арк

Бледная звезда при дворе Валуа

Глава 1 Принцесса-обезьянка

В раннем детстве Рене Валуа, появившуюся на свет 25 октября 1510 года в Блуа, называли не иначе, как «наша прелестная дочь», хотя её царственные родители, Людовик ХII и Анна Бретонская, с нетерпением ждали сына, наследника. Поэтому, вопреки обычаю, король Франции во время родов жены оставался в её покоях. Из переписки королевы известно, что принцесса родилась «очень хорошенькой и беленькой» и получила имя в честь святого Рене Анжерского, способствующего плодородию. Её крещение стало предлогом для пышного представления, и в отчёте о расходах, понесённых на содержание её детского двора, она опять же названа «очень дорогой и горячо любимой дочерью короля, Рене».

Но как только девочка начала ходить, «добрый» король Людовик ХII не смог удержаться от острот по поводу её внешности:

— Маленькая обезьянка!

После чего со вздохом добавил:

— Для такой некрасивой особы в будущем будет трудно найти мужа.

На что королева Анна Бретонская, которая так и не смогла родить жизнеспособного сына ни в первом браке с королём Карлом VIII, ни во втором, с его преемником, холодно процитировала цитату Платона:

— Любовь, которую возбуждает только внешняя красота, увядает так же быстро, как и её объект; но то, что вызвано душевной красотой, не подлежит изменению, будучи привязано к тому, что само по себе долговечно.

Несмотря на сомнительные шутки Людовика ХII, его двух дочерей баловали и окружали роскошью.

До 1514 года Рене жила в Блуа со своим маленьким двором, состоявшим из шести фрейлин, няни и гувернантки. На последнюю должность была назначена подруга королевы Мишель де Собон, дама де Субиз. Она родилась в семье гуманиста Дени де Собона, сеньора Френе-Кудре, примкнувшего к реформаторам и воспитавшего в том же духе свою дочь. Образованная девушка стала фрейлиной Анны Бретонской, и, вскоре завоевав её доверие, стала заботиться о драгоценностях и постельном белье королевы, а также делила должность её секретарши с Элен де Лаваль. Спустя несколько лет Мишель получила хорошее приданое от Анны Бретонской и вышла замуж за Жана IV Партене, барона де Субиза, которому родила четырёх детей. Вероятно, королева была крёстной матерью её старшей дочери, которую нарекли Анной. (Среднюю же её дочь назвали «Рене», возможно, в честь принцессы). Мишель обожала искусство и литературу и представила ко двору поэтов Жана Маро и Жана Лемера, чьими стихами восхищалась королева. К сожалению, не сохранилось ни одного портрета гувернантки Рене, хотя известно, что своих фрейлин Анна Бретонская отбирала только из хорошеньких девушек — они ведь нужны были для украшения двора — и серьёзно относившихся к нравственности, ибо в те грубые времена требовалось постоянно противостоять распутным мужчинам.

— Она впервые, — с восхищением сообщает Пьер Брантом, французский писатель второй половины ХVI века, — завела великий дамский двор, существующий до нашего времени. У неё была очень большая свита из дам и девиц, и ни одной из них она ни в чём не отказывала.

— Мудрая королева, — добавляет Шарль де Сен-Март, протестантский теолог и современник Брантома, — не желала, чтобы её дом был открыт для всяких опасных персон, от которых нечего ждать дамам и девицам, кроме непристойности и сладострастия.

Проявляя о своих фрейлинах непрерывную заботу, королева богато одевала их и защищала от всех опасностей, подстерегавших неопытных молодых женщин в жизни. В том числе, снабжала их приданым и сама подбирала им мужей, часто не считаясь с желаниями самих женихов и невест.

Среди всех этих красавиц дочери Людовика ХII выглядели довольно неказисто: они обе хромали и сутулились из-за проблем с позвоночником. Вдобавок, шатенка Клод слегка косила на один глаз. Но её считали более миловидной, чем Рене с её рыжеватыми волосами. Кроме того, они обе унаследовали от матери зеленоватый цвет глаз.

Пока «маленькая обезьянка» лежала в колыбели, Клод, которая была старше её на десять лет, получила отличное образование и славилась как умом, так и изящностью манер и речи. Если она унаследовала природную доброту отца, то Рене — во многом противоречивый характер матери. Анна Бретонская была в высшей степени добродетельной и целеустремлённой, её разум с лёгкостью воспринял всё лучшее, что могла предложить её эпоха. Но она также отличалась надменностью, мстительностью и амбициозностью. Поэтому прочила Клод в мужья Карла Габсбурга, старшего внука старого императора Максимилиана I, рассматривая в качестве её приданого Бретань и Милан.

— Наша дочь должна стать императрицей! — поделалась она своими честолюбивыми планами с мужем.

На что король с иронией рассказал ей следующую басню:

— Знайте, мадам, что Бог при сотворении мира дал рога не только оленям, но и их самкам; но они, увидев красивые ветви на своих головах, попытались диктовать свою волю самцам; тогда Всемогущий в гневе отобрал у них эти украшения, чтобы наказать их за высокомерие!

Анна испытала глубокое разочарование, когда её поставили перед фактом, что её старшая дочь станет женой Франциска Валуа, графа Ангулемского, который со временем унаследует трон Франции. А сам Людовик ХII считал более реалистичным брак Рене с Фердинандом Габсбургом, младшим братом Карла. Император тоже больше склонялся к этому проекту. Однако Максимилиан I требовал, чтобы Рене принесла его внуку в приданое Бургундию, и просил «прислать к нему ребёнка немедленно». Наконец, 1 декабря 1513 года в Блуа был составлен первый брачный контракт Рене, в условиях которого было прописано, что она выйдет замуж либо за Карла, либо за его брата Фердинанда и получит в приданое герцогство Бургундское, а также Геную с зависимыми территориями. К тому времени здоровье Анны Бретонской сильно ухудшилось: она страдала от камней в почках. Предчувствуя свою скорую смерть, королева сказала гувернантке Рене:

— Поклянись, что когда меня не станет, ты не покинешь принцессу и воспитаешь её настоящей бретонкой!

— Обещаю, мадам! — ответила на это умная и благочестивая дама де Субиз.

— Я отдаю её тебе и хочу, чтобы ты стала её матерью, вернув ей ту дружбу, которую ты подарила мне.

— Вскоре она заболела и слегла, — пишет об Анне Бретонской в своей книге «Женщины и короли» французский писатель Ги Бретон. — Полагают, жизнь её укоротило… недовольство помолвкой её дочери Клод с Франциском Валуа (совершённой против её воли).

9 января 1514 года Анна Бретонская умерла в замке Блуа, не дожив трёх недель до своего 37-летия. Её похороны прошли с необычайной пышностью и продолжались сорок дней. Тело Анны упокоилось в усыпальнице французских королей в Сен-Дени, а сердце, по её завещанию, было доставлено в родной Нант в золотом, украшенном эмалью реликварии, и помещено в склепе рядом с могилой её родителей. Впоследствии его перенесли в собор Святого Петра в Нанте. Одна из стихотворных надписей на нём гласит:

В этом маленьком сосуде из чистого золота

Покоится величайшее сердце, которого ни у

какой дамы на свете не бывало;

Её имя было Анна, дважды королева во Франции,

Герцогиня бретонцев, царственная и самовластная.

Смерть любимой женщины жестоко поразила Людовика XII. В течение нескольких дней он не показывался из своих покоев, прося у Неба лишь смерти для себя самого. Клод, которой было четырнадцать лет, заливалась горючими слезами. Что до Рене, то можно легко представить себе горе трёхлетнего ребёнка, потерявшего мать. И их отчаяние разделяло всё королевство.

— Все сложили руки, творя молитвы, чтобы почтить память (королевы) и не знали дня большей жалости, — писал хронист. — Не только принцы и принцессы, но и весь народ государства мог лишь только плакать.

Если бы Анна пережила Людовика, дальнейшая история Бретани могла бы сложиться иначе — но пожилой «Отец народа» за тот год без малого, который был ему отпущен после смерти жены, успел принять решения, окончательно определившие судьбу её герцогства. По завещанию королевы наследницей Бретани должна была стать её вторая дочь. Однако Людовик ХII, выдав замуж Клод через четыре месяца после похорон Анны, даровал зятю от имени его супруги право управления Бретанью. Правда, при этом король уточнил, что этот дар был сделан «без ущерба для права, которое наша дочь Рене Французская имеет или может иметь на эту страну и герцогство; это право и всё, что может ей принадлежать, мы сохраняем за ней».

Хотя Людовик отчаянно горевал по жене, это не помешало ему сделать ещё одну попытку получить сына-наследника. Осенью того же 1514 года он женился в третий раз — на семнадцатилетней Марии Тюдор, сестре короля Англии, однако прожил с ней недолго. 1 января 1515 года Людовик XII скончался.

В это самое время Франциск, герцог Ангулемский, пировал со своими друзьями в отеле Валуа. Внезапно вошёл гонец и воскликнул:

— Король умер! Да здравствует король!

Тотчас все присутствующие молодые люди вскочили с мест и радостно повторили:

— Да здравствует король Франциск I!

«Король-рыцарь», как он сам называл себя, Франциск отличался безрассудной храбростью, вкрадчивым красноречием, честолюбием, рыцарской любезностью, пылкой фантазией, легкомыслием и задором. Его царствование было временем соперничества Франции с Австрийским домом, и замечательно, вместе с тем, как эпоха французского Возрождения. Франциск I желал, чтобы двор сделался ещё более великолепным, чем при его предшественнике, и дамы украшали его собственным блеском. Король преподносил им наряды, самые богатые ткани, поощрял их стремление к роскоши, а также вовлекал в галантные игры. Но больше всех он любил свою мать Луизу Савойскую и сестру Маргариту Ангулемскую. По завещанию Анны Бретонской опекуншей её юных дочерей стала мать Франциска, несмотря на неприязнь, существовавшую между ними. Возможно, таким образом, покойная королева надеялась обезоружить её, дабы та не перенесла свою злобу на принцесс. Тем не менее, хотя Клод родила мужу семерых детей, ей приходилось терпеть раздражительный характер своей свекрови. Впрочем, никакое переживание из-за личного унижения не могло бы причинить молодой королеве столько боли, как влияние Луизы на разум юной Рене. Мать Франциска I уволила даму де Субиз, гувернантку принцессы, только за то, что та была слишком предана Анне Бретонской. Таким образом, принцесса лишилась постепенно всех даров, оставленных ей матерью: Бретани, воспитательницы, и, наконец, жениха.

В начале 1515 года, когда Карл Габсбург направил посольство поздравить Франциска I с вступлением на престол и заручиться его дружбой, французский король в самых любезных выражениях поблагодарил пятнадцатилетнего юнца, который к тому времени был провозглашён королём Испании, и заверил его:

— Как только моей свояченице исполнится двенадцать, она станет Вашей женой, сын мой!

— А какое приданое, мой отец, Вы дадите за мадам Рене? — поинтересовался Габсбург.

— 200 000 серебряных экю.

— Вдобавок, сир, Вы уступите моему племяннику свои права на герцогство Миланское и Асти, — вмешалась в переговоры Маргарита Австрийская, тётка и опекунша Карла.

— Нет, мадам, эти земли были окроплены кровью французов. Вместо этого я могу предложить королю Испании герцогство Берри или ещё 400 000 экю. При условии, что мадам Рене откажется от Бретани и Милана.

— По рукам.

Однако этот договор, подписанный 24 марта, был аннулирован в 1516 году, и в качестве жениха Рене уже упоминался только эрцгерцог Фердинанд. В то время как сам Карл заключил с Францией новое Нуайонское соглашение, согласно которому обещал жениться на Луизе Валуа, годовалой дочери Франциска I. Забегая вперёд, следует сказать, что брачный союз Рене с принцем из Австрийского дома так и не был заключён. Тем не менее, Франциска I совесть не мучила, ибо он считал так: «Интересы Франции выше интересов сиротки, пусть даже дочери короля!» Из чего следует, что он боялся выдавать Рене замуж за сильного правителя, так как тот мог бы предъявить права на герцогство Бретань.

Едва став королём, Франциск I решил отправиться в Италию, чтобы завоевать герцогство Миланское, оккупированное швейцарцами, посланными императором Максимилианом I. Одержав 14 сентября 1515 года победу над врагом в битве при Мариньяно и захватив Милан, король с триумфом вернулся домой.

Как же жилось ограбленной сиротке при дворе короля-рыцаря? Воспитанием Рене сначала занималась Клод. На юную принцессу оказывали влияние две противоречащие друг другу тенденции: религиозное, почти монашеское благочестие, царившее в ближайшем окружении королевы, и светская жизнь двора её распутного зятя. Жить согласно распорядку Клод было, конечно, благостно для души, но уж очень скучно. Тем более, что когда у неё появились собственные дети, она уже меньше времени уделяла сестре. Но если «добрая королева Клод» кротко сносила всё: и измены мужа, и придирки свекрови, то Рене могла и огрызнуться, за что её называли «сварливой принцессой». Когда девочка немного подросла, умная Луиза Савойская решила поручить заботу о ней (а также о своих внуках) своей дочери, которая была замужем за герцогом Алансонским. Пожалуй, никто не оказал большего влияние на формирование личности Рене, чем Маргарита, которая впоследствии стала классиком французской литературы, сочинив знаменитый «Гептамерон» в подражание Боккаччо.

— Каковы успехи принцессы в учёбе? — поинтересовалась герцогиня Алансонская у воспитательницы пятилетней Рене.

— Мадам не любит учиться. Она плохо читает, и только по-французски. Языки ей даются с трудом.

— Какая Ваша любимая книга? — обратилась затем Маргарита уже к бледненькой девочке.

— Я люблю стихи господина Маро, которые мне читала госпожа де Субиз, — посмотрев из-под полуопущенных век на свою собеседницу, с вызовом ответила та.

— Не могли бы Вы прочитать их мне?

Наморщив лоб, Рене с ужимками продекламировала:

Себя любя, вы, дамы, честь блюдите, Коль благодати вы себе хотите. Не делайте того, в чём стыд признаться: Где б пламень не желал хитро скрываться, Все дым приметите, жар ощутите.

Страшитесь Господа, а мужа чтите, Проказников бесстыжих прочь гоните, Не дозволяйте низости свершаться, Себя любя.

Где должно, дайте; давшего бегите Затем, что давший скажет вам: платите. Следите, чтоб сердцам не запятнаться, Неблагодарностью не оскверняться, Её бесчестья вы не заслужите, Себя любя.

— Прекрасно! А Вы знаете, что у господина Маро есть сын Клеман?

— Нет. Он тоже поэт?

— Да, и подаёт большие надежды.

— Я хочу послушать его стихи!

— Хорошо, я дам Вам почитать их.

Некрасивая, но с пламенной душой, Рене тянулась к себе подобным. Друг Маргариты, Жак Лефевр д`Этапль, наставник королевских детей, привил девочке интерес к философии, богословию, логике и диалектике. Согласно писателю Брантому, принцесса теперь много училась и могла серьёзно рассуждать о науках вплоть до астрологии.

Вскоре у неё появилась новая подруга. Звали её Анна Болейн и она, несмотря на свои чёрные волосы и глаза, была англичанкой. Вместе со своей старшей сестрой Мэри девочка должна была войти в свиту Марии Тюдор, мачехи Рене. Когда вдовствующая королева вернулась на родину, сёстры остались во Франции со своим отцом Томасом Болейном, английским послом. По его просьбе королева Клод приняла старшую, Мэри, в свою свиту, а младшая стала фрейлиной Рене.

Так как Анна Болейн была всего года на три старше принцессы и бегло говорила по-французски, они быстро подружились. Юная англичанка, как и Рене, не считалась красавицей из-за оливкового цвета лица, но свои недостатки научилась ловко скрывать с помощью модных элегантных нарядов.

— Она умела петь и танцевать, играть на лютне и других музыкальных инструментах, отвлекая слушателей от грустных мыслей, — свидетельствовал современник.

Со всем жаром сердца Рене вместе с новой подругой увлеклась новым религиозным движением под руководством Жака Лефевра. Обе девочки подражали Маргарите, покровительнице реформаторов. В отличие от Анны Болейн, её сестра Мэри была более легкомысленна, и, став любовницей Франциска I, пустилась во все тяжкие. Узнав об этом, Томас Болейн забрал старшую дочь обратно в Англию, в то время как младшая, к радости Рене, осталась с ней. Принцесса с удовольствием слушала её рассказы о дворе Маргариты Австрийской, регентши Нидерландов, где Анна жила с пяти лет, прежде чем приехать во Францию. Там же, в Мехелене, под опекой своей тётки воспитывался и эрцгерцог Карл, бывший жених Рене.

— Ну, и каков из себя этот принц? Наверно, красавец? — с жадным любопытством допытывалась у неё принцесса.

В ответ Анна пожимала плечиками:

— Вовсе нет, мадам. У нынешнего короля Испании ужасно длинный подбородок, как у всех Габсбургов! Из-за чего рот у него постоянно полуоткрыт, что придаёт ему вид идиота…

После её слов Рене обычно разражалась смехом:

— Какое счастье, что мне не достался такой муж!

Её же новая гувернантка, назначенная Луизой Савойской, возмущённо поджимала губы:

— У Вас язык — как бритва, мадемуазель Болейн! Негоже так отзываться о царственной особе!

— Зато, в отличие от других, она говорит правду! — тотчас бросалась на защиту подруги Рене.

— Может быть, эрцгерцог Фердинанд красивее своего брата, — после паузы добавила Анна. — Но я не знакома с ним, потому что он воспитывался в Испании.

— Король больше не намерен рассматривать ни одного из Габсбургов в качестве Вашего жениха, мадам, — снова вмешалась гувернантка. — Теперь Вы — невеста старшего сына курфюрста Бранденбургского.

— Я не хочу выходить замуж за немца! И вообще уезжать из Франции. Потому что наше королевство самое лучшее!

После того, как в 1519 году Карла Габсбурга избрали императором Священной Римской империи под именем Карла V, самолюбие Франциска I было уязвлено. До самой своей смерти он не мог примириться со своим могучим соперником, и их вражда, скрытая под маской рыцарской вежливости и великодушия, проявлялась при малейшем предлоге. Рене же с облегчением избавилась от очередного жениха: из-за того, что курфюрст Бранденбургский поддержал на выборах императора кандидатуру его соперника, Франциск отказал его сыну в руке свояченицы.

Решив заключить с английским королём союз против Габсбургов, зять Рене предложил Генриху VIII обсудить это при личной встрече. Местом переговоров избрали долину между английским местечком Гин возле Кале и французским городом Ардром. Рене отправилась на север вместе со своей сестрой-королевой и Анной Болейн. После четырёхдневного путешествия 7 июня 1520 года королевский кортеж достиг обширной равнины, на которой уже были установлены 300 шатров из затканной золотом и серебром материи. Из-за необыкновенной роскоши свиты обоих королей их место встречи назвали: «Поле золотой парчи». Дни, проведённые там, были заполнены турнирами и банкетами, где Генрих и Франциск развлекали друг друга.

Английский король показался Рене слишком толстым, а его жена, Екатерина Арагонская, старой и некрасивой. Во время приёма англичан Клод использовала Анну Болейн в качестве переводчика. За семнадцать дней пребывания в лагере Золотой парчи принцесса редко видела свою подругу, потому что та была рада пообщаться со своими земляками, и, в первую очередь, с отцом и сестрой.

— Как там Мэри? — наконец, увидев подругу, поинтересовалась Рене. — Она довольна своим мужем?

Анна замялась:

— Дело в том, что Мэри взялась за старое и стала любовницей нашего короля…

— Поверьте, мадам, я — не такая, как моя сестра! — затем взволнованно добавила смуглянка. — Ни один мужчина ничего не добьётся от меня, пока не отведёт меня под венец! Пусть даже это будет сам король!

— А если Вы влюбитесь?

— На свете ещё не родился тот кавалер, из-за которого я бы потеряла голову!

— Неужели Вам совсем никто не нравится? Ведь сейчас здесь собрались самые блестящие кавалеры сразу двух королевств!

Подруга Рене слегка покраснела:

— Ну, если говорить о кавалерах, пожалуй, самым милым и скромным в свите нашего короля мне показался лорд Генри Перси, сын графа Нортумберленда…

Затем, в свой черёд, Анна лукаво произнесла:

— Теперь, мадам, когда Вы узнали все мои сердечные тайны, надеюсь, что Вы тоже будете откровенны со мной и признаетесь, кто из кавалеров произвёл наибольшее впечатление на Вас?

Теперь пришёл черёд краснеть Рене:

— Я думаю, что после короля, моего зятя, самый красивый кавалер при дворе — это коннетабль…

— Герцог Бурбон и вправду видный мужчина и, к тому же, дорого одевается. Наш король, заметив на нём жемчужину стоимостью в 10 тысяч экю, даже сказал: «Господин коннетабль для моего брата (короля Франции) такой подданный, чьим сеньором я никогда не хотел бы быть».

— Но он женат, — принцесса уныло вздохнула.

— Попросите своего святого, чтобы он послал Вам в мужья какого-нибудь красивого принца…

— Лучше короля!

В день Тела Христова, 24 июня 1521 года, встреча двух королей завершилась. Несмотря на то, что она произвела большое впечатление на современников, её цель — закрепление дружбы между двумя монархами после заключённого двумя годами ранее мира — достигнута не была.

Несмотря на то, что Франциск I не добился поддержки англичан, вскоре его войска вторглись в Испанию. В то же время он начал борьбу с Карлом V и в Италии. Так начались знаменитые войны между Габсбургами и Францией.

В том же году умерла Сюзанна Бурбон, жена коннетабля.

Однажды Рене вызвали к королеве. Увидев в руках сестры молитвенник, принцесса подумала, что её сейчас заставят учить псалмы. Если рассматривать красивые миниатюры со сценами из жизни Иисуса, Девы Марии и других святых она любила, то зубрить латынь терпеть не могла. Но в этот раз Рене ошиблась.

— Вам уже одиннадцать лет, а Вы ещё до сих пор не помолвлены, — грустно произнесла Клод.

Сообразив, что ей сейчас предложат очередного жениха, принцесса вздохнула:

— Наверно, у короля много других забот, мадам.

— Вот поэтому я решила сама позаботиться о Вас и нашла Вам блестящую партию.

Опустив глаза, чтобы не выдать своих чувств, Рене молча ждала продолжения.

— Что Вы думаете о герцоге Бурбоне?

Внезапно принцесса ощутила, что ей трудно дышать.

— Я думаю, что коннетабль — второй человек во Франции после короля.

— Вот именно! Поэтому он достоин быть Вашим мужем!

— Но король…

— С нашим господином я поговорю сама!

В этот момент вошёл паж и доложил, что герцог Бурбон просит аудиенции у королевы.

— Пусть войдёт!

Когда в дверном проёме возникла высокая фигура коннетабля, Рене почувствовала, как кровь прилила к её щекам, а сердце тревожно забилось. Помимо выдающейся внешности и богатства, воинская слава, которую Бурбон стяжал своим мужеством при осаде Милана, сделала его почти полубогом в глазах женщин.

Милостиво протянув ему руку, Клод застенчиво произнесла:

— Рада Вас видеть, герцог!

Поцеловав её руку, коннетабль сказал:

— Как только я получил Ваше послание, мадам, сразу поспешил в Блуа.

По знаку Клод паж поставил напротив её кресла табурет для гостя, который как первый принц крови имел право сидеть в присутствии коронованных особ. Что же касается Рене, то она присела на маленькую скамеечку у ног сестры. К досаде девочки, Клод начала издалека:

— Примите мои соболезнования по поводу кончины мадам Сюзанны. Она была хорошей женщиной и очень любила Вас.

— Да, мадам. Я тоже её любил.

— Как я слышала, она завещала Вам всё своё имущество?

— Это правда, мадам. Я — единственный законный наследник всех огромных владений Бурбонского дома. Кроме Бурбонне, я также владею герцогством Овернь, графством Монпасье, Шательро, Клермон-ан-Бовези, де Форе, Ла Марш, а также являюсь сеньором де Божё, де Комбрей, де Меркёр, д'Анноней, де Рош-ан-Бернье, де Бурбон-Ланси и дофином Домбским, не говоря уже о титуле вице-короля Милана…

— Что касается мадам Рене, моей сестры, то, я думаю, она получит в приданое герцогство Берри и некоторые другие владения, — наконец, приступила к главному, королева. — И по истечению срока траура по мадам Сюзанне можно будет объявить о Вашей помолвке.

Почувствовав на себе взгляд Бурбона, Рене потупилась. Она словно увидела себя глазами предполагаемого жениха: маленькая, бледная девочка с длинным носом и одним плечом выше другого. Но тут, вспомнив, что она — дочь короля, Рене гордо выпрямилась и, наконец, осмелилась искоса посмотреть на герцога. Тот улыбнулся ей в ответ, однако выражение его тёмных глаз осталось серьёзным.

Визит Бурбона уже подходил к концу, как паж снова доложил:

— Мадам герцогиня Ангулемская!

Тотчас поднявшись с табурета, гость поспешил откланяться.

Войдя в покои королевы, Луиза Савойская небрежно поклонилась ей, после чего, скользнув по Рене холодным взглядом, снова обратилась к её сестре:

— Простите, мадам, но у Вас в приёмной я столкнулась с коннетаблем, хотя он не уведомил короля о своём приезде…

— Это я вызвала его, матушка, — Клод мило улыбнулась. — Дело в том, что, как Вам известно, герцог недавно овдовел. И я подумала, что огромное богатство, высокое положение и благородные качества характера дают ему право претендовать на руку моей сестры.

Её свекровь, которая, по слухам, на протяжении нескольких лет была любовницей Бурбона, слегка изменилась в лице:

— Надеюсь, король осведомлён о Ваших матримониальных планах.

— Ещё нет, так как прежде, чем уведомить нашего господина, я хотела поговорить с самим герцогом. Но та привязанность, которую король всегда питал к коннетаблю, даёт мне основание надеяться на его согласие.

— Если хотите знать моё мнение, мадам…

— Конечно, матушка.

— Лично я не считаю герцога достойным женихом для мадам Рене.

— Почему?

— Потому что в один момент все его богатства могут рассыпаться в прах!

— Но ведь герцог — единственный наследник своего дома.

— Вовсе нет. Вы ведь знаете, что моя матушка тоже была урождённой Бурбон.

— Тем не менее, мадам Сюзанна завещала всё своему мужу.

— Её завещание можно оспорить по суду. И тогда могущественный герцог Бурбон может превратиться в того незначительного графа Монпасье, каким он был до женитьбы!

Глава 2 Годы становления

К концу 1521 года отношения Франциска I с Англией испортились до такой степени, что король издал приказ, по которому все англичане в короткое время должны были покинуть Францию. Таким образом, Рене пришлось расстаться со своей подругой.

— Я поговорю с королевой, а если понадобится, то и с королём, но добьюсь, чтобы Вам разрешили остаться! — в отчаянии говорила принцесса.

Но Анна Болейн в ответ печально качала головой:

— Есть ещё одна важная причина, мадам, по которой я должна вернуться домой!

Рене недоумённо взглянула на свою подругу, которая к тому времени уже обзавелась поклонниками при французском дворе, и даже сам Франциск улыбался ей при встрече.

— И что это за причина?

— Отец намерен выдать меня замуж.

— За кого?

— За сына сэра Пирса Батлера.

По словам девушки, её брак должен был способствовать разрешению давнего семейного спора из-за наследства. Поэтому решено было уладить этот вопрос путём брака Анны Болейн с её кузеном Джеймсом Батлером.

— И что он, умён и хорош собой? — после паузы поинтересовалась принцесса.

В ответ Анна пожала плечами:

— Мы с ним никогда не виделись. Впрочем, каков бы он ни был, мне, признаться, вовсе не хочется ехать в Ирландию, где находятся поместья его отца. Но что я могу поделать?

— Возможно, меня тоже скоро выдадут замуж, — после паузы печально произнесла Рене.

Франциск I принял в штыки проект брака своей свояченицы с коннетаблем и отказал ему в её руке, в то время как мать короля начала против бывшего любовника судебный процесс с целью лишить его земель, входивших в приданое Сюзанны Бурбон.

— Да, я слышала, что брат короля Португалии хочет жениться на Вас, — после паузы ответила Анна Болейн.

— Для меня Португалия станет такой же тюрьмой, как для Вас — Ирландия!

— В таком случае, нам остаётся надеяться только на милость Божью.

— Я Вас никогда не забуду, мадемуазель Болейн! — обняв на прощание подругу, со слезами на глазах произнесла Рене.

— Я тоже всегда буду помнить Вас, мадам!

22 января 1522 года Анна Болейн отплыла в Англию к большому разочарованию всех галантных кавалеров французского двора, ожидавших, что подросшая смуглянка будет такой же сговорчивой, как Мэри. По крайней мере, король Франциск I в одном из писем упомянул: «Мы сожалеем о том, что впредь будем лишены общества столь очаровательной и весёлой девушки».

Между тем вся Франция напряжённо ждала, чем закончится земельная тяжба между Луизой Савойской и Шарлем Бурбоном. Франциск I, естественно, стоял на стороне матери, а парламент и многие дворяне были на стороне коннетабля. Ждала решения суда с замиранием сердца и Рене, которая с недавних пор не могла разобраться в своих чувствах к Бурбону.

Несмотря на судебный процесс, Клод по-прежнему симпатизировала герцогу. Поэтому в марте 1523 года пригласила его на обед, где должна была присутствовать и Рене. В приёмной сестры принцесса неожиданно увидела Томаса Болейна.

— Рада Вас видеть, господин Болейн. Как Вы оказались здесь? — кивнув на его поклон, приветливо осведомилась принцесса.

— Наш король, мадам, отправил меня в Испанию, к императору, — сообщил тот, — а на обратном пути приказал мне также заехать во Францию, дабы попытаться наладить отношения между нашими королевствами.

— А как там Ваша дочь? Уже вышла замуж?

Глаза посла внезапно забегали:

— У неё всё хорошо. Сэр Уильям Кэри очень доволен своим браком…

— Я имела в виду Вашу младшую дочь.

— Анна сейчас живёт с матерью в нашем замке Хивер.

— А когда её свадьба? Ведь, кажется, Вы собирались выдать её замуж?

— Я передумал…

Инстинктивно принцесса почувствовала, что англичанин темнит. Тем не менее, она искренне была рада за подругу, которой, как и самой Рене, удалось избежать нежелательного замужества. О её предполагаемом «португальском» браке, казалось, все забыли.

Во время обеда у королевы Рене заметила, что тридцатитрёхлетний Бурбон плохо выглядит: под глазами набрякли мешки, а на переносице пролегла резкая морщина. Казалось, он был погружён в себя. Сама Рене тоже без всякого аппетита ковырялась в тарелке, стараясь не смотреть в сторону предполагаемого жениха. Одна лишь Клод ела с аппетитом и говорила за двоих о том, что Рене и коннетабль могут пожениться уже в следующем году:

— Я ведь и сама вышла замуж в четырнадцать лет…

После паузы Клод добавила:

— Однако я слышала, что наш господин собирается в новый поход, поэтому обручиться вам лучше до конца года.

— Как будет угодно королю и Вам, мадам, — словно сделав над собой усилие, ответил Бурбон.

— Помолвка состоится здесь, в Блуа. Моя сестра дождётся Вас из похода, а потом, вероятно, монсеньор, Вы захотите увезти её в свой замок?

— Если только он ещё будет принадлежать мне…

За столом повисла неловкая пауза. Тогда, вероятно, желая сменить тему, королева обратилась к Рене:

— А теперь Вы можете поговорить со своим женихом.

В свой черёд, Бурбон тоже обратил к принцессе своё лицо с точно приклеенной улыбкой. Внезапно Рене вспомнила, каким оживлённым становился герцог, когда разговаривал с Маргаритой. В конце концов, она уже не глупая девчонка, и в свои тринадцать лет прекрасно понимает: женитьба на ней — это единственный шанс Бурбона хоть как-то остаться на плаву. Но так ли необходим ей самой этот брак?

— Боюсь, что для меня больше невозможно лелеять идею союза с дворянином, который должен, если судебное разбирательство окажется неблагоприятным для его притязаний, стать одним из беднейших принцев в Европе, — выпалила Рене заранее приготовленную фразу.

Краем глаза она заметила, что Бурбон побледнел. Однако не успел он промолвить и слова, как в комнату, буквально, ворвался Франциск. Приблизившись к тому месту, где сидел герцог, король раздражённо произнёс:

— Сеньор, нам сказали, что Вы уже женаты или должны жениться. Это — правда?

— Нет, сир, — выдавил из себя Бурбон.

Но зять Рене не отступал:

— Нам всё известно о Ваших связях с императором! И о том, что он пообещал Вам руку своей сестры, вдовствующей королевы Португалии, если только Вы перейдёте к нему на службу! Смотрите, если эти слухи подтвердятся, Вам не поздоровится!

Бурбон встал из-за стола:

— Сир, Вы угрожаете мне, но я не заслуживаю этого.

После того, как он вышел, Клод, в свой черёд взволнованно произнесла:

— Я уверена, сир, что все эти слухи о переговорах коннетабля с императором распространяют его враги!

— Посмотрим, мадам, — пробурчал Франциск.

После чего вышел следом за Бурбоном. Едва за ним закрылась дверь, как Клод с укоризной посмотрела на сестру:

— Мне стыдно за Вас! Вы обидели дворянина, который в силу своего происхождения и заслуг перед королевством уже достоин уважения. Что сказала бы королева, наша матушка?

Если до этого Рене была готова отстаивать свою точку зрения на брак с Бурбоном, то теперь сразу сникла:

— Простите меня, мадам!

Принцессу сразили даже не столько горькие слова Клод, сколько то, что она прочитала в её взгляде. Вероятно, слова сестры, почти слово в слово повторившей высказывания матери короля о своём любовнике, причинили Клод боль. А Рене даже некому было доверить свои душевные терзания: отъезд Анны Болейн лишил её подруги. Но вскоре у королевы появилась новая фрейлина, Анна де Партене, старшая дочь прежней гувернантки Рене, в то время как её десятилетний брат Жан V Партене стал товарищем по играм сыновей Франциска I.

— Как там мадам де Субиз? — поинтересовалась Рене у Анны де Партене.

— Хорошо, мадам. Хотя матушка каждый день вспоминает Вас и жалеет, что ей не позволили исполнить клятву, которую она дала покойной королеве…

Рене вздохнула:

— Я тоже плакала, когда она уехала.

— А где теперь живёт Ваша матушка? — снова поинтересовалась принцесса после паузы.

— В нашем замке Парк-Субиз, где воспитывает моих сестёр Рене и Шарлотту.

— Не сомневаюсь, она дала вам всем хорошее образование!

— Да, мадам. Мы изучали музыку, греческий и латинский язык и получали наставления в истинной вере… А ещё учились искусству исполнения поэтических песен.

Таким образом, классическое образование и добродетели Анны де Партене быстро затмили в глазах Рене блестящие, но поверхностные способности и чувственное очарование Анны Болейн.

В августе 1523 года был заключён союз между почти всеми государями Европы против Франции. В новую лигу вошли: папа, император, английский король, австрийский эрцгерцог и большинство правителей Италии. Поддержать же Францию согласились только швейцарцы и шотландцы. Франциску I ничего не оставалось, как готовиться к войне. Он назначил Луизу «регентшей и наместницей для нас и наших королевских владений», а коннетабля, которого опасался и хотел задобрить, — генеральным наместником; сам же намеревался стать во главе армии. Неожиданные и очень важные события расстроили его план.

По истечении одиннадцати месяцев непрерывно длившегося судебного разбирательства Шарль Бурбон был лишён большей части своего имущества. Вскоре король узнал о заговоре, составленном уязвлённым герцогом, который к тому времени уже вёл переговоры с агентами императора о своей женитьбе на его сестре Элеоноре Австрийской. За это опальный коннетабль обещал выступить одновременно с Карлом V и английским королём против Франции. Как только предатель выдал планы Бурбона, Франциск немедленно вызвал его в Лион, чтобы арестовать. Но герцог сбежал во владения императора.

Измена коннетабля, вторжение англичан, немцев и испанцев сразу с трёх сторон, поражение французов в Ломбардии и, наконец, месячная (с 19 августа по 24 сентября 1524 года) осада Марселя испанскими войсками под руководством герцога Бурбона, — всё это задержало Франциска I на юге Франции до октября. Главная квартира его находилась в это время в Лионе, куда вслед за ним переехали его мать, сестра и весь двор, кроме королевы с детьми и Рене.

Из-за близости очередных родов Клод не могла сопровождать мужа, и принцесса тоже осталась в Блуа. После отъезда короля там стало тихо и спокойно, не считая весёлого гомона королевских детей, игравших в садах. Рене почти не отходила от королевы, которая тяжело переносила последнюю беременность и разлуку с мужем. Желая утешить сестру, принцесса читала ей вслух отрывки из Нового Завета, переведённого Лефевром и изданного в июне прошлого года малым форматом в двух томах. Первые 1 200 экземпляров были раскуплены всего лишь за несколько месяцев: как мужчины, так и женщины, жаждали прочитать слова Иисуса на родном языке.

— Любовь долго терпит, — читала Рене вслух сестре, — милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а радуется истине; всё покрывает, всему верит, на всё надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

Услышав стон Клод, принцесса подняла голову и бросила на неё тревожный взгляд. Однако королева попыталась успокоить её слабой улыбкой:

— Божественные слова!

После чего печально добавила:

— Меня мучат плохие предчувствия, но если бы король был со мной, я бы ничего не боялась.

Муки сестры отвлекали Рене от собственной душевной боли. Прошёл уже год после памятного обеда у королевы, а принцесса всё ещё не могла себе простить то, что отказала Бурбону. Возможно, если бы она согласилась на брак с ним, он не стал бы предателем.

Роды Клод были очень тяжёлые. Однако, произведя на свет мёртвого мальчика, королева уже больше не оправилась. Наоборот, боли у неё всё усиливались и врачи заявили, что нужно готовиться к худшему.

Тем временем, накануне осады Марселя, Франциск был всецело поглощён военными опасностями и, готовясь к обороне, разъезжал из города в город, из крепости в крепость. Однако, услышав о болезни жены, остановился в Бурже, «ожидая конца». Из всех близких рядом с королевой была только Рене.

— Я знаю, что мера всех горестей, назначенных мне Творцом, уже исчерпана, — накануне своей кончины сказала ей сестра.

— Господь не допустит Вашей смерти, мадам! — заливаясь слезами, ответила Рене. — Вы нужны королю, своим детям и мне! Не покидайте нас!

— О моих детях позаботятся. А для меня Смерть — желанный гость, и я с радостью променяю великолепную нищету своего земного дворца на священный покой своего небесного дома.

Королева скончалась в Блуа 20 июля 1524 года на руках у Рене, не дожив до двадцати пяти лет. Позже Брантом написал, будто Франциск «заразил Клод сифилисом, что, несомненно, сократило её дни». Всю свою бытность она провела в тени властной свекрови, блистательной золовки и многочисленных любовниц Франциска. Однако французский народ долго хранил о ней память, как о «доброй королеве Клод».

Останки молодой королевы были перенесены в королевскую усыпальницу Сен-Дени. К чести Луизы Савойской, которая тоже была больна, следует отметить, что она немедленно отправила Маргариту в Блуа, «чтобы утешить своим присутствием принцессу Рене и бедных маленьких детей Клод». Только после смерти сестры принцесса поняла, что та значила для неё. До последнего мгновения Клод была её ангелом-хранителем. И если Маргарита оказала огромное влияние на её ум, то сестра владела её сердцем.

К счастью, регентша взяла в свою свиту всех дам и девушек, прислуживавших её невестке. Поэтому принцессе не грозила разлука с её новой подругой, Анной де Партене, которая утешала Рене цитатами из Нового Завета: «Ибо никто из нас не живёт для себя, и никто не умирает для себя».

Годы детства и юности, проведённые при дворе Франциска I, где она была никому не нужной сиротой, сформировали прямой и резкий характер Рене. Но при этом, как и Клод, она никогда не теряла своей природной доброты. В её благородной натуре сочетались целеустремленность и великодушие сердца. Искренность её характера была настолько велика, что Рене легко восприняла убеждения своей старшей подруги Маргариты, противоречащие многим церковным догмам. Благодаря герцогине Алансонской, её интеллектуальные достижения были значительными даже для эпохи, когда среди знатных людей было много образованных женщин. Пример Анны де Партене, почти её ровесницы, побуждал принцессу к учёбе. Первоначальные способности Рене были развиты в результате долгих упражнений в математике, астрономии, философии, истории и языках, как древних, так и современных. Что касается её поведения, то оно стало столь же учтивым, сколь, невзирая на физические недостатки, величественным, а разговор — полон остроумия. Она знала, как сохранить уважение, подобающее её рангу, покоряя все сердца любезностью своего обращения, скромностью своего поведения и очарованием своей беседы. Что позволило одному историку охарактеризовать её как «бледную звезду на небосводе, мерцающую при дворе Валуа».

Неужели после бегства Бурбона никто больше не смог завладеть сердцем юной принцессы? Ведь в свите Рене было много миловидных пажей, не говоря уже о молодых придворных. В первую очередь, на ум приходит Жан де Партене, брат её подруги, который был на два года младше принцессы. Он обладал приятной внешностью и считался одним из самых культурных молодых людей своего времени. Сыновья короля, к которым был приставлен юный барон де Субиз, его просто обожали. Однако ни один современник не оставил воспоминаний о том, что Рене питала к нему какие-либо иные чувства, кроме дружеских.

В 1525 году при дворе появился ещё один симпатичный юноша, Антуан де Пон, ровесник Рене, который в будущем, по мнению некоторых писателей, стал её любовником. Подобно Жану де Партене, он лишился отца ещё до своего рождения, унаследовав несколько титулов, в первую очередь, графа де Маренна, а также 250 поместий и, по меньшей мере, 52 прихода. По-видимому, в детстве Пон находился на попечении матери, Катрин де Ферьер, которая если и не дала ему такого прекрасного образования, какое получили дети Мишель де Собон, то, по крайней мере, сделала из него внимательного и любезного кавалера. Правда, неизвестно, в чью свиту был зачислен пятнадцатилетний Антуан. Так как он не сопровождал короля в его походах, то, вероятно, стал пажом либо его матери, либо сестры. А, может, самой Рене?

После снятия осады Марселя Франциск I снова отправился в Италию, где 25 февраля 1525 года произошла злополучная битва при Павии. Французская армия была уничтожена войсками Карла V, а сам король попал в плен. В Париже о поражении узнали только 7 марта. Франциск собственноручным письмом уведомил мать о своем несчастье. Впоследствии молва исказила это письмо и включила в него фразу, достойную короля-рыцаря:

— Мадам, всё потеряно, кроме чести и жизни!

Весть о пленении Франциска I повергла его мать и сестру в глубокое отчаяние. Это настроение ещё усилилось, когда в Лион приехал муж Маргариты, герцог Алансонский, на которого народная молва возлагала всю ответственность за проигранную битву. Говорили, что он так растерялся в самый критический момент, что велел трубить отбой вместо того, чтобы ринуться на помощь к шурину. Далее легенда прибавляла: упрёки тёщи и презрение жены до того измучили герцога, что он заболел от стыда и раскаяния и умер через несколько дней по своём приезде в Лион. На самом деле он скончался от плеврита, причём Маргарита заботливо и преданно ухаживала за своим мужем.

Регентша Луиза Савойская привлекла дочь к управлению государством, и они обе, взяв себя в руки, неустанно трудились ради освобождения короля.

Теперь, когда Франциск I стал пленником императора, он не раз был готов пообещать руку Рене изменнику-коннетаблю в качестве одного из условий возвращения себе свободы и своего королевства. Однако это была всего лишь ложная надежда для несчастного Шарля Бурбона. Король Франции позаботился о том, чтобы отозвать своё согласие на это условие, когда снова стал свободным весной 1526 года. Вместо себя он отправил в Мадрид в качестве заложников двух своих старших сыновей.

Кроме того, был возобновлён договор между Францией и Англией, и было решено, что для похода в Италию должна быть собрана объединённая армия под командованием маршала Лотрека. Кардинал Уолси, посланный английским королём в Париж, чтобы подписать договор, также сообщил, что его повелитель подумывает о разводе с Екатериной Арагонской и женитьбе на сестре Франциска I. Однако Маргарита решительно отвергла это возмутительное предложение. Ничуть не смутившись, Уолси затем намекнул на брак между Генрихом и принцессой Рене, предложение, которое снискало благосклонность Луизы Савойской. Тем не менее, Франциск (редкий случай!) не согласился с матерью, опасаясь, что его свояченица, будучи женой такого могущественного соседа, как король Англии, может заявить о своих правах на Бретань. Впрочем, вскоре стало известно: Генрих VIII решил развестись с женой, потому что влюбился в её новую фрейлину Анну Болейн.

— Наверно, Вы огорчились из-за того, что не станете королевой Англии? — сочувственно поинтересовалась Анна де Партене у Рене.

— Нет, — спокойно ответила принцесса. — Мне никогда не нравился Генрих.

— В самом деле, если он так поступил со своей первой женой, то в будущем мог бы обойтись также жестоко и с Вами… Хотя, должно быть, Вам обидно, что мадемуазель Болейн перешла Вам дорогу.

— Нисколько. Я слышала, что Анна влюбилась в сына герцога Нортумберленда и хотела тайно обвенчаться с ним, но кто-то из слуг предал её… Поэтому мне жаль мою бывшую подругу. Даже если мадемуазель Болейн станет королевой Англии, это не вызовет у меня зависти.

В 1527 году Маргарита вышла замуж за короля Наварры и уехала в Нерак. А в следующем году решилась и судьба Рене: зять решил выдать её за двадцатилетнего Эрколе д’Эсте, наследника герцога Феррары, Модены и Реджо.

Конечно, этот брак был мезальянсом, но, во-первых, Франциск I нуждался в союзнике против императора, а, во-вторых, дом Эсте не был настолько могущественным, чтобы от имени Рене предъявить права на наследство её матери. Узнав об этом, принцесса горько заплакала. Может, причиной её горя была любовь к другому человеку? Вероятно, это так и останется тайной Рене.

Хотя, на мой взгляд, она вполне могла заявить зятю:

— Я хочу выйти замуж за своего пажа!

Ответ Франциска I тоже предсказуем:

— Этот брак невозможен по двум причинам: во-первых, из-за Вашего происхождения, а, во-вторых, он не отвечает интересам Франции.

Недаром король, так долго тянувший с браком своей свояченицы, вдруг за короткое время нашёл ей мужа.

Точно известно лишь, что в начале 1528 года, как раз перед свадьбой Рене, восемнадцатилетний Антуан де Пон внезапно отправился в Италию, дабы присоединиться к своему родственнику маршалу Лотреку, чьи войска осадили Неаполь. С другой стороны, если молодой человек входил в свиту Маргариты Наваррской, то его поведение вполне объяснимо: вместо того, чтобы ехать с ней в Нерак, он решил сделать военную карьеру.

Так или иначе, но слёзы Рене не подействовали на её зятя: Франциск I, не задумываясь, лишил её последнего, что у неё ещё оставалось — это родины.

— В результате такого развития событий, — пишет французский хронист, — Франция на долгий период была лишена одной из самых прославленных своих принцесс, которой Италия, в конце концов, оказалась совершенно недостойной.

Глава 3 Начало супружеской жизни

— Третьего апреля 1528 года, — говорит Муратори, летописец дома Эсте, — дон Эрколе выехал из Феррары с почётной свитой знати и двумя сотнями всадников, чтобы отправиться ко двору Франции и там жениться на Рене, дочери Людовика XII, короля Франции.

Сын Альфонсо I и печально известной Лукреции Борджиа, Эрколе в десять лет уже владел латынью и переводил Вергилия. Но, несмотря на образованность, красивую внешность и приятные манеры, он не унаследовал благородный характер своего отца.

— История Альфонсо I — это история великого человека, борющегося с неблагоприятными обстоятельствами и, наконец, преодолевшего их, — утверждает в своей книге «Некоторые факты о Рене Французской, герцогине Феррарской» Изабелла М. Брейкенридж. — История Эрколе II — это история слабого правителя, который решил любыми средствами, какими бы презренными они ни были, жить в роскоши.

Таков был муж, которого обеспечила Рене эгоистичная политика Франциска I.

— Это явный мезальянс! — воскликнула, узнав о предстоящем браке принцессы, Анна де Партене. — Будь Вы старухой, мадам, тогда этот брак ещё можно было как-то оправдать… но ведь Вам нет ещё восемнадцати!

— Принц тоже молод: он всего лишь на два года старше меня, — ответила, вытирая слёзы, Рене.

— К тому же, в дополнение к Вашему прославленному происхождению, Вы наделены всеми достоинствами…

— Кроме красоты.

— Вы — дочь короля!

20 мая Эрколе прибыл в Париж и был готов отправиться в Сен-Жермен, где находился двор, но король велел ему оставаться в столице ещё два дня из-за праздника Вознесения, выпавшего на 21-е число. Принц остановился в доме министра финансов Николя де Невилля, сеньора де Виллеруа. Там его встретила делегация Парижского парламента с приветствиями и подарками, что было большой честью. 22 мая из Сен-Жермена ему навстречу выехали младший сын короля Карл Валуа, Анн де Монморанси, великий магистр Франции, герцог де Лонгвиль и другие вельможи. Сам король ждал Эрколе наверху дворцовой лестницы в окружении кардинала Лотарингского и других прелатов, «все стоя». Подняв его с колен, Франциск I «приветствовал молодого принца Феррарского с величайшей благосклонностью и дружбой». Ведь это был очередной повод для праздников, которые он отмечал с расточительной пышностью. Кроме того, король позволил все членам свиты Эрколе поцеловать его руку.

Перед представлением невесты Франциск счёл нужным предупредить гостя:

— Очарование разговора моей свояченицы в значительной степени искупает недостаток красоты.

Затем принца отвели в покои Луизы Савойской, которая его тоже «ожидала стоя». Там же находились Маргарита Наваррская и Рене, которую мать короля позволила принцу поцеловать. Внешность принцессы, как видно из письма Эрколе отцу, стала для него горьким потрясением:

— Мадам Рене не красавица, даже если у неё есть другие достоинства.

— Дон Эрколе предпочёл бы, чтобы у принцессы была фигура получше, — в свой черёд, уточнил феррарский посол.

Действительно, рядом с высоким плотным принцем Рене казалась карлицей. Как все дурнушки, она была очень чувствительной к реакции окружающих на свою внешность.

— Хотя все говорят, что мой жених красив, мне он нисколько не нравится! — заявила принцесса своей подруге.

— Я согласна с Вами, мадам! — поддержала её Анна де Партене. — Главное в мужчине, как и в женщине, это добродетель. А мать принца, говорят, была распутной женщиной…

— Но что же мне делать? — Рене заломила руки. — Ведь я не могу пойти против воли короля! А Италия так далеко: я погибну там без родных и друзей!

— Ты хочешь поехать со мной в Феррару, Анна? — вдруг спросила принцесса.

Её подруга на мгновение смутилась:

— Простите, мадам, но я очень люблю свою семью. Вот если бы моя матушка и сёстры могли бы поехать со мной…

Тем временем Эрколе, как видно из его писем, был тоже полон смущения и беспокойства. В первую очередь его обескуражило сообщение Франциска I, что в приданое за своей свояченицей он не может дать наличными больше 50 000 экю, в то время как по брачному контракту Рене было обещано приданое в размере 250 000. Кроме того, ходили слухи, что король пригласил принца во Францию не для брака, а для того, чтобы получить ценного заложника с целью давления на герцога Феррары. К счастью, Франциск I развеял все опасения Эрколе 28 мая, когда заявил перед его помолвкой:

— Таким образом, я желаю на самом деле показать и донести до Ваших врагов в Италии, что хочу иметь в Вашем лице родственника и брата.

Однако во время помолвки, состоявшейся на помосте в Большом зале дворца, Рене, по словам очевидца, вела себя «с видимым огорчением».

— Хотите ли Вы этого принца себе в мужья? — спросил у неё кардинал Дюпре, канцлер Франции.

— Да, — после паузы нехотя ответила принцесса.

Но прежде, чем дать своё согласие на брак, она твёрдо сказала зятю:

— Мадам де Субиз и её дочери поедут со мной!

Затем король пригласил Эрколе поохотиться с ним в Фонтенбло. Кроме охоты, принц вместе со всем двором принял участие в простонародных гуляниях с зажжёнными кострами по случаю Дня святого Иоанна. И, наконец, Франциск I лично посвятил его в рыцари Ордена Святого Михаила.

В честь жениха и невесты придворный поэт Клеман Маро сочинил «Свадебную песнь»:

И кто же этот герцог, чьё волшебно появление –

Его увидеть все сочли за счастье!

Богат и знатен, пышно облаченье –

Да из Феррары отпрыск сей блестящий…

В расцвете сил, потупив взор горящий,

Намерен в брак вступить с Рене, принцессой нашей –

Голубка счастлива: ведь мужественней, краше

Нет жениха — какая пара!

Как известно, поэт изрядно преувеличил: во время своей свадьбы, которая была отпразднована 28 июня 1528 года в Париже, Рене опять плакала. Церемония бракосочетания принцессы состоялась в церкви Сент-Шапель-дю-Пале в Париже в присутствии королевской семьи, вельмож королевства, «украшающих триумф», и итальянских дворян из свиты Эрколе. К алтарю Рене отвёл Франциск I, а обручальное кольцо на палец надел папский нунций. В этот день из внешности девушки постарались извлечь максимум: её великолепные волосы свободно ниспадали на плечи, а малиновое бархатное платье с горностаем буквально сверкало от усыпавших его драгоценностей и вместе со шляпкой подчёркивало белизну её лица и шеи.

— Наш король мог бы найти для мадам Рене лучшую партию! — таков был единодушный вердикт придворных.

— Те, кто разбирается в государственных делах и кто был в то время, знают, — писал современник, — почему в её руке было отказано такому количеству великих князей и дворян, которые просили её…

Бретонцы, присутствовавшие на свадьбе, в большей степени, чем другие, оценили масштаб события: своим браком Рене отказалась от всех своих прав на наследство по материнской и отцовской линии.

После венчания и мессы состоялся банкет в зале Святого Людовика в Луврском дворце. В одном конце зала возвышался помост, где сидели новобрачные в окружении короля, его матери и других именитых личностей. Ниже размещались ещё столы, где расположились остальные гости. По знаку главного майордома с тростью, украшенной золотом, и его помощников под звуки труб слуги разносили блюда. В другом конце зала на ещё одном помосте играли музыканты. Пиршество длилось три часа и обошлось казне в 3618 ливров и 18 су. Когда с обедом было покончено, начались танцы. Первый танец исполнила Рене с королём Наваррским, второй — семилетняя Мадлен Валуа, старшая дочь короля, с новобрачным, Эрколе д’Эсте, а третий — Маргарита Наваррская с братом Франциском I. Танцы продлились до поздней ночи и прерывались лишь на ужин и отдых для дам. Посол Феррары доложил своему господину, что после полуночи Луиза Савойская и Маргарита Наваррская уложили новобрачных в постель.

Герцог Альфонсо выразил удовлетворение браком своего сына, подарив невестке драгоценности стоимостью на 100 000 золотых экю, несмотря на истощённую казну. Будучи вдовцом, он также выписал из Мантуи свою сестру Изабеллу д’Эсте, чтобы та приняла новобрачную и помогла организовать празднества в честь неё. Это поручение как нельзя лучше подходило маркизе Мантуанской, одной из самых образованных женщин своего времени, законодательнице моды и страстной собирательнице произведений искусства, по праву заслужившей своё прозвище «Примадонна Ренессанса», которое дали ей позже её биографы.

Тем временем в Ферраре свирепствовала чума, поэтому молодожёны не спешили покидать Париж после свадьбы. Медовый месяц они провели в Сен-Жермен-ан-Ле, и, посол 8 июля написал Альфонсу I:

— Достопочтенный сеньор дон Эрколе каждую ночь спит с графиней (Шартрской), мадам, своей женой, что нравится всем и вызывает самые лучшие отклики.

Именно тогда король снова поднял вопрос о 50 000 экю. В течение июня он возвёл графство Шартр в ранг герцогства с ежегодным доходом в 12 000 золотых экю. Затем в июле вручил Рене дарственный акт на герцогство Шартрское, к которому присоединил графство Жизор и сеньорию Монтаржи в обмен на её отказ от Бретани. В нём он напомнил, что, согласно брачному контракту, обязался дать Рене в приданое 250 000 экю, но, «в с связи с расходами и делами», может только предоставить «нашему зятю и невестке сумму в размере 50 000 экю», остальное же они должны были получить в качестве годовой ренты с полученных владений. Тогда разочарованный Эрколе решил напомнить Франциску I о 91 354 экю, которые тот взял в долг у его отца перед битвой при Павии. В результате королю пришлось ещё прибавить к приданому Рене виконтства Кан, Фалез и Байе.

Последующие празднества продолжались до тех пор, пока жениху и, особенно, невесте, всю свою жизнь страдавшей от постоянных головных болей (мигрени), не стало плохо от переедания и недосыпа. По словам хрониста, «они развлекались там всё лето», и только 20 сентября после череды охотничьих вечеринок и балов в Фонтенбло и Сен-Жермене молодожёны отправились в Италию.

Благосклонность Франциска I к феррарскому принцу породила в связи с этим массу противоречивых слухов:

— Говорят, король собирается сделать его герцогом Милана!

— Нет, Его Святейшеству придётся отказаться в пользу принца от Пармы и Пьяченцы.

— А я слышал, что сын герцога Ферррары создаст собственное королевство в Верхней Италии.

В число французов, сопровождавших Рене в Феррару, вошли старшая и средняя дочери дамы де Субиз. Однако сама Мишель не успела уладить все свои дела и присоединилась с сыном к принцессе позже. На покрытие дорожных расходов Франциск I выделил ей 2 450 турских ливров и, кроме того, подарил ещё 10 000 в знак признания её заслуг перед покойными королевами Анной и Клод и принцессой Рене. Король также пообещал ей пенсию в размере 1200 турских ливров и пособие на летнюю и зимнюю одежду. Его неслыханная щедрость объяснялась очень просто: баронесса должна была стать его агентом при феррарском дворе.

Проводив молодожёнов до ворот Парижа, Франциск I торжественно вверил свою свояченицу заботам её мужа:

— Не забывайте, что Ваша супруга — дочь Франции. Поэтому обращайтесь с ней соответственно!

На что Эрколе, усмехнувшись, самоуверенно ответил:

— Поверьте, Ваше Величество, у меня не возникнет трудностей как в том, чтобы понравиться даме, так и в том, чтобы управлять ею!

Что же касается его маленькой жены, то, опустив глаза, она упрямо сжала губы.

Хотя эпидемия ещё не прекратилась, 3 ноября Эрколе и Рене прибыли в Реджо, а 12 ноября совершили свой триумфальный въезд в Модену, принадлежавшую герцогам феррарским. Альфонсо I вместе с высшей знатью встретил своего сына и невестку на полпути между Реджо и Берсильо. Верхом на красивой лошади под балдахином Рене приблизилась к воротам Святого Августина, где её приветствовали духовенство и жители города. Затем она направилась к собору, причём Эрколе ехал впереди неё, герцог — по правую руку, а Ипполито, архиепископ Миланский (брат её мужа), по левую. В Модене в тот же день брак Рене, как говорит хронист, «отпраздновали с большой помпой, чтобы позже нельзя было его оспорить под предлогом того, что он был заключён за границей». Целью десятидневных торжеств, проведённых в обстановке «великой радости и празднества», было подчеркнуть права Альфонсо I на Модену и союз с Францией.

В это время герцог узнал, что флорентийцы предложили его старшему сыну пост генерал-капитана республики. Однако Эрколе, не унаследовавший военного гения своего отца, хотя и принял эту должность, но не был склонен променять свадебные торжества на тяготы лагеря и поле битвы.

Затем новобрачные отправились в Феррару, столицу герцогства, которая считалась вторым, после Флоренции, культурным центром в Италии. Три герцогских эдикта от 17, 24 и 28 ноября предписывали всем лицам, бежавшим из города от чумы, вернуться в свои дома и снять траурные одежды. Рынки снова должны были стать местом сборища покупателей и продавцов, проповедникам было предписано занять свои кафедры, а профессорам вернуться в университет. В день въезда принца и принцессы лавки приказали закрыть, жителям — одеться в самые яркие наряды и приехать, по возможности верхом, на берег реки По, чтобы дождаться герцогской баржи и оказать Рене почётный приём.

В полночь 30 ноября кортеж молодожёнов прибыл в прекрасный летний дворец Бельведер, расположенный за городскими стенами на острове посредине реки По. К этому времени, к радости Рене, к ней уже присоединилась дама де Субиз со своим сыном. На следующий день принцесса в великолепном буцентавре (судне), появилась у ворот Феррары в сопровождении послов Франции, Венеции и Флоренции, придворных дам и восьмидесяти благородных пажей. Оставив своё судно у порта Святого Павла, где её встретили кардинал Ипполито д’Эсте, послы Франции, Венеции и Мантуи, а также духовенство и врачи Феррары, она взошла на алые носилки с золотым балдахином и таким образом въехала в столицу герцогства. Юную Рене снова приветствовали стрельбой из многочисленных артиллерийских орудий с берегов реки и бастионов замка и более мелодичные звуки колоколов городских церквей. Затем она проследовала по большой Страде (главной улице), украшенной красными, зелёными и белыми гобеленами. За нею ехала верхом на лошади дама де Субиз и четырнадцать фрейлин в каретах, а также двигались её пажи в малиновых одеждах и в розовых шляпках, украшенных белыми перьями, и с красными посохами в руках, в то время как дворяне, духовенство и врачи Феррары шли впереди неё. Войдя в кафедральный собор (Дуомо), Рене получила торжественное благословение епископа Коммаккьо и ей были вручены ключи от города в серебряной вазе. Затем процессия прошла от собора до замка Эстенси, который по такому случаю был богато украшен коврами и тканями для приёма невесты.

У подножия большой мраморной лестницы герцогской резиденции невесту ожидала маркиза Изабелла д’Эсте, которая взяла её за руку и повела в зал Гранде, увешанный бесценными золотыми и шёлковыми шпалерами. Здесь послы преподнесли Рене подарки в виде рулонов парчи, бархата и дамаска, а знатные горожане принесли мясо быков и телят, сыры и каплунов. На принцессе было подвенечное платье из золотой парчи, ожерелье из огромных жемчужин и золотая корона на голове, что, по мнению Луиджи Гонзага, мантуанского посла, было неуместно:

— Ведь молодая, в конце концов, не королева, а всего лишь дочь короля!

Но ни Рене, ни те, кто её принимал, не были преисполнены радости. Последней герцогиней, которую приветствовали феррарцы, была Лукреция Борджиа с её милым лицом и грациозной осанкой, поэтому «уродливая и горбатая» француженка неприятно поразила толпу, так же, как раньше своего будущего мужа. В то же время Рене с первого взгляда почувствовала неприязнь к Ферраре, где из-за нездоровых туманов с реки По климат постоянно подвергался перепадам температур.

— Здесь лягушки квакают всю ночь, а вороны каркают весь день! — жаловалась Анна де Партене.

— Это настоящий рассадник блох! — соглашалась с ней мать.

По их мнению, Эстенсе, в отличие от ренессансного дворца в Блуа, был похож на мрачную средневековую крепость. Кроме того, внутри многие покои замка были в плачевном состоянии, так как дом Эсте постоянно испытывал нехватку денег и имел привычку не ремонтировать помещения до тех пор, пока не приходилось перестраивать их заново.

В течение недели после официального въезда принцессы в герцогском театре была показана серия комедий Ариосто, и младший сын Альфонсо I, Франческо д’Эсте, двенадцатилетний мальчик, сам прочитал пролог. После этого Изабелла д’Эсте вернулась в Мантую, чтобы провести Рождество со своими сыновьями, но в начале января снова посетила Феррару, дабы присутствовать на Двенадцатой ночи и карнавальных празднествах, которые были необычайно пышными.

Но поскольку все развлечения, организованные для приёма Рене, были на итальянском языке, они быстро наскучили принцессе. Не зная языка своего мужа, она отказалась прилагать какие-либо усилия, чтобы выучить его, и поспешила замкнуться в своём узком круге приближённых. В отличие от уже сложившейся в Ферраре ещё в XV веке «политики великолепия», Рене стремилась создать собственный гуманистический двор, отличавшийся интеллектуальным равенством мужчин и женщин. Примером ей служило окружение королевы Наваррской, с которой она постоянно поддерживала переписку, обмениваясь мнениями о сложившейся политической ситуации. Конечно, подобное своенравное поведение принцессы не нравилось её мужу и феррарским родственникам.

Единственная из семьи Эсте, кто разглядел за некрасивой внешностью Рене глубокий интеллект и изысканные литературные вкусы, была маркиза Мантуанская. К тому же, Изабелла умела говорить по-французски и в трудностях, с которыми молодой принцессе пришлось столкнуться из-за предубеждений итальянских придворных, оказалась её самым мудрым и верным другом. Вероятно, это под её влиянием вскоре после своего приезда Рене заказала несколько платьев, скроенных по итальянской моде. Но позже вернулась к своему прежнему французскому стилю одежды, который находила «более святым и приличным». Все годы своего замужества принцесса тосковала по «милой Франции».

Изначально для герцога Альфонсо I брак его старшего сына стал несомненным дипломатическим и династическим успехом. За ежемесячные выплаты в 6000 экю на протяжении полугода и предоставление в армию короля за свой счёт ста конных латников герцог получал от Франциска I защиту своих владений. Также Альфонсо были обещаны Котиньола и возвращение его дворцов в Венеции и во Флоренции. Поэтому, когда в начале 1529 года Рене тяжело заболела, это вызвало беспокойство её мужа, чуть ли не каждый день отсылавшего отчёты о течении её болезни во Францию. А после своего выздоровления принцесса получила письмо с поздравлениями от Маргариты Наваррской:

— Мадам, моя сестра, из-за спешки этого курьера я удержусь от долгого послания, потому что благодаря ему Вы узнаете, какую великую радость испытали король и мадам (Луиза Савойская) из-за той великой милости, которую наш Господь оказал Вам и всем Вашим друзьям, когда вернул Вас тем, кто Вас уже оплакивал…

Однако поражение французской армии под Неаполем, из-за которого Франциск I вынужден был пойти на сделку с Карлом V, поставило Феррару в трудное положение. 29 июня 1529 года Луиза Савойская и Маргарита Австрийская, тётка императора, подписали «Дамский мир» в Камбре. А когда вслед за тем Карл V заключил договор с папой, пообещав завоевать Феррару, Модену и Реджо и передать их Святому Престолу, дом Эсте практически оказался беззащитным.

Пытаясь повлиять на ситуацию, Рене написала Луизе Савойской:

— Мадам, я слышала о соглашении между папой и императором, которое имеет прямое отношение к разорению государства этого дома, что меня очень огорчает… и что (привело бы меня) в отчаяние, если бы я не была уверена в том, что король и Вы, мадам, ни за что не хотели бы, чтобы оно ослабело или попало в руки его врагов…

Однако Франциск I ничем не мог помочь своему союзнику из-за отсутствия денег. Альфонсо I пришлось пойти на союз с императором в октябре 1529 года, сохранив при этом права на Модену и Реджо, а Рене была вынуждена поблагодарить Карла V:

— Я чувствую себя обязанной Вашему императорскому Величеству!

— Таким образом, в политическом плане брак (Рене) не принёс Франциску I никакой пользы, — утверждает Габриэль Браун в своей статье «Брак Рене Французской с Эрколе д'Эсте: ненужный мезальянс, 28 июня 1528 г.».

Менее, чем через год после приезда в Феррару, Рене жаловалась своей французской родне, что её муж и свёкор питают к ней «некоторую неприязнь». Сначала Альфонсо I радушно принял невестку, но после того, как она проявила пренебрежение к его сожительнице Лауре Дианти, отношения между ними испортились. Герцог вступил в связь с этой женщиной после смерти своей второй жены Лукреции Борджиа. По одним свидетельствам, она была куртизанкой, а по другим — дочерью шляпника, которую Альфонсо однажды увидел во время карнавала, когда проходил мимо её дома. Сразу влюбившись в девушку и «желая окончательно избавиться от сифилиса», подхваченного от куртизанок, герцог пообещал её отцу, что женится на ней. После чего подарил Лауре дворянский титул, земли и дворец делла Роза. Возможно, они действительно обвенчались, хотя об этом не было объявлено официально и документов, подтверждающих их брак, не сохранилось. Вместе со своими детьми, которых её сожитель узаконил, Лаура жила в собственном дворце, отдельно от семьи Эсте. Тем не менее, её появление вместе с герцогом на придворных торжествах, по-видимому, задевало добродетельную Рене.

Одновременно между принцессой и её мужем постепенно зрело взаимное недовольство. В одном из своих писем Рене утверждала, что с ней плохо обращаются. В свой черёд, Эрколе жаловался на огромную французскую свиту своей жены (126 человек), в которую входило множество людей, «непригодных для выполнения возложенных на них обязанностей». А ведь она обходилась Рене в 50 000 турских ливров в год! Значительная часть её личного дохода также шла на помощь французским беглецам, случайно проезжавшим через город, что её муж называл «чрезмерными и непродуманными расходами», тем более, что доходы от её владений во Франции выплачивались очень нерегулярно.

Хотя М. Бересфорд Райли в своей книге «Королевы Возрождения» считает главной причиной ссор между супругами несходство их характеров:

— Эрколе и Рене были двумя личностями, которым никогда не следовало встречаться. Оба были способны на приятные отношения с другими людьми, но между ними существовала инстинктивная и непреодолимая антипатия…

Принцессе легче было найти общий язык со свёкром. Альфонсо I удалось получить от императора инвеституру (право владения) на герцогство Феррарское. Он узнал об этом 3 мая 1531 года. В тот момент герцог стоял у заброшенной церкви Святого Варнавы, которая ранее была отдана его отцом, Эрколе I, братству Святого Франциска Паолийского. С искренней благодарностью Альфонсо приказал восстановить церковь вместе с монастырём Санта Кроче, к которому присоединил богатый земельный надел и передал всё это вышеупомянутому ордену.

Когда свёкор лично сообщил Рене об указе императора, она разделила его радость и немедленно подарила братству Святого Франциска Паолийского пояс их прославленного основателя, реликвию, которую она, несомненно, унаследовала от своей матери и привезла с собой. Франциск из Паолы был духовным советником королевы Анны Бретонской, которая основала для него монастырь в Лионе, уступила ему свой собственный особняк близ Шайо, а затем построила дом для монахов его ордена недалеко от Парижа.

16 ноября 1531 года Рене родила своего первого ребёнка, но, хотя это была дочь, старый герцог счёл это благоприятным знаком. Альфонсо I попросил папу Климента VII стать крёстным отцом новорожденной принцессы. Святой отец выбрал в качестве своего доверенного лица кардинала Ипполито де Медичи, который, со своей стороны, также выбрал заместителя в лице Франческо Гвиччардини, историка и губернатора Болоньи в то время. Священный обряд был совершён в Ферраре с большой пышностью и младенцу дали имя Анна в память о её бабушке по материнской линии.

Однако после рождения дочери раздоры между Рене и её мужем усилились. Объектом нападок Эрколе стала дама де Субиз, которую принцесса назначила гувернанткой своей дочери. Пожилая женщина могла бы попытаться примирить свою упрямую воспитанницу с её мужем. Но Мишель поступила с точностью до наоборот: часто проявляла недружелюбие по отношению к Эрколе и критиковала его поведение. Он возненавидел Мишель и любой ценой хотел вернуть её в Париж. При обычных обстоятельствах это было бы простым делом, тем не менее, положение дамы де Субиз, которую французский гуманист Гийом Бюде называл «мудрой женщиной с влиятельными связями», было не таким однозначным. Власти Феррары считали, что она действовала как секретный агент Франциска I, поэтому не могли позволить себе оскорбить Францию. Кроме того, Мишель привезла с собой детей: Анну, Рене и Жана V де Партене (младшая, Шарлотта, осталась во Франции), разделявших реформаторские взгляды своей матери. В довершении всего, она внушила те же симпатии своей воспитаннице, для которой переводила псалмы с латыни, и вскоре после своего прибытия в Феррару принцесса была окружена большим количеством людей, исповедующих новую религию. Правда, склонность Рене к Реформации в этот период не приносила ей со стороны Церкви никаких неприятностей, пока не было никаких оснований считать её «убеждённой еретичкой». Тем не менее, семя в её сердце уже было посеяно Маргаритой Валуа и её друзьями-реформаторами.

Постепенно Рене завоевала уважение жителей Феррары своей целомудренностью, добротой и щедростью. А отсутствие красоты компенсировалось её образованностью, хотя литературные способности принцессы, безусловно, не превышали средних. Бернардо Тассо, сам поэт и отец великого Торквато, был назначен её личным секретарем и занимал эту должность с 27 мая 1529 года до конца 1531 года. Двор быстро превратился «в своего рода Пританеум (питание) учёных мужей», а в собственных апартаментах Рене была открыта литературная академия.

— Где, — писал историк Джироламо Баруффальди своей работе «История феррарских академий» в 1787 году, — чтили литературу, но не католическую религию.

Образование в Ферраре с приездом Рене получило новый импульс, который она поддерживала в течение многих лет. Профессора и учёные университета, бежавшие от чумы, были возвращены указом Альфонсо, датированным 14 июня 1529 года, и это знаменитое учебное заведение быстро восстановило свой прежний блеск после того, как сильно пострадало от гражданских войн, в которых семья Эсте участвовала в течение многих лет.

Щедрость Рене искупала другие неприятные черты её характера. Наиболее заметными в книге её ежедневных расходов являются суммы, пожертвованные в той или иной форме на благотворительность. Похоже, она не могла отказать ни одной просьбе о помощи. Так, имя принцессы стоит первым в списке покровителей благотворительного учреждения «Монте-делле-Фарине», основанному в Ферраре в 1533 году. Это сделало её кумиром феррарцев, которые смотрели сквозь пальцы на увлечение принцессы еретическим учением.

22 ноября того же года Рене родила сына, что вызвало бурную радость во всех частях герцогства. При крещении малолетнего принца Ипполито д'Эсте, архиепископ Миланский, выступал в качестве доверенного лица Франциска I, который был одним из крёстных, и ребёнка назвали Альфонсо в честь герцога, его деда. Даже Рене поддалась всеобщей радости. Её наряды во время последовавших за этим торжеств были настолько роскошными, что о них говорила вся Феррара.

Чтобы закрепить дружественные отношения с Венецией, Альфонсо I решил отправить туда с дипломатической миссией Рене. Тем более, что официальные поездки принцесс дома Эсте были в традициях феррарского двора. По сохранившимся актам из архива Светлейшей можно отметить, что на содержание Рене и пиры во время её пребывания сеньория города выделила большую сумму — 2000 золотых дукатов. Феррарский резидент Джакомо сообщил герцогу Альфонсо, что готовится роскошный приём с участием дожа и членов Сената. Сопровождать Рене должен был её деверь Ипполито д`Эсте и феррарские дамы. Герцогиня по-прежнему не знала итальянского и должна была использовать переводчика, чтобы общаться с венецианцами и с собственной свитой. Что же касается Эрколе, то он проводил жену до посадки на корабль, о чём известно из «Анналов святой Родины» Филиппо Родди, феррарского доктора юридических наук:

— 10 мая (1534 года) мадам Рене, желая увидеть Венецию, выехала из Феррары с большим количеством дам и лошадей, а также с принцем, своим мужем, и отправилась во Франколино на длинной барже, покрытой парчой и золотом, за которой следовала баржа, похожая на первую, но обтянутая атласом малинового цвета, как и другие баржи. Так направилась она к Кьодже, где была встречена знатью этого города с множеством лодок поменьше, и, чтобы оказать честь столь знатной гостье, в тех водах были устроены скачки и морские игры, что доставило мадам и всем остальным огромное удовольствие, и они высоко оценили изобретателя таких приятных развлечений, а в Маламокко их встретили дож и вся синьория при звуках труб, флейт и барабанов; после высадки с ликованием её проводили в Венецию, где она провела несколько дней в разных дворцах.

Для Рене организовали насыщенную программу с посещением сокровищницы Сан-Марко и арсенала в Мурано. Из счетов дома герцогини известно, что в течение десяти дней пребывания в Венеции она с королевской щедростью тратила немалые суммы. Этот пышный приём стал для венецианцев одним из самых ярких событий и показал уважение не столько к дому Эсте, сколько к Франциску I. Статус французской принцессы делал из Рене удобного переговорщика, демонстрируя, что за Феррарой стоит мощь короля Франции. Хотя по результатам поездки определённых договоренностей достигнуто не было, миссия Рене должна была укрепить дружбу с Венецией и продемонстрировать взаимное великолепие и богатства.

Тем временем Альфонсо I отправился в Милан, чтобы присутствовать на бракосочетании тамошнего герцога с дочерью короля Дании. Его беспокойная жизнь подходила к концу. Долгая борьба против Рима, которую он мужественно вёл в течение стольких лет, по крайней мере, обеспечила ему фактический суверенитет над его родовым наследством, хотя Климент VII умер, так и не даровав ему инвеституру на герцогство Феррарское. Избрание старого друга Альфонсо, кардинала Алессандро Фарнезе, новым папой, возродило было надежды герцога на скорое урегулирование его претензий, но он не дожил до их реализации. Перед тем, как Эрколе покинул Феррару с поздравительным посланием к новому понтифику, его отец внезапно заболел и скончался в воскресенье, 31 октября 1534 года.

Кроме качеств мужественного воина, которые сделали его знаменитым среди великих людей своего времени, Альфонсо I обладал и другими положительными чертами характера: благожелательность, честность, милосердие, простота, стойкость в невзгодах и мягкость, несмотря на его суровую внешность. Следует признать, что, несмотря на некоторые трения со свёкром, самые счастливые годы супружеской жизни Рене пришлись на время его правления. Однако после его смерти принцессе снова пришлось испытать превратности судьбы.

Глава 4 Герцогиня Феррары

На следующий день после смерти Альфонсо I новым герцогом Феррары был торжественно провозглашён Эрколе II, с обычными церемониями. Рене встретила его у входа во дворец, где, как говорят, в порыве взаимного волнения супруги упали в объятия друг друга. Затем герцог отправился с процессией через город к кафедральному собору, где принял клятву верности от представителей своего народа и, со своей стороны, поклялся им хорошо управлять. 2 ноября 1534 года в церкви Корпорации Домини состоялась панихида по случаю погребения Альфонсо I. Во время похорон была произнесена надгробная речь над телом усопшего, которое упокоилось под «лоджией» сада герцогского дворца.

Первыми действиями Эрколе II было то, что он дал согласие на план, который был предложен при жизни Альфонсо I для реформы устава города Феррара. На момент наследования герцогства ему шёл двадцать седьмой год. Хронист Муратори описывает его как «принца с прекрасной осанкой, выше обычного роста, с серьёзной речью, но при этом приятного, великолепного, великодушного, милосердного». Он также был благочестив, поскольку, помимо строительства церквей, помогал в создании монастырских учреждений и основал иностранные религиозные братства в Ферраре. В молодости Эрколе, возможно, питал отеческие чувства к своим подданным и был, в отличие от своего отца, подчёркнуто мирным человеком.

— Но его любовь к великолепию вскоре выродилась в женоподобную роскошь; его стремление к миру привело к политике недостойных уступок; если он и тратил мало на военные операции, то растрачивал много сокровищ на однодневные зрелища; в то время как его набожность вскоре приняла форму фанатического преследования, во время которого он не щадил ни своих подданных, ни жену, — пишет Изабелла М. Брейкенридж.

Хотя между Эрколе и Рене была общая основа — это дети, а также их взаимная любовь к искусству. Герцог, по словам хрониста, «писал с элегантностью как в прозе, так и в стихах». Он собрал замечательную коллекцию медалей и покровительствовал таким художникам, как Тициан, Джулио Романо, братья Досси. Ввёл в своей столице искусство ткачества на фламандский манер, перестроил и расширил великолепный дворец Бельригуардо, помимо возведения двух новых зданий в Копаро и Монтенье. Он также значительно расширил территорию Модены и укрепил город.

Тем не менее, порыв ликования между супругами быстро угас. Из-за интриг дамы де Субиз между ними было возможно лишь краткое перемирие.

— Подумать только, герцог в несколько раз увеличил налоги на вещи, которые привозят для мадам Рене из Франции! — пожаловалась своим детям Мишель.

— Вы правы, матушка, Эрколе немного скуповат, — нехотя согласился с ней двадцатидвухлетний Жан Партене, которому, в отличие от матери и сестёр, нравилось жить в Ферраре. — Но я думаю, что местные мастера не уступают нашим и мадам Рене могла бы покупать ткани и драгоценности у них.

В ответ дама де Субиз вздохнула:

— Ах, сын мой, не всё покупается и продаётся. Наша госпожа любит всё французское.

— Я уверена, матушка, что герцог повысил налоги только для того, чтобы досадить своей жене, — заметила Анна де Партене.

— Что же делать?

— Но ведь через Феррару во Францию и обратно проезжает множество лиц, которые из уважения к герцогине могли бы кое-что тайно привозить для неё, — подсказала Рене, средняя дочь Мишель. — Можно также использовать слуг, на которых вряд ли падёт подозрение.

Самая практичная из сестёр Партене, она пользовалась среди французов, проживающих в Ферраре, не меньшим уважением, чем её мать.

— Я даже знаю, кто точно согласится на это! — усмехнулся Жан.

— Кто?

— Мой друг сир де Пон!

Анна покраснела, в то время как Мишель пожала плечами:

— Если только Вы уговорите графа де Маренна…

— Лучше поручить это Анне, — лукаво возразила Рене. — Ведь под её влиянием граф даже начал склоняться к нашей вере.

Во время неудачной осады Неаполя Антуана де Пона ранили выстрелом из аркебузы, и после того, как маршал Лотрек скончался от чумы, он был взят в плен с остатками французской армии. Освободившись, граф де Маренн продолжил свою службу в Италии в качестве капитана пятидесяти тяжеловооружённых всадников. По поручению короля он часто бывал при феррарском дворе, и однажды рассказал Рене о том, как в ноябре 1532 года сопровождал Франциска I в Кале на переговоры с королём Англии.

— Генрих VIII, желая вступить в брак с мадемуазель Болейн, решил заручиться поддержкой нашего короля, — пояснил Пон. — Поэтому взял с собой на эту встречу свою невесту, которая, как известно, провела свою юность при нашем дворе.

— И как Вы нашли Анну? — спросила герцогиня.

Антуан пожал плечами:

.— Признаться, мадам, я — не поклонник английских красавиц. Но, следует признать, что нынешняя королева Англии своей одеждой и поведением больше напоминает француженку.

— Анна всегда любила модно и красиво одеваться, — добродушно заметила Рене. — Но это не мешало ей искать непосредственного общения с Богом.

— Да, мадам, я слышал, что королева мечтает о переводе Священного писания на английский язык. Также говорили, что однажды, ещё до своего брака с Генрихом, она забыла книгу, написанную одним из реформаторов, в нише окна в своих покоях, чем воспользовались её враги и донесли об этом королю. Но тот простил её.

— И всё же, лично мне не верилось, что Генрих женится на ней, — прибавил граф.

— Почему, месье де Пон?

— Ведь папа так и не дал согласия на его развод с первой женой. Поэтому впору поверить тем, кто утверждают, что Генриха околдовали…

— В отличие от Вас, граф, я хорошо знала Анну Болейн и поэтому не удивлена, что король ради неё не побоялся поссориться с папой. Ведь она отличается не только красотой, но также умом и знаниями.

— При Вашем дворе, мадам, есть дамы, которые обладают гораздо большей учёностью и, главное, добродетелями.

В ответ герцогиня мило улыбнулась:

— Если Вам так пришлись по душе дамы нашего двора, то приезжайте в Феррару чаще.

Когда спустя три года из Англии пришла весть о казни королевы Анны Болейн, обвинённой в супружеской измене, Рене была искренне огорчена. В то время как остальная Европа распространяла клевету на её бывшую подругу, принцесса всегда вспоминала смуглянку, по словам английского посла, с «добротой и привязанностью».

В январе 1534 года старшая дочь дамы де Субиз вышла замуж за графа де Маренна. Этот брак сделал семьи Пон и Партене ещё более влиятельными. Тем более, что обе имели связи не только с прилегающими к их владениям землями на севере Италии, но и с Венецией. Мишель удалось организовать контрабандную торговлю предметами роскоши между Францией и Италией. Однако Эрколе начал перехватывать письма жены и пришёл к выводу, что даже ценой разрыва с Францией ежедневное причинение вреда дамой де Субиз его государству больше невозможно выносить. Проявив максимум такта, он написал Франциску I по этому поводу, и, в конце концов, получил разрешение на её отъезд.

Как только Рене узнала о предстоящем увольнении гувернантки своих детей, от неё пошли письма протеста французскому двору и даже папе. Встревоженный Франциск I пошёл на попятную и попросил кардинала Жана дю Белле, находящегося с миссией в Италии, проехать через Феррару, чтобы поддержать Рене и сказать от его имени герцогу:

— Увольнение мадам де Субиз слишком открыто и явно свидетельствует о том, как мало Вы уважаете мадам герцогиню.

Застигнутый врасплох масштабом сопротивления, Эрколе пошёл на попятную.

Между тем инвеститура герцогства Феррарского всё ещё не была согласована с Римом, несмотря на решение Карла V. Смерть Альфонсо I, так долго воевавшего с папским престолом, упростила дело. У молодого Эрколе II были веские основания надеяться на дружеское соглашение со старым другом его отца, новым папой Павлом III. В конце концов, не в силах терпеливо переносить задержку в этих затянувшихся переговорах, герцог Феррары отправился в Рим 19 сентября 1535 года. Прибыв туда 9 октября, он несколько дней спустя совершил свой торжественный въезд в Вечный город. Для переговоров с Эрколе II были незамедлительно назначены семь кардиналов, но вскоре возникли трудности. Римский двор не был удовлетворён условиями Карла V и предложил их изменить в ущерб герцогу. В ответ недовольный Эрколе отправился 9 декабря к императору в Неаполь.

Французский двор тогда находился в Лионе, и король воспользовался отсутствием герцога, чтобы пригласить Рене и её деверя Ипполито д'Эсте присоединиться к нему. В интригу включилась и его сестра Маргарита Наваррская, которая тоже настаивала на полезности такой встречи, написав принцессе:

— Она будет настолько выгодна герцогу, Вашему мужу, что он и его брат всегда будут чувствовать это.

Рене приняла приглашение, и дама де Субиз начала подготовку её поездки. Это предложение, адресованное двум наиболее видным представителям профранцузской партии в Ферарре, могло посеять сомнения у императора, что герцог через свою жену и своего брата установил связи с королём Франции с целью заключения возможного союза. Однако герцогиню сдерживало то, что она находилась на последних месяцах беременности и 16 декабря 1535 года родила ещё одну дочь Лукрецию д’Эсте.

Узнав, что происходило в его отсутствие, Эрколе 15 января 1536 года вернулся в Феррару. Он оказался в неловком положении: ведь жена могла рассказать своим королевским родственникам о жестоком обращении с ней. С другой стороны, отказ мог вызвать подозрения и неудовольствие короля. Герцог сообщил Франциску I, что Рене не поедет в Лион и в качестве причин сослался на политическую ситуацию, слишком опасную, чтобы допустить такое путешествие, и на состояние здоровья его жены, ослабленной последними родами. После чего прибавил:

— В Италии матери видят свой долг в том, чтобы заботиться о своих детях и оставаться с ними, а не отправляться в путешествия.

При чтении этого послания гнев короля Франции был настолько велик, что посол Феррары потребовал своего отзыва. Таким образом, Рене лишилась всякой надежды при жизни мужа снова увидеть свою родину. Кроме того, Эрколе II приказал даме де Субиз немедленно собирать вещи, хотя она, кивая на погоду, ещё на протяжении месяца оставалась в Ферраре.

Все эти события и последствия тяжёлых родов привели к тому, что Рене слегла. Герцог написал своей тётке в Мантую, умоляя её провести карнавал в Ферраре и развлечь его больную жену. Изабелла д’Эсте с радостью откликнулась на его призыв и 30 января 1536 года сообщила своему сыну, герцогу Федерико:

— Сегодня я прибыла сюда через полчаса после наступления темноты и была принята архиепископом (её племянником Ипполито д’Эсте) в четырёх милях от Феррары и обнаружила, что герцог и множество дворян и дам ожидали меня на берегу реки. Они сопроводили меня с зажжёнными факелами в моё жилище в Кастелло, напротив церкви Сан-Доменико. Вскоре после этого я навестила герцогиню, у которой была лёгкая лихорадка, а затем пошла в зал, чтобы посмотреть на танцы.

Несколько дней спустя она написала снова и рассказала о наслаждении обществом герцога и герцогини и об ужине, устроенном Эрколе в новых комнатах дворца, «за которым последовал концерт разнообразной и превосходной музыки, а затем танцы до отхода ко сну».

Результатом встречи Эрколе II с Карлом V стал его отказ от союза с Францией в пользу Империи. Тем временем в стенах дворца Эстенсе происходили события, имевшие для Рене гораздо большее значение, чем завоевание благосклонности папы или императора, и оказывающие мощное влияние на её сердце и разум. Она продолжала давать убежище гонимым реформаторам из Франции, Германии, Женевы и других областей Италии. К выдающимся личностям, придававшим блеск двору Рене в этот период, относился Челио Кальканьини, каноник кафедрального собора Феррары и апостольский протонотарий, один из самых образованных людей ХVI века. Так, он был одним из первых, кто утверждал, что земля вращается вокруг своей оси.

Грегорио Джиральди, способный греческий учёный, заявлявший, что «ему пришлось сражаться с тремя могущественными врагами — Фортуной, природой и несправедливостью людей», — по протекции Рене стал секретарём Эрколе II. Посвятив даме де Пон второй диалог своей «Поэтической истории», Джиральди обращается к ней с риторическим вопросом:

— Почему я должен знать о любви и привязанности или, скорее, благочестии, которые Вы проявляете к своему мужу, поскольку он украшен теми же знаниями и добродетелями, что и Вы?

К ним можно добавить ученого врача Манардо, автора работ как по медицине, так и о поэзии, которые принесли ему известность.

Благосклонность, которую молодая герцогиня всегда проявляла к литераторам, её интерес к религиозным вопросам, а также её восторженная преданность своей родине, сделали вполне естественным, что, в том числе, она приняла ко двору двух замечательных людей, которые были изгнаны из Франции из-за их религиозных убеждений. Поэт Клеман Маро, за которого Рене просила Маргарита Наваррская, искал там временное убежище от злобы своих врагов. При феррарском дворе, куда «Принц поэтов и Поэт принцев» приехал в 1535 году, он стал секретарём герцогини и получал жалованье 200 турских ливров в год. В своём стихотворении «Эпитет о дружбе» Маро рассказывает о приёме, оказанном ему Рене после того, как он покинул двор королевы Наварры, и описывает свою новую покровительницу в следующих строках:

Друзья мои, я изменил своей даме:

Теперь ещё одна сильна надо мной,

Рождённая дважды, с именем и душой,

Дитя короля по рождению, дитя небес по призванию…

Когда 20 марта 1536 года в носилках, запряжённых дорогими лошадьми, подаренными герцогиней, Мишель де Собон, наконец-то, отбыла на родину вместе со своим сыном, средней дочерью и остальными своими соотечественниками (кроме Анны де Партене и её мужа), Клеман Маро так прокомментировал её отъезд:

Наступила хорошая погода, пора на покой, но, ветер,

Не раздражай мадам де Субиз: хватит с неё глубокой грусти

Из-за расставания со своей госпожой и любимицей…

Остроумный же Рабле, французский писатель, которому покровительствовал Франциск I, упоминает об этом событии в своём письме из Италии епископу Майезэ в 1536 году:

— Милорд, герцог Феррарский, который ездил к императору в Неаполь, вернулся сюда сегодня утром. Я пока не знаю, как он решил вопросы, связанные с инвеститурой и оммажем его земель; но я понимаю, что он вернулся не вполне удовлетворённым императором. Я боюсь, что он будет вынужден опустошить свою казну, которую оставил ему отец, и что папа и император с удовольствием обчистят его… Милорд епископ Лиможский, который был послом короля в Ферраре, видя, что упомянутый герцог, не ознакомив его со своим замыслом, перешёл на сторону императора, возвращается во Францию. Есть опасения, что мадам Рене будет немало огорчена этим: герцог удалил мадам де Субиз, её гувернантку, и приказал, чтобы её обслуживали итальянцы, которые неважно выглядят…

В свой черёд, мантуанский дипломат Марко Пио, сеньор де Карпи, сообщал кардиналу Гонзага:

— С тех пор, как мадам де Субиз уехала, мадам герцогиня больше не появлялась на публике и никуда не выходила, за исключением небольшого кабинета, где… никому не позволено её видеть.

Ходили слухи, что Рене боялась быть отравленной мужем. Но, к чести Эрколе II, следует сказать, что он унаследовал от Борджиа только чрезмерную подозрительность. Тем не менее, принцесса так никогда и не простила мужу отъезд Мишель, заменившей ей мать. Прежде, чем уехать из Феррары, дама де Субиз дала наказ старшей дочери:

— Берегите мадам Рене!

— Клянусь, матушка, что сделаю всё для её счастья! — пообещала Анна де Партене.

Вскоре после этого, в апреле 1536 года в Феррару прибыл некий шевалье Шарль д'Эспевиль. Там, «желанный и скрытый», по словам хрониста, он старательно использовал предоставленную ему краткую возможность проповедовать Евангелие обществу, возможно, самому утончённому в Италии, и Рене, почти его ровесница, слушая проповедника, «который никогда не говорил без того, чтобы не наполнить разум слушателя самыми вескими чувствами», стала его верной союзницей. Впрочем, шевалье произвёл сильное впечатление не только на принцессу. Во время службы в Страстную пятницу в церкви Феррары певица Жаннет де Бушфор (Дзанетто), состоящая на службе у герцогини, внезапно вышла из здания, произнося богохульные комментарии пронзительным ясным голосом. В тот же вечер Дзанетто арестовали, а после её допроса с пристрастием местным инквизитором в темницу бросили ещё нескольких слуг Рене, в том числе, её казначея Кардийяна.

— Аресты были произведены по приказу Эрколе, главным образом, как представляется, для того, чтобы вывести из себя его жену, — считает писатель М. Бересфорд Райли.

В письме Маргарите Наваррской герцогиня жаловалась на феррарского инквизитора, к которому она обратилась по поводу арестованных еретиков:

— Он говорил со мной с таким презрением и дерзостью, что другая была бы ошарашена.

Пламенное же негодование Эрколе II нашло выражение в его письме к своему посланнику при французском дворе:

— Если бы не уважение, которое я испытываю к королю, я бы, конечно, не потерпел такого оскорбления и показал мадам, какое глубокое негодование я испытываю.

Во время бурного объяснения, по слухам, герцог избил жену.

Однако каждая мера, принятая герцогом Феррары в отношении французов, рассматривалась Франциском I как вмешательство в королевские прерогативы. Рене обратилась за помощью к зятю и к Павлу III через французского посла в Венеции. Не желая вступать в конфликт с королём, папа попросил Эрколе, чтобы обвиняемые были подвергнуты допросу инквизиции не в Ферраре, а в Болонье или в Риме.

Затем пришёл черёд проповедника, который, как донесли герцогу, на самом деле оказался известным реформатором Жаном Кальвином.

— Как только он опубликовал свои «Институты», — пишет о своём учителе Теодор Без, — Кальвин был охвачен желанием пойти и увидеть герцогиню Феррарскую… принцессу, известную своим благочестием…

Изначально Кальвин должен был стать священником, но из-за амбиций своего отца, который считал юриспруденцию более надёжным путём к богатству и почестям, чем теологию, прошёл успешное обучение у самых выдающихся французских и иностранных профессоров права, сначала в Орлеане, а затем в Бурже. День и ночь он упорно добывал знания, занимаясь с кропотливым усердием, которое нанесло ущерб его здоровью, вызвав болезнь желудка (язву?), ставшую в последующие годы источником его сильных телесных страданий. Что касается внешности Кальвина, то, по словам того же Безы, «он был среднего роста, с желтовато-бледным цветом лица, с глазами, которые сверкали до момента его смерти и свидетельствовали о его большом интеллекте». Пьер Робер Оливетан (переводчик Ветхого Завета с иврита на французский) познакомил его с реформаторскими доктринами и привил ему вкус к религиозной литературе. В конце концов, находясь в Париже в 1532 году, он оставил юриспруденцию ради теологии. За этим шагом быстро последовали преследования, и Кальвин был обязан своей безопасностью исключительно вмешательству Маргариты Наваррской. Однако это было лишь временное затишье перед бурей, и вскоре он решил перебраться в безопасное убежище в Базеле, где опубликовал «Институты христианской религии» с предисловием, посвящённым Франциску I. В нём он защищал французских реформаторов от их суверена, противопоставляя его протестантским князьям Германии. После чего в августе 1535 года поехал в Италию.

По приказу герцога Кальвина под конвоем отправили в Болонью, но по дороге вооружённые люди, посланные Рене, освободили его. Вскоре реформатор уехал в Женеву, но до конца жизни вёл переписку со своей любимой принцессой: поддерживал, утешал и вдохновлял её.

В свой черёд, Кардийян, казначей Рене, был освобождён и сослан, а других арестованных Эрколе передал французскому послу в Венеции, который их освободил. Иначе, если бы скандал принял большие масштабы, это могло бы принести дому Эсте дурную славу. Буря миновала и супруги продолжали по-прежнему делить одну спальню.

Между тем Клеман Маро, кроме сочинения стихов, занимался тем, что волочился за дамами Рене. А в конце 1535 года даже предложил устроить конкурс «блазонов» о женском теле — стихов, посвящённых той или иной части тела прекрасной дамы. Идеей конкурса послужила его эпиграмма («blason») «О прекрасном соске». Она имела успех при дворе, и все поэты бросились подражать Маро. Морис Сэв, например, написал блазоны «Бровь» и «Слеза». Именно им присудила победу герцогиня. Тем не менее, наряду с сочинениями Клода Шаппюи и других поэтов произведения Маро вошли в сборник «Анатомические блазоны о женском теле», вышедшем в следующем году.

Вскоре Маро понял, что герцог Феррарский относится к нему по-другому, чем раньше, и, не стал откладывать свой отъезд из Феррары. Рене ходатайствовала перед Франциском I, чтобы получить разрешение на возвращение поэта во Францию, и её ходатайство было удовлетворено при условии, «что он должен вернуться к католической религии». В июле 1536 года Маро уехал в Венецию вместе с французским кардиналом Жоржем д’Арманьяком, который перед тем прибыл в Феррару, чтобы уладить конфликт между герцогиней и её мужем. Поэт дал выход своим чувствам негодования против тирана Эрколе и сострадания к герцогине в «Сонете Рене»:

Вспоминая твои божественные милости,

Мне больно, принцесса, из-за расставания с тобой,

Но томлюсь, когда нахожусь в твоём присутствии,

Видя эту Лилию среди шипов…

В своём знаменитом поэтическом послании к Маргарите Наваррской он тоже описал скорбное состояние её родственницы королевской крови, разлучённой со своими давними друзьями суровым указом своего итальянского мужа.

Что касается покровительницы Маро и Кальвина, то некоторые историки утверждают, что она ухитрялась скрывать свою симпатию к Реформации ещё некоторое время. Другие, однако, заслуживающие большего доверия, утверждают, что Рене подверглась резким упрёкам со стороны своего мужа за приверженность к запрещённой доктрине и он вынудил её возобновить внешние обряды той религии, от которой она в глубине души отказалась. Возможно, так оно и было, но после визита Кальвина в Феррару герцогиня была навсегда потеряна для Римской церкви.

В сентябре 1536 года, когда Рене выразила свои соболезнования Маргарите Наварской по поводу внезапной смерти их общего племянника, дофина Франциска, та ответила ей:

— Что касается утешения, которое Вы у меня просили, то оно есть у Вас, мадам, той, которая постоянно прибегает в помощи истинного Утешителя. Поэтому я уверена, что утешение, которое Он Вам даёт, позволит Вам пережить все мучительные невзгоды и даже больше…

Глава 5 Месье де Пон

Став герцогом Феррары, Эрколе II заказал придворному художнику Доссо Досси две аллегорические картины с изображением героя античных мифов Геркулеса, своего тёзки. На первой из них, получившей название «Эрколе II д'Эсте в образе Геркулеса с пигмеями», муж Рене изображён лежащим на траве в окружении войска из крошечных человечков (образ врага?) на фоне окутанной голубоватой дымкой Феррары. При этом массивное тело герцога полностью обнажено, что свидетельствует о его крайней самоуверенности и эксгибиционизме. На второй же, «Аллегория Геркулеса» или «Геркулес и Омфала», он стоит одетый на заднем плане в окружении актёров, представляющих аллегорическую сцену выбора между Добродетелью и Пороком. Хотя тут тоже не обошлось без обнажённого до пояса престарелого Геркулеса и куртизанки с голой грудью, изображающей Омфалу или Порок. Постепенно герцог всё больше скатывался к последнему. Известно, что у него были сын и дочь от некой Дианы Тротти, но, в отличие от своего отца, он не узаконил своих бастардов. А в 1537 году, когда Рене произвела на свет третью дочь Элеонору, разразился скандал из-за связи Эрколе с француженкой Марией ди Нойант, одной из фрейлин его жены. Вероятно, девушка забеременела от герцога, так как её срочно выдали замуж за Альфонсо Кальканьини, графа ди Фузиньяно.

Кальвин крайне отрицательно относился к адюльтеру и выступал за «чистоту нравов», что импонировало Рене. Симпатия принцессы к «новым взглядам» была хорошо известна и те, кто открыто исповедовал доктрину Реформации, считали её своей покровительницей. Они знали, что Рене с благосклонностью относилась ко всем усилиям по продвижению их святого дела во владениях своего мужа и в других частях Италии. Знаменитый итальянский гуманист Антонио Бруччоли в 1540 году посвятил свой первый том «Священных книг Ветхого Завета, переведённых с еврейской истины на итальянский язык» «самой прославленной госпоже Рене Французской, герцогине Феррары».

— Этот человек мог заставить камни плакать, — так выразился о другом знаменитом проповеднике император Карл V.

За три года до этого он, то есть, Бернардо Очино, посетил Феррару вместе со своей благородной покровительницей Витторией Колонной, вдовой знаменитого маркиза Пескары. Эта дама, известная своими добродетелями и талантами, а также своим пристрастием к доктринам неаполитанских реформаторов, которые «считали её одной из их самых выдающихся учениц», прибыла туда 8 апреля 1537 года. У неё с Рене было много тем для приятного общения. Обе были способны на высокую степень интеллектуального наслаждения и, несмотря на торжества в честь гостьи, способные «отвлечь умы от серьёзных мыслей», смогли, по словам хрониста, «направить свою привязанность к высшему».

О том уважении, с которым в Ферраре относилась к маркизе Пескарской, можно судить по тому факту, что последнюю выбрали одной из крёстных новорожденной Элеоноры д'Эсте, младшей дочери герцога, родившейся 19 июня того же года. Что же касается Очино, то Эрколе II тоже принял его с почестями и позволил проповедовать в оратории Борго делла Мизерикордия на реке По, несомненно, к полному удовлетворению Рене. Но через пять лет Очино снова был в Ферраре уже как беглец, объявленный «еретиком». Благодаря помощи герцогини он вырвался из рук вооружённых людей, которых послали его задержать, и благополучно добрался до Женевы. Как известно, это был не первый случай, когда Рене спасала преследуемую жертву нетерпимости от преследования безжалостных противников.

Когда, как обычно, Изабелла д’Эсте навестила родню 23 февраля 1538 года, то маркиза ди Пескара ещё была в Ферраре.

Вот что пишет об отношениях Виттории и Рене писатель М. Бересфорд Райли:

— Несомненно, присутствие Виттории смягчило семейные трения, хотя, несмотря на это, сомнительно, нравилась ли она Рене. Между Витторией и Эрколе есть письма, но между двумя женщинами ничего не найдено… Гораздо более вероятно, что Виттория действовала на нервы своей хозяйке и охладила её пыл, несмотря на все недостатки своего возраста, какой-то роскошной красотой, которая усиливала бледное уродство чужеземки-герцогини.

Возможно, он и прав.

На Рождество 1538 года Рене родила ещё одного сына. Герцог получил известие о приближающемся событии, когда был на вечерне в соборе, и поспешил во дворец, где обнаружил, что его жена снова стала матерью.

— И поскольку он увидел, что в его присутствии больше нет необходимости, — говорится в старой хронике, — он вернулся в собор, чтобы прослушать остаток вечерни и возблагодарить Бога за новорожденного младенца.

В эту зиму Изабелла д’Эсте уже не смогла нанести свой традиционный визит в Феррару из-за желудочных болей, хотя 18 января 1539 года феррарский корреспондент рассказал ей о последних карнавальных праздниках:

— Здесь мы наслаждаемся турнирами, маскарадами и банкетами.

13 февраля маркиза умерла в Мантуе, оставив, вероятно, по себе у Рене более приятную память, чем Виттория Колонна. Ведь Изабелла всячески старалась сохранить семью своего племянника.

В день Святого Георгия, 24 апреля, в феррарском соборе епископом Гиллино с большой помпой было произведено крещение младшего сына герцога. Гости из Мантуи, Галеаццо Гонзага и Марко Пио, тоже присутствовали на церемонии, стоя под балдахином из золотой парчи, который поддерживали высшие дворяне Феррары. А кардинал ди Монте от имени папы окунул в купель младенца, получившего имя «Луиджи» в честь своего деда по материнской линии.

— …на которого он, безусловно, был похож своим характером, и почитался более за свои добродетели, чем за кардинальский пурпур, который ему было суждено носить, — утверждал всё тот же М. Бересфорд Райли.

Это были последние роды Рене. После смерти маркизы Мантуанской она всё больше отдалялась от мужа: Эрколе II проводил большую часть времени на охоте и за пирушкой в компании весёлых приятелей, а его жена со своими единомышленниками — за изучением «Наставлений в христианской вере» Кальвина.

Украшением этого учёного сообщества была Анна де Партене, о которой Маро отзывался в своих стихах следующим образом:

Дама де Пон, нимфа де Партене,

Обладает учёностью и глубокими знаниями.

Если только панегирики Анны не преувеличивают, она соперничала с герцогиней во вкусах и религиозном совершенстве. Не удовлетворившись знанием латыни, девушка взялась за изучение древнегреческого, пока не смогла с удовольствием читать авторов, писавших на этом языке. Помимо того, по слухам, она разбиралась во всех видах музыки и «пела как ангел». Но, главное, «она достигла большого мастерства в изучении Священного Писания и почти каждый день находила удовольствие в беседах со священнослужителями на теологические темы».

— Вы — счастливица, мадемуазель Партене, потому что Вам достался в мужья самый очаровательный, внимательный и привлекательный кавалер, каких я только знаю, — грустно сказала Рене своей подруге перед её свадьбой.

— Я уверена, что рано или поздно герцог тоже оценит все Ваши достоинства, мадам, — попыталась утешить её Анна.

— Нет, Эрколе никогда не полюбит меня.

Вскоре Франциск I возвёл графа де Маренна в ранг своего камергера и советника, а Эрколе II назначил его первым кавалером своей опочивальни.

В отличие от своей матери и средней сестры, Анна не была практична. Тем не менее, после их отъезда она сочла своим долгом взять на себя все заботы как о душевном, так и о физическом здоровье своей госпожи.

— Вы любите мадам Рене? — прямо спросила дама де Пон у своего мужа.

— Конечно, я испытываю сострадание к нашей герцогине, так как считаю, что муж плохо обращается с ней, — ответил Антуан. — Но люблю я Вас, дорогая!

— Нет, Вы должны любить нас обеих!

Слова Анны вовсе не значили, что ради Рене она решила пожертвовать своим мужем. Речь шла о куртуазной любви, которую проповедовала при своём дворе королева Наваррская. Саму идею, описанную в «Любовных библиотеках», Маргарита почерпнула у средневековых трубадуров Южной Франции:

— Это чистая любовь, которая соединяет сердца двух влюблённых со всеми чувствами восторга. Этот вид заключается в созерцании ума и привязанности сердца, это доходит до поцелуя, объятий и скромного контакта с обнажённым любовником, исключая последнее утешение…

Таким образом, по мнению её адептов, куртуазная любовь угодна Богу, раз не включает половой акт.

— Неудивительно, что Рене обратилась к сочувствию месье Пона; неудивительно, что она позволила элегантному и дружелюбному французу завоевать её расположение, — пишет М. Бересфорд Райли.

Ухаживания Пона должны были утешить Рене, с которой жестоко обращался похотливый неверный муж. При этом Анна нисколько не ревновала Антуана к «уродливой маленькой герцогине», так как прекрасно понимала суть их отношений:

— Они сошлись во мнении, что боготворят месье Пона, в то время как он, со своей стороны, должен был любить их обоих — хотя, конечно, соблюдая осторожность, благоговение, дистанцию, которой требовал ранг Рене… Конечно, по-настоящему он любил только жену, но, с молчаливого согласия Анны де Партене, герцогиня тоже получила свою жалкую долю в жизни месье Пона.

И дальше — больше:

— Месье Пон олицетворяет единственный скандал в жизни Рене… Её измученное сердце… естественным образом уступило сочувственным ухаживаниям очаровательного мужчины её собственной национальности. Он занимался с ней любовью осторожно, мягко и, без сомнения, косвенно, в то время как женщина согревалась под ним, прежде чем осознала пугающую приятность ощущения… Трудно разобраться в мотивах месье Пона. Политика редко выходит из головы тех, кто имеет дело с влиятельными людьми…

К сожалению, сохранилась единственная маленькая гравюра с изображением графа де Маренна в пожилом возрасте. На ней можно рассмотреть его скуластое лицо южанина с кудрявыми волосами, высоким лбом, широко расставленными глазами и орлиным носом, не говоря уже про тонкую талию и холёные руки. Представительный мужчина, хотя и не красавец. Но Рене сама была дурнушкой и рано научилась ценить в людях, в первую очередь, духовную красоту.

Герцогиня Феррары продолжала активно пользоваться поддержкой Франциска I. Муж мог запретить ей путешествовать, но вряд ли мог контролировать каждого члена её двора. Слуги Рене имели больше возможностей для манёвра, чем их хозяйка, и при необходимости служили агентами по связям с Францией. Через этих посредников она передавала или получала информацию.

В феврале 1539 года была предпринята секретная миссия, порученная герцогиней Антуану де Пону. Недавно назначенный камергером короля, тот имел все основания совершать поездки к французскому двору, не вызывая недовольства герцога Феррарского. О важности миссии можно также судить по косвенным сведениям из писем Анны де Партене, в которых говорится о важных предметах обихода (оружии, шпорах, тканях и др.), вывезенных из Феррары и предназначавшихся в дар коннетаблю Анну де Монморанси, фавориту Франциска I. Впрочем, граф де Маренн не в первый раз выполнял дипломатические поручения Рене и лично доставлял её письма королю.

Обращаясь к зятю, она писала:

— Вы милостиво не забываете обо мне, что является единственным утешением, которого я желаю, будучи удалённой от Вас и находясь в месте, которое мне не нравится, не имея большой возможности постоянно изъявлять Вам свою преданность, хотя я всегда была готова услужить…

На протяжении всего пребывания в Италии герцогиня брала на себя заботу по защите французских династических интересов. Брантом писал, что Франциск I, каждый раз проезжая через Феррару, получал подарки от Рене. Кроме переписки с зятем она также находилась в личном контакте с французскими дипломатами. Возможно, результатом миссии Пона стало назначение в том же году его шурина Субиза губернатором и судебным приставом Шартра, принадлежавшего Рене.

Сохранились нежные письма Рене, адресованные её отсутствующему рыцарю. Она не знала, что Эрколе вскрывал её корреспонденцию. Правда, там не было ни слова о любви, хотя флирт, по его мнению, тоже не приличествовал замужней даме и, тем более, герцогине.

Итак, письма Рене к Пону были написаны во время его дипломатической миссии во Францию. Они содержат интимные рассказы о мелких повседневных делах. При этом герцогиня демонстрирует дар иронии и косвенного намека, который является совершенно неожиданным для её прямой и резкой натуры. В одном из своих посланий она говорит:

— Маленький пёсик подошёл и приласкался ко мне тысячу раз, в промежутках хватая за руку своими маленькими зубками, после чего он подошёл и устроился у меня на руке… и так заснул, и я тоже, чтобы составить ему компанию, потому что я не знаю, кто из нас нуждался в этом больше всего.

Эта маленькая собачка и ещё одна, несколько раз фигурирующие в их переписке, очевидно, были подарены ей Поном. Так, Рене снова пишет:

— Баск расскажет Вам о состоянии здоровья Вашей жены, о нашей маленькой компании и, прежде всего, о маленьких собачках, которые всё ещё, как всегда, спят со мной и отказываются отходить от меня.

О том, как сильно ей не хватало графа, говорится много раз и по-разному:

— Лесли сказал, что с тех пор, как Вы уехали, дом кажется заброшенным. Он не единственный, кто так думает. Несколько других говорят то же самое, и есть те, кто слишком хорошо это знает.

В другом месте она пишет:

— Нам нужно, чтобы Вы вернули радость, которую отняли своим отъездом.

Во время отсутствия мужа Анна де Партене родила мальчика, и Рене сообщила, что он похож на своего отца, тут же добавляя, что она поцеловала маленькие губки «два или три раза». Позже, когда его жена заболела, герцогиня написала:

— Я умоляю Вас попытаться вернуться до зимы, как ради неё, так и ради меня, о себе больше ничего не скажу, потому что меньше думаю о своих собственных проблемах, чем о том, чтобы Вы преуспели в своём начинании.

Между ней и Поном не было никаких тайн относительно её отношений с Эрколе. Она рассказывает графу, что французский посол ещё раз затронул тему её визита во Францию, но получил от герцога обычный ответ:

— Когда позволит погода.

С восхитительной иронией Рене добавляет:

— Я думаю, он имеет в виду: «Когда ветер унесёт меня».

Далее она равнодушно упоминает о любовнице своего мужа:

— В понедельник, в канун дня Святого Иоанна, я повела его (посла) на гору, где месье (Эрколе) ужинал с Кальканьини (Марией ди Нойант, её бывшей фрейлиной)…

Герцог предложил жене присоединиться, если она захочет, к небольшой вечеринке, которая состоится вечером на холме — предположительно, у графини Кальканьини. Но «я оправдалась тем, что будет слишком поздно». Завершает своё письмо Рене довольно весело:

— Вот и весь свежий воздух, которым я подышала с тех пор, как Вы уехали, но я жду, пока Ваша жена снова встанет, и тогда мы выйдем вместе, и с тем большим удовольствием, потому что Вы будете с нами.

В то же время она удивлялась, почему ответов из Франции было так мало. Позже, узнав о том, что муж перехватывает её корреспонденцию, герцогиня старалась писать более сдержанно и даже пользовалась шифром. Перед возвращением её возлюбленного герцог отправил Рене на виллу Консандоло, недалеко от Ардженты, где с тех пор она должна была проводить большую часть времени. Если Анна де Партене уехала вместе со своей госпожой, то граф де Маренн вынужден был остаться в Ферраре из-за своих обязанностей при дворе Эрколе.

Конечно, эти меры, предпринятые герцогом ради того, чтобы не дать своей жене видеться с Поном, огорчили её. Но во всех испытаниях Рене поддерживала её вера. Одним из самых ранних сохранившихся посланий Кальвина герцогине Феррарской является рукопись, которая датируется октябрем 1541 года и содержит «инструкции по поводу мессы и необходимости избегать скандала». Высоко оценивая её рвение, «которое принимает истину с любовью и со всей добротой привязанности», Кальвин не скрывает своей убеждённости в том, что она всё ещё нуждается в правильном наставлении и что её ввёл в заблуждение тот, у кого ей следовало бы научиться лучшим вещам». Он имел в виду «некоего подателя милостыни, мастера Франсуа, который заставил (мадам) пойти на мессу и настроил её против тех, кто не хотел идти, как против скандальных личностей».

Однако с 1542 года Рене перестала слушать мессу, посещала службы реформаторских проповедников и тайно переписывалась с теми из них, кто жили за границей. Даже её сохранившаяся часовня в замке Эстенсе мало напоминает католическую капеллу: в стенных нишах нет статуй, а на стенах — изображений святых, лишь свод декорирован фреской с четырьмя евангелистами. Всё это объясняется относительной религиозной терпимостью её мужа. Феррара в то время считалась важнейшим реформаторским центром в Италии. Рассадником новой религии был и университет Модены, находившийся под властью герцога. Книжные лавки города были заполнены «еретическими» произведениями до такой степени, что Модена получила название «Вторая Женева». Итальянские литераторы справедливо восхваляли герцогиню Феррары за рвение к новой истине, которое она проявляла ещё в ранней юности и которое до сих пор было утешением её существования на чужбине.

Утешением Рене также были её дочери, которых она взяла с собой в Консандоло и воспитывала с большой любовью. Старшая, Анна д’Эсте, подавала самые большие надежды. Помня о том, как в детстве она стремилась подражать своим подругам, мать избрала ей в спутницы Олимпию Фульвию Морато, будущую женщину-учёного, которая была на пять лет старше юной принцессы и, облегчая ей учёбу, делила с ней развлечения. Несмотря на разницу в возрасте, вскоре между девочками завязалась настоящая дружба.

Судьба Олимпии тесно переплелась с судьбами членов семьи Эсте. Она была дочерью поэта Фульвио Пелегрино Морато, чьё имя пользовалось известностью в университетах Северной Италии. Учёность её отца, набожность матери и общество известных друзей семьи развили у неё тягу к учёбе. В двенадцать лет девочка уже свободно говорила по-гречески и по-латыни. Однако развивать свои умственные способности в полной мере ей мешали ограниченные средства её отца. Стихотворение того периода отражает устремление Олимпии:

И я, хотя и родилась женщиной, оставила женские вещи, пряжу, челнок, нити для ткацкого станка и рабочие корзины. Я восхищаюсь цветущим лугом муз, и приятными напевами Парнаса с двумя вершинами. Другие женщины, возможно, наслаждаются другими вещами, Но это моя слава, это моё наслаждение.

Замок Эстенсе, который был настоящим храмом муз, стал желанным приютом для Олимпии. Добросердечная Рене заменила ей мать. Тем не менее, девочка не была разлучена со своим отцом, так как Фульвио получил привилегию обучать свою дочь при дворе герцога. Там, в обществе Анны д'Эсте, она быстро продвинулась в изучении классической музыки и в развитии своих врождённых талантов импровизации, композиции и декламации. Благодаря чему девушка, столь богато одарённая природой, стала объектом восхищения учёных, живших при феррарском дворе. Пример Олимпии не смог не вызвать желание у принцессы Анны следовать по стопам своей подруги, хотя, возможно, она сильно отставала от дочери Фульвио Морато. Правда, опасная болезнь на некоторое время прервала их общение и вынудила подругу Анны вернуться в отчий дом, который она снова покинула, как только поправилась. Рене с трудом смогла решиться расстаться с ней, и следующее письмо к Олимпии профессора греческого языка Иоанна Синапи указывает на высокое положение, занимаемое девушкой при дворе:

— Все присутствующие очень рады узнать, что Вы восстановились и избавились от опеки врача. Немедленно согласуйте со своим отцом день и способ Вашего возвращения к нам. Герцогиня (Рене) заявила, что ей будет очень приятно увидеть Вас снова, как бы это ни обернулось. Она предоставляет в Ваше распоряжение носилки, на которых Вас привезли в дом Вашего отца.

В шестнадцать лет Олимпия уже читала лекции в Ферраре, но в своём пылком стремлении к чисто светским занятиям она до сих пор пренебрегала теми религиозными знаниями, без которых «душе нехорошо быть». Ей аплодировали как «гордости Феррары», и все её мысли были заняты собственными литературными произведениями и придворными увеселениями.

— Если Олимпия, — говорит М. Янг, биограф итальянского реформатора Палеарио, — узнала что-либо при дворе об истинной религии, она также нашла многое, что отвлекло её внимание. Чрезвычайная не по годам развитая одарённость рано пробудила в ней способность рассуждать и размышлять, но она сама признаёт, что в то время она не получала должного удовольствия от священных Писаний. Они были для неё священной, но запечатанной книгой; её интеллект с ещё большим наслаждением погружался в лабиринты человеческого знания и философии.

Так прошло несколько лет, и пока Олимпия завоёвывала «обманчивую благосклонность» двора Рене, летом 1543 года на виллу Консандоло неожиданно нагрянул Эрколе II. По-видимому, он узнал о том, что его жена находила способы видеться с Поном, и решил покончить с этим.

— Что привело Вас ко мне, монсеньор? — сухо осведомилась герцогиня, не ожидавшая от визита мужа ничего хорошего.

— Я узнал кое-что неблаговидное об одной из Ваших французских дам!

— Узнали? От кого? От Ваших шпионов?

Уловив презрение в голосе жены, герцог сразу набычился:

— Я уверен, что всё, что мне о ней рассказали, это правда!

— Так о ком же идёт речь? Может, о графине Кальканьини?

— Нет, о донне Анне! — Эрколе указал обвиняющим жестом на подругу Рене.

— И в чём же Вы обвиняете мадам де Пон?

— В том, что эта адская фурия хочет отравить меня!

Анна де Партене побледнела:

— Это ложь, монсеньор!

— А разве не Вы говорили, что я радуюсь, когда герцогиня болеет?

— Да, но…

— Вот видите, Вы сами признались в том, что ненавидите меня!

Напрасно дама де Пон, рыдая, пыталась оправдаться. Конечно, герцогиня намеревалась защитить свою подругу, но из-за спора с мужем у неё разыгралась мигрень и она вынуждена была лечь в постель. Как только Пон, находившийся в Ферраре, узнал обо всём, то немедленно забрал жену с ребёнком и увёз её в Венецию.

Для Рене расставание с супругами Пон было не меньшим ударом, чем отъезд дамы де Субиз, и потрясло её до глубины души. Последующие месяцы были одними из самых мрачных в её жизни. Герцогиню охватило горькое чувство осознания груза лет и усталости, неизбежное для любой женщины, внезапно лишившейся любимого мужчины, который своим присутствием сохранял ей молодость. Но единственное, что она могла сделать, это отказаться впредь делить с мужем общую спальню.

После возвращения во Францию Антуан де Пон был возведён Франциском I в рыцари Ордена Святого Михаила и стал губернатором Сента и Сентонжа. Вдобавок, Рене назначила его губернатором Монтаржи. В своих владениях граф, получая доходы от торговых городов и соляных шахт, создал собственный «сельский» двор, где вместе с женой организовал Академию по образцу той, что в Ферраре. Теодор Беза называл его «любителем добродетели и истины, который действительно извлекал пользу из чтения священных Писаний». Так, Пон обращал в кальвинизм своих офицеров и местное население и поощрял переселение в свои владения немецких ремесленников-лютеран.

Мишель де Собон тоже переехала в Сентонже к зятю и умерла в 1549 году, пережив свою старшую дочь, Анну де Партене, на пять дней.

Через четыре года после смерти супруги граф де Маренн снова женился на придворной красавице Марии де Моншеню и под её влиянием отошёл от Реформации, «став врагом и гонителем истины». Это отвратило Рене от её бывшего «рыцаря» и с началом религиозных войн, во время которых граф де Маренн добыл себе репутацию доблестного капитана в борьбе с протестантами, их пути окончательно разошлись.

Глава 6 Отречение от веры

Возможно, Эрколе II стремился поскорее избавиться от супругов Пон, исповедующих кальвинизм, ещё потому, что в это время узнал о желании папы посетить Феррару. Интересная иллюстрация блестящих празднеств в честь понтифика сохранилась в «Хрониках Феррары». Там, в частности, с гордостью приводятся подробности приёма, оказанного Павлу III в 1543 году.

— Он сел в Брешелло, — свидетельствует Муратори, — на большой буцентавр, весь украшенный золотом, отправленный туда герцогом с очень многими другими барками. В двух милях от Бондено его встретили шестьдесят экипажей (которые тогда были не так распространены, как сейчас), и оттуда проводили его в красивейший дворец Бельведер, где понтифик с частью своей свиты провёл ночь…

— На следующий день после своего прибытия в эту великолепную резиденцию, — продолжает хронист, — понтифик со своей свитой из трёх тысяч человек, включая восемнадцать кардиналов и сорок епископов, вместе с придворными герцога и знатью совершил свой публичный въезд в Феррару по мосту Святого Георгия, который был украшен богатыми драпировками, и там или у ворот церкви Святого Георгия принц Альфонсо, старший сын герцога, в сопровождении компании из восьмидесяти благородных юношей преподнёс папе ключи от города в золотой чаше и произнёс краткую речь, поцеловав ноги понтифика, который в ответ поручил ему сохранить эти ключи, сказав, что они в надёжных руках, а затем, благословив принца, поцеловал его в лоб.

Затем по улицам, «великолепно украшенным» гобеленами, картинами и драпировками различных цветов, двинулось блестящее шествие: Павел III восседал на носилках под высоким балдахином, перед которым герцог шёл пешком, пока его любезно не пригласили сесть верхом на лошадь. В соборе, который был богато украшен для такого грандиозного события, процессия завершилась, и папа проследовал в замок Эстенсе, где для него и его свиты было приготовлено не менее ста сорока апартаментов с роскошной обивкой.

Назавтра состоялась ещё одна процессия. Герцогиня Рене в сопровождении семидесяти двух дам, одетых в чёрное с золотой вышивкой, все верхом на лошадях, за которыми следовали двадцать два экипажа, а также герцог и другие придворные верхом на лошадях, проехала по городу. Однако третий день превзошёл все предыдущие по своему великолепию, поскольку это был день Святого Георгия, а он был покровителем Феррары. Папа сначала отслужил мессу в соборе, а затем подарил герцогу золотую розу, а также меч и шляпу. Эрколе «смиренно» принял эти милости и поцеловал ноги Павлу III, который завершил эти церемонии поцелуем своего вассала в обе щёки.

Для удовольствия папы после обеда состоялся турнир, а вечером его литературные вкусы были удовлетворены представлением латинской комедии Теренция «Адельфи», в которой приняли участие все дети герцога: принцесса Анна играла влюблённого юношу; Лукреция декламировала пролог; Элеонора появилась в образе юной девушки; принц Альфонсо — ещё одного юноши; а четырёхлетний Луиджи — раба.

На следующий день папа вернулся в Болонью, подарив при отъезде Рене дорогой бриллиант и украшение, состоящее из бриллиантов в форме цветка, а также преподнёс богатые подарки детям герцога. Впрочем, можно представить себе чувства герцогини, принимавшей подарки из тех же рук, которые менее месяца назад подписали буллу, учредившую инквизицию в Италии! В то же время, между герцогом и папой в этом вопросе царило полное взаимопонимание. Чтобы показать также свою благосклонность к Франциску I, святой отец вывел Рене из-под юрисдикции феррарской инквизиции, дав её особую защиту в лице кардиналов-инквизиторов Рима.

Блеск двора Рене тогда ещё не начал угасать. Его украшением являлось целое созвездие гуманистов: Бартоломео Риччи, Иоанн Синапи, Пьер Анджело Манзолли, Марк Антонио Фламинио и Челио Секундо Курионе, — все они пользовались благосклонностью герцогини Феррарской.

После отъезда Анны де Партене и других француженок Рене также сблизилась с местными дамами. К числу «набожных и благородных женщин», которых она числила среди своих подруг, следует отнести Лавинию делла Ровере, жену кондотьера Паоло Орсини, а также донну Мадделину и донну Керубину из семьи Орсини. Лавиния была не просто благосклонно настроена к Реформации, её по праву можно причислить к тем, кто осмелился разделить свою судьбу с её гонимыми приверженцами. Она, по свидетельству своих друзей, «соединила с благороднейшими качествами сердца сильный интеллект, уже обученный литературным и философским занятиями, воспоминания о которых приятно обогатили её беседу», и выделялась не только своими умственными способностями, но и духовным совершенством.

— Я не знаю, — говорила Олимпия Морато о Лавинии, — более образованной или, что ещё выше похвалы, более набожной женщины в Италии.

Кстати, сама Олимпия в 1546 году, когда её отец тяжело заболел, была вынуждена снова вернуться домой, чтобы ухаживать за ним. Вероятно, в это время девушка сблизилась с отцом, который стремился показать ей «более совершенный путь».

— Твой голос нашёл путь к моему сердцу! — писал Фульвио Морато своему другу Курионе. — Свет, осиявший твою речь, осветил меня к спасению! Я вижу свою тьму, и теперь я живу, но не я, а Христос живёт во мне.

Была ещё одна придворная дама, которая слушала проповедь Кальвина в личных апартаментах герцогини и переписывалась со знаменитым реформатором. Это Франческа Буцирония, соединившая свою судьбу с судьбой учёного немца Иоанна Синапи, которого Олимпия Морато называла своим вторым отцом. Правда, вместе со своим мужем Буцирония вскоре уехала в Германию, где спустя несколько лет снова встретились с Олимпией, и их дружба окрепла «под менее ярким небом и при менее блестящих обстоятельствах».

Что бы ни происходило в её жизни, Рене продолжала продвигать французские интересы в Италии. Она согласилась дать ссуду французскому главнокомандующему на оплату наёмников и предоставляла рекомендательные письма знатным путешественникам, чтобы облегчить их приём во Франции. В её переписке также фигурирует некий Луи де Шампань, получивший от Рене семь ливров, которые «помогли ему вернуться во Францию». Лакей епископа Труа, который недооценил стоимость своего путешествия, в январе получил золотой экю, чтобы он мог присоединиться к своему господину в Риме. В июле трое бедных французских рабочих «прошли путь» и получили милостыню. А в 1547 году Рене даже приняла участие в заговоре, направленном против дожа Андреа Дориа в Генуе. Тут были замешаны интересы Франции, и ей этого было достаточно. Впрочем, провал этого заговора, возможно, научил Рене воздерживаться в будущем от вмешательства в политические дела за пределами её собственного герцогства.

История такова: заговор был организован Джованни Луиджи ди Фиески, графом Лаваньи и синьором Понтремоли, совместно с французским правительством, герцогиней Рене и Пьером Луиджи Фарнезе, герцогом Пармы. Благодаря своим значительным владениям и многочисленным вассалам Фиески пользовался большим влиянием среди генуэзской знати. Его дом всегда соперничал с домом Дориа и был предан Франции. Однако, несмотря на его храбрость, он был ещё слишком молод и любил удовольствия, так что ни Андреа Дориа, которому тогда было восемьдесят лет, ни его племянник и предполагаемый преемник Джаннеттино не относились к нему с большой опаской. Ненавидя друг друга в глубине души, соперники, тем не менее, сохраняли внешние формы взаимной вежливости и уважения. Под предлогом снаряжения галеры для плавания Фиески ухитрился ввести в Геную несколько своих вооружённых вассалов. А вечером 2 января 1547 года, собрав на грандиозный праздник в своём дворце молодёжь города, он рассказал им о своём плане и привлёк их к участию в заговоре. Затем его братья и самые близкие друзья возглавили различные отряды, которым было поручено овладеть портом и городскими воротами. Они убили Джаннеттино Дориа, который хотел утихомирить беспорядки, в то время как престарелый Андреа, каким бы слабым и больным он ни был, бежал верхом на лошади на расстояние шестнадцати миль от Генуи. Но в самый момент торжества победитель исчез. Когда он ворвался на борт главной галеры в гавани, чтобы подавить бунт среди её экипажа, судно, которое только что отчалило, сорвало доску, которая вела к нему с берега, и Фиески под тяжестью своей массивной кирасы погрузился в воду, чтобы больше не всплыть. Так закончился заговор. Братья Фиески, совершенно обескураженные этим фатальным результатом, начали переговоры с генуэзской синьорией. Условия, которых они добились, не были соблюдены, и вскоре после этого некоторые из заговорщиков были схвачены и казнены. Остальные бежали во Францию. Такова была судьба этого предприятия, которое в последующие века стало блестящей темой для драматического гения Шиллера, но принесло только разорение и позор его участникам и тем, кто был причастен к его осуществлению.

Однако это было ещё не самое большое унижение, которое впоследствии пришлось испытать Рене.

31 марта 1547 года скончался Франциск I. Это последнее событие погрузило двор Феррары в траур: по приказу герцога в соборе прошла торжественная панихида и Баттисто Джиральди произнёс речь в честь покойного короля. Смерть зятя лишила Рене могущественного покровителя. Он причинил принцессе большую боль, когда выдал её замуж за Эрколе д'Эсте. Тем не менее, герцог Феррарский всегда осознавал честь, оказанную ему брачным союзом с дочерью Людовика XII и свояченицей Франциска I.

Посланникам нового французского короля в Ферраре был оказан достойный приём. Рене велела передать Генриху II:

— Король — вся моя надежда.

Один из послов, Франциск де Роган, также добавил:

— Необходимо выказать герцогине внимание в связи с тем, что она оказывает нам большие услуги, заботясь в Ферраре о делах короны.

Между тем король Генрих II, желая оторвать Эрколе от союза с императором, стремился добиться руки одной из его дочерей для сына своего фаворита герцога де Гиза. Несмотря на отвращение семьи Эсте к этому предложению, которое казалось им недостаточно почётным, переговоры увенчались успехом. Когда Генрих II прибыл в Турин, туда же в августе 1548 года отправился герцог Эрколе с великолепной свитой, чтобы приветствовать царственного племянника. Король принял своего дядю «с величайшей доброжелательностью и множеством ласк». Затем, обсудив с Генрихом вопрос о браке своей дочери Анны д’Эсте с Франциском де Гизом, 2 сентября герцог вернулся в Феррару и немедленно начал подготовку к свадьбе, которая состоялась 29 числа того же месяца. За этим последовали обычные турниры и другие празднества. Но под внешней демонстрацией радости в сердцах феррарцев скрывалось чувство сильного негодования, ибо они «сверх всякой меры» любили принцессу Анну:

— Она достойна более почётной партии, чем сын какого-то французского герцога!

— Этот брак — государственная необходимость, — отмахивался Эрколе.

Он задолжал деньги французскому королю и теперь этот долг был погашен.

Герцогиня вместе с младшими дочерями Лукрецией и Элеонорой сопровождала невесту до Мантуи, где печально попрощалась с ней и вернулась обратно в Феррару.

Зять стал главным корреспондентом Рене при французском дворе. Правда, когда он унаследовал титул герцога де Гиза два года спустя, то возглавил католический лагерь во Франции. Но его тёща считала, что религиозный вопрос не должен отравлять семейные отношения.

В это же время произошло событие, названное историками «позором Олимпии Морато». После смерти отца в 1548 году девушка попыталась вернуться ко двору, но ей наотрез отказали в этом. Вероятной причиной называют интерес Фульвио Морато к новой религии (некоторые источники указывают, что он перешёл в кальвинизм перед смертью). Правда, Лавиния делла Ровере приложила все усилия, чтобы смягчить недовольство Эрколе II семьёй Морато, и «посетила сироту и вдову в их горе» с великодушным мужеством. Но всё было напрасно.

«Позор» Олимпии привёл к тому, что вместе с матерью она приняла кальвинизм.

— Если бы я подольше оставалась при дворе, — признавалась она другу своего отца Челио Курионе, — со мной и моим спасением было бы покончено.

К счастью, от любых дальнейших последствий преследовательского рвения герцога девушку счастливо спас в 1550 году брак с Андреасом Грундлером, немецким студентом-медиком, который восхищался её талантом, а также разделял её веру.

Недовольство Эрколе может быть объяснено религиозными мотивами, но почему его жена не вступилась за свою любимицу? Мало того, Рене отказалась вернуть ей ранее подаренные платья, которые остались во дворце. Учитывая обычную щедрость герцогини, кажется просто невероятным, что она могла забрать назад собственные дары! Историки называют это необъяснимой тайной. Но вот что написала своему мужу по этому поводу сама Олимпия:

— …она (Лавиния делла Ровера) выпросила для меня только одно платье, которое она (Рене) не отдаст мне до её (Лавинии) возвращения. Я думаю, она ответила так, чтобы я поняла, что она делала это не ради меня, а ради Лавинии; и чтобы доставить удовольствие Лисиппе, которая, я полагаю, была с ней в то время. Но лучше промолчать о том, что очевидно всем. В любом случае, я вряд ли получу платья.

В древнегреческой мифологии Лисиппа — это амазонка, сверх меры обожавшая собственного сына. Может, речь идёт о молодом человеке, влюбившемся в юную Олимпию, что вызвало гнев его матери? Кто же он? Отец Олимпии, как известно, был учителем сыновей Лауры Дианти. По моим предположениям, за девушкой ухаживал старший, Альфонсо д’Эсте, почти её ровесник. По завещанию своего отца-герцога он получил титул маркграфа и феод Монтеккьо, старый дворец в Ферраре с 7 000 золотых скудо на его ремонт и ренту в 60 скудо. В этом самом дворце предполагаемый возлюбленный Олимпии воспитывался вместе с младшим братом Альфонсино под присмотром матери и показал особенные успехи в области математики. Правда, Эрколе II, несмотря на то, что его единокровные братья были узаконены, относился к ним с презрением. Хотя герцог называл Альфонсо «славным ублюдком», однако не допускал к управлению государством.

Конечно, я могу ошибаться, но если моя версия верна, тогда поведение Рене вполне объяснимо. Наверняка, Лаура Дианти возложила всю вину на Олимпию, которая, дескать, соблазнила её сына. Но, если верить одному из стихотворений девушки, её отношения с Альфонсо остались платоническими:

Девственница, которая не такова в своей душе, Небольшую похвалу своей девственности может иметь,

Если только Христос не владеет целостностью её существа, Она всего лишь рабыня Венеры.

В 1546 году Эрколе II неожиданно даровал своему сводному брату чин капитана кавалерии и отправил его в имперскую армию. В Феррару Альфонсо вернулся только спустя три года, уже после «позора» Олимпии. Кстати, это слово в ту эпоху обычно применяли по отношению к девицам, которые позволили усомниться в своей добродетели.

Возможно, герцогиня и простила бы Олимпию, если бы речь шла не о сыне Лауры Дианти. Что же касается платьев, то, в глазах Рене, они были символом «суеты сует», то есть предметом, с помощью которого её любимица прельстила молодого человека и, таким образом, сбилась с праведного пути.

Вскоре Олимпия уехала с мужем в Германию. Забегая вперёд, скажу, что смертельная болезнь унесла её 7 ноября 1556 года на двадцать девятом году жизни. Спустя три года после её смерти в Базеле был издан большой сборник ряда её греческих писем и латинских диалогов, которые она доверила своему другу и писателю Курионе.

Однако «позор» Олимпии Морато был, так сказать, «началом печалей», которые вскоре обрушились на саму Рене. Уже в 1548 году папа изменил свою позицию по отношению к ней:

— Герцогиня привечает еретиков, которые стекаются к её двору! По протоколам допросов святой инквизиции не было ни одного арестованного, который не признался бы, что был встречен и спасён ею!

В общем, Павел III призвал Эрколе покончить с этим, на что герцог вяло ответил:

— Попрошу Ваше Святейшество предоставить мне более весомые доказательства…

В условиях политической нестабильности из-за присутствия имперских и французских войск на Апеннинском полуострове главной целью герцога Феррары было не столько противодействие ереси, сколько использование этой проблемы для балансирования и обеспечения собственного суверенитета. Терпимость Эрколе II, кстати, не ограничивалась реформаторами: еще в 1538 году он предоставил убежище евреям (естественно, не без выгоды для себя), изгнанным с земель Габсбургов в результате репрессивной политики Карла V. Например, в письме к зятю, герцогу де Гизу, Рене упомянула о португалке Беатрис Мендес, известной как донья Грасиа Наси, которая проживала с 1549 по 1553 год в Ферраре, где она публично вернулась к иудаизму и организовала переправку своих единоверцев из Португалии в Константинополь.

Но, чтобы его самого не обвинили в ереси, муж Рене обратился к папе с просьбой прислать в Феррару проповедника-иезуита. Выбор Игнатия Лойолы, генерала ордена, пал на некоего Джаджо:

— Его частично французское происхождение может снискать ему расположение герцогини и обеспечить более внимательное отношение к его теологическим наставлениям.

Но Рене никогда не допускала Джаджо к себе, хотя он прожил в Ферраре два года. Вероятно, герцогиня догадалась о цели его миссии и решила её расстроить. В 1550 году в Феррару прибыл также знаменитый Франческо Борджиа, родственник Эрколе II, один из самых выдающихся членов ордена. Результатом чего стало учреждение иезуитского колледжа в Ферраре.

В это время один из реформаторов, пекарь Фавентино Фаннио из Фаэнцы, был отправлен в цепях в тюрьму за свои взгляды. Рене смело выступила против смертного приговора, вынесенного ему феррарской инквизицией 25 сентября 1549 года, призывая мужа спасти его. Однако угрозы инквизитора, кардинала Джованни Караффа, будущего папы Павла IV, сделали всякое вмешательство напрасным. Фаннио просидел в тюрьме около двух лет, где его навещали не только Олимпия Морато и Лавиния де ла Ровере, но и сама герцогиня. Тем не менее, ранним утром 22 августа 1551 года пекаря повесили на площади, его тело впоследствии было сожжено, а пепел развеян по реке

Литераторы, которые были главным украшением двора Рене, начали покидать Феррару. В числе первых были Челио Курионе и Иоанн Синапи, учителя и друзья Олимпии.

В 1552 году принц Альфонсо, старший сын Рене, узнав о войне между Генрихом II и императором, проявил желание принять в ней участие. Но он напрасно просил разрешения у своего отца. Поэтому, взяв взаймы у различных лиц сумму в девять тысяч скудо, принц тайно отправился в Париж. Альфонсо был с большим почётом встречен своим кузеном Генрихом II, который наградил его Орденом Святого Михаила и дал ему отряд из ста человек, заранее выплатив пенсию, чтобы обеспечить его потребности. Этот шаг со стороны его сына и наследника вызвал сильное огорчение Эрколе, чьим главным желанием было избежать последствий гнева грозного императора. Потерпев неудачу в своих попытках поймать принца и доставить его обратно в Феррару, герцог приказал повесить за одну ногу перед окнами Палаццо делла Раджоне чучело Джио Томмазо Лавеццуоло, который посоветовал Альфонсо бежать во Францию. Более того, Эрколе II предложил награду за поимку преступника, живого или мёртвого.

Ситуация была очень сложной для него и выгодной для Генриха II, который мог — при необходимости — использовать молодого человека в качестве заложника. Оказалось, что Рене тоже принимала в этом участие: она заранее сообщила о прибытии сына королю и позаботилась об его хорошем приёме при дворе. Таким образом, гнев герцога был направлен как на его жену, так и на сына.

Действительно, Генрих II воспользовался ситуацией. В начале 1553 года в Феррару прибыл Субиз, который привёз Эрколе II письмо от короля: тот решил создать вместе с папой Лигу против испанцев и предлагал герцогу присоединиться к этому союзу. Затем Жан де Партене должен был отправиться с той же целью в Парму.

Рене с радостью приняла старого друга, вручившего ей в качестве подарка большое фаянсовое блюдо с разноцветной глазурью.

— Какая красота! Неужели его сделал французский мастер?

— Да, мадам. Эта вещь работы мастера Бернарда Палиси, нашего единоверца, который живёт в собственном доме на окраине Сента. Его «сельские глины» очень ценятся при дворе.

Пока гость рассказывал о знаменитом гончаре, принцесса не сводила глаз с его подарка. Её муж собрал бесценную коллекцию произведений искусства, но блюдо Палиси было Рене дороже их всех. Ведь его сделал ремесленник, которому покровительствовал Антуан де Пон!

— Я слышала, Вы собираетесь жениться, месье де Субиз? — спросила она спустя некоторое время.

Жан смущённо улыбнулся:

— Мне уже за сорок, мадам, и, я думаю, пришло время создать свою семью.

— И кто же Ваша избранница?

— Мадемуазель д’Обетер, фрейлина королевы.

— Надеюсь, она разделяет нашу веру?

— Да, Антуанетта склоняется к нашей религии. Мы договорились с ней, что когда поженимся, она будет заниматься домом и детьми, а я — служить нашему повелителю.

Открыто не объявляя о своих религиозных взглядах, Субиз считался другом короля и пользовался значительным влиянием при дворе. Однако вскоре после смерти Генриха II он сообщил вдовствующей королеве Екатерине Медичи о том, что отвергает мессу, и покинул двор. Пытаясь вернуть его, флорентийка пообещала Жану де Партене щедрую пенсию и даже послала ему Орден Святого Духа, но ничего не добилась. Он с большим рвением стал распространять протестантскую веру, а когда началась первая религиозная война, возглавил гарнизон Лиона, прославившись своей активностью и благоразумием. Его дочь и наследница Катрин де Субиз стала знаменитой писательницей и математиком.

В отличие от Субиза, Рене не скрывала свою приверженность кальвинизму. Ходили слухи, что герцогиня намеревалась воспитать своих дочерей в реформаторской вере и с этой целью попросила в 1550 году Кальвина прислать в Фреррару опытного проповедника. Тайно прибывший пастор Поскьяво произнёс тринадцать проповедей и, вероятно, побудил герцогиню провести Евхаристию (причастие) по кальвинистскому обряду. Причём во время этой «Тайной Вечери» присутствовала не только Рене, но и её дочери Лукреция и Элеонора. А в марте 1554 года герцогиня, не посещавшая придворных месс, выступила против присутствия дочерей на пасхальных торжествах.

Узнав о том, что она не ходит к исповеди и на мессу, новый папа Юлий III, в свой черёд, обратился к Эрколе с просьбой повлиять на жену. 18 марта 1554 года герцог издал указ, запрещающий въезд в его государство всем лицам, подозреваемым в содействии ереси.

Невзирая на преданность интересам Франции, отношения с племянником, новым королём, у Рене складывались не столь хорошо, как это было с Франциском I. Её письма к коннетаблю Анну де Монморанси, фавориту двух королей, свидетельствуют о многочисленных задержках сумм, которые выплачивалась герцогине с её земель: она просит вернуть ей ренту за прошлый год, за последние шесть месяцев или за последние два года:

— Я (не могу) найти способ содержать себя, и, несмотря на необходимость, я испытываю невыносимую скуку и сожаление по поводу того, насколько я недовольна тем, что вижу…

Финансовые трудности можно было преодолеть только с помощью займов и благодаря вмешательству Эрколе II, который был не в восторге от этого. Таким образом, система приданого, выплачиваемого в виде ренты, имела два основных недостатка: она ставила принцессу одновременно в зависимость и от короля Франции, и от мужа.

Между тем близился час, когда Рене должна была сделать окончательный выбор между старой и новой религией. Подстрекаемый своим духовником, иезуитом Жаном Пеллетье, Эрколе решил действовать через Генриха II. 27 марта он дипломатично написал королю Франции о своей обеспокоенности по поводу религиозных воззрений своей супруги:

— Мадам Рене, когда прибыла в Феррару, неукоснительно соблюдала принципы религии благодаря безупречному воспитанию, которое она приобрела при христианнейшем дворе… Постепенно, она сблизилась с недовольными лютеранами. На Рождество мы не слышали мессу во дворце мадам, её дочери воспитаны в ложной религии, а еретическая репутация их матери распространилась по всей Италии.

Таким образом, Эрколе II снял с себя всю ответственность за реформаторские взгляды своей жены.

В ответ король поручил Мэтью Ори, великому инквизитору Франции, допросить Рене и не возвращаться домой, пока не вернёт её в лоно католической церкви, «принимая во внимание великие милости, которые Бог даровал ей, и среди прочего то, что она является потомком чистейшей крови самого христианского дома Франции, где никогда не существовало чудовищ».

Жан Ле Лабурьер, священник и историк ХVII века, также сообщает в примечаниях к «Мемуарам Кастельно» подробности об инструкциях, данных королём своему посланнику:

— Доктор Ори должен вручить месье герцогу Феррарскому письма, которые упомянутый король написал ему собственноручно, и сообщить ему, что он получил прямое указание от Его Величества сделать всё, что в его силах, в деле, для которого он направлен. После этого он поймёт, что ему нужно будет сделать, вступив в беседу с мадам герцогиней, чтобы вернуть её в лоно Иисуса Христа.

— И если после таких увещеваний и уговоров, — продолжает Лабурьер, — окажется, что он не в состоянии мягкими средствами вернуть её обратно, он должен посоветоваться с упомянутым месье герцогом относительно того, что можно сделать с помощью строгости…

Впрочем, Генрих II решил подсказать Эрколе, как ему следует наказать жену в случае её упрямства:

— Его Величество желает и одобряет, и даже очень искренне молится и увещевает его, упомянутого герцога, поместить упомянутую мадам в место, уединённое от общества… где она впредь не сможет причинять вред никому, кроме самой себя, забрав у неё… детей и всех придворных, какой бы нации они ни были, которые будут… подозреваться в упомянутых преступлениях, ошибках и ложных доктринах, чтобы они могли предстать перед судом…

Положение Рене стало опасным. Похоже, что ещё до прибытия Ори герцог, действуя по совету своего духовника, 18 марта уволил всех приближённых жены, подозреваемых в «ереси», на вилле Консандоло, где у неё был отдельный двор, в том числе, проповедника, управляющего, раздатчика милостыни и учёного наставника принцесс Лукреции и Элеоноры, Франческо Порта да Крета. У герцогини не было никого, кто мог бы ей помочь, её окружала толпа врагов. С того момента, как Ори прибыл в Феррару, жизнь Рене превратилась в кошмар.

— Произведена инвентаризация её сундуков, — сообщал королю инквизитор, — и я уверен, что больше никто не сможет увидеть книги вульгарных доктрин Германии, которые у неё были, с бесконечными письмами от всех значительных людей, писавших ей из Германии и Женевы.

Всё это было сожжено. Однако усилия Ори оказались напрасными. Инквизитор убеждал, спорил и угрожал, но Рене «с упрямством переносила исполнение всех этих угроз». Кроме слёз, он больше ничего не смог от неё добиться.

— Мы держали её взаперти пятнадцать дней, и прислуживать ей могли только люди, у которых не было никаких лютеранских наклонностей, — в свой черёд, жаловался королю на непокорность жены Эрколе II.

Из своего уединения Рене продолжала вести переписку с Женевой и даже (о, ужас!) ела мясо по пятницам, что прямо противоречило правилам католической церкви. Это были непростительные проступки. Папа не мог мириться ни с её дружбой с женевским реформатором, ни с нарушением заповеди «воздерживаться от мяса». Хотя после ареста герцогини её слуги-французы бежали из Феррары, она пыталась проповедовать среди тех, кто остался.

Этот факт озадачил всех — твёрдость Рене объясняли буллой Павла III. Но нет ничего проще, чем издать новую буллу, отменяющую первую. Кроме того, похоже, что герцогиня либо не использовала её, либо быстро разуверилась в её полезности.

Так и не сломив жену, Эрколе II перешёл к крайним мерам: дочь Людовика XII предстаёт, наконец, перед судом инквизиции как заурядная еретичка, хотя к ней, ввиду её происхождения, нельзя было применить пытки.

Приговор в отношении Рене был вынесен 6 сентября 1554 года. По словам посла Флоренции, герцогиня была приговорена к пожизненному заключению и конфискации имущества, а её французская пенсия была аннулирована. Несмотря на это, она не отреклась от своей веры, и шевалье де Сера, агент Генриха II при феррарском дворе, был удивлён, что женщина могла «пойти на такие суровые меры ради дела доктрины».

В ночь на 7 сентября (чтобы тем самым вселить больший ужас в душу Рене) герцог приказал вывезти её из виллы Консандоло в карете в сопровождении епископа Россетти и кавалера Бонифацио Руджиере да Реджо, своего советника, в замок Эстенси. Там её заперли в покоях Кавалло, окна которых выходили на конную статую Никколо III д’Эсте, первого герцога Феррары, лишив возможности общаться с кем-либо, кроме двух слуг.

Что же касается принцесс Лукреции и Элеоноры, живших с матерью, то их поместили в женский монастырь Корпорации Кристо в качестве послушниц. Так как Рене была любима в Ферраре, можно легко представить, какое волнение вызвало её заточение. Тем не менее, никто не попытался защитить её.

В течение дня или двух она, вероятно, жила, в эйфории от своего стойкого поведения. Затем постепенно мысль об одиночестве до конца жизни овладела её воображением. Она знала, что сорок восемь лет назад в замковую темницу были брошены Ферранте и Джулио д’Эсте за участие в заговоре против своего сводного брата Альфонсо I. А Эрколе II, став герцогом, даже не подумал освободить своих родственников, и один из них уже успел скончаться в заточении. Неужели её тоже ждёт подобная участь? Но больше всего Рене мучила мысль о детях. Ведь она так любила их и получала большое удовольствие от воспитания дочерей! В общем, герцогиня продержалась не больше недели.

13 сентября Эрколе II прекратил судебное разбирательство. Инквизитора Ори попросили покинуть герцогство, а материалы судебного процесса, в свою очередь, были сожжены.

Стало известно, что духовник герцога был вызван в замок той, «которая раньше боялась имени Пеллетье и яростно отвернулась от него», и что он принял исповедь герцогини, «произнесённую с глубоким душевным волнением и потоком слёз», а также совершил таинство Евхаристии над кающейся грешницей в соответствии с обрядами Римской церкви. Какие разнообразные чувства, должно быть, вызвала эта новость! Как торжествовали фанатики! Какое удивление и скорбь это вызвало у реформаторов! Впрочем, для подавляющего большинства жителей Феррары это была действительно радостная весть. Теперь их герцогиня будет освобождена из этого позорного заключения — она, чья жизнь была сплошным потоком милосердных поступков, и о чьей вере судили по её делам.

Освобождение из мрачного замка 15 сентября ей было даровано сразу, как только Эрколе получил известия от своего духовника о том, что его жена вернулась в лоно Римской церкви. В тот же вечер супруги поужинали вместе в знак возобновления дружеских отношений, а на следующий день дочери, присутствия которых она была так жестоко лишена, снова были переданы на её попечение. Чтобы не оставить сомнений в реальности её так называемого обращения, Рене решила принять участие 23 сентября в таинстве мессы, и герцог, будучи полностью убеждён в искренности её раскаяния, разрешил ей вернуться на виллу Консандоло. Однако вскоре герцогиня продолжила свою прежнюю деятельность, правда, не слишком её афишируя. Что же касается Эрколе II, то, заставив жену в феврале 1555 года передать ему в руки управление всем своим имуществом, он на том и успокоился.

Глава 7 Смерть Эрколе

Когда весть об отречении Рене достигла ушей Кальвина, тот презрительно написал в письме своему коадъютору Уильяму Фарелу от 1 ноября 1554 года:

— Есть печальные сведения о герцогине Феррарской, более достоверные, чем я бы хотел, что она сдалась под давлением угроз и упрёков. Что мне сказать, кроме того, что примеры стойкости среди дворян редки?

— Боюсь, Вы оставили прямую дорогу ради мира, — гневно обрушился он затем на Рене. — И в самом деле, дьявол так полностью восторжествовал, что мы издаём стон, и склоняем головы в скорби.

А ведь реформатору так хотелось сделать из Рене мученицу!

В свой черёд, Олимпия Морато не менее строго комментирует «акт слабости» Рене в письме Паоло Верджерио, епископу Капо д'Истрии, датированном «Гейдельберг, 1555 г.»:

— Я огорчена, но не удивлена падением этой принцессы, которую я знала в другие времена и всегда считала слабоумной. Меня больше удивляет печальное отклонение некоторых других. Моя мать твёрдо стоит посреди бури. Слава Богу, которому подобает всяческая хвала!

Это письмо наводит на мысль о том, что Олимпия не забыла про нанесённую ей обиду. Но, хотя всё это время Рене ни разу не вспомнила о своей бывшей протеже, дружба Олимпии с Анной д'Эсте не пострадала из-за её изгнания. В том же году она пыталась побудить герцогиню де Гиз заступиться за преследуемых во Франции реформаторов:

— Хотя, прославленная принцесса Анна, нас долгое время разделяло большое расстояние… я не переставала помнить тебя… Ибо ты знаешь, как тесно (ведь ты была моей принцессой и любимицей) мы прожили столько лет друг с другом и как мы вместе занимались литературными исследованиями… Однако нет ничего, чего я жажду больше, чем того, чтобы ты серьёзно посвятила себя изучению Священного Писания, которое единственное может привести тебя к единению с Богом и утешить тебя во всех страданиях этой жизни… А потому, моя сладчайшая принцесса, поскольку Бог так высоко облагодетельствовал тебя, что открыл тебе Свою истину, и что ты знаешь, что многие из тех людей, которых сейчас сжигают там, где находишься ты, совершенно невиновны и подвергаются всевозможным пыткам во имя Евангелия Христа, несомненно, твой долг проявить свой разум, либо обратившись в их защиту к королю, либо ходатайствуя перед ним. Ибо, если ты молчишь или потворствуешь этим деяниям и подвергаешь своих собратьев-христиан таким мучениям и сожжениям, ни словом не показываешь, что это тебя огорчает, из-за этого молчания ты кажешься соучастницей их резни и соглашаешься с врагами Христа…

Возвращаясь снова к истории Рене, необходимо упомянуть, что она осталась твёрдой в одном вопросе. Герцогиня во многом уступила. Но зато окончательно подвела черту под своим браком с человеком, из-за которого её судили и посадили в тюрьму как обычную преступницу. Рене продолжала жить в отдельном помещении, хотя у Эрколе даже это вызвало недовольство. Он жаловался Генриху II:

— Герцогиня отказалась возвращаться в комнату, которую мы делили пятнадцать лет и в которой у нас родились такие прекрасные дети.

Необходимо также упомянуть о событии, которое произошло через три дня после её освобождения из замка-тюрьмы и, должно быть, принесло ей радость. Это было возвращение её старшего сына Альфонсо и его примирение со своим отцом.

Судебный процесс против жены позволил Эрколе II решить эту проблему. Если Генрих II сначала занял по отношению к тётке-еретичке непримиримую позицию, то в конце судебного разбирательства уже стремился примирить супругов:

— Было бы неуместно видеть дочь Франции в тюрьме по обвинению в ереси!

Поэтому, когда Альфонсо, вероятно, излечившийся от своих воинских пристрастий благодаря участию в тяготах военной кампании, пожелал вернуться в Феррару, 8 сентября король публично заявил, что отпускает его. Эрколе II прекратил судебное разбирательство против Рене ровно через пять дней после этого. При этом принц не испытал никакого негодования со стороны своего отца, в то время как его прибытие было встречено горожанами с большой помпой и ликованием. После этого 12 ноября 1554 года Генрих II выразил удовлетворение в связи с возвращением в католическую веру своей тётки, а также готовность прислать к ней французских дворян и слуг.

Союз мелких итальянских государств с императором Карлом V была скорее ярмом рабства, чем узами дружбы. Можно предположить, что симпатии Эрколе II тайно были на стороне французов из-за его собственного брака с принцессой Рене и брака его старшей дочери с герцогом де Гизом, что привело к изменению его политики. Тем более, что Генриху II очень был нужен союзник в Италии, особенно после того, как император передал корону Испании, а, вместе с ней, Неаполь и Милан, своему сыну Филиппу II, который опирался на герцога Флорентийского и герцога Пармского. Французскому королю же удалось создать Лигу с новым папой Павлом IV, человеком, с которым шутки были плохи. Поэтому, помня о многолетней борьбе своего отца со Святым Престолом, Эрколе присоединился к Лиге 13 ноября 1556 года и был назначен её генерал-капитаном, и, одновременно, генерал-лейтенантом французской армии в Италии.

Тем временем знаменитый испанский полководец герцог Альба выступил из Неаполя и вторгся в папские владения, захватив там несколько сильных фортов и не встретив сколько-нибудь эффективного сопротивления. В начале 1557 года в Италию во главе французской армии вступил герцог Гиз, зять Эрколе II, «одержимый завоеванием Неаполя». Но тут в Нидерландах Эммануил Филиберт, герцог Савойский, один из самых способных военачальников Филиппа II, одержал победу в битве при Сен-Кантене, в которой были взяты в плен не менее 600 французских дворян и цвет французской знати, включая коннетабля Монморанси. Узнав об этом, Генрих II отозвал герцога Гиза из Италии, оставив Павла IV без армии. Однако Филипп II слишком почитал Святой престол, чтобы потворствовать своей жажде мести, и 14 сентября 1557 года заключил мир с папой на очень унизительных условиях.

А что же делал в это время генерал-капитан Лиги? Эрколе упорно отказывался двигаться далее Ломбардии, хотя Павел IV настоятельно призывал:

— Поверните оружие против Неаполя!

Тем не менее, муж Рене слишком хорошо знал мощь испанских войск в Северной Италии:

— При всём уважении к Вашему Святейшеству я не могу рисковать потерей собственного государства.

Хотя Эрколе II упрямо отказывался сопровождать французскую армию в Абруццо, он согласился снабдить её военным снаряжением, пока сам оставался на севере, чтобы сдерживать испанцев в Милане. Война всегда была неприятна герцогу, и он, конечно, не снискал лавров в этой кампании. Павел IV, однако, наказал за равнодушие своего вассала, не включив герцога Феррарского в свой мирный договор с Филиппом II. Таким образом, Эрколе оставался беззащитным перед врагами. Генрих II тоже проявил полное нежелание помогать своему бывшему союзнику и муж Рене был близок к отчаянию. К счастью, Козимо I Медичи, герцог Флорентийский, согласился выступить посредником на его переговорах с испанцами, и, в знак примирения, предложил наследному принцу Феррары руку своей старшей дочери. Однако по пути к жениху, в порту Ливорно, 19 ноября 1557 года Мария Медичи внезапно скончалась от малярии.

В этот критический момент принц Альфонсо д'Эсте в сопровождении кондотьера Корнелио Бентивольо во главе 4000 пехотинцев, усиленных четырьмя артиллерийскими орудиями, дал бой пармской армии 9 января 1558 года и разгромил её. Война, казалось, возобновилась. Тем не менее, Козимо I снова добился умиротворения, предложив в жёны наследнику Эрколе II свою вторую дочь Лукрецию Медичи.

Однако Рене была против:

— Наш сын достоин руки сестры или дочери короля Франции!

В свой черёд, французы намеренно распространялись ложные слухи о невесте Альфонсо среди прибывших во Флоренцию феррарских послов:

— Эта принцесса слишком уродлива и слаба здоровьем!

Несмотря на это, 13 апреля 1558 года в Пизе был заключён брачный контракт, по которому за дочерью Козимо давалось приданое в 200 000 золотых скудо. 11 мая того же года Алессандро Фьяски, представитель Феррары, в знак обручения преподнёс Лукреции кольцо. Тогда послы впервые увидели её и остались довольны внешностью принцессы. Она показалась им воспитанной и добродетельной девушкой.

Двадцатичетырёхлетний Альфонсо д’Эсте торжественно въехал во Флоренцию 18 мая 1558 года. 3 июля того же года он и Лукреция были обвенчаны в часовне палаццо Питти или, по другой версии, в церкви Девы Марии Нуово. По просьбе тёщи, принц согласился отложить брачную ночь до того времени, когда его тринадцатилетняя супруга достигнет половой зрелости. Через три дня после свадьбы сын Рене покинул Флоренцию и отправился ко двору французского короля, который обещал выплатить суверенный долг перед феррарским герцогством в 300 000 дукатов.

По свидетельствам современников, Лукреция Медичи была влюблена в своего мужа, он же был к ней равнодушен. Её многочисленные письма к принцу часто оставались без ответа. Ожидая Альфонсо, она практически ничего не ела и мало говорила, ежедневно подолгу молилась за него на утреннем богослужении. Спустя некоторое время флорентийский герцог выразил недовольство зятю:

— Когда же, наконец, Вы вернётесь за своей супругой?

Но принц не торопился покидать Францию:

— К сожалению, христианнейший король не торопится возвращать долг моему отцу, поэтому мне придётся ещё задержаться в Париже.

Среди этих волнующих событий Рене не могла быть равнодушной наблюдательницей. Судя по прошлому, вполне можно предположить, что она с ликованием приветствовала бы восстановление французского господства в Италии. Знаменитый воин Монлюк в своих мемуарах рассказывает, как по прибытии в Феррару после неудачи при Сен-Кантене его принимали не только герцог и его брат-кардинал, но и «мадам герцогиня», «как если бы он был их родным братом». Затем Монлюк добавляет:

— Они хотели бы, чтобы я поселился в замке.

В другом месте, после рассказа о своём успехе в броске с подкреплением в Верчелли и о своём возвращении в Феррару, когда между Эрколе и Филиппом II уже был восстановлен мир, он самодовольно продолжает:

— Не нужно спрашивать, был ли я принят месье герцогом, месье кардиналом и мадам герцогиней, поскольку я не думаю, что они когда-либо привечали какого-либо мужчину, какого бы состояния он ни был, больше, чем меня.

Узнав в 1558 году о взятии Кале её зятем Франциском де Гизом, Рене, по словам хрониста, «позволила трубам месье (мужа) зазвучать во дворце мадам (герцогини), в честь упомянутого события». После каждой победы французов ею ко двору Генриха II отправлялись поздравительные письма.

Наряду с тем Рене позаботилась о брошенных герцогом Гизом в Италии французских солдатах. Их положение было крайне плачевным. По словам Брантома, не менее 10 000 этих обездоленных существ были спасены от смерти благодаря щедрости герцогини.

— Ибо, — говорит он, — когда они проезжали через Феррару, она снабдила их всех деньгами и лекарствами, насколько это было в её силах; и когда её управляющий указал ей на огромные расходы, она только ответила: «Что Вы хотите, чтобы я сделала? Эти бедные французы и мои соотечественники, которые, если бы Бог дал мне бороду… были бы моими подданными; и… я была бы их королевой, если бы этот несправедливый Салический закон так сильно не ограничивал меня.

Без сомнения, примирение Рене с Римской церковью было актом отчаяния с её стороны, и это «вскоре стало орудием пыток» для неё самой. Некоторое время духовник герцога и его компания не замечали этого, но были другие, кто видел. В частности, среди последних следует назвать итальянского реформатора Галеаццо Караччоли, старшего сына маркиза Вико, который обратился к новой вере в Неаполе, что вызвало негодование его собственной семьи. Он удалился от двора Карла V в 1551 году в Женеву, где стал не просто учеником, но и преданным другом Кальвина. Именно после неудачной попытки его отца в 1555 году отозвать его в Неаполь, Караччоли, «возвращаясь с радостным сердцем» с бесполезной встречи, на которую его привело только чувство сыновнего долга, «приехал в город Феррару, где его ждали». Там он познакомился с герцогиней, которая долго беседовала с ним о смене религии, о Женевской церкви и о Кальвине. После чего, чтобы скрасить ему утомительное путешествие, Рене послала ему свою собственную карету. Таким образом, она отдавала дань уважения тому духу самопожертвования в другом человеке, которого ей недоставало в самой себе.

20 июля 1558 года она получила новое послание от Кальвина:

— Теперь… я умоляю Вас, мадам, любой ценой упорствовать в ежедневном обучении в школе Господа нашего Иисуса Христа, поскольку на самом деле Вы достаточно хорошо знаете, даже без увещеваний со стороны других, что Вам это необходимо, особенно в то время, когда дьявол устраивает все возможные неприятности, чтобы заставить Вас отвернуться от неё…

— Я также слышал, мадам, что у Вас в собственном доме не без шипов, — продолжает реформатор. — Но всё же Вы должны преодолеть это зло вместе со всеми остальными; и какой бы большой ни казалась опасность того, что те, кто не исправится, но останется упрямым, если Вы отмахнетесь от них, отомстят богохульством и клеветой, всё же лучше один раз рискнуть, чем постоянно оставаться в стороне.

Впрочем, Эрколе II, удовлетворившись тем унижением, которому он подверг свою жену, больше не преследовал её на почве религии в течение короткого оставшегося срока своей жизни. Но их семейная гармония, которая была нарушена ещё до того, как их разногласия стали такими ожесточёнными, так и не была восстановлена. Внешне они примирились, но с тех пор продолжали жить порознь.

Между тем, родина Рене при короле Генрихе II всё больше становилась ареной жестоких преследований протестантов. Как и его отец, Франциск I, он любил наблюдать за мучительной смертью своих жертв, наслаждаясь зрелищем их мук.

— Но тем временем небесный суд вынес приговор неправедному монарху, — пишет Изабелла М. Брейкенридж.

Это произошло во время торжеств по случаю браков его дочери и сестры, которые скрепили Като-Камбрезийский мирный договор с Испанией. Генрих II был смертельно ранен во время рыцарского турнира копьём капитана Монгомери. Упав в объятия принца Альфонсо д’Эсте, он протянул только двенадцать дней и скончался в мучениях. Когда ужасные новости были получены в Ферраре, герцог распорядился отслужить великолепную панихиду по племяннику Рене в кафедральном соборе. Менее чем через три месяца после смерти французского короля, 3 октября 1559 года, Эрколе II скончался в результате непродолжительной болезни, длившейся всего восемь дней, можно сказать, преждевременно, поскольку ему не исполнилось и пятидесяти двух лет. В своём завещании он передал Рене дворец Бельригуардо и половину земель, прилегавших к нему, «до тех пор, пока она будет жить как добрая католичка». Но если Эрколе думал связать её совесть золотой цепью, то он не знал свою жену.

Летописцы семьи Эсте, такие как Родди, Фриззи и Муратори, не жалели похвал покойному герцогу. В том числе, из-за его покровительства искусству и литературе. Сохранился любовный сонет, написанный Эрколе II незадолго до смерти:

Не муку испытывает, но получает истинную и цветущую награду

Тот, кто любовь свою взращивает в ком-то благородном. Но муку испытывает и напрасно гордится и похваляется Тот, кто любит только тело или того, кто лишён добродетели. Если Небо сотворило меня знаменитым и великим, И моё имя каждый прославляет и воспевает, То это всё служит твоей славе, о, моя Аталанта, Ибо ты владеешь тем, что есть во мне, ибо ты владеешь мною целиком. И даже того, что каждый во мне больше всего почитает

И что во мне самое лучшее, ты единственная госпожа, И лишь ты внимаешь моему дару, моей поэзии. Итак, напрасно твоя любовь ко мне заставляет тебя бледнеть, Ведь Эрколе лишь одну тебя любит и превозносит, Он — твой певец, а ты — его вечная Аврора.

Неизвестно, какой красавице посвящён этот стих, но её описание, как ни странно, напоминает Рене…

Смерть мужа произвела большие перемены в положении герцогини. Двое её сыновей, Альфонсо и Луиджи, были далеко, при французском дворе, а кардинал Ипполито, их дядя, покинул Феррару, чтобы занять своё место в Римском конклаве. Франческо д'Эсте, дядя покойного герцога, состоял на службе Испании. Таким образом, бразды правления перешли в руки Рене. Несмотря на то, что её так долго игнорировали и презирали, она всё же показала, что полностью готова к чрезвычайной ситуации. Отправив курьера в Париж с печальным известием и устроив почётные похороны своему мужу, Рене энергично взялась за дело.

Она доверила опеку над Моденой маркизу Монтеккьо, сыну Альфонсо I и Лауры Дианти, и приняла меры по защите Феррары, как будто враг действительно находился у её стен. На самом деле герцог ди Сесса, губернатор Милана, планировал наступательные действия и, скорее всего, осуществил бы своё намерение, если бы его повелитель Филипп II не пожелал, чтобы он воздержался от этого.

Когда известие о смерти его отца дошло до принца Альфонсо, он немедленно отправил Корнелио Бентивольо в Феррару с различными поручениями и «самыми любящими письмами к своей матери и городу». Затем 18 октября он отправился в Эсклерон, чтобы попрощаться с юным королём Франциском II, который после отъезда нового герцога Феррары издал бреве, назначив ему ежегодное вознаграждение в размере 20 000 экю за услуги, оказанные его покойному отцу Генриху II.

Сев на корабль в Марселе, Альфонсо II отплыл в Ливорно, откуда направился во Флоренцию, чтобы навестить свою жену Лукрецию Медичи, с которой он так внезапно расстался после их женитьбы летом прошлого года. Его тесть, герцог Козимо I, составил ему компанию на пути к его собственным владениям. При спуске с гор Моденезе Альфонсо был встречен своим дядей, графом Монтеккьо, в сопровождении большого числа дворян и вельмож. Вскоре после этого прибыл владетель Мирандолы Лодовико Пико с обычными поздравлениями молодому герцогу по случаю его вступления на престол, а правитель Сассуоло Эрколе ди Пиа устроил ему великолепный приём в своём маленьком государстве.

— И вся Модена, — свидетельствует хронист Муратори, — вышла 21 ноября, чтобы порадоваться при виде своего нового герцога.

Альфонсо, однако, продолжил своё путешествие в Феррару. Ожидалось, что он спешится, согласно обычаю, во дворце Бельведер, и знать Феррары собралась там, чтобы встретить его. Но он разочаровал их ожидания, отправившись сначала инкогнито навестить герцогиню, свою мать, в её дворце в черте города. На следующий день он удалился в Бельведер, где оставался в уединении до завершения подготовки к его первому публичному въезду в Феррару в качестве герцога.

По прибытие своим первым актом милосердия он, наконец, освободил к восторгу народа своего престарелого родственника Джулио д'Эсте, сводного брата Альфонсо I, который за участие в заговоре 1505 года провёл пятьдесят три ужасных года в тюрьме.

26 ноября 1559 года Совет магистратов Феррары собрался во дворце Бельведер и его глава, граф Галеаццо Тассоне вручил герцогский скипетр Альфонсо II. После чего молодой герцог совершил великолепное «шествие по городу, который снова был по-королевски украшен триумфальными арками в разных местах». Так как Альфонсо был всеобщим любимцем, горожане разразились громкими приветствиями, а знаменитая артиллерия Феррары продолжала беспрерывный салют. Клятва верности в соборе и акт милосердия в честь Джулио завершили этот день. Более мрачная церемония была запланирована назавтра. Это было празднование похорон покойного герцога, которое проходило в Кафедральном соборе, хотя тело уже было предано земле в церкви Корпус Домини. В герцогской часовне был приготовлен катафалк, освещённый многочисленными свечами, и на него были установлены носилки со статуей, представляющей покойного. В сопровождении феррарской знати прибыли двадцатишестилетний герцог и его дядя Альфонсо д’Эсте, граф Монтеккьо, и заняли свои места под большим балдахином, где выслушали надгробную речь, составленную секретарём Джаном Баттистой Пиньей. Траурная процессия всего двора к церкви, где был похоронен Эрколе II, завершила церемонию.

Альфонсо II ознаменовал своё восшествие на престол различными милостями городу Феррара и другим городам, и объявил о начале своего правления итальянским дворам с помощью своих послов. 26 декабря был избран новый папа Пий IV и три вечера подряд в Ферраре устраивались грандиозные празднества в ознаменование этого события. Молодой герцог отправил в качестве чрезвычайного посла к новому понтифику графа Ипполито Турки, которому было поручено по прибытии связаться с епископом Англонским (обычным послом), кардиналом Ипполито д’Эсте и кардиналом Карлом де Гизом, и, с их помощью, добиться от Пия кардинальской шапки для младшего сына Рене, Луиджи д'Эсте.

С самого начала своего правления Альфонсо II представил доказательства того, что он унаследовал литературные вкусы, которые на протяжении поколений отличали семью Эсте. Он восстановил и вновь открыл Феррарский университет, который практически прекратил своё существование в последние годы жизни его отца. Он внёс щедрые дополнения в библиотеку Эстенсе, которую в старину обогатили завещания его предков. Помимо того, герцог приказал закупать за любые деньги все книги, которые были подарены миру с момента изобретения книгопечатания. Он также объявил о своём намерении открыть типографию в Ферраре.

17 февраля 1560 года Лукреция Медичи, наконец, торжественно въехала в Феррару. Но так как молодая герцогиня из-за слабого здоровья почти всё своё время проводила в своих личных покоях, управлять государством во время отсутствия сына приходилось Рене. Полагаясь на своё влияние на Альфонсо II, его мать не считала нужным скрывать свою склонность к новой религии.

— …с этого дня (смерти мужа) Рене полностью перешла из сферы Возрождения в сферу Реформации, — утверждает М. Бересфорд Райли.

Тем временем её старший сын отправился в Рим, чтобы в мае 1560 года совершить обычный унизительный акт поклонения, требуемого от вассала Святого Престола. Воспользовавшись этим, Пий IV сообщил ему о новом скандале, в который «ересь матери правящего герцога Феррарского» снова ввергла дом Эсте. Альфонсо II не осмелился возражать папе и по возвращении в Феррару, «после тщетных молитв с его стороны, а также увещеваний и доводов учёных и религиозных людей», по словам хрониста, он поставил свою мать перед выбором: либо сменить религию, либо уехать из Италии. В свой черёд, Анна д’Эсте передала ей приглашение вернуться во Францию от королевы-матери Екатерины Медичи, желавшей использовать принцессу-кальвинистку в борьбе за власть. На этом же настаивал Субиз в надежде, что возвращение Рене усилит позиции протестантов при дворе.

Тогда вдова решила посоветоваться с Кальвином. Не скрывая своего колебания, реформатор предупредил её:

— Правительство, в котором они Вас просят принять участие, сегодня настолько сбито с толку, что весь мир плачет.

Если же она настаивает на отъезде, ей придётся «измениться, чтобы служить Богу с разборчивостью, стремясь к цели, не запутываясь в сетях, которые было бы трудно разорвать».

Рене предпочла покинуть Феррару, дабы больше не возвращаться, даже внешне, в лоно католической религии. Ведь её старшие дети были уже устроены, младший, Луиджи, поедет с ней, а о незамужних дочерях, двадцатичетырёхлетней Лукреции и двадцатидвухлетней Элеоноре, вполне может позаботиться их брат-герцог.

Жители Феррары, города, который более тридцати лет считался домом Рене, были, по словам хрониста Муратори, безутешны, узнав о том, что любимая герцогиня покидает их навсегда:

— Потеря этой принцессы королевской крови вызвала сильное недовольство… потому что, очаровывая всех живостью своего интеллекта и мягкостью манер, она была всеми в высшей степени любима… из-за своей непревзойдённой щедрости, ибо она никогда не уставала помогать нуждающимся милостыней.

Рене действительно «делала всё, что могла», чтобы уменьшить количество человеческих страданий, и те, кому она помогла, были ей искренне благодарны.

— Да! Они видели в ней плоды Духа и были вынуждены любить её, — недовольно добавляет хронист, — но они, находясь во тьме и предпочитая её свету, не желали знать о её путях.

Истинная причина возвращения вдовствующей герцогини во Францию не была известна феррарцам: «распространённым сообщением было, что она ушла, потому что была недовольна герцогом, своим сыном». 2 сентября 1560 года Рене отправилась на родину, и баржа доставила её приближённых и её личные вещи до Турина. Сама же герцогиня отбыла на носилках в сопровождении своего младшего сына Луиджи, который отправился с ней во Францию. Герцог Альфонсо проводил свою мать со своей свитой из 300 человек знати, дам и кавалеров до Модены, и там простился с ней.

7 октября Рене остановилась в Савильяно, где тогда находился савойский двор герцога Эммануила Филиберта, женатого на её племяннице Маргарите Валуа. И здесь она не могла обойтись без того, чтобы не заступиться за гонимых, попросив герцога прекратить преследования вальденсов (представителей секты, предшествовавшей Реформации), которые из Южной Франции постепенно перебрались в труднодоступные альпийские долины Пьемонта. Эммануил Филиберт не прислушался к увещеваниям Рене, однако во Франции, где она надеялась сыграть важную роль в управлении государством и в распространении кальвинизма, её ждало ещё большее разочарование.

Глава 8 Возвращение во Францию

Франция, которую покинула Рене в качестве супруги Эрколе д'Эсте в 1528 году, сильно отличалась от Франции, в которую она вернулась вдовой в 1560 году. При французском дворе дочь Людовика ХII, должно быть, чувствовала себя принадлежащей к ушедшему поколению, и, вероятно, на неё смотрели с любопытством, как на реликвию прошлого. Из бывших знаменитостей двора единственный констебль Монморанси выжил, чтобы напомнить ей о рыцарской эпохе Франциска I.

Политическая ситуация во Франции так же изменилась. Вражда между Франциском I и Карлом V, которую продолжили их сыновья, Генрих II и Филипп II, прекратилась незадолго до гибели племянника Рене в результате мира Като-Камбрези. Всё внимание придворных теперь переключилось на внутреннюю напряженную борьбу за власть между двумя соперничающими родами, каждый из которых претендовал на принадлежность к королевской семье. Это были дома Бурбонов и Гизов, причём первый происходил от младшего сына Людовика Святого, второй — от Карла Великого. Нынешний же король Франциск II, молодой годами и разумом, напоминал всего лишь тень монарха. Место Луизы Савойской в некотором роде занимала совсем другая женщина, Екатерина Медичи, тоже итальянка, родственница Козимо I, и её амбиции были не меньшими, чем у матери Франциска I. Раздоры знати усугублялись религиозными распрями, которыми тогда была охвачена Франция. Тридцать лет способствовали росту протестантского движения на родине Рене. Хотя погибло невероятное количество реформаторов, их заменило постоянно растущее число новообращённых.

— Эта восходящая партия постепенно… охватила всех самых интеллектуальных и добродетельных лидеров и почти всех трезвых, организованных и интеллигентных людей сообщества в целом, — пишет в своей «Истории Франции» Жан де Сисмонди, швейцарский историк конца ХVIII — ХIХ веков.

Если католическую партию возглавляли Гизы, то во главе гугенотов (французских протестантов) стояли Антуан Бурбон, герцог Вандомский, его брат, принц Конде, и трое братьев из рода Шатийон: кардинал Одетт, адмирал Гаспар Колиньи и Франциск д'Андело, генерал-полковник французской пехоты, которые являлись родными племянниками коннетабля Монморанси.

Женитьба Франциска II на Марии Стюарт, королеве Шотландии, сделала в то время её дядьёв, герцога Франциска де Гиза и его брата кардинала Карла де Гиза, абсолютными «хозяевами короля и королевства». Они также заключили тесный союз с испанским кабинетом министров.

Зять Рене был жестоким и фанатичным человеком, но, в то же время, храбрым и умелым военачальником, и до последних лет жизни его нельзя было обвинить в вероломстве. Интересно, что, возглавив католический лагерь, он совершенно не разбирался в религиозных вопросах. Так, Теодор Беза, помощник Кальвина, рассказывал следующий анекдот: герцог Гиз нашёл копию Священного Писания во время резни в Васси и передал его своему брату-кардиналу как доказательство безбожия гугенотов, не зная, что это за книга. Тем не менее, он был менее кровожаден, чем его брат, кардинал Лотарингии, который не смог сослаться на невежество, чтобы смягчить свои поступки в качестве Великого инквизитора Франции. Завистливый и недобрый, кардинал получил так много материальных ценностей от Церкви, что его враги справедливо утверждали:

— …неудивительно, что сын дома Гизов защищал её дело с такой упорной горячностью.

В глазах Карла все средства были хороши для получения власти, и когда он обладал ею, он никогда не стремился использовать её для облегчения жизни других.

— Бич своего времени! — так отзывалась о нём Жанна д’Альбре, дочь Маргариты Наваррской.

Недаром французы всегда смотрели на Гизов как на иностранцев, происходивших из Лотарингского дома, а принцы крови не желали мириться с узурпацией ими власти. К сожалению, глава гугенотов, Антуан Бурбон, в результате своего брака с Жанной д'Альбре получивший во владение маленькое королевство Наварру, при благородном и величественном облике, изящной, приветливой и открытой манере поведения, всё же обладал ограниченным умом. Поэтлому, несмотря на личную храбрость, не подходил для соперничества с сильным врагом. Его брат Карл, кардинал Бурбонский, был не менее слабохарактерным и ещё более тупым. А Людовик, принц Конде, третий брат короля Наварры, хотя «даже по признанию его врагов, обладал в высшей степени всеми качествами, которые делают героя героем», был слишком невежественным и любил удовольствия, из-за чего легко поддавался на хитрости своих врагов.

Результатом столкновения двух враждующих партий стал заговор в Амбуазе, когда гугеноты решили освободить молодого короля от власти Гизов. Однако заговор провалился, после чего начались казни, во время которых погибло не менее тысячи двухсот жертв, чтобы усилить власть Гизов.

Когда король и его юные братья поднялись на трибуну в Амбуазе, чтобы присутствовать во время казни, кардинал Гиз указал им на жертвы и со злобной радостью произнёс:

— Смотрите, сир, это дерзкие негодяи! Страх смерти не может умерить их гордость и злобу: что бы они тогда сделали, если бы Вы оказались у них в руках?

В отличие от своего деверя, Анна д'Эсте, герцогиня де Гиз, вся в слезах, спустилась с балкона в апартаменты королевы-матери, у которой она искала сочувствия. Увидев её в таком состоянии, Екатерина Медичи спросила:

— В чём дело? И что же случилось, что так расстроило Вас и вызвало такие странные стенания?

— У меня есть все поводы в мире для моей скорби, — ответила дочь Рене, — ибо я только что стала свидетельницей самой прискорбной трагедии и страшной жестокости, проявившейся в пролитии крови невинных и добрых подданных короля, так что я не сомневаюсь, что вскоре какое-нибудь великое несчастье постигнет наш дом из-за этого, и что Бог полностью уничтожит нас за жестокость и бесчеловечность, которые совершаются.

Историк добавляет, что эти замечания были тщательно записаны и доведены до ушей её мужа, вследствие чего она подверглась с его стороны очень грубому обращению.

Из Амбуаза двор переехал в Блуа, а затем — в Орлеан. Так как многие гугеноты назвали под пытками вожаком заговора принца Конде, тот явился вместе со своим братом к королю, желая оправдаться. Они обнаружили Франциска II в окружении Гизов и капитанов его гвардии. Тем не менее, король лично проводил их в кабинет королевы-матери, которая, верная своему стремлению к независимым действиям, приняла принцев Бурбонских с видом притворной скорби.

— Затем, — пишет Гонсалес Давила, испанский историк ХVII века, в своей «Истории гражданских войн во Франции», — король повернулся к принцу Конде и в резких выражениях пожаловался, что, хотя он никогда не причинял ему ни увечий, ни жестокого обращения, принц, пренебрегая законами человеческими и божественными, несколько раз поднимал против него своих солдат, развязал гражданскую войну… пытался захватить врасплох его главные города и, короче говоря, замышлял заговор против его жизни и жизни его братьев.

Храбрый Конде смело ответил, что это клевета, придуманная его врагами, и что он может доказать свою невиновность.

— Что ж, тогда, — сказал Франциск II, — чтобы узнать правду, необходимо будет действовать обычными методами правосудия.

А затем, покидая зал, он приказал капитанам гвардии арестовать Конде. Екатерина Медичи же попыталась утешить короля Наварры, заметив:

— Тяжело быть обманутым собственным братом.

Антуан, застигнутый врасплох, мог только жаловаться и увещевать королеву-мать, которая в ответ всю вину возложили на герцога де Гиза. Хотя король Наварры не был арестован, с ним обращались как с заключённым, его секретарь также был схвачен и вынужден был выдать письма и бумаги своего хозяина. Но через несколько дней после заключения принца Конде в тюрьму на сцене Орлеана появился ещё один персонаж. Рене, только что прибыв из Феррары, поспешила засвидетельствовать своё почтение своему внучатому племяннику, молодому французскому монарху. Это событие было сочтено заслуживающим того, чтобы английский посол, Николас Трокмортон, уведомил свою госпожу, королеву Елизавету I, в депеше, датированной «Орлеан, 17 ноября»:

— Герцогиня Феррарская, мать нынешнего герцога, согласно тому, что я ранее писал Вам, появилась при дворе 7-го числа этого дня и была принята королём Наварры, братьями французского короля и всеми великими особами этого двора.

Так как Трокмортон опустил имя Франциска II, отчёт о приёме Рене в Орлеане можно также прочитать у Брантома, который говорит:

— Я видел, как она прибыла, король и весь остальной двор собираются встретиться с ней и принять её с большим почётом, как она того заслуживала.

Казалось бы, возвращение Рене во Францию произошло в неблагоприятный для неё момент — как раз, когда её зять, Франциск де Гиз, расправлялся с её единоверцами. Но это не испугало принцессу. Напротив, она не скрывала своих чувств, и, «осуждая нынешнее положение вещей», резко упрекнула своего зятя:

— Если бы я прибыла до того, как принц был заключён в тюрьму, я бы воспрепятствовала этому! Призываю Вас, сын мой воздерживаться в будущем от применения насилия к принцам королевского рода, поскольку такие раны будут долго кровоточить, и это никогда не заканчивалось хорошо для того, кто был первым в нападении на вождей королевской крови!

Несмотря на протест Рене, Гизы продолжили судебный процесс. Напрасно Конде взывал к суду короля, пэров и палат парламента. В ответ ему пригрозили, что, если он будет упорствовать в своём отказе отвечать на выдвинутые против него обвинения, с ним поступят как с человеком, фактически осуждённым за государственную измену.

— Нельзя мириться, — высокомерно воскликнул герцог де Гиз, — с тем, чтобы «маленький галант (кавалер)», каким бы принцем он ни был, позволял себе подобную браваду.

В тот же самый день Конде вынесли смертный приговор. Что же касается Антуана Бурбона, то Гизы задумали убить его рукой молодого Франциска II. После того, как его неоднократно вызывали в покои короля, Антуан, наконец, явился в королевский кабинет с трепетным предчувствием опасности. Но к чести Франциска следует отметить, что по натуре он не был достаточно свиреп для совершения такого ужасного преступления. Король Франции упрекнул Антуана в каком-то воображаемом проступке, но с готовностью принял его объяснения и позволил ему удалиться с миром. Тогда Гизы, разгневанные провалом своего кровавого плана, покинули королевский кабинет, где прятались во время беседы Франциска и Антуана, восклицая:

— О, король! Король трусов!

Но, хотя гибель Конде казалась неизбежной, в дело вмешался Рок. Франциск II скончался после непродолжительной болезни 5 декабря 1560 года, не дожив до восемнадцати лет. Со смертью короля претензии Гизов на абсолютную власть рухнули и по всей Франции требовали осуждения как герцога, так и кардинала. В этот удачный момент герцогиня Монпансье и канцлер Л'Опиталь вступились за Конде перед королевой-матерью. Хотя Екатерина Медичи «никого не любила и никем не была любима», она решила, что жизнь Конде может принести ей больше пользы, чем его смерть, и что принцы крови помогут ей сохранить регентство над её вторым сыном, Карлом IХ. Таким образом, судебный процесс был остановлен, а принц освобождён.

13 декабря в Орлеане были открыты Генеральные штаты новым королём Карлом IX, который унаследовал трон своего брата в возрасте десяти с половиной лет. Рене была среди королевских особ, окружавших молодого монарха в тот день. Пока двор находился в Орлеане, она воспользовалась представившейся возможностью и послала за Николасом Трокмортоном, чтобы через него выразить чувства восхищения и уважения, с которыми она относилась к дочери Анны Болейн.

— Скажу тебе, монсеньор посол, — заметила она, — я оказываю ей это почтение, потому что она женщина, принадлежащая к моему сословию, и под стать мне. Но я люблю (её), потому что она, как и я, христианка, и придерживается истинной веры…

Кроме того, Рене лично написала Елизавете Тюдор:

— Мадам, моя кузина… король пожелал нанести мне визит с письмом от посольства Исландии… так как очень ценит моё мнение… я попросила Бедфорда (второго английского посла) повторить его Вам…

Из этого послания становится ясно, что герцогиня Феррары передавала секретные сведения своим единоверцам-англичанам. Тем более, что в это время Екатерина Медичи проводила политику терпимости по отношению к протестантам. Неудивительно, что Рене считала королеву-мать склонной «прислушиваться к правде», пока она не распознала коварство «этой итальянки», которая только и делала, что «подстерегала, чтобы обмануть». Вдобавок, слабостью Рене была астрология, занимавшая место религии в сознании Екатерины, которая «не верила в Бога, но безоговорочно доверяла звездам». В старой отдельно стоящей башне на южной стороне замка Блуа она устроила собственную обсерваторию. Там флорентийка уединялась со своим астрологом, чтобы узнать расположение небесных светил. Также она часто беседовала об астрологии с Рене, которая в молодости «изучала эту бесполезную науку» под руководством Луки Горио. Слава этого астролога мало чем уступала Нострадамусу и побудили королеву-мать однажды так отозваться о нём в присутствии сплетника Брантома:

— Величайший философ в мире не смог бы лучше разобраться в этом предмете.

5 февраля 1561 года юный король Карл IX со всем двором покинул Орлеан и направился в Фонтенбло. Туда же отправилась вдовствующая герцогиня Феррарская, о чём свидетельствуют даты её писем королеве Елизавете. Принц Конде тоже появился в Фонтенбло, где декрет Совета быстро освободил его от смертного приговора, который висел над его головой с момента ареста в Орлеане. А король Наварры, его брат, добился от королевы-матери должности генерал-лейтенанта Франции. Но на партию гугенотов надвигались новые неприятности. Её противники были слишком сильны, чтобы уступить свою власть без борьбы. Старый коннетабль Монморанси присоединился к герцогу Гизу и маршалу Сен-Андре для «защиты католической религии», образовав «Триумвират». А когда парламент запретил собрания гугенотов для богослужения, Франциск де Гиз громко заявил:

— Я готов привести в исполнение этот указ, если потребуется, с помощью меча!

Адмирал Колиньи и его единоверцы решительно протестовали против малейшего посягательства на скудные уступки, которые они получили, и их горячо поддержала жена Антуана Бурбона. Рене относилась к Жанне д'Альбре не с меньшей теплотой, чем к её матери, о чём писала Кальвину.

— Королева Наваррская (Маргарита) была первой принцессой этого королевства, которая благоволила Евангелию.

В том же письме она высоко оценивает «доброе рвение и здравый смысл» самой Жанны, добавляя с нежностью:

— Я люблю её материнской любовью и восхваляю милости, которыми Бог наградил её.

Однако она не одобряла фанатизм королевы Наваррской и позже утверждала, что та любит распространять ложные слухи ради религиозного прозелитизма (достижения своих целей).

Вскоре ей пришлось проститься с младшим сыном, возвращение которого в Италию требовали герцог Альфонсо II и кардинал Ипполито д‘Эсте. Едва закончился конклав 1559 года, как последний предпринял массу усилий, чтобы добиться для своего племянника кардинальской шапки от нового папы Пия IV. Тем не менее, весёлый и общительный Луиджи при поддержке матери отказался делать церковную карьеру, объяснив родственникам, что намерен поступить на французскую службу и жениться на принцессе Марии де Бурбон:

— Тем более, что моему брату уже исполнилось двадцать семь лет, а у него до сих пор нет сына!

Вероятно, в будущем Луиджи надеялся унаследовать герцогство Феррарское.

— Его образ жизни всегда вызвал у меня сомнение, поэтому произошло то, что произошло, — написал по этому поводу рассерженный кардинал Феррарский Альфонсо II.

Однако младший сын Рене оказался прав. Менее, чем через год после своего приезда в Феррару, Лукреция Медичи заболела туберкулезом лёгких и, спустя два месяца, 21 апреля 1561 года, скончалась. Вскрытие показало, что герцогиня умерла от «гнилой лихорадки». Несмотря на это, вскоре пошли слухи о том, что она была отравлена по приказу мужа. Причём версия об её убийстве оказалась настолько живучей, что вдохновила Роберта Браунинга, английского поэта ХIХ века, на создание драматического монолога в стихах «Моя последняя герцогиня».

Между тем Ипполито д’Эсте продолжал давить на Луиджи:

— Ваш отказ приведёт к потере церковных доходов, которые обеспечили нашему дому мой дядя, первый кардинал д’Эсте, и я сам, следствием чего станет ослабление позиций Феррары не только в Риме, но и во всей Италии!

Чем закончился этот спор, можно прочитать в работе Жана Сенье «Семейное дело: политические проблемы наследства дома д’Эсте»:

— Это противостояние в конечном итоге разрешилось только после вмешательства Верховного понтифика посредством письма с его личной подписью, заверяющего Луиджи д'Эсте, что он получит шапку кардинала. А письмо Франциска II… ещё больше усилило чувство долга, которое тяготило сына Рене Французской.

Однако отсутствие у Луиджи рвения привело к тому, что его избрание кардиналом состоялось только 26 февраля 1561 года. Вернувшись в Феррару, он прославился как меценат. Бернардо Тассо, бывший секретарь Рене, представил ему своего семнадцатилетнего сына Торквато. Красивого молодого человека, никогда не улыбающегося и чуть нервного, приветливо приняли при дворе герцога Альфонса II. Спустя год он написал поэму «Ринальдо», посвящённую Луиджи д’Эсте и сделавшую имя молодого поэта известным в Италии.

В сентябре 1561 года после закрытия Генеральных штатов Рене присутствовала также на коллоквиуме в Пуасси, где католики и протестанты напрасно пытались договориться и заключить перемирие. Очень скоро вдова Эрколе II поняла, что с её мнением никто особо не считается. Екатерина Медичи, получив власть, больше не нуждалась в её поддержке. Так как протестантские богослужения при дворе были запрещены, Рене начала подыскивать себе собственную резиденцию.

Сначала она хотела обосноваться в Шартре, полученным ею в приданое, но там не было хорошо укреплённого замка, в то время как в разных частях Франции уже происходили вооружённые столкновения между католиками и гугенотами. И тогда принцесса решила осесть в Монтаржи. Это был маленький городок примерно в шестидесяти милях к югу от Парижа. Он стоял на берегу реки Луан и был окружен обширным лесом. Его старый замок огромных размеров служил раньше королевским дворцом «для детей Франции». Интересно, что жители Монтаржи издревле славились своим мятежным и грубым нравом, и нужно было иметь огромное мужество, чтобы жить среди таких жестоких людей! Впрочем, стычки с покойным мужем закалили характер Рене. Найдя замок Монтаржи «пришедшим в упадок и сильно разрушенным», она наняла архитектора, чтобы обновить его и разбить итальянские сады на крутых склонах холмов вокруг. А в самом городе построила кальвинистскую церковь и школу. Таким образом, вдова продолжала «продвигать дело Реформации» и принимала беженцев из Италии, преследуемых инквизицией, несмотря на угрозы своего зятя, герцога де Гиза.

В первый год её пребывания в Монтаржи капелланом там стал пастор Франциск де Морель, более известный как Кулонж, который председательствовал на первом французском реформаторском синоде в Париже в 1559 году. 21 октября 1561 года Кальвин писал своему помощнику Теодору Безу:

— О том, чтобы Кулонж не был отозван, меня осторожно просила госпожа герцогиня, чьи надежды относительно Вас также вряд ли было правильным расстраивать.

В начале 1562 года Екатерина Медичи при содействии канцлера Л'Опиталя созвала в Сен-Жермене собрание депутатов от восьми парламентов Франции. Результатом стал «Январский эдикт», который разрешал гугенотам собираться для богослужений в полях за пределами городов. Это побудило некоторых наиболее рьяных католиков начать предательскую переписку с испанским королём. Через посредничество кардинала Ипполито д'Эсте, владевшего аббатствами в Нормандии, Лионе, Нарбонне и Суассоне и пользовавшегося значительным влиянием при французском дворе, Филиппу II удалось склонить слабого короля Наварры перейти в католическую партию. Антуан Бурбон притворился, что убедился в ошибочности реформаторской доктрины, но истинный мотив следует искать в предложенной ему приманке о возможном восстановлении той части его древнего королевства, которую Испания ранее отвоевала у Наварры и с тех пор удерживала неослабной хваткой. Поддавшись этому искушению, он отправил свою жену обратно в Беарн, выгнал Теодора Безу и других кальвинистских проповедников из своего дома, поссорился с Шатийонами и даже дошёл до того, что потребовал их отстранения от двора. Не удовлетворившись этим, Антуан пригласил кардинала Лотарингии и герцога Гиза вернуться в Париж.

28 февраля 1562 года они прибыли в Васси. На следующий день, 1 марта, все гугеноты этого местечка собрались на субботнее богослужение в амбаре, повинуясь требованиям нового королевского эдикта. К сожалению, звон колоколов, созывавший их, привлёк внимание свиты герцога. Один придворный спросил, что это значит, и ему сказали, что колокол созывает гугенотов на «крестины». Услышав эти слова, Франциск де Гиз гневно воскликнул:

— Мы скоро сделаем их гугенотами, но другим способом!

Он, вероятно, вспомнил просьбу своей матери Антуанетты де Бурбон, которую навещал перед этим в Жуанвиле:

— Я хочу быть избавлена от присутствия гнезда еретиков вблизи моего замка.

Герцог и его вооружённый эскорт сразу же поспешили в сарай, где проходила служба гугенотов. Последние было заперли дверь, но солдаты Гиза начали стрелять из своих пистолетов и аркебуз по перепуганным людям. Камень, брошенный в порядке самообороны одним из гугенотов, попал Франциску в щёку, из-за чего потекла кровь. Это послужило сигналом к печально известной «резне в Васси». Шестьдесят четыре человека были убиты либо в сарае, либо при попытке к бегству, и более двухсот получили тяжёлые ранения. В Париже герцога де Гиза встретили как героя. Единственный голос милосердия в защиту гугенотов, как и во время Амбуазского заговора, принадлежал Анне д'Эсте. Между тем резня в Васси пробудила набат гражданской войны.

Когда весть об этом ужасном событии дошла до Монтаржи, Рене приказала охранять городские ворота, не препятствуя входу или выходу ни католиков, ни гугенотов. У герцогини были веские причины для этой и любой другой меры предосторожности. Некоторые магистраты распространили сообщение о том, что гугеноты собираются прийти в церковь Магдалины в ночь Вознесения и выбросить оттуда иконы. Под этим предлогом они разместили там гарнизон из тридцати человек в доспехах, вооружённых пиками и аркебузами. Предыдущей ночью это число было удвоено, и их целью было выйти из церкви в полночь и перерезать глотки всем протестантам, до которых они могли дотянуться в городе.

— Но Богу было угодно, — продолжает хронист, — чтобы мадам, будучи предупреждённой об этом, нанесла упреждающий удар, грубо пригрозив тому, кого ей следовало бы повесить, и запретив городским приставом собираться вместе днём или ночью под страхом телесного наказания. Тем не менее, на следующий день, в семь часов вечера, от шестисот до семисот человек собрались с таким оружием, какое смогли достать, и с шумом, более громким, чем звук набата, бросились в дом слепого хозяина гостиницы, намереваясь убить его, но тот спрятался на чердаке, а его жена, тоже в возрасте, была изуродована и позже умерла.

Не удовлетворившись кровью бедной пожилой женщины, из дома трактирщика они направились в жилище городского судебного пристава Игнаса Куртуа, чья приверженность реформатской доктрине сделала его непопулярным в Монтаржи. Но его дом был защищён лучше, чем первый, и мятежники были отброшены от него, как и от дома старейшины гугенотов по имени Клод Шаперон, который не считал своим долгом практиковать добродетель непротивления, когда разъярённая толпа пришла, чтобы покончить с ним. Шум вскоре достиг ушей герцогини, которая отправила из замка несколько дворян, чтобы унять беспорядки, с большой опасностью для их жизни.

— Тем не менее, — свидетельствует Беза, — это дало некоторую передышку приверженцам религии; они держались настороже, в то время как мадам, поспешно отправив к принцу (Конде) в Орлеан, получила оттуда несколько конных и пеших солдат, которые по прибытии разоружили мятежников по её приказу, их оружие было перенесено в замок. Некоторые из них были заключены в тюрьму, трое из них были повешены по приговору главного маршала, а остальные были освобождены некоторое время спустя — благодаря милосердию Рене.

Решительные меры и твёрдая позиция «дамы Монтаржи» привели, по крайней мере, на некоторое время, к положительным результатам. Её подданные-паписты поняли, что их госпожа не потерпит нетерпимости. Замок Монтаржи стал убежищем для гугенотов из других частей королевства, таких как Париж, Мелен, Немур, Санс, Блуа, Тур, и, более того, даже для нескольких приверженцев католической религии, бежавших от войны. Недаром его ласково называли «Гостиницей Господа». Даже после того, как Конде, увидев, что его враги приближаются к Орлеану, отозвал всех своих людей, герцогиня обеспечила поддержание порядка в Монтаржи.

Однако вскоре после осады Буржа, который капитулировал 31 августа, через Монтаржи прошла католическая армия, вызвав большой ужас у протестантов этого города. Рене, когда услышала о приближении этих нежеланных гостей, «чрезвычайно забеспокоилась» и посоветовала своим приближённым Кулонжу и Пьеру Антену удалиться на время в соседний замок, владелец которого был настроен дружелюбно к ней. Гугенотское же население нашло убежище в замке своей госпожи, который был переполнен и напоминал госпиталь.

Кардинал Лотарингии и Анна д’Эсте, находившиеся в авангарде армии, первыми появились в Монтаржи. Они попытались развеять опасения Рене, заверив её:

— Король не желает ареста никого из гугенотов, а только мятежных повстанцев, которые захватили его города!

Затем прибыл сам Карл IХ, а за ним — герцог де Гиз. Король, как говорят, «очень ласково встретил мадам, свою тётю, несколько раз поцеловал её и проливал слёзы». Отсюда был сделан вывод, что «в то время война ему не нравилась».

— Но его так держали под контролем, — продолжает современник, — что он не мог долгое время разговаривать с Рене наедине.

Тем временем армия, расквартированная в Монтаржи, оправдала страх, с которым ожидалось её прибытие. Так как сами гугеноты были вне досягаемости, то фанатичные солдаты снесли сиденья и кафедру в протестантском храме, а также заново установили столько изображений и алтарей, сколько смогли найти. Те, кто был изгнан из Монтаржи за подстрекательство к мятежу, воспользовались этой возможностью вернуться, высказывая угрозы в адрес тех, кто был вне их досягаемости, о чём было доложено Рене. По её просьбе король приказал провозгласить под звуки труб:

— Никакое оскорбление не должно быть нанесено ни одному человеку любого вероисповедания под страхом смертной казни!

Солдат, осмелившийся нарушить это постановление, был немедленно повешен, беспорядки прекратились, и в городе воцарилось спокойствие.

Но покой самой Рене был нарушен её грозным зятем. Герцог де Гиз перед своим отъездом лишил её власти в Монтаржи и передал её лучнику своей гвардии по имени Рейно, отступнику от реформаторской религии и по этой причине его любимцу. Однако он не удовлетворился этим и решил нанести решающий удар своей тёще-еретичке во время осады Орлеана. К тому времени король Наварры умер от раны, полученной при осаде Руана, принц Конде был пленником в руках Гизов со дня роковой битвы при Дрё, а коннетабль — заперт в Орлеане, так что, казалось, всё было во власти Франциска. Поэтому, не имея причин бояться быть привлечённым к ответственности за свои преступления, он отдал приказ от имени короля, что Рене следует вывезти из Монтаржи, «этого гнезда гугенотов», и обязать поселиться в одном из трёх следующих дворцов: Фонтенбло, Сен-Жермен-ан-Лэ или Венсенский замок.

В оправдание своих действий Гиз заявил:

— Город и замок Монтаржи имеют очень большое значение для службы королю!

Выполнение приказа было возложено на Пулена и Маликорна, капитанов гвардии, которые со своими отрядами должны были вселить ужас в сердце герцогини и принудить её к немедленному подчинению. Горожане поспешили открыть им ворота.

— Сразу же население начало бушевать с ещё большей дерзостью! — свидетельствует хронист.

Из окон своего замка Рене смотрела вниз на разъярённую толпу и свирепых солдат, которые вытащили из постели больного гугенота и безжалостно избивали его. В отчаянии несчастный страдалец бросился в реку, где по нему открыли огонь из аркебуз, а потом добили кинжалами. Но в сердце принцессы не было ужаса. Её ответ на призыв о капитуляции был столь же бесстрашным, сколь и решительным:

— Я ясно вижу, что меня хотят свергнуть не из-за королевской службы. И нет никаких оснований для утверждения, что Монтаржи является местом большой важности, потому что ни город, ни замок не могут выдержать штурма.

Кроме того, Рене отрицала, что в её замке находился хоть один человек, который не был бы смиренным слугой короля.

— Мой переезд, — добавила принцесса, — в любой из вышеупомянутых дворцов, которые не укреплены, и два из которых находятся у самых ворот Парижа, подверг бы меня риску резни, которой я не заслуживаю и которой, как я хорошо знаю, король, мой племянник, не намеревается меня подвергнуть.

Поэтому она умоляла Пулена вернуться ко двору с дворянином из её окружения, чтобы узнать истинную волю Карла IХ. Но во время его отсутствия Маликорн, желая показать себя верным слугой Гиза, который присвоил ему титул шевалье, в надежде на дальнейшее повышение, осмелился угрожать Рене, чтобы заставить её сдаться. Он пугал её штурмом цитадели с помощью таранов и даже зашёл так далеко, что попросил у маршала Бирона несколько пушек, которые тот привёз из Парижа для осады Орлеана. Но «дама Монтаржи» ответила выскочке по-королевски, попросив его остерегаться того, что он делает, поскольку никто во всей Франции не имел над ней никакой власти, кроме короля. И заверила его, что, если он нападёт на её замок с артиллерией, она первой, рискуя своей жизнью, попытается выяснить, настолько он или кто-либо другой безрассуден, чтобы осмелиться убить дочь лучшего и могущественнейшего из королей! После чего, в свой черёд, пригрозила:

— У меня нет недостатка в друзьях и родственниках, которые горячо отомстили бы за любой вред, нанесённый мне, и подвергли бы наказанию самого сурового рода не только Вас, но и Ваших детей, даже тех, кто в колыбели!

Маликорн, не ожидавший такого отпора, дрогнул перед суровой решимостью дочери короля и воздержался от насильственных мер. Должно быть, он с неохотой отказался от этого, поскольку намеревался обогатиться за счёт тех, кто укрылся в поисках безопасности в замке.

Смертельная рана, нанесённая герцогу де Гизу под Орлеаном, окончательно выбила оружие из рук его капитана. Получив поразительные новости, Маликорн поспешил обратно, и, хотя он потом вернулся в Монтаржи, стало ясно, «что с ним всё было так, как с органами, которым не хватает дыхания». Вскоре после этого он вообще покинул это место.

Рене же оплакивала гибель зятя и даже высказала несколько обвинений в адрес Кальвина. В ответ реформатор уверял её, что не раз сдерживал тех, кто жаждал окропить свои руки кровью Гиза:

— Я могу доказать, что исключительно благодаря мне до начала войны отважные люди не пытались избавить мир от него; их сдерживали исключительно мои увещевания.

— Монтаржи был сохранён вместе с теми, — подвёл итог Теодор Беза, — кто удалился туда, каждый из которых впоследствии вернулся в свой дом в надежде воспользоваться эдиктом о мире.

Буря утихла, но «после дождя облака снова вернулись».

Глава 9 В поисках мира

Смерть зятя Рене 24 февраля 1563 года дала небольшую передышку измученным гугенотам. Мир был подписан Конде и королевой-матерью 12 марта, и этот договор был издан в форме «Амбуазского эдикта» семь дней спустя. Таким образом, привилегированным классам была гарантирована «свобода поклоняться Богу» при определённых ограничениях. Акт амнистии отменил все прошлые преступления, но рана была только затянута. Мирный договор не удовлетворил партию гугенотов. Колиньи сказал Конде:

— Одним росчерком пера Вы разрушили больше церквей, чем все силы врага могли бы разрушить за десять лет.

Тем времен Польтро де Мере, убийца зятя Рене, обвинил Колиньи, Субиза и Теодора Безу в соучастии в кровавом преступлении. Хотя те с негодованием отвергли обвинение.

— Но, клянусь своей жизнью и честью, — заявил адмирал, — что не побуждал, не домогался и не искал никого, кто бы сыграл роль убийцы, словами, деньгами или обещаниями.

Таким образом, пытаясь доказать, что он не подстрекал Польтро стать наёмным убийцей и не платил ему за совершение этого преступления, Колиньи дал понять, что, по крайней мере, знал об его замысле.

— Адмирал, — пишет Паскье, его друг, — защищался так слабо, что те, кто желает ему добра, хотели бы, чтобы он либо молчал, либо защищался лучше.

Неудивительно, что Анна д’Эсте не верила в невиновность Колиньи и поэтому обратилась в королевский совет с просьбой о том, чтобы адмирал был отправлен в отставку и предстал перед судом. Когда Колиньи узнал об этом, то выехал из Шатийон-сюр-Луан со свитой из шестисот дворян и направился в Сен-Жермен, где в то время находился двор, к большой тревоге королевы-матери. Екатерина Медичи просила Конде выехать навстречу адмиралу и убедить его вернуться со своей свитой. Д'Анделот, брат Колиньи, предстал перед Советом один и заявил:

— Признание Польтро, сделанное под пытками, было клеветническим.

Несмотря на то, что Анна д’Эсте и семья Гизов не отказались от своего желания отомстить адмиралу, официальное рассмотрение этого вопроса было отложено королём, поскольку Екатерина желала прекращения военных действий. Но как только было объявлено о совершеннолетии Карла IX, мать и вдова покойного герцога де Гиза снова предстали перед королём в длинных чёрных одеждах. За ними последовали дети Франциска с воплями и стонами, а также все родственники и друзья семьи, одетые в траур. Две герцогини бросились к ногам короля, крича:

— Справедливость!

Хотя они не произносили имени адмирала, все знали, что именно в отношении него члены семьи покойного герцога Гиза взывала к мести закона. Король сначала пообещал им «правосудие» и согласился, чтобы парламент Парижа рассмотрел этот вопрос, но кардинал де Шатийон, единственный из трёх братьев, находившихся в то время при дворе, выступил с протестом против суда над Колиньи, зная о пристрастности судей в отношении гугенотов. Тогда Карл IХ распорядился приостановить принятие решения на три года.

Со времени убийства её мужа в Анне д’Эсте произошли большие перемены, и она стала враждебно относиться к Реформации. Придворные дамы-католички считали её своим лидером, что заставило Кальвина пожаловаться на неё Рене:

— …мадам де Гиз выбирает путь, который может привести её в замешательство, если она будет упорствовать, ибо, хотя она и не думает об этом, она стремится разрушить гонимую церковь Франции, которой Бог будет защитником и поддержит это дело. Я… очень желаю, чтобы Ваш авторитет побудил её умерить свои страсти, которым она повинуется, сражаясь против Бога.

Таким образом, Рене пришлось столкнуться с недовольством не только королевского двора и католиков, но и видных гугенотов.

В письме, датированном 1563 годом, она отвечает женевскому реформатору:

— …в то время, когда я готовилась вернуться ко двору в Фонтенбло… мне запретили проповедовать там… и не только в доме короля… но и в том, который я купила… в деревне, который я всегда одалживала и посвящала для этой цели, даже когда меня не было при дворе… Теперь, что касается моих подданных, прошло много времени с тех пор, как я начала (работу), и сейчас я стремлюсь завершить её, если так будет угодно Богу, а что касается членов моей собственной семьи, то в каждом человеке есть… хорошее, на которое Вы должны полагаться в будущем…

Затем герцогиня пожаловалась на Кулонжа:

— Он на кухне ударил больного старика, который не принял нашу религию. Ещё (Кулонж) вводил (в замок) и выводил тех, кого считал нужным…

В конце письма она благодарит Кальвина за новогодний подарок — медаль, отчеканенную её отцом, Людовиком ХII, со знаменитым девизом «Perdam Babylonis nomen» («Я уничтожу имя Вавилона»).

Испанский посол Шантонне доносил королю Филиппу II в начале 1564 года:

— Герцогиня Феррарская покинула двор, что действительно является очень заметным событием, поскольку в её апартаментах ежедневно проводились молитвы и молебны.

Узнав о жалобах вдовы, Кулонж наябедничал своему патрону:

— Рене хочет участвовать в заседаниях Синода… Но если Павел считал, что женщины должны молчать в церкви, то тем более они не должны участвовать в принятии решений. Как будут паписты и анабаптисты издеваться, когда увидят нас, управляемых женщинами!

Судя по тому, что Кальвин не спешил отзывать Кулона, он был согласен с тем, что женщин не следует допускать к управлению Церковью. Между тем Рене не стеснялась высказывать своё негодование по поводу насилия, которое не только католики, но и гугеноты применяли к своим врагам, о чём 21 марта 1564 года написала в Женеву:

— …я сокрушаюсь, что Вы не знаете, как некоторые в этом королевстве себя ведут. Они даже нападают на простых женщин, убивают и душат их. Это противоречит заветам Христа. Я говорю это из великой любви, которую испытываю к реформированной религии…

Хотя в Синод Рене не допустили, но за свои решительные действия в поддержку протестантов она, в конце концов, удостоилась похвалы Кальвина, и одно из его последних писем на французском языке, отправленное со смертного одра, было адресовано ей. Духовный отец Рене скончался в Генуе 27 мая 1564 года. Не может быть никаких сомнений в том, что она искренне оплакивала тяжёлую утрату, которую тогда перенесла. Кальвин не только давал ей советы по некоторым практическим вопросам, но и его дружба, должно быть, была мощной поддержкой для принцессы в трудные времена. Теодор Беза тоже признавал долгую и тесную дружбу, существовавшую между реформатором и герцогиней.

В начале 1564 года началось большое путешествие двора, целью которого, по замыслу Екатерины Медичи, было «показать Франции короля, а королю — Францию». Кроме того, флорентийка хотела встретиться в Байонне со своим зятем Филиппом II, королём Испании (но тот не приехал, отправив вместо себя жену, Елизавету Валуа, и герцога Альбу). Возвращение планировалось не ранее мая 1566 года. Как раз в это время Рене узнала о том, что её старший сын направляется в Инсбрук, чтобы жениться на Барбаре Австрийской, восьмой дочери Фердинанда I, императора Священной Римской империи. Путь Альфонсо II лежал через Францию. Летом 1565 года он решил встретиться с Карлом IX, который как раз продвигался по южным провинциям своего королевства. Французский двор оказал герцогу Феррары радушный приём.

— Надеюсь, Вы поживёте у меня в замке? — предложила ему Рене, приехавшая повидать сына.

— Уж скорее, матушка, я поселюсь среди чумных, чем буду жить среди еретиков! — отрезал Альфонсо.

После чего деловито добавил:

— Вы должны потребовать у короля возвращения Вам наследства Ваших царственных родителей!

— Но ведь, согласно моему брачному контракту, я отказалась от этих владений, сын мой!

— Вас обманули! Поэтому Вы должны обратиться в королевский суд ради меня!

Однако Рене было что возразить сыну:

— А как же Ваши сёстры? Лукреция и Элеонора до сих пор не замужем, хотя Вы обещали мне позаботиться о них.

Герцог, не горевший желанием тратиться на приданое сестёр из-за того, что ему предстояли большие расходы на собственную свадьбу, сразу надулся:

— Но что я могу поделать, если для них нет достойных женихов?

— А сын герцога Урбино? Ведь он должен был жениться на Элеоноре.

— Да, но я был вынужден отказать Франческо делла Ровере в её руке. Ваш отъезд, матушка, так повлиял на мою младшую сестру, что её здоровье резко ухудшилось. Вы бы знали, сколько я потратил денег на её лечение грязями!

После слов сына Рене сразу ощутила угрызения совести:

— Хорошо, я попробую отсудить для Вас Бретань.

Все историки и летописцы согласны с тем, что двор Альфонсо II был очень весёлым и беззаботным. Турниры, охота, пиры и разнообразные празднества требовали значительных расходов. Герцог был душой всего этого веселья. В молодости при французском дворе он обучился борьбе, фехтованию и другим физическим упражнениям, любил охоту, рыбалку и плавание. А также вместе с сёстрами разделял любовь к музыке, пению и танцам. Антонио Фриззи, итальянский историк ХVIII века, утверждает в своей книге «Воспоминания в истории Феррары», что иностранцев удивляло при герцогском дворце большое количество учёных и музыкантов, причём певцов иногда вызывали даже из монастырей. Кроме музыки, придворные любили также литературные диспуты и театральные представления, декорации к которым изготавливали известные художники. Так, во время свадебных торжеств в честь брака Альфонсо II и Барбары Австрийской, заключённого 5 декабря 1565 года в Ферраре, был построен «Храм любви» и состоялся грандиозный турнир, который продлился до 9 декабря.

— Они несли на себе мечи и доспехи, — пишет Мариэлла Карпинелло в своей книге «Лукреция д’Эсте, герцогиня Урбино» об участниках турнира, — но были воинами такими же изящными, как дамы, прилагали массу усилий, чтобы уложить волосы и бороду, и не выходили, пока полностью не причешут их.

Что касается религии, то Альфонсо II каждое утро неукоснительно посещал мессу, а для богохульников ввёл систему штрафов. Если кто-либо считал равными Бога и Марию, тому полагалось заплатить 6 лир, а за оскорбление святых — 3 лиры. В случае рецидива штраф увеличивался, отпетым же еретикам могли отрезать язык. Кроме того, герцог принимал участие в паломничествах к знаменитым святыням. С этой целью устраивались процессии придворных, переодетых ангелами, святыми, демонами и даже Христом и Девой.

Вся эта атмосфера была совершенно противоположна той, в которой прошло детство и юность сестёр герцога. Как известно, они получили прекрасное образование, но, вероятно, нередко были свидетелями ссор своих родителей. После того, как Рене практически переселилась на виллу Консандоло, она забрала дочерей с собой, желая воспитать их в своей вере. Когда же их мать уехала на родину, перед Лукрецией и Элеонорой словно распахнулись двери темницы. Каждая по милости брата получила собственные апартаменты, украшенные великолепными картинами, собственный двор, состоящий из двадцати восьми человек, содержание в размере 200 скудо в месяц, и, по сути, пользовалась неограниченной свободой.

— Это было для Лукреции самое прекрасное время её жизни, — утверждает всё та же Мариэлла Карпинелло.

В окружении поэтом, учёных, художников и музыкантов свободолюбивая девушка, которая была воплощением бодрости и жизненной силы, отдалась удовольствием. Вероятно, кавалеров у Лукреции хватало. Поэт Торквато Тассо в своих сонетах утверждает, что у неё были глаза цвета сапфиров, волосы «как золото звёзд», белая кожа и высокая величественная фигура. Также он говорит о её мягком гармоничном голосе и хвалит её вышивку. Между тем Лукреции уже было далеко за двадцать. Нельзя сказать, что к ней никто не сватался. В одиннадцать лет её хотели выдать замуж за Франциска де Гиза, но в итоге он достался её старшей сестре, как и второй жених, герцог Немурский. Но, кажется, Лукреция сама не слишком стремилась к браку. При феррарском дворе ходили сплетни об её любовной связи с графом Эрколе Контрари, капитаном герцогской конной гвардии.

В отличие от сестры, мягкая и нежная Элеонора предпочитала уединение. В 1560 году Рене пыталась организовать её брак с протестантским принцем, Франциском Клевским, но Альфонсо II отказал ему под предлогом нездоровья сестры. То же произошло и с сыном герцога Урбино. После чего к Элеоноре уже больше никто не сватался.

Но больше всего Рене, должно быть, огорчало поведение её любимой старшей дочери.

В 1566 году в Мулене Колиньи под присягой поклялся, что не виновен в убийстве герцога Гиза, после чего Анна д'Эсте и кардинал Лотарингии по приказу короля обняли его, и взаимно пообещали больше не питать неприязни друг к другу. Но молодой герцог Генрих де Гиз и его дядя д'Омаль не участвовали в этой церемонии. Коварная Екатерина воспользовалась этой возможностью, чтобы заставить Рене отправить в Мулен «своих министров». Но принцесса отказалась прислать своих приближённых из Монтаржи, и правильно сделала, потому что была сделана попытка арестовать одного из придворных королевы Наваррской. По некоторым свидетельствам, всеобщая резня лидеров гугенотов уже была запланирована, и Мулен должен был стать ареной тех ужасов, которые впоследствии разыгрались в Париже в 1572 году.

— …только Колиньи и другие вожди пришли в полном составе, и поэтому кровавое деяние было отложено до более удобного случая, — утверждает Гийом де Феличе, историк ХIХ века, в своей «Истории протестантов Франции».

В свой черёд, Анна д’Эсте лишь внешне примирилась с адмиралом, несмотря на то, что раньше она благоволила к реформаторам, заставив Карла де Гиза однажды заявить:

— Я знал, что моя невестка была протестанткой, и что она заставила своего сына в частном порядке обучаться Аугсбургскому исповеданию.

Вскоре после Мулена вдовствующая герцогиня де Гиз вступила в брак с Жаком Савойским, герцогом Немурским. Поэтому королевский двор считал, что дальнейших требований «правосудия» с её стороны быть не могло, так как она уже выразила свою привязанность к «одному из самых совершенных принцев, вельмож или дворян», каковым считали Немура. Все отмечали, что он достоин руки «прекрасной и самой одухотворённой принцессы Европы». Но была одна загвоздка: Жак, даже если юридически не был связан узами брака с Франсуазой де Роган, ближайшей родственницей королевы Наварры, в письменном документе обязался стать мужем этой дамы и по строжайшим законам чести не должен был жениться ни на ком другом, кроме неё. Антуан Бурбон горячо поддерживал свою родственницу, и после его смерти Жанна д'Альбре продолжила это дело. Хотя Франсуаза была протестанткой, Немур, обратившись к папе с просьбой освободить его от обязательств перед ней, столкнулся с небольшими трудностями. В конце концов, французский двор подтвердил благоприятное решение папы, и Жак женился на Анне д’Эсте, к большому удовольствию королевы-матери и Карла IX. Бракосочетание было совершено кардиналом Лотарингии в Сен-Море в мае 1566 года. Однако Рене при этом не присутствовала, а королева Наварра покинула двор, возмущённая несправедливостью, проявленной по отношению к её покинутой родственнице. Церемонию бракосочетания попытался прервать дворянин, посланный Франсуазой де Роган, но у него ничего не вышло.

— Кто станет сурово критиковать шаг, вызванный позорно оскорблёнными чувствами, или упрёк, которого столь явно заслуживает вероломный поклонник? — вопрошал современник.

В этом же году до Франции докатились отголоски спора между кардиналами Ипполито и Луиджи д’Эсте. Несмотря на то, что внешне дядя и племянник все эти годы поддерживали видимость взаимопонимания, в душе они затаили неприязнь друг к другу. Младший сын Рене был транжирой и даже занимал деньги у своей сестры Элеоноры. Поэтому, когда его дядя тяжело заболел, молодой кардинал, не дожидаясь наследства, отправил своих агентов во Францию, чтобы взять под свой контроль его бенефиции. После своего выздоровления возмущённый Ипполито пожаловался на него Альфонсо II, однако Луиджи поддержали мать, старшая сестра и кардинал Лотарингии. Дядя и племянник поссорились до такой степени, что это едва не привело к потере церковных владений. Тем не менее, Луиджи добился сохранения опеки над ними благодаря Екатерине Медичи, обойдя кардинала Феррарского. Чтобы предотвратить окончательный разрыв между ними, Альфонсо II взял на себя роль посредника. Но это была не просто личная вражда: младший сын Рене, с одной стороны, усилил своё влияние в Риме, а, с другой стороны, укрепил связь с Францией.

Межу тем Монтаржи по-прежнему был надёжным убежищем для преследуемых гугенотов, но тлеющее пламя гражданской войны набирало силу в других местах. Поведение Екатерины Медичи внушало реформаторам крайнее недоверие:

— Её снова видели со своими сыновьями на церковных процессиях; она удалила от двора всех дам, которые перестали посещать римско-католические службы и церемонии; где бы ни появлялся двор, протестантское богослужение было запрещено на много миль вокруг.

Прибытие герцога Альбы в Нидерланды ускорило вторую религиозную войну во Франции. Правительство начало вооружаться под предлогом подготовки к возможному вторжению кровавого полководца Филиппа II. Но вскоре стало понятно, что новые призывы, как французских, так и швейцарских солдат, должны были сокрушить обречённых гугенотов. Они, в свою очередь, — «тайно объединённые и вооружённые» — решили перехватить инициативу и, застав двор врасплох во время его пребывания в Монсо, захватить короля. Мятежники надеялись таким образом избавить его опасного влияния кардинала Лотарингии и добиться увольнения швейцарцев. Но проект провалился. Двор совершил побег в Мо, и там по совету герцога Немурского постановил, что Карл IХ должен отправиться в Париж. Второй муж Анны д’Эсте предпринял все необходимые меры, поместив короля в центр швейцарского батальона, насчитывавшего 6000 человек, которым сам принял командование. Таким образом, принц Конде не осмелился атаковать его.

Переговоры оказались безрезультатными, и начались военные действия. 10 ноября 1567 года произошла кровавая битва при Сен-Дени. Конде командовал гугенотами, а старый коннетабль Монморанси — армией короля и пал в сражении.

— Война разгорелась вовсю, — пишет Гийом де Феличе. — Наконец, принц Конде, получив сильные вспомогательные силы под командованием Яна Казимира Пфальцского, осадил Шартр, одну из житниц Парижа.

Одновременно герцог Анжуйский, брат короля, приблизился к Монтаржи. Но Рене, благодаря умелым переговорам, удалось навязать принцу идею того, что её городок, расположенный на речной стратегической оси, должен оставаться нейтральным.

Как только удача начала улыбаться гугенотам, двор решил ввести их в заблуждение и предложил восстановить прежний эдикт об умиротворении, но отказался предоставить гарантии его исполнения. Колиньи не был обманут этими предложениями, но, к сожалению, смерть Шарлотты де Лаваль, его верной жены, заставила его уехать в Шатийон-сюр-Луан, где он оставил её с их детьми, и откуда она вела переписку со своей близкой подругой, герцогиней Рене, по вопросам, представляющим взаимный интерес. Во время отсутствия адмирала в лагере гугенотов взяли верх противоположные мнения. Мирный договор был подписан, несмотря на справедливые опасения Колиньи, в Лонжюмо 20 марта 1568 года.

Тем не менее, двор не собирался выполнять его условия, несмотря на то, что папа, король Испании и католические князья Европы обвиняли Екатерину Медичи в терпимости, проявленной к реформаторам. Между тем она вела свою тайную игру, о которой никто не подозревал. Мирный договор в Лонжюмо был простым обманом, призванным усыпить бдительность гугенотов, чтобы, будучи рассеянными и разоружёнными, они могли стать легкой добычей своих врагов. Неискренность двора вскоре стала слишком очевидной. Швейцарские войска не были отправлены обратно, протестантское богослужение было запрещено во всех местах, принадлежащих королеве-матери и её сыновьям. Герцог Немурский отказался выполнять условия договора в Лионе и Гренобле, местах, находящихся под его юрисдикцией. Папа восхваляя его, а Екатерина не винила за неповиновение. Католическое население совершило массовые убийства беспомощных гугенотов в нескольких важных городах, которые остались безнаказанными.

Наконец, Конде и Колиньи получили сведения о том, что было принято решение об их аресте. Они немедленно обратились к королю с петицией, в которой изложили недовольство гугенотов многочисленными нарушениями недавнего договора, вину за которые они возложили только на кардинала Лотарингии, оправдав в этом своего суверена. После чего сбежали со своими семьями в Ла-Рошель. С другой стороны, королевский совет обнародовал указ в Сен-Море, запрещающий под страхом смерти и конфискации имущества исповедовать протестантскую религию по всему королевству. Поэтому гугенотам ничего не оставалось, как возобновить войну.

Королева Наваррская присоединилась к вождям гугенотов в Ла-Рошели со своим сыном принцем Генрихом и 4000 человек. Нормандия, Пуату, Перигор, Прованс предоставили подкрепления, и Конде и Колиньи оказались во главе сильнейшей армии, которой они когда-либо командовали. Третья религиозная война началась при более благоприятных обстоятельствах, чем предыдущая. Лидеры гугенотов часто применяли к себе высказывание афинского стратега Фемистокла: «Мы погибли бы, если бы не наше разорение», и двор, поражённый их неожиданным выступлением, позволил им захватить главные города на западе Франции. Но 13 марта 1569 года роковая битва при Жарнаке лишила реформаторов одного из их доблестных вождей, принца Конде., в то время как Д'Андело, брат Колиньи, умер от лихорадки в Сент-Луисе 27 мая. Катастрофа при Монконтуре 3 октября, когда Колиньи получил три ранения и потерпел поражение, казалась, увенчала несчастья гугенотов.

Резня реформаторов в Орлеане в 1569 году привела к их массовому бегству в замок Рене.

— Это последнее сборище протестантов в Монтаржи, — сообщает историк д'Обинье во «Всемирной истории», — побудило… короля, заставить Рене прогнать 460 человек, из которых две трети были женщинами и грудными детьми.

Заливаясь слезами, она сказала капитану Маликорну, который после гибели своего покровителя Гиза перешёл на службу к королю:

— Если бы у меня на подбородке было то, что у Вас, я убила бы Вас собственными руками, как вестника смерти!

Так как Рене отказалась ему подчиняться, на помощь Маликорну двинулся герцог Алансонский. Младший брат короля велел передать вдове:

— В Монтаржи ежедневно вынашивались заговоры против Его Величества, поэтому по воле короля Вы не только должны изгнать реформаторов и их вождей, но и прекратить исповедовать реформированную религию или же переехать в какое-нибудь другое место.

На что Рене ответила принцу:

— Я слишком близкая родственница короля, поэтому он не может так плохо относиться ко мне. А те, кому я дала приют, всего лишь безобидные бедняки, которые не вмешивались ни во что, что могло иметь хоть малейшее значение для королевства. Кроме того, я не могу покинуть место, которое принадлежит мне, и где я хочу жить и умереть, не отказываясь от той религии, которая была разрешена мне королём…

Однако в конце сентября она была вынуждена выгнать большинство гугенотов, укрывшихся в Монтаржи, так как ей угрожали разместить там гарнизон. Тем не менее, она сделала всё, чтобы облегчить их участь.

— Поскольку там было несколько семей, — читаем у того же д'Обиньи, — много женщин и огромное количество молодых и пожилых людей, неспособных выдержать долгое путешествие, в которое они были вынуждены отправиться, и могли оказаться во власти тех, кто ждал только возможности уничтожить их, она снабдила эту бедствующую компанию ста пятьюдесятью фургонами, восемью дорожными каретами и огромным количеством лошадей… Однако едва они перешли Луару, как этим преследуемым существам стали угрожать новые опасности. Капитан римско-католической армии по имени Картье с отрядом примерно из 200 всадников был отправлен на расправу с ними. Вожди, сопровождавшие беглецов, увидев на соседнем холме приближающиеся банды убийц, бросились на колени вместе со своей робкой паствой… и начали петь псалом. Но спасение было близко. Тот, в кого они верили, дал повеление спасти их. Внезапно с противоположной стороны между двумя холмами появился отряд из 800 всадников под командованием капитана дю Бека де Бурри, гугенота, который направлялся со своим отрядом из Буржа в Ла-Шарите. Он неожиданно напал на врага, обратил его в бегство и в безопасности сопроводил до последнего места дрогнувший отряд беглецов из Монтаржи.

Тем временем Рене молилась и «трудилась во имя мира». Война наполняла её душу горестным отчаянием. Кому она написала следующее письмо 20 августа 1569 года, не указано, но оно убедительно выражает в нескольких простых словах её тревогу:

— Моя кузина, я… умоляю Вас… приложить все усилия, как, я знаю, Вы привыкли делать, любым доступным для Вас способом, стремясь достичь прочного мира, в этом стремлении я, со своей стороны, приложу все свои силы, если Богу будет угодно…

Храбрость и умелое командование Колиньи вдохновило гугенотов после поражения при Монконтуре. Само его имя внушало доверие, и люди сплотились вокруг него, гордясь тем, что сражались под началом такого великого полководца. Его вера не ослабела, «ибо сердце его было твёрдо, уповая на Бога». Один талантливый писатель говорит о нем:

— Он никогда не отличался той исключительной жизнерадостностью духа, которая была у Конде, но он владел безмятежной силой духа, которая, возможно, в целом была эффективнее как для него самого, так и для других, твёрдая решимость человека, который подсчитал цену своего дела, прежде чем взяться за него, и был готов к этому до конца.

Колиньи перезимовал в Лангедоке и «отклонил два предложения мира от двора, потому что они не предполагали достаточной терпимости». Но королю не терпелось начать жизнь, полную празднеств и потворства своим желаниям, к тому же, воевать ему мешала истощённая казна. Разногласия в католическом лагере помогли делу мира, и Колиньи, получив удовлетворительные гарантии, подписал его в Ла-Шарите 8 августа 1570 года. Эдикт об умиротворении был опубликован в Сен-Жермен-ан-Лэ и немедленно зарегистрирован во всех дворах королевства. Гугеноты получили свободу вероисповедания во всех местах, которые были в их распоряжении, кроме того, по два города в каждой провинции для совершения богослужений, амнистию за прошлое, равное право приёма на государственные должности и разрешение проживать в любом городе. Кроме того, им во владение отдали города с заложниками на два года: Ла-Рошель, Ла-Шарите, Коньяк и Монтобан. Колиньи же был призван в совет Карла IX, который принял адмирала со всеми знаками почтительной привязанности.

Но, хотя военные действия на некоторое время прекратились, две стороны не примирились. В душе Екатерина Медичи затаила злобу к гугенотам. Жестокий совет герцога Альбы, данный ей в Байонне в 1565 году, не был забыт:

— Убейте лидеров, ибо десять тысяч лягушек не стоят головы лосося.

Тем не менее, на некоторое время воцарилось кажущееся спокойствие, и гугеноты начали надеяться, что их ждут лучшие времена.

Глава 10 Дети Рене

Помимо внешних потрясений, которые так сильно осложнили годы вдовства Рене во Франции, были и другие источники мучительного беспокойства, заключающиеся в неустроенном состоянии её личных дел, о которых мы узнаём из её письма сыну, герцогу Альфонсо II:

— Я уже писала об… утомительных процессах, которые я вела из любви… к Вам, чтобы удовлетворить Вас, сын мой… о чём покойный Альвароти, Ваш посол, возможно, рассказал Вам и засвидетельствовал те… расходы, которые я понесла… с целью достижения успеха… С тех пор я предприняла несколько поездок ко двору и в Париж и представила петиции королю в его совете в Лувре (копии я отправила Вам), на которые ответа дано не было. (Я также) присутствовала в городе Париже, в резиденции канцлера, где был собран королевский совет, и изложила свои требования, как упоминалось выше, и потребовала свои 250 000 ливров, поскольку у меня отняли Жизор и Вернон, и (они) стали частью удела монсеньора герцога, моего племянника… У меня остался только Шартр, который даёт мне всего 1100 ливров (дохода), и с каждым годом обходится мне всё дороже. А потом снова начались войны, во время которых было невозможно вести дела; и… я договорилась со своей дочерью (Анной д’Эсте) и предоставила ей полномочия действовать от моего имени в осуществлении такого рода сделки, чтобы я не могла потерять всё… Она сделала так много, что моя петиция была подписана и Жизор и Вернон остались за мной и были объявлены моими… Тем не менее, после столь упорного труда я снова обнаружила, что мои дела в таком состоянии, что мне приходится начинать всё сначала… Более того, в отношении Бретани они ссылались на статуты и постановления штатов, поддерживаемые штатами страны… помимо очень крупных долгов… покойного короля, моего отца, которые они потребовали, чтобы я погасила, и такими средствами… они препятствовали мне, как делают это до сих пор… Кроме того, меня заверили, что по законам… по прошествии времени я была лишена этого права, так что осталось бы только (обратиться) к оружию и начать войну, которая только принесла бы… разногласия… в наших домах и государствах. Итак, учитывая все эти вещи и время, по истечении которого я больше не могла отстаивать свои права, трудности, возникшие на моём пути… заставили меня с готовностью подчиниться совету согласиться на мирное урегулирование (иска) и принять договорённости, которые Вы видели и которые я считаю более выгодными для… всех моих детей и потомков, чем завещать им после моей смерти ведение судебного процесса по праву, слишком сомнительному и запутанному…

Тяжба была долгой и завершилась компромиссом, заключённым 23 декабря 1570 года: Карл IX пообещал вознаградить Рене «денежной суммой» и сделал Монтаржи герцогством. Кроме того, она была возведена в ранг пэра. Исполнение контракта впоследствии было заблокировано генеральным прокурором короны, который отказал в его регистрации. Рене так ничего и не получила.

В январе 1571 года во Францию снова прибыл Луиджи д’Эсте. Ещё раньше он добился от Карла IХ согласия на передачу ему должности викария своего дяди. Поэтому целью кардинала было ускорить своё назначение и проследить за тем, чтобы наследство Ипполито д’Эсте не ускользнуло от него.

Луиджи рассказал матери о сильном землетрясении в Ферраре 16 и 17 ноября 1570 года, из-за чего замок Эстенсе получил значительные повреждения и пришёл в негодность. Были повреждены также городская стена, ратуша и другие здания. Но особенно пострадали церкви. Треть населения бежала из города, а двор герцога переместился в палаточный городок, возведённый на территории сада Сан-Бенедетто в пригороде.

Альфонсо II обратился к папе за помощью, чтобы восстановить Феррару, однако не получил от него ничего, кроме строгого выговора:

— Феррара вполне заслужила Божий гнев за то, что Вы недостаточно преследовали убийц Христа!

Пий V имел в виду евреев, против которых герцог, подобно своему отцу, никогда не предпринимал никаких действий, хорошо зная об их значительном вкладе в экономический и культурный успех города. До землетрясения Альфонсо II мог игнорировать все требования Святого Престола благодаря крепкой дружбе с Карлом IХ.

— Иудеи ни в чём не виноваты! А землетрясение произошло потому, что в Ферраре зыбкие почвы! — отверг обвинение учёный сын Рене.

После чего взял контроль над восстановлением города в свои руки. Замок Эстенсе был отремонтирован в рекордно короткие сроки и в марте 1571 года Альфонсо II торжественно въехал в Феррару.

Однако Рене тоже увидела в землетрясении знак Божий. Она стала уговаривать Луиджи отречься от церковного сана и жениться:

— Иначе, сын мой, дом Эсте может потерять герцогство!

Опасения герцогини были вполне объяснимы: брак её старшего сына с Барбарой Австрийской был счастливым, но бездетным. Вдобавок, она, как и первая жена Альфонсо II, подхватила туберкулёз. Жизнь в палатке обострила её болезнь и 19 сентября 1572 года Барбара скончалась. Интересно, что в этот раз уже никто не обвинял герцога Феррарского в отравлении.

— Мой брат всегда может жениться снова, и, даст Бог, в третий раз ему повезёт, — легкомысленно отмахнулся кардинал в предвкушении наследства дяди.

Карл IХ, как явствует из его послания папе, принял сторону Луиджи:

— Достопочтенный отец… я пишу Вам своё последнее письмо в пользу моего кузена, кардинала Эсте, и очень хочу, чтобы Вы… предоставили ему то, что он желает получить от Вашего Святейшества, то есть бенефиции его дяди, кардинала Феррарского, и его имущество… прошу Вас сделать это для него — доставить удовольствие человеку, которого я люблю и который это заслуживает…

В свой черёд, желая доставить удовольствие королю, кардинал выписал из Италии Торквато Тассо и представил его французскому двору. Поначалу в Париже к поэту отнеслись весьма благосклонно, он писал там сонеты и мадригалы. Но потом у него закончились деньги, которые выделил ему Луиджи, и поэт вынужден был вернуться в Италию.

Вскоре Ипполито д’Эсте тяжело заболел и помирился с племянником. В ночь на 1 декабря 1572 года, всего за несколько часов до смерти, кардинал Феррарский всё-таки подписал завещание в пользу Альфонсо II и Луиджи д’Эсте, в ущерб своему брату Франческо. Этот акт стал яблоком раздора в семье на протяжении многих лет. Сначала Франческо д’Эсте начал судебный процесс против племянников, а потом уже стали судиться сыновья Рене. В результате им пришлось обратиться к арбитражу Рима. Луиджи достались роскошные дядины виллы в Монтекавалло и Тиволи, где, несмотря на свои многочисленные долги, он собрал неплохую коллекцию картин. Своё же имущество впоследствии кардинал д’Эсте завещал брату, Альфонсо II.

Кроме тяжбы за имущество дяди, дети Рене были также втянуты в ещё один многолетний процесс за наследство матери. Тремя главными действующими лицами этой драмы выступали два её сына и старшая дочь. Причём Альфонсо II и Анна д’Эсте проявляли в этом деле особую непримиримость, позволившую Луиджи выступать посредником между ними. Как известно, Рене предоставила дочери право от своего имени вести переговоры с французским двором по вопросу Бретани. Переписка между ними свидетельствует о «заботе и усердии», с которыми Анна д'Эсте занималась всеми деловыми вопросами матери. Она даже нашла документ, в котором Людовик ХII подтверждал права Рене на Бретань. Бдительная и трудолюбивая, герцогиня Немурская реагировала на каждое требование быстротой действий, и её практический ум не пренебрегал деталями менее возвышенных занятий, чем те, которыми когда-то она занималась с Олимпией Морато.

Жаль, что придворные интриги, пагубное общение с Екатериной Медичи и её личные отношения с Гизами оказали своё пагубное влияние на Анну. Печальнее всего сравнивать то, какой она была, с тем, какой она стала. Но Рене цеплялась за неё со всей своей материнской нежностью. Второй муж Анны д’Эсте, Жак Савойский, хотя и был отнюдь не безупречным человеком, но в целом выгодно отличался от Гиза, возможно, потому, что рано отошёл от общественной жизни из-за ухудшающегося здоровья. В 1569 году ему было поручено совместно с герцогом д'Омалем, братом Франциска де Гиза, воспрепятствовать переходу через Луару войскам, которые шли на помощь гугенотам. Это предприятие провалилось из-за упрямства д'Омаля, и Немур, опасаясь, что Гизы свалят всю вину на него, удалился в своё герцогство Женевское, где пытался отвлечься от своих телесных и душевных проблем, занимаясь литературой и изящными искусствами. Переписка Рене с ним не оставляет места для сомнений в добром отношении, которое она питала к своему новому зятю.

26 июня 1572 года герцогиня сообщала ему из Монтаржи:

— Сын мой, с момента (получения) нескольких писем, которые Вы написали мне, и тех, которые моя дочь, Ваша жена, принесла мне, когда она вернулась в Ваше жилище в Париже, я узнала о лёгком приступе подагры, неожиданно настигшем Вас, и о болезни Вашей маленькой дочери, из-за чего Ваша жена слегла на кушетку, где я её и оставила, чего я бы не сделала, если бы не требования сиделки и врачей, которые заявили, что она нуждается в покое и что ничто не должно её утомлять… Я искренне хотела поехать к Вам, но она не сможет этого сделать до тех пор, пока не… выздоровеет… я… хочу предложить… использовать меня для Вас и Ваших маленьких детей во всём, что будет Вам приятно; и я буду молить Бога, сын мой, вернуть Вас обратно с таким крепким здоровьем, счастьем и довольством, какого я желаю для Вас…

Кроме того, Рене сделала к этому письму одну приписку об одном важном событии, которое должно было повлиять на судьбы многих людей:

— Сын мой, я едва не забыла сказать Вам, что, если, храни меня Бог, я буду в здравии, то очень скоро вернусь ко двору, будучи приглашённой королём и королевой-матерью на свадьбу мадам, Вашей племянницы…

Речь здесь идёт о предстоящем бракосочетании 18 августа Генриха Наваррского с Маргаритой Валуа, сестрой короля, празднества по случаю которого закончились, как известно, Варфоломеевской ночью.

К счастью, Рене остановилась не в Лувре, а в отеле герцога Немурского, что спасло ей жизнь. Точно известно, что в ночь с 23 на 24 августа (канун праздника Святого Варфоломея) 1572 года, когда католики устроили бойню прибывших на свадьбу гугенотов, апартаменты вдовы охраняли гвардейцы её второго зятя. Так как Жака Савойского не было в Париже, о матери позаботилась Анна д’Эсте. Последняя не осмелилась помешать Рене укрыть под крышей дома своего зятя столько гугенотов, сколько та смогла. Хотя, согласно документам, именно герцогиня Немурская была вдохновительницей Варфоломеевской ночи, а головорезы её сына, Генриха де Гиза, ворвались в дом пятидесятипятилетнего адмирала Колиньи и зверски убили его. Екатерина Медичи потребовала, чтобы Рене выдала спасённых гугенотов и отреклась от протестантизма. Тем не менее, дочь Людовика ХII проигнорировала её приказ. Только спустя девять дней ей разрешили под охраной феррарского посла вернуться в Монтаржи, но запретили проводить там протестантские службы под угрозой выселения из замка. Она посещала мессу и заявляла, что является скромной и послушной дочерью папы римского, но постоянно и без колебаний помогала всем, кто приходил к ней, «на свой страх и риск», до самой смерти.

Сохранилось письмо Анны д’Эсте своей матери, датированное 11 сентября 1572 года. Кто бы заподозрил его автора в соучастии в кровавой резне гугенотов, совершённой так недавно?

— Мадам, не имея никаких известий о Вас с момента Вашего прибытия в Монтаржи, я решила послать Вам этого лакея, через которого я очень смиренно умоляю Вас написать мне о себе и о Вашем положении, а также, слышали ли Вы что-нибудь о месье, моём муже; потому что с того момента, как мне дали понять, что он отправится сюда, у меня не было определённой информации о том, продолжит ли он своё путешествие или… отложил его, услышав о том, что произошло… Здесь, кажется, всё очень мирно, и ни одно убийство не совершено, ни один оскорбительный акт, о котором я слышала, не продолжался в отношении кого-либо… Я пришлю Вам постановление, как только оно будет напечатано, как не премину поступить со всеми другими указами и ордонансами, которые будут изданы впоследствии… Мадам, что касается моего здоровья, мне кажется, что за прошедшие три ночи я отдохнула лучше, чем привыкла, что принесло мне много изменений и надежду очень скоро увидеть себя в здравии и процветании, чтобы оказать Вам скромную и очень нежную услугу, которой я Вам обязана…

Нет никаких сомнений в том, что убийство адмирала было санкционировано Анной д'Эсте, и, следует признать, что есть что-то пугающее в спокойствии вышеупомянутого послания, в лёгкости, с которой герцогиня переходит от кровавых политических событий к личным делам.

Эдикт, о котором она благосклонно отзывается, был следствием противоречивой политики двора, который после Варфоломеевской резни был крайне озадачен тем, как объяснить или оправдать свои варварские действия в глазах христианской Европы. В нём события Варфоломеевской ночи трактовались как инцидент личной вражды между домами Шатийонов и Гизов. Однако никто не верил этому объяснению, и тогда Карл Х решил издать новую декларацию, где говорилось: гугеноты измышляли напасть на короля, но их планы были раскрыты и предупреждены. О чём также написала матери Анна д’Эсте:

— Мне жаль говорить Вам одну вещь, которая вас опечалит… но король издаст указ, потому что он хочет, чтобы все в его королевстве ходили на мессу.

И как не увидеть руку карательного Провидения в трагической смерти герцога Генриха де Гиза, и его брата-кардинала, убитых в замке Блуа в 1588 году по приказу Генриха III, последнего короля из династии Валуа? Случилось так, что Анна д'Эсте, когда её привезли пленницей в Блуа после убийства её сыновей, увидела в нише ворот конную статую своего деда, Людовика ХII, и в трогательных выражениях обратилась к памяти Рене:

— О, мама! когда Ваш отец строил эти стены, Вы не ожидали, что мои дети будут изрублены там на куски!

Именно она подстрекала Жака Клемана к убийству Генриха III в 1589 году. Поэтому неудивительно, что в последние годы жизни Анна, пережившая двух мужей и трёх сыновей, страдала расстройством психики.

Письмо Рене к герцогине Немурской, написанное в Монтаржи 12 марта 1573 года интересно тем, что там есть упоминание о второй её дочери Лукреции, герцогине Урбинской:

— Дочь моя, получив Ваше письмо… я собиралась немедленно отправить Вам ответ, но М. Франко Нолло (доверенное лицо Лукреции д'Эсте) вернулся ко мне, чтобы получить инструкции относительно книг моей дочери, принцессы Урбино, о которых Вы часто говорили мне… Я показала… Нолло упомянутый протокол, составленный в Париже, после того, как он пообещал мне не говорить об этом никому, кроме моей упомянутой дочери, и когда он увидел этот протокол, он был уверен, что ни моя упомянутая дочь, ни кто-либо… не будут удовлетворены им; что в силу своей доверенности и документов, которые у него были, он не может его принять. Я передала ему другой для передачи моей упомянутой дочери д'Урбино, чтобы она могла ознакомить меня со своим мнением об этом. Я посылаю Вам дубликат упомянутых протоколов и статей, которые Вы можете просмотреть и обдумать, чтобы посоветовать мне, что, по-вашему, будет к лучшему; и не потребуется ли согласие моего сына, Вашего брата, учитывая уступки, на которые вы оба пошли…

На тридцать пятом году жизни Лукреция д'Эсте, наконец, согласилась выйти замуж за наследника герцога Урбино, которому было немногим за двадцать. Франческо Мария делла Ровере воспитывался при испанском дворе, где обручился с Марией д’Осуна, красивой и благородной девушкой, но со слишком скудным приданым. Поэтому его отец, Гвидобальдо II, остро нуждаясь в деньгах, решил найти ему более богатую невесту. Его выбор пал на среднюю сестру герцога Феррары, так как в руке младшей Франческо ещё раньше отказали. Сначала тот воспротивился и заявил отцу:

— Из двух принцесс дома Эсте я предпочитаю, во всяком случае, наименее старую!

Но потом, под давлением Гвидобальдо, нехотя согласился. Брак Лукреции «по доверенности» (жених приехал из Испании спустя десять дней) состоялся в Ферраре 18 января 1570 года.

— Бракосочетание, — говорит шотландец Джеймс Деннистоун в своих мемуарах «Герцоги Урбино», — было отпраздновано с большой пышностью, с рыцарскими играми и другими празднествами.

Урбинский посол, в свой черёд, сообщал своему господину о радости и удовлетворении супругов. Но это было верно разве что по отношению к Лукреции. Спустя восемнадцать дней Франческо делла Ровера под предлогом неотложных дел покинул Феррару, не взяв с собой жену. Правда заключалась в том, что принц был разочарован её приданым. По завещанию Эрколе II каждая из его дочерей должна была получить, в случае замужества, 150 000 дукатов. Но когда Лукреция, как и её старшая сестра, по обычаю отказалась от всяких прав на отцовское и материнское имущество, Альфонсо II уменьшил эту сумму чуть ли не втрое, дав за сестрой всего 20 000 скудо (более 60 000 дукатов). Отсюда возмущение со стороны Франческо, недовольство со стороны Гвидобальдо, смятение и горе со стороны Лукреции.

— …она очень плохо себя чувствует, — сообщал её секретарь герцогу Урбино, — и считает, что Его Высочество питает к ней не слишком большую любовь, раз так мало заботится о ней… сразу же после женитьбы оставив её, не приведя к себе домой…

В ответ Гвидобальдо прислал Альфонсо II письмо с претензиями насчёт приданого невестки. Как известно, вскоре в Ферраре началось землетрясение, но Франческо по-прежнему не спешил забирать жену. В конце концов, брат Лукреции прибавил к её приданому ещё 3 000 золотых дукатов. Позже мать тоже пообещала выделить ей в единоличное пользование 50 000 турских ливров, которые, однако, не подлежали выплате до смерти Рене. Вероятно, под «книгами» в вышеприведённом письме подразумеваются эти деньги.

Наконец, Лукреция 2 января 1571 года выехала из Феррары в сопровождении сестры Элеоноры. Из родственников в её свите также был её дядя Альфонсо, маркграф Монтеккьо, который в первом браке был женат на Джулии делла Ровера, тётке Франческо. В миле от Пезаро её встретил герцог Урбино с сыном, хотя некоторые историки утверждают, что Франческо там не было. Зато в Пезаро Лукрецию ждал пышный приём, которым урбинцы, вероятно, хотели сгладить холодность её мужа.

— Приезд принцессы был большим утешением для всех, — лицемерно написал Франческо своему шурину, герцогу Феррары.

После чего тут же напомнил о прибавке к приданому жены:

— Ещё сеньор Альфонсо (маркграф Монтеккьо) пообещал мне большой куш от имени Вашего Высочества…

К сожалению, между женихом и невестой была большая разница в возрасте: Лукреция была на тринадцать лет и два месяца старше своего мужа. Привыкшая к всеобщему восхищению и лести при дворе брата, она вскоре поняла, что Франческо не питает к ней иных чувств, кроме отвращения. В отличие от сына, Гвидобальдо II, несмотря на недоплаченное приданое, относился к невестке с большей добротой. Впрочем, он был непостоянен в своих чувствах, о чём Лукреция иронически написала брату:

— Герцог, мой свёкор, преследует меня своей обычной любвеобильностью, оставляя за собой право отбросить добродушие, когда ему будет предоставлена эта возможность…

Тем не менее, Гвидобальдл не препятствовал её увлечениям поэзией, музыкой и театральными представлениями. Кроме того, по примеру матери, она всегда широко занималась благотворительностью.

Что же касается Франческо, то под предлогом войны с турками он редко бывал в Пезаро. Через год после прибытия туда Лукреция тяжело заболела и до конца жизни испытывала боли в груди. Лишь только поездки в Феррару служили бальзамом для её страданий. Именно при дворе брата она узнала о болезни своего свёкра и поспешила вернуться в Пезаро. Перед смертью Гвидобальдо назначил невестке пенсию 2 000 скудо в год, которые её муж ни разу ей не выплатил. Когда после кончины отца 28 сентября 1574 года наследный принц под именем Франческо Марии II стал новым герцогом Урбино, он вообще перестал стесняться и мог спокойно заявить жене:

— Вы годитесь мне в матери, поэтому вряд ли стоит ждать от Вас наследника!

Лукрецию отстранили от участия в торжествах по случаю его инаугурации, что оскорбило её. Герцог старался не показываться со «старой» женой на людях. Вдобавок, ей отказывали в титуле «Высочество».

В эти годы большим утешением для принцессы стала её дружба с Торквато Тассо, который гостил при её дворе в Пезаро после своего возвращения из Франции. В мае 1572 года поэт поступил на службу к Альфонсо II и через год написал пасторальную драму «Аминта», которая была поставлена при дворе герцога. Его произведение имело такой большой успех, что Лукреция попросила также о её постановке в Урбино. Именно в эти годы Тассо начал и переработку юношеских набросков своей поэмы «Иерусалим» в главную поэму его жизни — позже без ведома автора названную «Освобождённый Иерусалим». Он закончил работу весной 1575 года и посвятил её Альфонсо II. А летом из Франции пришла весть о кончине матери герцога.

Забота об обездоленных, долгие тяжбы, которые требовали от неё частых поездок зимой, в ненастную погоду, горькая скорбь по поводу поведения членов своей семьи и родственников — всё это, несомненно, неблагоприятно влияло на здоровье Рене. Она умерла от приступа лихорадки в Монтаржи (который, благодаря её щедрости, украсился архитектурными постройками, и где она не переставала предаваться благотворительности) в 3 часа утра 12 июня 1575 года на шестьдесят пятом году жизни. В своём завещании, составленном двумя годами раньше, принцесса поблагодарила Бога за то, что Он наставил её «в Его чистом слове и истине, единственном благе, превосходящем всё, что можно получить в этом мире». В заключение Рене распорядилась похоронить её просто, «без помпы и церемоний, которые не приносят пользы мёртвым и мало полезны для утешения и наставления живых».

Она оставила всё своим детям, хотя те вкупе с её родственниками растащили состояние матери ещё при её жизни: Жизор и Вернон были отданы герцогу Алансонскому, младшему сыну Екатерины Медичи, Кан и Фалез были конфискованы Альфонсо II за долги, Шартр и Монтаржи должны были перейти герцогу Немурскому, мужу её дочери Анны, но Рене было позволено остаться в её собственном замке. Её старший сын был в ярости и писал самые горькие письма своей матери, которую он так и не простил за то, что она окончательно отказалась от «любых возможных притязаний» на герцогство Бретань.

Посол герцога Феррарского уведомил о смерти Рене парламентский суд в Париже, в то время как королеве-матери сообщил об этом герцог Немурский. Характерен ответ Екатерины Медичи. В нём нет выражения сожаления по поводу смерти прославленной принцессы, на которую при жизни она щедро расточала свои лицемерные заверения в уважении. Но возможность, предоставленная для умиротворения герцога Немурского, конечно, не была упущена.

Рене была похоронена в церкви замка Монтаржи. а не с остальными членами королевской семьи в базилике Сен-Дени, на что она имела право как дочь Людовика ХII.

— Там можно увидеть, — свидетельствовал французский историк Франсуа Бернье в 1682 году, — её герб и шифр.

Согласно последней воле герцогини, её тело несли 6 нищих. После её смерти Альфонсо II попал в трудное положение: с одной стороны, Рене была его матерью, а с другой — еретичкой. В конце концов, он пошёл на компромисс.

— Феррарский двор, — пишет Помпео Литта, итальянский историк ХIХ века, в своей книге «Знаменитые семьи Италии», — надел траур по вдовствующей герцогине, но не отпевал её.

Действительно, такая церемония была бы бессмысленной, так как дочь Людовика ХII умерла «нераскаявшейся еретичкой».

Не менее печальной была судьба детей Рене.

В августе при феррарском дворе произошла очередная трагедия: Альфонсо II получил анонимное сообщение о любовной связи своей сестры Лукреции с графом Эрколе Контрари, который принадлежал к одной из самых древних, благородных и могущественных феррарских семей. Всё тот же историк Помпео Литта утверждает:

— Эрколе Антонио был, пожалуй, самым богатым человеком в Ферраре, владевшим огромным количеством земель и вотчин.

Он также прославился как турнирный боец и дружил с Торквато Тассо. Но был жесток и вспыльчив, о чём свидетельствует следующий эпизод, который произошёл 30 января 1570 года, вскоре после свадьбы Лукреции д’Эсте. В тот день мимо его дворца в Ферраре проходил Луиджи Гонзага, граф Повильо, на которого напали собаки Контрари. Его спутники убили животных, что не понравилось Эрколе. Спустя пятнадцать дней графа Повильо застрелили из аркебузы на его вилле. Узнав об этом, Альфонсо II приказал Контрари выдать убийц, но тот отправил герцогу их лишь трупы. Тогда это сошло ему с рук. Но теперь, спустя пять лет, 2 августа 1575 года, Альфонсо вызвал его в свои покои, где любовника Лукреции, по слухам, задушили прямо на её глазах. По официальной же версии его хватил апоплексический удар во время спора с герцогом. Все историки, по крайней мере, согласны с тем, что Контрари пытались привести в чувство, уложив на кровать и окропив водой. Возможно, его не собирались убивать и приближённые герцога (или он сам) просто перестарались. Кстати, насчёт его убийц: по некоторым свидетельствам, графа задушили люди маркграфа Монтеккьо. Хотя последний тогда находился с Луиджи д’Эсте во Франции, молва приписывала ему также донос на Лукрецию.

В то же самое время Торквато Тассо писал одному из своих друзей, Сципионе Гонзага:

— Герцогиня Урбино нуждается во мне, поэтому, несмотря на свои немощи, я каждый день хожу читать ей свою книгу и много часов провожу с ней наедине.

Впрочем, Лукреция всегда была милостива к поэту, о чём он сам свидетельствовал ещё в начале своего пребывания при феррарском дворе:

— Более, чем другие, она милостиво приняла мои услуги, лаская меня больше, чем всех новых, и не меньше, чем старых слуг.

Тем временем Франческо по-прежнему отказывался выплачивать ей пенсию, назначенную покойным Гвидобальдо II, из-за чего принцесса была вынуждена брать ссуду у торговцев-евреев. Терпение Лукреции лопнуло, когда муж заразил её сифилисом. Ещё не оправившись от болезни, она 17 июля 1576 года покинула Пезаро, но по дороге была вынуждена остановиться в Чезене, и только спустя несколько дней с трудом добралась до Феррары. 19 ноября, когда истёк срок её возвращения, герцог Урбино отправил за женой графа Чезаре Одасио, велев ему передать Лукреции:

— Если Вы будете испытывать трудности из-за плохого сезона и погоды, не забудьте, что самый опасный и самый странный сезон был во время Вашего пребывания здесь…

Ясно, что Франческо намекал на убийство любовника жены. Тем не менее, он пообещал выплатить ей 1000 скудо. Но Лукреция наотрез отказалась следовать за посланником своего мужа, а Альфонсо II заявил:

— У моей сестры в доме мужа было столько власти, что она не имела даже возможности распоряжаться курицей.

В ответ возмущённый Франческо отправил жене письмо, в котором жаловался на то, что она не хранит семейные тайны, прибавив:

— Я хочу, чтобы Вы вернулись… и всё между нами будет хорошо.

По его просьбе, в дело вмешался епископ Урбино и другие представители духовенства, но всё было тщетно.

В 1577 году Франческо снова попытался «договориться о примирении» с Лукрецией, чтобы она вернулась в Урбино. Он предложил ей, по словам хрониста, «то же содержание, которым пользовалась его мать, за исключением Новилары и её пристроек, всего около 6000 скудо в год». Попытка, однако, провалилась, и герцог Урбино был вынужден обратиться в Рим. Но папа предпочёл не вмешиваться в семейные распри герцогов Феррары и Урбино, «и дело в следующем году было передано на рассмотрение кардиналов Фарнезе, Сфорца и Эсте, после чего, похоже, было решено разойтись по-дружески. Во всяком случае, герцогиня больше не возвращалась к своему мужу».

Таким образом, Лукреция навсегда вернулась к «благородному двору своего брата Альфонсо II».

— …она была там особенно известна как меценат и вдохновитель литературы и музыки и как особая покровительница Тассо, — утверждает современник.

Исходя из приведённых свидетельств, некоторые считают её не только музой, но и любовницей поэта, хотя известно, что после гибели Контрари Лукреция утешилась в объятиях графа Луиджи Монтекукколи. Что же касается Тассо, то он всегда был немного странным из-за своего тяжёлого детства, рано потеряв мать. Недаром его влекло к «возрастным» принцессам Эсте…

Другие биографы Тассо уверяют, что на самом деле он был безответно влюблён в младшую дочь Рене. Элеонору обожали в Ферраре, и считали «настолько чистым и святым созданием, что избавление этого города от наводнения приписывали её молитвам». Сам Тассо утверждал:

— Из трёх сестёр Эсте она одна видит свет…

По словам мемуариста Деннистоуна, физическое телосложение Элеоноры было «хрупким», а манеры «тихими и сдержанными», но она разделяла со своей сестрой Лукрецией «более высокие и сильные качества ума» настолько, что в отсутствие их брата Альфонсо II в 1566 году во время его венгерской экспедиции управляла делами герцогства «к полному удовлетворению народа».

Июньским днём 1577 года Тассо, у которого внезапно развилась мания преследования, в присутствии Лукреции бросился с кинжалом на слугу герцога, за что его заключили под стражу. По другой версии, он симулировал сумасшествие, так как его застали врасплох: поэт хотел поцеловать принцессу. Но, похоже, что Тассо вёл себя вольно с женщинами только на словах:

Кто учится любить, Почтительность забыть тот должен. Требуй, хитри, дерзай, а если не поможет Тебе всё это — так бери насильно. Ведь женщина сотворена такой: Коль прочь бежит, настигнутой быть хочет, Коль борется — быть хочет побеждённой.

Опять же, одни историки говорят, что ему помогла сбежать из заключения герцогиня Урбино, а другие — её сестра. Получив разрешение вернуться в Феррару, он в феврале 1579 года, накануне свадьбы Альфонсо II с Маргаритой Гонзага, дочерью герцога Мантуи, вновь оказывается во власти паранойи из-за холодного приёма со стороны Элеоноры (ей донесли, что поэт стал ухаживать за другой дамой). В результате Тассо обрушился с проклятиями на герцога и его гостей.

Поэта посадили на цепь в подвалах монастырского госпиталя Святой Анны, где содержались буйные сумасшедшие. Со временем ему отвели в монастыре несколько комнат, разрешили читать книги, писать, выходить на кратковременные прогулки. Несколько раз его посещали там обе сестры Эсте, которых Тассо увековечил в своём стихотворении «О, дочери Ренаты».

Элеонора д’Эсте, которая никогда не была замужем, умерла от лихорадки в сорок четыре года 19 февраля 1581 года. Её отношения с Тассо вдохновили целое поколение писателей и художников. Спустя пять лет автор «Освобождённого Иерусалима» обрёл свободу и поселился в одном из монастырей Рима, дожидаясь обещания папы объявить его «королём поэтом», но лавровый венок возложили уже на его мёртвое чело 25 апреля 1595 года.

В пожилом возрасте Лукреция д’Эсте занималась созданием в монастыре Сан-Маттео приюта для жён, которые, как и она сама, были разлучены со своими мужьями из-за несовместимости характеров. Хотя Святой Престол разрешил ей жить отдельно от Франческо, их брак так и не был аннулирован. Ведь в случае отсутствия наследника мужского пола Урбино, как и Феррара, должно было вернуться в состав Папской области.

Смерть Альфонсо II без потомства в 1597 году положила конец главной ветви дома Эсте, правившего с ХII века. Попытка герцога передать свои владения Чезаре д’Эсте, сыну покойного маркграфа Монтеккьо, не увенчалась успехом, так как папа не признал его законным наследником. По просьбе Чезаре Лукреция д’Эсте отправилась на встречу с папским легатом, и 13 января 1598 года заключила в Фаэнце соглашение, по которому Феррара становилась вотчиной Рима, в то время как герцогства Модена и Реджо передавались внуку Альфонсо I и Лауры Дианти.

И тут мнения историков расходятся. Одни хвалят дочь Рене за то, что часть территорий сохранились за боковой ветвью дома Эсте, другие же утверждают, что она не простила маркграфу Монтеккьо убийство своего любовника и поэтому не боролась за Феррару. По крайней мере, сам Чезаре был благодарен Лукреции, которая скончалась спустя месяц, 12 февраля 1598 года, и была похоронена в монастыре Корпус Домини вместе со своими братьями, сестрой Элеонорой, отцом, бабушкой и дедушкой.

Франческо Мария II поспешил жениться на своей кузине Ливии делла Ровере, родившей ему долгожданного наследника Федерико Убальдо. Но последний скончался молодым, возможно, от отравления, и, таким образом, герцогство Урбино тоже отошло Святому Престолу.

В наше время можно отыскать лишь потомков Анны д’Эсте, хотя прямые линии Гизов и Немуров прекратили своё существование уже в ХVII веке (по слухам, из-за проклятия гугенотов).

И ещё несколько слов об угрюмой и сварливой принцессе, сумевшей, однако, извлечь уроки из собственного жизненного опыта и понять, что главное — это не красота тела, а души. К сожалению, мы порой забываем об этом, и, истории иных красавиц, современниц Рене, привлекают нас больше, чем судьба «бледной звезды при дворе Валуа». К тому же, замок Монтаржи был разрушен в 1810 году, и место её захоронения затерялось из-за отсутствия памятника или гробницы, который она запретила возводить над своей могилой. Но известно, что на её надгробной плите была выбита следующая надпись: «Рене Французская, герцогиня Шартрская, графиня Жизорская и дама Монтаржи». И чуть ниже: «Пусть многие дочери Франции ещё попробуют достигнуть высот её веры, терпения и милосердия».

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Content

Ева Арк
Бледная звезда при дворе Валуа

Глава 1 Принцесса-обезьянка

Глава 2 Годы становления

Глава 3 Начало супружеской жизни

Глава 4 Герцогиня Феррары

Глава 5 Месье де Пон

Глава 6 Отречение от веры

Глава 7 Смерть Эрколе

Глава 8 Возвращение во Францию

Глава 9 В поисках мира

Глава 10 Дети Рене