Ева Арк

Жемчужина среди принцесс

Глава 1

Предсказание отшельника

— Я не такая женщина, как все другие! — пожаловалась как-то Луиза Савойская.

— Почему, мадам? — с удивлением осведомилась одна из придворных дам.

— Потому что мне уже тринадцать лет, а я ещё до сих пор не беременна!

— В таком случае, Вам нужно съездить в Плесси-ле-Тур к святому Сен-Полю, который с помощью молитв помогает женщинам забеременеть!

И вот, летом 1489 года, юная графиня Ангулемская отправилась к Франциску Паолийскому (Сен-Полю), святому отшельнику из Калабрии, которого пригласил во Францию ещё покойный король Людовик ХI и поселил рядом с королевским замком Плесси-ле-Тур, на территории монастыря Святой Девы Марии.

«Сухонький старичок принял её в крохотном домике на одну келью, стоявшем посреди удивительного сада, — пишет Коровина Е. А. в своей книге «Великие исторические сенсации». — Сад сей был взращён не людскими стараниями, но самой природой: полевые и луговые цветы, выросшие, словно на огромных клумбах, имели и большой рост, и чудный аромат. Отшельник протянул Луизе огромный раскрывшийся алый мак и опустился на колени».

— Приветствую мать короля! — сказал затем старец.

Растерянная Луиза сконфузилась:

— Я всего лишь графиня Ангулемская, и у меня нет сына…

— У тебя родится сын. Если назовешь его, как меня, в честь святого Франциска Ассизского, то он станет великим королём и прославит страну!

Другой на месте Луизы усомнился бы в пророчестве монаха. Хотя её муж Карл принадлежал к Ангулемской ветви королевского дома Валуа, но был всего лишь третьим в очереди на престол. И то при условии, если бы его предшественники не оставили мужского потомства. В молодости он хотел жениться на Марии Бургундской, единственной наследнице герцога Карла Смелого, которая считалась самой богатой невестой в Европе. Однако французский король Людовик ХI мечтал видеть последнюю женой собственного сына, а графу Ангулемскому заявил:

— Вы должны обручиться с дочерью графа де Бресс!

— Но ведь ей всего два года, а мне — девятнадцать! — возразил Карл.

— Зато Луиза Савойская — родная племянница королевы! А её мать, Маргарита Бурбон — принцесса крови.

Выбор такой невесты для Карла объяснялся тем, что король был женат на Шарлотте Савойской, желавшей обеспечить детям своего брата Филиппа выгодные браки. Однако граф Ангулемский считал будущего тестя слишком незначительной личностью: ведь Филипп (будущий герцог Савойский) был прозван Безземельным за то, что французы заставили его обменять графство Бресс на другие неравноценные земли. Но противиться королевской воле Карл не посмел, и, после обручения, разочарованный, отбыл в свой Ангулем. Напрасно он надеялся, что после смерти Людовика ХI ему разрешат разорвать эту помолвку. Этому воспротивилась Анна Французская (или дама де Божё), старшая дочь покойного короля, которая управляла Францией во время несовершеннолетия своего брата Карла VIII. Она взяла семилетнюю Луизу под своё крыло, когда та лишилась матери. Как бедной родственнице девочке выделяли из казны на одежду восемьдесят ливров и предоставили покои в замке Амбуаз, где вместе с другими воспитанницами она получила необходимое для французской аристократки образование: усвоила христианскую мораль и стала заядлой читательницей, научилась вести себя в обществе, одеваться по моде, управлять домашним хозяйством, играть на лютне и вышивать, разбираться в иерархии и генеалогии. Кроме того, она извлекла много политических уроков от своей покровительницы Анны де Божё, которая оказала значительное влияние на её личность, будучи живым примером женщины, обладающей реальной властью. Многие дамы, выросшие при дворе в Амбуазе, в дальнейшем пошли по стопам регентши, в том числе, сама Луиза Савойская, её подруга Маргарита Австрийская, Филиппа Гельдернская, Диана де Пуатье и другие.

Желая избавиться от навязанной невесты, Карл Ангулемский в 1485 году решил примкнуть к «заговору принцев» против Анны де Божё, который возглавил его кузен Людовик Орлеанский. Увы, в «Безумной войне» они потерпели поражение от королевских войск и попали в плен. После чего герцога Орлеанского заключили под стражу, а графу Ангулемскому Анна де Божё поставила ультиматум:

— Вы будете помилованы при условии, если немедленно женитесь на моей маленькой племяннице!

«Держи друзей близко к себе, а врагов ещё ближе», — вероятно, при этом подумала мудрая дочь Людовика ХI.

Хотя за Луизой давали всего тридцать пять тысяч ливров, граф, понимавший, что в случае отказа ему грозит конфискация его земель, со вздохом ответил:

— Я согласен!

После чего пообещал отдать во владение будущей супруге замки Роморантен и Коньяк (так называемая вдовья доля). Луиза же отказалась от прав на герцогство Савойское в пользу своего младшего брата Филиберта, который тоже воспитывался во Франции. Хотя в брачном контракте их матери Маргариты Бурбон было специально оговорено, что в случае отсутствия наследников мужского пола Савойю унаследуют потомки по женской линии в порядке первородства.

Впервые увидев жениха, его большой горбатый нос и длинный, узкий подбородок, одиннадцатилетняя Луиза упала в обморок. Но её быстренько привели в чувство и повели под венец, хотя девочка даже боялась взглянуть на двадцативосьмилетнего Карла — таким уродливым он ей показался. Это событие произошло 16 февраля 1488 года в соборе Ангулема в присутствии Анны де Божё и её мужа Пьера. По некоторым сведениям, после свадьбы новобрачная уехала с мужем в Коньяк и 12 сентября 1489 года родила нежизнеспособную девочку. Однако, как считают большинство историков, на самом деле ввиду своего несовершеннолетия Луиза продолжала жить в Амбуазе вплоть до 1491 года и за это время привыкла к Карлу, который её навещал.

В любом случае граф вовсе не собирался хранить верность своей юной супруге. Вероятно, в знак протеста против своего насильственного брака он в начале 1489 года поселил в замке Коньяк, своей основной резиденции, двух своих любовниц: дворянку Антуанетту де Полиньяк, позже родившую ему двух дочерей, Жанну и Мадлен, и простолюдинку Жанну Ле Конт, от которой уже имел дочь Соверен. Карл демонстративно признал их детей и осыпал своих любовниц подарками. Но, вскоре обнаружив, что слишком потратился на это дело, решил сэкономить, возложив на Антуанетту обязанности кастелянши, а Жанну сделав личной служанкой. Впрочем, женщины, преданно любившие своего господина, не роптали, хотя при этом он не воздерживался от интрижек на стороне. Например, с пятнадцатилетней Жаклин дю Мас, дамой де Иль. Когда же её родители пожаловались Карлу VIII, тот посмеялся над ними и лишь сделал графу Ангулемскому предупреждение:

— Впредь, кузен, выбирайте себе любовниц более тщательно!

Не будучи сам верным мужем, король, в отличие от своей сестры, Анны де Божё, и жены, Анны Бретонской, не осуждал своего кузена за разгульную жизнь. Тем не менее, он не пригласил графа ко двору и даже не стал настаивать на том, чтобы тот принял с ним в 1494 году участие в походе в Италию. Впрочем, после «заговора принцев» муж Луизы возненавидел всякие военные действия. По общему мнению, он был спокойным и обаятельным человеком с широким кругом интересов. Хронист Жан де Сен-Желе, хорошо его знавший, свидетельствовал:

— Те, кто помнят… короля Карла V, прозванного Мудрым, утверждают, что… граф д'Ангулем, походил на этого монарха лицом и фигурой, но что душевное сходство превосходило телесное. Если бы на долю графа д'Ангулема выпало вести важные дела, его большие знания и учёность, несомненно, хорошо проявились бы. Не существовало ни одного человека, которому он причинил бы неудовольствие, и, наоборот, он оказывал поддержку… всем, кто обращался к нему за помощью, о чём его добрые дела, любовь и почитание его слуг, подданных и соседей дают достаточное свидетельство.

Карл Ангулемский любил охоту и мог провести всё утро, преследуя оленя в лесу. Вместе с тем он знал фламандский, итальянский и испанский языки, а также латынь. Но не любил всё немецкое из-за своего соперника, императора Максимилиана I, женившегося на Марии Бургундской. А также — всё английское из-за своего отца, Жана Ангулемского, который тридцать два года провёл в плену у англичан. Карл не жалел средств на строительство церквей, дорог и на книги, собрав в Коньяке библиотеку, включавшую более 1000 экземпляров. У него была неизмеримая страсть к чтению, как и у его отца, но, в отличие от своего дяди, Карла Орлеанского, знаменитого поэта, он не сочинял стихов. Граф имел сеть агентов в Италии, Франции и других странах, которые приобретали для него редкие старинные рукописи и печатные издания. Интересно, что книга Оноре де Буве «Древо битв», в которой повествуется о том, каким должен быть идеальный рыцарь, была его самой любимой (позже она стала любимым произведением его сына Франциска I). При его дворе жили музыканты под руководством органиста Имберата Шамделье, художники, лучший из которых — Робине Тестар, и, наконец, поэты, и в их числе знаменитые братья Жан и Октавиан де Сен-Желе.

Не подлежит сомнению, что, кроме Карла, по крайней мере, три женщины в Коньяке с беспокойством ожидали приезда Луизы Савойской. Первая — это Маргарита де Роган, мать графа, женщина суровая и мрачная, поглощённая заботами о хозяйстве, но при этом коллекционирующая произведения искусства. Ну, и, конечно, любовницы Карла.

— Вряд ли молодая графиня потерпит наше присутствие в замке, — со вздохом сказала Антуанетта де Полиньяк своей товарке.

Дочь губернатора Ангулема, элегантная и приятная в общении, она была лишена хвастовства и претензий, которые вполне могла бы демонстрировать в силу своего положения фаворитки принца крови.

— В таком случае, сударыня, я пойду собирать свои вещи, — кротко ответила мещанка Жанна, свежесть и спокойное очарование которой так ценил Карл.

К всеобщему удивлению, четырнадцатилетняя Луиза не стала плакать и скандалить, обнаружив в резиденции своего супруга сразу двух его любовниц. И вообще не выказала никакого неудовольствия. Наоборот, она казалась любезной, благосклонной и даже выразила восторг по поводу того, что у неё, наконец, появились собственная семья и дом. Ей очень понравился замок на берегу Шаранты, воздвигнутый покойным отцом Карла. Это было красивейшее строение, состоявшее из башенки с лестницей и нескольких больших залов с элегантными сводами, украшенными скульптурными ключами. Самым же оригинальным выглядел готический зал Шлема, ибо там стоял камин, расписанный гербами, которые были увенчаны шлемами. Восторг Луизы также вызвал великолепный сад, и позже она с удовольствием будет выращивать там гвоздики. Вероятно, Коньяк напомнил ей родовой замок Пон-д'Эн, тоже расположенный на берегу реки в живописной местности, где она провела своё раннее детство.

Увы, хозяин этого великолепия выглядел много старше своих тридцати двух лет: волосы с проседью, морщинистое лицо и иссохшее тело. Своей преждевременной дряхлостью Карл был обязан женщинам, на которых бездумно растрачивал своё здоровье. Так как её чувства к мужу были довольно умеренные, Луиза смирилась с тем, что он не будет ей верен. Или, возможно, её так вышколили при дворе Анны де Божё, где девочек учили повиноваться своим мужьям. В свой черёд, граф, как человек мирный, сразу забыл о своей прежней неприязни к навязанной жене. К тому же, юная Луиза была довольно мила. Её описывали как живую, необычайно высокую, со светло-каштановыми волосами, серо-голубыми глазами и румянцем на щеках. И даже большой «фамильный» нос, вместе с красивым ротиком и ямочкой на подбородке унаследованный от матери, Маргариты Бурбон, нисколько не портил её. Таким образом, она завоевала дружеское расположение супруга, а заодно — и нерушимую преданность своих соперниц, назначив Антуанетту своей придворной дамой, а Жанну — своей камеристкой. Как и они, Луиза умела довольствоваться тем, что выпадало на её долю.

— Поначалу Шарль Ангулемский, — пишет Ги Бретон, — увлёкся своей юной… супругой и даже на время позабыл про двух своих фавориток. А те, следует отметить, вовсе не были ревнивы и, напротив, обрадовались передышке.

Труднее дело обстояло со свекровью, которая посчитала Луизу легкомысленной особой из-за того, что та не выгнала любовниц мужа из замка. Однако, узнав о её дружбе с Сен-Полем, Маргарита Роган изменила своё мнение.

Установив мир в доме, юная графиня с энтузиазмом занялась ведением своего необычного хозяйства. Ей вдохновляла изящная и беззаботная атмосфера, привнесённая графом Ангулемским в своё жилище. Хотя в силу своего характера она не была склонна к уединению, тем не менее, из-за молодости и неискушённости с готовностью приняла образ жизни своего мужа.

По общему мнению, брак Луизы и Карла оказался довольно удачным, несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет. Но такие союзы были типичны в те времена. Хотя, в отличие от супруга, Луиза лишь немного знала латынь, она очень хотела учиться. С Карлом её объединяла большая страсть к книгам. Молодая графиня наслаждалась чтением рукописей в библиотеке Коньяка, и, как и муж, заказывала печатные труды издателю Антуану Верару. На титульной странице «Книги нравоучительных шахмат о любви» Эврара де Конти можно видеть Луизу Савойскую, играющую в шахматы с придворным. Тут же, за спиной графини, стоит её супруг, который держит на цепи собаку и одновременно наблюдает за игрой. Эта миниатюра может свидетельствовать о том, что Карл восхищался своей талантливой женой, иначе она не была бы изображена в главной роли. В свой черёд, Луизе нравилось проводить время в компании своего начитанного мужа, а также Робине Тестара, миниатюриста, Жана де Сен-Желе, хрониста, и его брата, поэта Октавиана де Сен-Желе. Вместе они образовали интеллектуальный кружок в Коньяке.

Но если Карл собирал в основном книги, то Луиза обожала итальянское Возрождение во всей его многогранности. По её просьбе несколько итальянских художников прибыли в Коньяк и помогли отремонтировать замок, украсив коридоры и покои прекрасными фресками. Покровительство графини Ангулемской литературе и другим искусствам во время её замужества хорошо задокументировано: она приютила под своим кровом не только художников, но и писателей, среди которых наиболее известными были гуманисты Жан Тено и Франсуа де Мулен де Рошфор (последний позже был назначен попечителем законных детей графа).

Нет никаких свидетельств того, что супруги когда-либо серьёзно ссорились. Было бы наивно предполагать, что юная девушка, впервые приехавшая в Коньяк, не мечтала о вечной любви. Но она приспособилась к своему семейному положению, и своей терпимостью к выходкам графа заслужила его благодарность и уважение. Тем не менее, Карл позволил жене управлять своими поместьями не только из-за того, что она сквозь пальцы смотрела на его слабости, а ещё и потому, что оценил её неординарный ум. Если это было не любовью, то, по крайней мере, сильной привязанностью к Луизе, которая не была красавицей, но покоряла очарованием молодости. Постепенно их брак стал союзом партнёров, а не союзом по расчёту, когда жена была обязана полностью посвятить себя рождению детей и ведению домашнего хозяйства.

Впрочем, дети не замедлили появиться на свет. 11 апреля 1492 года в 2 часа утра в замке Ангулема раздались первые крики новорожденного малыша. Но, увы! Наперекор предсказанию отшельника, это была девочка! Правда, очень хорошенькая, белокурая, и с такими чудесными фиалковыми глазками, что мать, очарованная ею, тут же забыла свои мечты о славе и сразу полюбила эту прелестную малютку, которая в будущем станет одной из самых совершенных принцесс эпохи Возрождения и Жемчужиной семьи Валуа. Как только графиня достаточно оправилась от родов, девочка была крещена частным образом в замковой часовне без всякой пышности и помпы.

— Она получила имя Маргарита в честь своей бабушки по материнской линии Маргариты де Бурбон, графини Бресской, — сообщает Марта Уокер, писательница ХIХ века, в своей книге «Жизнь Маргариты Ангулемской».

Впрочем, с такой же долей вероятности её могли назвать и в честь бабушки по отцу, Маргариты де Роган.

В то время Карл Ангулемский с семьёй продолжал жить в почётном изгнании, вдали от королевского двора, из-за участия в Безумной войне. Поэтому немногие современные хронисты сочли нужным упомянуть о рождении его дочери. Когда Маргарите исполнилось шесть месяцев, королева Анна Бретонская, которая была всего лишь на год младше Луизы Савойской, родила 11 октября того же года в замке Плесси-ле-Тур сына Карла Орлана. Имя Орлан (от Орландо, итальянской формы имени Роланд) было предложено отшельником Франциском Паолийским, который также пообещал родителям мальчика славное будущее для их первенца. Однако крёстные отцы, герцоги Людовик Орлеанский (выпущенный из тюрьмы по просьбе своей жены) и Пьер де Бурбон (муж Анны де Божё), заявили, что это против обычая. В итоге решили дать дофину сразу два имени. На церемонии крещения 13 октября присутствовали пятьсот дам и кавалеров, был устроен пышный праздник в Амбуазе, любимой резиденции короля. Однако графа Ангулемского не позвали на торжество, и хотя Луиза Савойская была достаточно благоразумна, чтобы не проявлять открытого негодования по этому поводу, она ничего не забыла.

Следующие два года родители Маргариты продолжали жить в Ангулеме, после чего снова вернулись в Коньяк, где, по словам современника, «безраздельно властвовало итальянское влияние, и где Боккаччо почитали немногим меньше, чем Бога». Согласно некоторым хроникам, граф Ангулемский был немного разочарован полом своего первого ребёнка и вскоре возобновил любовные отношения сначала с Антуанеттой де Полиньяк, а затем и с Жанной Ле Комт.

— В результате, в 1494 году Антуанетта, Жанна и Луиза забеременели почти одновременно, чем доставили большое удовольствие Карлу Ангулемскому, — заметил по этому поводу Ги Бретон.

Когда Луиза уже точно была уверена в своей новой беременности, её охватило волнение: может быть, на сей раз у неё родится сын, обещанный святым человеком? Действительно, в своём дневнике, начатом ею спустя несколько лет после восшествия её сына на престол, она с радостью и торжеством сообщает:

— Франциск, Божьим благоволением примерно в 10 часов вечера 12 сентября 1494 года в Коньяке на свет появился король Франции и мой Цезарь!

«Мой Цезарь!» — всю жизнь Луиза будет так называть своего сына.

Ему дали имя Франциск по предложению Сен-Поля, предсказавшего его появление на свет, тем более, что крёстным отцом младенца стал Франциск де Ларошфуко, камергер Карла VIII.

Когда Маргарита, которой исполнилось всего два года и пять месяцев, стояла со своей матерью у колыбели своего новорожденного брата, возможно, в её сердце впервые зародилась страстная сестринская привязанность к нему, которая впоследствии стала самым захватывающим чувством в её жизни. Что же касается Луизы, то рождение сына пробудило в её душе скрытые амбиции. И с того дня она использовала свой проницательный ум и другие таланты на то, чтобы обеспечить ему французскую корону. Хотя из-за появления дофина Карла Орлана шансы Франциска взойти на королевский престол значительно уменьшились.

Вскоре фаворитки графа Ангулемского тоже родили по девочке. Естественно, бастарды Карла воспитывались вместе с его законными детьми. Найдя соседство малышей слишком шумным, он перебрался в отдалённые покои, что опечалило Луизу.

— Тем более, — утверждает всё тот же Ги Бретон, — что Карл, войдя во вкус и стараясь ежедневно расширить круг своих знакомств среди женщин, стал всё реже и реже появляться в супружеской спальне.

Всё это время маленький Карл Орлан находился в Амбуазе, где его тщательно оберегали. Например, в лесах поблизости была запрещена охота. В замке открывали только четверо ворот. Сотня гвардейцев денно и нощно несла службу, чтобы исключить малейшую возможность покушения. Но судьбу не обманешь. Несмотря на все меры предосторожности, дофин умер в трёхлетнем возрасте, 6 декабря 1495 года. По одним данным — от оспы, по другим — от кори. Мальчика похоронили в Туре, в великолепном мраморном саркофаге, над которым Анна Бретонская пролила много слёз. Тем более, что остальные её дети от Карла VIII тоже умерли в младенчестве. Если Луиза выполнила в точности то, о чём просил её отшельник, то королевская чета, поддавшись давлению окружающих, нарушила обещание. Повлияло ли именно это на судьбу несчастного Карла Орлана? Кто знает…

Несмотря на скорбь всей Франции, Луиза чувствовала ликование, ещё не зная, что на неё саму надвигается беда, которая наполнит её сердце такой сильной болью, что на время даже угасит её амбиции.

Смерть дофина произошла уже после того, как Карл VIII вернулся из Италии. Желая развлечь жену, король решил устроить вечер с танцами.

— Среди приглашённых был Луи Орлеанский, танцевавший с такой прытью, что шокировал королеву, — иронизирует Ги Бретон.

Тогда Анна Бетонская подумала, как утверждает в своих «Мемуарах» Филипп де Коммин, историк ХVI века, что герцог Орлеанский «рад смерти дофина, поскольку он стал первым наследником престола». После того, как королева дала ему понять, что не желает видеть его при дворе, Людовик уехал в свой родовой замок Блуа. В свой черёд, узнав о кончине Карла Орлана, граф Ангулемский в сопровождении жены отправился к кузену, чтобы поздравить его с восстановлением статуса первого принца крови (по другим данным, он хотел поздравить короля с возвращением из похода). Однако из-за холода супруги доехали только до Шатонефа, намереваясь продолжить путь на следующий день. Ночью Карл сильно заболел, и Луиза в дикой тревоге снарядила гонцов, чтобы те привезли всех местных врачей. Два знаменитых лекаря, Антуан де Лизен и Рауль де Пуатье, первыми подчинились её приказу, а затем ещё три врача поспешили на помощь графу. Консилиум из пяти учёных эскулапов констатировал, что Карл подхватил перемежающуюся лихорадку в острой форме. И это, по мнению врачей, сделало его выздоровление безнадёжным. Болезнь графа Ангулемского длилась месяц. В течение этого периода Луиза почти не покидала покои мужа, и, не отдыхая ни ночью, ни днём, ухаживала за ним с нежной заботой вместе с Антуанеттой де Полиньяк. Когда же все надежды на его выздоровление угасли, графиня предалась своему безысходному горю, отвергая всякое утешение. Тогда к ней привели детей. Как только Маргарита, ластясь к матери, попыталась осушить своими поцелуями слёзы, катившиеся по её щекам, непоколебимый дух Луизы Савойской единственный раз в жизни был сломлен.

Рассказывают, что за несколько дней до кончины мужа она отказывалась покинуть его даже для того, чтобы принять необходимые прохладительные напитки, и когда 1 января 1496 года всё закончилось, её отчаяние было настолько сильным, что она потеряла сознание. После чего графиню отнесли в её собственные покои. С разбитым сердцем и страдающая из-за телесной болезни, она с готовностью подчинилась обычаю, который обязывал знатных вдов проводить свой траур в строгом уединении в течение сорока дней. Луизе было всего девятнадцать лет, когда она овдовела. Её дочери Маргарите не исполнилось и четырёх лет, а Франциску было всего пятнадцать месяцев. Вероятно, из уважения к покойному мужу, графиня продолжала опекать также его внебрачных дочерей, выдавая их замуж по мере их взросления. Кроме того, она оставила при себе Антуанетту де Полиньяк и Жанну Ле Комт. Если первая была её близкой подругой, то второй она доверила заботу о детях. Что же касается её свекрови, то Маргарита де Роган скончалась в том же, 1496 году.

Положение молодой и красивой вдовы было очень щекотливым. У неё было мало надежды на поддержку со стороны королевского двора, который ещё при жизни её мужа относился к ней с пренебрежением. По воле злого рока, сердечная дружба между королём Карлом VIII и его кузеном графом Ангулемским так и не была восстановлена. В то время как Людовик Орлеанский, который мог бы поспособствовать этому, в свою очередь, был отлучён от двора.

Карл Ангулемский очень доверял своей жене. Это подтверждается его завещанием: он назначил Луизу опекуншей их детей, исполнительницей своей воли и управительницей своими землями до совершеннолетия Франциска. Но герцог Орлеанский, как его ближайший родственник, оспорил завещание и сумел добиться права вето в отношении вдовы в финансовых вопросах. Несмотря на то, что у Луизы было мало денег, ей все же удавалось пополнять библиотеку мужа книгами.

Храбрая сердцем и сильная духом, она не отступила перед превратностями судьбы. Любимые дети стали её утешением, тем более, что только через них она могла удовлетворить своё честолюбие. По истечении отведённого ей периода изоляции от мира молодая вдова удалилась в собственный замок Роморантен и усердно приступила к делу, которое так сильно её волновало, — воспитанию детей. Оставшуюся часть 1496 года и последующие двенадцать месяцев она, вероятно, тоже провела в уединении, так как все мемуары и хроники этого периода умалчивают о её передвижениях и действиях.

6 апреля 1498 года в Амбуазе внезапно скончался Карл VIII, поражённый приступом апоплексического удара из-за того, что ударился головой о притолоку двери. Так как он не оставил прямых наследников, новым королём стал его кузен, герцог Орлеанский, принявший имя Людовика XII. Таким образом, за пять дней до своего шестилетия, Маргарита радостно сообщила своему брату:

— Теперь Вы — первый принц крови и наследник французской короны!

Однако на самом деле маленькому Франциску всё ещё было далёко до престола.

Глава 2

Соперницы

Уже в шесть лет Маргарита Ангулемская обнаружила замечательный ум, оправдав честолюбивые надежды своей матери. Однако заботы о том, как сохранить наследство сына, отбирали у Луизы Савойской слишком много времени, чтобы позволить ей посвятить себя исключительно детям. Поэтому она решила принять помощь дамы, образование и положение которой позволяли стать гувернанткой юной принцессы. Как только об этом стало известно, многие знатные женщины стали предлагать ей свои услуги, претендуя на эту почётную должность (ведь Маргарита была родной сестрой предполагаемого наследника престола). Вероятно, это доставило удовольствие молодой вдове, долгое время терпевшей пренебрежение придворных. Однако проницательная графиня не поддавалась ни на лесть, ни на запоздалые заявления о преданности. В конце концов, её выбор пал на Жанну де Шатийон, мудрую и добродетельную даму с безупречной репутацией, чей муж, Жак де Шатийон, был камергером короля и занимал ту же должность при Карле VIII. Будучи наследницей графского рода, она пользовалась большим уважением при королевском дворе. Поэтому, когда Луиза Савойская попросила в своём письме к Людовику ХII одобрить это назначение, король немедленно дал своё согласие, и, вдобавок, послал приглашение графине Ангулемской и её отпрыскам навестить его в Шиноне.

Желание короля — закон. И вот Луиза со своими детьми в сопровождении своего камергера Жана де Сен-Желе (который, по слухам, стал её любовником после смерти мужа), а также двух фавориток покойного графа и его внебрачных детей прибыла в замок Шинон, где, по словам Ги Бретона, «появление этой любопытной компании ошеломило всех».

Но, если как супруга графа Луиза почти не имела права голоса, то в качестве вдовы с детьми стала главой Ангулемского дома, и с ней приходилось считаться. Тем более, что вдовствующая королева Анна Бретонская удалилась в Нант, кроткая Жанна Французская, супруга Людовика, находилась в Туре, а её старшая сестра, надменная Анна де Божё, жила в отставке в Мулене. Король же приветствовал своих родственников очень радушно. Весёлая и легкомысленная со стороны, но предусмотрительная и хваткая на самом деле, графиня Ангулемская сумела произвести на него хорошее впечатление.

Но особенно король был очарован Маргаритой и её братом. Красота детей и их таланты возбуждали всеобщее восхищение, и с гордым удовлетворением Луиза принимала поздравления придворных.

— Когда король был в Шиноне, — свидетельствует Жан де Сен-Желе, — мадам д'Ангулем приехала к нему в гости с двумя детьми: четырёхлетним сыном по имени Франциск и шестилетней дочерью по имени Маргарита. Сказанный господин, король, принял гостей благосклонно и любезно с честью, подобающей его ближайшим родственникам по отцовской линии. Он предоставил указанной даме жильё в своём замке Шинон над своей собственной спальней, где он часто навещал её самым фамильярным образом. Что касается детей, король не знал, как оказать им достаточную благосклонность, ибо, если бы он был их отцом, он не смог бы сделать для них больше. Так было приятно и восхитительно смотреть на них.

На мой взгляд, в данном случае Сен-Желе не сумел остаться бесстрастным, как подобает хронисту. По-видимому, он ревновал Луизу к королю. К сожалению, о том, кого молва называла её первым любовником, известно очень мало. Гораздо больше сведений сохранилось о его внебрачном сыне Меллене Сен-Желе, родившемся в 1491 году и ставшем довольно известным поэтом. А также о его младшем брате Октавиане Сен-Желе, епископе Ангулемском, который перевёл «Энеиду» на французский язык и сочинил ряд рондо, баллад и т. п. Так как последний появился на свет около 1466 года, можно предположить, что в то время, когда Жан де Сен-Желе стал любовником графини Ангулемской, ему было немногим за тридцать. Он происходил из знатного ангулемского рода, носил титул маркиза Монтелье и составил весьма точную «Хронику» за 1270–1510 годы. Следовательно, Жан был довольно образованным человеком и любил женщин. Правда, некоторые историки считают отцом Меллена не его, а Октавиана, который после тяжёлой болезни отказался от разгульного образа жизни и принял духовный сан.

Впрочем, Жан зря ревновал свою любовницу к Людовику ХII. Луиза оставалась гостьей короля в Шиноне всего в течение семи или восьми дней. Однако вдова и её дети так основательно завоевали благосклонность своего государя, что тот взял их под свою непосредственную защиту и заявил:

— Я думаю, что Роморантен — слишком скромная резиденция для первого принца крови, поэтому предлагаю Вам, графиня, вместе с Вашими детьми поселиться в моём замке Блуа.

Конечно, предложение короля польстило материнской гордости Луизы и решило её финансовые проблемы, так как наследство Франциска было большей частью заложено. Но в Шиноне графиня узнала очень неприятную для себя новость: оказывается, Людовик XII решил после двадцати трёх лет брака развестись со своей бездетной супругой Жанной Французской, чтобы предложить свою руку и трон Анне Бретонской, молодой вдове покойного короля Карла VIII. И та вполне могла родить королю сына.

17 декабря 1498 года в Амбуазе было официально объявлено о том, что папа разрешил Людовику ХII развестись с женой по причине близкого родства. А уже 8 января 1499 года король женился на Анне Бретонской. Что же касается Жанны, то она получила титул герцогини Беррийской и поселилась в Бурже, где по совету Сен-Поля основала орден аннунцаток (в ХХ веке её канонизировали).

Возможно, именно под влиянием второй жены в феврале король лишил Луизу Савойскую своей личной защиты и потребовал от неё покинуть дворец в Блуа и переехать в другой королевский замок, Амбуаз:

— Мы хотим, чтобы Ваши дети, графиня, провели детство там, где мы провели своё собственное.

Правда, он подсластил горькую пилюлю тем, что даровал Франциску титул герцога Валуа. Но попытка Луизы получить для сына также герцогство Орлеанское, что означало бы официальное признание его наследником трона, не увенчалась успехом.

Графиня была не из тех людей, кто забывает обиды. Это в некоторой степени объясняет внезапную холодность, которая возникла между Анной Бретонской и Луизой Савойской. Тем не менее, последняя уже занимала совсем другое положение, чем при Карле VIII, когда была супругой принца, далёкого от престола. Теперь она пользовалась уважением не только придворных, но и простонародья. Потому ревность Анны, вызванная таким же властным характером, как и у Луизы, породила между ними вражду. Несмотря на это, бретонка была преданной женой и милостивой государыней. Поведение графини как супруги тоже было безупречно, но её любовь была более требовательной. Её страсти, будь то любовь или ненависть, не знали середины.

— Я больше никогда не выйду замуж! — постоянно заявляла Луиза.

На что добродетельная Анна с негодованием парировала:

— Это неудивительно: ведь графиня собрала вокруг себя в Амбуазе кружок слишком весёлых и расточительных дворян, лично преданных ей!

Они обе были образованными и культурными женщинами, и, вдобавок, очень одарёнными. Но если королева имела неплохие способности к управлению государством, то энергичная Луиза после получения власти превзошла достижения своей соперницы. Тем не менее, в личном обаянии Анна не имела себе равных, несмотря на лёгкую хромоту, при жизни её прославляли как благодетельницу народа и память о ней до сих пор жива в Бретани.

Вскоре до Луизы Савойской дошли слухи, что королева в положении.

— Впрочем, графиня не отчаивалась, — пишет Е. А. Коровина, — и постоянно посещала отшельника Франциска Паолийского. И каждый раз, провожая свою гостью, отшельник давал ей цветок из своего сада, повторяя: «Ждите!» Луиза засушивала цветы в молитвеннике и ждала. Чего? А Бог знает…

Итак, по договорённости графини с Людовиком, она из Блуа переехала с детьми в Амбуаз. Но взамен король пожелал, чтобы большую часть своей беременности его жена провела в Роморантене, принадлежавшем Луизе, вдали от всякой заразы. После чего отправился в итальянский поход. Если предшественник Людовика XII целился на Неаполь, то новый король претендовал на Милан, как потомок Валентины Висконти, наследницы герцогов миланских. В его отсутствие Анна Бретонская 19 октября 1499 года родила, к радости графини Ангулемской, дочь — Клод. Потом королева ещё много раз пыталась произвести наследника, но, увы, её сыновья рождались либо мёртвыми, либо вскоре умирали. А Луиза Савойская ждала…

Но однажды две эти властные дамы объединились в своей ненависти к одному человеку. Их жертвой стал Пьер де Роган, маршал де Жие. Король Людовик назначил маршала кастеляном Амбуаза и наставником юного Франциска вместо Жана де Сен-Желе. Напрасно Луиза Савойская пыталась протестовать против этого назначения, Людовик считал, что графиня с сыном должна находиться под его присмотром. В свой черёд, Анна Бретонская не нравилось, что её муж всё больше и больше попадал под влияние Жие, который делал свою карьеру при трёх французских королях — Людовике XI, Карле VIII и, наконец, Людовике XII, став при последнем столь же влиятельным фаворитом, как кардинал Жорж д’Амбуаз.

Кроме этого мотива искать причины холодности королевы к маршалу следует в её детстве. Жие, бретонец по происхождению, по мнению Анны, предал свою отчизну! Много лет назад он был шпионом короля Людовика ХI, мечтавшего захватить Бретань. Затем открыто выступил на стороне французов в 1488 году, когда близилась решающая битва бретонцев с завоевателями. Это доказывают счета: маршалу было выдано 4000 ливров, чтобы Карл VIII мог быть уверен в своей победе. И разве не маршал оккупировал на пару со своим братом Жаном де Роганом Нижнюю Бретань? Для Анны, герцогини Бретонской, Жие не был ни величайшим советником короля, ни влиятельным сановником — он оставался для неё предателем, помощником французов в порабощения её родины.

Сама же Анна, несмотря на то, что дважды была французской королевой, всегда оставалась верна самой себе и своей Бретани, о чём свидетельствовал девиз на первой странице в её знаменитом молитвеннике — «non mudera», что по-испански означало «она не меняется». И в дальнейшем Пьер де Роган имел несчастье в этом убедиться. Вдобавок, он ухитрился испортить отношения с Луизой Савойской.

— Злые языки утверждали, — пишет Ги Бретон, — что молодой маршал был, как и его предшественник, любовником молодой графини… На самом же деле он был в неё безумно влюблён, но любовь его была безответной… Наконец, вне себя от сжигавшего его желания, он, прибыв во двор в Блуа, стал утверждать во всеуслышание, что Луиза Савойская была любовницей де Сен-Желе и пыталась совратить его, Жие…

Конечно, это не могло понравиться графине. Тогда, желая умаслить её, Жие в 1501 году предложил королю женить Франциска на маленькой Клод, уверяя его, что через этот брак Бретань навсегда сольётся с Францией — ведь принцесса, возможно, унаследует герцогство своей матери и принесёт его в придание мужу, который станет полноправным правителем, а ему унаследуют их дети. Людовику ХII эта идея понравилась, зато королева, вся жизнь которой была подчинена желанию сохранить независимость своих земель, была против. Маршал знал, что бретонка недолюбливает его, но был уверен в поддержке короля. К тому же, он надеялся, что если герцог де Валуа действительно станет королём Франции, он, Жие, тоже возвысится.

Узнав об этом, Анна начала собственную игру и начале вести переговоры о браке своей дочери с Карлом Габсбургом, внуком императора Максимилиана I, лелея надежду, что Клод когда-нибудь станет императрицей. Однако Людовик ХII 30 апреля 1501 года подписал в Лионе декларацию, где зафиксировал свою предварительную волю: его дочь выйдет замуж за Франциска, назначенного наследником короны. Поскольку король знал, что у супруги этот проект не вызовет восторга, он держал его в секрете. Жие был в курсе, но тоже хранил молчание. В стратегию проекта вошли и переговоры с Луизой Савойской по поводу брака её сына с Клод Французской. Поскольку Жие не был уверен во вдовствующей графине, он поместил в её окружение двух бретонских дворян, способных добиться её доверия: Пьера и Франсуа де Понбриан.

Тайна раскрылась в феврале 1504 года, когда король настолько тяжело заболел, что началась подготовка к его похоронам. Тогда-то маршал и рассказал Анне о намерении Людовика выдать дочь за Франциска. Кроме того, он озаботился безопасностью своего подопечного, собираясь отправить его в замок Анже, славившийся своей неприступностью, как только станет известно о смерти короля. В свой черёд, Луиза Савойская приказала ему контролировать передвижение всех барж по Луаре, следить за всеми дорогами и тропами, ведущими в Бретань, дабы не допустить бегства Анны с дочерью. Королева тайно погрузила принадлежавшие ей драгоценности, мебель и ковры на корабль, чтобы по Луаре переправить их в Нант. Но, когда обоз выезжал за стены Амбуаза, маршал приказал его завернуть. Кроме того, Жие отдал приказ о военном вторжении в герцогство — как только король умрёт.

Но Людовик Х II не хотел умирать. Вопреки всем мрачным медицинским прогнозам, к весне он мало-помалу оправился от своей болезни. Незадолго до Пасхи Пьер де Понбриан попросил Людовика об аудиенции и раскрыл королю планы Жие арестовать королеву в случае смерти её супруга. Личный друг короля, кардинал Жорж д’Амбуаз, не замедлил ухватиться за возможность избавиться от опасного соперника и составил обвинение против маршала, а Людовик XII вызвал Жие в Блуа. Яростно протестуя, крича о своей невиновности, обвиняемый в возмущении покинул королевский замок.

Началось официальное расследование. Канцлер Ги де Рошфор, изначально назначенный главой процесса, удалился от двора, чтобы избежать участия в столь деликатном деле. А Понбриан, напуганный разворачивающимися событиями, поспешил откреститься от своих слов. В отличие от них, Луиза Савойская вовсе не страдала от приступов страха — ведь она была дамой высокого происхождения, матерью назначенного наследника короны (тем более что в январе 1503 года Анна родила мёртвого сына). Когда же, по настоянию королевы, её вызвали в суд, графиня всё свернула на Жие.

В ответ, повернувшись к ней, маршал укоризненно произнёс:

— Если бы я всегда служил Богу так, как я служил Вам, мадам, мне не в чем бы было раскаиваться перед смертью.

Для судей было очевидно, что Луиза находилась в сердце заговора, в то время как Понбриан был лишь посредником, малозначимой персоной. Однако для матери Франциска этот процесс был прекрасным способом отделаться от Жие, имевшего слишком сильное, по её мнению, влияние на сына. Так получилось, что после всех проведённых допросов у судей не было свидетельских показаний против маршала. Однако официальное обвинение всё равно прозвучало 26 июля 1504 года.

Анна была довольна поражением своего врага, ведь это означало сохранение свободы для её Бретани! Кроме того, теперь она могла снова заняться матримониальными планами относительно Клод. И если завтра маршала обвинят в покушении на честь и достоинство короля, это станет его концом. Лишь одна королева будет иметь влияние на мужа, без всяких советников! Разумеется, оставался ещё кардинал д’Амбуаз, но тот верно служил интересам королевства и не забывал проявлять внимание к Анне. Осенью маршал предстал перед Великим Советом, собравшимся в Орлеане, и последовательно отрицал все пункты обвинения. Понбриан запутался в показаниях, а Луиза Савойская снова открестилась:

— Это всё козни моих врагов! Я не принимала никакого участия в заговоре!

Лишь один из свидетелей, Ален д’Альбре, бывший наместник Бретани, настойчиво обвинял Жие:

— Маршал виновен! Это он был главой заговора!

Но тут были личные причины: Ален обиделся, что соперник недавно увёл у него невесту, Маргариту д’Арманьяк, наследницу Немура.

В конечном счёте, обвинение основывалось лишь на показаниях Понбриана, но этого оказалось достаточно, чтобы Жие признали виновным в оскорблении супруги и дочери короля. Наказание ожидалось подобающее — казнь, конфискация, позор семье. Однако с вынесением приговора Совет не торопился, процесс по делу возобновился лишь 1 апреля 1505 года.

Откуда взялась эта отсрочка, когда, казалось, всё уже было решено? Не собирался ли Великий Совет оправдать Пьера де Жие? Не выйдет ли он из суда, покрытый ещё большей славой, в ореоле мученика? Очевидно, что Анну не устраивал такой поворот событий. Не без её влияния Людовик XII решил перенести слушания в Тулузу, поручив ведение суда парламенту этого города, известного своей верностью королю. Это была уже серьёзная опасность для маршала.

Почти месяц (с июня по июль 1505 года) Жие отвечал на обвинения парламентариев. За следствием живо следила Анна Бретонская, не считая лишним одаривать судей и их окружение. 9 февраля 1506 года Тулузский парламент вынес решение: маршал был обвинён в намерении оскорбить короля. В течение пяти последующих лет он должен был держаться вдали от двора, кроме того, Жие лишался звания маршала. Обращение к милости Людовика не дало результатов — очевидно, и тут сыграла свою роль королева. 25 марта некогда всесильный советник короля удалился в свой замок Верже в Анжу. После чего о нём забыли.

Кое-кто из историков намекал, что Анна Бретонская желала смерти сопернику, но большинство склоняются к мнению, что она осталась довольна итогом своих интриг. Унижение того, кто ещё вчера был «лучшим другом короля», её соперника во влиянии на Людовика, — это её устраивало. Она могла быть жестокой, если этого требовали обстоятельства. Но Анна была и умна, чтобы понять: такого наказания вполне достаточно.

Королева знала планы маршала де Жие и ему подобных: выдать наследницу французской короны за Франциска де Валуа. Однако она не хотела этого союза, считая, что он положит конец свободе Бретани. Этого Анна допустить не могла. К тому же, Луиза Савойская не вызывала у бретонки добрых чувств, открыто насмехаясь:

— Королева не способна родить наследника!

Когда же дофин всё-таки появился, но не сделал ни одного вздоха, графиня Ангулемская не могла скрыть своей радости, ибо могла и впредь продолжать надеяться на королевский трон для своего «Цезаря».

— Нет, Клод не нужен француз в мужья! — решила Анна.

Однако летом 1504 года, после того, как Жие был официально осуждён, Людовик ХII, всегда стремившийся восстановить мир между своей властной супругой и Луизой Савойской, отправился в Амбуаз.

— Король, — говорит хронист, — тепло поприветствовал мадам д'Ангулем и её сына и выразил невероятное удовольствие, видя, что монсеньор граф так улучшился в добродетели и росте, и воздал великие похвалы мадам за то, что она воспитала его так мудро и добродетельно.

Затем король поехал в Тур, где поселился в замке Плесси и пригласил графиню присоединиться к нему и привезти с собой сына и дочь. Во время пребывания Луизы у него в гостях король приказал ловить в лесу Шинон оленей и диких кабанов, и каждую неделю привозить в королевский парк, чтобы герцог Валуа не лишился своего любимого времяпрепровождения — охоты. Интересно, что Анна Бретонская, не любившая Франциска и его мать, удостаивала своей благосклонностью Маргариту, но постоянные споры между королевой и Луизой Савойской не позволяли принцессе долго оставаться при дворе. Несомненно, её возмущали враждебность Анны к её матери, пренебрежение к её брату и упорное сопротивление его будущему браку с Клод.

Осенью переговоры о браке старшей дочери короля вступили в новую фазу. Размышляя о возможных женихах для Клод, королева снова остановилась на внуке императора. Откуда взялся этот проект союза с Габсбургами, традиционными врагами Франции? Из прошлого Анны. Её отец, Франциск II, герцог Бретонский, всегда выделял австрийца как могущественного союзника и когда-то предложил Максимилиану свою дочь в жёны. Ведь находясь под гербом австрийского дома, Бретань никак не теряла свою свободу, становясь обособленной частью могущественной империи. Вот причины, побудившие королеву предпочесть Карла Габсбурга, а не Франциска Валуа для своей дочери.

22 сентября были подписаны знаменитые договора в Блуа. В первую очередь, они касались военного и политического союза между Францией и Австрией. Третьим же пунктом был проект брака между Клод Французской и Карлом Габсбургом. Если Людовик XII умрёт, не оставив сына, юные супруги получат впечатляющее наследство: Миланское герцогство, Бретань, Бургундию, Гиень, Оксеруа, Маконнэ, Оксон, Бар-сюр-Сен! Даже само сердце Франции — город Блуа, крепость династии Валуа — было предложено Габсбургу! Если бы этот брак состоялся, королевство было бы открыто для вторжения на западе и на востоке.

Была ли это вынужденная мера? С болью ли в сердце предлагалось всё это австрийцу? Ничего подобного! Анна была очарована открывающимися перед её дочерью перспективами. Этот проект полностью соответствовал её самым потаённым желаниям. Было ли это легкомыслие со стороны королевы? Вовсе нет, глубокий расчет руководил ею.

Осень 1504 года стал временем величайшего триумфа Анны Бретонской. Никогда ещё её влияние не было так велико. Людовик ХII оказал своей супруге самые великие почести: 18 ноября в аббатстве Сен-Дени кардинал д’Амбуаз возложил на её голову корону. Конечно, такая церемония уже была в жизни Анны — Карл VIII также короновал свою супругу, — но на этот раз это не было лишь символическим жестом. Она стала настоящей королевой со всей полнотой власти.

20 ноября состоялся её торжественный въезд в Париж, обставленный с подобающей пышностью — гобелены, развешанные на пути следования королевы, многочисленные театральные представления на площадях, флаги с изображениями королевских лилий и бретонских горностаев. Торжественные речи следовали одна за другой. Апофеозом стал торжественный банкет, на который пригласили тысячу гостей. Ради двадцатилетней королевы собрались все блестящие семьи королевства. Без сомнения, Луиза Савойская тоже присутствовала на торжествах, устроенных в честь её соперницы. Но она знала, что ещё не всё потеряно: Анна до сих пор не родила жизнеспособного сына и, возможно, не родит его и впредь.

Глава 3

Юность Маргариты

Между тем Франциск подрастал в Амбуазе вместе со своей сестрой.

— Вернёмся в мрачные залы старого королевского замка и под вековые деревья амбуазского парка, на зелёные берега широкой Луары, — пишет А. М. Петрункевич в своей книге «Маргарита Ангулемская и её время». — Здесь рядом с развитой не по летам Маргаритой растёт общий баловень, будущий король Франциск I. Казалось бы, ничто не может сблизить задумчивую девочку-подростка и непоседливого буйного мальчика. Она — с пылкой фантазией, мистическим умом, громадной жаждой знания, внимательно слушает рассказы своих учителей о древних философах и евангельских истинах, жадно читает всё, что попадается под руку, а он — с неиссякаемой энергией, бесконечными забавными выдумками, целые дни проводит в шумной компании своих сверстников… А между тем, несмотря на разницу характеров и интересов, самая нежная, самая тесная дружба связывает их, сестру и брата, вырастая и усиливаясь с каждым годом…

Образование и воспитание Франциск получил такое же, как большинство дворян его времени. Знал немного из истории, немного из географии, зато был хорошо осведомлён в мифологии, умел фехтовать, скакать верхом. Детство, проведённое в уединении, оказало на характер Франциска крайне вредное воздействие. Мать боготворила мальчика и всё ему позволяла, а сестра — обожала. Сорванец Франциск был жаден до удовольствий: ходили слухи, что в десятилетнем возрасте он уже имел любовницу из числа фрейлин Луизы Савойской. У него не было тайн от любимой сестры, в том числе, он рассказывал Маргарите и о своих любовных приключениях, которые та позже изложила (дав вымышленные имена героям) в своей книге «Гептамерон», сделавшей её классиком французской литературы.

Принц любил поэзию, как и Маргарита, и уже в детстве они оба писала стихи. Любимым поэтом брата и сестры был Карл Орлеанский, их двоюродный дед, автор следующих довольно известных строчек:

Время сбросило одеянье

Ветра, холода и дождей.

Как парча, на природе всей

Солнца радостное сиянье.

Всюду жизнь, везде ликованье —

Щебет птиц и крики зверей.

Время сбросило одеянье

Ветра, холода и дождей.

Тем временем в жизни детей Луизы Савойской намечались большие перемены. Как только Маргарите исполнилось восемь лет, претенденты на её руку следовали друг за другом: маркиз Монферратский, принц Уэльский, герцог Йоркский, герцог Калабрийский, король Кристиан II Датский… Так, весной 1503 года обсуждался вопрос о возможном браке сестры Франциска со вторым сыном английского короля Генриха VII Тюдора. Людовик XII отправил Жака II, графа де Монбель, в Англию с официальным предложением руки и сердца Маргариты молодому принцу Генриху, который был всего на год старше своей предполагаемой невесты. От имени своего государя французский посол заявил:

— Хотя не подобает даме делать первой предложение о замужестве, как и её родственникам, тем не менее, король Людовик из уважения к королю Англии и к своей кузине Маргарите был рад так поступить.

— Если бы эта девушка была дочерью короля, то мы, без сомнения, приняли бы это предложение, — ответил Генрих VII.

А так как Маргарита была всего лишь дочерью принца крови, король Англии вежливо сказал: «Нет». В это время он как раз рассматривал идею женитьбы своего сына на Екатерине Арагонской, вдове его старшего брата Артура, чтобы сохранить богатое приданое в виде денег и драгоценностей, которое инфанта привезла с собой. Вернувшись из Англии ни с чем, граф де Монбель встретился с Людовиком XII, который в то время направлялся в Италию, и король был весьма недоволен отказом Тюдора.

В это время Маргарита уже стояла на пороге половой зрелости. Говорили, что она родилась «с улыбкой» из-за её мягкого характера, элегантности, изысканных манер и изящества. К тому же, принцесса отличалась способностями к обучению, и её поразительное развитие не по годам удивляло её наставников, заставляя Луизу Савойскую гордиться дочерью. Маргарита также знала толк в традиционных женских занятиях, хотя они были для неё скучны, и у неё был талант к языкам — она говорила на итальянском, испанском и латыни, а также немного на греческом и немецком. Её же достижения в теологии и философии под руководством Робера Юро, аббата Сен-Мартен д'Отун, были впечатляющими.

Позже Брантом, мемуарист ХVI века, писал о юной Маргарите:

— Она была принцессой с широким кругозором, обладавшей как природными, так и приобретёнными способностями.

А опальный маршал де Жие так отзывался о сестре своего воспитанника:

— Очень мудра для своего возраста.

Что же касается её внешности, то Ноэль Уильямс, автор книги «Жемчужина принцесс: жизнь Маргариты д'Ангулем, королевы Наварры», утверждал:

— Красавицей она (Маргарита) не была, несмотря на всё, что о ней писали поэты; но, тем не менее, она обладала достаточной привлекательностью, чтобы завоевать многочисленных поклонников… Её волосы, которые были очень пышными и светло-каштанового цвета, на немногих подлинных портретах, которыми мы располагаем, скрыты под облегающим чёрным чепцом, что придаёт её лицу определённую строгость. Её глаза были фиалкового оттенка и удивительно выразительные; брови слегка изогнутые, как у её матери; лоб широкий и прямой, и у неё был длинный нос, который и она, и её брат Франсуа унаследовали от Шарля д'Ангулема… Несмотря на молодость, принцесса уже была опытной кокеткой в манере держаться, обучаясь искусству очаровывать мужчин не своей внешностью, а своим умом, доброжелательностью и элегантностью. Голова Маргариты была забита итальянскими и французскими средневековыми романами, и она мечтала о вечной любви с прекрасным принцем.

Король ввёл в окружение Франциска его сверстников, сыновей своих главных придворных, которых называли пажами «чести монсеньора Ангулемского». Среди них были Филипп де Шабо, сеньор де Брион, Марин де Моншеню, Роберт де ла Марк, сеньор де Флёранж, а также Анн де Монморанси, крестник королевы Анны Бретонской.

С ними Франциск играл в разные игры с мячом, стрелял из лука, расставлял сети, чтобы поймать оленей и других диких животных. Ещё приятели строили небольшие крепости и брали их штурмом или защищали с клинком в руках. С возрастом же перешли к более серьёзным играм, состязаниям и турнирам. В них принимали участие и молодые люди постарше, приезжавшие в Амбуаз навестить графиню, в том числе, её кузен Карл де де Монпасье, племянник короля Гастон де Фуа, Карл, герцог Алансонский, и Гильом де Гуфье, сеньор де Бонниве.

Юная Маргарита была кумиром этой «золотой молодёжи». Все они старались удостоиться её улыбки или получить награду из её рук во время турнира. Больше других она отличала Анна де Монморанси и Карла де Монпасье. Первый был сыном управляющего королевскими финансами и замками. А второй принадлежал к знаменитому дому Бурбонов.

— Мне кажется, мадам, что молодой Монморанси лелеет какие-то планы в отношении Вас, — как-то заметила Маргарите её подруга Бонавентура Пюи-дю-Фу, дочь камергера и управляющего графа Ангулемского. — Однако, на мой взгляд, нос у него не слишком хорош: недаром его прозвали «курносый Монморанси»!

В ответ принцесса улыбнулась:

— Сын королевского казначея никогда не выходил за рамки уважения и дружбы по отношению ко мне. К тому же, мы не равны по положению, чтобы он мог надеяться на брак со мной.

Маргарита была права: самый усердный из её кавалеров, Анн добивался не любви, а покровительства сестры Франциска. Именно ей он был обязан невероятным взлётом своей карьеры. Значительная часть корреспонденции принцессы адресована Монморанси. Однако в этих дружеских отношениях, как и во многих других, ей суждено было разочароваться.

— Зато граф де Монпасье вряд ли удовлетворится Вашей дружбой, — после паузы продолжала Бонавентура. — У него слишком горячая кровь, и это неудивительно: ведь его мать была итальянкой.

С излишком одарённый природой, храбрый и щедрый, но неконтролируемый в своих страстях, Карл де Монпасье с ранней юности отличался также вспыльчивым и мстительным характером. А ещё он был слишком расточителен, быстро истощив наследство, доставшееся ему от отца, Жильбера де Монпасье, бывшего вице-короля Неаполя.

— Вы правы, мой кузен очень похож на свою матушку донну Клару Гонзага, — согласилась с подругой Маргарита. — Но он получил слишком скудное наследство, чтобы занять при дворе место, подобающее ему по праву рождения. Поэтому вряд ли станет моим мужем.

— В таком случае, остаются только два принца, которые могли бы жениться на Вас…

— Ну, и кто эти несчастные?

— Во-первых, герцог Алансонский. Ваша матушка была бы в восторге, если бы Вы стали его женой!

— Я ни в чём не хотела бы ослушаться матушку. Но Алансон мне не по душе.

— А кто другой? — после паузы поинтересовалась Маргарита.

— Племянник короля — один из самых красивых и совершенных молодых принцев на свете!

Принцесса слегка покраснела:

— Да, он гораздо приятнее герцога Алансонского.

— Вы будете самой красивой парой в христианском мире!

Таким образом, уже в двенадцать лет Маргарита пылко влюбилась в пятнадцатилетнего Гастона де Фуа, одного из своих поклонников. Кудрявый, статный красавец, он родился в семье Жана де Фуа, графа д’Этампа и виконта Нарбонны, и Марии Орлеанской, сестры Людовика XII. Кроме того, после смерти отца юноша унаследовал его права на престол Наварры. Некоторое время Маргарита и Гастон тайно обменивались письмами со стихами и прогуливались по садам Амбуаза.

Однако в 1505 году влюблённых ожидал неприятный сюрприз: недавно овдовевший король Генрих VII вдруг пожелал жениться на Маргарите. Правда, сначала английский посол предложил руку своего господина Луизе Савойской, но та решительно заявила:

— Я не могу оставить своих детей!

Тем не менее, когда дипломат попросил руки её дочери, графиня не возражала, несмотря на возраст жениха, поскольку Генрих VII мог быть дедушкой тринадцатилетней принцессы. Анна Бретонская и Людовик XII тоже одобрили этот брак, поскольку Маргарита стала бы королевой Англии, и, по мнению людей того времени, это должно было компенсировать ей всё.

Ричард Герберт, английский посол во Франции, вернулся домой с таким ответом Людовика:

— Мы относимся к мадам Маргарите как к своей плоти и крови, и собираемся предоставить ей приданое, подобающее дочери короля.

Вскоре во Францию прибыл новый посол, Чарльз Сомерсет, граф Вустер:

— Мой господин желает точно знать размер приданого мадам Маргариты, так как он получил из Испании предложение руки инфанты с огромным приданым.

— Дочь графа Ангулемского получит 175 000 ливров.

— В таком случае, мы согласны!

Но если Людовик ХII и Луиза Савойская ожидали, что Маргарита будет покорна их воле, то они серьёзно ошиблись… В характере принцессы уже проявилась независимость благодаря воспитанию, основанному на гуманизме. Она была представительницей новой эпохи Возрождения и хотела жить в своей родной стране, мечтая о том, что после того, как её брат взойдёт на престол, они вместе создадут новую просвещённую Францию. К тому же, Маргарита любила Гастона. В общем, она пролила озёра слёз, наотрез отказавшись выйти замуж за стареющего Генриха VII, а Франциск умолял короля и мать:

— Не отсылайте мою сестру в Англию!

Маргарита получила то, что хотела: её союз с Генрихом VII не состоялся.

Между тем её брату был необходим новый наставник вместо Жие, которого осудили и отстранили от всех его постов.

— Графиня Ангулемская хочет поручить воспитание своего сына сеньору де Буази, — сообщил Людовик ХII своей жене. — А что Вы думаете об этом, моя дорогая бретоночка?

— Пожалуй, лучше кандидатуры не найти, — подумав, ответила королева.

Что же это был за человек, который умудрился завоевать расположение как Анны Бретонской, так и её соперницы? Умудрённый в науках книгочей, философ и алхимик, Артюс де Гуфье, сеньор де Буази, происходивший из старинного дворянского рода, начал свою карьеру при дворе Карла VIII, воспитателем которого был его отец. В молодости он принимал участие в итальянских походах. Жан де Сен-Желе в своей «Хронике» особо отметил его заслуги во время Неаполитанской кампании. Доверие же королевы и Луизы Савойской Буази заслужил тем, что был противником маршала де Жие. В свой черёд, Франциск очень нежно относился к своему воспитателю, а его младший брат Гильом де Бонниве стал лучшим другом принца. Как бывший военный, Артюс старался пробудить в своём воспитаннике воинственный рыцарский дух, что ему вполне удалось.

В апреле 1506 года Людовик ХII снова серьёзно заболел и поэтому повелел 21 мая немедленно обручить свою семилетнюю дочь с двенадцатилетним наследником престола, — наперекор желанию Анны Бретонской и во исполнение заветной мечты своих подданных. В одной из хроник утверждается, что тогда же, в Плесси-ле-Тур, Гастон и Маргарита попросили у короля разрешение на брак после трёх лет романтических отношений.

Однако Людовик, не терявший надежды выдать девушку за короля Англии, ответил ей:

— У меня на Вас другие планы, мадам.

— Но мы любим друг друга! — со слезами на глазах произнесла Маргарита.

— Я найду Вам другого жениха.

Гастон уехал и вскоре утешился в объятиях другой женщины. Желая задобрить племянника, выздоровевший король в том же году в обмен на Нарбонну и Этамп предоставил ему герцогство Немур (тем самым он стал пэром Франции), а также сделал его губернатором Дофине.

Разрывом отношений между принцессой и её возлюбленным решил воспользоваться Гильом де Бонниве. Атлетического телосложения блондин с голубыми глазами, он был не менее галантным кавалером, чем Франциск. В его характере совмещались любовь к жизни, неистощимая жажда успеха и свершений на воинском поприще и, он всегда был готов поддержать разговор изящной шуткой. Любимец дам, Бонниве счёл делом своей чести соблазнить сестру своего друга. Историю своих отношений с ним Маргарита описала в 10-й новой части «Гептамерона». Принцесса там выступает под именем «Флорида», а Гильом — «Армадур»:

— …хотя ему было не больше восемнадцати или девятнадцати лет, это был человек такого обаяния и такого ума, каких из тысячи рождается только один.

Чтобы расположить к себе Маргариту, молодой человек решил жениться на её близкой подруге, девушке «очень порядочной, у которой к тому же было три тысячи дукатов годового дохода». Он стал ухаживать за ней и вскоре очаровал Бонавентуру, которая, узнав, что, как младший сын, Бонниве получил небольшое состояние, обратилась за помощью к Маргарите:

— Я убеждена, что он хочет на мне жениться. А Вы ведь знаете моего отца, он ни за что на это не согласится, если только графиня, Ваша мать, и Вы сами не употребите все силы, чтобы его уговорить.

Принцесса, горячо любившая свою подругу, пообещала ей:

— Я возьму все хлопоты на себя и поступлю так, как будто дело касается меня самой.

Гильому также удалось добиться расположения Луизы Савойской, которая «посвящала его во все свои дела и требовала, чтобы сын и дочь принимали его и слушали во всём его совета». Постепенно Маргарита тоже стала доверять ему. Но вскоре король объявил о новом походе в Италию, в котором должен был принять участие и Бонниве. И вот перед самым отъездом он решил поговорить со своим братом, признавшись ему, что хочет жениться на Бонавентуре. Подумав, что этот брак может способствовать укреплению его положения в Амбуазе, Буази обещал брату, что сделает всё, что может. Обещание своё он исполнил, и, в конце концов, отец девушки, как он ни был упрям и скуп, внял просьбам Луизы и Маргариты. К тому же, к ним присоединился и Франциск. Но после свадьбы Бонниве удалось пробыть с молодой женой всего лишь месяц, а потом он снова должен был вернуться на войну и больше чем на два года расстаться с Бонавентурой.

Отличившись при осаде Генуи в 1507 году, Бонниве часто писал супруге и в своих письмах также обращался к Маргарите, которая «ничего не подозревала и любила его как брата». Вернувшись во Францию, он поспешил нанести визит графине Ангулемской, в доме которой его встретили с распростёртыми объятиями. Однажды, когда они стояли с Маргаритой у окна, Бонниве спросил её:

— Умоляю Вас, посоветуйте мне, что лучше сделать: сказать или умереть.

На что принцесса с улыбкой ответила:

— Сказанное слово можно ещё исправить, а, потеряв жизнь, вернуть её уже невозможно.

— Значит, Вы мне обещаете, что не огорчитесь тем, что услышите от меня, и, как бы слова мои Вас ни удивили, не станете перебивать меня, пока я не доскажу всего до конца?

— Говорите всё, что хотите.

Тогда молодой человек начал так:

— Мадам, если я до сих пор ещё не рассказал о моей безграничной любви к Вам, то на это есть две причины: во‑первых, мне хочется доказать Вам эту любовь, служа Вам долгие годы; во‑вторых, боюсь, что Вы сочтёте неслыханной дерзостью, если я, простой дворянин, обращусь с этими словами к девушке столь высокого звания…

Выслушав его признания, Маргарита ощутила, что «в сердце её прокралось какое‑то новое, дотоле ей неведомое чувство». Испугавшись этого, она решила избегать Бонниве. Тогда, возможно, желая вызвать её ревность, тот стал чуть ли не открыто ухаживать за одной из своих бывших любовниц. Через некоторое время, заметив, что добился желаемого, ловелас снова решил откровенно поговорить с принцессой и заверил её, что ухаживал за вышеназванной дамой потому, что та заподозрила о его любовных отношениях с ней.

— Вы нашли отличный способ служить и своим, и моим интересам, — иронически ответила Маргарита, — сами Вы получаете удовольствие, и одновременно это помогает Вам оберегать мою честь.

В конце концов, Бонниве сумел убедить сестру Франциска в том, что любит её. Сначала неопытная и чистая сердцем принцесса видела в нём только мужа своей подруги. Однако, увлечённая Платоном и поэзией трубадуров Южной Франции, была готова одарить его нежной дружбой (в духе неоплатонизма). Тем временем военные действия в Италии возобновились. Из боязни, что в его отсутствие сердце Маргариты похитит другой поклонник или что её выдадут замуж, и он уже не сможет с ней свободно видеться, хитроумный Бонниве решил сделать свою жену компаньонкой принцессы. Маргарита пообещала ему, что с кем бы она ни вступит в брак и куда бы ни уедет, она возьмёт с собой Бонавентуру.

Молодой человек уехал окрылённый, но во время военных действий попал в плен (вероятнее всего, к испанцам, хотя об этом факте его биографии нигде не упоминается). Первой весть о его пленении узнала Луиза Савойская. Графиня, по словам Маргариты, подозревала, что её дочь влюблена в брата Буази, но старалась не подавать виду, что о чём-то догадывается, ибо очень привязалась к молодому человеку. Она позвала к себе дочь и рассказала ей о несчастье, постигшем Бонниве. Однако Маргарита, прекрасно владевшая собой, только ответила:

— Это большая потеря для всего их дома и мне особенно жаль его бедную жену, которая сейчас к тому же больна.

Но, видя, что мать заливается слезами, принцесса решила и сама немного поплакать вместе с ней, чтобы не выдать своих настоящих чувств. Находясь в плену, Гильом пользовался каждым случаем, чтобы писать о себе своим друзьям, и через одного из них известил принцессу о том, что он здоров и надеется её увидеть. Луиза позволила дочери ответить ему, и её частые письма вселяли в пленника бодрость и силу.

— Я не стану рассказывать о том, сколько раз Флорида отправлялась в святые места, сколько времени она проводила в постах и молитвах за своего любимого, — даже спустя годы в словах Маргариты чудится тоска, которую она испытывала тогда.

Однако прошло ещё не меньше двух лет, прежде чем она увиделась с Бонниве.

В 1507 году умер Франциск Паолийский. Узнав об том, Луиза Савойская приказала достать тело из простой могилы, где он смиренно завещал себя похоронить, и, поцеловав его руку, повелела совершить новое погребение в достойном его мавзолее. Графиня была уверена, что рано или поздно предсказание старца сбудется. И когда это действительно произошло, она выплатила Риму сумму, необходимую для канонизации отшельника. Таким образом, 2 апреля 1519 года Франциск Паолийский был причислен к лику святых. (Чрезвычайная набожность не мешала Луизе оставаться очень суеверной и постоянно советоваться со своим астрологом Корнелиусом Агриппой).

— 3 августа 1508 года, в царствование короля Людовика XII, мой сын уехал из Амбуаза ко двору и оставил меня в полном одиночестве, — спустя годы написала Луиза Савойская в своём дневнике.

На самом деле, Маргарита осталась вместе с матерью, но, конечно, она не могла заменить ей Франциска. После того, как юноша приобретал придворный лоск, путь ему, обычно, был один — на войну, где он мог бы выказать свою храбрость. Но, в отличие от товарищей его детских игр, принца воевать не отпустили, хотя он очень рвался. Тем не менее, Людовик ХII был неумолим: а вдруг, не дай Бог, убьют его будущего зятя и наследника? И Луиза в этом была с королём полностью согласна.

Между тем Анна Бретонская не могла смириться с тем, что её дочь должна выти замуж за Франциска. Она не позволила Клод провести ни минуты наедине с женихом или с его матерью, и упорно придерживалась этого в течение оставшихся восьми лет своей жизни. Чтобы разделись семью Франциска, королева начала подыскивать подходящего мужа для Маргариты. Одно время Анна даже соглашалась на её брак с Карлом Габсбургом, однако тому шёл только восьмой год, в то время как Маргарите исполнилось шестнадцать лет. По этой причине, а также потому, что королева не утратила надежды выдать собственную дочь за внука императора, этот брачный проект был отвергнут.

В начале 1509 года графиню Ангулемскую неожиданно вызвали в Париж во дворец Турнель, куда прибыл Людовик ХII со своим двором. В его свите находился герцог Алансонский, который не пользовался благосклонностью Маргариты, несмотря на его неуклюжие попытки очаровать её. Однако он настойчиво уговаривал короля и королеву помочь ему жениться на ней. Анна Бретонская сразу поддержала его просьбу. Людовику тоже был выгоден этот брак, с помощью которого он надеялся уладить давний спор между короной и домом Алансонов из-за графства Арманьяк. После свадьбы Маргариты король решил передать ей спорные земли в качестве вдовьей доли.

Правда, сначала Карл Алансонский был обручён с Сюзанной Бурбон, единственной наследницей Анны Французской и Пьера де Божё, герцога Бурбона. Но потом их брачный контракт был аннулирован по приказу короля, чтобы урегулировать спор между Сюзанной и её кузеном Карлом де Монпасье из-за наследства Бурбонов. Дело закончилось браком этой пары. Взамен двадцатилетний герцог Алансонской должен был получить руку Маргариты Ангулемской.

Пожалуй, худшего претендента на роль жениха умной и образованной принцессы трудно было найти. Карл Алансонский обладал меланхолическим и ревнивым характером. Несмотря на небольшие способности, он настойчиво добиваться от короля должностей, которые был неспособен занимать из-за своей тупости и медлительности, а также слабого здоровья. В общем, герцог не пользовался ни малейшим уважением при дворе. В его активе было только высокое происхождение. Однако мнение Маргариты никого не интересовало, даже её мать, которая рада была породниться с Алансоном. Приданое принцессы составило 60 000 турских ливров, помимо графства Арманьяк. Указанная сумма должна была выплачиваться в рассрочку. Первую часть приданого сестры в размере 6000 ливров Франциск вручил герцогу Алансонскому в день подписания брачного контракта. Документ, хранящийся в Королевской библиотеке и подписанный Маргаритой и Карлом гласит, что герцог Алансонский не получал дальнейших сумм до 1518 года. В этом и в следующем году ему досталось ещё 40 000 ливров, в 1520 году Франциск внёс аванс в размере 7000 ливров. После этого всё ещё оставалась задолженность в размере 7000 ливров, которую, вероятно, муж Маргариты так и не увидел.

Когда все приготовления уже были сделаны, Луиза Савойская сообщила дочери об её предстоящем браке с герцогом Алансонским:

— Я выбрала для Вас эту партию, ибо считаю её наиболее подходящей.

Зная, что — коль скоро решение уже принято — отказываться нельзя, принцесса смиренно ответила матери:

— Ежели Господь того хочет, я готова исполнить Его волю.

Тем не менее, ей стоило такого труда сдержать подступавшие слёзы, что у неё хлынула кровь из носа. Маргариту уложили в постель, и жизнь её какое‑то время висела на волоске. Но это не избавило её от ненавистного брака.

Королева Анна обязалась покрыть расходы на свадьбу. Церемония была проведена с большим великолепием в Блуа 9 октября 1509 года, в пятнадцать минут шестого вечера. Кардинал Нантский соединил молодую пару в присутствии короля, королевы и собравшегося двора. Людовик ХII вёл невесту к алтарю и обратно. Как подружка невесты, Маргариту сопровождала Анна Бретонская. Луиза же, по словам хрониста, была этим так растрогана, что не могла удержаться от слёз. После церемонии королева дала банкет в честь молодой, на котором присутствовали все самые знатные дамы королевства.

Почти на всю длину зала был накрыт стол. В центре сидела Анна Бретонская на своём троне, а по правую руку от неё, чуть в отдалении, новобрачная и кардинал Нантский, он же архиепископ Санса, который читал мессу и провёл обряд бракосочетания. Далее разместились послы. По левую руку от королевы сидела Анна де Божё, чуть дальше — вдовствующая герцогиня Алансонская, свекровь Маргариты, а также Сюзанна де Бурбон, Луиза Савойская, герцогиня де Лонгвиль и другие. У королевы, невесты и вдовствующей герцогини де Бурбон были отдельные блюда из золота, у остальных — общие и из серебра (кроме послов). На другой стороне зала, ниже, стоял ещё один стол, где сидели новобрачный, Франциск и другие принцы крови, и с ними остальные дамы. Анна Бретонская вручила герольдам и трубачам большую вазу, и они, крича: «Щедрость!», пошли меж столами. После обеда немного потанцевали. Когда танцы закончились, гости перешли в другое помещение, чтобы полюбоваться поединками, которыми руководил брат Маргариты с семью приятелями, причём Франциск был одет в золотое сукно, а его компаньоны — в жёлтый шелк.

На следующий день в большом дворе замка Блуа состоялся турнир. Королева Анна и юная герцогиня Алансонская, сидевшие под парадным балдахином на галерее, раздавали призы победителям. Среди тех, кто особенно отличился своим доблестным поведением, были Карл Алансонский, Франциск Валуа и Гастон де Фуа. Можно представить себе, как горько было Маргарите вручать награду её бывшему возлюбленному! Король тоже принял участие в турнире, почтив мужа и брата новобрачной тем, что выбрал их в качестве своих секундантов. В конце празднества, продолжавшегося четыре дня, Маргарита уехала со своим мужем в Париж, где они пробыли до приезда короля. Принцесса немедленно посетила Людовика ХII во дворце Турнель, который «принял её с большим уважением и полностью удовлетворил её прошение, с которым она приехала к нему». Хронист ничего не добавил к этим последним загадочным словам, как не оставил и описания свадебного наряда семнадцатилетней невесты герцога Алансонского.

Так Маргарита стала женой человека, который не пользовался ни её любовью, ни уважением, и «жизнь с которым ей была тяжелее смерти».

Глава 4

Разочарование в любви

Вскоре после свадьбы Маргарита удалилась с мужем в его замок Аржантан в Нормандии. Разлука с матерью и братом стала горьким испытанием для принцессы ещё потому, что эта жертва была принесена ради того, кого она не любила. Тем не менее, герцог Карл не был нечувствителен к многочисленным достоинствам своей супруги. Он гордился её красотой и знатным происхождением, и завидовал тем, кого она отличала своей благосклонностью. Желая быть её единственным доверенным лицом, Карл, кажется, был втайне раздражён холодностью жены. Маргарита же чувствовала себя покинутой и одинокой, и тосковала не только по родным, но и по литературному кружку в Амбуазе, а также интеллектуальной атмосфере Парижа, где охотно принимала участие в учёных диспутах.

Правда, принцесса находила утешение в общество своей подруги Боавентуры и верной гувернантки Жанны де Шатийон, которая теперь стала её первой почётной дамой. Но если с последней она говорила о любви к Богу, то с первой — о своей печали из-за расставания с Гастоном де Фуа. О Бонниве же Маргарита заговаривала лишь для того, чтобы утешить свою наперсницу, и она так хорошо скрывала своё истинное горе, что никто ничего не заподозрил.

Аржантан, один из главных городов, принадлежавших герцогу Алансонскому, как и замок, где жила Маргарита, располагался в живописной местности на берегу реки Орн. Обитель принцессы была окружена прекрасными пейзажами, лесами, полями и виноградниками. Однако ничто не радовало молодую женщину, которая была заключена в тёмном средневековом замке в обществе неграмотного мужа и свекрови-ханжи. На протяжении первых пяти лет её замужества в современных хрониках не упоминается ни об одном её появлении при дворе. Герцогу Карлу не нравилось всеобщее восхищение прелестями его молодой супруги. Отсюда, возможно, и возникло его желание держать Маргариту на расстоянии от двора — замысел, поддержанный королевой, восхвалявшей супружескую покорность, которой, впрочем, Анна Бретонская сама не всегда придерживалась. Некоторое время Маргарита стойко переносила своё положение, но она была ещё очень молода, энергична и обладала привлекательной внешностью. Наконец, не выдержав, принцесса написала Бонниве:

— Моя жизнь здесь — тягостнее смерти.

Однако за освобождение «французского Ахилла» испанцы требовали огромный выкуп, который он был не в силах заплатить. В конце концов, поддавшись уговорам Гильома, его отпустили под честное слово. Вернувшись во Францию, он разыскал своих друзей и договорился с ними об уплате выкупа за него, после чего отправился в Амбуаз в надежде найти там графиню Ангулемскую. Однако после отъезда сына и замужества дочери та вернулась в Роморантен, а затем переехала в Коньяк. Зато как раз в это время в Амбуаз по делам приехал герцог Алансонский с матерью и женой, который остановился в своём замке Кло-Люсе на берегу Луары.

Едва только Бонавентура получила весть о возвращении мужа, она сразу рассказала об этом Маргарите, которая очень обрадовалась, но сделала вид, что радуется только за свою подругу. Затем принцесса отошла к окну и стала смотреть на дорогу, откуда должен был появиться гость. Заметив его, она сбежала вниз по лестнице, где было так темно, что никто не мог увидать, как зарделось её лицо. Там она встретила Гильома, обняла его и повела в свои покои, где представила своей свекрови, Маргарите Водемон, которая не была с ним знакома. Но стоило обаятельному молодому человеку прожить в Кло-Люсе два дня, как семья герцога и все его домочадцы полюбили Бонниве не меньше, чем его любили в доме графини Ангулемской.

Выслушав её рассказ обо всех обидах, которые она претерпела в его отсутствие, младший брат Буази вновь осмелился напомнить принцессе о своей любви. В свой черёд, Маргарита решила больше не думать о своей страсти к Гастону, и найти утешение в своём целомудренном чувстве к Бонниве. И вот, когда тот уже был близок к своей цели, произошло одно весьма неожиданное печальное событие. Король вызвал своего друга к себе по какому-то делу. Испугавшись близкой разлуки, жена его потеряла сознание и упала на лестнице, причём так сильно расшиблась, что заболела и больше уже не встала. Маргарита, потерявшая с её смертью своё последнее утешение, горько рыдала. Но ещё больше опечалился Гильом — после того, как он похоронил жену, у него больше уже не было причин медлить с отъездом. Тогда Бонниве сделал вид, что из-за слабости не может встать с постели и стал просить принцессу:

— Придите ко мне вечером, после того, как все разойдутся.

Втайне он решил поставить на карту всё и либо навсегда расстаться с Маргаритой, либо овладеть ею.

Вечером, после того, как все посетители уже разошлись, явилась принцесса, которую муж уговорил навестить больного. Едва только она села в кресло у его изголовья и увидала на его лице слёзы, то сразу сама залилась слезами, так как думала, что он оплакивает свою жену. Тогда, поднявшись с постели, молодой человек встал перед ней на колени и сказал:

— Неужели я должен теперь потерять Вас навеки?

После чего упал в объятия Маргариты, которая старалась его поддержать и успокоить. Продолжая притворяться еле живым и не говоря ни слова, молодой человек «стал тянуться к тому, что ревниво оберегает женская честь».

— Что Вы такое задумали? — спросила принцесса.

Видя, что он молча продолжает своё дело, она решила, что у больного помутился разум, и громко позвала одного из придворных, находившегося в соседней комнате. Тогда Бонниве, словно лишившись сил, упал на кровать.

— Уксусную примочку, скорее, — закричала Маргарита, поднявшись с кресла. — И когда придворный вышел, она обратилась к страдальцу с такими словами:

— Вы, должно быть, сошли с ума!

— Неужели за всю мою долгую службу Вы платите мне такой жестокостью?

— Так вот, значит, как Вам дорога моя честь, о которой Вы столько всего говорили!

— Ах, мадам, можно ли было любить Вашу честь больше, чем любил её я, ведь до тех пор, пока Вы не вышли замуж, я сумел заставить замолчать своё сердце и не дать Вам почувствовать всей силы моих желаний. Тот, кому первому досталось Ваше сердце, так мало уделял внимания Вашему телу, что потерял и то и другое. Тот же, кто владеет сейчас Вашим телом, не достоин владеть Вашим сердцем, а раз так, то, значит, у него нет прав и на Ваше тело. А ведь я, мадам, целых шесть лет переносил ради Вас столько страданий и столько горя! Самые тяжкие муки — это муки любви, и ничто так не ослепляет нас, как любовь. А раз так, то можно ли почитать грешником того, кем движет неукротимая страсть?

На что Маргарита ответила ему, заливаясь слезами:

— Увы, сударь, где же все те благородные чувства, о которых Вы говорили мне, когда я была ещё девушкой? Выйдя замуж за человека, полюбить которого я не могу, как бы ни старалась, и который остаётся для меня совершенно чужим, я думала о Вас и мечтала отдать только Вам одному и сердце своё, и любовь… Мне очень горько Вам это говорить, но я пришла сюда, чтобы поклясться Вам в самой чистой дружбе, а сейчас, после всего того, что случилось, в сердце моём для Вас больше нет места. И мне остаётся только сказать Вам: «Прощайте навсегда!»

Тогда Бонниве понял, что если сейчас не заставит её изменить то дурное мнение, которое у неё сложилось о нём, то действительно потеряет принцессу. Придав своему лицу напускную торжественность, он сказал:

— Мадам, всю жизнь мне хотелось встретить женщину, которая была бы достойна моей любви. И так как мне всё время не удавалось найти такую, я решил испытать Вас, чтобы узнать, заслуживаете ли Вы не только моей любви, но и моего уважения. Сейчас я в этом убедился, и я благодарю за это Господа, который научил меня любить истинное совершенство, и прошу Вас простить мне мою дерзкую и безрассудную выходку — ведь, в конце концов, она прославила Вашу честь; я же, к своему великому удовольствию, удостоверился в том, в чём мог ещё сомневаться.

Маргарита же, только теперь начавшая понимать, сколь коварны мужчины, покачала головой:

— Дай Бог, чтобы в словах Ваших была правда! Но я ведь уже замужем и достаточно всего знаю, чтобы ясно понимать, на какой поступок толкнула Вас страсть, которая Вас ослепила. Ведь если бы Господь не поддержал меня, я уверена, что Вы довели бы своё дело до конца. Но не будем больше говорить об этом. Если раньше я по своему легкомыслию считала Вас человеком честным, то хорошо, что я узнала, наконец, настоящую правду, которая избавит меня навсегда от Вашего общества.

С этими словами принцесса вышла из комнаты и, вернувшись к себе, всю ночь провела в слезах. Ибо, несмотря на то, что «разум заставлял её отказаться от него и навеки позабыть об этой любви, сердце, распоряжаться которым мы не вольны, никак с этим не могло согласиться». Поэтому она решила, что будет по‑прежнему любить его всем сердцем, но вместе с тем, повинуясь велению чести, скроет эту любовь и от него самого, и от всех на свете.

На другой день Бонниве уехал. Желая унять свою тоску и развеять скуку, девятнадцатилетняя Маргарита приступила к своей знаменитой серии новелл, которые после её смерти были собраны Клодом Грюже и опубликованы под названием «Гептамерон».

Тем временем принцессу ожидал ещё один тяжёлый удар. В 1511 году племянник короля Гастон де Фуа был назначен командующим армией в Италии и комендантом Милана. За две недели принудив вражескую коалицию снять осаду с Болоньи, разбив венецианцев при Вероне и взяв приступом Бреши, он в двадцать два года стяжал себе славу блестящего полководца и получил прозвище «Молния Италии». 11 апреля 1512 года вблизи Равенны Гастон наголову разбил испанцев, но во время преследования неприятеля был убит.

Известный французский историк ХIХ — ХХ веков Альбер Мале писал о последней битве Гастона де Фуа в своей книге «История Франции»:

— Никогда ещё люди не защищались так хорошо, как испанцы, у которых не было ни рук, ни целых ног, но они кусали своих врагов. Погибло 16 000 человек. Гастон получил 18 ранений: от подбородка до шеи у него было их 14 или 15, и этим он продемонстрировал своё великое мужество принца.

Людовик XII был потрясён кончиной своего молодого племянника, и заказал множество месс за упокой его души. А Маргарита, узнав о гибели своего бывшего возлюбленного, закрылась в своих покоях и долго плакала.

Её первое после замужества появление при дворе произошло только после смерти Анны Бретонской. В 1510 году королева родила в Блуа вторую дочь, принцессу Рене, что стало горьким разочарованием и для неё, и для Людовика. Как впоследствии было установлено, здоровье Анны было подорвано из-за невежества повитухи, которая её лечила. В течение оставшихся трёх лет своей жизни королева постепенно и медленно угасала, и, хотя она и не была полностью ограничена своей комнатой, однако ни разу не провела дня, не страдая от острой боли. Наконец Анна Бретонская после трёх дней страданий умерла в Блуа в возрасте тридцати шести лет.

— Никогда ещё королеву Франции не оплакивали с такой неистовой скорбью, как Анну Бретонскую… Французы гордились её европейской славой, твёрдой добродетелью, щедрым покровительством искусству и огромным наследием, которое она принесла короне, — пишет Марта Уокер.

По другим же свидетельствам, её оплакивали только бретонцы и муж, который «надел глубокий траур и плакал восемь дней». А маршал Флёранж в своих мемуарах говорит:

— Смерть эта была очень приятна Франсуа, ибо Анна ему во всём противодействовала и не было часа, когда бы эти два дома (Орлеанский и Ангулемский) не враждовали между собой.

Другу молодого наследника вполне можно верить, хотя его мнение как будто не согласуется с записью, содержащейся в дневнике Луизы:

— Анна, королева Франции, скончалась 9 января 1514 года, поручив мне свои имения и своих дочерей, даже Клод, (будущую) жену моего сына, которую я дружески воспитывала, как то всем известно.

Тот факт, что Анна поручила двух своих дочерей надзору Луизы, еще не доказывает её доброго отношения к ней. Ведь королева знала, что после её смерти Клод наверняка станет женой герцога Валуа, и, стало быть, будет зависеть от своей свекрови. Умирая, она только как бы просила не переносить на детей того недоброжелательства, которое разделяло их, матерей. Страх, что, обретя власть, Луиза будет притеснять её маленьких дочерей, вырвал у гордой королевы последнее завещание. И даже та настойчивость, с которой герцогиня Ангулемская указывает на добросовестное исполнение ею последней воли покойницы, наводит на мысль о том, что в душе своей она не находила любви к двум сироткам.

Анна Бретонская была похоронена с большой пышностью в Сен-Дени в среду, 15 февраля. Молодой герцог де Валуа присутствовал на похоронах в качестве главного скорбящего и шёл один рядом с гробом королевы, закутанный в длинную чёрную мантию. Затем следовали остальные члены королевской семьи, в том числе, герцог Алансонский, Анна де Божё, герцог Вандомский и Луиза Савойская. Маргарита не участвовала в траурной церемонии, хотя сопровождала своего мужа из Аржантана. Скорее всего, она оставалась в Коньяке.

Вечером после похорон король в печали удалился в Венсенн в сопровождении двух своих дочерей. Там он заперся один в комнате и отказался слушать утешения по поводу смерти его любимой супруги. Все развлечения, такие, как балы, комедии и празднества, при дворе были запрещены. Королевские же аудиенции были отложены на неопределённый срок.

Должно быть, Луиза ликовала. Ее главная соперница умерла, в то время как король избегал света и его удовольствий. Наследница же Бретани, Милана и Орлеана была обручена с Франциском. Чего же более могла графиня теперь желать, кроме как стать свидетельницей восхождения своего сына на престол? С той политической осторожностью, которая отличала её, она заставила Франциска срочно обратиться с иском к королю по поводу того, что его свадьба с Клод больше не может быть отложена. Людовик ХII с готовностью согласился на требование герцога Валуа. Однако возникли некоторые задержки, прежде чем вопрос мог быть решён к удовлетворению наиболее заинтересованных сторон. Франциск потребовал независимости герцогства от короны. Однако король возражал против этого.

— Людовик помнил, как он поднял восстание против покойного короля с помощью Бретани, и боялся, что его зять сделает то же самое, — свидетельствовал вездесущий Флёранж.

Брак Клод и Франциска был заключён 18 мая 1514 года в Сен-Жермен-ан-Ле, менее чем через четыре месяца после кончины королевы. Новобрачные были в чёрных одеждах в знак траура по ней. Только своё брачное ложе четырнадцатилетняя невеста решилась украсить занавесками из белого атласа. Клод обладала изящными манерами и была очень доброй девушкой. Однако красавицей её назвать было нельзя. Она прихрамывала, косила на один глаз и сильно сутулилась из-за больной спины. Рядом со своим огромным женихом принцесса казалась совсем крошкой. Сохранились свидетельства того, что Клод очень скорбела по матери, потому на собственной свадьбе выглядела печальной и постоянно плакала, хотя любила Франциска. Муж провёл с принцессой ночь и после этого покинул её, чтобы продолжить предаваться развлечениям.

К этому времени брат Маргариты уже успел прижить незаконного сына от Жакетты де Лансак, супруги Александра де Сен-Желе (брата Жана и Октавиана де Сен-Желе), который был хранителем печати в Бордо и дипломатом. Кроме того, часто, переодевшись, Франциск ходил с приятелями по улицам Парижа в поисках всё новых любовных приключений. Одновременно он поддерживал любовную связь с прекрасной женой парижского адвоката по имени Жанна Дизоме.

Своей сестре принц откровенно рассказал о своей точке зрения на брак с хромоножкой Клод:

— Тут надо принимать в расчёт главные интересы королевства. Я, естественно, уважаю эту королевскую дочь, но никогда не смогу полюбить её. Мне в ней абсолютно ничего не нравится. Но это не имеет никакого значения. Я хочу её из-за государственных интересов! Что же касается любви, то есть много других лугов, где я могу сорвать целую охапку самых нежных цветов. И продолжу каждый вечер обрывать розы наслаждения с женой адвоката Дизоме.

Одновременно с ведением веселой жизни Франциск ни в чём себе не отказывал, шикарно одевался, украшал себя драгоценностями и заказывал в Италии предметы роскоши. Его расточительство сводило с ума Людовика XII, бывшего, напротив, очень прижимистым. За несколько лет король очень постарел: в пятьдесят два года он выглядел на все семьдесят. Его здоровье, ставшее и без того шатким, было подкошено смертью королевы Анны. Франциск был уверен, что заветная корона уже у него на голове: ведь король не жилец на этом свете. Однако этот полутруп приготовил для своего наследника очень неприятный сюрприз!

После женитьбы сына графиня Ангулемская стала играть ещё более заметную роль в королевстве и тоже ни в чём себе не отказывала. Если верить историку Ги Бретону, она состояла в любовной связи со своим кузеном Карлом де Монпасье. «Красивый, как молодой бог», тот, унаследовав после смерти тестя все владения дома Бурбнов, стал чуть ли не самым могущественным сеньором королевства. Хотя герцог Бурбон любил свою жену и был на четырнадцать лет младше Луизы, тем не менее, он поддался на её сладкие речи о том, что когда её сын станет королём Франции, она не забудет своих друзей:

— Франсуа обожает меня. Он сделает всё, что я захочу, а коннетаблями (главнокомандующими) могут быть и очень молодые люди…

Впрочем, по словам автора книги «Женщины и короли», любить Луизу молодому человеку было не в тягость, так как она ещё была хороша собой: «округлые формы, высокая грудь, стройные ножки». Однако возникает вопрос: куда делся Жан де Сен-Желе, многолетний любовник графини Ангулемской? По некоторым сведениям, он умер незадолго до рождения своего законного наследника Карла де Сен-Желе, появившегося на свет 15 января 1507 года. Но кто же тогда закончил его «Хронику», доведённую до 1510 года? Может, брат, Октавиан де Сен-Желе?

По утверждению современника, вмешательство Луизы Савойской в государственные дела и во внутренние дворцовые правила сильно оскорбили Людовика ХII и заставили его задуматься о новом браке, чтобы зачать собственного наследника. Таким образом, корона Франциска снова оказалась под угрозой. Пока наследник развлекался, герцог де Лонгвиль, попавший в плен к англичанам в 1513 году во время битвы под Теруанном, вёл переговоры о женитьбе своего государя на Марии Тюдор, семнадцатилетней сестре Генриха VIII, короля Англии. Красота этой принцессы была предметом всеобщего восхищения, хотя она сама была очень привязана к Чарльзу Брэндону, герцогу Саффолку, любимцу своего брата. Некоторое время король Генрих, казалось, поощрял, если не одобрял, смелые надежды своего фаворита, но политические мотивы и желание заключить союз с Францией оказались сильнее. Людовик же, несмотря на свою клятву вечной преданности памяти усопшей супруги, охотно и с неприличной поспешностью согласился на этот брак. Уступка Бретани, которую король был вынужден сделать своему зятю, стала теперь источником серьёзного беспокойства для него. Вдобавок, президент парижского парламента Дюпре, преданный сторонник графини Ангулемской, благодаря своему красноречию добился удовлетворения прошения Франциска о независимости герцогства. В ответ Людовик приказал Луизе и её сыну немедленно убираться со двора. Униженная и оскорблённая графиня в состоянии сильного негодования в середине июля 1514 года вместе с Франциском отбыла в Роморантен. Её сопровождала Маргарита, которая, забыв о собственных печалях, теперь вынуждена была утешать мать и брата, а также Клод. Всегда искренняя и справедливая, эта принцесса решила разделить опалу с мужем, так как для неё было источником горя наблюдать за приготовлениями к свадьбе отца, когда глубокий траур, который она всё ещё носила по матери, постоянно напоминал ей о невосполнимой утрате.

По дороге из Блуа в Роморантен графиня из-за сильных болей была вынуждена сойти с носилок и искать временного приюта в доме у дороги, принадлежавшему одному дворянину. Там Луиза Савойская перенесла первый приступ подагры, фатальное наследие стольких потомков дома Бурбонов.

Тем временем переговоры о новом браке Людовика шли полным ходом. Английский посол сообщал своему государю:

— Он (Людовик) показал мне самое богатое собрание драгоценностей, которое я когда-либо видел, уверяю Вас, всё, что я когда-либо видел, не может сравниться с пятьюдесятью шестью огромными бриллиантами и рубинами, и семью величайшими жемчужинами…

При этом король Франции заметил:

— Моя жена не получит всех этих драгоценностей сразу, я буду отдавать их ей одно за другим, чтобы получить взамен щедрую благодарность и знаки её привязанности.

Пока Людовик ХII демонстрировал своё богатство изумлённому англичанину, Луиза Савойская выздоравливала после болезни в Роморантене, где с ней произошёл один необычный случай.

— 28 августа 1514 года, — читаем в её дневнике, — мне было предсказано Божественным Провидением, что однажды у моего сына будет большая битва со швейцарцами, потому что, когда я ужинала в своём лесу в Роморантене между семью и восемью часами, ужасное небесное видение, по форме напоминавшее комету, появилось в небе на западе. Я была первой из моей компании, кто заметил это, и в страхе громко вскрикнула, восклицая: «Швейцарцы, швейцарцы, швейцарцы!»

Таким образом, графиня истолковала небесное знамение как знак того, что её сын унаследует престол.

Наконец, до Роморантена дошла новость о том, что английская принцесса Мария Тюдор в сопровождении своей свиты собирается высадиться во Франции. Вслед за тем гонец доставил королевское послание, призывающее герцога и герцогиню де Валуа, а также герцога Алансонского с женой ко двору, чтобы приветствовать новую государыню. Мария была принята при высадке на французский берег герцогом Вандомским, когда в дне пути от Аббевиля, где должна была состояться церемония бракосочетания, герцог Алансонский объявил ей о приближении короля Людовика ХII с великолепной кавалькадой дворян и дам. А в миле от города её встретил Франциск де Валуа, развлекавший по дороге англичанку, ехавшую на белом иноходце, галантными разговорами. Благодаря хронистам известно, в каком именно наряде она путешествовала: кармазиновый (красный) шёлк с золотым узором, облегающие рукава «в английском стиле» и шляпка из такого же шелка, которую Мария носила, надвинув на один глаз. Но больше всего встречающих поразила внешность принцессы. Венецианский посланник описал её как «райское создание», отметив её высокий рост, стройную фигуру, серые глаза, естественную бледность лица и длинные, ниже пояса, золотисто-рыжие волосы. (В качестве единственного недостатка был указан лишь слишком светлый цвет глаз и бровей).

Нетерпение короля было столь велико, что он покинул свою резиденцию и подстроил якобы нечаянную встречу у Аббевиля. При виде мужа Мария поняла, что молва о нём оказалась правдива: Людовик был краснолицым, обрюзгшим, сгорбленным и выглядел старше своих лет. Ей пришлось изрядно постараться, чтобы казаться любезной и даже весёлой. Она хотела было отделаться воздушным поцелуем, однако король ухитрился поцеловать её в губы, не слезая с коня. Их венчание произошло в королевской резиденции в Аббевиле 9 октября 1514 года. Наряды невесты и жениха были из золотой парчи, отделанной горностаем. Один из гостей отметил, что Мария «была перегружена драгоценностями», и ещё, вдобавок, прямо посреди свадебной церемонии жених подарил ей ожерелье с бриллиантами и рубинами. Судя по всему, король сразу влюбился в молодую жену, которую называл «нимфой с небес». Затем новобрачные отправились обедать в свои покои. Вечером королева оделась по французской моде, и, как обычно, были банкет и танцы, а в восьмом часу, ещё до полуночи, её падчерица Клод проводила Марию до опочивальни. На другой день Людовик хвастался, что перешёл реку трижды.

— Однако я полагаю, что это было не так, поскольку он был несколько подавлен… — написал позже в своих мемуарах Флёранж.

Маргарита присутствовала со своим мужем на всех праздниках, устраивавшихся в Аббевиле в честь королевского брака. Но принцесса, как и её невестка, вряд ли была рада этому. Женитьба отца стала тяжёлым испытанием для Клод, поскольку её пришлось снять траур. Зато Марии удалось покорить сердца мужчин: она одинаково очаровала галантного и порывистого герцога Валуа, степенного Людовика XII и практичного Чарльза Брэндона. Графиня Ангулемская же оставалась в стороне от двора в уединении своего замка Роморантен, и, как она сама сообщает в своём дневнике, только по прибытии молодой королевы в Сен-Дени на коронацию соизволила поехать туда, чтобы приветствовать её. Мария, несомненно, с некоторым опасением ожидала встречи с властной графиней, чьё появление для неё было не слишком желанным. Таким образом, Луиза Савойская вместе с дочерью присутствовала на коронации англичанки в Сен-Дени, состоявшейся 5 ноября 1514 года. Дамы также приняли участие в великолепном шествии во время въезда королевы в Париж. Улицы были увешаны гобеленами с изображениями, символизирующими мир, стабильность и благополучие, а также прославляющими мирный договор между Англией и Францией и величие рода Валуа. К алтарю для коронации, а затем назад, к выходу из церкви, Марию вёл Франциск де Валуа, в то время как король с восторгом наблюдал за женой тайно. Людовик ХII очень надеялся, что эта молодая и здоровая женщина родит ему долгожданного наследника.

Король и королева поселились во дворце Турнель, получившем своё название из-за большого количества башен.

На следующий день Франциск и герцог Алансонский отличились на турнирах и спортивных состязаниях, которые проводились в честь Марии. По завершении турниров Луиза Савойская и её дочь покинули двор и снова удалились в Роморантен, оставив герцога и герцогиню Валуа в Париже. Однако по тайному приказу графини Ангулемской за молодой королевой было установлено постоянное наблюдение. Клод и баронесса д’Омон, которая была предана Луизе, не покидали Марию ни на мгновение и даже по очереди спали с ней в одной комнате.

Но, прежде чем Луиза и Маргарита вернулись в Париж, надежда ещё раз заставила сердце честолюбивой матери Франциска забиться от радости. Усталость, которую перенёс король Людовик во время путешествия в Аббевиль, и перемены в его образе жизни в угоду молодой жене, привели к тяжёлому приступу подагры — болезни, которой он часто страдал. Этот приступ настолько ослабил его, что во время турнира король был вынужден из-за слабости лечь в постель, в то время как королева стояла рядом с ним, чтобы все мужчины могли видеть её, по словам летописца, и удивляться её красоте.

Как утверждает Ги Бретон, несмотря на то, что за Марией Тюдор был установлен постоянный надзор, она ухитрялась встречаться со своим любовником герцогом Саффолком. Когда Буази, бывший гувернёр Франциска, назначенный начальником охраны королевы, сообщил об этом Луизе, та сразу тайно примчалась в Париж и убедила Чарльза Брэндона в обмен на 50 000 фунтов и поместье Сентонж покинуть двор. Однако, лишившись любовника, Мария положила глаз уже на сына самой графини.

— Королева хотела действовать согласно пословице: «Никогда ловкая женщина не останется без наследника», — пишет Брантом. — Но господин Ангулемский не прислушивался к голосу разума и, соблазнённый ласками и жеманством красивой англичанки, всё больше увлекался ею…

Тем не менее, верный Буази, которого приятели Франциска прозвали «Гриньо» («Дуэнья»), снова вызвал Луизу Савойскую в Париж. Взбешённая, та высказала сыну всё, что думала по поводу его «идиотской тяги к постели», которая могла навсегда отстранить его от трона, если бы Мария родила от него сына. Убеждённый доводами матери, Франциск перестал ухаживать за англичанкой.

В продолжение шести недель пиршества и балы беспрестанно сменялись турнирами и играми. Король, не желая отставать от молодёжи, принимал живое участие во всех увеселениях, а ночи проводил с женой. Его здоровье расшаталось и не выдержало: вскоре у него появились тревожные симптомы, но, хотя его врачи не верили, что болезнь окажется фатальной, сам Людовик был убеждён, что его конец близок. Послав за герцогом де Валуа, он нежно обнял его и вверил его заботе своих подданных, а также молодую королеву и своих дочерей. Глубоко тронутый Франциск просил короля не унывать и сказал ему много слов в утешение, уверяя его, что его врачи всё ещё не потеряли надежду. Но тот, однако, повторил:

— Я умираю. Я предаю наших подданных Вашей заботе.

Вскоре после этого у Людовика случился сильный приступ лихорадки и, проведя несколько часов в страданиях, он скончался 1 января 1515 года в одиннадцать часов ночи (прожив с Марией Тюдор всего восемьдесят два дня). В день кончины короля сильная буря бушевала по всей Франции, и яростный ураган сровнял с землёй несколько домов в Париже.

Ни один правитель Франции прежде не был так любим и почитаем, как Людовик ХII, которому парижский парламент присвоил титул «Отец народа», и его смерть вселила ужас во все сердца. При жизни короля люди толпились на его пути и часто усыпали дорогу перед ним цветами, земледельцы оставляли плуг и, чтобы увидеть монарха, не задумывались о том, чтобы проехать двадцать или даже тридцать лиг, и хранили как драгоценные реликвии любую вещь, которая принадлежала ему или хотя бы касалась его.

После смерти короля Франциск облачился в траурные одежды и, покинув дворец Турнель, поселился в Лувре, умоляя мать поскорее приехать, чтобы помочь ему своими советами. Герцог и герцогиня Алансонские также были вызваны в Париж. Как только Луиза Савойская получила известие о кончине Людовика, она выехала из Роморантена со своей дочерью Маргаритой и в среду, 3 января, прибыла в Париж. После многих лет тревожного ожидания графиня, казалось, достигла своей мечты. Однако вскоре она узнала, что Мария Тюдор, которую отправили во дворец Клюни отбывать полагающиеся сорок дней траура, ждёт ребёнка.

С бедной Луизой случился обморок. Несчастная Клод залилась слезами, ведь она тоже носила наследника от обожаемого мужа. Сам Франциск только скрежетал зубами, но что он мог поделать?! Маргарита же не могла скрыть разочарования. Первой пришла в себя графиня Ангулемская.

Вот как рассказывает об этом Брантом:

— Королева распустила слухи, что она беременна. Поскольку это было не так, говорили, что она постепенно подкладывала под платье простыни. Но мадам Савойская раскусила её и организовала обследование врачами и повитухами. И те обнаружили бельё, и замысел сорвался.

Отныне судьба Франция зависела от воли трёх людей, объединённых нежнейшими узами взаимной привязанности, почти исключающими все остальные связи: Франциска, Луизы и Маргариты.

Глава 5

Прекрасная Франсуаза

25 января 1515 года двадцатилетний Франциск был коронован в Реймсе архиепископом Робером де Ленонкуром. Туда молодого короля сопровождали Клод, Луиза Савойская и Маргарита, в то время как самые могущественные властители Европы прислали своих послов, чтобы поздравить его с вступлением на престол. Благодарственный молебен длился целую вечность — пять часов. И всё это время Луиза простояла на коленях, прижимая к себе молитвенник, в котором хранила засушенные цветы из сада Франциска Паолийского. С полным удовлетворением «мать великого короля Франциска I», как она теперь с удовольствием называла себя, упоминает об этом событии в своём дневнике:

— В день обращения святого Павла 1515 г. мой сын был помазан и коронован в Реймском соборе. За это событие я очень благодарна Божественному милосердию, ибо получила вознаграждение за все невзгоды и неудачи, случившиеся со мной в расцвете моей юности, смирение было тогда моим спутником, тем не менее, терпение никогда не покидало меня.

В четверг 13 февраля Франциск I въехал в Париж с необычайной пышностью. Около ворот Сен-Дени была построена трибуна, увенчанная балдахином, усыпанным звёздами и золотыми блёстками. Королева Клод, Маргарита и её мать, сидевшие там, стали свидетелями великолепной процессии, которую возглавлял молодой король в серебряном одеянии с орнаментом и девизом. На голове у него была бархатная шляпа с бесценными драгоценностями, увенчанная плюмажем из перьев. Попона его лошади тоже была из серебряной ткани, украшенной бахромой с бляшками из чистого серебра и вышитыми гербами, в то время как герцог Алансонский был облачён в малиновую одежду, украшенную серебряными шнурами и вышитую золотой нитью с изображением птиц. Его шляпа тоже была из малинового бархата и украшена драгоценными камнями. Герцог де Бурбон был одет в серебряную ткань, расшитую огненными языками. На его мантии с золотой каймой были герб и девиз: «Toujours Jamais» («Всегда или никогда»), а шляпа — украшена рядом крупных жемчужин, а также прекрасными изумрудами, бриллиантами и рубинами. Дворяне и послы, следовавшие за ними, тоже были разодеты великолепно.

Около семи часов вечера кавалькада прибыла во дворец, где новый король публично поужинал в присутствии своих государственных чиновников. Рядом с дверью, ведущей в Палату просьб, снова была возведена трибуна для тех же дам, в то время как герцоги Алансонский, Бурбонский и Лотарингский сидели во время банкета по левую руку от короля, а по правую — послы папы, Венецианской республики и короля Англии. Никогда прежде зрители не видели более великолепной столовой посуды: золотых чаш, сосудов и серебряных тарелок всех видов. Потом представили комедию, которая завершила празднование.

После коронации в Реймсе Франциск I навестил вдовствующую королеву в Клюни. По версии Марии, которую она изложила в письме к брату, французский король предложил ей свою руку и сердце, пообещав развестись с беременной Клод. По версии же Франциска, он предоставил на выбор Марии в мужья кандидатуры своих союзников: герцога Лотарингии и герцога Савойи. Но англичанка призналась королю, что любит Саффолка и попросила у него помощи. По-видимому, сначала Франциск не хотел уступать и подговорил двух монахов внушить Марии, что если она выйдет замуж за Брэндона, то свяжет свою жизнь со слугой дьявола. И тут молодая вдова впервые проявила железную волю: если ей не позволят самой выбрать себе мужа, она уйдёт в монастырь. То же самое Мария написала брату.

В отличие от сестры, Генрих VIII хотел, чтобы её новый брак принёс пользу ему и Англии. У него был свой кандидат: прежний жених Марии, Карл Габсбург (который, кажется, был помолвлен со всеми европейскими принцессами). В конце января Генрих отправил Саффолка во Францию за сестрой, перед этим взяв с него клятву, что тот не женится на Марии (по-видимому, до короля дошли слухи об их связи). Тем временем Франциск I перешёл на её сторону. Во-первых, он не желал, чтобы английскую принцессу выдали за его соперника Габсбурга. Во-вторых, хотел таким образом унизить Генриха VIII (которого перехитрила девчонка). В-третьих, он, возможно, действовал по указке Луизы Савойской, опасавшейся влияния молодой красавицы на своего сына. Саффолк прибыл во Францию 27 января 1515 года и спустя пять дней Франциск принял его в Санлисе, сразу огорошив вопросом:

— Герцог, Вы собираетесь жениться на вдовствующей королеве, не так ли?

Захваченный врасплох Саффолк пытался было слабо протестовать, но Франциск успокоил его и сказал, что замолвит за него словечко английскому королю. Несмотря на уверенность, что Генрих никогда не простит его, герцог сдался. 3 марта 1515 года Мария Тюдор и Чарльз Брэндон тайно обвенчались в присутствии всего десяти человек, в том числе, короля Франции, в маленькой часовне дворца Клюни. Позже Саффолк оправдывался перед Генрихом VIII тем, что «никогда прежде не видел, чтобы женщина так рыдала». Мария же объясняла своё поспешное бракосочетание страхом, что Франциск обесчестит её. Вдобавок, хорошо зная своего брата, она приложила к письму знаменитый алмаз «Неаполитанское зеркало», одну из драгоценностей французской короны, подаренную ей Людовиком ХII. Последствия для новобрачных были быстрыми и неутешительными: Франциск I отказался возвращать приданое Марии в обмен на их маленький «секрет». Что касается Генриха VIII, то он, хотя некоторые члены королевского совета требовали казни Саффолка, в конце концов, смилостивился и согласился простить шурина в обмен на ежегодные выплаты в 1 000 фунтов (всего штраф составил 24 000 фунтов) и возвращение серебряной посуды и драгоценностей, полученных Марией в качестве приданого, не говоря уже о подарках Людовика ХII. Такова была цена брака по любви.

Хотя отказ Марии Тюдор был Франциску неприятен, он очень быстро утешился и спустя несколько дней возобновил нежнейшие отношения с женой господина Дизоме. Но одной любовницы королю было мало.

Как пишет Клод Дюфрен в книге «Великие любовники», Франциск I, едва взойдя на французский престол, заявил:

— Я хочу видеть вокруг себя только самых красивых и самых любезных дам…

И разослал приглашения во все замки и города, предложив французскому дворянству пожаловать к нему с сёстрами, жёнами и дочерями. Все радостно отозвались на призыв короля и без сожаления променяли свои родовые гнёзда на тесную комнатку в королевском дворце, а свою однообразную, замкнутую жизнь — на шумное веселье придворных праздников.

Конечно, дамы при дворе были и раньше, но они не принимали того активного и непосредственного участия в придворной жизни, которое стало привычным в ХVI веке. Правление Франциска I стало триумфом женщины, её реваншем за многие века жизни в затворничестве и притеснениях. Кончились скучные времена, когда она, сидя за веретеном, ждала, когда же муж вернётся с войны или охоты. Беря пример с короля, дворяне и поэты стали прославлять грациозность, красоту, ум своих подружек и соперничать за право обладания ими. В этой погоне за удовольствиями король всегда оказывался победителем, и ни одна женщина не отказывала ему в благосклонности. Английский хронист Эдвард Холл описывал его «как красивого государя с весёлыми карими глазами, крупным носом, полными губами, широкой грудью и плечами, стройными и длинными ступнями». Кроме того, Франциск был очень высокого роста (180 см).

Ещё он говорил:

— Двор без дам похож на сад без цветов.

Короля повсюду, даже в походе, сопровождали не менее двадцати семи чудесных созданий, составивших придворный бордель. Он сам наряжал девушек «стайки» за свой счёт и на свой вкус и старался выполнить их любое желание. Свидетельством тому служит записка казначею, где он повелел «выдать Сесиль де Вьевиль, хозяйке девиц, сопровождающих наш двор, двадцать золотых экю». При этом король не считал этот подарок оплатой за их труды, а рассматривал это в качестве месячного содержания «как для неё самой, так и для распределения денег между другими женщинами и девицами её профессии».

— Поступок тем более замечательный, что сам он никогда не пользовался услугами этих любезных созданий, — утверждает тот же Клод Дюфрен. — Ему не было необходимости прибегать к их услугам для удовлетворения своих желаний: самые знатные дамы королевства считали за честь сделать это. Он требовал, чтобы к любой женщине при дворе относились с должным уважением независимо от её положения.

Однако Дюфрену, который считал, что этот бордель обслуживал только придворных, дабы те не нападали на дам и фрейлин королевы, противоречит хронист, который утверждал, что каждый вечер двух-трёх девиц из «стайки» или даже больше вызывали в опочивальню к королю.

Конечно, Франциск имел немало пороков и совершил много ошибок, имевших значительные последствия. Он был своенравным, импульсивным, распутным и ветреным. День постоянно находившегося в пути двора короля как бы делился на три части: утро отдавалось делам, вторая половина дня — охоте, вечер — развлечениям при дворе и танцам. Но в то же время молодой король был совсем неглуп, обладал красноречием, отличался храбростью и, по понятиям того времени, считался гуманным человеком.

Маргарите исполнилось двадцать три года, когда её брат вступил на престол. Её ждало блестящее положение при дворе, и с 1515 по 1518 годы материальное положение герцогини Алансонской, которую король осыпал подарками, значительно улучшилось. Правда, оставался ещё нелюбимый муж. Тем не менее, Карл никогда не отказывал Маргарите в уважении и советовался с ней по большинству вопросов. Герцог требовал только одного: она не должна постоянно жить при дворе или покидать без его разрешения Аржантан. Не думая о прошлом и не надеясь на будущее, Маргарита с головой окунулась в жизнь двора, где её дружелюбие и грация сразу сделали её объектом всеобщего восхищения. Придворные поэты не жалели эпитетов, воспевая сестру Франциска. А самый талантливый среди них, Клеман Маро, которого впоследствии она взяла к себе на службу, прославил её в следующих стихах:

Как раб, я предан госпоже, чья плоть

Стыдлива, непорочна и прекрасна,

В чьём сердце постоянство побороть

Ни радости, ни горести не властны;

С чьим разуменьем ангельским напрасно

Соперничать бы тщился ум людей.

На свете нет чудовища странней –

Такому слову не дивитесь вчуже,

Затем, что тело женщины у ней,

Но разум ангела и сердце мужа.

Естественно, Карл Алансонский ожидал, что на него тоже прольётся поток королевских милостей. Маргарита же из гордости не желала того, чтобы её муж стал объектом пренебрежения и насмешек придворных, если бы вдруг Франциск проявил холодность к его притязаниям. Поэтому сразу после вступления брата на престол она добилась назначения герцога губернатором Нормандии. Он также получил от короля официальное признание его первым принцем крови, право, которое герцог Вандомский у него оспаривал. Более того, Франциск уступил своей сестре и её супругу выгодную привилегию, которой пользовался каждый монарх после вступления на престол, заключающуюся в назначении мастера в каждой торговой гильдии по всему королевству.

Чувствуя неразрывную связь с братом и матерью, Маргарита в одном из своих стихотворений назвала себя «маленьким углом совершенного треугольника». Луиза Савойская могла гордиться тем, как относились к ней дети. Рассказывают, например, что Франциск всегда разговаривал с матерью, почтительно обнажив голову или опустившись перед ней на одно колено. Сама она отмечает в своём дневнике, что, когда однажды заболела, то Франциск обратился в сиделку и целую ночь не отходил от её постели. После церемонии коронации он сделал Луизу герцогиней Ангулемской, Валуа и Анжуйской и постановил, что она должна иметь равное с ним положение в королевстве. 4 февраля в связи с этим король издал следующий эдикт:

— Желая выразить почтение нашей очень дорогой и очень любимой госпоже и матери, герцогине Ангулемской и Анжуйской, учитывая, что, пока мы оставались под её опекой, правлением и администрацией, она заботливо и нежно воспитывала нас и прилежно обучала всем добрым и добродетельным нравам, мы считаем себя обязанными по чести и долгу воздать ей высшие почести и привилегии нашего королевства.

Луиза Савойская была неофициальной главой правительства в начале правления сына и официальной регентшей в годы его военных походов. В корреспонденции современников, например, кардинала Жана дю Белле, выражение «король и Мадам (так называли Луизу)» встречается чаще, чем просто выражение «король». Она окружила себя итальянцами и поселила при дворе своих сводных братьев — Рене, Бастарда Савойского, и Филиппа, будущего герцога Немурского.

Уже вместе с матерью и сестрой Франциск I начал вознаграждать своих приверженцев, более других доказавших ему свою преданность. Его бывший воспитатель Артюс де Буази стал главным советником короля и получил должность гроссмейстера королевского двора. Ещё он был назначен губернатором провинции Дофине, пэром Франции, графом д’Этамп и де Караваз, а принадлежавшие ему владения Роаннэ и Буази были преобразованы в герцогство Роаннэ. Карл де Бурбон получил шпагу коннетабля Франции по особой просьбе герцогини Ангулемской и стал губернатором Парижа и провинции Иль-де-Франс. Бывший президент парижского парламента Дюпре, изгнанный Людовиком XII за то, что слишком верно служил интересам Луизы Савойской, получил должность канцлера. Его предшественником на этом посту был добродетельный епископ Парижа Этьен Понше, друг Маргариты. По просьбе своей сестры король взамен даровал ему архиепископство Санса. Гильом Пети, один из самых терпимых и просвещённых людей того времени, стал духовником короля. Гильома Копа Франциск сделал своим главным врачом, Пьера дю Шателя наградил кафедрой Тюля и Масона, а Гильом Бюде, когда-то самый расточительный человек при дворе, в возрасте двадцати трёх лет посвятивший себя поиску знаний с таким же рвением, какое он раньше проявлял на поприще порока, был назначен библиотекарем короля. В течение первого года своего правления Франциск, кроме того, назначил Бюде послом в Ватикане, дабы он представлял особу короля среди выдающихся учёных, собравшихся при дворе папы Льва Х из рода Медичи.

Не забыл король и друзей своей юности, в том числе, Анна де Монморанси. Семья последнего была одной из самых прославленных в королевстве. Богатство, верность и преданность короне возвели этот род на первое место среди благородного рыцарства Франции. Не последнюю роль в этом также сыграли и родственные связи. Анна Бретонская дала приятелю Франциска при крещении своё имя из уважения к его отцу Гильому де Монморанси. Своими непринуждёнными манерами и чистосердечностью старый барон завоевал также дружбу Маргариты. В своих ранних письмах к нему она подробно описывала успехи его сына на военном поприще. Желая привить своему наследнику привычку к бережливости, барон отправил его в Италию воевать под началом знаменитого Гастона де Фуа лишь с 500 франками, двумя лошадьми и минимальным снаряжением.

— Никто не сможет познать мир и то, что такое жизнь, если рано не узнает жестокого обращения! — заявил при этом Гильом де Монморанси.

Однако Франциск, став королём, немедленно отозвал Анна из Италии и сделал его лейтенантом роты латников под командованием Рене, Бастара Савойского, сводного брата герцогини Ангулемской. В свой черёд, Брион, Моншеню и Бонниве тоже были отмечены наградами и почестями. В общем, Франциск и его сестра не забыли ни одного человека, кто оставался верным им среди превратностей юных лет. В первые два месяца после восшествия на престол король роздал более 300 000 тысяч золотых экю.

В то же время у него были и другие цели: он мечтал о славе великого полководца и тайно планировал свой первый поход в Италию, который позволил бы ему вернуть Милан, захваченный швейцарцами. Чтобы при этом Франция не получила удар в спину от Англии, Франциск I возобновил договор с Генрихом VIII, заключённый ещё покойным королём. В то же время молодой Карл Габсбург, внук императора, сам добровольно заключил дружественный союз с ним, послав графа Нассау в Париж, дабы тот от его имени принёс вассальную присягу за графства Артуа, Фландрию и Шароле, которые эрцгерцог унаследовал от своей бабки Марии Бургундской.

Французский король начал беседу с посланником Карла громко, торжественным тоном, дабы показать, что он опытен в делах управления государством.

— Я буду добрым другом герцога, — сказал он высокомерно, — потому что он мой вассал.

В ответ Нассау вежливо поклонился и возразил молодому королю:

— Сир, я должен Вам сказать, что ни один друг и ни один вассал не может Вам нанести большего ущерба, чем он.

Граф был также уполномочен вести переговоры о браке Карла с принцессой Рене, сестрой королевы Франции. В ответ Франциск согласился дать за свояченицей приданое в шестьсот тысяч экю вместе с герцогством Беррийским, как только она достигнет брачного возраста. В своём договоре с эрцгерцогом король также обязался признать его единоличное право на испанский престол после смерти его деда, короля Фердинанда Арагонского, а Карл обещал вернуть часть Наваррского королевства Жану д'Альбре или сыну последнего.

Узнав о враждебных планах Франциска I, король Испании, император Максимилиан, герцог Миланский и Швейцарская республика, за исключением двух кантонов, объединились в союз для защиты Италии. Папу тоже настойчиво уговаривали присоединиться к союзникам, но Лев Х намеревался только расширить владения своего дома и был готов поддержать ту власть в Италии, которая больше всего будет потворствовать его амбициям. Венецианцы тем временем возобновили свои союз с Францией и Генуей.

Ожидая, пока всё будет готово к новому итальянскому походу, в апреле молодой государь вернулся на берега Луары. 26 июня 1515 года в Амбуазе начались пышные празднества. Отмечали два события. Первое — передача Франциску королевой Клод в присутствии нотариуса всех прав на герцогство Миланское, являвшееся её собственностью, поскольку оно принадлежало Орлеанскому дому. Вторым важным событием стал брак Антуана Лотарингского с Рене де Монпансье, сестрой герцога Бурбона. На эту церемонию всё окружение короля собралось сначала в коллегиальной церкви Сент-Флорентэн, а потом отправилось в тронный зал, где и состоялось пиршество. После угощения сеньоры и дамы расположились на верхних и нижних галереях обители Семи Добродетелей, выходы из которых были заставлены тяжёлыми деревянными сундуками. Двор замка обнесли частоколом и таким образом превратили в ристалище. Король решил показать присутствующим охоту на кабана.

Пьер Сала, состоявший на королевской службе со времён Людовика XI, рассказал об этом в своём сборнике «Подвиги нескольких королей». Франциск I отправил в лес егерей за живым четырёхлетним кабаном. Зверя посадили в сундук из толстых дубовых досок, обшитых железом, и доставили во двор замка.

Король хотел сразиться со зверем один на один, но отказался от этой затеи, уступив мольбам жены и матери. Тогда он приказал привязать посреди двора чучело, чтобы животное набросилось на него. Рассвирепевший кабан выскочил на волю, со всего разбега вонзил в чучело свои огромные клыки и принялся рвать его на части. Дворяне, находившиеся на нижних галереях, дразнили кабана. Тот старался добраться до них, но выходы были загорожены, и ему это не удавалось. Два сундука преграждали вход на пологий пандус, ведущий на второй этаж. Под ударами мощных клыков они немного сдвинулись, зверь единым махом преодолел рампу и внезапно оказался напротив короля. Франциск, повествует Сала, мог укрыться в комнате королевы, но это было ниже его достоинства. Он приказал всем удалиться, ибо хотел справиться с кабаном в одиночку, и стал ждать зверя с таким спокойствием, словно к нему приближалась девушка.

— Невозможно описать, каким ужасом были охвачены королева и госпожа регентша, да и все остальные, видевшие, какая опасность угрожала королю, — свидетельствует Сала. — Но никто не осмеливался ослушаться короля и встать между ним и кабаном, хотя поступить так желали пятеро или шестеро из его дворян. Он этого бы не потерпел. Кабан шёл прямо на него. Король, никогда не расстававшийся с большим и острым мечом, неизменно висевшим у него на боку, выхватил его одним махом. Когда между ними оставалось не больше двух туазов, кабан бросился на него, стараясь вонзиться в бедро, чтобы нанести смертельную рану. Но отважный и непоколебимый король сделал полшага вперёд и своим добрым мечом ударил кабана в грудь с такой силой, что пронзил насквозь. Раненый зверь оставил короля, спустился по другой винтовой лестнице, что возле колодцев, сделал по двору пять-шесть шагов и рухнул замертво.

Через три дня, 4 июля 1515 года, Франциск прибыл в Лион, дабы возглавить доблестную армию в составе восьми тысяч гасконцев и басков, которая после присоединения наёмников, главным образом, из западногерманских княжеств, насчитывала уже сорок тысяч солдат. Как и в прежних итальянских походах, главная сила её состояла в лёгкой полевой артиллерии. Луиза Савойская и Маргарита сопровождали его, а беременная королева Клод осталась в Амбуазе. Франциск разделил армию на три части: коннетабль де Бурбон возглавил авангард, король должен был командовать центром, а герцог Алансонский — арьергардом. Францией же в отсутствие короля должна была управлять его мать, получившая грамоту на регентство. Но когда указ об этом был внесён в парламент для регистрации, сенаторы отправили депутацию, чтобы выразить протест Франциску.

— Мы будем рассматривать любую попытку ограничить регентские прерогативы нашей матери как оскорбление нашей королевской власти, — с негодованием заявил сын Луизы Савойской.

После чего направил суровое послание в парламент с приказом о немедленной регистрации указа. И сенаторам пришлось подчиниться.

Тем временем авангард королевской армии перешёл вброд реку Дюранс и ценой невероятных усилий и лишений пересёк Альпы. Единственные горные проходы в Италию оказались заняты врагами, и французам пришлось создавать новый путь, то есть предпринимать дело неслыханной трудности и опасности. Но они не остановились перед этим: взрывали и буравили скалы, перебрасывали мосты через бездонные пропасти или, обвязавшись верёвками, вбивали столбы и строили деревянные крытые галереи, чтобы провести пугающихся лошадей. И по этим мостам и галереям, висевшим в воздухе, сколоченным на живую нитку, прошла вся артиллерия и множество одетых в латы и кольчуги всадников. Но когда такой способ казался слишком опасным, тогда пушки на блоках спускали в бездны и потом с неимоверными усилиями вытаскивали на противоположные вершины.

На пятый день французская армия, перевалив через горы, была в Ломбардии. Она явилась так неожиданно, и переход, ею сделанный, был связан с такими сказочными препятствиями, что итальянцы едва верили своим глазам: уж не с неба ли свалились французы?

— Они свалились почти что с неба — они спустились с Альп», — писал Мишле, французский историк ХIХ века.

В это время швейцарцы ощущали себя в полной безопасности в городке Вилла-Франка за высокими горами, а их начальник Просперо Колонна хвастливо заявил:

— Эти французы заперты, как гиббоны в клетке!

Внезапно дверь дома, где сидел этот военачальник, задрожала от удара копья, и вошёл герцог Олбани, капитан французской гвардии, который арестовал Колонну и сообщил ему о сдаче Вилла-Франка. Можно представить себе изумление Просперо, когда он услышал о блестящем переходе через Альпы и о чудесных подвигах, совершённых французами, заставившими его воскликнуть:

— Они дьяволы!

Весь цвет французской армии участвовал в этом доблестном подвиге, а Бурбон, Монморанси и Шабанн добавили новые лавры к своей славе. Но главным героем был Пьер де Террайль, шевалье де Баярд, которого называли «рыцарем без страха и упрёка». Будучи блестящим профессиональным воином, он построил свой образ жизни по принципам рыцарей «круглого стола» времён короля Артура. Спал на земле зимой и летом, питал презрение к деньгам и сделал нормой поведения куртуазное поклонение прекрасной даме.

Когда известие о поражении Колонны достигло Лиона, обрадованный король распрощался со своей матерью и сестрой и во главе одной из лучших армий, хорошо дисциплинированной и под командованием старых и опытных ветеранов, двинулся вперёд на Турин. А Маргарита и её мать отправились обратно в Амбуаз, куда они прибыли через несколько дней после того, как королева Клод 19 августа 1515 года родила дочь Луизу (скончавшуюся в возрасте двух лет). Несомненно, регентша была разочарована тем, что в своей первой депеше к сыну не могла объявить о рождении дофина.

В течение короткого периода между отъездом короля и его триумфальным возвращением во Францию, на протяжении не более четырёх месяцев, герцогиня Алансонская жила со своей матерью и невесткой в Амбуазе. Своё время она проводила в учёбе и переписке с друзьями, а также утешала Клод, опечаленную разлукой с мужем, и безропотно сносившую язвительные колкости герцогини Ангулемской (та питала неприязнь к невестке из-за старой вражды с её матерью).

13 — 14 сентября 1515 года у деревни Мариньяно юго-восточнее Милана Франциск дал битву, которая открыла перед ним путь в Ломбардию и одновременно сделала его легендой. Французская армия заняла оборонительные позиции, чтобы предотвратить соединение 30 000 двигавшихся на Милан швейцарцев с испано-папской армией. Вторая задача французов заключалась в том, чтобы облегчить присоединение к ним шедших по долине реки По отрядов их тогдашних союзников — венецианцев. Утром, обращаясь с речью к своим воинам, король вдохновил их на сражение следующими словами:

— Пусть каждый из вас вспомнит о своей даме сердца! Что же касается меня, то я-то свою не забуду!

Кто же была той счастливой избранницей, занимавшей мысли короля? Может, Жанна Дизоме? Хотя в случае короля вариантов очень много.

Швейцарцы пошли в атаку и французы отвечали им метким огнём аркебузов и полевой артиллерии. Непобедимая до того времени швейцарская пехота потерпела поражение и не смогла соединиться с войсками испанского короля и папы. Резонанс от победы был столь велик, что во Франции вскоре была сочинена получившая широкую популярность песенка, которая завершалась следующими словами:

Победа, победа благородному королю Франциску!

Победа славному дому Валуа!

Победа благородному королю Франциску!

А маршал Тривульцио, принимавший участие в семнадцати генеральных сражениях, объявил:

— Это всё просто детская игра по сравнению с битвой при Мариньяно, которая была сражением гигантов!

На следующий день после победоносной битвы Франциск I вкусил её плоды в объятиях некой миланской дамы Клериче, известной красавицы. Кроме того, любивший красоту во всех её проявлениях, во время пребывания в Италии король был восхищён шедеврами итальянского Возрождения и всё своё последующее правление старался обогатить Францию несравненными художественными произведениями из этой страны. Красивые здания и особняки в ренессансном стиле начали строиться в Париже и других больших городах Франции. По соседству с серыми и мрачными громадами средневековых замков возникали великолепные дворцы в Амбуазе, Блуа, Шамборе, Фонтенбло. Позолота и лепные украшения покрывали фасады и залы этих изящных построек. Итальянская мода быстро завоевала сердца и кошельки французского дворянства. А вместе с модой во Францию проникли и нравы итальянской придворной жизни, с борьбой партий и фаворитов, интригами и т. д.

Вести о славной победе Франциска над швейцарцами в битве при Мариньяно и о последующей оккупации Милана французами достигли Маргариты и её матери во время их пребывания в том же Амбуазе. Герцогиня Ангулемская совершила пешее паломничество к храму Нотр-Дам-де-Фонтен, чтобы снова передать на попечение Небес того, «кого я люблю больше, чем себя, моего славного сына и торжествующего Цезаря, победителя швейцарцев», как она выразилась в своём дневнике.

А вот Льва Х известие о Мариньяно заставило дрожать на своём папском троне. Он трепетал за безопасность церковных владений и боялся, что завоеватель Милана может издать указ об изгнании Медичи из Флоренции. Но Франциск не понял выгод своего положения и не сумел ими воспользоваться. Вместо того, чтобы прямо двинуться на Рим и Неаполь, которыми ему так легко было завладеть, король позволил уговорить себя не предпринимать больше ничего решительного и навсегда упустил случай укрепиться в Италии.

Переговоры папы с Франциском I проходили в Болонье 11–15 декабря 1515 года.

Чтобы умилостивить завоевателя, Лев Х согласился отказаться от своих претензий на Парму и Пьяченцу, отозвать свои войска из императорской армии и вернуть Модену и Реджо герцогу Феррары. Король со своей стороны взял под свою королевскую защиту церковные владения и Флоренцию. Взамен он хотел, чтобы Святой Престол уступил ему свою привилегию назначения французских епископов, что предоставило бы в его руки источник доходов и власти. Это соглашение послужило основой знаменитого Болонского конкордата, который был принят во Франции со смешанной яростью, иронией и презрением. Потому что уступка папы передала важнейшие бенефиции королевства в руки расточительных любовниц Франциска и придворных.

Вдобавок, между папой и королём в Болонье были обсуждены два брака. Франциск обязался найти жён для брата и племянника Льва Х. Джулиано Медичи он предложил руку Филиберты Савойской, сводной сестры его матери, которой обещал даровать в приданое герцогство Немур, а Лоренцо Медичи должен был жениться на принцессе Мадлен де ла Тур д'Овернь принадлежавшей к дому Бурбонов, и, что было гораздо важнее в глазах папы и его жадного племянника, очень богатой наследнице. Если первый брак был заключён без промедления, то второй был отложен до тех пор, пока Лоренцо с помощью французов не завоевал соседнее Урбино.

В Болонье Франциск I познакомился также с гениальным флорентийцем Леонардо да Винчи и пригласил его во Францию. Художник принял приглашение короля и поселился в замке Кло-Люсе возле Амбуаза, который Луиза Савойская выкупила у своего зятя. Здесь он провёл последние три года своей жизни, получая пенсию в 10 000 скудо, и умер 2 мая 1519 года, согласно легенде, на руках короля, который называл его не иначе, как «отец мой». Ещё при жизни Леонардо продал Франциску несколько своих картин, в том числе, знаменитую «Джоконду».

Уладив свои дела в Италии, король вернулся во Францию после славной кампании, в ходе которой проявились его военные способности и личная доблесть, обеспечившие ему уважение ветеранов и обожание подданных. Клод в сопровождении свекрови и Маргариты встретилась с мужем в Систероне (Прованс) 13 января 1516 года. Герцог Алансонский сопровождал Франциска, но, похоже, увиделся с женой только в Лионе, где король прожил несколько дней после своего возвращения. Слава брата заставила Маргариту острее чувствовать своё одиночество. Между ней и Карлом по-прежнему не было ни малейшей симпатии, хотя внешне поведение герцогини Алансонской как супруги было безупречным. В блестящем кругу доблестных молодых дворян, жадно ловивших каждую её улыбку и дороживших каждым её словом, она чувствовала себя королевой. Маргарита также была героиней празднеств, турниров и балов, которыми король развлекал свой двор. Гордая её триумфом не меньше, чем подвигами сына, Луиза Савойская позволяла дочери царить при дворе, одновременно отказывая в этом тихой и скромной Клод. Даже на официальных церемониях Маргарита заменяла свою невестку, когда та была беременной.

Высокая и стройная, изящная и величественная в каждом своём движении, герцогиня Алансонская, по словам современников, производила неотразимо чарующее впечатление. Так, Иларион де Кост, писатель ХVII века, специализирующийся на биографиях, говорит:

— Она выделялась не только своими знаниями, но также изяществом своей одежды и красотой своей речи.

Тем не менее, вскоре её потеснила другая красавица, которая стала сердцем королевского двора. Как уже говорилось, Франциск I отличался чрезвычайной любвеобильностью, хотя многие из его любовных похождений лишь плод фантазии писавших о них современников. Но почву для них, конечно, давали реальные любовные связи короля. Груз государственных дел взвалила на себя Луиза Савойская, а её сын полностью отдался удовольствиям. Однако в начале 1517 года он немного остепенился, учредив при дворе новую должность официальной королевской фаворитки для Франсуазы де Фуа. Бывшая фрейлина Анны Бретонской, та прекрасно знала итальянский язык и латынь, а также писала стихи, но после венчания с графом Шатобрианом десять лет прожила в его замке в Бретани. Согласно одной из версий, об этой даме Франциску рассказал Анн де Монморанси, желая вырвать короля из объятий красавицы Клериче, которая удерживала его в Италии.

Получив королевский приказ прибыть с женой в Амбуаз, Жан де Лаваль, граф де Шатобриан очень удивился. Тем не менее, поразмыслив, он отправился в путь один. Но Жан не учёл любопытства Франциска I, сгоравшего от желания увидеть его жену, красотой которой восхищается историк ХIХ века Андре Кастелло:

— Невозможно представить себе более гармоничное лицо, более красивый разрез миндалевидных глаз, более маленький и пухлый ротик, волосы цвета чёрного угля. Что же касается её тела, то лучше не пытаться его описывать, на это не хватит слов…

В один прекрасный день у короля состоялся разговор с её мужем, содержание которого донёс до нас писатель XVII века Антуан де Варильяс:

— Господин де Шатобриан, для нас было бы огромным удовольствием увидеть в Амбуазе вашу супругу…

Лаваль попытался схитрить:

— Сир, моя жена не любит свет, ей больше нравится в нашем замке.

Но король продолжал настаивать, а его желание имело силу закона. Тем не менее, граф перед отъездом приказал супруге:

— Может случиться, что я буду вынужден пригласить Вас явиться ко двору… Не подчиняйтесь этому приказу…

— Да разве я посмею не подчиниться Вам? — спросила молодая женщина.

— Когда я действительно захочу, чтобы Вы ко мне приехали, я пришлю с письмом вот этот перстень.

И он показал Франсуазе два одинаковых перстня. Когда король снова потребовал, чтобы он пригласил в замок жену, Лаваль прямо на глазах суверена написал записку, в которой приглашал жену приехать к нему, но при этом не приложил к письму упомянутый перстень. Но он не знал, что у короля повсюду были шпионы: один из них узнал про этот перстень и доставил его монарху. Франциск приказал быстро изготовить копию, после чего оригинал был положен в ларец Шатобриана. Спустя несколько дней граф с удивлением увидел, что в Амбуаз приехала его красавица-жена:

— Вы не должны были подчиняться моему приказу, к письму не был приложен перстень.

— Но перстень был приложен к письму, вот он, — возразила Франсуаза.

Как Жан и подозревал, стоило Франциску увидеть молодую женщину, он тут же воспылал к ней страстью, которую выразил в стихах:

Едва подумаю о дне, когда тебя увидел,

Душа моя взлетает ввысь, волнуясь,

И замирает там, тобой любуясь.

Графиня де Шатобриан героически сопротивлялась его натиску в течение нескольких недель, но, в конце концов, сообщила королю о своём близком поражении тоже в стихах:

И под угрозой смерти я не стала б говорить

Того, в чём я тебе сейчас признаюсь,

Уверена я: честь мою ты сможешь сохранить,

Ведь сердце и любовь мою тебе вверяю.

Так началась страстная любовь, которой суждено было продлиться десять лет. Естественно, в течение этого времени король довольно часто изменял своей возлюбленной, а та отвечала ему той же монетой, но их взаимные измены ничуть не повлияли на искренность их любви. Наделённая не только редкой красотой, но также жизнерадостностью и остроумием, Франсуаза де Фуа, в отличие от многих других королевских фавориток, любила своего возлюбленного, даже не помышляя о том, чтобы извлечь из этого личную выгоду. Ну, разве что добилась высоких должностей для своего супруга-рогоносца и своих трёх братьев: Лотрека, Лескёна и Леспарра. Что же касается Франциска, то он проявлял к своей любовнице постоянство чувств, что для него было несвойственно. После каждого своего похождения на стороне он возвращался к ней ещё более влюблённым и снова прибегал к поэзии, чтобы унять её ревность:

И даже если взгляд я на другую устремляю

Частенько в месте, где мы с Вами повстречались,

Не значит это, что любовью к ней пылаю.

Слухи об этой любовной связи короля получили широкое распространение. Не привыкший скромничать относительно своих побед и охваченный радостью обладания такой красивой женщиной, Франциск отбросил всякую осторожность. Он ввёл Франсуазу в свиту своей жены, а сам стал вхож к ней в любое время дня и ночи. Граф де Шатобриан, естественно, не стал скрывать своего недовольства, за что и удостоился всеобщего осуждения.

Вот что говорит об этом Брантом:

— Мне приходилось слышать, что как то король Франциск захотел переспать с одной из придворных дам, в которую был влюблён. Явившись к ней, он наткнулся на её мужа, который со шпагой в руке ждал, чтобы убить короля. Не растерявшись, король приставил к груди противника острие собственной шпаги и повелел ему поклясться жизнью, что никогда не причинит жене никакого зла и что если всё же позволит себе хоть какую-то малость, то он, король, прикажет отрубить ему голову; а на эту ночь послал его прочь и занял его место. И дама эта была счастлива, что нашла такого храброго защитника своего самого главного богатства, тем более что с этих пор никто, начиная с мужа, не смел ей слова сказать, и она делала всё, что захочет!

Таким образом, Жан де Лаваль быстро понял, что проявил отсутствие такта, и принял разумную позицию — на всё закрыл глаза. И за это попал в милость к королю, который осыпал его дождём наград. Однако эта связь Франциска вызвала неодобрение Луизы Савойской и Маргариты. Они опасались влияния графини де Шатобриан на их Цезаря, которое сильно вредило их собственным интересам. Но все попытки герцогини Ангулемской разлучить влюблённых постоянно наталкивались на сопротивление короля. А вот Клод приняла данное положение вещей без малейшего протеста и Франциск, желая оставаться великодушным по отношению к ней, почти ежегодно награждал её ребенком. Что же касается Маргариты, то внешне она тоже смирилась с фавориткой брата.

Глава 6

Испытание верой

Несмотря на её брак, положение Маргариты, молодой и красивой женщины, при дворе продолжало оставаться опасным, тем более, что имя герцога Алансонского не являлось для неё защитой, так как придворные прекрасно знали о её безразличии к мужу.

Самым пылким из её многочисленных поклонников по-прежнему был Бонниве, который носил цвета принцессы и считал себя негласным рыцарем её сердца. Смелый, даже безрассудный, умный и беспринципный, он, как известно, дерзко пренебрегал приличиями и сдержанностью. Поэтому его не останавливало то, что Маргарита была сестрой его государя. Впрочем, Гильом сам стал важным вельможей после того, как в 1515 году получил должность адмирала, что позволило ему расплатиться со всеми долгами и отгрохать в Пуату огромный замок. В битве при Мариньяно он сражался на глазах Франциска I с безрассудной храбростью, пока не был окружён со всех сторон швейцарцами, но подобные промахи лишь возвышали его во мнении короля, который доверил ему в 1517 году строительство Гавра.

Однажды, узнав, что Маргарита находится в поместье матери, Бонниве тоже отправился туда, перед этим оповестив Луизу Савойскую. Так как та всегда благосклонно относилась к нему, то поспешила с радостью сообщить об этом дочери. Маргарита сразу же пошла в молельню, где «попросила Господа сохранить её сердце от злых помыслов». После чего взяла находившийся в молельне камень и ударила им себя по лицу. А для того, чтобы не подумали, что она сделала это нарочно, то, выходя из молельни, специально упала и ударилась об пол лицом. Явившаяся на её зов Луиза увидела синяки у неё под глазом и под губой и тут же велела перевязать лицо дочери.

Потом герцогиня Ангулемская попросила Маргариту, пока она сама будет занята с гостями, принять Бонниве у неё в кабинете. Но когда дверь за ней затворилась и Маргарита поняла, что осталась с адмиралом наедине, то «обезумела от испуга». Он же, видя, что она столь же неприступна, как и была, в отчаянии воскликнул:

— Сударыня, клянусь Богом, всё Ваше упорство бесполезно. Если любовь, терпение, смирение и мольбы мои бессильны сломить Вас, то, клянусь, я не пощажу сил, чтобы овладеть тем, без чего я все равно потеряю всю мою силу!

Взглянув на него, Маргарита ахнула: глаза его были безумны, лицо, на котором всегда играл только нежный румянец, было налито кровью.

— Взгляд его был неистов и страшен, — пишет она в «Гептамероне». — Казалось, что какое‑то пламя вспыхнуло у него в сердце и перекинулось на лицо.

Видя, что бежать ей некуда и нечем себя защитить, принцесса сделала последнюю попытку спасти свою честь.

— Сударь, — воскликнула она, — пусть даже Вы считаете меня своим врагом, — именем той благородной любви, которая, как я когда‑то думала, теплилась в Вашем сердце, прошу Вас, прежде чем подвергать меня мучениям, выслушайте меня!

Заметив, что он её слушает, она продолжала:

— Ах, скажите же, что заставляет Вас так домогаться того, что всё равно не удовлетворит Вас, а мне причинит только несказанное горе? В дни моей ранней юности, в пору расцвета моей былой красоты Ваша страсть могла ещё находить себе оправдание. Но мне становится страшно при мысли, что теперь, когда я уже не девочка, когда со мной случилась беда и я так на себя не похожа, Вы снова добиваетесь того же самого, хоть и знаете, что ничего не добьётесь. А если Ваша былая любовь уже превратилась в ненависть и Вы хотите сделать меня несчастнейшей из женщин не из любви ко мне, а из жажды мести, то, могу Вас уверить, этому всё равно никогда не бывать. Этим Вы добьётесь только того, что о Вашем злом умысле узнает та, которая пока ещё о Вас самого высокого мнения. Если же это случится, то поверьте — Вам, может быть, придётся ответить за всё жизнью.

Однако Гильом не дал ей договорить:

— Пусть же смерть наконец избавит меня от этой муки! Что же касается Вашего лица, то, если не ошибаюсь, Вы сами этого пожелали. А мне это не помешает хотеть того, чего я хочу. Ведь если бы мне достались одни только Ваши кости, я бы до гроба не расставался с ними.

Видя, что её увещевания не действуют на него, Маргарита стала кричать не своим голосом, призывая мать. Бонниве же, «которому в действительности вовсе не так уж хотелось умирать, как он говорил», вовремя успел отскочить, и вошедшая в комнату герцогиня Ангулемская нашла его уже около двери и довольно далеко от своей дочери.

— Что случилось, Гильом? — спросила она. — Скажите мне правду.

На это изобретательный адмирал, побледнев, ответил:

— Ах, мадам, посмотрите только, что сталось с Вашей дочерью! Я никак не могу опомниться от ужаса. Как Вы уже знаете, я надеялся на её благосклонность ко мне. Теперь я понял, что все надежды мои были напрасны. Но ведь раньше она никогда не считала за грех взглянуть на мужчину и поговорить с ним. А сейчас она не допустила даже, чтобы я на неё взглянул. Когда же я попросил разрешения поцеловать ей руку, она почему‑то мне отказала. Должен Вам признаться, что я кинулся к ней, схватил её руку и поцеловал, больше ни о чём её не прося. А она, как видно, решила меня за это казнить, если вдруг начала так громко Вас призывать на помощь.

Луиза, которая то верила его словам, то начинала в них сомневаться, подошла к дочери и спросила:

— Почему ты стала звать меня так громко?

На что Маргарита ответила:

— Я испугалась.

И, сколько потом мать ни расспрашивала её об этом, она больше ничего не сказала, ибо считала, что «если она сумела ускользнуть из рук своего врага и замысел его не удался, он этим одним за всё уже наказан сполна».

Из её слов герцогиня Ангулемская уразумела одно — у Маргариты не осталось больше никаких чувств к Бонниве. Что в глазах её матери, обожавшей красавчика Гильома, было верхом безрассудства, и после этого она долго не разговаривала с дочерью. Тем не менее, как показали дальнейшие события, адмирал не оставил надежду овладеть Маргаритой силой.

Франциск I уже давно хотел посмотреть на новый замок своего друга, тем более, что неподалёку были прекрасные леса, где водилось много оленей. И вот, весной 1517 года двор отправился в Пуату. Прибыв туда, король спросил у герцога Бурбона, чей замок Шательро, находившийся поблизости, значительно уступал по размерам обиталищу Бонниве:

— Что Вы думаете об этом великолепном замке?

— Я вижу в нём только один дефект, сир, — ответил коннетабль, — эта клетка слишком велика для птицы (Гуфье — по фр. «птица»).

Франциск усмехнулся:

— В Вас говорит зависть.

— Но как я могу завидовать человеку, чьи предки считали за честь быть оруженосцами моего дома?

Хотя род Гуфье действительно происходил из Бурбонне, после этих слов коннетабля Бонниве преисполнился к нему ещё большей ненавистью. Тем более, что герцог тоже был поклонником Маргариты. Тем не менее, адмирал втайне уже предвкушал своё торжество над соперником. В одном крыле замка он поселил короля и королеву, а в другом — Маргариту (по-видимому, она была без мужа). Отведённая для неё комната была прекрасно отделана, стены её были завешены гобеленами, а пол устлан коврами, под которыми невозможно было заметить встроенный возле самой кровати люк, ведущий вниз, в спальню Гильома. Однажды ночью он поднялся по лестнице в комнату принцессы.

— В одну минуту, забыв о благородном происхождении этой дамы и о том, как он ей обязан, не испросив её позволения и пренебрегши всякой учтивостью, он улёгся возле неё и, раньше чем она успела обнаружить его присутствие, крепко сжал её в своих объятиях, — пишет Маргарита.

Однако, проснувшись, сестра короля, стала звать на помощь. Одновременно, будучи женщиной сильной, она яростно била, кусала и царапала насильника. Спавшая в комнате принцессы Жанна де Шатийон тут же вскочила с постели и в одной рубашке бросилась к ней на помощь. Поняв, что замысел его сорвался, Бонниве поспешил отступить обратно через люк.

Обыскав вместе со своей первой дамой все уголки комнаты и не обнаружив никаких следов, Маргарита в гневе воскликнула:

— Уверяю Вас, что это не кто иной, как хозяин этого дома. Пусть же завтра брат мой увидит на его лице доказательства моего целомудрия.

Видя её негодование, Жанна сказала:

— Ваша Светлость, это хорошо, что Вы так дорожите своей честью и для того, чтобы ещё больше укрепить её, готовы принести в жертву того, кто не пожалел её именно потому, что так сильно Вас любит. Но нередко человек думает, что сохраняет свою честь, в то время как в действительности он её теряет. Поэтому прошу Вас, госпожа моя, расскажите мне всё от начала и до конца.

Когда же принцесса поведала ей о домогательствах Гильома, её бывшая гувернантка спросила:

— А Вы уверены, что он ничего не получил от Вас, кроме царапин и тумаков?

— Разумеется, — заверила её Маргарита, — и если он не обратится к хорошему хирургу, я убеждена, что завтра же следы их выступят на его лице.

— Ну, раз так, Ваша Светлость, мне думается, что, скорее всего, Вам следует благодарить Бога, а не помышлять об отмщении. Можете не сомневаться в том, что, коль скоро он нашёл в себе смелость пуститься на такой рискованный шаг и сейчас терпит огорчение от постигшей его неудачи, любая смерть была бы для него только избавлением от страданий. Если же брат Ваш велит его судить, как Вы того хотите, и беднягу приговорят к смертной казни, сразу же распространится молва, что он сумел склонить Вас к взаимности. Вы молоды, хороши собой и ведёте открытую светскую жизнь. Нет такого придворного, который бы не заметил, как радушно Вы принимаете у себя того самого дворянина, которого сейчас подозреваете в этом недобром умысле. И каждый про себя рассудит, что если он дерзнул на такой опасный шаг, то дело здесь не обошлось и без Вашей вины. И тогда честь Ваша, которая позволяет Вам сейчас ходить с высоко поднятой головой, будет поставлена под сомнение всеми теми, кто об этом узнает.

Подумав, герцогиня Алансонская решила послушаться свою первую даму. На другой день, собираясь уезжать, король позвал к себе своего любимца, чтобы с ним проститься. Но тот попросил передать, что плохо себя чувствует. Так и не простившись, Франциск уехал вместе с женой и сестрой. И хотя потом он несколько раз посылал узнать, поправился ли адмирал, тот всё ещё не решался явиться ко двору, пока не залечил все свои раны. Из-за этого Бонниве стал объектом острот и шуток придворных, которые были не меньше короля озадачены его внезапным недомоганием.

Когда же он, наконец, вернулся ко двору и предстал перед посрамившей его Маргаритой, «лицо его залилось краской, и он, слывший человеком отменной храбрости, смущался теперь каждый раз, когда виделся с нею». С тех пор он уже больше не делал попыток остаться с сестрой короля наедине. А Маргарита, со своей стороны, сделала всё, чтобы отдалиться от него.

Самым большим празднеством 1517 года стала коронация Клод, которая произошла в Сен-Дени в воскресенье, 9 мая. Как и её покойная мать, королева была очень набожна и любила благотворительность: треть доходов она отдавала ордену Святого Франциска. В Амбуазе под её покровительством в духе благочестия воспитывалось около трёхсот девочек из благородных семей. А в своей любви к мужу она дошла до того, что передала ему управление своими многочисленными наследными имениями, полученными в приданое от отца: графствами Асти, Куси, Этамп, Монфор и Вертю. Себе она оставила лишь графство Блуа с замком, который очень любила. Натуралист Пьер Белон дю Ман, объехавший восток, Египет и Палестину, открыл там редкое сливовое дерево, привёз его и вырастил в Блуа, в саду королевы, которой он и посвятил полученные в результате долгих стараний плоды, назвав их «ренклод». Вероятно, Клод и сама была рада, что её не допускали к управлению страной, так как не проявляла ни малейшего интереса к политике. Но это не значит, что королева была совсем уж бесхребетной. Писали, что внутри своей семьи Клод ввела строгий моральный кодекс, нарушить который было себе дороже. И даже Франциск, об изменах которого она, безусловно, знала, старался вести себя с ней сдержанно и уважительно.

Маргарита тоже приняла участие в торжественной процессии к собору и шла рядом с матерью. На церемонии помазания Луиза Савойская сняла корону с головы Клод, в то время как герцогиня Алансонская расстегнула королевское одеяние на груди, после чего королева получила священное помазание от папского легата кардинала де Мана. Когда Клод спустилась с трона, чтобы совершить обычные подношения у большого алтаря, Луиза несла серебряный каравай на подушке, покрытой белым камчатным полотном, в сопровождении герцогини Вандомской, в то время как Маргарита соответственно несла вино. Королева триумфально въехала в Париж после своей коронации в следующий вторник, 12 мая, на открытых носилках, одетая в платье из серебряной ткани, отделанное горностаем и богато украшенное драгоценностями. На шее висело бесценное ожерелье, подаренное ей Франциском, а корона была так усыпана бриллиантами, рубинами, изумрудами и жемчугом, что по блеску могла соперничать с лучами полуденного солнца. Кроме того, на Клод была королевская мантия из малинового бархата, отороченная горностаем. Рядом с носилками королевы следовала в своих носилках, в знак вдовства обитых чёрным бархатом, герцогиня Ангулемская, причём сбруя её лошадей была такого же мрачного цвета. Далее ехала Маргарита на прекрасном коне, одетая в золотую парчу и с герцогской короной на голове. Её окружал блестящий круг придворных дам, тоже нарядно одетых. Герцог Алансонский ехал справа от носилок королевы, а герцог Вандомский — слева. Это великолепное зрелище завершилось грандиозным ужином в Лувре. Клод сидела под балдахином из золотой и серебряной ткани, «самом роскошном и красивом из всех», как утверждал хронист, со своей свекровью по правую руку и золовкой по левую. Гостей развлекали музыканты, извлекавшие из своих инструментов столь мелодичные звуки, что «превратили зал в настоящий рай наслаждения».

После коронации Клод её золовка в конце мая 1517 года на время покинула Париж и удалилась с мужем в Аржантан. Вероятно, до Карла дошли какие-то слухи о его жене и Бонниве. А Маргарита была очень несчастна, возможно, потому, что узнала о предстоящей женитьбе адмирала. В следующем месяце, июне, Франциск I покинул столицу, чтобы почтить своим присутствием бракосочетание своего любимца с тринадцатилетней Луизой де Кревкёр, дамой де Туа, единственной наследницей одного из самых знаменитых дворянских родов Пикардии.

Сохранилось письмо Маргариты, отправленное из Аржантана, в котором она умоляет брата навестить её. Однако король, вероятно, не желая вмешиваться в семейные дела герцога Алансонского, отклонил просьбу сестры. Тем не менее, Маргарита, зная о своём влиянии на брата, была полна решимости добиться своего, поскольку за этим письмом последовали ещё более настойчивые просьбы, смешанные со скорбным описанием её несчастий и нежными упрёками. Интересно, что она даже предлагала встретиться с королём тайно, притворившись, что покидает Аржантан с другим намерением. Создаётся впечатление, что герцог Алансонский выказал недовольство по поводу вмешательства своего королевского зятя в его дела и нашёл бы средство, если бы знал о намерении Маргариты, чтобы предотвратить это свидание. О чём же она хотела поговорить с королём? Быть может, пожаловаться на мужа? Или на Бонниве? Увы, об этом мы уже никогда не узнаем. В конце она просит сжечь её письмо, но король почему-то не исполнил её просьбу. Хотя Франциск считал, что лучше дать возможность сестре и зятю самим уладить свои семейные разногласия, он не мог долго сопротивляться мольбам своей «милочки», как он называл Маргариту.

Луиза Савойская отметила в своём дневнике, что её сын въехал в Аржантан 1 октября 1517 года. Очевидно, герцог Алансонский навлёк на себя немилость своей могущественной свекрови, поскольку она не соизволила упомянуть о нём, но рассказывает о визите и приёме короля так, как будто замок исключительно принадлежал её дочери. Хроники и частные мемуары настолько скупо упоминают о первом муже Маргариты, что невозможно понять, достоин ли больше жалости Карл за то, что имел несчастье жениться на очаровательной и образованной женщине, сердце которой всегда оставалось для него закрытым, или из-за его угрюмости и мелочности пожалеть следовало её. Несмотря на свою близость к трону, он не удостоился особой милости своего государя, и не сделал ничего ни хорошего, ни плохого, достойного упоминания в тот век блестящих подвигов.

Что же касается Бонниве, то внешне он сохранил хорошие отношения с Маргаритой. По крайней мере, он попросил принцессу взять его жену в свою свиту. Возможно, адмирал сделал это по привычке, хотя уже и думать забыл о Бонавентуре. Луиза де Кревкёр же была так юна и так мила, что принцесса согласилась. Жалея её, принцесса как-то даже сделала выговор Гильому:

— Супруга Ваша красива, богата и происходит из хорошей семьи, а Вы всего этого не цените и обращаетесь с нею так, как с самой последней из женщин. И если она всё же терпит Ваше с ней обращение, то лишь потому, что совсем ещё юна и неопытна. Берегитесь, она повзрослеет, красота её расцветёт, и тогда её собственное зеркало, а может быть, и кто‑нибудь, кто не очень Вас любит, убедят её, как она хороша собой и как Вы сами не умеете оценить эту красоту. И тогда с досады жена Ваша может решиться на то, что никогда бы ей не пришло в голову, если бы Вы хорошо с нею обращались.

Однако Бонниве, как водится, пропустил её слова мимо ушей. Любил ли он вообще кого-нибудь? По крайней мере, своей неприступностью Маргарита впечатлила его более других дам. А жена нужна ему была только для деторождения. Своих же трёх сыновей, из которых дожил до зрелого возраста только один, он назвал в честь короля, своего благодетеля.

Путешествуя с братом и его двором по королевству, герцогиня Алансонская продолжала писать свой знаменитый «Гептамерон». Стиль этого произведения, как известно, выдержан в духе «Декамерона» Боккачо. Поскольку принцесса знала итальянский язык с раннего возраста, то, вероятно, прочитала эту книгу ещё до того, как она была переведена на её родной язык в 1521 году. Считается, что её новеллы являются точными и правдивыми описаниями сцен, которые действительно произошли при дворе её брата, а не вымышленными рассказами, составленными для её собственного развлечения. Особенно остроумно она высмеивала пороки духовенства.

В то время во Франции во всех слоях населения происходили волнения, вызванные успехами Реформации. Поводом для начала этого движения, как и в Германии, послужили многочисленные злоупотребления, чинимые католической церковью. Учение Мартина Лютера, провозгласившего спасение милостью Божией и безусловной верой, для французов не было новостью.

В 1512 году вышли в свет «Комментарии к посланиям апостола Павла» Жака Лефевра, философа и теолога из Этапля, который преподавал в Сорбонне (Парижском университете). Так же, как позднее Лютер, он писал:

— Один Бог своею милостью и верою в Него спасает в жизнь вечную.

Следует заметить, что в учёной среде Лефевра знали как Якоба Фабера, ибо так, на немецкий манер, он подписывал свои письма к знаменитому гуманисту Эразму Роттердамскому. Его лекции по философии пользовались большой популярностью — аудитория всегда была битком набита студентами, которых одинаково привлекала как громадная эрудиция учителя, так и обаяние его личности. Вот как характеризует Лефевра один из его учеников, Мерль д'Обинье:

— Он необыкновенно добр… Простодушно и ласково рассуждает и спорит он со мной, смеётся над безумиями сего мира, поёт, забавляется.

Вскоре вокруг Лефевра сплотился тесный кружок его учеников и последователей. При том он продолжал считать себя католиком и по-прежнему совершал мессу и подолгу молился перед иконами.

Между тем в Сорбонне царило брожение: небольшая часть преподавателей поддерживала идеи Лефевра, но большинство богословов по-прежнему сомневались. Незадолго до воцарения Франциска I синдиком Сорбонны был избран знаменитый Ноэль Бедье или Беда, человек, фанатически преданный канонической Церкви, чьи яростные речи против ереси и, в частности, против Лефевра, привели университет в смятение. Его буйный характер обеспечил ему влияние на университетских докторов. И даже студенты трепетали перед рвением и фанатизмом своего синдика. Нападение Беды на Лефевра и его сторонников было подобно прыжку разъярённого животного, никто не мог чувствовать себя в безопасности, когда его жестокий взгляд мог обнаружить ересь там, где никто, кроме него самого, ничего не видел.

Во время отсутствия Франциска I синдик выдвинул официальное обвинение в ереси против Лефевра за то, что он учил, будто Мария, сестра Лазаря, Мария Магдалина и грешница, упомянутая святым Лукой в семнадцатой главе его Евангелия, были тремя разными личностями, хотя отцы Церкви объявляли их одним и тем же лицом. Так как Сорбонна торжественно осудила Лефевра как еретика, правительство регентши Луизы Савойской начало официальное судебное преследование доктора из Этапля.

Возможно, Лефевра предали бы огню, если бы Франциск I, вернувшийся из Италии, не прекратил своим указом его преследование. Впрочем, король знал Лефевра не как проповедника, а как учёного.

— Я не хочу, — говорил он, — чтобы беспокоили этих людей: преследовать тех, кто нас поучает, значило бы помешать выдающимся людям приезжать в нашу страну.

Считается, что это Маргарита использовала своё влияние на брата, чтобы спасти Лефевра. Не удовлетворённая тем, что давала ей жизнь, герцогиня Алансонская со всем жаром сердца увлеклась религиозным движением века.

— Она направляла все свои действия, мысли, желания и стремления к великому солнцу — Богу, и поэтому её подозревали в лютеранстве, — говорит Брантом. — То почтение, с каким к ней относились, то высокое мнение о её уме и сердце, которое сложилось у всех, больше привлекали к Евангелию, чем любой проповедник.

Внимание же Беды отвлекли другие события, в том числе, Болонский конкордат, позволивший королю продавать должности епископов, и выступление Мартина Лютера в Германии.

Примерно за четыре месяца до того, как Франциск покинул Париж, чтобы посетить свою провинцию Пикардию и стать гостем герцогини Алансонской в Аржантане, он собственноручно представил конкордат в парламент. Сопровождавший короля канцлер Дюпре произнёс речь, в которой указал:

— Этот конкордат необходим для блага Франции, потому что нашему государю необходима дружба с верховным понтификом, чья вражда могла бы разрушить его планы в отношении Италии и привести к катастрофическим результатам, омрачившим конец правления покойного короля.

Однако парламент всячески тянул с регистрацией конкордата.

— О, я заставлю вас поскорее принять решение, или я отправлю вас всех в Рим, чтобы изложить свои доводы папе! — гневно воскликнул король, узнав об этом.

Не испугавшись его угроз, парламент и Сорбонна по-прежнему упорно отказывались принять конкордат. Наконец, 26 июня 1517 года канцлер в сопровождении коннетабля Бурбона и Жана д'Альбре вошёл в зал Сен-Луи во время одного из заседаний собрания. Вслед за тем швейцарцы внезапно распахнули двери и появился дядя короля Рене, Бастард Савойский, он же — граф Виллар. Сводный брат Луизы Савойской подошёл к президентской трибуне с пергаментом, запечатанным королевским гербом, и, развернув его, зачитал:

— Король удивлён тем, что парламент всё ещё отказывается принять конкордат. Поэтому мы строго приказываем обратить внимание на то, что наш дядя скажет от нашего имени, как если бы мы сами присутствовали. Кроме того, мы поручаем вам приступить к регистрации Конкордата по всей форме, и, чтобы мы могли понять, как дело будет решено, и узнать, какие трудности могут возникнуть, мы приказываем нашему дяде присутствовать во время этого, поскольку это наше королевское право видеть, что нам подчиняются, поскольку таково наше решение.

Затем Бастард Савойский обнажил свой меч и заявил:

— Господа, король крайне возмущён вашими действиями!

Сенаторы в ужасе встали, потому что никогда ещё не видели такого произвола. Совещания в парламенте всегда проводились при закрытых дверях. Наконец, первый президент, обращаясь к Виллару, сказал:

— Монсеньор, мы работаем над этим день и ночь, и Ваше присутствие на наших обсуждениях будет самым неслыханным обстоятельством.

— Я не стремился к этой миссии, я отношусь к ней с ненавистью, я хочу служить парламенту, а не давить на него, — в доказательство искренности своих слов граф согласился выйти и дождаться результатов обсуждения в другом месте.

Желая выиграть время, сенаторы решили послать к королю депутацию с протестом по поводу нарушения их древних привилегий. Франциск I тогда находился в Немпоне и немедленно предоставил делегатам аудиенцию. Когда их речь завершилась, лицо короля потемнело:

— Я знаю, что в моём парламенте много достойных и мудрых людей, но я также знаю, что среди них есть много смелых и буйных дураков, и мне известны имена последних, я также хорошо осведомлён о замечаниях, которые они осмеливаются высказать в отношении моего поведения. Я такой же король, как и любой из моих предшественников, и, как и им, мне будут подчиняться. Вы постоянно приводите мне в пример Людовика XII и его любовь к справедливости. Знайте же, что справедливость так же дорога мне, как и ему, однако королю, столь справедливому и милосердному, иногда приходилось изгонять мятежников из своего королевства, хотя они, к сожалению, были членами парламента. Не принуждайте меня подражать его строгости. Если моим приказам и дальше будут сопротивляться, я сошлю непокорных членов в Бордо, в Тулузу или, возможно, даже дальше, и смогу найти им более достойную замену, чтобы занять их вакантные места.

Испуганные королевскими угрозами, сенаторы молча переглядывались, не зная, что сказать. Наконец, один из президентов осмелился адресовать Франциску несколько слов протеста по поводу требования к членам парламента совещаться в присутствии Бастарда Савойского. На что король гневно и порывисто ответил:

— Он будет там, он будет там, так и скажите об этом суду.

Депутаты затем спросили, будет ли Франциск милостиво снисходить до просьб, с которыми парламент сочтёт целесообразным обратиться к нему. Тогда король поднялся со своего места и кратко ответил:

— Я сообщу парламенту о своей воле через моего дядю, Бастарда Савойского.

Возмущённый таким оскорбительным обращением, один из членов смело спросил Франциска, не передаст ли он им свои распоряжения в письменной форме или не вручит ли им какое-то точное и определённое послание, чтобы довести его до парламента?

— Нет, — сурово отрезал король и немедленно покинул зал.

Ничуть не обескураженные резкостью приёма, сенаторы покинули Немпон рано утром следующего дня и поспешили присоединиться к своим коллегам, чтобы сообщить о негодовании короля, в то время как Франциск отправился в Аржантан навестить свою сестру. Когда стало известно о неудаче депутатов, в Париже поднялся сильный шум. Подстрекательские речи синдика Беда довели страсти народа до кипения. Вооружённые отряды студентов бродили по улицам, угрожая тем, кто был заподозрен в поддержке конкордата. Проводились торжественные мессы ради сохранения свобод Церкви и королевства. Однако деспотическая воля короля вскоре вынудила раздражённый парламент возобновить свои обсуждения в присутствие Бастарда Савойского.

В разгар этой суматохи Маргарита прибыла в Амбуаз со своим братом. Несомненно, её присутствие при дворе было воспринято парижанами как благоприятное предзнаменование мирных намерений короля. Было известно, что Франциск никогда не мог противостоять мольбам своей сестры. Люди трепетали перед надменной Луизой Савойской, но они обожали Маргариту, потому что, по словам Брантома, она была очень добродушной, нежной, милостивой, милосердной, очень приветливой, щедрой подательницей милостыни, не пренебрегавшей никем и завоёвывавшей все сердца своими прекрасными качествами. Герцогиня Алансонская, однако, похоже, не имела намерения вмешиваться в это дело. Либо она обнаружила, что король полон решимости соблюдать свои соглашения с папой Львом Х, либо сама одобряла этот конкордат, который должен был обеспечить верховенство короля над духовной властью.

Нельзя не восхищаться твёрдой позицией Парижа в деле с конкордатом. Оставшиеся несколько месяцев 1517 года были потрачены на рассмотрение исков и составление новых протестов королю. 14 января 1518 года парламент отправил двух своих членов в Амбуаз с поручением представить свои новые протестные резолюции разгневанному Франциску. Депутаты сначала искали аудиенции у канцлера Дюпре, но тот отказался их принять. Затем они обратились к великому магистру де Буази и попросили его обеспечить им свидание с королём. Ответ Артюса был крайне обескураживающим, он проинформировал депутатов, что Франциск сердито ответил:

— Я буду тащить их за собой до тех пор, пока они не начнут стрелять.

18-го числа, однако, депутаты были допущены на аудиенцию. Франциск сделал им строгий выговор и ясно заявил, что его королевская воля состоит в том, чтобы конкордат был немедленно обнародован, после чего приказал им вернуться в Париж. Это был разгар зимы, дороги стали почти непроходимыми, установился сильный холод и снегопад. Ближе к ночи тревога сенаторов усилилась. Их немедленное возвращение в Париж казалось невозможным. В этой чрезвычайной ситуации депутаты снова обратились к великому магистру, который по их просьбе пошёл и ходатайствовал перед Франциском об отсрочке их отъезда на несколько часов в надежде, что завтра погода может быть более благоприятной для их путешествия.

— Скажите им, — строго ответил король, — что, если они не уедут до шести часов завтрашнего утра, я пошлю лучников моей гвардии схватить их и бросить в темницу, и тогда горе тому, кто осмелится заступиться передо мной за них.

Когда эта угроза была повторена членам парламента, они немедленно покинули Амбуаз и после мучительного и утомительного путешествия благополучно достигли Парижа, несмотря на снег и ужасное состояние дорог. И немедленно направились в зал, где собрался парламент, чтобы сообщить о яростном гневе короля. На следующий день великий камергер Франции герцог де ла Тремуй предстал перед парламентом, и от имени короля потребовал его немедленного подчинения, в противном же случае пообещал приступить к исполнению мер, которые государь предписал ему для наказания непокорных сенаторов. Первый президент просил от имени собрания сообщить, что это за крайние меры.

— Это тайна короля, и я не могу её раскрыть, — ответил герцог со скорбным лицом, — всё, что я могу сейчас сказать Вам, господа, это то, что я навсегда останусь безутешным, если Вы доведёте меня до прискорбной необходимости исполнить её.

Найдя дальнейшее сопротивление против абсолютной власти бесполезным, парламент уступил. Однако никакое событие, как выяснилось впоследствии, не способствовало более эффективному распространению Реформации во Франции, чем приведение в исполнение конкордата.

Глава 7

«Подвиги» адмирала

В ту блестящую эпоху, которую историки назвали «Ренессансом», Маргарита задумала основать в Париже колледж, который бы способствовал возрождению древних языков. В его создании также принимали участие архиепископ Санский и королевский духовник Пети. Здание колледжа решили воздвигнуть на месте старого отеля де Нель. В его стенах должны были разместиться шестьсот учёных и докторов наук со всех уголков мира, в том числе, преподавателей греческого языка, иврита и латыни. Франциск и Маргарита искренне желали передать руководство колледжем знаменитому нидерландскому гуманисту Эразму Роттердамскому. В 1517 году Гильому Бюде было поручено вести переговоры с ним, и желание короля привлечь этого прославленного человека к своему двору было настолько сильным, что дело приобрело важность государственного значения. Однако лишённый амбиций Эразм предпочитал жить в Бале, выпуская книги со своим другом печатником Фробениусом, чем принимать заманчивые предложения различных властителей Европы, которые стремились видеть его при своём дворе.

— Я посеял семена своим переводом Нового Завета, однако доволен тем, что другие должны будут собирать урожай, — считал он.

В общем, переговоры Бюде провалились. Любовь к свободе заставила Эразма уклониться от яростной враждебности Сорбонны, которая уже начала проявляться в выступлениях против нового колледжа, пока существовавшего лишь в проекте. Разочарование от отказа известного гуманиста сильно охладило пыл Франциска и его сестры, тем не менее, спустя много лет проект был возобновлён снова, хотя и в гораздо меньшем масштабе.

Двор Франциска стал школой, в которой обсуждались изящная словесность и научные предметы за столом, в дружеском кругу или во время прогулок. Король был постоянно окружён учёными, беседующими с ним, обыкновенно за обедом, о разных диковинных вещах, о которых он слушал с величайшим вниманием. Особенно любил брат Маргариты рассказы из естественной истории.

— Он так умел пользоваться обществом знающих людей, что прекрасно усвоил всё, что писали древние и новые авторы о зверях, растениях, металлах, драгоценных камнях, и судил об этих предметах совершенно правильно, — свидетельствует хронист.

А вот Луиза Савойская оказывала покровительство исключительно тем, чьи таланты прославляли правление её сына. Улыбки Маргариты тоже всегда ярче сияли для тех, кто симпатизировал её вкусам. Красивым сонетом, изящным экспромтом или научной диссертацией можно было легко добиться её покровительства. В конце 1517 года герцогиня Алансонская взяла к себе на службу знаменитого поэта Клемана Маро, который ещё до того прославлял красоту и достижения сестры своего государя. Франциск, зная об удовольствии, которое Маргарита находила в обществе его камердинера, отказался от его услуг, чтобы она могла предоставить ему то же место в своей свите. Довольно быстро между Маро и его покровительницей установились дружеские отношения, которые со стороны поэта принимали иногда даже оттенок какой-то страстности, что дало повод некоторым исследователям предполагать существование любви там, где её, в сущности, не было. Несомненно, что Маро так же, как и другие лица, близко соприкасавшиеся с Маргаритой, находился под её обаянием. Лучше представить это помогает фрагмент послания другого поэта, Жака Пелетье, к Маргарите:

Поэты, умеющие… любить, ищут в тебе половину своей души.

Их сердца дарят тебе ту способность любви, которую даровал им Господь…

И твоими горько-сладостными милостями ты учишь их любить всё лучше и лучше…

Твоя мягкость их ободряет, твоё величие возбуждает жар в их груди, который мало-помалу убеждает их, что они смеют тебя любить.

И так постоянно они возвышают свою душу до того величия, к которому стремятся.

Ещё во времена Людовика XII среди знати стало модным придумывать себе личную эмблему и девиз — обычай, очевидно, пришедший из Италии. Франциск при своём вступлении на престол принял изображение саламандры со словами «Питаю и уничтожаю», которые до сих пор можно увидеть почти на каждом здании и памятнике, возведённом в его правление. А герцогиня Алансонская избрала своей эмблемой подсолнух, потому что, по словам Брантома, её сердце было отдано Богу, этот же цветок имел не только сходство с солнцем, но и всегда поворачивался в сторону этого светила. Маргарита придумала также для себя девиз: «Несамостоятельна в действиях», дабы показать, что она связывала все свои действия, мысли, волю и привязанность с великим солнцем, которое есть Бог.

Герцог Алансонский не присоединялся к жене при дворе её брата до тех пор, пока торжества, устроенные в честь крещения дофина Франциска, не вынудили его вместе с другими высокопоставленными дворянами королевства явиться в Амбуаз. Вероятно, Карл был возмущён бегством Маргариты из Аржантана. Франциск, однако, независимо от того, хорошо или плохо поступила его сестра в этом вопросе, горячо поддерживал её во всём и одаривал её всеми знаками отличия и привязанности, которые он только мог ей предоставить. Через несколько недель после её прибытия в Амбуаз король сделал Маргариту герцогиней де Берри. Благодаря подарку брата Маргарита теперь имела собственный независимый доход, а предоставление ей права покровительства Буржскому университету позволили сестре короля давать приют и убежище многим из её друзей, когда они были изгнаны из Парижа в результате преследования Сорбонны.

Как уже упоминалось, 28 февраля 1518 года в Амбуазе королева родила дофина Франциска. Радость короля была безгранична. К тому же, это счастливое событие на некоторое время отвлекло внимание общественности от позорной борьбы между государем и его парламентом. Франциск послал одного из своих дворян, Сен-Месме, сообщить папе радостную весть и попросил его стать крёстным отцом дофина вместе с герцогом Лотарингским, в то время как Маргарита стала крёстной матерью. В ответ Лев Х сообщил, что его особу во время крестин будет представлять Лоренцо Медичи, герцог Урбино.

Племянник папы выехал из Рима в сопровождении блестящей свиты флорентийской знати. В этом поезде насчитывалось тридцать шесть мулов, нагруженных дорогими подарками от папы королеве и невесте герцога, Мадлен де ла Тур. Среди подарков Клод была роскошная парадная кровать, инкрустированная позолоченными черепаховыми панцирями и перламутром, чья стоимость оценивалась в 300 000 дукатов. Также Лоренцо Медичи привёз две картины Рафаэля: «Святое семейство» для королевы и «Святого Михаила» для короля. Желая не уступить ему в щедрости, Франциск назначил герцогу годовую пенсию в 10 000 экю. Поскольку оказалось невозможным разместить в Амбуазе всех королевских гостей, собравшихся на крещение дофина, над просторным двором замка был устроен навес из плотной ткани с лилиями, защищавший от ветра и дождя. Стены этого огромного павильона были увешаны богатыми гобеленами, изображавшими разрушение Трои и осаду Иерусалима. Нижний двор, в который выходила часовня, также был увешан гобеленами, вытканными из шёлка и изображавшими подвиги Геракла. На помосте было установлено великолепное парадное ложе для маленького принца. Над этим ложем возвышался балдахин из золотой парчи, на котором был изображён герб Орлеанского дома. От него к часовне вела высокая платформа, по которой должна была пройти процессия. Для знатных особ, приглашённых в часовню, были разостланы богатейшие бархаты и турецкие ковры.

Поскольку церемония проводилась поздно вечером, 25 апреля, более четырехсот лучников и столько же швейцарских гвардейцев выстроилось вдоль дороги к часовне, причём каждый нёс пылающий факел, так что было светло, как в полдень. Первыми маршировали офицеры королевского оркестра под мелодичные звуки труб и литавр. За ними шли дворецкие королевского двора со своими служебными жезлами и сто камергеров в богатых облачениях. Затем прибыл король в доспехах и герольды Савойи, Бретани, Нормандии и Дофинэ. Следом шла блестящая группа дворян по двое в ряд, которые предшествовали принцам, выбранным королём, чтобы принять ведущее участие в этой помпезной церемонии. Один из приятелей Франциска, граф де Сен-Поль, нёс тазик для дофина, коннетабль де Бурбон маршировал с восковой свечой, герцог Алансонский — с солонкой, а Лескён (брат графини Шатобриан) — с колыбелью. Далее следовал герцог Урбино, очень богато одетый и с ожерельем ордена Святого Михаила, держащий на руках дофина и поддерживаемый справа папским нунцием, а слева — послами императора и короля Испании. В процессии также приняли участие мать, сестра, свояченица короля и две его маленькие дочери-погодки, Луиза и Шарлотта, которых несли на руках. Что же касается графини Шатобриан, то она шла вместе с принцессами крови. По прибытии в капеллу все эти выдающиеся личности были встречены кардиналом де Буази и группой епископов и аббатов в митрах. Купель стояла на помосте, возвышающемся на шесть ступенек от пола и богато украшенном бархатными гобеленами и золотыми обручами. Маргарита, герцоги Урбинский и Лотарингский, крёстные маленького дофина, заняли своё место рядом с купелью, в то время как остальные кавалеры и дамы выстроились в соответствии с правилами строгого этикета вокруг помоста. Крестил младенца кардинал де Буази, ему помогали кардиналы Буржа и Вандома. Король и королева в компании адмирала Бонниве и других вельмож наблюдали за церемонией из застеклённой галереи, возведённой справа от купели. После окончания церемонии последовал чудесный банкет, а затем — грандиозный балет и бал, которыми, как утверждают хронисты, король от души наслаждался. Клеман Маро же так воспел радость королевства: «Да будет ласковым державное море для прекрасного дофина, которого так ждала Франция!»

Через три дня в часовне Амбуаза состоялось венчание Лоренцо Медичи и Мадлен де ла Тур. По этому случаю Франциск устроил великолепный банкет. Невеста сидела под навесом за столом между королевой и герцогиней Ангулемской. Гостям под звуки труб и других музыкальных инструментов были поднесены три блюда яств. Когда банкет завершился, Клод развлекала двор маскарадом. По сигналу семьдесят две дамы вошли в зал группами по двенадцать человек, одетые в различные национальные костюмы, и поразили гостей изящными танцами. Наконец, королева объявила об окончании бала и повела молодую герцогиню Урбинскую к её брачному ложу. Позже Флёранж записал в своих мемуарах:

— В придачу к мужу она получила сильнейший и совершенно свежий сифилис.

Дело в том, что Лоренцо Медичи приехал во Францию в ослабленном состоянии, что стало поводом предположить, будто он болен венерической болезнью. Хотя это, вероятно, было всего лишь последствием недавней раны, полученной при осаде Урбино.

3 мая Франциск I в окружении двадцати четырёх всадников, разодетых в бархат и дамаст и с развевающимися перьями на шляпах, объявил турнир открытым. Сражались столь горячо, что Федерико де Гонзага, маркиз Мантуанский, и Людовик де Брезе, Великий сенешаль Нормандии и супруг одной из самых красивых дам при дворе, Дианы де Пуатье, были серьёзно ранены.

Восемь следующих дней прошли тоже в турнирах и рыцарских поединках в честь королевы и молодой герцогини Урбино. После чего Лоренцо и Мадлен попрощались с королём Франциском и отправились в Рим, где папа вместе с кардиналами радушно встретил свою новоявленную племянницу, которая 13 апреля 1519 года родила дочь Екатерину Медичи, будущую королеву Франции.

Оставшуюся часть 1518 года Маргарита жила при дворе своего брата, где она занимала довольно высокое положение. Герцог Алансонский был богат и, несмотря на все свои недостатки, не страдал скупостью. У его жены было шесть фрейлин, свои камергеры, капелланы, секретари, привратники и камердинеры. Ещё Маргарита держала у себя на службе многих литераторов, предоставляя им пенсии и почётные должности при своём дворе. Год прошёл в банкетах, празднествах и путешествиях по всему королевству. Герцогиня Алансонская сопровождала своего брата, занимаясь, в основном, делами религии и искусства, так как Луиза Савойская никому не позволяла вмешиваться в управление государством. Клод же занималась воспитанием своих детей. Власть Франциска достигла вершины своего расцвета. Император, папа, швейцарцы, парламент и Сорбонна были вынуждены смиренно подчиниться его воле. Но вскоре на политическую арену выступил человек, обладавший более сильной властью, чем король Франции. И звали его Карл Габсбург.

Если юность Франциска прошла в блеске и достатке благодаря опеке самой любящей из матерей и щедрости короля Людовика XII, то, напротив, Карл воспитывался в сравнительной безвестности в Нидерландах. Его отец, эрцгерцог Филипп Красивый, умер, когда он был ещё ребёнком, а мать, инфанта Хуана, сошла с ума. Поэтому опекунами мальчика стали его тётка Маргарита Австрийская и дед, император Максимилиан I, человек нерешительный, расточительный и слабый, которого любили в Германии, но мало уважали в Европе. Никакие блестящие придворные зрелища, красивые женщины или развлечения не оживляли детство и юность эрцгерцога, однако размышления в уединении брюссельского двора сформировали будущего великого императора. Карлу приходилось проявлять терпение и выдержку, и, в отличие от Франциска, он был вынужден трудиться с непрестанной настойчивостью, чтобы добиться не только своих умеренных желаний, но и своих законных прав. В 1516 году Карл унаследовал испанский престол, а в начале 1519 года, когда скончался Максимилиан, он выступил основным соперником Франциска I, тоже претендовавшего на императорскую корону. Для того, чтобы склонить курфюрстов (князей-выборщиков) на свою сторону, король решил отправить в Германию своего друга Бонниве.

В 1518 году адмирал уже оказал своему покровителю реальную услугу, отправившись послом в Англию и поспособствовав возвращению Франции города Tурне, захваченного англичанами в предыдущее царствование. Дело было тем более сложным, что кардинал Вулси, вице-канцлер Генриха VIII, присвоил себе руководство этим богатым епископством. Однако лесть и великолепные подарки Бонниве помогли убедить алчного прелата. Справедливости ради нужно добавить, что Этьен Понше, епископ Парижский, Франсуа де Рошешуар, сеньор де Шамденье, и Никола де Нёвилль, сеньор де Вильруа, помогавшие адмиралу в этом посольстве, разделили с ним успех переговоров.

Было бы также неправильным думать, что, только стремясь к благу Франции, молодой Франциск мечтал обладать короной императора Священной Римской империи. Честолюбие и тут не давало ему покоя. То ли его вдохновляла слава императора Карла Великого, под чьей властью когда-то была создана огромная империя, в которую входили территории современных Франции, Германии, Нидерландов, Бельгии и Италии, то ли он желал установить гегемонию Франции на континенте.

— А также покорить своим величием прекрасную госпожу де Шатобриан, — указывает Ги Бретон.

Вокруг избрания нового императора шёл самый настоящий торг. Курфюрсты, совершенно не стесняясь, откровенно набивали себе цену.

Успех переговоров в Англии заставил короля поверить в то, что Бонниве обладает большим дипломатическим талантом. Сопровождали его Дорваль, опытный переговорщик, и Флёранж, который, будучи сыном герцога Робера де Ла Марка, владетеля Седана, чьи земли граничили с Империей, был хорошо осведомлён о германских делах. В мае 1519 года переговорщики прибыли в Трир с четырьмя сотнями германских кавалеристов.

— Постоянно называвшиеся послами, они везли с собой 400 000 экю, которые лучники несли под своими бригандинами (доспехами) и в бужеттах (жезлах), — писал в своих мемуарах Флёранж.

Открыто и бесстыдно французы пытались купить голоса курфюрстов. Агенты Карла Габсбурга делали то же самое, но с большей скрытностью. Избиратели брали деньги обеими руками, оставляя за собой полную свободу выбора, и, за исключением архиепископа Трирского, большинство было против Франциска I. Бонниве зазывал немецких князей и графов к себе на пиры, откуда гости почти всегда разъезжались пьяными. Но большинство историков придерживается следующей позиции:

— Если бы Бонниве сохранял внешние приличия, подобающие представителю самого могущественного правителя Европы, распределял бы деньги с благоразумием и экономией, а не расшвыривал бы их с показным блеском, то у Франциска были бы все шансы выиграть выборы.

Папская курия заняла неопределённую позицию. Избрание императором Карла грозило превращением римского престола в рупор мировой политики Габсбургов и ослаблением его роли в европейских делах. Но и избрание французского короля, навязавшего Льву X Болонский конкордат, ставивший католическую церковь во Франции под контроль королевской власти, не сулило Риму ничего хорошего. Поэтому папа не вмешивался в ход предвыборной кампании и ограничивался лишь закулисными переговорами с представителями соперничающих сторон.

В итоге безумные расходы Бонниве, его горячность и высокомерие настроили большинство курфюрстов против французов и, несмотря на все усилия архиепископа Трирского, императором был избран Карл Габсбург. Общее мнение выразил курфюрст Фридрих Саксонский, которого Эразм назвал «Мудрым»:

— Надо выбрать старшего из немецких князей (он имел в виду самого знатного, то есть Габсбурга).

На результате выборов также сказались знаменитые 900 000 гульденов, которые Маргарита Австрийская заняла у немецких банкиров Фуггеров на предвыборную кампанию своего племянника.

После оглашения результатов выборов Бонниве направился в Кобленц, где соединился с Флёранжем и Дорвалем. Их возвращение во Францию не обошлось без приключений. Франц фон Зиккинген, немецкий рыцарь, во главе наёмников устроил им засаду, чтобы завладеть тем немногим, что осталось не растраченным на подкуп избирателей. К счастью, архиепископ Трирский дал французам эскорт до Лотарингии. Адмирал, сражённый болезнью, вызванной разгулом, остановился здесь на два месяца, чтобы подлечиться водами в Пломбьере.

Одним из первых поступков Карла V после его избрания императором было написание очень скромного письма своему разгневанному сопернику, а также Анну де Монморанси с просьбой оказать ему добрые услуги для поддержания мира между Францией и Империей. Однако Франциск I был слишком огорчён предпочтением, оказанным Габсбургу. Независимо от личной вражды, у них было слишком много наследственных споров, которые вполне могли служить предлогом для начала военных действий. Согласно Парижскому договору 1516 года Карл обязался вернуть часть Наварры семье д'Альбре. Тем не менее, став императором, он от этого обязательства уклонился. А также не выплатил сумму в 100 000 золотых дукатов, которую обещал дать Франциску в обмен на уступку прав на Неаполитанское королевство, и отказался признавать себя вассалом короля Франции как владетель графств Фландрии и Артуа. Наоборот, Карл V потребовал от короля вернуть ему герцогство Бургундию, узурпированное Людовиком XI у его бабушки Марии Бургундской. Также он отстаивал свои права на Миланское герцогство как на ленное владение Империи, которое Франциск отнял у герцогов Сфорца. В общем, причин для военных действий было достаточно.

Во время скандальных предвыборных переговоров два государственных мужа, Артюс де Буази и Гийом де Крой, вели свои переговоры в Монпелье, стремясь сохранить мир между Франциском I и Карлом V и уберечь Европу от ужасов всеобщей войны. Спустя два месяца, 1 мая 1519 года, когда они уже были близки к согласию, Буази, которого с некоторых пор стали именовать «кузеном короля», умер от мочекаменной болезни. Его брат узнал об этом, находясь в Германии. Опозоренный своим дипломатическим провалом, Гильом опасался вновь появляться при дворе, но по возвращении король встретил с его распростёртыми объятиями. Франциск I не только сделал Бонниве главным управляющим двора вместо умершего брата, но и поручил подготовку своей встречи с английским королём Генрихом VIII, чтобы заключить с ним союз против императора.

Так как Луиза Савойская до сих пор дулась на дочь из-за того, что та лишила адмирала своей благосклонности, Маргарита решила показать ей истинное лицо этого кавалера, которого, по-видимому, разлюбила. С этой целью, прикинувшись снова влюблённой, она коварно посоветовала Бонниве:

— Вам нужно подружиться с графиней де Шатобриан. Я рассказывала ей о нашей любви. И в её окружении мы сможем видеться без всякой опаски.

Адмирал поверил ей и, надеясь, что таким путем он сможет вернуть себе её расположение, стал ухаживать за Франсуазой де Фуа. Но, как всегда, не смог удержаться… Как пишет Брантом, однажды Бонниве обманул короля с его фавориткой прямо в замке Амбуаз. Когда в дверь постучал Франциск, графиня затолкнула адмирала в огромный камин и забросала его лежавшими там листьями. Потом, не теряя самообладания, она открыла дверь царственному любовнику. Таким образом, Гильом вынужден был быть тайным свидетелем любовных игр этой парочки. Наконец, Франциск собрался уходить.

— …тут ему захотелось удовлетворить настоятельную потребность, — говорит Брантом. — За неимением других удобств, он справил малую нужду в упомянутый камин. Он так торопился, что полил несчастного влюблённого словно из садовой лейки…

Только после ухода Франциска, по словам рассказчика, адмиралу удалось «согреться огнём своей дамы».

Будучи крайне польщённой тем, что приобрела столь галантного кавалера, Франсуаза не стала скрывать своей радости, и молва об этом разнеслась повсюду. Когда же слухи дошли до Луизы Савойской, приехавшей в то время ко двору короля, то она, наконец, перестала гневаться на дочь из-за Бонниве.

— Дворянин этот был так благороден, статен и обходителен, — пишет о нём Маргарита, — что все придворные дамы очень к нему благоволили. В числе их была и возлюбленная короля, но она не была ни так молода, ни так хороша собою, как его жена. Однако молодой дворянин так полюбил эту даму, что совершенно перестал обращать внимание на жену и за целый год провёл с ней, может быть, одну только ночь. И что для неё было ещё горестнее — муж её никогда с ней не разговаривал и не выказывал никаких признаков своего к ней расположения. И, пользуясь богатством жены, он самой ей уделял столь малую его часть, что она даже не имела возможности одеться так, как полагалось и как ей хотелось.

Между тем Луиза де Кревкёр, как и предсказывала герцогиня Алансонская, действительно сделалась одной из красивейших женщин Франции, и «все стали говорить, что никто из придворных дам не может сравниться с ней по красоте».

— И чем больше она сознавала, что достойна любви, тем обиднее становилось ей, что муж не обращает на неё никакого внимания, — читаем в «Гептамероне».

Она начала следить за своим мужем и, в конце концов, открыла истинную причину его холодности, убедившись, что он изменяет ей с графиней де Шатобриан.

— И вот, с тех пор как она окончательно уверилась в том, что муж ей изменяет, она так опечалилась, что стала носить только чёрные платья и перестала вести светский образ жизни.

Со своей стороны, Маргарита сделала всё, что могла, чтобы уговорить Луизу де Кревкёр не печалиться и не отвращаться от жизни. Вскоре та послушалась свою госпожу и стала принимать ухаживания некоего важного вельможи. Но когда об этом случайно узнал Франциск, то приказал царедворцу отступиться от жены своего любимца. Вероятно, из ревности, Бонниве, наконец, обратил внимание на свою красавицу-жену, да только теперь Луиза стала сама избегать его. Дело в том, что у неё как раз начался новый роман с неким молодым человеком, любимцем дам. Тогда адмирал поспешил услать её в провинцию под надзор своей замужней сестры, а сам продолжил ухаживания за фавориткой короля. Но граф Шатобриан, узнав о связи Бонниве с его женой, «воспылал такою ревностью, что решил во что бы то ни стало убить» своего соперника. Маргарита испугалась и тотчас же предупредила адмирала о грозящей ему опасности, но «тот сразу же вернулся к своим прежним помыслам и ответил, что если только ей будет угодно каждый день проводить по три часа в его обществе, он больше не скажет (Франсуазе) ни единого слова».

Однако принцесса на это не могла согласиться.

— Но если Вы не хотите дать мне жизнь, то зачем же Вы предостерегаете меня от смерти? — спросил её Гильом. — Или только для того, чтобы терзать меня мучениями, которые для меня страшнее, чем тысяча смертей? Так знайте, сколько бы раз мне ни удавалось избежать смерти, я буду искать её и, в конце концов, найду, ибо только тогда сердце моё обретёт покой.

Холодность Маргариты, возможно, объясняется тем, что она была увлечена своим новым поклонником герцогом Бурбоном, которого из-за его могущества и богатства называли «вторым человеком в королевстве». Франциск I, как известно, сделал его вице-королём Неаполя, но потом отозвал обратно во Францию по просьбе Луизы Савойской, скучавшей за своим любовником. Вместо него в Милан уехал маршал Лотрек, старший брат графини Шатобриан. Таким образом, король убил двух зайцев, угодив и матери, и фаворитке. А обиженный на Луизу коннетабль в отместку стал ухаживать за её дочерью.

Тем временем, при дворе гадали, возьмёт или не возьмёт Франциск свою фаворитку на встречу с Генрихом VIII. Впрочем, придворные зря сомневались, ибо именно Франсуаза вдохновляла своего царственного любовника на то, чтобы, поразив английского короля своей роскошью, склонить его к союзу с Францией. Вдобавок, она рассчитывала во время этой встречи сыграть самую блестящую роль.

Это событие состоялась в июне следующего 1520 года на севере Франции между городами Ардр и Гине. Франциска I сопровождали туда его жена, мать, сестра и… графиня де Шатобриан.

— После четырёх дней пути, — пишет Ги Бретон, — королевский кортеж, наконец, выехал на равнину, где стояли триста палаток из расшитой золотом и серебром ткани. Необычен был это лагерь. Настоящие полотняные дворцы его образовывали сказочный город, выросший будто из-под земли.

Недаром место встречи двух монархов назвали «Полем золотой парчи».

И вот наступил момент первой встречи двух королей. Франциск в белом одеянии с золотым поясом, в золочёной обуви и в маленькой шапочке с развевающимся султанчиком приветствовал Генриха, одетого в пурпурный камзол и увешанного драгоценностями с головы до ног. Сохранилось интересное описание внешности французского короля, оставленное одним уэльским солдатом, который присутствовал в лагере англичан:

— Его голова соразмерена… У него гладкие, тёмно-русые волосы, трёхмесячная борода более тёмного цвета, длинный нос, глаза цвета лесного ореха… молочная кожа. Его ягодицы и бёдра очень мускулистые, но, ниже коленей, его ноги худые, изогнутые, длинные и полностью плоские. У него приятный голос, но «не королевская» привычка постоянно закатывать глаза к небу…

Один шатёр, возвышавшийся над всеми остальными, специально предназначался для обмена церемониальными приветствиями обоих королей. Его внутреннее убранство состояло из ковров, роскошных тканей и драгоценных камней. Франциск, Генрих, королева Клод, Луиза Савойская и графиня де Шатобриан вошли в него в сопровождении двух английских и двух французских сеньоров. Затем Генрих VIII поприветствовал дам, окружавших Франциска и, судя по всему, был рад, наконец, увидеть его фаворитку, о которой ему столько рассказывали в Лондоне. Французский король заметил, как вспыхнул взор англичанина, и был счастлив, что смог поразить своего соперника не только несравненными богатствами, но и восхитительной любовницей.

А вот Маргарита не принимала активного участия в переговорах, и придворные хронисты просто официально зафиксировали, что она присутствовала на всех последовавших за этим банкетах и рыцарских турнирах. Генрих VIII стремился стать арбитром между Франциском I и его могущественным соперником-императором, причём во время встречи было торжественно провозглашено обручение единственной дочери короля Марии Тюдор, предполагаемой наследницы Англии, с дофином Франциском.

Увы! Вся эта демонстрация роскоши не принесла никакой пользы. Скорее, наоборот. 24 июня 1520 года, через семнадцать дней, монархи распрощались. А спустя некоторое время к королю Англии прибыл с визитом Карл V с маленькой свитой и в скромном одеянии. Через три дня император и Генрих VIII заключили союз, договорившись о том, что маленькая Мария Тюдор станет невестой Карла. Если Франциск I отнёсся к этому по-философски, то Луиза Савойская не могла забыть о том, что ненужная демонстрация роскоши полностью опустошила королевскую казну. И обвиняла фаворитку сына:

— Это графиня Шатобриан побудила моего Цезаря на безумные траты!

По словам Ги Бретона, «Мадам» сделала так, чтобы слух о том, что Франсуаза стала любовницей Бонниве, дошёл до её сына. Однако Франциск по отношению к любовным связям между мужчинами и женщинами проявлял большую терпимость, о чём свидетельствует вот такое его наставление:

Все те, кто дам любезных осуждают,

Рогами тайно награждающих дружков своих,

Клевещут зря, напоминая болтунов пустых,

Ведь дамы этим милосердье проявляют…

Тогда мать короля на время затаила свою ненависть.

Глава 8

Жажда искупления

В 1520 году любимая дама Маргариты и её бывшая наставница Жанна де Шатийон оставила свой пост. Её заменила Луиза де Дайон де ла Шастеньере, жена Великого сенешаля Пуату, дама, очень уважаемая за свою добродетель. Некоторые историки полагают, что госпожа де Шатийон внезапно объявила о своём намерении удалиться от двора потому, что была ярой сторонницей Реформации и боялась скомпрометировать свою воспитанницу. Другое объяснение её отставки даёт Брантом:

— Она лелеяла склонность к знаменитому кардиналу дю Белле, и их объединял незаконный тайный брак.

После отставки Жанны герцогиня Алансонская уже не так тщательно скрывала свою растущую симпатию к реформаторам. Возможно, советы её бывшей гувернантки, всегда имевшей большое влияние на свою воспитанницу, сдерживали её до сих пор. В определённой степени убеждения Маргариты в этот период разделялись её братом и даже самой Луизой Савойской.

Новый 1521 год принёс королевской семье ужасные треволнения. 6 января, в день святого Епифания, Франциск I, обедая у матери в Роморантене, узнал, что его приятель граф де Сен-Поль на пиру, устроенном в собственном дворце, обнаружил в своём пироге боб и был, по традиции, провозглашён «бобовым королём». И все участники пиршества теперь целый день должны были ему подчиняться. (Боб символизировал путеводную звезду, которая привела волхвов в Вифлеем, чтобы поклониться младенцу Иисусу).

— Соперник, претендент на корону! — изобразив негодование, воскликнул Франциск. — Пойдём-ка свергнем его с трона…

И тот час же двинулся с друзьями брать штурмом жилище «соперника». Когда всей оравой они принялись бросать снежки в окна дворца Сен-Поль, в ответ в них полетели яблоки, груши, яйца… Однако внезапно кто-то из гостей графа бросил в осаждавших горящий факел, угодивший прямо в голову Франциска. В тяжёлом состоянии короля перенесли в покои матери и несколько дней, по словам хрониста, он был «в большой опасности и едва не умер, а слух о смерти его прокатился по всей Европе». Конечно, Маргарита ужасно переживала за брата, в то время как её мать уже считала себя «конченой женщиной». Но, к счастью, Франциск поправился, хотя врачи были вынуждены подрезать его волосы, чтобы обработать рану, а для того, чтобы скрыть ожоги на подбородке, король отпустил бородку, положив начало мужской моде, продержавшейся в Европе чуть ли не весь ХVI век.

В довершение всех неприятностей, непогода и эпидемия чумы сделали его фактическим пленником в Роморантене. Франциск I, привыкший постоянно находиться в дороге, лишился свободы передвижения. Он был окружён привычными, надоевшими ему за несколько месяцев лицами. Все придворные боялись приближаться к королю, который был явно не в духе. Даже с матерью он в это время поссорился. Но с ним рядом была Маргарита, интересная собеседница, мягкая и тактичная советница. «Перл над перлами», как называл её брат, или «половина его души». Возможно, Франциску, как считают некоторые историки, стало мало дружеских бесед, и ему пришло в голову добиться сестры, и, тем самым, полностью подчинить её себе? Ведь он был человеком, который привык побеждать, а всякое сопротивление его скорее удивляло, чем смущало. Могла ли Маргарита покориться воле ослеплённого внезапно вспыхнувшей страстью короля? Ведь ради брата, по утверждению Брантома, она готова была пожертвовать всем, даже своей бессмертной душой. А телом?

Сохранилось свыше полутораста писем Маргариты к её брату. Они написаны в разное время, но сходны в одном: каждая строка в них идёт прямо от сердца и продиктована неподдельной, никогда не ослабевающей любовью. В этой любви есть всё: забота, помощь, ласка, нежность — она дрожит над ним, как мать над ребёнком, в этой любви нет только эгоизма — ему всё прощалось, для него всё переносилось.

Среди них есть одно послание, датированное февралём 1521 года, которое и дало повод любителям копаться в грязном белье усомниться в добродетели сестры Франциска: «…Сир, Вам угодно было написать, что Вы дадите мне знать, если захотите продолжить. Это позволило мне не оставить надежды на то, что Вы не захотите прогнать тех, кто более всего хочет Вас видеть, несмотря на то, что то (желание) хуже, чем дурно. Мой жребий был предопределён, если бы Вам никогда не потребовалась честная и давняя служба, которую я несла и несу ради Вашего благополучия. Кромешная тьма сотен тысяч заблуждений заставила Вас воспользоваться моей покорностью, так, по меньшей мере, удостойте же меня чести, сир, не усугублять мою жалкую ничтожность, требуя повторения моего поражения, которое, Вы ведь знаете, без Вас было бы невозможно. В записке, которую я Вам отправляю, я не умоляю о конце моих несчастий, так как не помышляю о начале новой жизни. Моё послание засвидетельствует Вам, что, хотя я и не могу выполнить Ваших желаний, я буду и впредь делать для Вас то, что в моих силах, — непрестанно думать о Вас. В ожидании того часа, когда я смогу увидеть Вас и поговорить с Вами, сир, стремление приблизить этот миг подталкивает меня со всей скромностью просить о том, чтобы Вы сообщили мне с этим гонцом, если Вас не слишком затруднит, могу ли я надеяться. В случае отказа я ожидаю следующего события. И дурная погода, и опасный путь превратятся для меня в приятный отдых, если Вы соизволите допустить меня к себе и, сверх того, предадите огню эти строки и сохраните тайну. В противном случае всё, что меня ожидает, это хуже, чем смерть, моя несчастная жизнь. Живу лишь одной мыслью о Вас. Это даёт мне уверенность, но без Вас не смогу верить. Поэтому, протягивая руки, молю о милосердии. Ваше совершенство извиняет Ваше равнодушие к тому, что хуже, чем смерть. Лишь Вам одному я завещаю всю мою волю, весь мой разум. Возьмите, ибо моя настойчивость будет бесконечной. Иначе всё будет навсегда кончено. А это хуже, чем смерть. Ваша более чем скромнейшая подданная и нижайшая, сир, служанка».

Подписи нет, но в послании есть намёки, свидетельствующие о физической близости между королём и его корреспонденткой, которой, по мнению части исследователей, является Маргарита. По-видимому, после близости с братом она уехала к мужу. А в марте Франциск I уже отсылает герцога Алансонского в действующую армию. Возможно, последний что-то узнал и король хотел обезопасить свою сестру от мести разъярённого супруга. Однако кроме этого письма нет никаких свидетельств, что взаимная привязанность брата и сестры выходила за рамки приличий и родственной близости. Поэтому, на мой взгляд, судя по стилю записки, она принадлежала графине Шатобриан, фаворитке короля, почерк которой, по свидетельствам других учёных, был сходен с почерком Маргариты. К тому же, вместо обычного обращения к брату «монсеньор», здесь повсюду — «сир». Прибавим к этому, что никто из историков XVI века не заподозрил принцессу в безнравственности, и даже Брантом, хроникёр придворных приключений известного рода, не нашёл ничего пикантного, чтобы включить в биографию Маргариты. Напротив, на первой же странице он говорит о её «великих добродетелях». Таким образом, в эпоху, когда распущенность нравов была очень велика, когда почти ни одно мало-мальски известное имя не могло не упоминаться в скандальных хрониках, когда при дворе господствовали фаворитки, одно только имя осталось незапятнанным, имя Маргариты Ангулемской.

В том же году близким ей человеком, другом и наставником, стал епископ Брисоннэ. В миру граф де Монбрен, тот очень молодым постригся в монахи и быстро прошёл все ступени духовной иерархии. Побывав два раза в Риме в качестве посланника, он вернулся оттуда не столько ослеплённый блеском и роскошью Ватикана, сколько удручённый теми безобразиями, которые успел заметить там. Получив назначение в Mo, большой торговый город неподалёку от Парижа, Брисоннэ был поражён царившим в его епархии беспорядком и твёрдо решил положить все свои силы на исправление зла. Он отнял право проповедовать у монахов-францисканцев и передал его гуманистам Жерару Гусселю, Мишелю д’Аранду и Фарелю. В рамках своего проекта епископ часто ездил в Париж, чтобы посоветоваться с Лефевром, своим другом и учителем, и с Маргаритой, вместе с которой добивался открытия нового колледжа. А после того, как 15 апреля 1521 года состоялась церемония проклятия Сорбонной Лютера и его учения, Лефевр предпочёл присоединиться к Брисоннэ. В Мо он занялся переводом на французский язык Нового Завета, для того чтобы все люди могли сами, без посторонней помощи, обращаться к божественной книге. Через год, осенью 1522 года, этот труд был закончен и выпущен в свет. В предисловии к своему переводу Лефевр написал: «Пусть каждый священник походит на того ангела, которого видел Иоанн в Апокалипсисе. Он летел в небесной вышине, держа в руках Вечное Евангелие, чтобы передать его всем народам, языкам, племенам и нациям. Придите, первосвященники; придите, цари; приди всякий, жаждущий правды. Народы, пробудитесь от света евангельского в жизнь вечную! Слово Господа достаточно!»

— Вкус Божественной пищи настолько сладок, — писал он также впоследствии в одном из своих писем к Маргарите, — что он делает ум ненасытным, чем больше вкусишь, тем больше этого желаешь.

Однако Брисоннэ никогда не выступал против Римской церкви, мечтая лишь об её реформе. Схожие религиозные убеждения объединили его с Маргаритой и привели к обширной переписке между ними, которая сохранилась до сих пор. В основном, епископ рекомендует ей смириться со своей земной судьбой и настойчиво способствовать процветанию Церкви путём разумного осуществления своего влияния на короля и мать.

Маргарита также находила утешение в обществе своей новой подруги, Филиберты Савойской, сводной сестра её матери, которая в феврале 1516 года вышла замуж за Джулиано Медичи, герцога Немурского. Овдовев в восемнадцать лет, та проживала во Франции под покровительством герцогини Ангулемской. Однако, обладая мягким, робким и замкнутым характером, молодая вдова не нашла близкого по себе по духу человека в своей надменной сестре, и привязалась к Маргарите, которая была на шесть лет старше её. Вскоре она стала постоянной спутницей герцогини Алансонской, благодаря чему приобрела ещё большее уважение при дворе. Не находя также удовольствия в весёлом и изысканном окружении Франциска, она держалась в стороне от его соблазнов настолько, насколько позволяло её положение. Тем более, что у неё уже появились первые признаки туберкулёза (заразилась от мужа?), который свёл её в могилу в возрасте двадцати четырёх лет. А пока вместе с Маргаритой она жадно поглощала книги, рекомендованные им епископом Мо. В свой черёд, смиренная и искренняя привязанность Филиберты оказала благотворное воздействие на герцогиню Алансонскую, павшую духом после триумфа фанатиков над Лефевром и его друзьями.

После того, как Карл V был провозглашён императором Священной Римской империи, Франция оказалась окружённой сплошным кольцом габсбургских владений. Над Парижем нависали Нидерланды, тоже принадлежавшие императору. Единственным проходом из этого кольца являлось Миланское герцогство. Естественно, что для Карла необходимым условием осуществления его великодержавных планов было вытеснение французов из Италии. В то время как завоевательные интересы в политике Франциска I занимали не меньшее место. Он ждал лишь повода, чтобы начать военные действия против императора. Во Франции, как и в Германии, рекрутировались солдаты и создавались склады на случай военных действий, которые вот-вот должны были захлестнуть Европу. Повод скоро представился. Император по-прежнему тянул с возвращением части Наварры и терпение Франциска, наконец, истощилось.

10 мая 1521 года мощная французская армия под командованием Андре де Фуа, сеньора Леспарра (ещё одного брата Франсуазы), перевалила через Пиренеи и вторглась в испанскую Наварру. Через несколько дней на башнях города Памплоны было водружено знамя дома Альбре, в то время как местные жители, недовольные правлением испанского наместника, радостно приветствовали возвращение своего законного суверена. Довольный этим успехом, Леспарр неосмотрительно двинулся на испанский город Логроньо и попытался осадить его. Однако наместники Карла V поспешно объединили свои войска и поспешили на помощь осаждённому гарнизону. Французская армия, дисциплина в которой была ослаблена из-за недавнего триумфа, поспешно отступила. Преследуемый испанской армией Леспарр был вынужден вступить в бой на равнинах Сквироса, где был полностью разбит и захвачен в плен. Памплона снова была вынуждена подчиниться императору, а французы — убраться с полуострова.

Следующим театром военных действий стало маленькое княжество Седан, принадлежавшее Роберту де ла Марку, который легкомысленно нарушил верность императору и присягнул королю Франции. В ответ Карл V отправил в Седан армию под командованием графа де Нассау. Разорив и завоевав княжество, императорский полководец, не удовлетворившись этим, переправился через реку Шер и захватил французский город Музон, а затем осадил Мезьер.

Маргарита с печалью и тревогой смотрела на кровопролитные бедствия, охватившие Францию. В этот период ей было особенно одиноко при дворе брата. Франциск и Луиза были поглощенные воинственными приготовлениями, и Мадам отдала приказ, чтобы двор изо дня на день был готов сопровождать короля до Труа или Мо. А Филиберта Савойская была вызвана в Турин, чтобы присутствовать на свадьбе своего брата герцога Карла III с Беатрисой Португальской. Больше она во Францию не вернулась. Герцог Алансонский также собирался уехать, чтобы принять командование войсками, предназначенными для защиты Шампани. Несомненно, Маргарита чувствовала большое беспокойство, сможет ли её муж оправдать высокое доверие, оказанное ему королём, возможно, по её личному ходатайству. Все эти различные обстоятельства терзали ум принцессы, заставив её обратиться за утешением к епископу Мо. Прежде, чем двор покинул Блуа, Маргарита написала Брисоннэ:

— Знайте, что мне необходимо только одно, я обращаюсь к Вам с просьбой, чтобы Вы помолились Богу… за господина Алансонского… поскольку мир и победа — единственные дары Бога, я молюсь, чтобы Вы попросили Его об этой милости, полагая также, что, помимо общего блага для королевства, Вы искренне желаете герцогу и мне благополучия, я также прошу Вашей духовной помощи, поскольку я вынуждена вмешиваться во многие вещи, которые вызывают у меня много страха… Поэтому, если бы Вы сочли, что настало время для господина Мишеля приехать ко мне, это было бы для меня великим утешением, которое, поскольку я желаю этого только ради чести Бога, я оставляю на Ваше усмотрение…

Мишель д'Аранд, чьей помощи жаждала Маргарита, был капелланом епископа Мо и одним из самых образованных людей, которых фанатизм Сорбонны изгнал из Парижа. Под защитой Брисоннэ в Мо он занялся подготовкой перевода на французский язык «Посланий святого Павла». Мишель застал двор в Труа, где король ждал известия из Мезьера, осаждённого графом Нассау. Зная страхи и опасения, которые терзали сердце Маргариты, Брисоннэ передал с ним письмо, в котором старался подбодрить её:

— Это война, мадам, о которой милостивый Иисус говорит нам в Евангелии, послана на землю вместе с огнём, превращающим земное в божественное. Я всем сердцем желаю помочь Вам, мадам, но от моей собственной беспомощности не ждите ничего, кроме воли. Тот, у кого есть вера, надежда и любовь, имеет всё необходимое и не нуждается ни в помощи, ни в содействии…

Трудно сказать, насколько это письмо утешило герцогиню Алансонскую, однако Мишель д'Аранд оставался при дворе столько времени, сколько она пожелала.

Гарнизон осаждённого Мезьера возглавили Анн де Монморанси, за карьерой которой Маргарита следила с неослабевающим интересом, и Баярд. В то время как солдаты императора сожгли и разграбили все маленькие и беззащитные городки, через которые они прошли, убивая не только мужчин, но и священников, женщин и детей с беспощадной жестокостью, Мезьер продолжал держаться. Прошёл целый месяц, пока король не двинул свои основные силы ему на помощь, послав в подкрепление гарнизону города 1000 человек.

Перед отступлением имперских войск под городскими стенами появился герольд на лошади в богатой сбруе, который от имени графа д'Эгмонта бросил вызов любому французскому рыцарю, который пожелал бы с ним «преломить копьё». Монморанси с радостью принял вызов на поединок. В присутствии собравшихся армий его копьё содрогнулось от удара, соприкоснувшись с кирасой графа д'Эгмонта, однако последний удержался в седле. Бой был завершён при обоюдном понимании, что ни одна из сторон не доказала своего превосходства, и сражающиеся удалились с поля боя. Тем не менее, этот поединок прославил Монморанси, и Маргарита, его добрая покровительница, была в восторге от его рыцарской доблести.

Двор уже отправился в Мо, когда она узнала об отступлении императорской армии из-под Мезьера из письма короля к матери. Никогда не упускавшая возможности совершить добрый поступок, Маргарита немедленно написала барону де Монморанси, поручив своему посланнику подробно рассказать старику о подвиге его сына. Её письмо, датированное октябрём, выглядит следующим образом: «Мой кузен, я не осмелилась написать Вам раньше, поэтому не была уверена, знаете ли Вы об осаде Мезьера. Но, узнав, что Вы об этом проинформированы, я пишу Вам сейчас, чтобы заверить Вас, что Ваш сын находится в таком же благополучии, как и я в данный момент. Наши враги отступают, о чём Вам расскажет епископ Бове, которому мадам специально поручила без промедления вернуть Вас в Мо. Как для Вашего собственного удобства, так и для нашего утешение, прошу Вас поторопиться. Ваша добрая кузина и подруга Маргарита».

В Мо она поселилась со своей матерью в епископском дворце Брисоннэ. Там её окружали люди, чьи убеждения она горячо одобряла, но из уважения к брату пока не говорила об этом открыто. На мгновение даже гордое сердце герцогини Ангулемской, казалось, тронули истины, донесённые до неё дочерью, и она выразила желание прочесть Библию. Окрылённый надеждой, епископ Мо призвал Мишеля д'Аранда ускориться, чтобы представить часть Евангелия и «Посланий святого Павла» на французском языке на суд матери короля, прежде чем государственные дела вытеснят драгоценное желание из её сердца.

После восьмидневного пребывания в Мо Луиза Савойская вместе с Клод и Маргаритой отправилась в Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы встретиться с королём, который после этого снова присоединился к армии, преследуя имперские войска, отступившие к Валансьену. Должно быть, Маргарита приободрилась, узнав о том, что её муж оказал хорошую службу королю. Несомненно, на то время, когда герцог Алансонский руководил войсками, защищавшими Шампань, пришёлся его звёздный час. Его храбрость и энергия во многом способствовали успеху французского оружия во время этой кампании. Действуя в качестве лейтенанта Франциска, он оказал помощь Мезьеру и своим своевременным прибытием спас гарнизон от катастрофической капитуляции. Затем герцог Алансонский отвоевал город Музон, захваченный врагом, и форсированным маршем пересёк страну, соединив свои войска с основной армией короля, наступавшего на Валансьен в страстной надежде лично сразиться с императором.

Пока на границе с Нидерландами шли военные действия, в Кале продолжались переговоры между представителями обеих сторон, а английский кардинал Вулси выступал арбитром между ними. Франциск отправил туда канцлера Дюпре и де Сельва, президента парламента. Полномочными же представителями императора выступали канцлер Меркурино Гаттинара, граф де Берг и аббат де Сен-Бертен. Увы, послы обеих держав не проявили себя как способные дипломаты, наперегонки упражняясь в гневных выпадах и оскорблениях. Однажды Дюпре заявил со своей обычной горячностью:

— Я готов лишиться головы, если король, мой господин, помог сеньору Седана в его восстании против императора, которое стало мнимой причиной войны!

В то же мгновение поднявшись с места, Гаттинара громко воскликнул:

— Тогда я требую голову канцлера Франции, потому что у меня есть письма, которые доказывают тайное попустительство Франциска I в измене Робера де ла Марка!

— Моя голова принадлежит мне, — презрительно бросил Дюпре, — поскольку у меня есть оригиналы писем, на которые Вы ссылаетесь, и они не оправдывают тех толкований, которое Вы им придаёте.

В ответ Гаттинара нахмурился и, бросив скептический взгляд на дородную фигуру французского канцлера, сердито возразил:

— Если бы я выиграл твою голову, ты мог бы быть спокоен, потому что я бы предпочёл голову кабана, которая, по крайней мере, съедобна и, следовательно, чего-то стоит.

Вулси же разразился громким и продолжительным смехом, но затем поспешил изменить ход дискуссии. Дюпре, тем не менее, искренне желал способствовать миру между двумя монархами и делал всё возможное, чтобы подольститься к кардиналу, подкупленному обещаниями канцлера императора. Так как во время конференции здоровье Вулси пошатнулось и он не мог сесть в седло, Дюпре немедленно отправил курьера в Париж с просьбой, чтобы Франциск прислал ему великолепные и лёгкие носилки и чтобы подарок был сделан от имени герцогини Ангулемской, так как кардинал очень почитал мать короля.

Наконец, до Кале дошли новости о новом успехе французского оружия в Наварре и о захвате адмиралом Бонниве форта Фуэнтеррабии. Император отказался продолжать переговоры о мире, пока французы не вернут ему завоёванные территории, и обе делегации покинули город.

Карл V присоединился к своей армии в Валансьене, а Франциск, оттеснив врага от французских границ, перекинул мост через Шельду и сумел пересечь реку прямо перед носом графа Нассау и сильного отряда, посланного императором ему в подкрепление. Если бы за этим последовало немедленное нападение на вражескую армию, которой командовал лично император, события того дня могли бы перевернуть судьбы соперников, но, к сожалению, герцог Алансонский и маршал де Шабанн уговорили Франциска не следовать советам коннетабля Бурбона.

На рассвете император бежал в сопровождении сотни всадников и нашёл убежище в одном из своих городов во Фландрии. Удовлетворённый этим, Франциск оставил армию и вернулся в Сен-Жермен-ан-Ле. Наступившая зима прошла в незначительных стычках, и единственным значительным завоеванием, достигнутым французским оружием, был штурм и разграбление города Эдена.

В этот период Маргариту мучили угрызения совести, когда в силу своего положения при дворе она была вынуждена одобрять вещи, противоречащие её принципам, когда её долг перед Богом столкнулся с её преданной привязанностью к брату. И она снова искала утешение у Брисоннэ.

— Мадам, — писал ей епископ, — Вы просите меня пожалеть Вас, потому что Вы одиноки. Я не понимаю этой фразы. Кто живёт для света, сердце того действительно одиноко, так как он в плохом окружении, но та, чьё сердце мертво для мира и живо для милостивейшего Иисуса, является его истинной и законной супругой, живущей своей одинокой жизнью, и всё же, вместе с тем, не оставленной Тем, Кто наполняет и хранит её…

Интересно, что Брисоннэ в своих посланиях к Маргарите обычно подписывался «Твой никчемный сын», хотя был на двадцать четыре года старше той, которая, в свой черёд, ставила следующую подпись: «Твоя никчемная мать».

К ответному письму, адресованному епископу Мо, Маргарита добавила следующий постскриптум:

— Не знаю, следует ли мне радоваться тому, что меня причислили к числу тех, на кого я больше всего хочу походить. Тем не менее, в настоящее время кажется разумным закрыть рот невежам. Уверяю Вас, что король и мадам всё обдумали и полны решимости показать, что истина Божия не является ересью.

При дворе действительно уже было немало тайных приверженцев Реформации, и небольшие трактаты, написанные и распространяемые Лефевром и его сторонниками, охотно раскупались одними — за их новизну, другими — ради приобщения к истинной вере. Но целью епископа Мо в тот период было получить от короля, герцогини Ангулемской или самой Маргариты публичное доказательство своей симпатии к реформаторам. Брисоннэ знал, что пример и одобрение одного из первых лиц королевства вызовут мощное выступление по всей Франции в поддержку Реформы. Он снова пишет Маргарите 22 декабря 1521 года:

— Не знаю, не померк ли у Вас тот истинный огонь, который давно уже вселился в Ваше сердце… Я боюсь, что Вы рассеяли его и расточили. Прославляю Господа, что он внушил королю желание сделать то, о чём я слышал. Сделав это, он покажет себя истинным носителем того великого огня… Ибо сказано в Писании: кому много дано, с того много и взыщется.

На что Маргарита отвечает ему не без юмора:

— Бедная странница не может понять добра, которое можно найти в пустыне, потому что не знает, что она в темноте, поэтому я молю Вас, из ласки и жалости не спешите вперёд с такой быстротой, чтобы за Вами нельзя было последовать и чтобы пропасть, о которой Вы говорите, не поглотила бедную странницу…

Принцесса прекрасно сознавала, что один неосторожный шаг с её стороны навсегда разрушил бы дело, которое так сильно её влекло. Духовную власть папы можно было смело высмеивать, но его политическое влияние всё ещё оставалось в силе. Если бы Маргарита тогда открыто призналась в своей симпатии к так называемым сектантам, папа, Сорбонна, парламент и разгневанное духовенство не только бы обрушились на неё и её друзей, но и повредили бы планам её брата в Италии.

Нельзя не указать, что в эпилоге к одной из новелл «Гептамерона» она написала, что тот, «кто не умел вполне любить человека, никогда не сможет любить Бога».

Глава 9

Заговор герцога Бурбона

Конец 1521 года тоже не принёс ничего хорошего, наоборот, французы потеряли Милан. Папа, полагаясь на союз с Францией, набрал большие отряды швейцарцев, которые должны были содержаться за счёт Франциска и его самого. Появление наёмников в Италии привело к вторжению войск императора на папские территории, из-за чего Лев Х потребовал защиты от губернатора Милана. Тем не менее, Лотрек, чьё тираническое правление вызвало всеобщую ненависть в Милане, рассердил понтифика своим отказом. Возмущённый сверх всякой меры, Лев Х сразу (и небеспочвенно) заподозрил:

— Король Франциск наверняка ведёт сепаратные переговоры с императором, раз его наместник пренебрегает нашими указаниями!

С той же поспешностью, как и после битвы при Мариньяно, когда он умолял короля Франции о союзе, Лев Х заключил наступательный и оборонительный союз с Карлом V и с тех пор стал непримиримым врагом Франции.

По тайному соглашению они решили вместе изгнать французов из Италии и восстановить власть семьи Сфорца в Милане. Кроме того, Лев Х признал притязания Карла на Неаполитанское королевство. Таким образом, вскоре чуть ли не вся Италия встала под знамёна Габсбургов. В разгар этой кампании 1 декабря 1521 года Лев Х неожиданно скончался (возможно, от яда). Новым папой избрали кардинала Адриана Утрехтского, бывшего воспитателя императора и его наместника в Испании.

Как раз в это время маршал Лотрек уехал во Францию, чтобы отпраздновать свою свадьбу с Шарлоттой д'Альбре, дочерью графа д'Орваля. Его брат Тома, сеньор Лескён, принял на себя во время его отсутствия управление герцогством Миланским и превзошёл своего брата в поборах и жестокостях. Поэтому неудивительно, что жители восстали, в то время как к ним на помощь поспешил императорский полководец Просперо Колонна.

Узнав об этом, Франциск приказал Лотреку:

— Вы должны немедленно вернуться в Италию и защитить Милан!

Маршал, человек маленького роста, но крепко сбитый, со шрамом на лице, полученным в сражении при Равенне, резко и безапелляционно ответил:

— Простите, сир, но я не покину Францию до тех пор, пока мне не будет предоставлена сумма в четыреста тысяч экю, которая необходима для успешного исхода предстоящей кампании.

Впрочем, Лотрека можно понять: ни его солдаты, ни наёмники не желали сражаться без денег. В конце концов, Франциску вместе с Маргаритой удалось уговорить его вернуться в Италию, пообещав, что скоро он получит требуемую сумму. Однако 27 апреля 1522 года французские войска в Италии были разбиты в битве при Бикоке, в то время как Франческо Сфорца с триумфом под папскими и императорскими знамёнами въехал в Милан. Когда после этого Лотрек явился в Лион, где в то время находился король, Франциск встретил его неприветливо.

— Почему, сир, Вы хмуритесь, глядя на меня? — спросил маршал.

— У меня для этого есть веские основания, — ответил король сухо. — Вы потеряли моё герцогство Миланское.

— Но герцогство потеряно не по моей вине, сир.

— А по чьей?

— Я неоднократно предупреждал Вас о том, что если мне не пришлют денег, армия выйдет из повиновения, ибо солдаты за восемнадцать месяцев не видели ни одного денье.

— Но я ведь послал Вам 400 000 экю.

— Увы, я этих денег не получил.

Король позвал казначея Самблансе и тот заявил, что когда деньги уже были подготовлены к отправке, Луиза Савойская потребовала отдать их ей. Но когда разгневанный Франциск обратился за разъяснениями к матери, та заявила, что ничего не получала. Графиня де Шатобриан так яростно вступилась за своего брата, что король был вынужден простить Лотрека. В результате козлом отпущения стал Самблансе, у которого Луиза организовала кражу своих расписок. В своём дневнике она прямо пишет:

— В 1515, 1516, 1517, 1518, 1519, 1520, 1521, 1522, не имея возможности обеспечить провизию, мы с сыном постоянно обирали финансистов.

В народе же говорили:

— Франция потеряла Милан из-за неприязни герцогини Ангулемской к фаворитке своего сына!

Конечно, Франциск I собирался вернуть Милан, однако его казна была пуста. Тем временем, назревала новая война с Англией. Король же продолжал беззаботно развлекаться, и одевался он всегда роскошно: его одежды были затканы золотом и усыпаны драгоценными камнями в противоположность своей сестре, которая любила больше всего простое чёрное платье. У Франциска ещё не было постоянной резиденции, и хотя Париж уже значился столицей государства, король бывал в нём недолго. В сопровождении своего двора он перекочёвывал из одного города или замка в другой. Марино Джустиниано, венецианский посол, рассказывает, что за четыре года, пока длилась его посольская служба во Франции, двор всегда путешествовал, нигде не останавливаясь более двух раз. Королевские поставщики ехали впереди, и Франциск, если ему было угодно остановиться даже в самой отдалённой и бедной деревушке, находил там привычную роскошь и изысканность. Рыцарские турниры сменялись маскарадами и другими дорогостоящими развлечениями, «подобных которым никогда не было даже у Лукулла», по утверждению Брантома. В деревне ли, городе или посреди леса, где остановился король, всегда накрывали шесть столов для придворных с таким же церемониальным этикетом, как и во дворце Турнель в Париже. Таким образом, деньги были необходимы не только для поддержки всего этого королевского великолепия, но и для покрытия расходов на войну и удовлетворение алчности Луизы Савойской.

В этой чрезвычайной ситуации король обратился за помощью к сестре. В ответ Маргарита, которая отдала бы жизнь за Франциска, уговорила своего мужа отправить на королевский монетный двор для перечеканки серебряные сосуды на сумму четыре тысячи пятьсот девяносто пять турских ливров. Герцог Алансонский был очень богат, и Маргарита гордилась тем, что оказала помощь своему брату. Дюпре, в свой черёд, тоже разрабатывал смелые планы по привлечению финансов в государственную казну. При этом ловкий канцлер ни разу не позволил себя поймать за руку, какими бы незаконными ни были его действия. Глухой к протестам парламента и народа, при поддержке Луизы Савойской он выставлял на продажу всё, за что могли бы дать приличную сумму, в том числе, создавая новые должности и звания. Конкордат позволил ему наложить руки также на бенефиции (церковные владения). В свой черёд, придворные дамы вовсю торговали епископствами и аббатствами.

Напрасно епископ Мо заклинал Маргариту:

— Я смиренно молю Бога, чтобы Ему было угодно по Своей доброте зажечь огонь в сердцах короля, мадам и Вашем, чтобы от вас троих мог исходить пылающий огонь, который осветит остальную часть королевства и особенно тех людей, из-за холодности которых застыло всё остальное.

— Дни такие холодные и сердце леденеет из-за угроз Сорбонны, — печально отвечала ему Маргарита.

— Лишь только её добродетель сияла, как чистая и прекрасная звезда посреди распутного двора, не в силах рассеять царившую там тьму, — утверждает писательница Марта Уокер.

В отличие от своей добродетельной дочери, Луиза Савойская теперь предъявляла к нравственности других такие минимальные требования, что невольно наводила на мысль о том, что и по отношению к её нравам нужна такая же снисходительность. Ей самой, как и Франциску, нравилась весёлая и беззаботная жизнь, полная удовольствий и развлечений. Из-за своего пылкого темперамента, герцогиня Ангулемская, по словам одного хрониста, «ложилась в постель с разными мужчинами», и нежно посматривала на приятелей сына. Однако только за одного из них она хотела выйти замуж. Этим мужчиной был Карл де Монпасье, которому в знак любви мать короля подарила дорогое кольцо и шпагу, украшенную драгоценными камнями. Холодный и гордый нрав этого принца был всегда неприятен Франциску, любившему компанию весёлых и добродушных людей. Ещё в предыдущее царствование, вскоре после своей свадьбы, в кругу своих приближённых, герцог Бурбон говорил:

— Моя жена, мадам Сюзанна — родная внучка короля Людовика XI, а, значит, прав на корону Франции у неё больше, чем у нашего нынешнего короля Людовика XII, который «всего-навсего» троюродный брат почившего христианнейшего монарха.

Однако из-за действующего во Франции Салического закона, согласно которому наследование престола по женской линии запрещалось, никто на его речи внимания не обращал. Правда, звание коннетабля и пост вице-короля Милана, которые он получил после восшествия на престол Франциска I, на время удовлетворили честолюбие Бурбона. Тем не менее, когда в 1517 году Сюзанна родила ему долгожданного сына, честолюбивый герцог, пригласив короля на крестины, не упустил возможности пустить ему пыль в глаза. Прибыв в Мулен, Франциск увидел там такое великолепие, которое бледнело даже перед утончённостью французского двора. В течение недели Карл Бурбон с царственной пышностью развлекал своих гостей различными празднествами, турнирами и банкетами, во время которых на столы выставлялись золотые и серебряные сосуды.

— Развлечения, устроенные герцогом, были настолько роскошными, — утверждает Брантом, — что даже король Франции не мог бы сравниться с ним.

Галереи, занимаемые дамами во время турниров, были построены из ароматного дерева и инкрустированы драгоценностями, флаги же из богатейшего шелка, украшенные гербами Бурбона и подвластных ему земель, затмили королевские знамёна. Пятьсот дворян, входивших в свиту герцога, были одеты в малиновый бархат, который в то время стоил очень дорого, и каждый из них носил золотую цепочку, трижды обвивавшую его шею. Франциск с удивлением и неудовольствием смотрел на эту великолепную пышность, герцогиня Ангулемская — со смешанным чувством зависти, одобрения и удивления, а канцлер Дюпре обдумывал способы передачи в королевскую казну части огромного богатства герцога. Через две недели после отъезда двора из Мулена сын коннетабля, при крещении получивший имя Франциск, умер. В следующем году Сюзанна родила мальчиков-близнецов, но и эти дети не смогли выжить. Силы молодой герцогини, которая и так не отличалась хорошим здоровьем, были окончательно подорваны.

Увидев на Поле золотой парчи у герцога Бурбона жемчужину стоимостью в 10 тысяч экю, английский король сказал:

— Господин коннетабль для моего брата (короля Франции) такой подданный, чьим сеньором я никогда не хотел бы быть.

Казалось бы, что им мешало ладить между собой, этим молодым людям? Но один из них был королём, стремившимся к полноте власти, а другой — слишком богатым и влиятельным подданным. Заслуживает внимания и ещё одна причина, а именно резкая несхожесть характеров. Они конфликтовали друг с другом по самым незначительным поводам.

Тем не менее, Франциск I не предпринимал никаких действий в отношении любовника своей матери, пока 2 апреля 1521 не умерла Сюзанна Бурбон, супруга коннетабля. Луиза Савойская тотчас подослала к нему графа Сен-Поля, который предложил вдовцу жениться на матери короля. Но тридцатилетний герцог не спешил связывать себя узами брака с женщиной, которая была старше его на четырнадцать лет. К тому же, он был влюблён в Маргариту и с удовольствием бы женился на ней, если бы только она была свободна. Не без основания опасаясь мести Луизы, коннетабль решил, что если не сможет жениться на сестре короля, то, возможно, ему удастся получить руку сестры королевы. Ведь он считался завидным женихом, никто в королевстве не занимал более значительного и блестящего положения.

Карл был герцогом де Бурбон, д’Овернь и де Шательро, графом де Клермон-ан-Бовези, де Монпансье, де Форе, де Ла-Марш, де Джьян, де Клермон-ан-Овернь, дофином Оверни, виконтом де Карла и Мюра, сеньором де Божоле, де Комбрайль, де Меркёр, д’Анноне, де Рош-ан-Рейнье, де Бурбон-Ланси, принцем де Домб. Со всех этих владений он получал огромные доходы, король выплачивал ему 56 000 ливров в год в качестве милостей, жалованья и пенсионов двора. Он имел преимущество перед всеми сеньорами, маршалами и принцами крови, кроме герцога Алансонского. Как коннетабль, Карл командовал армией. Его резиденцией был Мулен, а в десяти лье от города возвышался замок Шантельро, одновременно сильная крепость и место для увеселений. У герцога был свой двор: капитан лучников охраны, камергеры, конюшие, двадцать четыре пажа, герольды, хлебодары, оруженосцы, виночерпии и т. д. Он вершил правосудие в своих владениях, назначал канцлера и докладчика прошений, нанимал солдат, собрал вокруг себя немалое количество дворян, привлечённых его щедростью и роскошью его жизни, держал на жаловании писателей и художников. Помимо этого, коннетабль обладал очень живым и деятельным умом, и вообще, был очаровательным мужчиной, если верить его портретам.

Историк Капефиг даёт ему следующую характеристику:

— Самым замечательным из всех был тот, кого военные люди сравнивали с Роланом за его доблесть и смелые планы, — коннетабль Бурбон, истинный победитель в битве при Мариньяно; его военные познания были выше познаний всех его современников… Вокруг него группировались многочисленные вассалы и самый верный из них, Жан де Пуатье, сеньор Сен-Валье, отважный и смелый капитан сотни…

Но если королева Клод благосклонно отнеслась к сватовству Бурбона к своей сестре, то Франциск I от имени Рене Французской наотрез отказал герцогу из-за опасения, что тот предъявит от имени жены права на Бретань. Тем временем Луиза Савойская искала способ отомстить бывшему любовнику. Вскоре случай этот представился дважды: в сентябре 1521 года в лагере близ Мезьера и в октябре у Валансьена. Без объяснения причин Карла Бурбона лишили привилегии, положенной коннетаблю: командовать авангардом. Оба раза вместо него это делал герцог Алансонский.

— Коннетабль, — пишет Ги Бретон, — который был уязвлён тем, что кому-то другому поручили исполнение самой прекрасной из его обязанностей, чувствовал себя так, словно у него отняли шпагу. И у него сгоряча в присутствии многих придворных вырвались слова оскорбления в адрес герцогини Ангулемской, о чём не преминули доложить герцогине…

Что конкретно говорил Бурбон о своей бывшей любовнице, мы узнаём от той же Марты Уокер:

— Гордая и надменная Луиза корчилась от грубых намёков, сделанных коннетаблем в отношении некоего мельника из Коньяка, на которого, как он заявил, её королевский сын так похож лицом и фигурой, что сходство это не могло быть случайным.

Возмущённая сверх всякой меры, герцогиня Ангулемская поклялась уничтожить дерзкого клеветника. Тем более, что власть в королевстве была в её руках. В октябре 1521 года, когда война между Франциском I и императором была в самом разгаре, английский посол Фицуильям советовал кардиналу Вулси написать Луизе Савойской, чтобы она добилась перемирия:

— Я часто наблюдал со времени моего приезда сюда, что, когда король настойчив в чём-то и говорит громко, Мадам удаётся смягчить его, а иногда, когда он разгневан и говорит: «нет», она вмешивается и он подчиняется.

Как только Франциск I вернулся из похода, Луиза заявила ему:

— Завещание госпожи Бурбонской не имеет силы.

— Не понимаю, о чём Вы, матушка? — недоумённо взглянул на неё король.

— Согласно одной из статей в брачном контракте Анны Французской и Пьера де Божё, герцога Бурбонского, их имущество отходит короне, если после их смерти не останется наследников мужского пола. Та же часть наследства, которая принадлежала мадам Сюзанне лично, должна перейти ко мне как её ближайшей родственнице.

(При этом мать короля умолчала, что данная статья была отменена сначала Карлом VIII, а потом — Людовиком ХII).

— В таком случае, матушка, я прикажу наложить арест на то имущество, которое покойная герцогиня завещала своему мужу. А потом мы начнём процесс…

Естественно, король встал на сторону матери (столько же из любви к ней, сколько и из зависти к Карлу Бурбону), зато парламент и многие дворяне были на стороне коннетабля.

Вся страна напряжённо следила за тем, как разбиралась (и ждала — чем закончится) земельная тяжба между матерью короля и герцогом, начатая в январе 1522 года. Луиза Савойская, как кузина Сюзанны Бурбон, требовала себе те владения, что передавались в роду по женской линии, такие, как сеньория Божоле и княжество Домб. Прочие земли, полученные Карлом Бурбоном в качестве уделов, подлежащих передаче по мужской линии, должны были, по её мнению, вновь присоединиться к королевскому домену. Правда, перед этим герцогиня Ангулемская снова предложила коннетаблю:

— Женитесь на мне и судебного процесса не будет!

— Я никогда не соглашусь на это постыдное предложение, — гордо ответил её бывший любовник, — потому что оно — не что иное, как гнусная попытка грабежа!

Волю коннетабля к сопротивлению подогревала его тёща, Анна де Божё, которая передала ему все свои владения, как наследственные, так и нажитые с супругом. Более того, она посоветовала зятю:

— Вам необходимо заручиться поддержкой императора: он единственный, кто может защитить Вас от произвола Франциска и его матери.

Впрочем, между императором и коннетаблем без того сохранились добрые отношения: за возвращение герцогства Сесса, принадлежавшего его отцу, Жильберу де Монпансье, в Неаполитанском королевстве, Карл V уплатил ему компенсацию в размере 100 000 ливров, а после смерти Сюзанны Бурбон передал через своего посла:

— У нас есть незамужняя сестра мадам Элеонора, вдова короля Португалии, и Вам, герцог, неплохо бы было об этом поразмыслить.

Пока коннетабль думал, Луиза Савойская добилась, чтобы его отстранили от командования авангардом королевской армии, отбывающей в Италию. Эта мера, по сути равная опале, избавила Бурбона от большого стыда, ибо таким образом его имя не фигурировало в числе побеждённых в битве при Бикоке.

Тем временем канцлер Дюпре, действуя от имени матери короля, приказал парламенту наложить секвестр на доходы коннетабля. Правда, ему назначили небольшую пенсию, которая должна была выплачиваться до тех пор, пока процесс не будет завершён. В ответ вспыльчивый герцог начал тайные переговоры с Карлом V, продолжавшиеся с мая по июль 1522 года и возобновившиеся в 1523 году. Баумгартен, историк императора, отмечает, что почти все за пределами Франции знали о них, и справедливо удивляется бездействию Франциска, объясняя это страхом, который тот испытывал перед недовольством, вызванным судебным процессом в королевстве. В то же время коннетабль, окружённый «со всех сторон молодыми людьми, дававшими плохие советы и некоторыми епископами, которые подстрекали его, скорее к злу, чем к добру», продолжал колебаться.

Кроме Дюпре, самым большим его недоброжелателем в окружении короля был Бонниве, который как раз в это время бросил королевскую фаворитку и стал любовником Луизы Савойской. Карл Бурбон был уязвлён тем, как одаривают почестями и богатствами нетитулованного дворянина, его вассала. В свою очередь, Гильом не желал угождать ему, давая понять, что обладание рангом адмирала Франции делает его равным коннетаблю. Вероятно, он по-прежнему ревновал герцога к Маргарите. А что думала она о кузене своей матери, которого знала с детства? Увы, о Карле Бурбоне нет ни одной строчки в её письмах, ни одного высказывания, которое дошло бы до нас в мемуарах современников. Если вспомнить, как ревностно Маргарита хранила свои сердечные тайны, то можно сделать вывод, что она была неравнодушна к коннетаблю. Недаром на протяжении всего судебного процесса герцогиня Алансонская хранила молчание, не выражая никакого отношения к происходящему. Поэтому, чтобы узнать её мысли и чувства по поводу этой истории, следует снова обратиться к «Гептамерону».

В новелле двадцать четвёртой Маргарита рассказывает о некоем дворянине Элизоре:

— Все дивились его достоинствам, но ещё того больше дивились его странному образу жизни, ибо никто никогда не видел, чтобы он ухаживал за какой-нибудь дамой.

За фигурой Элизора угадывается коннетабль, человек молчаливый и скрытный по натуре, в отличие от Бонниве. Даже досужие сплетники не знали, кто был матерью его незаконной дочери Екатерины Бурбон.

Однажды Маргарита лукаво спросила его:

— Неужели действительно для любви нет места в Вашем сердце?

— Если бы Вы видели моё сердце так, как видите моё лицо, то никогда бы не задали мне этого вопроса, — был его ответ.

Молодая женщина начала расспрашивать его и, в конце концов, он признался, что «любит некую даму, благородство и строгий нрав которой не знают равных». Тогда, притворившись рассерженной, Маргарита в шутку пригрозила:

— Если Вы мне не назовёте имя этой дамы, то больше не услышите от меня ни слова.

— Мадам, у меня не хватит ни силы, ни присутствия духа, ни храбрости произнести при Вас имя той дамы, но, как только Вы поедете на охоту, я Вам её покажу, и я уверен, что Вы согласитесь со мной, что это образец совершенства и красоты.

И вот, наступил день охоты, к которой коннетабль прекрасно подготовился. На нём был плащ из чёрного сукна, расшитый золотом и канителью, шляпа из чёрного шёлка с изображением Амура, которая, как и кинжал, была, вдобавок, украшена драгоценными камнями. Конь же у него был вороной, а сбруя — с золотом и чернью, мавританской работы. При этом он был таким лихим наездником, что, по словам Маргариты, окружающие «с таким восхищением заглядывались на него, что забывали об охоте». Как только им с Карлом Бурбоном удалось оторваться от свиты, тот поспешил помочь принцессе сойти с иноходца, на котором она ехала. Затем, откинув плащ и взяв её за руки, кавалер показал ей спрятанное на груди стальное зеркало и попросил:

— Мадам, прошу Вас, взгляните сюда!

Когда охота закончилась, Маргарита вернулась в замок, не сказав ему ни слова. Но вечером после ужина позвала его к себе и заявила, что он обманщик, раз не выполнил своего обещания и никакой женщины ей не показал.

— Это верно, мадам. А что я Вам показал, когда помог Вам сойти с лошади?

— Ровно ничего, разве только зеркало, которое Вы приставили к нагруднику.

— А что же Вы увидели в этом зеркале?

— Ничего, кроме собственного лица.

— Так вот, мадам, повинуясь Вам, я только исполнил своё обещание, ибо в сердце моём нет и никогда не будет никакого другого изображения, кроме того, которое Вы узрели в этом зеркале…

Затем коннетабль поклялся, что любовь зародилась в его сердце ещё в ранней молодости, но «сначала он от неё не страдал», а теперь «вот уже семь лет, как испытывает безмерные муки».

— Но раз Вы были так долго тверды и старались скрыть от меня свою любовь, — ответила Маргарита, — то я тоже буду тверда и не так-то легко ей поверю. Вот почему я хочу испытать Ваше чувство…

В общем, если коротко, она приказала ему ждать ещё семь лет, чтобы проверить его любовь:

— А когда я этому поверю, я исполню то, что Вы от меня хотите.

В знак же того, что сдержит своё слово, она сняла с руки кольцо, которое влюблённый разломил на две половины, одну оставив себе, а другую — отдав ей. Свой поступок Маргарита попыталась объяснить так:

— То ли она решила показаться ему не такой, какая была на самом деле, то ли ей хотелось испытать и проверить его чувство, то ли, наконец, она любила кого-то другого…

Пока в течение всего 1522 года Франциск разъезжал по всему королевству, готовясь к войне, Луиза Савойская вместе с дочерью в Блуа с тревогой и волнением ждала завершения судебного процесса. Большая часть придворных, поражённых событиями последних месяцев и не знавших, каких бедствий можно ещё ожидать, оставили двор. Мать короля чувствовала усталость и меланхолию, когда вспоминала о своей ушедшей любви к коннетаблю. Мысли о том, что её ненависть к графине де Шатобриан привела к потере Милана, нанеся непоправимый ущерб делам её сына, тоже тревожили её совесть. Из-за душевного волнения и других причин здоровье герцогини Ангулемской сильно пошатнулось, и в течение всего года она периодически страдала от мучительных приступов подагры и других болезней. Парижский парламент так и не вынес толкового решения, оказавшись между молотом и наковальней и, в конце концов, король в октябре 1522 года принял вассальную присягу касательно владений дома Бурбонов от своей матери, фактически объявив коннетабля лишённым земель. Хотя на дофине Овернь, графство Монпансье и прочие сеньории, принадлежавшие ему до брака, никто не покушался, но, если перефразировать классика: для младшего сына Жильбера Монпансье этого было слишком много, а для наследника дома Бурбонов — слишком мало.

С непрестанной заботой Маргарита ухаживала за своей матерью. Нежные увещевания дочери и собственные угрызения совести в это время возродили интерес герцогини Ангулемской к церковной реформе. Поэтому принцесса решила воспользовалась этим, так как в то время она получила от Брисоннэ переведённые и великолепно иллюстрированные «Послания святого Павла» со смиренными словами епископа:

— Надеюсь, что этот дар, мадам, не может не быть для Вас приятным, потому что в нём есть пища… не портящаяся и исцеляющая от всех болезней.

Однако Маргарита желала присутствия епископа Мо в Блуа. Не надеясь сама раздуть «пламя» в сердце матери, она смиренно умоляла Брисоннэ лично представить свой перевод «Посланий» Луизе Савойской. Однако епископ не смог исполнить просьбу герцогини Алансонской из-за выступления монахов в Мо против учёных-реформаторов. Возмущённые доктринами, преподаваемыми там Лефевром и его коллегами, францисканцы во главе с аббатом совершили однажды шумную вылазку из своего монастыря в епископский дворец и громко потребовали от Брисоннэ изгнания новых проповедников. Твёрдо, но вежливо епископ разогнал монахов, после чего в следующую субботу взошёл на кафедру в соборе и в красноречивой речи публично оправдал Лефевра. В ярости настоятель монастыря на следующее утро отправился в Париж, чтобы подать официальную жалобу на своего епископа в Сорбонну и в парламент. Грозный синдик Ноэль Беда принял его с распростёртыми объятиями, поскольку искал возможности продолжить преследование Лефевра. Из-за чего тон писем Брисоннэ к Маргарите изменился:

— Посланный держал нам грустные речи, по поводу которых господин Фабри (Лефевр) и я высказали мнение и умоляем гонца передать его Вам. Соблаговолите прикрыть огонь на некоторое время. Дерево, которое Вы хотите зажечь, слишком зелено; оно затушит огонь, и мы по многим причинам советуем Вам не делать этого опыта, если Вы не хотите совсем загасить светильник.

Епископ оказался прав. По характеру, взглядам, вкусам и привычкам Франциск не мог искренне отдаться религиозному движению. Он был слишком предан всем грубым наслаждениям того времени, чтобы отказаться от них и перестроить свою жизнь согласно евангельскому учению. Кроме того, король отличался крайней беспечностью и переменчивостью, хотя при этом утверждал: «Женщины изменчивы».

Историк Люро заметил:

— Ему бы следовало избрать своей эмблемой не саламандру, а хамелеона, и подписать вместо девиза своё же знаменитое двустишие, изменив в нем только одно слово, — вместо «femme» («женщина») поставить своё имя: «Часто Франсуа меняется, и, чёрт того возьми, кто на него полагается».

В свой черёд, французский литературный критик ХIХ века Дезире Низар утверждал:

— Короля прославили именно за те его поступки, которые, в сущности, принадлежали Маргарите. Современники думали, что он согласен со всем, чего он прямо не отрицает, а потомство сохранило это заблуждение.

В начале 1523 года Луиза Савойская покинула Блуа, чтобы присоединиться к королю в Сен-Жермен-ан-Ле, а Маргарита уехала с мужем в Аржантан. После того, как она поспешно покинула замок вместе с братом, принцесса больше ни разу не возвращалась туда. Что же заставило её сделать это? Может быть, вера смягчила её сердце? Вскоре после своего прибытия в Аржантан герцогиня Алансонская написала барону де Морморанси, камергеру её матери:

— Вы хвалите мне свой Экуэн, тем не менее, я не перестану желать, чтобы Вы побывали в Аржантане, как из-за красоты этого места, так и из-за того, что я нахожу воздух здесь таким восхитительным, что мне кажется, Вы бы тоже почувствовали себя здесь гораздо лучше. Я не скажу Вам, насколько успешно я справляюсь со своим домашним хозяйством, но предоставлю Вам догадаться, что, находясь в этом месте и в окружении собравшейся здесь компании, что может сказать или сделать та, которая подписывается, как Ваша добрая кузина и друг.

По тону письма очевидно, что принцесса была более счастлива, чем когда-либо, под крышей обиталища герцога Алансонского, и даже находила в себе силы восхвалять Аржантан, ничуть не сожалея, похоже, о разлуке с братом и двором. Хотя и намекала, что не очень-то рада тамошней компании.

Дело в том, что Маргарита была беременна и, вполне вероятно, что ожидание наследника смягчило сердце Карла по отношению к жене и сделало более сносным её пребывание в Аржантане. Увы, надеждам супругов не суждено было сбыться. Вскоре у Маргариты, вероятно, случился выкидыш. Весть о тяжёлом состоянии матери вынудили её поспешить в Блуа, полностью не восстановив своё собственное здоровье. Несколько дней спустя, в последний день февраля принцесса из Сен-Жермен-ан-Лэ также написала письмо маршалу Анну де Монморанси, служившему в то время на границе Пикардии.

— Мой кузен, для начала сообщу Вам новости о мадам, она чрезвычайно больна и очень страдает. Вы можете себе представить наше горе. Однако со вчерашнего дня ей стало немного лучше, хотя она все ещё чрезвычайно слаба. Мадам выразила большое желание видеть Вас здесь, но поскольку вчера г-н де Вильен сообщил мне, что Вы тоже страдаете от какой-то болезни желудка, поэтому, мой кузен, исполните это желание мадам настолько, насколько позволит Ваше здоровье…

Это было первое послание из её ста семидесяти писем, адресованных своему протеже. Интересно, что её восхищение Анном де Монморанси и её похвалы всем его деяниям порой сильно расходятся с суждением потомков о достоинствах и характере будущего коннетабля Франции. Тем временем Луиза Савойская медленно выздоравливала. Её болезнь причиняла дочери величайшую тревогу и печаль. В своём горе Маргарита даже забыла о своих несбывшихся надеждах стать матерью. Впрочем, герцогиня Ангулемская переносила свои страдания с терпением и несгибаемой силой духа.

Тем временем Анн де Монморанси усердно занимался разгромом банд жестоких мародеров, которые после частичного расформирования армии опустошали страну. Эти авантюристы совершали ужасные зверства, убивая жителей сельских районов и грабя их имущество, сжигая деревни и убивая всех, кто выступал против них, заставляя людей бежать в соседние города в поисках убежища. Внешний вид этих грабителей был до крайности отвратительным, они бродили по стране с длинными бородами и полуголые, одетые только, по словам Брантома, в короткую тунику, которую никогда не меняли. В конце концов, зло стало настолько невыносимым, что люди потребовали защиты от правительства. Поэтому Франциск I издал указ, приказывающий немедленно рассеять эти банды военачальникам, наделённым верховным командованием в различных провинциях. Монморанси сражался под началом герцога Вандомского, но как только он эффективно выполнил возложенную на него задачу по освобождению своей страны от разбойников, наводнивших её, то должен был отправиться в Италию, чтобы принять на себя командование авангардом армии, которая двигалась на Милан под командованием адмирала Бонниве.

В то же время барон де Монморанси, вернулся ко двору, чтобы посоветоваться с герцогиней Алансонской по поводу обручения своего сына перед его отъездом в Италию со старшей дочерью графа Клода де Гиза. Однако Марии де Гиз шёл только одиннадцатый год, поэтому Маргарита не слишком одобряла проект этого брака. Вдобавок, судя по её замечанию, сделанному в одном из её писем, младший Монморанси практически не знал ни Марию, ни её отца.

— Я получила письма от г-на де Жуанвиля (графа де Гиза), — пишет ему Маргарита, — и он чрезвычайно желает, чтобы Вы приехали к нему дней через восемь, чтобы обручиться с его дочерью.

Тем не менее, тридцатилетний Анн холодно отнёсся к этому проекту. Честолюбивый маршал мечтал о невесте более высокого ранга, и некоторые историки предполагают, что, надеясь на покровительство Маргариты, он осмелился даже мечтать о руке принцессы Рене, сестры королевы. Видя, как сильно барон де Монморанси желал женить своего сына на Марии де Гиз, герцогиня Алансонская согласилась принять девушку после её обручения в число своих фрейлин до возвращения её жениха из Италии. Тем не менее, этот брак так и не состоялся.

Неожиданно состояние здоровье Луизы Савойской снова ухудшилось из-за болезни её любимого внука Карла, младшего сына Франциска I. Она не отходила от колыбели маленького принца в течение нескольких дней.

— Мадам так мучилась подагрой, что я никогда прежде не видела, чтобы она так сильно страдала, и с такой короткой передышкой, — сообщила Маргарита маршалу.

Присутствие герцогини Алансонской смягчало уныние Сен-Жермена, её остроумие, красота и живость подбадривали Франциска, подавленного отчаянным положением государственных дел и измученного беспокойством по поводу слабого здоровья матери и жены. Королева, здоровье которой с детства было хрупким, после рождения последнего ребёнка, дочери Маргариты, ещё больше ослабела. За девять лет, прошедших с момента её брака с Франциском, она родила ему семь детей, и её истощённый организм больше не мог противостоять склонности к лёгочным заболеваниям. Поэтому Клод редко покидала свою комнату, где она проводила много часов в молитвах. В обществе своих детей королева вела мирную уединённую жизнь среди суеты двора. Постоянные беременности ещё больше испортили её фигуру. Она располнела и начала часто болеть. Придворные, несмотря на её доброту и хорошее отношение ко всем, посмеивались над ней и её фигурой. Не защищала невестку и мать Франциска. Наоборот, при каждом удобном случае Луиза Савойская старалась уколоть Клод. Зная, что её положение безнадёжно, королева спокойно готовилась к смерти, вероятно, не чувствуя особого сожаления из-за того, что скоро покинет этот мир, в котором её добродетели не пользовались ни уважением, ни признанием. Только Маргарита питала искреннюю привязанность к невестке.

Посреди всех этих страданий и тревог принцесса не забывала о Брисоннэ и других своих друзьях в Мо. Части Библии, переведённые на французский язык Лефевром, которые прислал ей епископ, служили утешением герцогине Алансонской, разочаровавшейся в семейной жизни. Луиза Савойская, напротив, только из любопытства открыла священную книгу, желая узнать, в чём заключается учение сектантов, против которых непрестанно агитировала Сорбонна. Но так как ничто там не затронуло её чувства и воображение, герцогиня Ангулемская быстро закрыла её. Вероятно, она была раздражена тем, что заповеди и возвышенные доктрины, теперь доступные каждому, представляли собой столь красноречивый протест против любви к роскоши, власти и других обуревавших её земных страстей.

В отличие от матери, Маргарита, подвергавшаяся стольким искушениям двора, часто удалялась из блестящего круга, окружавшего её, желая поразмыслить над вопросами веры. И разнообразные эмоции своей души запечатлевала в поэтических излияниях, которые впоследствии были опубликованы в сборнике «Перлы перла принцесс». Пожалуй, одним из лучших её стихотворением является «Послание»:

Бог дал мне в пастыри Христа, —

К иным владыкам мне ль стремиться?

Я хлебом бытия сыта, —

На пищу смерти мне ль польститься?

Меня хранит его десница, —

Мне ль верить собственной руке?

Моё спасенье в нём таится,—

Мне ль строить веру на песке?

Лишь на Христа надеюсь я, —

Не отступлюсь ни впредь, ни ныне.

Он сила, мощь и власть моя, —

Так припаду ль к иной святыне?

Он духа моего твердыня, —

Как я могу его забыть?

Увязнуть стоит ли в пучине,

Чтоб славу ложную добыть?

Вся жизнь моя в любви к Христу, —

Прельщусь ли суетой земною?

Его завет я свято чту, —

Пойду ли я стезёй иною?

Такой учитель дан судьбой, —

Кого я с ним могу равнять?

Он не гнушался править мною, —

Так отступлю ли хоть на пядь?

Бог дочерью меня зовёт, —

Я ль звать отцом его не буду?

Мои слова весь мир клянёт, —

Я ль слух открою злу и блуду?

Он дух мой вынул из-под спуда, —

Меня ли осыпать хвалой?

Нет, ибо Бог везде и всюду.

Ему — любовь и трепет мой.

Тем временем Ноэль Беда с неослабевающей мстительностью обвинил епископа Мо в приверженности лютеранскому учению и яростно осудил французское издание Нового Завета, его совместный труд с Лефевром.

— Если мы будем терпеть этих еретиков, — заявил он своей речи перед парламентом, — то придёт конец нашей власти, нашему авторитету, нашему учению. Мы станем посмешищем Франции, и авторитет Сорбонны будет уничтожен!

После внимательного изучения показаний францисканцев Мо и обвинений, выдвинутых Сорбонной, парламент постановил арестовать всех учёных, собравшихся в Мо, и призвал епископа снять с себя серьёзные обвинения, выдвинутые буйными монахами. Брисоннэ покинул свою епархию и прибыл в Париж. Перед отъездом, неуверенный в судьбе, которую уготовила ему Сорбонна, он взошёл на кафедру собора и торжественно предупредил своих слушателей:

— Хотя я, ваш епископ, ваш учитель и ваш наставник, должен был изменить мой язык и моё учение, остерегайтесь меняться так же, как я.

Несмотря на миролюбивый и робкий характер Брисоннэ, после прибытия в Париж его поведение было достаточно твёрдым, чтобы умерить злобу его врагов, которые, зная о связях епископа при дворе, чувствовали, что ещё не пришло время решать дела кровью. Маргарита, находившаяся в Сен-Жермене, была намерена защитить своего друга, несмотря на все угрозы Сорбонны.

— Если Вы думаете, что я могу чем-то помочь или доставить удовольствие Вам или Вашим близким, — писала она Брисоннэ, — я прошу Вас поведать мне об этом и в любой беде обращаться ко мне за утешением. Да будет вечный мир после этих жестоких войн, ведущихся за веру, в которой Вы желаете умереть.

На самом деле Брисоннэ вовсе не желал умирать за веру. Благодаря своим могущественным друзьям и связям он вскоре снял с себя обвинение в ереси. Однако, защищая епископа Мо, Маргарита не посмела открыто вступиться за Лефевра и его друзей. Поэтому от Брисоннэ потребовали отозвать разрешение на проповедь у «сектантов» по всей своей епархии. Под давлением Сорбонны весной 1523 года он не только издал указ о запрещении проповедовать Лефевру и его товарищам, но также изгнал их из епархии Мо. Однако Маргарита добилась возвращения во Францию Мишеля д'Аранда, которого назначила своим капелланом и раздатчиком милостыни. Кроме того, по её настоянию король назначил комиссию с целью расследования оснований для обвинения в ереси Лефевра. Теологи Сорбонны выразили против этого протест и даже осмелились угрожать Маргарите, но Франциск под влиянием сестры остался твёрд в своей решимости оправдать учёного. Поселившись в Блуа под защитой герцогини Алансонской, Лефевр триумфально доказал свою невиновность. Позже Маргарита добилась назначения его на двойную должность наставника младшего сына Франциска и королевского библиотекаря.

Следующей жертвой кровожадного Беды стал Луи де Беркен, офицер королевской гвардии, который впервые привлёк к себе зловещее внимание синдика эпиграммами и остроумными шутками, отпускаемыми в адрес Сорбонны. Один из самых просвещённых людей своего времени, он проводил часы досуга за переводами на французский язык трудов своего друга Эразма и других реформаторов. Из-за замкнутости и необщительности Беркена против него трудно было выдвинуть обвинение. Однако Беда приказал строго следить за каждым словом, произнесённым им, и, в конце концов, его настойчивость была вознаграждена: якобы, его предполагаемая жертва призывала Деву Марию вместо Святого Духа перед проповедью во время мессы и называла её «нашей надеждой и нашей жизнью», титулами, принадлежавшими только Богу. На этом основании Беда подал жалобу от имени Сорбонны и получил от парламента полномочия обыскать жилище Беркена и конфисковать его книги и бумаги. После этого синдик во главе банды чиновников и сержантов внезапно окружил дом реформатора. Приказав взять Беркена под стражу, он приступил к изучению его книг и бумаг. Кроме сочинений Аристотеля и других мудрецов Беда нашёл в его доме труды Лютера, Эразма, Меланхтона и Лефевра. По приказу синдика книги были конфискованы, чтобы предъявить их в качестве доказательства виновности обвиняемого. Переводы произведений, написанных рукой Беркена, были тоже изъяты. 13 мая 1523 года Сорбонна скопом признала книги и бумаги, принадлежавшие Беркену, еретическими, за что его вызвали в суд. После решительного отказа учёного признать свои ошибки, он был брошен в тюрьму Консьержи.

Друзья Луи де Беркена, однако, активно выступали в его защиту, надеясь также на вмешательство сестры короля, поскольку Маргарита всегда выражала восхищение талантами учёного и оказывала ему многочисленные знаки внимания. К счастью, герцогиня Алансонская не колебалась: решительная и великодушная, она пока обладала достаточной властью и мужеством, чтобы защищать тех, кто разделял её убеждения. Ей удалось убедить брата:

— Со стороны Сорбонны — это наглость арестовать одного из Ваших офицеров под таким легкомысленным предлогом, не удостоверившись предварительно в Вашем королевском соизволении.

Выразив своё недовольство парламенту, Франциск отправил офицера своей стражи в сопровождении сержанта в Консьержи, епархиальную тюрьму, с приказом о немедленном освобождении Беркена:

— Если вы встретите какое-либо сопротивление, я разрешаю вам взломать тюремные ворота.

После своего освобождения Беркен отделался лёгким выговором и был немедленно восстановлен в своей должности при дворе.

Тем временем Сорбонна совместно с францисканцами продолжила преследование других инакомыслящих в городе Мо. После бегства Лефевра и его коллег толкованием Священного Писания там занялся Жан Леклерк, бедный чесальщик шерсти, который был одним из самых прилежных и преданных учеников реформатора. В течение нескольких недель всё шло благополучно, пока он неосмотрительно не выпустил прокламацию против папы римского, в которой заклеймил понтифика, как Антихриста:

— Господь вскоре уничтожит его дыханием Своих уст.

С безрассудной смелостью Леклерк, подражая Лютеру, приказал прикрепить свой манифест ночью к дверям собора Мо. Однако утром горожане в смятении осадили епископский дворец с призывами о мести нечестивому богохульнику. Францисканцы тоже вмешались в схватку и отправили гонцов за инструкциями в парламент и Сорбонну, в то время как Леклерк был арестован и немедленно привлечён к суду, на котором Брисоннэ был вынужден председательствовать. Приговор был таков: Леклерка три дня подряд били розгами, водя по улицам Мо, затем поставили клеймо на лбу и изгнали из епархии.

Леклерк бежал в Мец. Но и тут ему не суждено было спастись. Накануне большого праздника он пробрался в часовенку и разбил статую Мадонны, считая её идолом. На другой день разъярённая толпа схватила его и предала мукам. В продолжение всех пыток он пел псалом:

Их идолы — серебро и золото, дело рук человеческих.

Есть у них уста, но не говорят, есть глаза — но не видят.

Подобны им да будут делающие их и все надеющиеся на них.

Боящиеся Господа, уповайте на Него: Он наша помощь и щит…

Не мёртвые восхвалят Бога, но мы все — живые!..

Треск дров костра заглушил его голос. Однако Леклерк и ещё один протестант были лишь первыми французскими мучениками за дело Реформации.

Тем временем кольцо вокруг Карла Бурбона постепенно сужалось. В июне 1523 года было запрещено предоставлять выезд из Франции любым курьерам с письмами, не подписанными королём, досматривались все послания и пакеты, отправляемые за границу. И всё же агенту императора удалось добраться до Монбризона, где он увиделся с герцогом, и 18 июля было составлено соглашение. Согласно этому договору Карл V обещал даровать коннетаблю рука своей сестры Элеоноры Австрийской с приданым в 200 000 экю и помочь зятю вернуть свои поместья, а, кроме того, передать ему Прованс с королевским титулом. Взамен Бурбон обязался со своими людьми поднять восстание в центре Франции. Одновременно англичане, присоединившиеся к этому соглашению, должны были высадиться на севере, в Нормандии, а имперские войска — опустошить Прованс и юг Франции.

Франциск I не знал о подробностях этого договора, но, поскольку до него дошли слухи о предполагаемой женитьбе герцога на сестре Карла V, король прилюдно обратился к родичу, горько упрекнул его в скрытности и даже назвал лжецом. Разобиженный коннетабль покинул двор в ярости и укрылся в своих владениях. В середине июля 1523 года он собрал всех преданных ему людей в Монбризоне, чтобы составить окончательный текст договора с Карлом V. Император и король Англии обещали начать военные действия в середине августа, как только Франциск I отправится из Лиона в Италию. Через десять дней коннетабль должен был предпринять собственную кампанию. В виде подкрепления ему обещали 10 000 ландскнехтов, набранных в Германии. На следующий день после подписания договора граф де Сен-Валье, лучший друг Бурбона, вдруг осознал, сколь суровые обязательства связали их со злейшим врагом Франции. В ужасе он примчался к герцогу.

— Монсеньор, — сказал Жан де Пуатье, — из-за этого союза Вы станете виновником вторжения во Францию императора и короля Англии, немцев, испанцев и англичан. Подумайте, сколько это принесёт зла, кровопролития, разрушенных городов, домов, церквей, изнасилованных женщин и прочих бед, проистекающих от войны. Вы ведь член королевского дома Франции, один из самых влиятельных ныне принцев, Вы всеми любимы и уважаемы. Но, способствуя гибели сего королевства, Вы станете самой одиозной фигурой из всех, когда-либо существовавших на свете, а проклятия в Ваш адрес не смолкнут и через тысячу лет после смерти. Подумайте также, сколь великую измену Вы совершаете. После того как король отбудет в Италию, а Францию, доверясь Вам, оставит Вашему попечению, Вы нанесёте ему удар в спину, сгубив вместе с королевством. Умоляю, хоть из любви к Богу, примите всё это в расчёт, и пусть Вы не испытываете почтения к королеве и её царственным сыновьям, молю Вас, не чините погибели сему королевству, чьи враги, после того как Вы откроете им дорогу, и Вас самого изгонят отсюда.

Тем не менее, Карл Бурбон не позволил себе растрогаться.

— Брат мой, — ответил он Сен-Валье, — а чего бы ты от меня хотел? Король и его мать жаждут меня уничтожить. Они отняли большую часть того, что я имею, а теперь добиваются моей смерти.

— Монсеньор, молю Вас, оставьте эти недобрые замыслы, — продолжал увещевать его граф. — Доверьтесь Богу и поговорите с королём откровенно.

Коннетабль не послушался своего друга, но в результате своей лихорадочной деятельности по подготовке к восстанию заболел. Из Монбризона его на носилках перевезли в Мулен, где ему предстояло ждать отъезда Франциска I в Милан. Перед этим он поручил своим доверенным людям схватить короля, когда тот будет пересекать провинцию Бурбонне, и заключить его в замке Шантельро. Хотя кое-кто из друзей герцога советовал ему убить Франциска, но он не дал на это согласия.

Короля же в это время полностью занимали приготовления к походу в Италию и разработка военных операций против Испании, возложенных на Лотрека в Гаскони и Лекёна в Лангедоке. Однако в начале августа 1523 года он был внезапно предупреждён о заговоре Бурбона письмом Великого сенешаля Нормандии накануне того дня, когда собирался въехать в Мулен.

Король сразу написал своей матери:

— Так как я предупреждён, я думаю, что заставлю их потерпеть неудачу в их предприятии… Я остаюсь здесь, в Сен-Пьер-ле-Мутье, и говорю, что у меня немного болит нога… поздно ночью я отправил Перро, который собрал добрую банду (ландскнехтов), которую я приказал привести ко мне, так что теперь у меня больше способов устроить им подвох, который они собирались устроить мне.

В сопровождении ландскнехтов Франциск прибыл на встречу с герцогом в Мулен.

— Мне всё известно о Вашем заговоре! — заявил король.

— Нет, сир, я отверг все предложения Ваших врагов! — упрямо ответил Карл Бурбон.

Франциск сделал вид, будто его это убедило. Вместо того чтобы арестовать бывшего коннетабля, он ещё раз попытался завоевать его доверие и обещал вернуть все земли, даже если вердикт парламента окажется для него неблагоприятным. Вдобавок король предложил Бурбону разделить с ним командование итальянской армией. После этого Франциск I покинул Мулен, не сомневаясь, что укрощённый и преисполненный благодарности герцог вскоре последует за ним в Лион.

Там он снова задержался, отправляя Карлу Бурбону послание за посланием, чтобы вызвать его к себе. В действительности тот вовсе не думал мириться с королём. Чтобы выиграть время, он написал Франциску, будто почувствовал себя хуже. Отныне король более не сомневался в его коварстве и существовании заговора. Утром 6 сентября он отправил коннетаблю ещё одно послание, дав последний шанс оправдаться. Но одновременно послал своего дядю Бастарда Савойского, великого мажордома Франции, и Жака де Шабанна, маршала де Ла Палис, с несколькими тысячами пехотинцев и четырьмя-пятью сотнями всадников с целью схватить бунтовщика и разогнать его войско. Савойский бастард и маршал де Ла Палис готовились к осаде Шантельро, крепости, которую, по слухам, было взять не легче, чем Милан. Коннетабль укрылся в ней, ожидая начала военных действий союзников. В надежде задержать осаду своего замка он отправил к королю епископа Отэна с умиротворяющим письмом: Бурбон-де обязуется верно служить с условием, что, как и было обещано, получит обратно свои владения.

Однако коннетабль знал, что никакое двурушничество его уже не спасёт. Во вторник 8 сентября около часу ночи он сел на мула и в сопровождении группы своих сторонников поднялся по горной тропе. Сделав остановку в Кромбрейе, чтобы послушать мессу в Монтегю, он заглянул ненадолго в замок Ла Файетт и, наконец, прибыл в Эрман. Посреди ночи коннетабль тайно покинул замок и, оставив свиту, галопом помчался на восток по холмам Канталя на встречу с Карлом V. Он понимал, что отныне его могло спасти лишь участие в захватническом походе иноземцев.

После ареста Сен-Валье и других преданных герцогу друзей на 11 сентября было назначено заседания парламентской комиссии для суда над ними. Кроме того, был издан королевский указ арестовать самого Бурбона с обещанием награды в 10 000 экю тому, кто его выдаст, и предупреждением, что право судить коннетабля и вынести ему приговор принадлежит одному королю.

Каким бы несправедливым, близоруким или своекорыстным ни представлялось современникам и даже позднейшим историкам отношение Франциска I к герцогу, нужно признать, что измена Карла Бурбона и его переход на сторону врагов Франции самым неопровержимым образом подтвердили правильность тех мер, которые принимал король, желая ослабить своего чересчур могущественного вассала.

Позже, в письме к своему брату, Фердинанду Габсбургу, Карл V признался:

— …я писал Вам… что хочу возбудить процесс в имперском суде против врага нашего — французского короля — и произвести конфискацию земель, подвластных империи, которыми он незаконно владеет и которые незаконно занимает, такие, как королевство Арелатское, Дофине, Лион, графство Валанс, Дийуа, Прованс, княжество Оранское, Монтелимар, сеньории Мозон, Мезьер и другие земли… из-за которых он является моим непокорным подданным, совершившим измену, начав войну против меня.

Из приведённого письма императора видно, что планы Карла V в отношении Франции отнюдь не ограничивались восстановлением герцога Бурбона в его владениях во Франции. В письме к брату он прямо говорит о своём намерении оторвать от Франции её восточные и юго-восточные провинции под тем предлогом, что они когда-то входили в состав Империи. Карл V намерен был создать ещё одно государство на территории Франции, которое простиралось бы от Бурбонне, в сердце Франции, и до самых Пиренейских гор, от Оверни до Альп. Владения же Франциска I оказались бы, таким образом, сведёнными к незначительным размерам и зажатыми между Бургундией, переходившей в руки императора, и вновь созданным королевством во главе с Карлом Бурбоном, союзником и фактическим вассалом императора. Если учесть ещё, что и английский король должен был получить свою долю при этом разделе французских земель, а именно часть Нормандии, — то станет ясно, что ни о какой самостоятельности Франции при таких условиях больше не могло бы быть речи. Таким образом, основная цель императора при заключении им союза с герцогом Бурбоном состояла в том, чтобы при помощи этого союзника расчленить Францию и сделать французского короля своим вассалом.

Глава 10

Катастрофа при Павии

Когда известие об измене коннетабля дошло до двора Франциска I, оно повергло в смятение даже Луизу Савойскую. Говорили, что герцог Бурбон во главе императорской армии намеревается огнём и мечом разорить свою родную страну. Несчастья Франции достигли своего апогея: внутренняя измена, иностранное вторжение, религиозная вражда и финансовые трудности, казалось, соединились воедино, чтобы привести страну к катастрофе. Так что Франциску I пришлось надеть доспехи, опоясаться мечом и решительно распрощался с любовницами. Вдохновлённый своей сестрой, король начал готовиться к ожидаемому нападению. Со всех концов Франции начали прибывать воины в место, назначенное королём, — его верный город Лион.

Когда ему сообщили о союзе, заключённом между императором, Бурбоном и королём Англии, Франциск воскликнул:

— Это правда, что принцы Европы сговорились против меня, но меня это не волнует, потому что у меня есть ответ на вызов каждого из них.

Вторжение в Прованс коннетабля Бурбона во главе императорской армии посеяло запустение и смятение по всем южным провинциям королевства. Его смелым замыслом было отправиться в самое сердце королевства, и, пройдя через свои наследственные владения Бурбоне, Божоле и Ла Форез, поднять знамя восстания в каждом из них, а затем двинуться к Парижу, чтобы соединиться с английской армией под командованием герцога Норфолка. Однако зависть императорских военачальников разрушила эти планы: они считали коннетабля незваным гостем, чьи заслуги перед императором принижали их собственную славу. Его гордость была унижена скрытыми насмешками испанских дворян, которые презирали его за измену и за то, что он жил только на ежегодное пособие от щедрот Карла V. А ведь когда-то герцог получал доходы, вызывающие зависть даже у Франциска I!

Император, также разочарованный эффектом, произведённым на французов предательством коннетабля, значительно охладел к нему. Действительно, его измена вызвала удивление, сожаление и возмущение, что принц, столь близкий к короне, предательски выступил против своего государя. Зная, что герцог Бурбон был крайне недоволен тем, что император искусно умудрился отсрочить его женитьбу на своей сестре, и оказанным ему приёмом, Карл V, на всякий случай, назначил его заместителем своего верного и испытанного военачальника маркиза Пескару. Это недоверие глубоко возмутило коннетабля. Его недовольство ещё более усилилось из-за приказа императора, предписывающего ему захватить город Марсель, чтобы обеспечить свободный проход во Францию для войск из Испании. Таким образом, Карл V намеревался сделать разрыв между герцогом и его бывшим сувереном ещё более глубоким.

Бурбон и Пескара вошли в Прованс во главе армии из тринадцати тысяч пехотинцев и трёх тысяч всадников и осадили Марсель. Однако горожане сражались с непоколебимым мужеством, а флот императора потерпел тяжёлое поражение под Марселем от французской эскадры под командованием адмирала Лафайета и знаменитого генуэзского кондотьера Андреа Дориа. Даже марсельские дамы работали в окопах, и их героическое поведение внесло большой вклад в защиту города.

Артиллерия Марселя нанесла большой урон осаждающей армии. Однажды Пескара слушал мессу в своей палатке, когда раздался выстрел, убивший священника, совершавшего богослужение, и двух дворян, стоявших рядом. Герцог Бурбон поспешил к палатке, чтобы узнать причину беспорядков.

— Что случилось, маркиз? — поинтересовался он.

— О, ничего, — саркастически ответил Пескара. — Это всего лишь робкие марсельские бюргеры, которые идут, как Вы хвастались, с верёвками на шее, чтобы вручить Вам ключи от своего города.

Таким образом, коннетабль, которому помешала в осуществлении его планов ревность маркиза де Пескары, а также беспечность императора и короля Англии, пренебрегших посылкой ему необходимой помощи в виде людей и денег, вскоре оказался в крайне затруднительном положении. Франциск во главе мощной и хорошо дисциплинированной армии выступил из Авиньона на помощь марсельцам. Тогда герцог поспешно созвал военный совет. В разгар прений в палатку вошёл маркиз де Пескара и, обращаясь к офицерам Бурбона, воскликнул:

— Господа, те из вас, кто спешит попасть на Небеса, могут продолжать эту осаду, но что касается меня, то я намерен вернуться в Италию. Поверьте мне, господа, давайте все вернёмся; мы оставили Италию без защиты, и нам могут преградить дорогу!

Совет разошёлся в смятении: все верили словам своего испытанного военачальника больше, чем предателя коннетабля. Поэтому отступление было решено осуществить под предводительством Пескары, и оно было проведено с точностью и в полном порядке, хотя тылы императорской армии подверглись преследованию со стороны маршалов де ла Палиса и Монморанси, которые захватили большую часть вражеского обоза и преследовали испанцев до Тулона.

Таким образом, внешняя угроза рассеялась из-за недостаточной согласованности действий между союзниками. Другая, отмеченная современниками причина неудачи, постигшей императора и его союзника коннетабля, — преданность французских дворян королю. В мемуарах французского генерала Мартена дю Белле эта мысль выражена в следующих словах:

— Бурбон уверен был, что как только, согласно его плану, он явится, то большая часть дворянства перейдёт к нему, но он разочаровался в этой надежде, ибо в натуре французов — никогда не покидать своего государя.

Покинув Франш-Конте, куда он был вынужден отойти с войсками, Карл Бурбон предпринял жалкое отступление к Генуе, рассчитывая оттуда отплыть в Испанию и, наконец, жениться на сестре Карла V. Но у императора были на него иные планы: он хотел использовать бывшего коннетабля в Италии и назначил его своим главнокомандующим, отправив на подмогу к Ланнуа, вице-королю Неаполя, вести беспощадную борьбу с Францией за обладание герцогством Миланским.

В это время Бонниве дошёл с армией до реки Тичино и осадил Милан. Однако на помощь городу, храбро сопротивлявшемуся нападению французов, поспешил императорский полководец Просперо Колонна, который заставил адмирала снять осаду и с приближением зимы удалиться в Биаграссо, чтобы дождаться там подкрепления, обещанного Франциском I. Адмирал оставался в Биаграссо около двух месяцев, когда захват соседнего города Верчелли коннетаблем Бурбоном, перекрывшим поставки провизии французской армии, вынудил его отступить в беспорядке к Турину. Тяжело раненный в руку, Бонниве доверил руководство отступлением Байярду и Ванденессу, брату маршала де ла Палиса, и бежал во главе армии, опасаясь попасть в плен к своему смертельному врагу.

В разгар военных действий 14 сентября 1523 года умер папа Адриан. Хотя он был человеком безупречной морали, благочестивым, справедливым и образованным, однако вызвал отвращение римлян своим осуждением роскоши. Поэтому в день смерти папы кто-то повесил на дверь дома его врача венок с надписью: «Освободителю Отечества».

Джулио де Медичи, кузен Льва X, наследовал Адриану и принял имя Климента VII. Народ с радостью принял известие о его восшествии на святой престол, ибо с правлением Медичи связывали возрождение былого великолепия папства. Поначалу новый понтифик заявил о своем намерении сохранять строгий нейтралитет в противостоянии между Франциском I и Карлом V, пока последний многозначительно не намекнул ему:

— Ваше Святейшество должны считать своими врагами тех, кого открыто не объявляете своими друзьями.

Его слова вынудили Климента, желавшего обеспечить целостность Папской области, объявить себя сторонником антифранцузской Лиги.

Тем временем во Франции 17 февраля 1524 года, в три часа пополудни, Жана де Пуатье повезли на Гревскую площадь. Единственный из всех сторонников герцога Бурбона, он был приговорён к смертной казни. Дрожа от холода, лихорадки и страха, граф де Сен-Валье не мог держаться на ногах, поэтому палачи Масе и Ротильон, встречавшие осуждённого у подножия эшафота, были вынуждены поднять его на помост, как мёртвое тело. На него одели камзол и заставили встать на колени. В таком положении несчастному пришлось провести целый час. Беспрестанно дрожа и вознося мольбы к небу, он ждал, что вот-вот над его головой вознесётся топор. В толпе, которую сначала одолевало жестокое любопытство, начинало расти возмущение такой бесчеловечностью. Внезапно вдали показался скачущий во весь опор всадник, который кричал, едва переводя дыхание:

— Довольно! Прекратите! Вот королевский указ о помиловании!

Приговорённого спросили, принимает ли он помилование.

— Да! Да! — закричал он.

После чего, по свидетельству одного парижского буржуа, Жан де Пуатье «начал благодарить Бога, целовать эшафот, беспрестанно осеняя себя крёстным знамением».

Обезумевшего от радости его отвезли в тюрьму замка Лош, так как король соизволил заменить ему смертную казнь на пожизненное заключение в этой мрачной крепости. Такое чудесное избавление графа де Сен-Валье от смертной казни не замедлило породить мрачную легенду, на которую тотчас откликнулся всё тот же парижский буржуа:

— И ходили слухи, будто означенный сеньор Сен-Валье угрожал королю в отсутствие оного убийством за то, что тот лишил девственности его дочь, принудив, как говорят, силой, и по этой же причине оказался он в подобном положении. И не вмешайся его зять, Великий сенешаль Нормандии, быть бы тому Сен-Валье обезглавленным.

Легенда об изнасиловании Дианы де Пуатье или, по крайней мере, о принесённой ею жертве, оказалась весьма живучей и была увековечена в произведениях многих писателей. Естественно, такая скандальная история не могла пройти мимо Брантома:

— Я слыхал рассказы о знатном вельможе, приговорённом к усекновению головы и уже возведённом на эшафот, как вдруг пришло помилование, добытое его дочерью, одной из первых придворных красавиц. И вот, сойдя с эшафота, он изрёк не что иное, как такую фразу: «Да упасёт Господь благое лоно моей дочери, столь удачно меня вызволившее».

Однако другие современники Брантома, как, например, Бельфоре, были не согласны с ним:

— Ничто так не растрогало короля, как слёзы и мольбы Дианы де Пуатье, единственной дочери этого сеньора Сен-Валье, которая, выросши на службе как у матери короля, так и у королевы Клод, так расстаралась, что король даровал помилование отцу ради дочери, ибо она готова была от горя последовать за родителем, если бы правосудие лишило его жизни.

Истина, как известно, посередине. В королевском указе говорилось, что Жан де Пуатье был помилован как из-за просьб его зятя, раскрывшего заговор коннетабля Бурбона, так и других родственников. Современные историки считают, что Великий сенешаль Нормандии вовсе не был сговорчивым мужем и не позволил бы своей жене пожертвовать своей честью ради пожизненного заключения отца, и уж наверняка, переспав с королём, она сумела бы выпросить у него что-нибудь получше…

Среди всей этой суматохи королева Клод медленно умирала в Блуа. За ней с преданной любовью ухаживала её младшая сестра, принцесса Рене. В начале июня 1524 года Франциск I вместе со своими детьми, матерью и сестрой торжественно попрощался с королевой, которая, как считалось, находилась на последнем издыхании. Когда же в болезни Клод неожиданно произошли благоприятные изменения, и её врачи дали надежду, что она сможет протянуть ещё несколько месяцев, неотложные дела не позволили королю остаться у ложа своей умирающей супруги. Армия в Лионе требовала его присутствия, города Юга нуждались в инспекции, и присутствие Франциска было необходимо повсюду, чтобы вселить мужество и решимость в сердца людей. Для Клод было тяжким испытанием расстаться со своим мужем. Похоже, у неё было предчувствие, что им больше не суждено встретиться в этом мире.

В начале июля Франциск покинул Блуа и в сопровождении матери и Маргариты отправился в Лион. С момента их отъезда королева почувствовала себя хуже, и через несколько дней был отправлен гонец, чтобы вернуть короля обратно в Блуа. Он застал Франциска в Бурже, но критическое положение дел помешало королю последовать этому призыву. Луиза Савойская и Маргарита, однако, сразу же отправились в путь. Они ехали так быстро, насколько могли, надеясь добраться до Блуа вовремя, чтобы повидать королеву до её кончины. К сожалению, это путешествие настолько подорвало силы Мадам, что у неё снова проявились признаки её старой болезни, от которой она так и не оправилась полностью. Луиза была вынуждена остановиться в Эрбо, в нескольких милях от замка Блуа.

На следующее утро пришло послание от принцессы Рене, в котором сообщалось о мирной кончине королевы в среду 26 июля 1524 года, в возрасте двадцати четырёх лет. Дети Клод были всё время с ней, и она испустила дух в объятиях своей сестры. Герцогиня Ангулемская, похоже, испытывала сильные угрызения совести из-за того, что позволила уговорить себя покинуть свою умирающую невестку. Сразу же после получения известия о смерти Клод она отправила дочь в Блуа, чтобы та своим присутствием утешила её маленьких внуков и отдала распоряжения о соответствующих приготовлениях к погребению королевы в Сен-Дени. Похороны Клод были проведены с большой пышностью, хотя на них присутствовали лишь немногие принцы королевской крови. Затем Маргарита вернулась в Эрбо и узнала, что здоровье её матери немного улучшилось, но она всё ещё была не в силах переехать в Блуа.

В конце августа герцогиня Алансонская написала епископу Мо:

— Она (Клод) приняла таинство исповеди и сохранила свой разум и речь до последнего, когда она ушла, как я полагаю, в радостной надежде; оставив своим друзьям и родственникам такое глубокое горе в связи с её потерей, что я очень опасаюсь за здоровье мадам… С другой стороны, не меньше переживает и король, которого мы оставили в Бурже в ожидании её конца. Понимая, что этого (кончины королевы) не избежать, он сильно скорбел, говоря мадам: «Если бы мою жизнь можно было отдать в обмен на её, я бы охотно сделал это. Никогда бы я не поверил, что узы брака, установленные Богом, так тяжело и трудно разорвать!» И вот в слезах мы расстались. С тех пор у нас нет новостей о том, как он (король) поживает; но я боюсь, что он обременён тяжелым горем…

Даже язвительный аббат Брантом не нашёл для королевы ни одного дурного слова:

— Мадам Клод Французская была весьма добра и милосердна, мила со всеми и никогда не выказывала неудовольствия ни при дворе, ни в своих владениях.

И в памяти потомков она осталась как «добрая королева Клод».

Через несколько дней после того, как Маргарита отправила свое письмо Брисоннэ, её снова призвала в Блуа болезнь её племянницы, маленькой Шарлотты. После кончины королевы она заботилась о детях своего брата, словно о своих собственных. Дофину Франциску только что исполнился шестой год, принцу Генриху — пятый, а принцу Карлу — два года. Принцессе Шарлотте шёл восьмой год, Мадлен — четвёртый, а Маргарите — двенадцатый месяц. Воспитание королевских детей в этот период было доверено госпоже де Монреаль, даме, которую герцогиня Алансонская высоко ценила:

— Я знала немногих людей, равных ей в образованности и добродетели.

Обычным местом жительства детей был замок Амбуаз, поскольку они не могли сопровождать своих родителей в их частых путешествиях. Болезнь Шарлотты оказалась корью. Болезненная и хрупкая с детства, принцесса проявлялась склонность к лёгочным заболеваниям, как и её мать, и, по общему мнению, была замечательным ребёнком. Получив известие об опасности, грозящей юной принцессе, Маргарита поспешила обратно в Блуа, хотя здоровье Луизы Савойской всё ещё оставалось в столь критическом состоянии, что было сочтено целесообразным скрыть от неё болезнь Шарлотты. С нежной заботой герцогиня Алансонская ухаживала за любимой племянницей, здоровье которой, казалось, постепенно улучшалось, но слабость девочки оставалась настолько сильной, что она не могла подняться с постели.

В этот тревожный период на плечи сестры Франциска также легли государственные дела. Герцогиня Ангулемская не могла покинуть Эрбо, хотя её присутствие срочно требовалось в Париже и Лионе. Таким образом, Маргарита несла ответственность за исполнение посланий, которые её мать ежедневно получала от короля. Более того, в течение всего этого времени герцогиня Алансонская сама вела активную переписку со своим братом и Анном де Монморанси.

В ответ на письмо маршала, который, по-видимому, настаивал на немедленном отъезде регентши в Лион, она заверила его, что здоровье её матери всё ещё желает лучшего. Маргарита также добавила, что Луиза Савойская была безутешна из-за смерти королевы. После чего сделала собственной рукой приписку:

— Мадам Шарлотта быстро поправляется, но она была в большой опасности. Мадам (Луиза) пока ничего об этом не знает.

Беспокоясь также за брата, которого переполняли заботы, Маргарита скрыла и от него болезнь его дочери. Энергичная и неутомимая, герцогиня Алансонская не боялась ответственности, когда её усилия могли принести пользу тем, кого она любила больше всего на земле. Доверие к ней короля было настолько общепризнанным, что все беспрекословно подчинялись её приказам: считалось, что оспаривание её воли вызвало бы сильнейшее неудовольствие Франциска. Она была активно занята в Шарантоне делами своего брата, когда до неё дошла весть об опасном рецидиве у Шарлотты. В ужасе и горе Маргарита немедленно вернулась в Блуа. Она, похоже, сознавала ответственность, которую взяла на себя, и в сентябре написала следующее письмо епископу Мо, с которым обычно делилась своими тревогами:

— Моя печаль в том, что Богу было угодно наслать на мадам Шарлотту столь тяжёлую лихорадку и дизентерию после перенесённой ею кори, что я не знаю, не будет ли лучше, если Он заберёт её к Себе, не заставляя дольше испытывать страдания этого мира. Поскольку мадам ещё недостаточно сильна, чтобы вынести малейшее горе, я скрываю это от неё, а также от короля, ибо Вы знаете, что у него есть о чём подумать в другом месте. Поэтому, поскольку эта забота должна пасть только на меня, я прошу помощи в виде Ваших горячих молитв, чтобы, по воле Всемогущего, это свершилось…

Надежды её не оправдались: болезнь принцессы была болезненной и затяжной, и Шарлотта продолжала постепенно угасать, пока 18 сентября 1524 года смерть не избавила её от страданий. После чего Маргарите предстояла печальная задача сообщить своему брату о смерти его ребёнка. Франциск в то время находился на юге, занятый военными приготовлениями к походу в Италию. Королю трижды снилось, что его маленькая дочь появляется у его постели и торжественно прощается с ним следующими трогательными словами:

— Прощайте, государь, я ухожу в рай.

Этот сон произвёл столь глубокое впечатление на Франциска, что ещё до получения послания от сестры у него возникло предчувствие, что Шарлотта либо уже мертва, либо при смерти. В своём письме к Брисоннэ Маргарита также пишет о реакции Луизы на смерть её внучки:

— Мадам… узнала печальную новость из-за неосторожности одного капитана, которая так сильно огорчила её, что с обеда до ужина у неё, не переставая, текли слёзы. Её причитания, однако, не перемежались с гневом или нетерпением; ибо она никогда не переставала призывать меня к покорности; таким образом, выполняя по отношению ко мне роль утешительницы, за что я обязана ей…

— Благословенна та смерть, которая дарует нам мир, — как всегда, цветисто отвечал епископ Мо Маргарите, — и приносит покой после трудов и мук этого мира! Весьма благословен тот, кто покинул этот мир; поэтому мадам Шарлотту не следует жалеть; ибо, ведомая невинностью в качестве своего проводника, она вошла в покои Божественного Жениха, который повелевает Вам, мадам, не беспокоить её своими слезами и причитаниями…

Смерть Шарлотты вдохновила её тётку на написание поэмы «Диалог как ночное видение» в духе Петрарки. Как будто беседуя с духом маленькой племянницы, она затронула в своём произведении вопросы «свободной воли», «Божественной благодати» и «оправдания верой», которые так занимали деятелей Реформации.

Когда последний иностранный солдат покинул землю Франции, король с ликованием основал свою штаб-квартиру в городе Авиньоне. А герцогиня Ангулемская и Маргарита поспешили вернуться в Лион. Здоровье Луизы улучшилось, хотя она продолжала время от времени страдать от серьёзных приступов болезни. Известие о бегстве солдат Бурбона не вызвало у герцогини Ангулемской радости, потому что одновременно она узнала, что Франциск намерен снова отправиться за Альпы. Курьера за курьером Мадам отправляла в Авиньон с просьбой к сыну не покидать своё королевство, которому угрожало новое английское вторжение. Маргарита тоже присоединилась к мольбам своей матери.

Но все их доводы не убедили Франциска. Он горел нетерпением отомстить Карлу V за предшествовавшие неудачи и наказать дерзкого Бурбона, «забывшего честь и Бога» и осмелившегося воевать против своего государя и отечества. Кроме того, близкий друг короля, легкомысленный адмирал Бонниве, только что потерпевший поражение в Ломбардии, но не наученный этим горьким опытом, постоянно рисовал королю заманчивые картины будущих побед.

Однако эта военная кампания началась с плохих предзнаменований: Баярд, этот «рыцарь без страха и упрека», был смертельно ранен. Едва король тронулся в путь, как ему сообщили сначала о кончине его жены, а потом — дочери.

Тревога Луизы Савойской была очень велика и она просила сына дождаться её в Авиньоне. Однако Франциск, понимая, как ему будет трудно устоять перед красноречием и мольбами матери, поспешил присоединиться к своей армии и отправил гонца обратно в Лион с подтверждением её регентства. Курьер встретил Мадам по дороге в Авиньон и она с грустью вернулась в Лион, оплакивая поспешное и опрометчивое решение своего сына, как будто предвидела его катастрофический результат.

Грамота о регентстве давала широкие полномочия герцогине Ангулемской. Какими бы обширными ни были прерогативы, предоставленные ей во время кампании короля в Италии в 1515 году, они были превзойдены полномочиями, предоставленными ей сейчас. Парламент, когда эдикт был представлен на его утверждение, осмелился было снова возразить против регентства Луизы Савойской. Однако ответ короля, что «не доверять его матери — значит оскорблять его самого», закрыл сенаторам рты. Историки единодушно свидетельствуют, что регентша оправдала высокое доверие, оказанное ей сыном. Её энергия и преданность спасли Францию от полного разорения. Когда казалось, что всё потеряно — монарх оказался в плену, а финансы разорены, именно мудрое правление герцогини Ангулемской восстановило доверие к королевской власти, именно её гений остановил вторжение грозной лиги, угрожавшей независимости стране.

Луиза была одной из тех замечательных женщин, которые пришли к власти в связи с какой-то чрезвычайной ситуацией. Стоит отметить, что во многих случаях только женское мужество и находчивость спасали французскую корону в периоды неминуемой опасности. Бланка Кастильская, Анна де Божё, Луиза Савойская и Екатерина Медичи — все они во время своего регентства демонстрировали примеры блестящих талантов, с честью выходя из критических ситуаций.

С непреодолимым рвением французы преследовали отступающую армию императора. Бурбон и Пескара соединились в Асти с Ланнуа, вице-королём Неаполя, после чего укрылись в Милане. Едва императорская армия вошла в одни ворота города, как подразделение французских войск под командованием маркиза Салуццо ворвалось в другие. И после беспорядочных боёв на улицах Милана солдаты Карла V поспешно отступили в Лоди. Прибыв туда из Виджевано, Франциск совершил торжественный въезд в столицу своего герцогства в сопровождении герцога Алансонского и других принцев крови. Таким образом, королевское знамя с лилиями вновь развевалось над Миланом. Тем не менее, маркиз Пескара мудро заметил:

— Покорить Милан легче, чем удержать его за собой.

Известие о триумфе короля над его врагами и взятии Милана было воспринято по всей Франции с невероятным восторгом, о чём Маргарита поспешила уведомить епископа Мо в октябре 1524 года:

— Во всех письмах, которые король писал мадам, он неизменно приписывает свой успех Всемогущему, заявляя, что никому, кроме Него, не принадлежит слава; в противном случае, разуму не под силу понять, как такая большая армия с артиллерией смогла за столь короткое время проделать огромный путь по таким дорогам и без обильных запасов дешёвой провизии. Реки оказались легко переходимыми вброд; город Милан был взят штурмом, враг разбит, и никто из наших людей не был убит; чума опустошила каждый квартал города, и всё же ни один наш солдат не пострадал.

Этим письмом завершается сохранившаяся переписка между герцогиней Алансонской и епископом Мо. Тем не менее, это не могло быть последним письмом, которое Маргарита написала своему старому другу. Принцесса с её бесстрашным духом и горячей привязанностью не могла покинуть того, кто был её проводником во тьме, утешителем в скорби и почитаемым другом.

Тем временем учёные, изгнанные из Парижа и Мо, собрались вокруг Маргариты в Лионе, где все её друзья чувствовали себя в безопасности. Посеять семена истины в большом и густонаселенном городе было предприятием, действительно полным опасностей, но имеющим для неё огромное значение. Регентша, которая больше заботилась о политике, чем о религии, позволяла своей дочери потакать её склонности к реформам, тем более, что папа был врагом Франции. Маргарита, таким образом, была вольна следовать своим пристрастиям, и даже отправила Мишеля д’Аранда проповедовать в город Масон. В то время как герцогиня Алансонская открыто поддерживала реформаторов, Луиза Савойская успокаивала раздражение духовенства публичными религиозными процессиями по улицам Лиона, чтобы добиться успеха французского оружия в Италии. Здоровье Мадам теперь полностью восстановилось, поэтому она почти ежедневно лично участвовала в этих процессиях в сопровождении придворных, о чём маршал Монморанси узнал от Маргариты:

— Мой кузен… я пишу, чтобы сообщить Вам о здоровье и благополучии мадам и всей её компании. Помня о Ваших постоянных проблемах, она каждый день упорно руководит процессиями и молитвами. В следующее воскресенье состоится всеобщее шествие молодёжи и совсем маленьких детей, которые будут молить Небеса даровать процветание королю…

Так прошла зима 1524 года — последний период относительного спокойствия. В начале следующего года характер войны резко изменился. Франциск осадил Павию и растрачивал свои силы под этим городом, вместо того, чтобы энергично добиваться своего преимущества над врагом. Выдающийся итальянский гуманист Франческо Гвиччардини в своей «Истории Италии», характеризуя поведение французского короля, писал, что тот большую часть времени потратил «на досуг и пустые развлечения, не отягощая себя делами или серьёзными мыслями».

Тем временем Бурбон после захвата Милана королём Франциском, отправился в Германию, чтобы набрать рекрутов для императорской армии. А вице-король Ланнуа объединил значительные силы, собранные для защиты Неаполитанского королевства, с войсками Лиги под командованием маркиза Пескары. Эта армия вскоре была усилена прибытием коннетабля с 12 000 ландскнехтами под командованием Георга Фрейндсберга. Таким образом, императорская армия численностью около 19 000 человек двинулась на освобождение Павии, гарнизон которой под командованием Антуана де Лейва с неустрашимой храбростью выдерживал энергичные атаки французов более трёх месяцев.

В ночь на 23 февраля 1525 года Бурбон со своими немцами, Пескара со своими испанцами и Ланнуа с итальянскими войсками выступили вперёд, решив либо овладеть парком Мирабелло возле Павии и таким образом перебросить в город подкрепление, либо вынудить короля вступить в бой. Нападение врага сначала было отбито французами. Окружённый своими храбрыми дворянами и находившийся под влиянием адмирала Бонниве, к советам которого Франциск прислушивался больше, чем к советам опытных военачальников, он проявлял чудеса доблести. Солдаты императора в замешательстве отступили из Мирабелло, в то время как французская артиллерия выкашивала их ряды и сеяла страшный хаос. Преимущество было явно на стороне французов и враг был отброшен с большими потерями от Павии. Опьянённый предполагаемой победой, Франциск по совету своего любимца оставил свои укрепления и начал преследовать врага на открытой местности. Это было именно то, чего желали имперские военачальники. Их войска приостановили отступление, сплотились и снова выстроились в необходимом порядке. Вскоре завязалась битва. Командование правым крылом Франциск поручил маршалу де ла Палису, а левым — герцогу Алансонскому, в то время как сам король командовал центром.

Облачённый в тунику, сверкающую гербовыми золотыми лилиями, и шлем, украшенный великолепным белыми плюмажем, Франциск I ехал верхом в окружении своей доблестной охраны. Битва была кровавой и упорной: сначала преимущество, как и прежде, было на стороне французов, но маркиз дель Гуасто, племянник Пескары, собрав остатки сил, отбитых при Мирабелло, присоединился к Лейве, который, видя, что императорская армия отступает, предпринял энергичную вылазку из Павии во главе своего храброго гарнизона в тыл французской армии.

Атаки Пескары и Бурбона были, в основном, направлены в центр, которым командовал лично король, и на правое крыло. Снова и снова храбрый де ла Палис отражал атаки врага. Наконец, его войска, обескураженные этими повторяющимися атаками, в замешательстве бежали. Вскоре после этого сам маршал был застрелен испанским капитаном по имени Бузарто. Тем временем хитрость, придуманная Пескарой, доселе неизвестная в военной тактике, вызвала замешательство и смятение в рядах французов. Маркиз отобрал полторы тысячи баскских арбалетчиков, прославившихся своим мастерством в обращении с этим оружием. По его сигналу сомкнутые ряды испанской пехоты расступились, и эти лучники небольшими отрядами выступили вперёд, приблизились к французской кавалерии, выровнялись, выпустили свои стрелы и снова отступили с поразительной быстротой. Затем, проворные, гибкие и худощавые, эти лучники бросились на землю и, скользя, как змеи, между рядами, не опасаясь быть затоптанными насмерть лошадьми кавалерии, выискивали французских командиров, метко стреляли в них и исчезали с поразительной ловкостью, только чтобы появиться снова и посеять ужас и смятение на других участках боя.

Именно в этот опасный момент Карл Алансонский должен был повести левое крыло армии на помощь королю. Если бы он перехватил и уничтожил грозный отряд лучников и спас кавалерию, судьба сражения могла бы измениться. Однако, сбитый с толку неразберихой и разгромом центра, муж Маргариты предпочёл подать сигнал к отступлению. Напрасно его офицеры протестовали: герцог гневно отверг их совет. Тогда большинство офицеров покинули его и под знамёнами Флёранжа и других маршалов храбро пробились сквозь ряды вражеской кавалерии на сторону короля, в то время как зять Франциска малодушно отступил. Менее чем за час французская кавалерия была практически обращена в бегство, главным образом в результате убийственных атак баскских лучников.

Тем временем король, весь в крови из-за раны на лице, сражался с отчаянной отвагой. Остатки французской кавалерии держались стойко, возможно, если бы им тогда была оказана помощь, бой мог быть выигран. Однако бегство герцога Алансонского с арьергардом привело войска в уныние, и едва затихло эхо труб, возвещавших об его отступлении, как враг объявил о своей победе. Тем не менее, кавалерия оставалась верна своему королю и собралась вокруг, чтобы защитить его от нападения дель Гуасто и Лейвы, и только когда предатель Бурбон повёл свои грозные отряды в атаку, позор французов был завершён пленением Франциска I.

Окружённый со всех сторон врагами, король сражался с мужеством обречённого. Враги умоляли его сдаться, но брат Маргариты, не обращая внимания на их увещевания, продолжал наносить им удар за ударом. Наконец, вперёд выскочил баскский лучник и ловко подстрелил королевскую лошадь. Окровавленный Франциск поднялся с земли, чтобы возобновить бой. Французская кавалерия с криками восхищения и преданности столпилась вокруг него. Маркиз де Пескара, возглавлявший атаку, был сброшен с лошади и тяжело ранен, так что его с трудом удалось спасти. Солдаты императора, взбешённые длительным сопротивлением французов, угрожали убить короля, и уже тысяча ружей была направлена на Франциска, когда Помперан, конюший коннетабля Бурбона, не обращая внимания на опасность, пронёсся через дикие полчища с восклицанием:

— Это король! Уважение благородному королю!

Солдаты опустили свои ружья. Затем Помперан подошёл к королю и, бросившись к его ногам, сказал:

— Сир, коннетабль, мой господин, будет счастлив, если Ваше Величество допустит его к себе.

Франциск быстро ответил:

— Нет, нет; пошлите за маркизом де Ланнуа — только ему одному я отдам свой меч.

Вице-король Неаполя немедленно преклонил одно колено и ждал, пока пленник заговорит. Тогда последний выступил вперед и торопливо произнёс по-итальянски:

— Синьор дон Карлос, вот меч короля, который заслуживает чести. Прежде, чем этот меч был потерян, он пролил кровь многих из вас. Это плен не из-за трусости, а из-за несчастья.

В ответ на это обращение Ланнуа вручил королю своё собственное оружие:

— Этот меч также, сир, пролил кровь нескольких ваших подданных. Соблаговолите принять его; ибо неприлично, чтобы офицер на службе императора видел перед собой обезоруженного короля, хотя и пленного.

Чудом вышедший из боя живым и невредимым, Бонниве был вне себя от отчаяния, видя, что его дорогой король попал в плен.

— Ах! — сказал он стоявшему рядом слуге. — Никогда мне не пережить такое поражение. Лучше уж пойти и погибнуть на поле боя.

После этих слов он сорвал с головы шлем, дабы быть убитым наверняка, и устремился в самую гущу сражавшихся с кличем

— Да здравствует король Франциск!

По словам хрониста, «подставляя себя под вражеские клинки», он тут же упал замертво. Ещё через мгновение тело адмирала было растоптано конскими копытами.

Франциск же, после того как сдался Ланнуа, попросил, чтобы его препроводили в императорский лагерь, а не отправили пленником в Павию. Его просьба была удовлетворена. Проходя мимо церкви большого картезианского монастыря по пути в лагерь, он попросил разрешения войти туда. Первым предметом, который бросился ему в глаза при входе, была надпись: «Хорошо для меня, Господи, что я был в беде, и мог изучить твои уставы». Король, глубоко тронутый, преклонил колени и некоторое время оставался в молитве перед высоким алтарём, затем встал и последовал за стражниками, приставленными к нему.

Ланнуа немедленно отправил к императору курьера со следующим письмом, извещающим о его победе:

— Сир, вчера мы дали сражение, и Богу было угодно даровать Вам победу, за которой последовал столь удачный конец, что Вы держите короля Франции пленником в моих руках. Я умоляю Вас, насколько это возможно, подумать о своих делах… когда Бог послал Вам такую благоприятную возможность, ибо у Вас никогда не будет более благоприятного времени, чем сейчас, потребовать возвращения корон, справедливо принадлежащих Вам, поскольку Вы ничем не обязаны ни одному принцу в Италии; и они больше не могут надеяться на защиту короля Франции, ибо Вы держите его в плену. Сир, я думаю, Вы помните высказывание месье де Берсаля, что Бог посылает людям один раз в жизни плодотворный август, но если они позволят ему пройти без сбора урожая, то неизвестно, будет ли им предоставлена такая возможность снова…

Среди знати, захваченной в плен вместе с Франциском I, были Генрих д’Альбре, король Наварры, маршалы Монморанси, Брион и Флёранж, герцог де Невер, граф де Сен-Поль… А герцоги де ла Тремуйль и де Лонгвиль, графы де Тоннер и Сан-Северино, храбрый конюший короля, Рене Бастард Савойский, маршал Лескён (брат графини Шатобриан) и многие другие погибли в безжалостной бойне. К последним, как известно, следует отнести и адмирала Бонниве, вдова которого в том же году снова вышла замуж. Что же касается Маргариты, то она увековечила своего бывшего возлюбленного сразу в нескольких новеллах «Гептамерона».

В результате катастрофы при Павии рыцарство Франции, как и её монарх, было повержено ниц у ног императора Карла V.

Глава 11

Переговоры о мире

Пленение короля и уничтожение его армии посеяли смятение по всей Франции. В Париже о поражении узнали только 7 марта. По распоряжению городского совета ворота города были закрыты и к ним приставлены часовые, всю ночь напролёт на улицах горели фонари, запрещено было переезжать в лодках Сену. Архиепископ Парижский приказал выставить мощи святого Дионисия, и вокруг них днём и ночью толпился народ.

Едва ли во всём королевстве была семья, которая не оплакивала смерть или пленение одного или нескольких своих членов. Само существование Франции, казалось, было в опасности. Без армии, без финансов, в то время как храбрейшие воины одни были убиты, а другие оказались в плену, с враждебно настроенной Европой, объединившейся против неё, с внутренними разногласиями — таково было плачевное состояние королевства.

Трудно описать чувства той печали, жалости и сострадания, которые Франция в едином порыве испытывала тогда к своему государю.

— Его любят до необычайности, — писал один из послов Карла V, — и каждый готов пожертвовать либо жизнью, либо собственным достоянием, чтобы вызволить из неволи своего короля…

Во всех бедах королевства простой люд обвинял не Франциска, а его мать:

— Это всё из-за её любви к коннетаблю наш добрый король попал в плен к испанцам, а наши братья и мужья погибли под Павией.

Герцогиня Ангулемская с дочерью находилась в Лионе, когда туда дошли вести о катастрофическом поражении французских войск.

— Невозможно передать, — говорит хронист, — какие стенания и слёзы были пролиты этой благородной дамой, матерью короля, после того, как она услышала печальную новость о том, что её дорогой и единственный сын, истинно христианский король Франциск, первый носивший это имя, был схвачен и подчинён воле своего вассала и злейшего врага. О, какие сожаления! О, сколько было прискорбных причитаний! О, как бесчисленны были горестные восклицания упомянутой дамы! Как и мадам Маргариты, её единственной дочери; а также дам, фрейлин, принцев, герцогов, баронов и всех придворных; не говоря о жителях Лиона; и плач был так велик, что его едва можно было унять.

Страдания Маргариты были тем мучительнее, что её муж оказался трусливым предателем, чьё бегство в разгар боя способствовало катастрофе при Павии. Хотя всё это справедливо лишь наполовину. Действительно, Карл Алансонский никогда не отличался ни военными талантами, ни особенной доблестью, но трудно сказать, насколько он лично виновен в проигрыше битвы. Достоверно известно, что Франциск I, увлёкшись атакой, сам сделал крупнейшую ошибку в расположении войск, прикрыв своих врагов и таким образом лишив свою артиллерию возможности действовать.

Похоже, на этот раз герцогиня Алансонская не предприняла никаких мер, чтобы утихомирить жгучее негодование Луизы Савойской против её мужа. Тем временем несчастный принц, терзаемый угрызениями совести и стыдом, с остатками армии медленно пересёк границу, когда приказ регентши вынудил его поспешить в Лион. Невыносимая тревога Маргариты и её матери немного рассеялась с прибытием курьера, некоего капитана Примроуза (офицера шотландской гвардии) и Монпеза (камердинера короля), доставивших письмо Франциска. Король написал матери из имперского лагеря сразу после того, как ему перевязали раны: «Мадам, извещаю Вас о моём несчастье. Из всего, чем обладают короли, мне остались лишь честь и жизнь. Мне дозволено было написать Вам, дабы этой вестью попытаться хоть немного Вас утешить. Прошу Вас действовать с обычной Вашей всегдашней осторожностью и надеюсь на то, что Бог поможет мне пережить это несчастье. Засим поручаю Вашим заботам моих детей и Ваших внуков и умоляю обеспечить безопасную поездку в Испанию гонцу, который встретится с императором, чтобы узнать, какова будет моя дальнейшая судьба. Во всём прочем я полностью полагаюсь и уповаю на Вас и Вашу добрую ко мне волю. Покорнейший и смиренный сын Ваш Франциск».

Эти несколько слов от её любимого сына, который так безоговорочно доверял ей, похоже, вывели герцогиню Ангулемскую из горестного оцепенения. Смягчить ужасы его плена — было её главной целью. Кроме того, Луиза Савойская осознала необходимость немедленных и решительных действий. Тем временем парламент восстал и снова дерзко поставил под сомнение её право на бесконтрольное регентство, а в провинциях вспыхнули беспорядки. Вдохновляемая канцлером Дюпре, чей неустрашимый дух ни разу не дрогнул перед ощущением собственной крайней непопулярности, регентша вышла из своего уединения. Её бесстрашный дух снова воспрянул, и твёрдой рукой она удержала шатающуюся корону Франции.

Первым делом ей нужно было ответить на письмо Франциска. Суть её послания, в написании которого участвовала также Маргарита, такова: «Монсеньор, я не могу придумать лучшего начала для своего письма, чем восхвалить Бога за то, что Ему было угодно сохранить Вашу честь, Вашу жизнь и Ваше здоровье, в чём Вы собственной рукой изволили меня заверить. Эта новость стала для нас таким утешением в нашей скорби, что её невозможно выразить словами; кроме того, Вы сейчас в руках достойного человека (Ланнуа), который так хорошо к Вам относится. Монсеньор, узнав, что Вы намерены смиренно переносить бедствия, которые уготованы Вам Богом, я, со своей стороны, также обещаю перенести этот удар так, как Вы надеетесь и желаете, оказав помощь Вашим маленьким детям и делам королевства, чтобы не стать причиной большего горя для Вас. Я умоляю Бога, монсеньор, оставить Вас под Его святым покровительством, о чём молюсь от всего сердца. Ваша смиреннейшая и добрая мать и подданная, и Ваша смиреннейшая сестра, Луиза, Маргарита».

Разослав приглашения всем оставшимся в живых принцам прибыть на совет в Лион, Луиза Савойская 3 марта 1525 года, через восемь дней после битвы при Павии, также написала императору: «Монсеньор и сын мой, услышав от подателя сего письма о несчастье, случившемся с королём, моим господином и сыном, я вознесла хвалу Богу… за то, что он попал в руки принца, которого я люблю больше всех в христианском мире, будучи уверена, что величие Вашей судьбы не заставит Вас забыть о близком родстве, существующем между нами. Более того, этот факт придаёт мне ещё большую уверенность — это то благо, которое будет повсеместно ощущаться во всём мире, когда вас обоих объединят узы откровенной и верной дружбы. Я смиренно умоляю Вас, монсеньор, поразмыслить над этими словами; а пока распорядитесь, чтобы к королю относились с уважением, которого требуют Ваша честь и его положение. Более того, если Вам будет угодно разрешить мне часто получать известия о его здоровье и благополучии, эта любезность с Вашей стороны обяжет ту, которую Вы называли матерью и которая теперь умоляет Вас проявить братскую привязанность к её сыну, Ваша очень скромная мать Луиза».

Император воспринял известие о пленении Франциска со своим обычным самообладанием. Он беседовал с несколькими придворными, когда к нему стремительно ворвался курьер и, опустившись на колени, вручил Карлу V депешу от трёх военачальников — Ланнуа, Бурбона и Пескары, сообщавших о великой победе, одержанной при Павии. Тогда Карл снял свою шляпу с плюмажем и спокойно сообщил об этом своим придворным, а затем удалился в соседние покои и, преклонив колени перед алтарём, некоторое время продолжал молиться. Впоследствии император запретил все публичные торжества по случаю своей победы, в том числе, фейерверки, звон колоколов и любые другие внешние проявления радости.

— Боже упаси, — воскликнул он, — чтобы этими празднествами я оскорбил несчастье моего брата! Публичные торжества уместны только тогда, когда устраиваются в благодарность за успехи, достигнутые над врагами веры.

Несмотря на эту кажущуюся скромность, Карл V решил воспользоваться своей победой настолько, насколько позволяло положение пленённого Франциска I.

Первым поступком монарха, которого, как Луиза с искусным притворством заявила, она «любит больше всех в христианском мире», было отправить следующий продуманный ответ на её послание: «Госпожа регентша, я получил Ваше письмо от капитана Примроза, который также принёс мне новости о короле, Вашем сыне. Я очень рад слышать, что он теперь в добром здравии и, следовательно, свободен от самых серьёзных последствий своего положения; ибо я не только добьюсь такого обращения, которое подобает родству между нами, но, более того, я сделаю то, о чём расскажет Вам мой кузен и второй камергер, граф де Рьё, податель сего письма, которого я посылаю навестить короля от моего имени. Я распорядился также, чтобы всё, способствующее его здоровью, было в изобилии предоставлено ему, как будто лично мне. Я также дал указания моему шурину и генерал-лейтенанту в Италии, герцогу де Бурбону, и графу де Ланнуа, моему вице-королю Неаполя, чтобы мы могли часто получать письма от короля, как для Вашего и моего утешения, так и для скорейшего урегулирования дел между упомянутым сеньором, Вашим сыном, мной и моими союзниками. Поскольку у меня нет желания продолжать войну, я, чтобы способствовать… миру, распорядился зафиксировать в письменном виде то, что намерен вместе с моими союзниками взыскать с короля как справедливо принадлежащее нам; этот документ мой кузен де Рьё покажет Вам, а затем представит королю, Вашему сыну, в надежде, что вы оба рассмотрите и не отвергнете требования, столь разумные и справедливые, которые обеспечат благополучие и покой христианского мира. Мадам регентша, пусть Бог продолжает оказывать Вам свою святую защиту. Написано в Мадриде 25 марта этого года. Карл».

Условиями, на которые император ссылается в своём письме к Луизе Савойской, были: отказ Франциска от его притязаний на Италию; возвращение герцогства Бургундского императору; отказ короля от своего сюзеренитета над провинциями Фландрия и Артуа; восстановление герцога де Бурбона в его должности и владениях с добавлением Прованса и Дофинэ; выплата королю Англии сумм, причитающихся ему от императора; и, наконец, брак инфанты Марии Португальской, племянницы императора, с дофином.

Тем временем король был переведён в крепость Пиццигеттоне, недалеко от Кремоны, в ожидании императорского решения относительно его дальнейшей судьбы. Поведение Франциска в плену вызвало сочувствие и восхищение его тюремщиков. Его приветливость, царственные манеры и благородство настолько очаровали испанцев, что вице-король счёл разумным запретить доступ в палатку Франциска под предлогом того, что это мешает ему принимать гостей. На следующий день после битвы при Павии герцог Бурбон, движимый каким-то необъяснимым порывом, попросил аудиенции у своего прежнего господина. Франциск согласился на встречу с условием, что там также будет присутствовать Помперан, офицер, сыгравший важную роль в спасении его жизни. Во время этой аудиенции царственный пленник обратился к коннетаблю лишь с несколькими серьёзными и исполненными достоинства словами, одновременно выказав его конюшему более милостивое расположение. Маркизу Пескары он также оказал лестные знаки отличия. Последний, опытный придворный, вместо того, чтобы продемонстрировать королю великолепные одежды и снаряжение, как это делали многие немецкие и испанские дворяне, появился в присутствии Франциска в простой чёрной одежде без меча или украшений. Король был настолько очарован этим изысканным комплиментом со стороны Пескары, что оказал ему чрезвычайное внимание, с предельной фамильярностью рассказав о различных событиях битвы и приписав победу военному искусству, продемонстрированному маркизом.

Маршал Монморанси написал Маргарите о благополучном прибытии её брата в Пиццигеттоне и о вежливом обращении, которое ему оказали.

— Мадам, я буду присылать Вам новости о короле так часто, как смогу, потому что знаю, что это доставляет Вам удовольствие, — заверил он свою покровительницу.

Герцогиня Алансонская в ответ немедленно поздравила своего протеже с тем, что ему было позволено разделить участь своего господина в плену:

— Истинная правда, что отныне всю свою жизнь я буду завидовать Вам за оказанные ему услуги, которые я не могла и сейчас не могу оказать. Ибо… Фортуна служит мне во вред, препятствуя в этом, как женщине…

Частая переписка с Франциском утешала его мать и сестру в их горе, свидетельствуя об их единстве:

— И поскольку Бог всегда милостиво допускал, чтобы наша троица была единой…

Недаром образ «собора святой Троицы», выражающий их взаимную любовь, согласие и союз, постоянно прославлялся всеми французскими поэтами того времени.

Тем временем парламент возобновил свои интриги, не обращая внимания на опасность, которой подвергалось королевство. Когда герцог Вандомский, губернатор Шампани, проезжал через Париж, парламент направил депутацию, предложившую ему:

— Берите регентство в свои руки, монсеньор, а мы Вас поддержим.

Однако у принца хватило благоразумия ответить им:

— Избавьте мне от этой чести, господа. Мадам вызывает меня в Лион, где я обязан обсудить с ней меры, необходимые для обеспечения сохранности королевства и освобождения короля…

Луиза приняла его в Лионе с большим почётом и сразу же назначила Вандома главой Государственного совета. Таким образом, французское дворянство было удовлетворено: оно видело себя стоящим непосредственно у кормила правления и могло не только контролировать, но и иметь некоторую власть над регентшей.

Однако герцогиня Ангулемская, как бы она ни казалась подавленной горем, не допустила бы обнародования ни одного указа без её предварительного согласия. В противовес Парижскому парламенту регентша создала собственную администрацию в аббатстве Сен-Жюст, недалеко от Лиона, и в целях экономии распустила значительную часть персонала своего двора. Она окружила себя преданными людьми и включила в свой Совет государственного секретаря Флоримона Роберте, а также канцлера Антуана Дюпре, принцев крови и видных аристократов, таких как Гиз и Лотрек, хотя последний был её личным врагом. А чтобы умилостивить парламент, Луиза предложила создать ему собственную комиссию при Государственном совете.

Зная о популярности своей дочери, регентша привлекла к государственным делам и её. Брантом говорит:

— Во время плена Франциска Маргарита очень помогала своей матери управлять государством… и привлекать на свою сторону дворянство, ибо доступ к ней для всех был очень лёгок и она завоёвывала сердца своими прекрасными качествами.

Так как контакты с пленённым Франциском I были ограничены, Луизе Савойской приходилось самостоятельно руководить внешней политикой Франции. Она принимала у себя иностранных послов и вела переговоры с принцами и принцессами. Среди последних была Маргарита Австрийская, правительница Нидерландов и тётка императора. Обе дамы воспитывались вместе при дворе Анны де Божё и приходились друг другу родственницами, так как Маргарита была вдовой брата Луизы, Филиберта II Савойского. Таким образом, 14 июля 1525 года две женщины достигли так называемого перемирия в Бреде, нейтрализующего границу между Францией и Нидерландами. А 30 августа по приказу герцогини Ангулемской от имени Франциска I в английском городе Мур на пять лет был заключён «Договор о мире, дружбе и союзе» с королём Генрихом VIII. Для регентши это означало создание источника давления на императора.

Кроме того, Мадам отправила первое французское посольство к турецкому султану. Посла, имя которого не известно, сопровождали двенадцать человек, которые везли подарки, в том числе большой алмаз и на двенадцать тысяч дукатов серебра. Но это посольство так и не добралось до Стамбула, будучи уничтожено турецкими солдатами в Боснии. Паша Боснии, сделавший это в целях грабежа, оправдываясь перед Сулейманом Великолепным, писал ему, что приказал убить французского посла якобы потому, что тот осмелился идти к турецкому султану без подарков. Несколько позднее хорватский магнат Янош Франджипани в одежде паломника пронёс под стелькой башмака письмо Франциска I султану. Французский король умолял Сулеймана I не оставлять его в тяжёлом положении.

Ответ Великого турка был весьма примечателен: «Ты, француз и король Франции, прислал со своим верным слугой Франджипани письмо ко мне в Порту и уведомил меня, что находишься сейчас в темнице и что неприятель завладел твоим государством, и ты просишь у меня содействия и помощи для возвращения тебе свободы. После того, как всё это было изложено у подножия моего трона, который служит прибежищем для всего мира, моя императорская учёность вникла во все подробности этого дела… Наши славные предки (да освятит Аллах их могилу) никогда не переставали вести войны, чтобы отразить неприятеля и приобрести новые владения. И мы шли по их следам… И днём, и ночью осёдлан наш конь, и мы опоясаны мечом».

Однако послание Сулеймана, обещавшего напасть на имперские войска, находившиеся в Италии, с моря, а также вторгнуться в Австрию со стороны Венгрии, попало в руки Карла V. О связях Франциска с главным врагом христиан стало известно всей Европе. Летом 1526 года турки всё же вторглись в Венгрию и нанесли 29–30 августа поражение в битве при Мохаче королю Людовику Венгерскому, зятю императора.

Наконец, Карл Алансонский и его армия вошли в Лион. Вся Франция осуждала малодушие этого принца, парламент угрожал ему лишением всех прав, а население демонстрировало по отношению к нему презрение и насмешки. Вынужденный по приказу регентши предстать перед ней немедленно по прибытии в город, он был принят своей надменной тёщей с суровым презрением. Несчастный герцог испил чашу позора до дна, когда его жена отказалась допустить его к себе и поддерживать любую связь с предателем её брата. Впрочем, Маргарита никогда не любила своего мужа, и только благодаря советам епископа Мо и под влиянием религиозных чувств она заставила себя жить с ним до его отъезда в Италию. Герцог Вандомский, глава Государственного совета, похоже, также бросил своего шурина на произвол судьбы. Таким образом, покинутый всеми, герцог Алансонский, испугавшись ареста, решил тайно покинуть Лион и удалиться в Аржантан, но волнение настолько усилило приступ плеврита, от которого он страдал, что в состоянии крайнего душевного и физического недомогания он слёг в постель.

Состояние Карла Алансонского с каждым днём становилось всё более тревожным: охваченный лихорадкой и раздавленный чувством непоправимого позора, он с беспокойством ожидал смерти. Маргарите, наконец, сообщили о его плачевном состоянии. Совесть подсказала принцессе, что её поведение по отношению к несчастному мужу не отличалось той снисходительностью, которую проповедовала религия. Сострадание к его безнадёжному положению побудило её теперь искренне ходатайствовать за него перед матерью, и, с её соизволения, она решила навестить мужа.

С этого дня и вплоть до его кончины Маргарита неустанно заботилась о нём. Перед смертью герцог Алансонский выразил желание получить помилование короля. И Маргарита пообещала сообщить об этом своему брату, что исполнила в апреле 1525 года:

— …Больше ничего не добавлю, кроме как молю Вас принять самое смиренное почтение монсеньора д'Алансона, который считает свою свободу… таким большим несчастьем, что до тех пор, пока он снова не увидит Вас, он считает свою жизнь равной смерти; которую, со всем, что дал ему Бог, он смиренно посвящает служению Вам…

Сообщение Монпеза о волнениях в королевстве вызвало у Франциска большое беспокойство. Вскоре после получения письма Маргариты он снова отправил своего камердинера в Лион с письмами для сестры, регентши и парламента. Монпез также привёз обращение короля к своим подданным, призывающее их к единству и безоговорочному повиновению его матери:

— Будьте уверены в том, что к чести моей лично и Франции я предпочёл сию честную тюрьму постыдному бегству и пребуду в ней столько, сколько потребует счастье и свобода моей страны…

Нет никаких сомнений в том, что осторожное упоминание Маргариты о своём муже произвело на Франциска желаемый эффект и он написал герцогу Алансонскому любезное послание, а также попытался утешить сестру и заверить её в своей непоколебимой привязанности.

Одновременно принцесса отправила любопытное письмо маршалу де Монморанси, присовокупив к нему «Послания святого Павла» — вероятно, тот самый экземпляр, который она получила от епископа Мо для вручения королю:

— Мой кузен, где-то поблизости живёт набожная затворница, которая в течение последних трех лёт поручала одному хорошо знакомому мне человеку постоянно молиться о процветании короля — что и было сделано. Этот человек недавно заверил меня, что, если королю будет угодно, когда он уйдёт на покой, читать каждый день, как молитву, «Послания святого Павла», Бог, ради Его собственной чести и славы, даст ему скорое освобождение; ибо Он обещал в Своём святом Евангелии, что те, кто любит истину, через истину станут свободны…

Однако в тоскливые часы своего заточения в замке Пиццигеттоне король посвятил себя не столько чтению душеспасительной литературы, сколько сочинению стихотворений в честь своей матери, сестры и графини де Шатобриан, то и дело поминая и прославляя со слезами на глазах «чудесный край, что на брегах Луары».

В это время Маргарита дежурила у постели больного мужа:

— Что же касается Вашей бедной сестры, то она пишет Вам это письмо, сидя в изножье кровати месье д'Алансона. Он умоляет меня… сказать, что если бы он только мог увидеть Вас перед своей смертью, он ушёл бы более довольным. Я не знаю, что сказать Вам о нём, монсеньор — всё в руках Божьих.

Принцесса, очевидно, была очень удручена, когда писала это письмо своему брату. Её муж тогда был при смерти, и 11 апреля 1525 года Карл Алансонский скончался, примерно через три дня после отправки этого письма. Хронист утверждает, что его кончина произошла во вторник Страстной недели. Ранним утром того дня Маргарита сидела у его кушетки и читала вслух какую-то благочестивую книгу, когда она остановилась и напомнила мужу, что он не причастился в предыдущее воскресенье, и искренне призвала его:

— Вы обещали, сударь, сделать это, но не выполнили свой долг. Так вот, если Вас в воскресенье постигла неудача, пусть этот вторник будет для вас более удачным.

Герцог согласился и, встав с постели, причастился. После этого он поужинал, а затем, чувствуя, что его страдания значительно усиливаются, он снова позвал жену к себе и попросил её почитать и поговорить с ним о Боге, и просил её не покидать его. Затем Маргарита прочитала вслух те главы Евангелия, в которых рассказывается о смерти и страстях Иисуса Христа, которые он слушал с назидательной преданностью, делая настолько глубокомысленные замечания, что пятеро священнослужителей, присутствовавших у постели герцога, не могли скрыть своего восхищения. В этот момент вошла Луиза Савойская и её зять произнёс с глубоким волнением:

— Мадам, я умоляю Вас сообщить королю, что со дня его пленения я с нетерпением ожидал смерти. Небеса не оказали мне достаточной милости, чтобы я разделил его судьбу или же расстался с жизнью, служа тому, кто одновременно является моим королём, моим братом и моим снисходительным повелителем.

Затем умирающий принц взял руку регентши и прижал её к своим губам:

— Мадам, сейчас я не прошу ничего, кроме Вашей милости, за исключением того, что я вверяю Вашей любви и заботе ту, кто была моей любящей супругой в течение стольких лет; её поведение было настолько мудрым и добродетельным, что она заслуживает восхищения с моей стороны.

Епископ Лизье выступил вперёд, чтобы совершить таинство Соборования. После этого герцогиня Ангулемская удалилась, сделав знак дочери следовать за ней. Однако умирающий, схватив Маргариту за руку, воскликнул:

— Не оставляй меня!

К его постели был также вызван доверенный служащий его двора Шарденье. Герцог попросил его попрощаться за него со всеми своими слугами и поблагодарить их от его имени за их прошлые заслуги. Повернувшись затем к жене, он дал ей несколько указаний относительно его похорон, отказываясь оставлять письменные распоряжения:

— Потому что я знаю, что моё желание будет исполнено.

Затем Карл Алансонский принял последние таинства церкви со всеми внешними признаками покаяния. Вскоре после этого он воскликнул, что почувствовал приближение смерти и что его конечности и чувства одно за другим отказывают ему. Подозвав Маргариту к себе, муж нежно обнял и поцеловал её, сказав на прощание:

— Прощай, надеюсь, мы вскоре увидимся!

Затем он умолк и словно потерял сознание. Епископ Лизье поднёс к его губам распятие, герцог вскоре открыл глаза, пробормотал имя Иисуса и испустил дух.

Тяжёлое положение государственных дел сделало невозможным проведение траурной церемонии с какой-либо помпой, подобающей первому принцу крови. Карла Алансонского скромно похоронили в церкви Сен-Жюст в Лионе. И, кажется, из-за необходимости оказывать помощь регентше, Маргарита даже не соблюла сорок дней траура. Вскоре после этого она написала своему брату-пленнику о своей глубокой печали:

— …Поверьте мне, монсеньор, что после двух первых дней моей тяжёлой утраты, когда горе пересиливало все остальные соображения, мадам никогда не видела меня со слезами на глазах или скорбным выражением лица; ибо я считала бы себя слишком несчастной, видя, что ничем не могу Вам помочь, и если бы я вызвала беспокойство у той, кто так много делает для Вас…

В период болезни и кончины герцога Алансонского регентша управляла делами королевства с непревзойдённой ловкостью. Парламент, наконец, подчинился прямым указаниям короля, признал власть Мадам и назначил двенадцать членов для оказания ей консультативной помощи во всех важных вопросах.

Тем временем кафедры по всей Франции оглашались криками против еретиков, которым, как и в старые времена, приписывались несчастья страны. А Ноэль Беда торжественно пообещал не упустить столь благоприятную возможность очистить королевство от ереси.

— Когда я вижу, — воскликнул пылкий синдик, — этих трёх людей, наделённых таким замечательным гением, Лефевра, Эразма и Лютера, соглашающихся порицать достойные дела и полагающих спасение только в вере, я больше не удивляюсь, что тысячи людей, обманутых этими доктринами, приходят и говорят: «Почему я должен поститься и умерщвлять своё тело?» Поэтому давайте изгоним из Франции это отвратительное учение о благодати. Такое пренебрежение заслугами влечёт за собой роковое заблуждение дьявола!

Парламент же, вместо того, чтобы подавить это несвоевременное рвение, присоединился к Сорбонне в своих бурных угрозах. Пока король был пленником, сенаторы решили запугать регентшу и отменить конкордат:

— Ересь подняла голову среди нас; и король, не сумев воздвигнуть эшафоты против неё, навлёк гнев Небес на королевство!

На что Луиза Савойская дала вежливый ответ:

— Отменить конкордат в то время, пока король находится в плену, было бы оскорблением для него, но как только он возвратится в своё королевство, я приложу все усилия, чтобы убедить его удовлетворить пожелания парламента.

В конце концов, регентше надоела враждебность парламента и она решила перетянуть на свою сторону общественное мнение, отказавшись от защиты реформаторов. При этом Луиза хотела также умилостивить папу Климента VII, который направил ей послание с выражением соболезнования в связи с пленением её сына.

Несмотря на мольбы Маргариты, решение о запрете деятельности реформаторов вскоре было принято Государственным советом. Эта уступка регентши была встречена преподавательским составом Сорбонны с триумфом. А Климент VII послал кардинальскую шапку канцлеру Дюпре с одновременным назначением его архиепископом Санса, и пообещал герцогине Ангулемской поспособствовать освобождению её сына. Поскольку эти примирительные предложения были милостиво приняты, папа смело заявил о необходимости ввести инквизицию во Франции как безошибочное средство искоренения ереси. Регентский совет официально выразил своё согласие с этой мерой и приступил к рассмотрению средств, которые должны быть приняты для её исполнения.

С неподдельным огорчением Маргарита чувствовала себя бессильной спасти своих друзей. Удовлетворённая тем, что добилась лично для своей дочери свободы совести и освобождения от преследований в соответствии с её убеждениями, Луиза осталась глуха к её просьбам: требования неумолимой государственной политики перевешивали для регентши слёзы дочери или жизнь нескольких французских еретиков.

Вскоре парламент назначил комиссию по расследованию распространения ереси во Франции. Тем временем Лефевр, руководствуясь намёком Маргариты, покинул Блуа и укрылся в Страсбурге.

В это время Франциск в Пиццигеттоне дал аудиенцию графу де Рьё. С величайшим возмущением он выслушал условия, которые Карл V передал ему через своего посланника.

— Я сожалею, что император, Ваш повелитель, заставил Вас совершить столь далёкое путешествие, чтобы предложить мне столь неразумные статьи, — холодно ответил король. — Скажите императору, что я скорее умру пленником, чем соглашусь на его требования расчленить своё королевство; так что, если он хочет вести переговоры о мире, он должен предложить другие условия.

Затем Франциск собственноручно написал свои предложения о мире, которые граф де Рьё должен был представить императору. Он потребовал руки Элеоноры, сестры Карла V, и только в этом случае соглашался на помолвку её дочери, Марии Португальской, с дофином. При этом король должен был получить назад Бургундию от императора в качестве её приданого и передать герцогство по наследству детям, которые могли бы родиться от этого брака. Франциск согласился также выплатить ту сумму, которую император задолжал королю Англии, дать выкуп за своё собственное освобождение из плена, и предоставить Карлу V войска и флот, когда тот отправится в Италию для получения императорской короны из рук папы римского. Он также заявил о своём желании отказаться от своих притязаний на герцогство Миланское, Геную и Турне, и от своего права на сюзеренитет Фландрии и Артуа.

Опальному же коннетаблю Франциск пообещал:

— Мы добьёмся возвращения герцогу де Бурбону его должностей, пенсии и земель, которыми он прежде владел, и предоставим ему руку дочери короля Франции (Рене Французской) с приданым, которое ей полагается.

Интересно, что в то же самое время Карл V написал регентше о своём желании жениться на Маргарите, на что Мадам ответила:

— Я была бы очень счастлива, если бы моя дочь оказалась достойной Его императорского Величества.

Впрочем, послания императора как к Луизе Савойской, так и к пленному королю по-прежнему были полны лживых обещаний и заверений в сочувствии и дружбе:

— Мир, о котором я желаю договориться, является единым, всеобщим и прочным, способствующим чести Бога и благополучию христианского мира; мир, в котором я поддержу свою честь, не попирая Вашей; сохраню моих друзей и союзников и освобожу Вас.

В свой черёд, герцогиня Ангулемская продолжала с таким же притворством вести себя с императором, при этом усердно интригуя, чтобы внести раскол в ряды его союзников в Европе. Освобождённая от постоянного контроля, налагаемого на неё парламентом, который в своем рвении подавить ересь перестал следить за её действиями, Мадам с беспринципной ловкостью использовала все средства дипломатии для достижения своей цели. Уже тогда успех Карла V и его влияние в Европе вызывали смертельную зависть в сердцах различных монархов. В восторге от своей удачи коварный император проявил некоторое высокомерие в переписке со своим союзником, королём Генрихом VIII, который с тех пор охладел к нему. В качестве наглядного доказательства своего недовольства король Англии отказался разрешить своему флоту, который он собрал в Дувре, высадиться на побережье Нормандии.

Узнав о недовольстве Генриха, регентша отправил в Дувр своего тайного эмиссара Джоаккино Пассано, генуэзского дворянина. С помощью тонких намёков относительно тайных замыслов императора тот добился того, что английский король с неистовым гневом заявил:

— Мы не потерпит расчленения Франции!

Кроме того, Карл V нанёс ещё одно оскорбление Генриху VIII, потребовав отмены одного из пунктов Виндзорского договора, по которому он обязывался жениться на принцессе Марии Тюдор. Английский король согласился на это, но затем немедленно распустил свой флот и заключил оборонительный союз с регентшей, пообещав помочь ей людьми и деньгами для отражения любой попытки вторжения во Францию.

Отдалив императора от его самого могущественного союзника, Луиза Савойская затем обратила своё внимание на Италию. Папа, довольный суровыми мерами, принятыми во Франции против ереси, и не доверяющий бескорыстным заявлениям императора о восстановлении независимости нескольких итальянских государств, охотно выслушал предложения посланника регентши. Климент VII, Венецианская республика, флорентийцы и все, кто считал себя союзниками императора, опасались последствий его тирании теперь, когда в Италии не было противостоящей силы, которая смогла бы их защитить.

Обещания, деньги, уговоры и почести, которые щедро расточала Луиза Савойская, постепенно делали своё дело. Однако Франциск с каждым днём всё больше уставал от своей тюрьмы и испытывал нетерпение. Он настойчиво умолял свою мать взять ведение переговоров о его освобождении в свои руки, или, если дела задержат её во Франции, послать Маргариту на встречу с представителями императора:

— Я прошу Вас верить, мадам, что Бог послал мне это наказание для моего блага; и я умоляю Вас приехать без промедления, ибо никогда я не испытывал такой усталости и желания увидеть Вас, как в настоящее время…

Король также просил её назначить послов и добиться, чтобы парламент избрал депутатов, которые отправятся в Толедо для обсуждения условий мира, предложенных императором. При этом он, однако, упорно придерживался идеи, что только личные переговоры мадам или его сестры увенчаются успехом. Маргарита с энтузиазмом приветствовала этот проект, который позволил бы ей сыграть важную роль в освобождении брата, и постоянно останавливалась на этой теме в своих письмах к нему.

В соответствии с желанием своего сына Мадам предложила Карлу V встретиться в Нарбонне, чтобы там договориться об освобождении короля на основе тройного брака: Франциска I с вдовствующей королевой Португалии, Маргариты с императором и Карла Бурбона с принцессой Рене Французской. К сожалению, не осталось даже намёка на то, как Маргарита восприняла этот план, который, если бы он увенчался успехом, позволил бы ей разделить императорский трон с Карлом V. Однако император отказался от встречи в Нарбонне и идея его брака с сестрой Франциска, по-видимому, не получила дальнейшего развития, поскольку во время последующих переговоров про него уже не упоминали.

Регентше оставалось только добиваться освобождения своего сына через послов, которым было поручено вести переговоры о мире при дворе Толедо. Возглавил французскую делегацию архиепископ Франциск де Турнон, получивший предписание отклонять все предложения, не согласованные с регентским советом.

Тем временем с каждым днём усиливались разногласия между полководцами императора, а его армия, требовавшая немедленного погашения задолженности по жалованью, была на грани мятежа. Бурбон и Пескара, завидовавшие благосклонности Карла V к Ланнуа, могли поддаться на щедрые посулы Франциска I. Интриги и тайные переговоры Луизы Савойской тоже держали вице-короля Неаполя в лихорадочном возбуждении, так как он опасался, что регентше удастся склонить итальянских правителей к восстанию.

Внимательно наблюдая за действиями Бурбона, Ланнуа понял, что того тронуло положение короля-пленника. В душе герцог ненавидел императора, прохладно относившегося к его предполагаемому браку со своей сестрой. Под каким-то предлогом опальный коннетабль снова встретился с Франциском в Пиццигеттоне. Вероятно, он надеялся добиться освобождения от наказаний за свою измену. Король немедленно отправил гонца с зашифрованным отчётом об этой встрече к своей матери, которая ответила ему:

— Монсеньор, я вижу из письма, что Вам было приятно написать мне о предложениях, сделанных Вам монсеньором де Бурбоном, что также доставляет мне большое удовлетворение; поскольку для меня невозможно получить большее удовольствие, чем узнать, что он вспомнил о своём долге по отношению к Вам.

Характер этих предложений, сделанных герцогом Франциску, до сих пор остаются темой многочисленных исторических спекуляций. Однако нет никаких сомнений в том, что возможность заключения отдельного секретного договора с королём, который должен был вернуть ему прежнее высокое положение во Франции, долгое время волновала ум бывшего коннетабля. Гарантией этого договора должна была стать рука Маргариты, к которой Бурбон всегда относился с восхищением. К тому же, герцог, несомненно, считал, что не может потребовать от Франциска более надёжной заложницы, чем его сестра, чтобы обеспечить себе достойное положение при французском дворе.

В этот период в его власти было, предоставив своему государю блестящую и славную месть своему сопернику, отчасти смыть пятно собственной измены, однако страх и ненависть Бурбона к матери короля взяли верх, приведя его к гибели.

Тем временем Ланнуа, видя нетерпение и раздражение Франциска по поводу медленного продвижения переговоров о его освобождении, искусно свалил вину на вялое рвение французских посланников при дворе в Толедо и заявил:

— Личная двухчасовая встреча Вашего Величества с императором принесла бы больше пользы, чем любое посольство, которое могла бы отправить донна Луиза…

К удивлению и радости вице-короля, Франциск заявил о своей готовности отправиться в Испанию на встречу со своим соперником. Тем не менее, ни Бурбон, ни Пескара добровольно не позволили бы королю уехать из Италии, поэтому было необходимо усыпить их бдительность и скрыть планируемую меру от армии. Другим препятствием, поначалу казавшимся Ланнуа непреодолимым, было присутствие в Средиземном море мощного французского флота, который мог перехватить испанскую эскадру с королём на борту.

Поддавшись на коварные уговоры императорского любимца, Франциск отправил маршала Монморанси во Францию с чётким приказом регентше о разоружении французского флота и немедленной отправке семи военных судов из Марселя в Тулон, а оттуда в Геную. Несмотря на решительное сопротивление части совета, Луиза Савойская повиновалась воле сына, поручив выполнение этой миссии самому Монморанси. Проследовав в Марсель, тот вызвал в гавань флот, крейсировавший в Средиземном море, распустил команды военных судов и, завладев семью галерами, отплыл с ними в Тулон. Маргариту, опасавшуюся коварства Ланнуа, одолевали дурные предчувствия. Тем не менее, она попыталась скрыть их в нежном письме к брату:

— Монсеньор, чем дальше Вы удаляетесь от нас, тем больше укрепляется моя надежда на Ваше скорое освобождение и возвращение; ибо время величайшей слабости и упадка сил человека — это час, когда Бог наиболее мощно проявляет свою силу, чтобы все могли приписывать честь и славу исключительно Ему.

Когда Франциск получил письмо своей сестры, решение о его поездке в Испанию уже было принято. С непревзойдённым мастерством вице-королю удалось обмануть Бурбона и Пескару. Он созвал военный совет в Милане и в своей убедительной речи рассказал об интригах французского правительства, после чего заявил, что враждебный настрой государств, граничащих с Миланом, больше не позволяет удерживать царственного пленника в Пиццигеттоне. Это заявление было воспринято со зловещем молчании. Ланнуа, понимая, что военачальники подозревают об его истинных замыслах, ловко завершил свою речь предложением, чтобы Франциска в сопровождении всей армии вывезли из Миланского герцогства в одну из неприступных крепостей императора в Неаполитанском королевстве. Затем он обратился к Бурбону и Пескаре с просьбой дать согласие на то, чтобы путешествие царственного пленника было совершено морем, поскольку его перевозка через большое количество государств, враждебных императору, могла, как утверждал вице-король, сопровождаться серьёзными трудностями.

Таким образом, в сопровождении Ланнуа, Бурбона, Пескары и почти всей армии Франциск отправился из Пиццигеттоне в Геную, где его должен был встретить Монморанси с французскими судами. Опасаясь, что за действиями маршала скрывается какой-то заговор, вице-король поспешно сел со своим пленником на императорский корабль и отплыл в Неаполь. Это привело в отчаяние Франциска, который судил Карла V по себе и не сомневался, что при личной встрече они преодолели бы взаимные разногласия и пришли к сердечному примирению, объединив свои силы против турок, изгнания которых из Европы настойчиво требовал папа.

На протяжении двух дней плавания Ланнуа направил свои усилия на то, чтобы разузнать истинные намерения короля и обмануть Бурбона и Пескару, которые должны были отправиться в Неаполь во главе своих войск, чтобы принять пленника по его прибытии в Порто-Венеро. Одновременно к императорской эскадре присоединился Монморанси с семью французскими военными кораблями. Вскоре вице-король перестал притворяться и направился прямо к испанскому побережью, и после короткого, но благополучного плавания высадил 17 июня своего царственного пленника в порту Паламо, а 19 июня они прибыли в Барселону.

Испанцы повсеместно встречали Франциска с восторгом.

— Народ Сида и Амадиса, — пишет А. И. Глебов-Богомолов в «Фаворитках французских королей», — с жаром устремлялся ему навстречу, желая видеть живого героя. Женщины буквально сходили по нему с ума.

Отдохнув в Барселоне несколько часов, они отправились в Валенсию.

И снова удача улыбнулась Франциску и предоставила ему, даже когда он стоял на испанской земле, шанс на спасение, за который ухватился бы государь с менее рыцарским характером. Сразу после высадки в Валенсии вспыхнул мятеж среди солдат, сопровождавших вице-короля. Они настаивали на получении причитающегося им жалованья и, собравшись с оружием в руках перед домом, где жили Ланнуа и его пленник, они потребовали переговоров с первым. Но едва вице-король появился на балконе, как под градом яростных проклятий и стрельбы из мушкетов был вынужден отступить и спасаться бегством по крышам соседних домов.

Тем временем Франциск подвергался большой опасности: несколько пуль влетело в его покои, причём часть из них попали в мраморную колонну, за которой он укрылся. Узнав о недостойном бегстве Ланнуа, король Франции, набравшись смелости, вышел на балкон, чтобы обратиться с речью к солдатам. Но вместо того, чтобы подкупить их и сесть на борт одного из французских судов, всё ещё стоявших на якоре в бухте, он призвал мятежников вспомнить о своём долге и распорядился распределить между ними собственные деньги, пообещав от имени императора, что их требования будут скоро удовлетворены в полном объёме. Величественное поведения Франциска, его приветливость и благородные манеры оказали магическое воздействие на солдат. Аркебузы были брошены на землю и, под бурю приветствий, буйная толпа рассеялась.

Когда беспорядок был, таким образом, улажен, Ланнуа отвёз своего пленника в крепость Валенсии, извинившись перед ним, что не может немедленно отправиться в Мадрид или Толедо из-за невозможности раздобыть достаточное количество лошадей для солдат, составлявших его эскорт. Вскоре Франциск получил довольно прохладное письмо от императора, которому он так безоглядно доверял:

— Мне доставило огромное удовольствие узнать о Вашем прибытии сюда — обстоятельство, которое, без сомнения, будет способствовать установлению прочного и всеобщего мира на благо всех христиан, чего мы желаем больше всего на свете. Я послал приказ моему вице-королю немедленно прибыть ко мне, чтобы от него я мог узнать Ваши намерения по этому вопросу. Я также пожелал, чтобы он продолжал относиться к Вам с той же учтивостью, как раньше; ибо я был бы огорчён, если бы Вы не встретили бы здесь ещё лучшего отношения, чем в Италии, и смогли узнать и оценить моё огромное желание оставаться Вашим братом и другом.

Глава 12

Поездка в Испанию

В то время как Франциск I томился в своей тюрьме, страх перед ним больше не сдерживал страстей, охвативших все слои общества. Регентшу боялись и ненавидели, хотя парламент не осмеливался переходить определённую черту. Канцлера, её главного советника, повсеместно проклинали и поносили. Только Маргарита своей мягкостью, изяществом и приветливостью легко завоёвывала сердца окружающих.

Но вдовствующую герцогиню Алансонскую ожидало ещё одно тяжёлое испытание, которое повергло её в отчаяние и вызвало скандал и изумление по всему королевству. Сорбонна неожиданно заявила, что не существует более надёжного средства для устрашения всей Франции, чем предъявление епископу Мо обвинения в ереси. Вслед за тем парламент издал указ от 3 октября 1525 года, предписывающий представителям Беды подвергнуть Брисоннэ частному допросу, «касаясь вещей, в которых его обвинила Сорбонна».

Охваченный тревогой, епископ тщетно искал у двора поддержки и защиты. Вместо этого регентша и канцлер призвали его публично отречься от ереси и прервать всякое общение с реформаторами. Маргарита же ничем не могла ему помочь, потому что ещё ранее её брат выразил недовольство тем, что она слишком часто просила его за своих друзей. В качестве последнего средства Брисоннэ потребовал, чтобы его заслушали перед собравшимися палатами парламента — привилегия, на которую он, несомненно, имел право как епископ Мо и граф де Монбрен. Тем не менее, его просьба была отклонена, и Брисоннэ пришлось подчиниться. Кроме того, на него была наложена епитимья, и по возвращении в Мо он созвал епархиальный синод, на котором осудил доктрины Лютера. Более того, по распоряжению парламента он был наказан номинальным штрафом в двести ливров, который должен был быть израсходован на покрытие расходов государства по преследованию его учеников. Оставшиеся несколько лет жизни Брисоннэ (он умер в 1533 году) прошли в безвестности и горьком раскаянии. Окружённый шпионами, он окончательно подорвал свою репутацию проявлениями уже ненужного религиозного рвения, из-за чего лишился доверия Маргариты.

Вслед за падением Брисоннэ по всему королевству начались преследования реформаторов. Луи де Беркен был брошен в тюрьму и приговорён к сожжению на костре. Друзья Беркена настойчиво умоляли Маргариту во второй раз спасти его от ярости его врагов. Напрасно она просила мать и канцлера проявить милосердие к так называемым «еретикам» на том основании, что среди них были самые образованные люди Франции. Ужасные казни продолжались в разных частях страны и наполняли её сердце тоской и страхом. Наконец, негодование придало ей мужества. Её совесть не позволила ей покинуть тех, кто безоговорочно полагался на её защиту и чьи убеждения она разделяла. Поэтому принцесса, наконец, решилась снова обратиться за помощью к брату.

В послании к парламенту Франциск приказал освободить своего камердинера Луи де Беркена. Кроме того, регентше было приказано приостановить все процессы, возбуждённые против еретиков, до возвращения короля. Судя по тому, с какой готовностью Луиза Савойская подчинилась своему сыну, она была не прочь проявить милосердие, при условии, чтобы её собственная ортодоксальность не подвергалась сомнению, или же она использовала данную ситуацию в целях примирения со своими противниками.

Возмущение парламента было чрезвычайным: депутаты, выразив протест регентше, пообещали:

— Если, несмотря на приказы короля, Вы санкционируете создание инквизиции, парламент охотно возьмёт на себя вину за это.

Однако герцогиня Ангулемская ответила, что воля короля должна неукоснительно выполняться как ею самой, так и парламентом.

Тем временем Лефевр поселился в Страсбурге в доме реформатора Капито, где также нашли убежище Фарель и Руссель. Там учёные часто проводили собрания, чтобы обсудить наилучший способ распространения реформационных идей по всей Франции. Это важное поручение было доверено Лефевру герцогиней Алансонской, которая приказала ему вести протоколы совещаний, чтобы впоследствии отчитаться перед ней.

— Молитесь за меня, насколько подскажет ваша дружба; и я, со своей стороны, буду считать себя обязанным ответить вам тем же, — писала Маргарита.

Поскольку регентша строго запретила преследования реформаторов, парламент утешился тем, что с новой энергией продолжил судебный процесс над сообщниками Бурбона. Сенаторы, неприязненно относившиеся к Франциску, охотно воспользовались случаем, чтобы продемонстрировать свою независимость и безразличие к мнению двора. Поэтому приговоры, которые они вынесли друзьям коннетабля, отличались чрезмерной мягкостью: лишение должностей и титулов, штрафы, конфискации имущества. Таким образом, граф де Сен-Валье стал главным «козлом отпущения». Впрочем, просидев в крепости Лош до возвращения короля, он получил затем полное прощение, был освобождён и удалился к себе в Дофинэ, где прожил ещё 15 лет.

Карл V решительно отказывался встретиться с Франциском до тех пор, пока его пленник не согласится на условия, которые он выдвинул в Пиццигитоне. Так что у короля было время горько раскаяться в том, что он безоговорочно отдал себя во власть своего коварного соперника. Хотя, даже находясь в положении пленника, Франциск сумел найти возможность соблазнять женщин. В его честь устраивались спектакли, представления и даже праздники. Во время одного такого праздника король танцевал с очень красивой дамой, женой одного из вельмож, и весело сказал ей:

— Мадам, Вы — сама грациозность. Вы оказали мне такую честь, что я не знаю, как мне Вас за это благодарить. Знайте, я всегда к Вашим услугам.

В доме губернатора Валенсии проживали две его племянницы. Они не остались тоже равнодушными к обаянию короля. В общем, испанки сходили по нему с ума. И всё же часто его мысли по-прежнему улетали к нежному облику Франсуазы, который ни время, ни разлука не смогли стереть из его памяти, равно как и из его желаний.

Такая демонстрация симпатии к его пленнику вывела из себя Карла V. Поэтому Ланнуа получил приказ 29 июня перевезти Франциска из Валенсии в замок Вениссолло, расположенный примерно в двенадцати милях от этого города, где король мог развлечься охотой и наслаждаться видами прекрасных пейзажей Веги. Когда он появлялся на публике, множество золотушных окружали его, умоляя прикоснуться к ним, ибо, согласно поверью, французские короли обладали даром исцеления таких больных.

Все мысли Маргариты в этот период были сосредоточены на проекте её личных переговоров об освобождении брата. И на маршала Монморанси, в том числе, была возложена миссия потребовать безопасного проезда в Испанию для сестры короля, «мадам Маргариты Французской, герцогини Алансонской и де Беррийской и графини д'Арманьяк». На что император ответил:

— Только министры Франции и Испании должны обсуждать условия мира.

— Король через свою сестру желает завершить в течение месяца то, что в противном случае заняло бы бесконечно много времени, в ущерб их величествам, их подданным и территориям, — возразил Монморанси.

Наконец, беспокойство Маргариты рассеялось с возвращением маршала с радостной новостью о готовности императора заключить перемирие и предоставить герцогине Алансонской разрешение на посещение её брата.

Европа с сочувствием и негодованием наблюдала за недоброжелательным обращением Карла V со своим соперником. Бурбон и Пескара же были не на шутку разгневаны проделкой Ланнуа. Однако, по мнению императора, человек, который сумел обмануть не только его прославленных военачальников, но и короля Франции, герцогиню Ангулемскую и её регентский совет, заслуживал его благосклонность. Поэтому Карл V оставил вице-короля при своём дворе и ему единственному приписал честь победы при Павии.

Герцог Бурбон наиболее пострадал от двуличия Ланнуа. Пока Франциск оставался пленником в Пиццигеттоне, он мог диктовать условия, теперь же оказался в роли просителя. Наконец, коннетабль узнал цену своей измены, живя на подачки императора, презираемый испанской знатью, давшей ему прозвище «Предатель короля», и собственными соотечественниками. Ревность и ненависть Бурбона к Ланнуа проявились в письме, которое он адресовал императору:

— …Упомянутый вице-король оставил меня здесь без денег и без средств для набора новых рекрутов из немцев, чтобы осуществить вылазку против Франции… Монсеньор, уверяю Вас, что вице-король, который только что привёз к Вам короля Франции, не является причиной его пленения…

В то время как императорские полководцы оспаривали почести за победу при Павии, учёные мужи Европы, чьим щедрым покровителем был Франциск, объединились в красноречивых протестах против тирании императора и несправедливого преимущества, которое он стремился получить над своим поверженным врагом.

— Если бы я был императором, — писал Эразм Роттердамский, — я бы сказал королю Франции: «Брат мой! Какой-то злой рок спровоцировал нас на войну. Судьба сделала тебя моим пленником; но то, что случилось с тобой, могло случиться и со мной. Твои несчастья заставляют меня чувствовать беды, присущие человечеству. Мы слишком долго воевали вместе; давайте теперь сразимся по-другому: я возвращаю вам свободу — взамен подарите мне вашу дружбу; давайте забудем прошлое! Я не прошу у Вас выкупа: давайте жить как добрые соседи…»

— О, такой возвышенный поступок навеки прославил бы императора! И какая нация с радостью не подчинилась бы правлению такого принца! — добавляет знаменитый гуманист.

Тем временем послы, посланные Мадам для ведения переговоров до прибытия герцогини Алансонской в Испанию, въехали в Толедо 16 июля. Приём, оказанный им в императорском дворце, был великолепным. Личная охрана Карла V выстроилась во дворах, вестибюлях и галереях дворца, присутствовали также главные лица и офицеры испанского двора. Возглавлявшие французскую делегацию президент де Сельве и архиепископ Амбренский выступили вперёд и, сердечно поприветствовав императора, вручили ему свои верительные грамоты от регентши. Внимательно прочитав их, Карл V поинтересовался здоровьем герцогини Ангулемской. Президент ответил:

— Благодарение Богу, мадам была в полном здравии и только что покинула Лион, чтобы приблизиться к месту переговоров.

Затем император приказал всем своим придворным покинуть апартаменты, за исключением вице-короля Ланнуа, графа де Нассау, дона Уго де Монкады, канцлера Гаттинары, графа де Рьё и нескольких других важных членов тайного совета Испании. Президент де Сельве произнёс речь, которая длилась почти полтора часа. Он сравнил блага мира с невзгодами войны, и продолжил, что, поскольку император был принцем, обладавшим наибольшим территориальным влиянием со времён Карла Великого, он должен проявить милосердие и великодушие по отношению к Франциску, тем более, что Мадам была кузиной Марии Бургундской, бабушки Карла V. Когда президент закончил, император ответил:

— Мы всегда желали мира, но, к нашему великому сожалению, между нами и королём разразилась война.

Послы также спросили, готов ли Карл договориться о выкупе короля деньгами или он полон решимости настаивать на условиях, предложенных в Пиццигеттоне, в ожидании прибытия герцогини Алансонской. Император ответил, что не примет выкуп за Франциска и предоставил членам своего совета обсуждать все спорные вопросы с послами.

Во второй половине того же дня послы удостоились частной аудиенции у канцлера Гаттинары, а вечером посетили сестру Карла V, чтобы вручить ей письма от регентши.

— Впоследствии мы сказали ей, что король и Вы, мадам… поручили нам поблагодарить её за добрую волю, которую она проявила для освобождения короля и содействия миру, — сообщил президент Луизе Савойской. — Затем мы, от нашего собственного имени, умоляли, чтобы она продолжила оказывать эти добрые услуги до тех пор, пока дела не придут к счастливому завершению…

Во время заключения короля в Пиццигеттоне регентша написала Элеоноре Австрийской письмо с просьбой использовать своё влияние на брата, чтобы смягчить жёсткие условия, предложенные им Франциску.

— Ах, мадам! Если бы в моей власти было освободить короля! — ответила ей сестра императора.

Быстрый и сердечный ответ вдовствующей королевы Португалии очень утешил герцогиню Ангулемскую, которая увидела в нём подтверждение того, что Элеонора Австрийская с неприязнью относится к браку с герцогом Бурбоном.

С 20 июля начались дебаты между французскими послами и членами тайного совета в императорском дворце. А в понедельник, 24 июля, канцлер сказал им, что император ни в коем случае не смягчит своих справедливых требований, следовательно, поскольку Франциск не имеет права отторгать какую-либо территорию от французской короны, то, по его мнению, приезд Маргариты «скорее вызовет разочарование, чем что-либо другое, и не принесёт пользы королю, её брату».

На что архиепископ Амбренский поспешно ответил:

— Что бы ни говорилось, я, со своей стороны, вижу, что присутствие мадам герцогини Алансонской более необходимо, чем когда-либо, для того, чтобы она могла добиться удовлетворительного ответа.

Тем не менее, ратифицировав перемирие между Францией и Империей, Карл согласился удовлетворить желание Франциска незамедлительно прибыть к императорскому двору, и в качестве подтверждения своей искренности отправил своих офицеров и поставщиков, чтобы организовать поездку короля в Мадрид и пообещал прислать вице-короля для сопровождения его туда по окончании переговоров в Толедо.

Если весть о том, что император дал добро на её поездку в Испанию, Маргарита встретила с восторгом, у герцогини Ангулемской мысль о разлуке с дочерью вызвала слёзы и долгое время она отказывалась дать согласие на её отъезд. Что, если вероломный император заставит Маргариту разделить плен её брата? Тем временем Дюпре использовал своё почти безграничное влияние на Мадам, чтобы примирить её с этим шагом. Он утверждал, что таланты и обаяние герцогини Алансонской в сочетании с её красотой, несомненно, окажут на гордых кастильцев больший эффект, чем официальные переговоры первого президента. Луиза выслушала Дюпре молча. Хотя с присущей ей проницательностью она лучше своего советника понимала характер Карла V, дававший мало оснований для оптимизма, тем не менее, перестала сопротивляться отъезду своей дочери.

— Монсеньор, — написала Маргарита своему нетерпеливому брату, — мадам, наконец, разрешила мне совершить путешествие в Испанию; для выполнения которого я прилагаю все усилия, как доложит Вам маршал (Монморанси)… Но, монсеньор, путь долог… Поэтому, опасаясь, что я не смогу быть с Вами так скоро, как пожелаю, я смиренно умоляю Вас приказать Вашим послам действовать так, чтобы я сразу по прибытии могла узнать, как обстоят Ваши дела… Поскольку мадам сама не может доставить Вам утешение… она была рада предоставить мне счастье служить Вам…

Как и опасалась принцесса, испанский кабинет всячески задерживал предоставление ей охранной грамоты. Нетрудно догадаться, почему Карл V колебался. Правдивый и прямолинейный характер Маргариты был упрёком его собственной неискренности и холодности. Тем не менее, она продолжала активно готовиться к своему отъезду. Известие о болезни брата усилило её тревогу: разочарование, скука и досада из-за холодности императора и препятствий, воздвигнутых, чтобы помешать путешествию его сестры, вызвали у Франциска приступ небольшой лихорадки. С разрешения Карла V или без него Маргарита была намерена смягчить или разделить плен своего брата.

Вся Франция восторженно приветствовала её благородный замысел, а придворные соперничали друг с другом за привилегию сопровождать её в Испанию.

— Монсеньор, — писала герцогиня Алансонская королю, — умоляю, если Бог в своей милости позволит мне увидеть Вас, соблаговолите сообщить мне особо, каких лиц мне взять в свою свиту; ибо все Ваши добрые слуги здесь так жаждут Вас видеть, что каждый умоляет меня принять его…

Тем временем регентша официально наделила дочь полномочиями в качестве чрезвычайного посла при императорском дворе заключить любой договор, который она по своей мудрости сочтёт наиболее благоприятным для обеспечения свободы короля и поддержания чести Франции. Посланники в Толедо были объявлены её подчинёнными и проинструктированы ничего не предпринимать без предварительного разрешения и указания герцогини Алансонской.

Примерно во второй неделе августа 1525 года Маргарита отправилась из Лиона в Эг-Морт, откуда ей предстояло отправиться в Испанию. Её сопровождала Луиза Савойская, которая всё никак не могла расстаться со своей дочерью. Свита Маргариты состояла из Великого сенешаля Пуату, его жены, первой дамы герцогини Алансонской, Айме де Лафайет, вдовы великого судебного пристава Кана, Гийома дю Белле, сенешаля Прованса, и маршала де Монморанси, который должен был встретиться с ней в Барселоне. Кроме того, её сопровождали четыре члена палаты представителей, а также необходимое количество второстепенных лиц из её окружения.

Приближающийся отъезд герцогини Маргариты вызвал у приверженцев реформы смешанные чувства надежды и смятения. В их интересах было возвращение Франциска. С другой стороны, если принцесса потерпит неудачу и станет пленницей в Испании, кто тогда их защитит?

Самой прискорбным было положение её восторженного поклонника и слуги Клемана Маро. Отправившись вместе с Франциском в Италию, поэт был взят в плен в битве при Павии, храбро сражаясь на стороне короля, но, благодаря своим литературным талантам и бедности, получил разрешение вернуться без выкупа на родину. Там Маро поспешил пасть ниц к ногам «своей обожаемой госпожи», однако был арестован по подозрению в ереси по иску некоего Бушара, доктора университета. Таким образом, несчастного поэта бросили в тюрьму в Париже, в то время как его произведения подверглись строгой проверке со стороны Беды и профессорско-преподавательского состава Сорбонны. Отдав приказ об его аресте, парламент, безусловно, хотел таким образом выразить своё недовольство герцогине Алансонской. Маро находился в заключении в Шатле около шести дней, когда Маргарита уехала из Лиона. В своих стихах он жалобно оплакивал свою злую судьбу, утверждая, что если бы не приближающийся отъезд его «дамы и принцессы», никто бы не осмелился так обращаться с её слугой. Жалкое положение Маро вызвало сострадание у его обожаемой принцессы, и при первой возможности она прислала во Францию приказ своего брата о немедленном освобождении поэта. После чего он удалился в Блуа, где ему позволили жить под защитой Мадам до возвращения Маргариты из Испании.

Попрощавшись с матерью, герцогиня Алансонская отправилась в маленький городок и, одновременно, порт Эг-Морт, где её ждал эскадрон, чтобы доставить в Барселону. Тем не менее, Маргарита и её свита задержались в Эг-Морте почти на две недели в ожидании охранной грамоты императора. Но оказалось, что она была составлена в слишком расплывчатых выражениях и гарантировала принцессе свободу лишь на три месяца, что вызвало серьёзные подозрения у советников Маргариты. Тем временем погода настолько испортилась, что капитаны эскадры, которой было поручено доставить герцогиню Алансонскую к берегам Испании, категорически отказались выходить в море во время продолжающихся штормов. Однако это не остановило сестру короля, которая твёрдо заявляла о своей решимости совершить путешествие, несмотря ни на какие опасности, и отказалась тратить время на получение новой грамоты, составленной в более приемлемых выражениях.

В августе 1525 года она написала брату из Эг-Морта:

— Монсеньор, мой посланец расскажет Вам, как Небо, море и советы друзей объединились, чтобы задержать моё путешествие. Но, наконец, Тот, кому все повинуются, сподобился послать нам такую благоприятную погоду, что все трудности преодолены; и даже те, кто больше всего сомневался вчера вечером, сегодня утром посоветовали мне уехать, что я и собираюсь сделать, движимая горячим желанием увидеть Вас, которое Вы один, монсеньор, можете оценить…

Французская эскадра с герцогиней Алансонской на борту отплыла из Эг-Морта примерно в начале сентября 1525 года. Она состояло из шести французских и пяти генуэзских судов под командованием Андреа Дориа. Приближённые Маргариты сильно страдали от морской болезни, за исключением сенешаля Пуату, но сама она избежала этих дополнительных страданий и хорошо перенесла своё путешествие.

— Ибо, — с энтузиазмом отмечает она в письме королю, — крайнее желание увидеть Вас, монсеньор, поглотило все остальные страдания.

Маргарита высадилась в Паламо, мощном форте на побережье Каталонии. Как только до императора дошли сведения об этом, он отправил Ланнуа поздравить принцессу с высадкой на берег и проводить её до Мадрида.

Когда сестра Франциска прибыла в Барселону, её встретили с большой пышностью. Власти города, одетые в парадные одежды, собрались, чтобы поприветствовать её, как и многие высокопоставленные вельможи Каталонии. Народ принял её с энтузиазмом, ибо испанцы почти повсеместно не одобряли политику своего монарха по отношению к его поверженному врагу, и они оценили великодушную преданность Маргариты, которая так бесстрашно рисковала потерей собственной свободы.

Во время своего краткого пребывания в Барселоне принцесса постоянно переписывалась со своим братом, к которому она немедленно отправила Монморанси. Известия о здоровье Франциска, привезённые вице-королём, были далеко не обнадеживающим, поэтому по пути в Мадрид она почти не останавливалась, чтобы отдохнуть или подкрепиться. Маргарита и её свита путешествовали на носилках с мулами в сопровождении почётного караула под командованием дона Уго де Монкады.

10 сентября во Фраге, городке на границе Арагона, она получило письмо от Монморанси с печальным известием о продолжающемся недомогании Франциска. И, чтобы отвлечься, во время своего тоскливого путешествия писала письма, сочиняла стихи, читала или беседовала со своей первой дамой. Иногда сенешаль Пуату писал под её диктовку, а в другие дни декламировал стихи, чтобы подбодрить свою госпожу, которая, подавленная горем и тревогой, часто искала утешения в слезах. Примерно на второй или третий день своего путешествия герцогиня Алансонская отправила Гийома дю Белле в Мадрид с письмами к Монморанси и королю.

— Мне нет нужды упоминать о радости, которую я испытываю, приближаясь к месту (Мадриду), в котором я так долго мечтала оказаться, — сообщала она маршалу, — поверьте, я никогда раньше так не ценила брата, и не могла подумать, что люблю его так сильно!

Если до императора уже давно доходили самые тревожные вести об упадке умственных и физических сил его пленника, то Маргарита даже не подозревала о масштабах прискорбных разрушений, причинённых лихорадкой, которая медленно отнимала у её брата силы. Кроме того, болезнь короля усугублялась нездоровой обстановкой его тюрьмы в Мадриде. Лихорадка прогрессировала так быстро, что Франциск уже не вставал со своего ложа, не мог ни есть, ни пить, ни спать, и ничто не могло вывести его из оцепенения, делавшего его безразличным ко всему окружающему.

Монморанси, потрясённый переменой в состоянии здоровья своего повелителя, ускорил путешествие Маргариты настолько, насколько это было возможно, не раскрывая ей своих опасений. Однако Карл V, будучи полностью проинформирован своими собственными врачами, которых он послал навестить Франциска, приказал немедленно перевезти его во дворец дель Арко, расположенный в более здоровой части Мадрида, до тех пор, пока не будет подготовлено подходящее жилье в Алькасаре. Тюрьма Франциска находилась в мрачной квадратной башне Лос Лахунос, которая возвышалась над другими укреплениями дворца. Когда этот переезд не оказал благотворного влияния на здоровье короля, Карл V поспешно созвал свой совет и объявил о своём решении без промедления отправиться в Мадрид, чтобы навестить Франциска и принять герцогиню Алансонскую, прибытия которой ожидали ежедневно. В глубоком изумлении министры императора выслушали его речь. Ланнуа и канцлер Гаттинара тщетно пытались отговорить Карла от этого шага, заявляя, что если он не намеревался предоставить свободу своему пленнику без каких-либо условий или выкупа, момент был выбран неудачно для давно откладываемой беседы. Однако император оставил их совет без внимания.

Утром 18 сентября 1525 года императорский камергер предстал перед Франциском, чтобы объявить, что в течение дня Карл намерен нанести ему визит с дружескими соболезнованиями. Это сообщение не вызвало ни малейших эмоций в измученном сердце короля и было воспринято с безразличием. Император в сопровождении многочисленной свиты прибыл между восемью и девятью часами вечера и, приказав своим слугам ждать его в прихожей, вошёл в королевские апартаменты в сопровождении только Ланнуа, в то время как впереди шёл маршал Монморанси с зажжённым факелом. Король лежал на своей кровати, чувствуя себя слишком слабым, чтобы подняться, справа же от него стоял епископ Санлисский.

— Ваше императорское Величество, наконец, пришли посмотреть, как умирает Ваш пленник! — воскликнул Франциск, когда император приблизился, чтобы приветствовать его.

— Ты не мой пленник, но мой брат и мой друг, — поспешно откликнулся Карл. — У меня нет иного намерения, кроме как предоставить Вам свободу со всем удовлетворением, которого Вы можете пожелать.

— Я не ожидал меньшего от верности и чести Вашего Величества, — с достоинством ответил король.

Это была изумительная куртуазная сцена с участием двух венценосных актёров, каждый из которых преследовал свои цели: один, притворно изображая покорность, добивался того, чтобы император вёл переговоры непосредственно с ним, а другой хотел, чтобы Франциск согласился выполнить его требования как бы добровольно, а не по принуждению.

Затем два монарха вступили в беседу, в ходе которой коварный Карл выразил сожаление по поводу политической необходимости, которая вынуждает его продлевать заточение своего друга и брата. Хотя он поневоле был очарован образованным и галантным Франциском. По прошествии получаса, проведённого в беседе на различные темы, император удалился, так как его пленник был слишком слаб.

— Мой брат, не беспокойтесь ни о чём, кроме Вашего лечения и восстановления здоровья, — обнадёжил Карл V больного, — ибо, даже если бы Вы захотели остаться моим пленником, я бы не согласился. Я обещаю Вам удовлетворительное и почётное освобождение из плена; а после прибытия мадам герцогини в Толедо мы разработаем такие меры, чтобы ускорить это, чтобы Вы были одновременно радостны и довольны.

Затем вельможи, сопровождавшие императора, вошли в покои короля и, пав ниц к его ногам, поцеловали ему руку.

На следующий день, в среду, 19 сентября, Маргарита прибыла в Мадрид. Император в сопровождении блестящего двора встретил её, когда она выходила из носилок, у подножия лестницы возле портала Алькасара. Карл V со смиренным поклоном приблизился к гостье, затем поцеловал в лоб и вежливо приветствовал её. Герцогиня Алансонская, в свой черёд, с достоинством ответила на приветствие императора, и, приняв руку, предложенную ей Карлом, вошла во дворец, пройдя между двумя рядами придворных.

Маргарита была в своём вдовьем одеянии из чёрного бархата. Ни один драгоценный камень не смягчал мрачного оттенка её наряда, который наилучшим образом подчеркивал нежный цвет её лица. Белая вуаль окутывала её голову и изящными складками ниспадала с плеч до земли. При этом император настолько явно продемонстрировал своё восхищение гостьей, что дворяне из свиты Маргариты начали питать самые радужные надежды на успех её личных переговоров об освобождении короля. Сенешаль Пуату, а также другие дамы и дворяне следовали за своей госпожой и впоследствии были по отдельности представлены ею императору. Когда этот утомительный церемониал закончился, Карл снова предложил Маргарите руку, чтобы проводить её в апартаменты её брата.

Однако болезнь короля со вчерашнего вечера настолько усилилась, что у него едва хватило сил, чтобы ответить на взволнованные приветствия своей сестры. За ним ухаживали два его собственных врача и еще двое лекарей императора. Франциск был настолько слаб, что даже слёзы его «милочки» не смогли вывести его из апатии. Карл V несколько минут молча стоял у королевского ложа, созерцая своего пленника, затем, низко поклонившись герцогине Алансонской, удалился и в тот же вечер покинул Мадрид.

В сильной тоске Маргарита опустилась на колени у ложа своего брата. Она прибыла в Мадрид, воодушевлённая надеждой вызволить его из плена, и теперь опасалась, что её путешествие было предпринято только для того, чтобы увидеть его кончину. Печальными и мучительными были эти минуты, которые принцесса провела одна в огромной крепости-дворце королей Испании. В этой отчаянной ситуации она, как всегда, обратилась к Богу, умоляя Его предотвратить бедствие, от которого, казалось, никто на земле не мог спасти короля.

Сам Франциск уже не надеялся на своё выздоровление; и вскоре после приезда своей сестры принял последние таинства Церкви со всеми внешними признаками преданности и покаяния. Впоследствии, когда его слуги, затаив дыхание в напряженном ожидании, окружили его постель, король, который на некоторое время потерял дар речи, внезапно снова попросил Бога простить его грехи, а затем едва слышно процитировал на латыни прекрасную молитву Езекии. Вскоре он потерял сознание и четверо врачей без колебаний заявили, что его выздоровление безнадёжно, призвав Маргариту готовиться к худшему.

Однако герцогиню Алансонскую, сознававшую, что слуги короля берут с неё пример, не покинуло мужество. Ей хватило самообладания, чтобы скрыть своё горе. Днём наибольшей опасности для здоровья короля была суббота, 22 сентября. Накануне из Толедо прибыли французские послы, спешно вызванные оттуда, чтобы проститься, как считалось, со своим царственным повелителем. В главных церквях Мадрида, Толедо и других городов королевства были отслужены мессы за его выздоровление. Император, чья репутация существенно пострадала бы, если бы король Франции умер в плену, ежедневно получал депеши от испанских врачей, лечивших Франциска, и от начальника гарнизона Мадрида. Король, тем не менее, всё больше слабел, поскольку уже не мог принимать пищу. Теперь, когда все надежды на человеческую помощь рассеялись, Маргарита собрала своих домочадцев в своих личных покоях, чтобы вместе с ними помолиться за здоровье короля.

После этого богослужения, совершённого 22 сентября, принцесса без промедления отправилась со своими дамами в покои брата, чтобы присутствовать вместе с остальными французскими послами и знатью на мессе, которую архиепископ Амбренский отслужил у временного алтаря. Стоя на коленях, окружённая плачущей свитой короля, сама обливаясь слезами, Маргарита снова горячо присоединилась к их молитвам.

Во время мессы архиепископ подошёл к постели Франциска и, подняв высоко Символ Веры, торжественно призвал его взглянуть на него.

— Затем король, — пишет президент Сельве, — который долгое время был лишён зрения и слуха, открыл глаза, пристально посмотрел на Святое Причастие и сложил руки. После мессы мадам герцогиня снова приказала поднести королю упомянутое Причастие; и король тут же воскликнул: «Это мой Бог, который исцелит и мою душу, и моё тело; я молю Вас, чтобы я мог принять Его». На это упомянутому господину было замечено, что он не сможет проглотить облатку; но он ответил, что сможет, тогда мадам герцогиня приказала разделить священную облатку, что было сделано, и он принял её с такими знаками раскаяния и крайнего смирения, что не было ни одного присутствующего, кто не расплакался бы. Затем мадам герцогиня приняла вторую половину упомянутого Святого Причастия. С того часа упомянутый господин стал поправляться настолько, что теперь он вне всякой опасности, что является чудом Божьим, как единодушно свидетельствуют все французы и испанцы.

Действительно, за исключением одного небольшого рецидива, смерть больше не угрожала королю, хотя прошло много недель, прежде чем он смог подняться с постели.

Франциск всегда с благодарностью вспоминал нежную преданность своей сестры во время его болезни. Брантом пишет:

— Лучше всяких докторов зная его природу и сложение, она заставляла их лечить короля по-своему и делала это так успешно, что спасла его, почему впоследствии Франциск часто говаривал, что без неё ему бы не выжить и что она даровала ему жизнь.

Забота, которой он был окружён, и, прежде всего, присутствие его сестры, привели к быстрому улучшению здоровья короля. Маргарита редко покидала его, используя всё своё остроумие и жизнерадостность, чтобы рассеять его уныние и пробудить новый интерес к занятиям, которые когда-то доставляли им взаимное удовольствие. Иногда, сидя на кушетке своего брата, принцесса с неподражаемым изяществом декламировала ему сонеты собственного сочинения или рассказывала какую-либо историю. Искусная в сочинении остроумных пьес и изобретении эмблем и девизов, она часто развлекала его таким образом.

Позднее герцог Сен-Симон, посол Франции при испанском дворе в царствование Филиппа V, описал в своих мемуарах комнату короля и упомянул про глубокую нишу в стене справа от входа, напротив окна. Двойная решётка из железа, прочно вмурованная в стену, защищала окно, находившееся под самым потолком, снаружи, а внутри узкая застеклённая створка едва пропускала свет — нужно было становиться на стол, чтобы увидеть что-нибудь. В комнате было достаточно места для небольшого количества стульев, сундуков, столов, помимо кровати. Высота от окна до подножия башни, которая стояла на берегу высохшего русла реки Мансанарес, составляла около ста футов, и в течение того периода, когда Франциск находился там под стражей, два батальона солдат день и ночь несли охрану внизу. Комната, в которой жил Франциск, была также увешана богатыми гобеленами с изображениями гербов Франции — корона, щит и лилия, окружённые ожерельем ордена Святого Михаила Архангела. Пространство между ними было разделено на ромбовидные отсеки, на каждом из которых поочередно были изображены девиз Франциска, его личный герб — саламандра и лилия, увенчанная королевской короной.

От Луизы Савойской скрывали, что её сын тяжело болен, хотя она, без сомнения, что-то подозревала. Тем временем в Париже распространялись всевозможные слухи. В час ночи 4 октября, который был праздником Святого Франциска, радостная весть об улучшении здоровья короля достигла двора, который переехал из Турнона в Лион. Тогда регентша впервые была проинформирована об опасности, которая угрожала её сыну, и, в избытке чувств, отправилась вознести хвалу Богу в часовню монастыря целестинок, где поселилась. В свой черёд, канцлер Дюпре поспешил заверить короля в письме:

— Мадам так хорошо управляет, что способна обеспечить все необычные расходы королевства, не прибегая к займам или другим экстраординарным методам сбора денег.

Своевременная выплата Луизой Савойской субсидий и безвозмездных выплат в значительной степени способствовала сохранению её политического влияния во всей Европе. Экономность Мадам давала ей средства для оплаты огромной армии шпионов, которых она содержала при всех главных иностранных дворах, кроме того, это позволяло ей назначать пенсии многим высокопоставленным лицам из окружения тех монархов, умилостивить которых было в интересах её сына.

Тем временем Франциск уверенно, хотя и медленно, выздоравливал. Однако мрачный вид Мадрида и строгий надзор, осуществляемый за его малейшим действием, угнетали впечатлительного короля. Неоднократные неудачи его послов в переговорах с неумолимым Карлом тоже вызывали у него беспокойство. Чтобы облегчить переговоры своей сестре, король чётко оговорил, что она должна вести их с императором наедине, без вмешательства кого-либо из его министров. Сам Франциск был уверен, что Маргарита сможет добиться от Карла большего, чем его послы, поэтому настойчиво убеждал её больше не откладывать поездку в Толедо.

Опасная болезнь короля вызвала у Карла сильную тревогу. Примерно через неделю после прибытия герцогини Алансонской он отправил вице-короля навестить Франциска и передать ему своё ободряющее послание. Сразу после приезда Ланнуа архиепископ Амбренский и президент Сельве попрощались с королём и вернулись в Толедо, чтобы подготовиться к приёму Маргариты в этом городе.

В это время герцог Бурбон прибыл в Испанию, чтобы понаблюдать за предстоящими переговорами, с которыми так тесно была связана его собственная судьба. Но Франциск больше не повторил своего предложения отдать руку принцессы Рене своему мятежному подданному, в то время как император держал свою собственную сестру под строжайшим наблюдением и не допускал ни малейшей близости между ней и коннетаблем. Нескрываемое отвращение Элеоноры Австрийской к браку с предателем стало ещё одним горьким унижением для Бурбона. Тем не менее, сестра императора всего лишь разделяла чувство всеобщего отвращения, с которым преступление коннетабля было воспринято испанцами. Даже благосклонность Карла V не могла обеспечить ему почтения со стороны кастильской знати, из-за чего герцогу с трудом удалось найти в Мадриде резиденцию, соответствующую его достоинству и званию. Император был вынужден обратиться с личной просьбой к маркизу Вилланскому о том, чтобы он позволил коннетаблю поселиться в его дворце.

— Я не могу отказать ни в чём, о чём Ваше императорское Величество соизволит попросить меня, — ответил маркиз. — Следовательно, дворец в распоряжении герцога Бурбонского до тех пор, пока он пожелает занимать его; но когда он покинет его, я прикажу сжечь его дотла, как дом, осквернённый присутствием предателя и непригодный для проживания любого благородного человека.

Бурбон прибыл в Мадрид вскоре после выздоровления Франциска. Несомненно, он с радостью отказался бы от своих притязаний на руку вдовствующей королевы Португалии, а вместе с ней и от своего предполагаемого шанса получить корону Арля, чтобы жениться на Маргарите или принцессе Рене и восстановить свои наследственные владения. Поэтому с намерением или настаивать на своём иске или, что представляется наиболее вероятным, просить Маргариту ходатайствовать о милостивом королевском помиловании, герцог отправил ей послание, прежде чем она покинула Мадрид, с просьбой об аудиенции. Однако герцогиня Алансонская ответила холодным и решительным отказом, не желая встречаться с коннетаблем иначе, как публично, в качестве одного из придворных императора.

Наконец всё было готово к её отъезду в Толедо. Маргарите предстояла очень трудная задача. Трудно было найти людей более противоположных по складу характера и уму, чем французский король и германский император.

— Для того чтобы примирить их, — как сказала сама принцесса однажды венецианскому послу, — нужно было бы переделать одного из них по образцу другого.

Карл V был расчётлив в поступках, обладал железной волей и огромным честолюбием. И с этим человеком пришлось теперь вступить в дипломатическое единоборство женщине, отличительную черту которой, по её собственному признанию, составляла «глупая мягкость».

Тем не менее, воодушевлённая безоговорочным доверием, оказанным ей, и всеобщим интересом, который вызвало её путешествие, она покинула Мадрид в понедельник, 2 октября. Маргариту сопровождала внушительная свита из всех французских дворян и дам, находившихся в то время в Испании, за исключением Монморанси и Монпеза, которые оставались при короле. Проведя одну ночь в королевском замке Ильескас, на следующее утро, 3 октября, она добралась до столицы и была встречена с большой помпой примерно в трёх милях от города Карлом V, которого сопровождали французские послы и блестящая кавалькада знати. В свите герцогини Алансонской были епископ Санлисский, сенешаль Пуату, дю Белле, архиепископ Амбренский, президент Сельве и другие дворяне. Император приблизился к носилкам, где сидела Маргарита, со шляпой в руке и приветствовал её в самой почтительной манере.

В сопровождении Карла V, ехавшего рядом с её носилками, и в окружении испанской знати, сестра Франциска въехала в Толедо и была препровождена во дворец Диего де Мендосы, графа де Мелито, близкого родственника герцога де Инфантадо, где для неё и её свиты были приготовлены апартаменты. Император помог Маргарите выйти из носилок, а затем между ними состоялась предварительная беседа, длившаяся два часа. На следующий день ей была назначена официальная аудиенция. Согласно предыдущей договоренности императора с Франциском, никто из министров не должен был участвовать в этих важных переговорах. Карл, однако, решил воспользоваться этим условием в самом широком смысле, и недвусмысленно намекнул герцогине Алансонской:

— Любые беседы по политическим вопросам между нами, мадам, должны вестись конфиденциально.

Несколько пораженная этим заявлением, Маргарита горячо возразила:

— Но это может нанести ущерб моему достоинству и репутации, Ваше Величество.

Тем не менее, Карл настаивал на своём, и единственной уступкой, которой добилась принцесса, было разрешение, чтобы дама, которая проводит её до дверей императорского кабинета, будет дожидаться её снаружи до окончания совещания. Скорее всего, осторожного императора побудило к этому не желание насладиться беседой с Маргаритой без всяких свидетелей, а возможность впоследствии отказаться от любых обещаний, данных наедине. Позже герцогиня Алансонская несколько раз с негодованием упоминала об этом экстравагантном желании Карла, которое она считала одной из главных обид, причинённых ей во время пребывания в Испании.

Живость и грация Маргариты очаровали придворных императора: она находила лестное слово для каждого. Карл тоже был в восхищении от её живого ума, и, возможно, сожалел, что не получил её руки.

— Упомянутый император относился к мадам герцогине с величайшей учтивостью и проявил к ней больше дружеских чувств и благожелательности, чем к любой другой принцессе до этого, — сообщила Луиза Савойская парламенту, описывая приём, оказанный её дочери в Толедо.

Одновременно император созвал в Толедо кортесы. Туда также прибыли послы ведущих европейских держав: Англии, Ватикана, Португалии, Польши, Венеции, а также различных итальянских властителей, жизненно заинтересованных в договоре, который должен был быть заключён между императором и королём Франции. Министрами, избранными Маргаритой для оказания ей помощи в её нелегком начинании, были архиепископ Амбренский, президент де Сельве, верховный казначей Бабу, Делабарр, судебный пристав Парижа, епископ Тарба, и Байяр, впоследствии к ним также присоединились маршалы Монморанси и Брион.

В среду, 4 октября, Маргарита проследовала в императорский дворец, где император принял её наедине в своём личном кабинете, в то время как её дама осталась у двери, ожидая окончания переговоров. Прежде всего, принцесса потребовала руки Элеоноры Австрийской для своего брата, особенно настаивая на необходимости этого брака как единственно возможной основы для статей, которые будут предложены впоследствии. Франциск, как известно, хотел, чтобы Карл V «вернул» ему герцогство Бургундское в качестве приданого его сестры. Во-вторых, Маргарита предложила бессрочный отказ от прав, которыми обладала корона Франции на Неаполитанское королевство, герцогство Миланское, королевства Арагон и Валенсию, графство Барселону и суверенитет Генуи. Она также согласилась отозвать все претензии на Турне и прилегающую к нему территорию и вернуть город Эден императору. Ещё герцогиня Алансонская предложила выплатить Карлу компенсацию в размере 350 000 экю, долг Франции его деду, Фердинанду Католику. Кроме того, Франциск согласился отказаться от прав на графства Фландрию и Артуа. Статьи, касающиеся короля Англии и восстановления герцога Бурбона в его наследственном владении, тоже сохранялись. Если император откажется принять вышеуказанные условия, ему обещали заплатить любой выкуп за свободу Франциска и в этом случае последний обязался никогда не отстаивать свои права на территории, оспариваемые домом Габсбургов, силой оружия, но положиться на решение судей и арбитров. Эта уступка, однако, не должна была рассматриваться как обязательная для преемников короля.

Предложения о мире, сделанные герцогиней Алансонской, очень незначительно отличались от условий, ранее отвергнутых Карлом V. Единственными пунктами, по которым она пошла на уступки или превысила предложения, выдвинутые послами, было возвращение города Эдена и согласие Франциска передать свои претензии на герцогство Бургундское на рассмотрение его парламента и пэров.

С ледяным спокойствием выслушав Маргариту, император затем резко положил конец совещанию, сказав, что немедленно соберёт свой совет для рассмотрения её предложений и сообщит ей о результате завтра. Разочарованная своей первой беседой с ним, принцесса попросила проводить её к Элеоноре Австрийской, зная о её тайной неприязни к герцогу Бурбону. Однако её разочарованию не было предела, когда она услышала из уст самого Карла, что его сестра завтра должна отбыть из Толедо в паломничество к храму Святой Девы в Гваделупе. Опасаясь влияния Маргариты на неё, император специально решил удалить Элеонору, так как его совет ещё не принял окончательного решения, кому отдать её руку — королю Франции или его мятежному подданному. Что же касается самой Элеоноры, то для неё перспектива брака с Франциском, похоже, была более приемлемой. Якобы, она даже заявила брату-императору:

— Я никогда не выйду замуж за предателя, погубившего короля Франциска!

Вдовствующей королеве Португалии только что исполнилось двадцать семь лет. У неё были спокойные, выразительные черты лица, голубые глаза и густые мягкие рыжеватые волосы, которые составляли её главное очарование. Её лицо было полным и довольно бледным, а фигура и манеры, хотя и величественные, но лишённые той грацией, которая отличала герцогиню Алансонскую. Характер Элеоноры был серьёзным и даже склонным к меланхолии. К сожалению, она не обладала ни остроумием Маргариты, ни её обаятельными манерами, оказывавшими столь сильное влияние на ум Франциска. Однако её поведение и как женщины, и как королевы было безупречным. Элеонора была набожной, чувствительной и честолюбивой, и никогда не забывала о том, что она — старшая сестра могущественного императора из рода Габсбургов.

— Император повёл меня повидаться с королевой, своей сестрой, — сообщила Маргарита своему брату. — Я засиделась допоздна, а вечером снова отправилась навестить её, и она беседовала со мной в самой дружеской и приятной манере. Совершенно верно, что она (Элеонора) отправляется в своё путешествие завтра. Перед её отъездом я зайду ещё раз попрощаться с ней. Я полагаю, что она поступает таким образом больше из повиновения, чем в соответствии со своей собственной волей, поскольку они держат её в большом подчинении.

Несомненно, Маргарита была полна решимости максимально использовать свою возможность общения с Элеонорой, и постаралась разжечь в её сердце горячий интерес к судьбе Франциска. Так как вдовствующая королева Португалии быстро поддалась на ухаживания короля-рыцаря, считается, что она внесла немалый вклад своими настойчивыми просьбами к императору в окончательный исход переговоров. Возможно, Элеонора устала от необходимости во всём подчиняться своему брату, который даже дошёл до того, что занимался воспитанием четырёхлетней инфанты, её дочери. Хотя сама она занимала видное положение при испанском дворе и только что договорилась о браке своего брата с Изабеллой Португальской, своей прекрасной падчерицей, и во многих отношениях имела влияние на императора.

В то время как Маргарита дружелюбно общалась с императором и его сестрой, произошла острая ссора между французскими послами — президентом де Сельве, архиепископом Амбренским, казначеем Бабу, — и Государственным советом Империи. Во время аудиенции принцессы у Карла самые влиятельные члены его Тайного совета, вице-король Неаполя, граф де Нассау, канцлер Гаттинара, великий магистр императорского двора и дон Уго де Монкада встретились с французскими послами и угрожающе заявили, что Карл V полон решимости добиться восстановления своих прав, прежде чем освободить Франциска, и что он достаточно силён, чтобы потребовать возврата Бургундии, оккупированной Францией.

Сдержанность, проявленная французскими послами, в конце концов, заставили министров императора устыдиться своего поведения. Тем не менее, стороны продолжали обмениваться язвительными замечаниями. После чего совет разошёлся, так ничего и не решив, но враждебность министров Карла была настолько очевидной, что послы поспешили добиться аудиенции у герцогини Алансонской, дабы поделиться своими опасениями. Эта новость значительно усилила беспокойство Маргариты и она была возмущена тем, что императорский совет осмелился столь высокомерно отвергнуть её предложения, не удосужившись узнать мнение своего господина.

Вернувшись поздно вечером от сестры императора, Маргарита обнаружила, что её ожидает гонец Ланнуа, который сообщил ей, что Карл V крайне недоволен предложенным ему мирным соглашением, но если Франциск уступит ему виконтство Осер и округ Сен-Лоран в Неаполитанском королевстве, герцогство Бургундское и значительную сумму золотом, то, без всяких сомнений, он благосклонно примет такие условия. Вне себя от радости, что император, вопреки её ожиданиям, выразил готовность смягчить свои требования, принцесса вызвала архиепископа Амбренского и президента де Сельве и немедленно отправила их к Карлу с предложением передать ему в качестве выкупа за её брата Неаполь, Милан, Геную, Турне, Фландрию, Артуа, Хесден, виконтство Осер, округ Сен-Лоран и сумму в 500 000 золотых экю.

Приняв послов, император вежливо ответил:

— По мере того, как мадам герцогиня Алансонская увеличивает свои предложения, я должен уменьшать свои требования.

Эти ободряющие слова возродили надежды Маргариты и французских послов. Принцессе также доложили, что император заявил:

— Если она, наконец, решит сделать какое-нибудь заметное предложение для освобождения короля, то я, со своей стороны, сделаю что-нибудь такое из уважения и любви, которые к ней питаю, что приведёт её в изумление.

Рано утром следующего дня Маргарита нанесла третий визит вдовствующей королеве Португалии. Возможно, она уделила Элеоноре гораздо больше внимания, чем требовал этикет, но её тревога за брата была слишком сильной, чтобы позволить ей пренебречь любой представившейся возможностью услужить ему. Тем не менее, Карл V проявил крайнее неудовольствие, когда его министры доложили ему о переговорах герцогини Алансонской с его сестрой, и заявил о своей непреклонной решимости придерживаться одного важного условия, ранее выдвинутого взамен освобождения короля, — передачи Бургундии короне Испании.

Пока Маргарита всё ещё беседовала с Элеонорой, в апартаменты внезапно вошёл вице-король Неаполя, во-первых, чтобы сократить их беседу, а, во-вторых, отвести герцогиню Алансонскую к императору, чтобы услышать его окончательное решение по статьям мирного соглашения, которые она представила накануне. В сопровождении, как и прежде, только одной дамы Маргарита вошла в зал, где её ожидал Карл.

— Он отвёл меня в свой кабинет и там сообщил мне, — написала принцесса брату, — что очень желает Вашего освобождения и совершенной дружбы, и поэтому возражает против принятия решения по Бургундии; то есть, что он отказывается принимать в качестве судей Ваших пэров Франции и суд парламента. Он желает, чтобы дело было решено арбитражем, и попросил меня представить в письменном виде предложения с этой целью, в то время как он, со своей стороны, прикажет своему совету найти способ урегулировать все разногласия, и чтобы завтра и в субботу министры с обеих сторон встретились для обсуждения этого вопроса… Поэтому, монсеньор, я буду вынуждена остаться здесь на субботу; но я пошлю к Вам кого-нибудь, кто расскажет Вам, что делалось здесь каждый день, чтобы, прежде чем мы продолжим в этом вопросе, Вы могли быть осведомлены об их тонких уловках…

«Тонкие уловки» императора ни на миг не обманули Маргариту, которая с самого начала переговоров поняла неискренность намерений Карла и действовала соответственно. Решив, однако, терпеливо выполнять каждое его разумное требование, она согласилась на просьбу императора направить свои предложения в письменном виде Тайному совету.

На следующий день, в пятницу, 6 октября, французские послы и некоторые члены императорского совета собрались на совещание. Кроме герцогства Бургундского император теперь не постеснялся потребовать виконтство Оксон и округ Сен-Лоран, которые Маргарита предложила ему взамен на отказ от Бургундии. Вдобавок, он ещё желал получить Асти, древнее достояние Орлеанского дома.

Оставшуюся часть дня и весь следующий французские послы и министры императора провели в бесконечных спорах, но так и не пришли к компромиссу. Камнем преткновения послужило всё то же герцогство Бургундское. Возмущённая сверх всякой меры Маргарита, тем не менее, оставалась неизменно спокойной. Вечером первого дня её посетил Ланнуа, который, по-видимому, искренне сожалел о мерах, столь неожиданно принятых советом, в котором преобладали враги Франции. На следующий день герцогиня Алансонская отправила брату короткое письмо, которое явно демонстрирует её гнев:

— Монсеньор, если я не написала Вам раньше, то это из-за моего искреннего желания сообщить Вам новости о более приятных вещах, чем я до сих пор слышала или видела здесь; но, учитывая, сколь долго они задерживали меня, и связанные с этим формальности, я полна решимости встретиться с императором сегодня днём и потребовать окончательного завершения дела; тогда я не премину отправить Вам уведомление…

Говоря о беседах Маргариты с императором, Брантом утверждает:

— Она так смело и в то же время так учтиво говорила императору о его плохом обращении с королём, её братом, что он был совершенно подавлен; она показала ему его неблагодарность и преступление, в котором он был виновен по отношению к своему сюзерену из-за Фландрии. Она упрекала его в чёрствости сердца, в том, что он был так немилостив к столь великому и доброму королю; и в том, что подобное унижение не было способом завоевать благородное сердце, подобное сердцу короля, её брата, который, даже если он умрёт из-за жестокого обращения с ним, всё равно его смерть не останется неотмщённой, у него есть дети, которые однажды совершат возмездие.

— И если она так смело говорила с императором, — продолжает аббат, — она говорила ещё худшие вещи в его совете, у которого она получила аудиенцию; но там она снова одержала победу своей приятной и прекрасной речью, произнесённой с изяществом, в котором она преуспела; и она так умело подбирала слова, что казалась скорее приятной, чем отвратительной и доставляющей хлопоты, будучи красивой, молодой вдовой сеньора Алансонского в расцвете лет. Все эти качества очень эффективны для того, чтобы склонять к себе жёстких людей. Она рассказала, в конце концов, так много, и её доводы были признаны настолько вескими и уместными, что она оставалась в большом почёте у императора, его совета и двора.

Однако, по словам самой Маргариты, ей пришлось испытать последствия «небольшой чести, но большой недоброжелательности, проявленной Карлом и его советом». Совещание между послами и имперскими министрами завершилось в субботу, 7 октября, и когда герцогиня Алансонская получила их отчёт, она сочла его противоречащим интересам своего брата. Император, по совету своих приближённых, неуклонно отвергал условия, предложенные сестрой Франциска, и настаивал на немедленном получении герцогства Бургундии в своё владение, а также отказался дать согласие на брак между своей сестрой и королём, одновременно требуя обручения дочери Элеоноры, инфанты Марии, с дофином.

В конце концов, Маргарита и её совет приняли решение отправить архиепископа Амбренского и казначея Бабу в Мадрид в следующий понедельник, чтобы сообщить эти дурные вести королю и запросить его чёткие инструкции. Затем принцесса, чтобы недвусмысленно выразить своё глубокое неудовольствие, покинула дворец, назначенный императором для её проживания, и удалилась в женский монастырь Нуэстра-Сеньора-де-Кармель. Там она заявила, что намерена оставаться в строжайшем уединении до возвращения послов из Мадрида. Поступок Маргариты немало удивил императора: она даже не снизошла до того, чтобы возразить ему, не попыталась при личной встрече побудить его смягчить суровость требований, выдвинутых его советом, и также не пошла на то, чтобы умилостивить кого-либо из дворян, наиболее облагодетельствованных его вниманием. Однако полная приостановка переговоров была не тем, чего он желал.

В ответ Карл V послал к ней вице-короля с протестом, который заявил от имени своего господина, что она наносит ущерб делу своего брата, оставаясь в стороне, и посоветовал ей во что бы то ни стало обратиться к императору с просьбой предоставить ей немедленную аудиенцию. Послав за епископом Санлисским, Маргарита отправила его к Ланнуа со следующим ответом:

— Я ещё ни разу не ходила в гости без приглашения; поэтому, когда император решит послать за мной, меня найдут в монастыре.

Она также приказала епископу сообщить вице-королю, что удалилась в монастырь, «дабы показать всем, что если она даже не посоветовалась с императором, то её высокий ранг позволяет ей сделать это, в то время как слугам непозволительно вмешиваться в дела их господина, который пообещал королю, что будет общаться с ней наедине».

Ответ герцогини Алансонской, переданный Ланнуа, усилил опасения императора, что она может вернуться в Мадрид. Беспокойство, которое испытывал Карл, было замечено некоторыми из придворных Маргариты, которые не замедлили сообщить об этом своей госпоже. Это известие заставило принцессу продолжать держаться в стороне, особенно, когда она обнаружила, что некоторые вельможи императорского двора принялись ухаживать за её дамами, чтобы побудить её через них занять более покорную позицию по отношению к императору.

На следующий день Маргарита сообщила своему брату об этой забавной попытке Карла заставить её выйти из уединения.

— Каждый говорит мне, что любит короля, но я не чувствую этого! — с возмущением добавила она в личной записке к Монморанси, который должен был вручить её письмо Франциску. — Мой кузен, как бы они не притворялись, тем не менее, настолько сбиты с толку, что не знают, что сказать. Я только опасаюсь их медлительности; но, передавая моё письмо, скажите королю, что я нахожу их причуды настолько жалкими, что они даже вселяют в меня надежду…

Глава 13

Дорога домой

Приезд Маргариты в Испанию вдохнул в короля новую жизнь. Её протеже Монморанси разделял оптимистические надежды своего царственного господина. Все приближённые Франциска тоже верили, что только «мадам Маргарита» способна осуществить освобождение короля.

Однако послы, прибывшие в Мадрид за инструкциями, развеяли оптимизм короля. Когда архиепископ Амбренский вручил ему письма сестры и статьи, от которых зависела его свобода, Франциск понял, что переговоры герцогини Алансонской привели лишь к повторению требований, которые он с таким негодованием отверг в Пиццигеттоне. Поэтому, вместо того, чтобы расчленить Францию, король решил умереть узником, что вызвало восхищение и уважение его собственных подданных и испанцев.

— Я огорчён тем, что то, чего Вы от меня требуете, не в моей власти исполнить; ибо это не моя вина, если я не был и никогда не буду Вашим другом… — гордо ответил он императору.

В среду, 11 октября, послы попрощались со своим государем и отправились в обратный путь в Толедо. Франциск также передал с ними письма своей сестре, в которых ей предписывалось без промедления вернуться в Мадрид. Со смешанным чувством восхищения и печали она выслушала рассказ о стойкости своего брата и о том, как быстро и благородно он принял решение. Ответ короля был немедленно доведён до сведения Карла V, и чтобы сделать разрыв ещё более впечатляющим, Маргарита потребовала прощальную аудиенцию перед своим отъездом.

Отказ короля ратифицировать договор вызвал разногласия в императорском совете: одни готовы были пойти на уступку Франциску, а другие — сделать его вечным пленником. В конце концов, было решено стоять на своём и позволить герцогине Алансонской и послам покинуть Толедо. Карл льстил себя надеждой, что весёлый и непостоянный Франциск быстро устанет от плена, и что лучший способ добиться своего — сделать вид, что король останется в Испании навечно.

Маргариту переполняла печаль из-за столь неудачного завершения её переговоров, но она слишком близко к сердцу принимала интересы своего брата, чтобы советовать ему идти на уступки, столь губительные для его королевства.

Император выехал из Толедо в Аранхуэс на следующий день, и вполне вероятно, что герцогиня Алансонская отправилась обратно в Мадрид ранним утром после его отъезда. Прибыв туда 16 или 17 октября, она обнаружила, что король всё ещё сильно страдает от лихорадки и прикован к постели.

Тем временем симпатии всей Европы по-прежнему были на стороне Франциска и его сестры, а прославленный Эразм попытался утешить её в этот период невзгод:

— Я долго не решался Вам писать, но, наконец, уступил силе той необыкновенной симпатии, которую я питаю к Вам… уже давно восхищаюсь я и любуюсь теми высокими дарами, которыми наградил Вас Господь: осторожность, достойная философа, целомудрие, умеренность, благочестие, несокрушимая сила духа и удивительное презрение к суете мира сего. Если Вы спросите меня, откуда я Вас знаю, я, который никогда даже не видел Вас, скажу Вам, что многие Вас знают по портретам, не имея счастья видеть Ваше Высочество. А мне хорошие и учёные люди описали Ваш ум гораздо вернее любого портретиста. Вы не должны сомневаться в моей искренности… я не льщу Вашему могуществу, ибо не хочу от Вас ничего другого, кроме взаимной симпатии…

Однако Луиза Савойская с неописуемым ужасом восприняла известие о приостановке переговоров с императором. Возвращение болезни короля также вызвало волнение по всей стране. 14 октября, в день отъезда Маргариты из Толедо, четверо всадников, одетых как курьеры, проскакали по улицам Парижа до Дворца Правосудия, где собрался парламент, и провозгласили:

— Король умер!

Затем, пришпорив своих лошадей, всадники ускакали с бешеной скоростью, объявляя о смерти Франциска всем, кого они встретили на своём пути. Парламент немедленно распорядился арестовать преступников, однако те, к сожалению, скрылись. Узнав о панике, охватившей Париж, регентша поспешила заверить двор и парламент о выздоровлении своего сына, и снова отбила все попытки последнего ограничить её власть.

Маргарита тем временем оставалась в Мадриде, ухаживая за своим больным братом. Убеждённая в том, что ей больше нечего надеяться на императора, она тайно разработала план бегства короля.

— Монсеньор, что бы ни случилось, мы найдём способ освободить Вас! — постоянно заверяла она брата.

Красота и приветливость принцессы произвели глубокое впечатление на чернокожего раба, в чьи обязанности входило приносить в покои короля воду и дрова, и он был готов на всё ради его сестры. Поэтому Маргарита придумала, чтобы её брат вечером поменялся одеждой с негром, испачкал лицо и руки сажей, после чего спустился бы вместо него во двор и смело вышел за ворота замка. А там его будут ждать быстрые скакуны. Чтобы избежать разоблачения, раб должен был лечь в королевскую постель и изображать больного. Однако из-за несчастного случая этот план провалился. Случилось так, что за два дня до бегства короля сеньор де Ла Рошло, брат маршала де Монморанси, и Клермон, личный секретарь Франциска, поссорились по какому-то пустяковому поводу. В пылу спора сеньор де Ла Рошло настолько забылся, что ударил своего противника. Вне себя от ярости, последний обратился к королю, чтобы потребовать возмещения ущерба или наказания нападавшего. К сожалению, Франциск отказался вмешиваться. Вне себя от ярости из-за нанесённого ему унижения секретарь решил отомстить королю. Поэтому он тайно отправился в Толедо и, добившись аудиенции у Карла V, рассказал ему о заговоре.

Поведение императора в этом случае вполне соответствовало его характеру. Он приказал, чтобы показания Клермона были записаны и переданы начальнику охраны Франциска. Раба же, подкупленного Маргаритой, император приказал убрать, но помимо этого, предписал соблюдать строжайшее молчание в отношении этого дела. При этом Карл не высказал никаких упрёков королю, и, по-видимому, никогда даже не упоминал об этом предмете. Тем не менее, в глубине души он был глубоко возмущён поступком Маргариты и ждал случая отомстить ей.

Принцесса же, хотя и была разочарована, ни в чём не раскаивалась.

— Монсеньор, — писала она в одном из своих писем брату, — поверьте, что ничто не причинит мне боли, если потребуется оказать Вам услугу, даже если мой прах развеют по ветру, ничто не будет утомительным, трудным или огорчительным; напротив, всё будет казаться утешением, покоем и честью.

Наконец, Маргарита нашла выход из создавшегося положения, но не сразу решилась предложить его своему брату. Её новый план заключался ни много ни мало в том, чтобы предложить королю отречься от престола в пользу дофина под регентством Мадам. Так что в будущем императору придётся иметь дело с Луизой Савойской и её внуком, свободным и независимым монархом. В конце концов, ей удалось убедить Франциска приказать составить необходимые документы, в которых он заявил о невозможности добиться собственного освобождения из плена, и о своей решимости скорее умереть в тюрьме, чем принять условия, унижающие его королевскую власть. Затем он официально отказался от трона в пользу своего старшего сына со всеми вытекающими отсюда последствиями. И подтвердил регентство герцогини Ангулемской, «исходя из того, что мы и все наши подданные знаем, как велики её благоразумие, достоинство и доброта, исключительное рвение к защите религии, любовь и сострадание к нашим упомянутым подданным в сочетании с нежной и неоценимой привязанностью, которую она всегда питала к нам и нашим детям».

— В случае, если случится так, что наша упомянутая госпожа и мать, — добавил король, — по причине болезни или других препятствий, или смерти (от какого несчастья пусть Бог в своей милости и благости избавит нас) больше не сможет возглавлять правительство от имени короля, нашего старшего сына, или других наших детей; в таком случае мы желаем и предписываем… чтобы наша очень дорогая и горячо любимая сестра Маргарита Французская, герцогиня Алансонская и Беррийская, преуспела во всех вопросах, касающихся упомянутого управления королевством вместо нашей упомянутой госпожи и матери…

Документ заканчивался абзацем, в котором Франциск оставляет за собой право возобновить свои королевские права в случае своего освобождения (однако он не был ни опубликован, ни зарегистрирован парламентом, главным образом, из-за того, что ратификация Мадридского договора сделала его недействительными).

Затем король уволил большую часть своих придворных, приказав им вернуться во Францию и преданно служить Мадам и его сыну.

Между тем попытка Маргариты устроить побег своего брата усилила враждебность императорского совета к Франциску, в то время как сам Карл подумывал о том, чтобы задержать его сестру в Испании. Твёрдость и неустрашимость, с которой она защищала интересы короля, сильно задели императора. Со свойственным ему лицемерием он сделал вид, что не одобряет предложение тех из своих министров, которые хотели арестовать герцогиню Алансонскую под предлогом, что она участвовала в заговоре против него. Однако единственным доказательством участия Маргариты в заговоре были показания разгневанного секретаря Франциска. Поэтому Карл не решился сразу отдать приказ о её заключении в тюрьму.

Тем не менее, в его голове возник другой проект достижения своей цели, с помощью которого, как он предполагал, это могло быть осуществлено без большого общественного порицания. В свой черёд, Франциск осознавал опасность, которой подвергалась его сестра, и решил больше не откладывать прощания с ней. Ранее он отозвал своих послов из Толедо, намереваясь, чтобы они отправились обратно во Францию в свите герцогини Алансонской. Теперь же поручил им обратиться к императору с просьбой продлить срок пребывания Маргариты в Испании, а также просить, чтобы ей было предоставлено разрешение проехать на обратном пути через Наварру, что значительно сократило бы продолжительность её путешествия, вместо того, чтобы пересекать Кастилию и Арагон, дабы попасть во Францию через Руссильон. Но Карл V резко отклонил обе эти просьбы, добавив:

— Теперь у мадам герцогини нет больше повода оставаться с королём и, по нашему мнению, ей лучше без промедления вернуться во Францию.

Полный срыв переговоров, который он приписал влиянию Маргариты на Франциска, настроил Карла V против неё, и теперь ему не терпелось разлучить сестру и брата.

После своего отъезда из Толедо принцесса оставалась с королём ещё около месяца. Во Францию же она отправилась примерно 19 ноября, и увезла из Испании не приятные воспоминания, а, напротив, сильное возмущение двуличием императора.

— Я могу искренне сказать, что мне приходилось иметь дело с людьми величайшего лицемерия и настолько малопочтенными, насколько это возможно, — написала она Жану де Бриону, канцлеру герцогства Алансонского. — Иногда они говорили мне хорошие слова, но в следующий момент всё забирали обратно…

Маргарита распрощалась с братом очень неохотно, но её мольбы не смогли отменить его твердого решения отправить её обратно во Францию. Это расставание стоило ей многих слез, и с тех пор в её стихах и других произведениях оно упоминалось как самый болезненный момент в её жизни.

На следующее утро во дворце Алькала она написала Монморанси:

— Всю ночь мне снилось, что я держу короля за руку; и я не хотела просыпаться, чтобы избавиться от этой восхитительной иллюзии.

Там же, в Алькале, принцесса встретилась с дворянином, посланным герцогом де Инфантадо, который попросил её почтить своим визитом его дворец в Гвадалахаре. Дон Диего де Мендоса был искренним другом Франциска и одним из самых горячих его почитателей, причём настолько, что навлёк на себя серьёзное неудовольствие своего повелителя.

— Если герцог хочет угодить императору, ни он, ни его сын не будут видеться с герцогиней и, тем более, разговаривать с ней, — заявил Карл.

Несмотря на это, Маргарита прибыла в Гвадалахару 21 ноября. Так как герцог Инфантадо был вынужден подчиниться приказу императора, гостью приветствовали его дочери, сестра и племянницы.

— Никогда не могла я представить, что окажусь здесь среди людей, испытывающих к королю такую горячую привязанность, которая стала для меня источником большого утешения, — сообщила она Монморанси.

Считается, что старшая дочь герцога Инфантадо, прекрасная донна Химена де Мендоса, питала романтическую страсть к Франциску и даже заявила:

— Если мне не позволят выйти замуж за короля Франции, я никогда и ни за что не выйду замуж за кого-либо другого и непременно стану монахиней!

Неизвестно, насколько это правда, но в 1526 году, когда Франциск обручился с сестрой императора, донна Химена приняла постриг и стала основательницей женского монастыря Пьета в Гвадалахаре.

Маргарита же, пока оставалась гостьей герцога Инфантадо, была окружена всеми почестями и вниманием, которые только можно было ей оказать. Сестра дона Диего, графиня Салдуэн, также была настроена благожелательно к королю и внесла большой вклад в смягчение суровости его заточения. Из Гвадалахары герцогиня Алансонская отправила через неё послание брату, в котором говорилось, «что она будет настойчиво молиться, чтобы, наконец, Бог даровал ему освобождение». Дочери герцога подарили Маргарите пару мулов с богатой попоной для её носилок.

Покинув дворец Инфантадо через несколько дней, она проехала расстояние в четыре лье и остановилась на ночь в местечке, название которого неизвестно, хотя, вероятно, это была Хита. На следующий день, 30 ноября, принцесса остановилась на ночлег в Ядраке, городке, расположенном в пяти лье от Сигуэнцы, куда прибыла на следующий день, 1 декабря. Таким образом, Маргарита не спешила покидать страну, где оставался её брат. Погода была очень холодной, и непрекращающиеся дожди сильно утомили её во время путешествия по неровным дорогам Кастилии. На каждой остановке своего эскорта и в конце дневного путешествия она писала письма брату, Монморанси, матери и министрам императора.

Тем временем Карл V был немало смущен тем оборотом, который приняли дела. Его согласие на прекращение переговоров было вызвано скорее желанием запугать Франциска, чем убеждённостью в невозможности компромисса. Также копия акта об отречении, который подписал король, случайно или намеренно попала в руки императора и вызвала неописуемый ужас в его совете. Воспрепятствовать тому, чтобы этот важный эдикт покинул пределы Испании — считалось делом первой необходимости, и Карл начал разрабатывать на этот счёт план со своим обычным коварством. Персонами, которым Франциск, вероятно, доверил бы этот документ для передачи во Францию, были или герцогиня Алансонская, или Монморанси. Если Маргарита уже направлялась домой под защитой охранной грамоты, подписанной самим Карлом, то прошение Франциска о том, чтобы отпустили из плена его маршала, находилось на рассмотрении тайного совета. Таким образом, Карл и его министры, по-видимому, решили возобновить переговоры об освобождении короля, чтобы Франциск по настоятельной просьбе императора призвал свою сестру назад в Мадрид. По истечении же декабря, месяца, который был концом срока, в течение которого Маргарите гарантировалось свободное перемещение по Испании, её решено было арестовать. В совете также были согласованы меры по аресту Монморанси, если он попытается покинуть Испанию. Французские послы всё ещё были в Толедо, и император, вероятно, через вице-короля Неаполя, искусно добился того, чтобы они попросили совет направить депутатов в Мадрид для переговоров с Франциском лично, поскольку предыдущие переговоры потерпели провал.

Если король согласился возобновить переговоры, хотя и без особой надежды, то отозвать свою сестру в Мадрид решительно отказался и дал ей категорический приказ продолжать своё путешествие как можно быстрее. Вполне вероятно, что со своей природной проницательностью, унаследованной от матери, Франциск разгадал замыслы императора, задумавшего отомстить Маргарите за её бесстрашное поведение при его дворе. Вести же переговоры от его имени с Ланнуа он поручил Монморанси.

Как только до Луизы Савойской дошла весть о возобновлении переговоров, она призвала своего сына принять все условия, предложенные императором, с тем, чтобы потом, оказавшись на свободе, он смог бы оспорить их. В свой черёд, смерть маркиза Пескары 29 ноября 1525 года во время осады крепости Милана заставила Карла V ещё больше стремиться к скорейшему подписанию договора с Франциском.

Тем временем Маргарита по-прежнему продвигалась очень медленно, не подозревая ни об опасности, ни о предательстве.

Обычно утверждается, что принцесса была обязана герцогу Бурбону тем, что избежала ареста. И что именно он, якобы, предупредил её о зловещих планах императора. Однако не существует и следа какого-либо намёка со стороны коннетабля, сделанного либо непосредственно Маргарите, либо через министров её брата. Скорее всего, её подозрения насчёт намерений Карла V возбудил приказ брата, полученный ею через Монморанси.

Выехав 3 декабря из Сигуэнцы, она воспользовалась затем гостеприимством герцога Медина-Чели, зятя герцога де Инфантадо, который также был сторонником Франциска. Приём, оказанный ей в Медине, был не менее пышным, чем в Гвадалахаре, о чём Маргарита не замедлила сообщить брату.

Тем временем три императорских посланника прибыли в Мадрид и были заняты ежедневными совещаниями с королём и Монморанси. Часто ошибочно утверждается, что это герцогиня Алансонская повлияла на решение своего брата принять требования Карла и выполнить впоследствии лишь то, что казалось ему целесообразным и разумным. Напротив, Маргарита советовала Франциску набраться терпения и повременить, «если они попытаются заставить его принять их необоснованные требования». Она, как и Луиза Савойская, и министры её брата, и даже значительное большинство членов императорского кабинета, была убеждена, что, столь жёсткий договор не может быть выполнен.

После подписания договора от Франциска требовали, чтобы он добился его принятия Генеральными штатами, которые король должен был немедленно созвать по возвращению во Францию, и заставил все парламенты по всему королевству принять и зарегистрировать его, а также добился его торжественного признания своим наследником, дофином, как только последнему исполнится четырнадцать лет. Если эти условия не будут выполнены, король должен был дать клятву, что вернётся в Мадрид. А пока двое его старших сыновей, дофин и герцог Орлеанский, должны были быть отправлены в Испанию в качестве заложников вместо Франциска, если только регентша не предпочтёт (добавил император в виде большой уступки) передать в качестве заложников вместо своих внуков двенадцать главных дворян королевства. Взамен же Карл V предложил королю руку своей сестры Элеоноры Австрийской, в которой так упорно отказывал ему раньше.

Покинув Медину-Чели, Маргарита отправилась в Монреаль, город на границе с Арагоном, расположенный примерно в пятнадцати милях от прежнего места. После отъезда из Медины она для большей скорости проделала остаток своего путешествия верхом. Дороги были в таком плохом состоянии, что во многих районах были почти непроходимы, и по мере того, как принцесса приближалась к горным районам Испании, холод становился всё сильнее. Франциск в своём протесте против Мадридского мирного договора осудил невежливое поведение императора по отношению к его сестре, вынудившего её совершить столь болезненное и утомительное путешествие в разгар зимы:

— …вышеупомянутая госпожа герцогиня в декабре месяце со своими фрейлинами, свитой кавалеров и своим багажом была вынуждена в разгар холода, снегопадов и заморозков пересекать королевства Кастилию и Арагон, графства Барселону и Руссильон, и въехать во Францию до истечения срока перемирия, поскольку император отказался дать ей разрешение для проезда через королевство Наварру, чтобы быстрее покинуть его владения; всё это было очевидным признаком того, что он хотел задержать указанную герцогиню Алансонскую в качестве пленницы вместе с её свитой на случай, если её обнаружат на территории Испании после прекращения перемирия.

Однако Маргарита, стремясь по приказу брата покинуть Испанию до конца декабря, похоже, не чувствовала усталости или не поддавалась ей, ибо, с состраданием описывая страдания своих дам, постоянно заявляла в письмах к Франциску, матери и Монморанси:

— У меня всё хорошо и меня беспокоят только дела короля!

4 декабря она остановилась на ночь в Бубьерке в Арагоне, и достигла Сарагосы, вероятно, около 6 декабря, проехав верхом более шестидесяти миль за два дня.

В это время регентша отправила искусного государственного секретаря Роберте в Мадрид, желая помочь королю в переговорах с императором. Не проходило и дня, чтобы туда не прибывали гонцы из Лиона. Такие же активные отношения поддерживались между Франциском и императорским двором в Толедо. Так, верховный казначей Бабу в своём отчёте о событиях в Испании перед парижским парламентом утверждал, что лично совершил путешествие между Мадридом и Толедо восемнадцать раз в течение пяти месяцев.

— …пусть никакая мысль о Ваших детях или Ваших территориях не останавливает Вашего возвращения, — умоляла сына Луиза, — ибо Ваше королевство нуждается в Вашем присутствии…. Поверьте мне, монсеньор, если бы я думала, что более длительное пребывание в плену было бы для Вас более почётным, я не стала бы давать Вам этот совет; но, видя, как необходимо Ваше присутствие для Ваших друзей и как мало впечатления производит Ваше длительное заключение на Ваших врагов, я не боюсь беспокоить Вас этим длинным письмом, умоляя Вас согласиться на всё, что им заблагорассудится предложить.

Столь настойчивые призывы матери, подданных и министров, и, наконец, любимой сестры Маргариты, побудили Франциска, наконец, пожертвовать своей рыцарской честью ради свободы.

19 декабря 1525 года король дал своим послам инструкции подписать Мадридский договор при условии, однако, последующей ратификации его регентшей. В этом документе он кратко излагает различные предложения, сделанные императору и которые Карл отказался принять, а именно: уступка Неаполитанского королевства, герцогства Миланского, Генуи, Турне и Турнезиса, Монтеня и Сент-Аманса, города и замка Эден, Фландрии и Артуа; помилование герцога Бурбона; выкуп в размере трёх миллионов золотых экю.

— К этим чрезмерным предложениям, — говорится далее в документе, — мадам герцогиня Алансонская добавила после своего прибытия уступку виконтства Оксон и округа Сент-Лоранс с выплатой дополнительной суммы в пятьсот тысяч золотых экю; но император всё ещё недоволен и требует уступки герцогства Бургундского в дополнение к вышесказанному. Король вынужден согласиться на это, а также предоставить в качестве заложников для исполнения договора двух своих старших сыновей или господина дофина с двенадцатью главными дворянами своего королевства; и обязуется исполнить все вышеуказанные условия в течении четырёх месяцев после своего освобождения при условии, что император, со своей стороны, согласится на брак мадам Элеоноры, королевы Португалии, с королём и даст ей в качестве приданого графства Оксон, Массон и Бар-сюр-Сен, а также — на брак инфанты Португальской, дочери упомянутой королевы, с монсеньором дофином.

Маргарита тем временем продолжала своё путешествие. 10 декабря она была в Сервере, и, примерно 14 числа того же месяца, в Игуаладе. Вероятно, именно там она получила весть о решении своего брата подписать Мадридский договор и жениться на вдовствующей королеве Португалии. После этого она написала Франциску письмо, чтобы выразить свою радость, и попросила разрешения вернуться в Мадрид.

Тем не менее, она продолжала двигаться вперёд и 17 декабря, вероятно, прибыла в Барселону. Вблизи от этого города её догнал гонец с письмами от короля, содержавшими благоприятные известия о его здоровье и, по-видимому, объяснявшими мотивы, побудившие его приказать маршалу де Монморанси отправить её из Испании со всей возможной скоростью. Поэтому Маргарита решила возобновить своё путешествие с удвоенной силой. Постоянно испытывая тревогу из-за предательства императора, она с утра и до наступления ночи оставалась в седле.

— …страх заставлял меня проявлять такое усердие, что каждый день в течение целого месяца я была верхом с шести часов утра до тех пор, пока не прибывала к своему ночлегу, — сообщила она своему канцлеру.

Несмотря на все трудности, Маргарита преодолела расстояние между Барселоной и городом Сальсесом, первым населённым пунктом на границе с Францией, за четыре дня, и прибыла в Сальсес 21 или 22 декабря, на девять или десять дней раньше срока, указанного в охранной грамоте.

В другом письме принцесса сообщает, что провела Рождество в городе Нарбонна.

Мадам написала своей дочери, что встретится с ней в Турноне, но Маргарита, которой не терпелось поскорее обнять свою мать, умоляла её «из любви к королю» добраться до Пон-Сент-Эспри. Луиза Савойская выехала из Лиона, как только услышала о прибытии дочери во Францию, но спешка и волнение вызвали у неё приступ подагры, заставивший её остановиться в Руссильоне, маленьком городке в департаменте Изер.

29 декабря Маргарита отправилась из Безье в Монпелье, откуда она снова написала брату:

— Монсеньор, чем дальше я углубляюсь в Ваше королевство, тем больше осознаю тот факт, что Вы всё ещё в Мадриде; ибо, хотя нельзя отрицать, что Ваше королевство в настолько хорошем состоянии, насколько можно пожелать, всё же оно напоминает тело без головы, которое оживёт, если Вы вернётесь, и умрёт, если этого не произойдёт.

В Монпелье принцесса встретилась с кардиналом Лотарингским и папским легатом, присоединившимся к её кортежу. Также навстречу ей выехали герцог и герцогиня Вандомские. В Низмесе она, вероятно, получила известие о недомогании матери и быстро продолжила своё путешествие вверх по Роне до Дузера, небольшого городка, расположенного вблизи от Монтелимара. В Дузере с Маргаритой произошёл неприятный инцидент: при выходе из носилок она поскользнулась и упала на землю, разбив колено до кости. Рана была очень болезненной, и, по словам вызванных хирургов, достаточно серьёзной, что заставило герцогиню Алансонскую провести день в постели.

Возобновила своё путешествие она примерно 6 или 7 января и прибыла в Руссильон на следующий день после своего отъезда из Дузера. Несмотря на то, что Мадам сильно страдала от недомогания, она встретила дочь с радостным волнением и вознесла хвалу Богу за её благополучное возвращение. Материнские объятия были Маргарите наградой за все её труды, опасности и лишения, которые она так мужественно преодолела во время того, что сама назвала своим «Великим путешествием в Великую Испанию».

Глава 14

Возвращение короля

Маргарита пробыла в Руссильоне едва ли пять дней, наслаждаясь душевным и телесным покоем, когда её внезапно вызвали в Блуа, где маленький Карл, герцог Ангулемский, заболел корью, заразив остальных своих братьев и сестёр, за исключением самой младшей, тёзки своей тётушки. Все дети короля были болезненными, но особенно хрупкой казалась принцесса Мадлен, наделённая редкой, изысканной красотой. При виде её личика с мягким взглядом карих глаз и изящной фигурки невольно возникали мысли о недолговечности этого прелестного создания. А так как у Маргариты ещё были живы воспоминания о страданиях принцессы Шарлотты, чей путь к преждевременной кончине начался тоже с кори, то она почувствовала сильную тревогу.

К сожалению, Мадам тоже чувствовала себя крайне плохо и не могла покинуть Руссильон. Но поскольку приступ подагры у неё был менее сильным, чем обычно, Маргарита попрощалась с матерью и отправилась в Блуа, чтобы ухаживать за своими маленькими племянниками и племянницами. По прибытии туда она обнаружила, что все дети уже начали выздоравливать, за исключением Карла. Принцесса Мадлен же проболела сравнительно мало, но корь для неё имела серьёзные последствия, поскольку, как и Шарлотта, она имела предрасположенность к туберкулёзу. Герцогиня Алансонская написала матери, чтобы та тоже приехала в Блуа и побыла вместе с детьми ввиду приближающейся разлуки с дофином и герцогом Орлеанским, которые должны были отправиться вместо Франциска в испанский плен. Однако из-за важных дел Луиза Савойская не могла сразу удовлетворить желание своей дочери. Она всё ещё оставалась в окрестностях Лиона, ожидая прибытия маршала Монморанси с текстом Мадридского мирного договора. Измученная тревогами регентша только спустя несколько дней сообщила своему сыну о болезни его детей и об их быстром выздоровлении. Как и мать, Маргарита тоже всегда заботилась о том, чтобы избавить своего брата от ненужных тревог, поэтому написала ему примерно в то же время:

— Господин дофин (Франциск) творит чудеса в учёбе и задаёт сотни тысяч вопросов кроме своих обычных школьных занятий… Господин д'Орлеан (Генрих) сейчас сидит, углубившись в свою книгу, и говорит, что он тоже полон решимости быть хорошим; но господин д’Ангулем (Карл) знает больше, чем все остальные, и делает и говорит вещи, которые для его возраста считаются поразительными… Маленькая Марго растёт, как я; она следует моему примеру и всегда отказывается болеть; мне говорят, что она становится очень грациозным ребенком и обещает быть намного красивее, чем когда-либо была мадемуазель д'Ангулем (сама Маргарита)…

В это время произошло событие, которому суждено было оказать большое влияние на дальнейшую судьбу Маргариты. Это был побег Генриха д'Альбре из замка Павии, где он содержался под строгим надзором с тех пор, как попал вместе с Франциском в плен к испанцам. Король Наварры предлагал императору большой выкуп, но все его предложения были отвергнуты. Карл V не желал освобождать принца, чьи притязания на корону Наварры стали причиной большого кровопролития, или, возможно, он ждал, пока переговоры с Франциском I не достигнут удовлетворительного завершения, чтобы потребовать от Генриха отказа от прав на его владения. У короля Наварры, однако, было мало желания полагаться на терпимость и милосердие императора.

— Он был принцем, наделённым исключительной изобретательностью и грацией тела и ума, восхитительного и тонкого, умевшего находить выход из самого безнадёжного положения, — пишет Пьер Ольхагарай в своей «Истории де Фуа, Беарна и Наварры», изданной в 1609 году.

Таким образом, ловко подкупив двух стражников, стоявших в прихожей его апартаментов, Генрих приказал тайно доставить ему верёвочную лестницу и решил попытаться сбежать через окно своей комнаты, которая находилась на ужасающей высоте в главной башне крепости. Около полуночи 20 декабря 1525 года он облачился в одежду своего верного пажа Франсуа де Рошфора, который лёг в постель своего повелителя. Затем Генриху с помощью верёвочной лестницы удалось добраться до основания башни. За ним последовали барон д'Аррос, беарнский дворянин, и камердинер, которым также удалось благополучно спуститься вниз. К счастью, ночь была тёмной и пленнику удалось незамеченным миновать двор замка, переполненный солдатами. За городскими стенами уже стояли осёдланные лошади и ждали проводники, с которыми Генрих помчался по дороге на Пьемонт.

Рано утром капитан гвардии вошёл в апартаменты короля Наварры, как он это обычно делал. Занавески королевской кровати были плотно задернуты, но когда офицер приблизился к ней, паж почтительно попросил его не беспокоить его господина, поскольку тот, якобы, из-за болезни только недавно заснул. Капитан удалился. Однако «сон» Генриха продолжался так долго, что, в конце концов, у тюремщиков возникли подозрения. Ближе к вечеру снова вошёл офицер охраны и, подойдя к кровати, отдёрнул занавеску. За королём Наваррским немедленно была снаряжена погоня, но он уже пересёк границу имперских владений. Не останавливаясь, чтобы отдохнуть или подкрепиться, Генрих не слезал с коня, пока не достиг Лиона, куда прибыл в канун Рождества 1525 года. Переодевшись, он предстал перед Мадам, которая приняла его с особым почётом. Маргарита тогда отсутствовала в Блуа, но по возвращении ко двору она встретилась с Генрихом в Лионе и радостно приветствовала его как старого друга своего брата. Хотя король Наварры был на одиннадцать лет моложе её, его доблестный поступок затмил в глазах принцессы все подвиги Бонниве, Монморанси и Бурбона. Она нашла утешение в беседе с человеком, который храбро сражался при Павии и был искренне предан её брату.

Генриху д’Альбре только что исполнилось двадцать два года. Черты его лица были красивыми, а осанка прямой и благородной. Его ум был развитым, а характер открытым, верным и рыцарским, как у Франциска. Он преуспел в атлетических упражнениях и превзошёл большинство придворных в борьбе, фехтовании и искусстве верховой езды. Большую часть досуга он проводил за чтением и отличался красноречием.

— Король обладал таким быстрым и живым умом, что превзошёл в этом редком даровании большинство образованных личностей той эпохи, — продолжает Ольхагарай. — Он отвечал послам, направленным к его двору иностранными принцами, с такой проницательностью и учёностью, что они были восхищены его красноречием. Поток его несравненной учёности обрушивался на них с такой стремительностью, что они были вынуждены укрыться в молчании из-за своей неспособности возвысить свои ответы до внезапных взлётов этого возвышенного и замечательного гения.

Вдобавок, Генрих проявлял терпимость в религиозных взглядах, и, будучи членом королевского совета, чтобы угодить Маргарите, использовал своё влияние на смягчение эдиктов, направленных против реформаторов.

Тесное общение с блистательной принцессой, каковой являлась герцогиня Алансонская, не прошло для него даром, и вскоре в сердце Генриха зародилась самая страстная привязанность к ней. Не теряя времени даром, он смело попросил Мадам даровать ему руку её дочери. Однако в тот период Маргарита была полностью поглощена предстоящими переговорами об освобождении своего брата, чтобы ответить на чувства короля Наварры. Тем не менее, Луиза благосклонно приняла его предложение, и приказала немедленно, 3 января 1526 года, составить брачный контракт своей дочери. На это её побудили серьёзные политические мотивы.

Тогда казалось, что плен Франциска вряд ли скоро закончится. В то же время, здоровье герцогини Ангулемской пошатнулось, и её силы с каждым днём убывали из-за тревог и мучений, связанных с повторяющимися приступами жестокой болезни. Хотя Маргарита была назначена королём преемницей регентши на случай, если необходимость вынудит Мадам сложить свои полномочия, она чувствовала, что её дочери понадобится защитник — тот, кто своим положением и талантами мог бы помочь ей внушить благоговейный трепет неспокойному парламенту и Сорбонне. А также, возможно, в противостоянии неуёмным амбициям герцога Вандомского, первого принца крови, который наверняка стал бы претендовать на участие в совете юного монарха.

Однако в конце января переговоры в Мадриде, к несчастью для короля Наварры, достигли кульминации, что побудило регентшу отложить бракосочетание своей дочери до возвращения Франциска, чтобы получить его согласие. Поэтому все приготовления к церемонии венчания, которую Мадам намеревалась отпраздновать до обнародования акта об отречении короля, были приостановлены. А Маргарита, которая в то время дала согласие на брак с Генрихом скорее для того, чтобы послужить интересам своей страны, без особого сожаления восприняла эту отсрочку, в отличие от короля Наварры, опасавшегося, что честолюбивый Франциск I пожелает для своей любимой сестры судьбы более возвышенной, нежели брак с его вассалом.

Тем временем французские послы в Испании подписали Мадридский договор, а 14 января 1526 года его должен был ратифицировать король. Собрав всё своё окружение

в той же комнате, в которой он несколько дней пролежал при смерти, Франциск для проформы выразил протест против условий, выдвинутых императором. После чего заявил, что данный договор противоречит его чести и достоинству и пообещал неукоснительно выполнять только те его условия, которые не противоречат прерогативам короны Франции и предложить достаточный выкуп императору за его сыновей.

Только после этого Мадридский договор был им подписан, скреплён королевской печатью и подтверждён под присягой на следующее утро королём и его послами в присутствии императорских полномочных представителей.

Последние немедленно покинули Мадрид, чтобы доставить договор своему повелителю, в то время как маршал Монморанси отправился в Лион с охранной грамотой, действительной до 30 января. Хотя Карл не знал о тайном протесте Франциска, тем не менее, он опасался, что Мадридский договор будет отвергнут Государственным советом Франции, а регентша обнародует акт отречения своего сына от престола. Получив достоверную информацию о том, что этот важный документ не был доставлен во Францию герцогиней Алансонской, а был передан Монморанси, император немедленно отдал приказы, предписывающие Рокандольфу, командующему испанским гарнизоном Перпиньяна, арестовать маршала, когда тот будет проезжать через этот город по пути в Сальсес.

Скорее всего, задержав Монморанси в Перпиньяне, Карл V в то же время отправил бы Мадридский договор через своих агентов во Францию для ратификации регентшей и её советом. Однако он не учёл проницательности Анна, который часто сталкивался с хитрыми уловками императорского кабинета. Поэтому вместо того, чтобы следовать маршрутом, предписанным императором для его безопасного проезда, маршал смело направился в королевство Наварру, миновал горный район и благополучно въехал во Францию через Беарн. Со всей возможной скоростью он прибыл в Лион 29 января и передал Мадам важные депеши, переданные ему Франциском.

Тем временем всё ещё пребывавший в Толедо Карл V отказался ратифицировать договор, пока король предварительно не согласится предоставить герцогу Бурбону власть над Провансом, а дофин и его брат не будут доставлены в Фуэнтеррабию и переданы под опеку императора до того, как Франциск покинет Мадрид. Однако эти требования были решительно отвергнуты королём.

Среди советников императора царили крайние разногласия и партия, враждебная королю, погрязла в протестах и заговорах, чтобы добиться отклонения Мадридского договора. Герцог де Бурбон также принимал активное участие в этих интригах: тайный совет частенько собирался в его резиденции в Толедо, дворце графа де Сифуэнтеса, для обсуждения мер, которые должны были быть представлены императору. Коннетабль с неописуемым огорчением наблюдал, как сестра Карла V с готовностью согласилась стать невестой Франциска, в то время как в руке Рене Французской или герцогини Алансонской ему было категорически отказано.

Молча выслушав протесты знати, император, тем не менее, продолжал колебаться. Однако известие о возобновлении болезни Франциска, наконец, побороло его нерешительность. Удручённый препятствиями, столь неожиданно и необоснованно воздвигнутыми для его освобождения, король снова слёг в постель с очередным сильным приступом перемежающейся лихорадки. Враждебная позиция, которую занял Карл после подписания Мадридского договора, была расценена им как свидетельство намерения навсегда замуровать его в мрачных башнях Алькасара. Однако страх императора привёл к благоприятным переменам в положении Франциска.

Повинуясь приказу своего повелителя, Ланнуа предстал перед Франциском рано утром в воскресенье, 20 января, в сапогах, шпорах и плаще, прибыв верхом из Толедо. Без малейших церемоний он подошёл к кровати, на которой почивал король, и, к изумлению последнего, сообщил:

— Монсеньор, я прибыл сюда по приказу Его императорского Величества как доверенное лицо мадам Элеоноры, чтобы обручиться с Вами!

Франциск был слишком болен, чтобы возражать, и церемония была проведена с большой поспешностью, вероятно, епископом Санлисским, который постоянно находился при своём королевском повелителе. Затем вице-король откланялся и поспешил назад в Толедо. Его доклад о здоровье Франциска ещё больше усилил опасения императора, который счёл необходимым немедленно созвать свой совет, чтобы снова обсудить Мадридский договор.

Когда ораторы исчерпали своё красноречие, император обратился к Гаттинаре и твёрдым голосом приказал ему:

— Скрепите документ печатью, канцлер!

На что Гаттинара, поднявшись, почтительно ответил:

— Простите, Ваше Величество, но я не могу!

Однако Карл V тоже не мог дольше удерживать Франциска I в плену, ибо не хотел, чтобы европейские монархи считали, что он совершает насилие и стремится полностью поставить Францию на колени даже после того, как король принёс рыцарскую клятву. Поэтому он молча взял печать у канцлера и собственноручно приложил её к договору. К чести императора следует отметить, что он не выразил никакого возмущения отказом Гаттинары подчиниться его воле. На следующий день Карл покинул Толедо, чтобы навестить свою сестру Элеонору, которая все еще находилась в Талавере, вероятно, для того, чтобы объявить ей:

— Отныне Вы — королева Франции!

Ночью, последовавшей за отъездом Ланнуа, в мадридском Алькасаре вспыхнул пожар, уничтоживший значительную часть одного крыла императорского дворца. Пламя проникло в покои Франциска. Поэтому было признано необходимым вынести оттуда всю мебель и снять со стен все аррасские драпировки. Тем не менее, начальник стражи грубо отказался разрешить перевести своего королевского пленника в другое помещение, несмотря на настоятельную просьбу архиепископа Амбренского.

Однако строгость, с которой обращались с королём, несколько ослабела после его выздоровления, и ему было разрешено наносить визиты в городе, а также совершать паломничества в различные монастыри.

В ожидании того, когда его представят невесте, в понедельник, 28 января, Франциск отправился в церковь Нотр-Дам-де-Туш в своих носилках, чтобы отслужить вечерню и поблагодарить за своё выздоровление. Жители Мадрида с энтузиазмом приветствовали его во время его пребывания в церкви и по возвращении. На следующий день он прослушал мессу в частной часовне дворца некой графини, имя которой не сохранилось, хотя, вероятно, это была графиня Салдуэн, сестра герцога де Инфантадо, одна из самых преданных поклонниц Франциска в Испании. Король пообедал и провёл вторую половину дня в обществе вышеуказанной дамы, а вечером он сопроводил её в монастырь, где по просьбе монахинь прикоснулся более чем к тринадцати больным золотухой.

Тем временем император всё еще откладывал свою поездку в Мадрид. Карла V терзали сомнения:

— Будет ли наш договор с королём Франциском выполнен буквально?

Он с тревогой ожидал известий из Франции. Однако там не возникло ни малейшего ропота или протеста по поводу его суровых требований. Наоборот, они были приняты и Государственным советом, и парижским парламентом с молчаливым согласием. Тем не менее, эта покорность вызвала у императора и его совета ещё большие подозрения. Аналогичным образом, бургундские штаты тоже не проявили никаких признаков недовольства договором, который передавал их герцогство во владение дома Габсбургов. Такое поведение вытекало из секретных инструкций регентши и советов её дочери. Причём рвение Луизы Савойской было так велико, что она выехала из Блуа в сопровождении Маргариты и двух маленьких принцев, которых должны были отправить в качестве заложников в Испанию прежде, чем император посетил Мадрид, чтобы официально объявить Франциску о его освобождении.

Карл V зашёл слишком далеко, что отказаться от своего слова, хотя сделал бы это при малейшей возможности. Поэтому в масленичный вторник, 13 февраля, он прибыл в Мадрид, и был принят Франциском у ворот Толедо в сопровождении 200 стражников и 300 пехотинцев. Подозрительный император не решился избавить своего пленника от надоедливой охраны до последнего. Даже когда он проезжал по улицам Мадрида бок о бок с Франциском или совещался с ним наедине, короля неизменно сопровождал отряд стражи.

Жадность, с которой Карл V проявлял настойчивость в своих требованиях до самого последнего момента пребывания Франциска в Испании, поражает. При каждой беседе с королём он, не смущаясь, просил о большем. Например, о поместье для одного из своих фаворитов, или пенсии, или ещё какой-нибудь привилегии. Во время своей первой беседы с Франциском император сообщил ему о том, что даровал Бурбону пожизненную инвеституру на герцогство Миланское и напомнил королю об его обязательстве восстановить коннетабля в его владениях во Франции. Более того, он попросил назначить коннетаблю пенсию в размере 20 000 ливров в ожидании решения парламента Парижа о притязаниях того на Прованс. При этом Карл V снисходительно добавил:

— Если Ваше Величество сочтёт нежелательным самому выплачивать ему пенсию, Вы можете внести её в нашу казну, откуда она будет доставлена герцогу.

В ответ Франциск, чья рыцарская вера в великодушие императора была сильно подорвана, без колебаний обещал всё, не имея ни малейшего намерения сдержать своё слово после возвращения во Францию. Тогда, желая проверить степень уступчивости короля, Карл попросил его, в качестве особой милости, дать согласие на превращение Прованса в независимое владение для герцога Бурбона. Но у короля хватило ума и присутствия духа ответить прямым и решительным отказом на это требование. Многие испанские вельможи последовали примеру своего повелителя и тоже домогались у Франциска даров и милостей, так что, если бы король выполнил многочисленные обещания, данные им во время пребывания в Испании, от Франции мало что бы осталось.

В пятницу, 16 февраля 1526 года, император в сопровождении Франциска покинул Мадрид. Они вместе пообедали в местечке под названием Сент-Йестафе и оттуда направились в Торрехон-де-Веласко, мощную крепость, расположенную в нескольких лье от Мадрида, где провели ночь. Франциск путешествовал в окружении своего обычного эскорта. Не удовлетворившись этим публичным проявлением недоверия к королю, с которым он только что подписал мирный договор, Карл V приказал выдвинуть к мадридскому Алькасару батальон пехоты, так что эти войска вошли в Торрехон вместе с Франциском с барабанным боем и развевающимися знамёнами.

На следующий день, в субботу, 17 февраля, император проводил Франциска в Ильескас, где находилась в то время Элеонора Австрийская. Королева в сопровождении Жермены де Фуа, вдовствующей королевы Арагона, и графини Нассау, а также коннетабля Кастилии дона Эрнандеса Веласко, приняла своего брата и короля Франции у подножия лестницы, ведущей на большую галерею замка.

Как только император представил Франциска своей сестре, Элеонора сделала глубокий реверанс и наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Однако тот галантно обнял свою невесту, и, к большому удивлению придворных, заявил:

— Я хотел бы, чтобы Вы целовали мне не руку, а губы.

Затем, предложив ей свою руку, король повёл её в зал. За ними последовали император и вдовствующая королева Жермена де Фуа. В верхнем конце зала под богатым возвышением стояли четыре стула: Франциск сел рядом с Элеонорой, а Карл V посадил Жермену, по слухам, свою любовницу, справа от себя. Между этими королевскими особами завязалась церемонная беседа, после чего было устроено грандиозное развлечение с танцами и пением. Затем император откланялся и в сопровождении Франциска вернулся в Торрехон, куда они прибыли не раньше часа ночи. На следующий день два монарха нанесли второй визит в Ильескас. Элеонора по просьбе своего брата с неподражаемой грацией станцевала испанскую куранту под бурные аплодисменты Франциска. Казалось, что утончённый вкус короля в целом был удовлетворён его беседами с сестрой императора, и он так тепло высказался по поводу её скорейшего прибытия во Францию, что Карл V начал больше верить в искренность будущего зятя.

На следующий день, в понедельник, 19 февраля, император официально сообщил Франциску, что он может отправиться в Фуэнтеррабию, где должен был состояться его обмен на маленьких принцев. Карл провожал короля около мили по дороге из Торрехона, и два монарха простились друг с другом с большой церемонией, демонстрируя привязанность и скорбь. Рассказывают, что перед тем, как они расстались, Карл внезапно остановил своего коня и, повернувшись к Франциску, сказал ему с вкрадчивой серьёзностью:

— Брат мой, теперь ты свободен, и твоей свободе больше ничего не угрожает. До сих пор мы общались друг с другом как принцы; давайте теперь поговорим как дворяне. Поэтому признайтесь мне по вере и чести истинного рыцаря, намерены ли Вы соблюдать наш договор?

Эта беседа состоялась под высоким крестом, стоящим на обочине дороги. Указав на него, Франциск снова принёс торжественную клятву выполнить договор в мельчайших деталях.

— Тогда, если Вы не сделаете этого, — заметил император, — я могу сказать, что Вы были так же неверны своей чести, как и договору?

— Можете сказать так, — ответил король, и с этими словами два монарха расстались.

Из Торрехона Франциска проводили в его старое жилище в мадридском Алькасаре. Император пообещал, что немедленно отправит его на границу, но по прибытии короля в Мадрид солдаты потребовали выплатить им задолженность по жалованью. Тогда Аларсон, начальник стражи, из-за мятежа отказался выполнять императорский указ до прибытия свежих войск для формирования нового королевского эскорта, настолько он боялся, что Франциск может воспользоваться недовольством солдат для побега.

В среду, 21 февраля, король, наконец, покинул Мадрид, где провёл самый тяжёлый период своего плена, и добрался до маленького городка Святой Огюстен, на расстоянии в восемнадцать миль. На следующий день он отправился в особняк, принадлежащий герцогу де Инфантадо, где его приняли с большим гостеприимством и великолепием. Дон Диего устроил грандиозную охоту для развлечения Франциска и тот застрелил оленя из арбалета.

Затем король отправился в Бургос. Однако, при приближении к французской границе, Ланнуа приказал усилить его охрану. В церкви Святого Себастьяна Франциску было отказано в привилегии, которая до сих пор предоставлялась ему: посещать мессу публично, и по приказу вице-короля служба прошла частным образом в королевских покоях.

По указанию Франциска канцлеру Дюпре была отправлена записка с перечислением подарков, которые он хотел преподнести испанской знати и другим лицам, которые служили ему во время его плена. Аларсону, начальнику гарнизона Мадрида, суровость дисциплины которого король часто испытывал на себе, достались серебряные столовые приборы, самые изысканные, какие только можно было достать, стоимостью в три тысячи экю. Король также пожелал, чтобы Мадам прислала ему цепочку тонкой работы стоимостью в две тысячи экю, а герцогиня Алансонская — золотой кубок стоимостью в тысячу экю. Капитаны гвардии и их лейтенанты, младшие офицеры двора, секретари вице-короля и Аларсона были награждены цепями, средняя стоимость которых составляла от двухсот до трёхсот экю. Самому Ланнуа были подарены поместья во Фландрии на значительную сумму. Некоему капитану, подарившему королю двух лошадей, Франциск отправил золотую цепь стоимостью в шестьсот экю.

Тем временем Элеонора Австрийская покинула Ильескас и в сопровождении коннетабля Кастилии медленно приблизилась к границе. Франциск написал императору из Святого Себастьяна с просьбой ускорить её путешествие, чтобы королева могла прибыть во Францию до Страстной недели.

Наконец, король достиг Фуэнтеррабии. На середине небольшой реки Бидассоа, служившей границей между Францией и Испанией, была пришвартована баржа. Около семи часов утра в субботу, 17 марта 1526 года, Франциск появился на левом берегу в сопровождении вице-короля Неаполя, коннетабля Кастилии и пятидесяти конных кавалеристов. Маршал де Лотрек в сопровождении восьмилетнего дофина и его семилетнего брата и такого же эскорта одновременно появился на французской стороне реки. Франциск, Ланнуа, Аларсон и коннетабль Кастилии с восемью солдатами сели в лодку и поплыли к барже. Лотрек и королевские дети, сопровождаемые таким же количеством охраны, поступили точно так же. Обмен произошёл за несколько секунд: король опрометью прыгнул в лодку Лотрека, которая немедленно направилась к французскому берегу реки. При этом Франциску даже не разрешили обнять своих детей, настолько испанцы опасались его зловещих замыслов. Было оговорено, что никто из королевской семьи и даже сама Мадам не должны приближаться к границе дальше Байонны.

Добравшись до берега, Франциск вскочил на резвого коня и, размахивая шляпой, воскликнул:

— Снова король!

После чего во весь опор поскакал в Сен-Жан-де-Люз. Его сопровождали президент де Сельве, епископ Санлисский и другие французские послы. Король пообедал в Сен-Жан-де-Люз, а затем отправился в Байонну, куда вступил около трёх часов дня под слёзы, аплодисменты и ликование народа. Он был публично принят регентшей, герцогиней Алансонской и всем двором с величайшей церемонией и великолепием. Прежде, чем предастся радости в обществе своих любимых матери и сестры, Франциск пожелал публично поблагодарить Бога за своё освобождение и благополучное возвращение в своё королевство. В сопровождении своего двора король отправился в собор, где отстоял всю торжественную службу.

Дофин Франциск и его брат Генрих, добравшись до испанской территории, были переданы вице-королём под опеку коннетабля Кастилии. Принцев сопровождала многочисленная свита, подобающая их рангу. Их наставницей была назначена мадемуазель де Шавиньи, поскольку считалось, что двум бедным детям во время их тоскливого изгнания понадобятся женское сочувствие и забота. Коннетабль Кастилии проводил принцев и их свиту в Витторию, где находилась Элеонора Австрийская, ожидавшая подтверждения Мадридского договора на границе с Францией.

На следующий день после прибытия Франциска посол императора при дворе регентши, де Прет, явился в Байонну, чтобы потребовать ратификации Мадридского договора. Тем более, что король обязался сделать это при вступлении в первый город своего королевства. Однако Франциск категорически отклонил это требование, сославшись на то, что сначала необходимо было получить санкцию бургундских штатов, прежде чем передавать герцогство имперским уполномоченным. Этот отказ поверг Ланнуа в ужас, поскольку подтвердил предсказания канцлера Гаттинары и его партии. Таким образом, оставив Элеонору и принцев в Виттории, вице-король в своём рвении выслужиться перед императором пересёк границу и, доверившись дружбе Франциска, явился в Байонну без охранной грамоты, чтобы убедить его выполнить договор. Но король настаивал на своём. Тогда Ланнуа отправился к своему повелителю в Гренаду, в то время как королева Элеонора вернулась в Ильескас, а дофин и герцог Орлеанский были доставлены под сильным эскортом в Вальядолид.

— Эти очаровательные, но несчастные дети… — пишет историк ХIХ века Милье в своей книге «Вражда Франциска I и Карла V», — вскоре были разлучены со своими слугами и заточены в замке Педраса, скрытом посреди гор, в котором их лишили не только свободы, но даже света и воздуха, отдали на погибель нужде, облачили в самые поношенные и старые одежды. Там жили они в обществе одной-единственной маленькой собачки и нескольких суровых стражников. В течение всех трёх лет заточения ни одна весточка не доходила до них с родины, ни одно упоминание об их семье, так что они даже не слышали ни одного французского слова. Они настолько позабыли родной язык, нравы и обычаи своей страны, что после мира, заключённого в Камбре, совершенно не понимали посланца, явившегося навестить их по приказу короля, так что тому пришлось учить их французскому языку заново.

Маргарита была на вершине блаженства из-за возвращения своего брата, которого она обожествляла и в котором воплощался её идеал. Стоит только прочесть её поэму «Корабль», написанную тогда, чтобы убедиться в этом:

Он тот, на кого любуются

земля, море и небо.

И земля ликует,

видя его блещущим

несравненной красотой.

Море смиряется перед его страшной мощью.

Небо опускается, покорённое любовью,

чтобы смотреть на того, чьи добродетели

так расхваливали ему.

Он говорит и обращается как господин,

достойный повелевать над всеми;

он всё знает…

Он прекрасен лицом и цветущ,

с тёмными волосами, высокого роста,

смелый, мудрый и отважный в битвах;

милостивый, мягкий и скромный в своём величии;

сильный, могущественный и терпеливый;

на земле он — как солнце на небе.

В тюрьме ли, в горе ли, в печали —

он всегда познаёт Бога.

В то же время Мадам, чьё состояние ранее вызывало опасение, сразу почувствовала себя здоровой. Франциск пробыл в Байонне шесть недель, а затем переехал в Мон-де-Марсан на пути в Коньяк, чтобы принять посольство, которое разгневанный император собирался отправить к нему. Перед своим отъездом из Байонны король заместил государственные должности, освободившиеся после ужасной битвы при Павии. Луиза Савойская намеренно воздержалась от присвоения этих высоких званий, чтобы её сын мог достойным образом вознаградить тех, кто проявил наибольшую верность в период его невзгод. Монморанси даровали пост великого магистра королевского двора и должность губернатора Лангедока. В то время как Брион был повышен, к большому неудовольствию Анна, до чина адмирала, освободившегося после смерти Бонниве. Также ему было доверено управление Бургундией, что вызвало протест посла Карла V, поскольку принц Оранский направлялся в Дижон, дабы исполнять обязанности имперского наместника в силу Мадридского договора.

Своей же энергичной матери король признался:

— Я не в силах выразить Вам достаточную благодарность и уважение!

Больших почестей или более широких полномочий он не мог ей даровать, но с этого момента министры Франциска I знали, что самое почётное место в Государственном совете, откуда Мадам противодействовала агрессивной политике императора, она не уступила, а разделила со своим сыном. И никто уже не вспоминал о том, что именно борьба Луизы Савойской против любовника привела к катастрофе при Павии и пленению короля.

Кроме того, Франциск пожизненно передал управление герцогством Алансонским и доходы с него своей сестре. Теперь Маргарита стала полновластной герцогиней Алансонской и Беррийской и графиней д'Арманьяк. Она пользовалась независимостью в пределах своих владений, назначала и увольняла чиновников, за исключением военных офицеров, замещала вакантные должности профессоров в колледжах и покровительствовала Церкви.

Глава 15

Новая любовь

Именно во время пребывания в Байонне Франциск I встретил новую любовь. После его отбытия в Италию Франсуаза де Фуа удалилась в свой замок Шатобриан и с нетерпением ждала возвращения любовника. Однако уже во время битвы при Павии король носил на своих латах и оружии цвета не своей официальной фаворитки, а фрейлины, поступившей на службу к Луизе Савойской незадолго до его отъезда. Речь шла о восемнадцатилетней Анне де Писле, дочери Гийома де Писле, сеньора де Эйли и капитана пехотной тысячи, стоящей в Пикардии. Таким образом, эта девушка происходила из древнего, но обедневшего рода.

Её внешность, описанная хронистом того времени, вполне могла вызвать живой интерес такого любителя прекрасного, каким был король:

— Анна нежна и свежа. Цвет её лица напоминает фарфор, светлые глаза похожи на весеннее небо, у неё золотистые волосы и стройное тело, как у сказочной феи…

Историк Дрю де Радье добавляет:

— Что же касается ума, то она была не просто приятной в общении, тонкой и интересной собеседницей, но и твёрдой в убеждениях, имела широкий кругозор и ценила искусство. Впоследствии её даже называли самой умной из красавиц и самой красивой из учёных женщин.

Кроме того, Анна была честолюбива и беспринципна. Среди других фрейлин она выделялась изяществом, остроумием и пикантной небрежностью в обращении с вышестоящими, которую Франциск находил неотразимо очаровательной, но которую Мадам не потерпела бы ни от какой другой менее обаятельной особы. Хитрая регентша сделала правильный выбор, ибо совсем не случайно мадемуазель де Эйли (или Писле) оказалась среди придворных, встречавших короля. Луиза, и раньше поставлявшая сыну любовниц, подумала, что эта склонная к интригам девица сможет полностью заменить графиню де Шатобриан.

— И когда Франциск подошёл к Анне, взял её за руку и стал нашёптывать ей любезные слова, регентша поняла, что сын её не будет скучать в одиночестве в свою первую ночь во Франции и что дела фаворитки совсем плохи, — утверждает Ги Бретон.

Однако по другим свидетельствам Анна сдалась не сразу. Медленно продвигаясь, королевский кортеж направился к Коньяку, родному городу Франциска. И только когда по пути двор остановился в Бордо, дело было сделано. К огромной радости короля, Анна, несмотря на свой юный возраст, «знала в любви всё, что могло привязать к ней мужчину».

Улыбки прекрасной фрейлины действительно на время изгнали из памяти Франциска как воспоминания о Франсуазе, так и о помолвке с сестрой императора. Влияние Анны на короля вскоре стало очевидным для придворных, которые не замедлили удовлетворить её честолюбие своим подобострастием, тем более, что Мадам не выказывала никаких признаков гнева или неудовольствия по поводу возвышения новой фаворитки. Более гибкая и ловкая, чем её предшественница, которая, полагаясь на своё высокое происхождение и поддержку трёх доблестных братьев, бросила вызов Луизе Савойской, — мадемуазель де Эйли демонстрировала безграничную покорность и почтение герцогине Ангулемской, в то время как Франциска уже больше не мучила горькая вражда между его матерью и любовницей. Что же касается Маргариты, то она ещё ранее уделяла значительное внимание Анне, чья образованность была выше, чем у большинства придворных дам, и которая, вдобавок, была склонна к реформистским доктринам, всегда сильно привлекавшим герцогиню Алансонскую. Перемены в положение фрейлины не оттолкнули от неё принцессу, которая из любви к брату часто шла на компромисс со своей совестью.

Тем временем Франсуаза де Фуа вместе с мужем занималась строительством нового корпуса в Шатобриане. Она была уверена, что король, оказавшись на свободе, немедленно вызовет её ко двору. Между тем шли дни, а вестей от любовника всё не было. И однажды до графини дошли слухи о том, что у Франциска появилась новая фаворитка. На следующий день она покинула мужа и отправилась навстречу королю, полная решимости навсегда избавиться от соперницы.

В тот момент, когда Франциск готовился выехать из Бордо, туда внезапно приехала его бывшая любовница. Можно представить себе ярость Луизы Савойской и затруднительное положение её сына. Его реакция была классической: он попытался обмануть Франсуазу и сделал вид, что был рад её приезду. Что же касается Анны, то она почуяла опасность и устроила королю настоящую семейную сцену, польстившую его тщеславию. Обрадованный этим, он поклялся новой фаворитке, что она для него — единственная на земле. А затем, дождавшись, когда мадемуазель де Эйли удалится на прогулку, быстренько доказал Франсуазе, что по-прежнему её ценит. Однако, приведя себя в порядок, графиня де Шатобриан заявила:

— Я прибыла сюда, сир, не для того, чтобы украдкой забавляться с Вами, а для того, чтобы убедиться, что Ваша любовь ко мне осталась неизменной!

— У Вас будет более выгодное положение, сударыня. Положение женщины, о которой сожалеют! — ответил со свойственной ему галантностью Франциск.

Именно этого Франсуаза меньше всего желала. Она отреагировала как женщина, которой нанесена рана в сердце, что гораздо больнее оскорблённой гордости:

Тебе ничтожная любовница досталась,

Я так тебя любила, волновалась,

Я думала — ты друг, но ошибалась…

Между фаворитками началась борьба не на жизнь, а на смерть, длившаяся около двух лет. В те дни графиня, которая, в отличие от блондинки Анны была, как известно, брюнеткой, решила развенчать в глазах короля свою соперницу в стихах:

Белый цвет так сильно выделяет пот.

Белый цвет весьма недолговечен.

А чёрный цвет волос и смуглость кожи

Величия полны и всех цветов дороже.

К несчастью для неё, король пылко и глубоко влюбился в мадемуазель де Эйли. Тем не менее, он ещё не полностью разлюбил и Франсуазу и метался между двумя фаворитками. В итоге графине де Шатобриан пришлось уступить первое место Анне и довольствоваться вторыми ролями. Она пошла и на этот унизительный шаг, но только потому, что её любовь была сильнее расчёта.

А король Наваррский усердно пытался завоевать благосклонность Маргариты. В течении нескольких недель находясь в обществе Генриха, принцесса вскоре почувствовала глубокую симпатию к нему. Во время пребывания двора во владениях Генриха д’Альбре она видела привязанность народа к своему государю, и, давая ему советы по обеспечению счастья его подданных, герцогиня Алансонская вскоре обнаружила, что их мысли и стремления совпадают. Вместе с тем, она старалась не поощрять своего ухажёра, так как Франциск неодобрительно отнёсся к его сватовству. Разгневанный тем, как с ним обращались в испанском плену, король обдумывал планы мести императору, в которых значительная роль отводилась Маргарите.

Первой его заботой после прибытия в Байонну было написать письмо Генриху VIII, полное выражений вечной признательности в ответ на его поздравления. Ибо именно твёрдой позиции английского короля Франциск I в значительной степени приписывал своё освобождение из плена и сохранение королевства. Обоюдные заявления о вечном союзе, которыми обменивались два монарха, вероятно, вызвали бы ужас в императорском кабинете, если бы там их прочитали.

То, что её брат при каждом удобном случае с удовольствием публично демонстрировал свою дружбу с англичанином, свидетельствует письмо Маргариты к канцлеру герцогства Алансонского:

— Если бы король Англии догадался хотя бы наполовину о любви и благодарности, которые он зажёг в сердце короля, его собственная привязанность усилилась бы; ибо король говорит, что если его тело принадлежит императору, то сердце и всё остальное, что у него есть, — королю Англии.

Возобновление тесного союза между Францией и Англией вдохновило двух монархов на желание вернуться к соглашению, заключённому на Поле золотой парчи, о браке дофина с Марией Тюдор. Последующий разрыв между французским и английским королями привёл к тому, что её рука, вопреки торжественной помолвке с сыном Франциска в соборе Святого Павла, была дарована Карлу V. Однако император, в свою очередь, нарушил договор с Генрихом VIII, женившись 10 марта 1526 года на Изабелле Португальской, и в это самое время был занят в Севилье празднованием своей свадьбы.

Ранее было решено, что сразу после церемонии обручения с дофином Мария Тюдор должна поселиться при французском дворе, чтобы получить образование под руководством Мадам в обществе своего будущего супруга. Поэтому Франциск немедленно отправил в Лондон епископа Тарбского, одного из друзей Маргариты, во главе великолепного посольства, чтобы привезти английскую принцессу в Париж.

Тем временем до ушей Франциска дошёл слух, или, скорее, кардинал Вулси, канцлер Генриха VIII, доверительно сообщил ему, что его господин намерен развестись со своей супругой Екатериной Арагонской, тёткой императора. Английский король хотел объявить свой брак незаконным на том основании, что не имел права жениться на вдове своего брата. Возможное объявление его единственной дочери Марии в этом случае незаконнорожденной заставило Франциска дать секретные инструкции епископу не настаивать на её немедленной отправке во Францию. Он также обязался помочь Генриху VIII получить папскую санкцию на его развод и заявил, что готов даровать англичанину руку герцогини Алансонской, а сам — жениться на принцессе Марии или отдать её руку своему второму сыну, герцогу Орлеанскому.

Вулси, посетивший Париж, с готовностью включился в этот проект, в то время как сама королева Екатерина, ни о чём не догадываясь, с радостью приветствовала предполагаемый союз своей дочери с королевским домом Валуа. Из Франции кардинал привёз для Генриха VIII портрет Маргариты во вдовьем платье, которое очень шло ей.

Когда епископ Тарбский публично потребовал разрешения английского короля и его совета на доставку Марии Тюдор в Сен-Жермен, кардинал Вулси ответил:

— Англичане будут относиться к отъезду своей принцессы из королевства с глубоким гневом и возмущением до тех пор, пока она не достигнет подходящего возраста для заключения немедленного брака с дофином, и поэтому мой государь не может выполнить требование короля Франции.

Епископ, естественно, не стал спорить и несколько дней спустя с согласия Вулси добился личной аудиенции у Генриха VIII и посоветовал ему:

— Ваше Величество должны немедленно подать иск о разводе со своей королевой Святому престолу, чтобы затем жениться на сестре христианнейшего короля.

Чтобы сделать свои увещевания более действенными, посол Франциска смело поднял вопрос о законнорожденности Марии, и намекнул, что преждевременная смерть сыновей Генриха VIII может быть объяснена Божественным недовольством его незаконным браком с вдовой собственного брата. Изобразив большое удивление, английский король после небольшого размышления пообещал назначить уполномоченных для изучения этого вопроса.

Однако епископ Тарбский не знал, что, хотя Тюдору действительно не терпелось разорвать брачные узы с Екатериной Арагонской, его рвение проистекало не из желания жениться на Маргарите, как полагал Вулси, а из желания возвести на трон красавицу Анну Болейн, фрейлину своей жены, которая в юности воспитывалась при французском дворе. При этом Генрих VIII также осознавал, что ему потребуется всё влияние Вулси в Риме, дабы получить согласие папы на расторжение его брака, в котором кардинал с негодованием отказал бы, если бы истинные замыслы его господина раскрылись. Отказ же Генриха VIII отпустить дочь во Францию объяснялся тем, что в этом случае Франциск мог бы воспрепятствовать его разводу из-за нежелания подвергать сомнению права Марии на английский престол. По этим причинам король Англии позволил Вулси приступить к переговорам о его браке с герцогиней Алансонской.

Несомненно, это вызвало нескрываемую печаль и отвращение Маргариты, тем более, что она уже успела привязаться к молодому королю Наварры. Как ни нежно Франциск любил свою сестру, в его привязанности к ней было что-то эгоистичное. В то время как принцесса шла на любые жертвы ради брата, с пылкостью заявляя:

— Поскольку я недостойна служить Вам, сир, в важных делах, то посвящу жизнь и энергию маленьким.

Принцесса вела себя на протяжении всех этих переговоров с большим благоразумием и достоинством. Хотя она была бессильна остановить их ход, тем не менее, чтобы словом или делом не подтвердить своё согласие на брак с Генрихом VIII, сочла необходимым на время удалиться в Аржантан.

Франциск же вместе с матерью переехал в Коньяк. Вскоре после этого с ним произошёл несчастный случай: король упал с лошади во время охоты, и в течение нескольких часов считалось, что его жизнь в опасности. Едва он выздоровел, как в Коньяк прибыли послы императора, чтобы потребовать от него ратификации Мадридского договора. Посольство состояло из вице-короля Неаполя, Уго де Монкады и Аларсона в сопровождении многочисленной свиты второстепенных персонажей. Осыпав Ланнуа почестями и знаками особого расположения, Франциск, тем не менее, снова отказался удовлетворить требования императора, пока бургундские штаты не уведомят его о своём решении. Тем временем при дворе в Коньяке вовсю плелись интриги и шли переговоры в связи с прибытием представителей от всех государств Италии, чтобы поздравить короля с обретённой свободой и узнать о его дальнейших политических планах. В присутствии итальянцев Франциск не сдержался и выразил своё возмущение неблагородным поведением императора по отношению к нему и его сестре. Выслушав его резкие слова в адрес Карла V, посланники итальянских держав больше не сомневались, что король выступит против него. Фактически, договор, направленный против императора, был заключён уже 22 мая 1526 года, ещё до прибытия бургундских депутатов, которых с таким нетерпением ожидали испанские послы. Папа Климент VII открыто объявил себя главой Священной лиги, к которой, кроме Франции, присоединились венецианцы, герцог Миланский, швейцарцы и флорентийцы. Союзники обязались не складывать оружия и не заключать мир с императором, пока дети Франциска I не будут освобождены из плена. Король Англии, в случае присоединения к договору, должен был получить в награду поместья в Италии, как и кардинал Уолси.

Во время этих переговоров бургундские депутаты прибыли в Коньяк и в присутствии императорских послов заявили, что Бургундия по своей склонности является французской, и что они никогда не согласятся перейти под власть Испании или Австрии. Поэтому депутаты объявили Мадридский договор недействительным в отношении их герцогства, и хотя признавали суверенную власть короля Франции, вместе с тем яростно отрицали его право передавать Бургундию какой-либо иностранной державе без их предварительного согласия. На основании этого заявления Франциск, наконец, озвучил свою позицию: созвав послов, он заявил о своём намерении сохранить за собой Бургундию, предложив взамен два миллиона золотых экю и точное выполнение остальных пунктов Мадридского договора. Когда вице-король доложил об этом императору, тот, вне себя от ярости, немедленно приказал соблюдать максимальную строгость по отношению к бедному маленькому дофину и его брату, и разослал своим послам категорические приказы отклонять любые предложения, которые мог бы сделать Франциск, за исключением буквального выполнения Мадридского договора.

Когда 24 июня 1526 года в Коньяке было официально провозглашено создание Лиги, императорские послы поспешили откланяться.

Хотя по просьбе сестры Франциск остановил уголовное преследование против Луи де Беркена, его всё ещё содержали под стражей в стенах епархиальной тюрьмы Парижа. Маргарита попросила Монморанси напомнить королю о продолжающемся заключении её камердинера и попросить о его освобождении. Маршал только что вернулся из Испании, куда его отправили, чтобы передать письма от Мадам и короля Элеоноре Австрийской, которая, по-видимому, была сильно огорчена тем, что её вынудили вернуться ко двору своего брата и занять там подчинённое положение при молодой императрице. Будучи благодарен Маргарите за свои новые посты, Монморанси исполнил её просьбу, тем более, что синдик Ноэль Беда успел за это время поссориться с Эразмом Роттердамским, который принёс жалобу королю. Из Коньяка Франциск направил обращение в парламент, требуя запретить продажу книг Беды, и обязал членов парламента осуществлять строгий надзор за Сорбонной и препятствовать распространению клеветы против Эразма. Синдик же по приказу короля был арестован и содержался под стражей в течение дня, после чего был освобождён под обещание являться всякий раз, когда будет сочтено целесообразным потребовать его присутствия. Несколько месяцев спустя Франциск придумал остроумную расправу над Бедой. Он приказал Сорбонне внимательно изучить опубликованные синдиком трактаты против Эразма и Лефевра.

— Мне сообщили, — объяснил король в своём письме, — что эта книга полна серьёзных ошибок; в одном я уверен, а именно, что она полна грубой клеветы — вещи более предосудительной, чем многие ошибочные доктрины.

Король был слишком сильно недоволен Сорбонной, чтобы заступничество Маргариты за Беркена потерпело неудачу. Франциск охотно воспользовался возможностью продемонстрировать превосходство королевской власти над обвинениями теологов. Был передан приказ об освобождении Беркена, который был встречен безоговорочным повиновением. Узнав об этом, герцогиня Алансонская тут же с благодарностью написала брату:

— Монсеньор, мое горячее желание повиноваться Вашей воле было достаточно сильным и без того, чтобы Вы удвоили мой пыл милосердием, которое Вам было угодно оказать бедному Беркену согласно данному Вами обещанию; а потому, совершенно несомненно, Тот, за чьё святое дело пострадал Беркен, благосклонно отнесётся к милости, которую Вам было угодно оказать Его слуге…

Не забыла она и про Монморанси:

— Благодарю Вас за удовольствие, доставленное мне освобождением бедного Беркена, которого я ценю и люблю, как себя, и потому Вы можете считать, что извлекли из тюрьмы меня лично.

Франциск был рад оказать услугу сестре за её преданность и любовь, так осязательно доказанные ему в последние месяцы 1525 года. Запретив сочинения Беды против Лефевра и Эразма, он разрешил напечатать «Беседы» последнего в количестве 24 тысяч экземпляров. Затем был выпущен на свободу Пьер Туссен, Корнелиус Агриппа получил возможность снова вернуться в Лион, а Мишель д’Аранд был восстановлен в своей должности «раздатчика милостыни» при герцогине Алансонской и возведён в сан епископа. Наконец, Жак Лефевр и Жерар Руссель были «с честью» призваны королём ко двору. Оба они поехали сначала к Маргарите — повидаться со своей покровительницей, и уже с ней вместе возвратились в Блуа. Вскоре Руссель, по рекомендации д’Аранда, получил звание придворного проповедника герцогини Алансонской, а Лефевра снова назначили хранителем королевской библиотеки и воспитателем Карла Ангулемского, младшего (и самого любимого) сына Франциска,

Таким образом, мечты друзей Маргариты, что «уже недалеко то время, когда во Франции наступит царство Евангелия», находили себе некоторое обоснование в действительности. Реформаторы подняли голову и смелее глядели в будущее.

В сердце же принцессы снова проснулась надежда на возможность обратить короля, а с ним и всю страну, в веру менее фанатичную, но более разумную и гуманную. В этой надежде её сильно поддерживал немецкий граф Сигизмунд Гогенлоэ, пять лет тому назад принявший лютеранство и мечтавший ввести его во Франции. 9 марта 1526 года Маргарита написала ему следующее:

— Я получила одно из Ваших писем в Испании, а другое… уже здесь, и оба они доставили мне немалое утешение, укрепив меня на пути истины, на котором я, однако, не так далеко ушла, как Вы полагаете. Относительно Вашего желания приехать во Францию, гонец сообщит Вам радостные вести, полученные мною сегодня. И так как Вы хотите повидать бедного пленника… то я Вам советую приехать в конце марта или в середине апреля, ибо тогда, я надеюсь, Вы найдёте нас уже всех вместе.

Однако в июле тон её письма изменился:

— Не могу Вам выразить моё огорчение… Королю было бы неприятно видеть Вас теперь. Причиной тому — опасения некоторых лиц, как бы это свидание не помешало освобождению королевских детей.

Кого она подразумевала под словами «некоторые лица»? Кто мог помешать исполнению её плана и внушить королю нежелание видеться с лютеранским графом? По всей вероятности, это был Монморанси. Враг лести и образец неподкупности, маршал по характеру был эгоистичным и холодным, поэтому неподдельную теплоту и восхищение он проявлял лишь по отношению к своей покровительнице, герцогине Алансонской. Однако преданность римской церкви, в конце концов, оказалась сильнее его благодарности и почтения к Маргарите. Постоянно находясь возле Франциска, причём в самых простых и близких с ним отношениях, Анн имел на него большое влияние, особенно усилившееся с тех пор, как смерть унесла другого любимца короля, адмирала Бонниве. Однако Монморанси не занял открыто враждебной позиции по отношению к Маргарите, и даже в мелочах старался услужить ей, понимая, что такое положение вещей для него выгоднее и безопаснее. В особенности в первое время после освобождения короля, когда ещё и у Франциска, и у всей Европы живы были воспоминания о недавнем бескорыстном служении принцессы интересам брата. Приобрести в ней явного врага не входило в расчеты хитрого царедворца, хотя он и не гнушался всячески подтачивать доверие к ней короля.

Вскоре после того, как Маргарита воссоединилась со своей матерью, двор переехал в Сен-Жермен-ан-Лэ, чтобы сменить обстановку для Мадам, у которой случился очередной легкий приступ подагры. Герцогиня Ангулемская проводила большую часть времени, отдыхая на своём диване и занимаясь рукоделием. Как только она поправилась, Маргарита переехала со своей матерью в Париж, в отель Тюильри.

В начале правления своего сына Луиза Савойская сочла обстановку дворца Турнель нездоровой из-за его близости к устью одной из крупнейших канализационных систем Парижа. Поэтому в 1519 году Франциск обменял своё поместье Шантелу неподалёку от Монлери на особняк, которым владел Николас де Невиль, сеньор де Виллеруа, расположенный возле Тюильри, и подарил его своей матери. Герцогиня Алансонская приказала расширить и украсить отель и с тех пор жила там всякий раз, когда бывала в Париже. Это, однако, случалось редко, поскольку её здоровье страдало от душного воздуха столицы.

Маргарита, тем временем, не подозревая о двуличии Монморанси, продолжала бдительно отстаивать интересы своего «друга». Как известно, в тридцать лет тот получил по её просьбе звание маршала Франции, а в тридцать четыре стал великим магистром королевского двора и губернатором Лангедока. Казалось, теперь ничто не могло удовлетворить его самые заветные амбиции, кроме супруги, чьё происхождение сделало бы честь первому христианскому барону Франции. Весной 1526 года герцогиня Алансонская собственноручно взялась вести переговоры о браке Анна. Нет сомнений, что если бы он доказал своё королевское происхождение, ему была бы дарована рука принцессы Рене Французской. Мадемуазель де Гиз тоже ещё оставалась незамужней, но по какой-то причине проект этого союза не был реализован. Взамен Маргарита предложила маршалу руку Мадлен Савойской, младшей дочери покойного Бастарда Савойского, графа де Виллар и де Тенде, которая жила при французском дворе и пользовалась большой привязанностью Мадам.

Монморанси с радостью согласился, и его бракосочетание с шестнадцатилетней девушкой было немедленно отпраздновано в Блуа в присутствии герцогини Алансонской. Луиза Савойская дала своей племяннице в приданое баронства Фер, Ганделус, Сен-Хилльер и Монберон. Хотя Мадлен Савойская не обладала большим личным обаянием, по свидетельствам современников, у неё были правильные и выразительные черты лица и величественная осанка. Характер же отличался серьёзностью и сдержанностью. Достойная супруга Монморанси старалась держаться подальше от вольностей двора и пользовалась безупречной репутацией. Набожная католичка, Мадлен регулярно и усердно исполняла свои религиозные обязанности. Благодаря своему здравому смыслу она так разумно расходовала средства на содержание великолепных дворцов Монморанси в Париже и в Шантийи, что вызвала восторг короля. Хронисты того времени упоминают имя Мадлен с глубоким почтением. Так, Брантом говорит:

— У этого великого дворянина (Монморанси) была супруга, одна из самых мудрых и добродетельных дам того времени, которых только можно было найти. Какие бы ни происходили перемены, или какие бы новые моды ни появлялись при дворе, она никогда не меняла свой наряд по старой французской моде — ниспадающая мантия с длинными рукавами, которые восхитительно подчеркивали величественность её поведения… Для месье коннетабля было большой удачей жениться на даме, находящейся в столь близком родстве с мадам регентшей и с королём.

Монморанси не отказывал в почестях своей супруге, и поскольку Мадлен считала ниже своего достоинства ревновать к тем знакам внимания, которые маршал оказывал другим дамам, в их доме царило согласие.

Интриги и тайные переговоры Франциска о браке своей сестры с английским королём продолжались всё лето 1526 года. Однако страсть Генриха VIII к Анне Болейн вскоре стала общеизвестной и обсуждалась на всём континенте. Герцогиня Алансонская остро чувствовала, насколько унизительным для неё было соперничество с бывшей фрейлиной за руку монарха, жена которого была ещё жива. И не скрывала от матери, насколько ей отвратителен этот брак, «долженствовавший совершиться за счёт благополучия несчастной королевы Екатерины Арагонской».

Привязанность к королю Наварры также бесконечно усилила беспокойство Маргариты бесцеремонными действиями брата. Переговоры французских послов в Англии в этот период были окутаны большой тайной, ибо Франциск, который хорошо понимал беспринципный и капризный характер Генриха VIII, изо всех сил старался не скомпрометировать себя. Наконец, он убедился, что если король Англии добьётся развода, Анна Болейн разделит с ним трон. Кроме того, Франциска убедили, вероятно, мать и Монморанси, что репутация его сестры значительно пострадает, если тайные предложения, которые он делал Вулси, чтобы добиться брака Маргариты с Генрихом VIII, станут известны после развода последнего с королевой Екатериной.

Что же двигало Анном? Заслуги маршала в деле освобождения Франциска ценились очень высоко, его влияние росло с каждым днем, тем более что те люди, которые могли успешно с ним соперничать, понемногу сходили со сцены: Луиза всё чаще болела, канцлер Дюпре старел, а из прежних близких товарищей короля оставались при дворе лишь немногие. Вскоре Монморанси встал во главе католической партии, которая не желала допустить брака между Генрихом VIII и Маргаритой. Сделавшись английской королевой, получив силу и власть, не станет ли она открыто на сторону реформаторов? И не склонит ли к тому же своего брата и своего супруга?

Правда, историк Мишле утверждает, что будто бы король уступил желанию Анны де Писсле, боявшейся влияния Маргариты на её брата и стремившейся удалить её от двора. Однако отношения между королевской фавориткой и герцогиней Алансонской всегда были хорошие.

Так или иначе, но во второй половине 1526 года Франциск I неохотно дал согласие на брак своей сестры с королём Наварры.

Официальная помолвка Маргариты, вероятно, состоялась примерно в ноябре месяце или в начале декабря во дворце Сен-Жермен-ан-Лэ, куда Мадам переехала из Парижа. После этой церемонии герцогиня Алансонская снова отправилась на юг, во владения Генриха д’Альбре. В письме, которое она написала графине де Ларошфуко, Маргарита говорит о себе как о «путешествующей в сопровождении короля Наварры». Сопротивление Франциска её браку, похоже, тогда не было полностью ещё преодолено, поскольку принцесса сообщила подруге, что в настоящее время не смеет пригласить никого из своих родственников на церемонию венчания.

— Моя кузина, — писала Маргарита, — вчера король Наварры решил, что я должна покинуть это место в следующую пятницу. В субботу я буду в Тарбе, где останусь, чтобы присутствовать на приближающемся празднике, а оттуда отправлюсь в Прей, где я намереваюсь немного погостить и надеюсь увидеть Вас там…

Прей, или Сен-Прей, где герцогиня Алансонская выразила намерение отдохнуть несколько дней, был маленьким городком в Лангедоке. Причиной её пребывания там, несомненно, было посещение сестры короля Наварры, Екатерины д'Альбре, которая приняла постриг в тамошнем монастыре. Всего же у её будущего мужа было четыре сестры: близнецы Мария и Екатерина стали монахинями, Анну обручили с графом д'Эстраком, старшим сыном графа де Кандаля, а Изабелла, красоту которой воспел поэт Маро, жила при дворе своего брата, и пока оставалась незамужней.

По возвращении Маргариты в Сен-Жермен её брачный контракт, наконец, был подписан братом. Этот документ был составлен под руководством Мадам 3 января 1527 года: «Ниже приведены статьи и договор о браке между высокородными и могущественными принцем и принцессой, монсеньором Генрихом, милостью Божьей, королём Наварры, сеньором Беарна, сыном высокородных и могущественных Жана и Екатерины, по той же милости покойных короля и королевы Наварры, герцога и герцогини Ганди, де Монблан и де Пенафьель, графа и графини де Фуа, сеньора и дамы Беарн и Бигорр, и мадам Маргариты Французской, единственной сестры короля, герцогини Алансонской и Беррийской, графини де Родд, дю Перш, де Лиль, виконтессы де Ломень и дамы де Божё».

При перечислении своих титулов Маргарита не называет себя графиней д'Арманьяк, поскольку её будущий муж тоже претендовал на эти земли, но в следующей статье контракта она передаёт ему свои права на графства Родд, де Фезенсак, де Пердрейк и де л'Иль, а также на виконтства Ломень, Овийяр, Жизмуа, и Авен. Принцесса также отказывается от доходов графства Перш и баронств Шатонеф и Сенонш, пожизненно предоставленных ей матерью в качестве свадебного подарка, от своего контроля над доходами герцогства Алансонского, и от своего наследства в размере 10 000 турских ливров, которыми она пользовалась как вдова герцога Алансонского. Маргарита дарит королю Наварры свою золотую и серебряную посуду на сумму в 45 000 ливров, доставшуюся ей от сестёр и сонаследниц герцога Алансонского, и оставляет за собой единоличный контроль над доходами и управлением «герцогства Беррийского, города и графства Бурж, а также владений Иссуден, Меан-сюр-Эвр, Дун-Леруа, Вьерзон с их поместьями и землями, их податями и доходами, которые король с момента своего радостного вступления на престол даровал своей сестре своей королевской властью». Король Наварры, со своей стороны, выделяет ей вдовью долю в размере 20 000 ливров от поместий в Беарне, и «обещает, кроме того, подарить мадам Маргарите богатые кольца и драгоценности сверх того, чем она владеет сейчас, на сумму в 10 000 экю». В случае кончины супруга принцесса должна была оставаться единственной воспитательницей и опекуном всех их детей, которых она могла бы ему родить, и регентшей королевства, княжеств, земель и сеньорий Наварры и Беарна до совершеннолетия своего старшего сына или дочери. Брачный контракт был засвидетельствован Жаном де Бриноном, канцлером герцогства Алансонского и Беррийского, сеньором де Форсом, верховным бейлифом Берри, и сеньорами Валлемером, Лестангом и Шастовье, должностными лицами, назначенными самой Маргаритой. В документе, подписанном, кроме короля, герцогиней Ангулемской и её секретарём Даррехери, также говорится, что герцогине Алансонской, как королевской сестре, присваивается титул «de France» (дочери Франции).

Церемония бракосочетания Маргариты и Генриха д’Альбре состоялась 24 января 1527 года в Сен-Жерменен-Лейе, в той самой часовне, где когда-то Франциск венчался с принцессой Клод. Из-за пленения юных принцев и «бесчестного» нарушения Мадридского договора, это событие не было отмечено какими-либо чрезвычайными торжествами. Правда, Франциск устроил грандиозный пир и великолепный турнир, который продолжался около восьми дней, после чего гости разъехались.

Тем не менее, второй брак Маргариты был воспет в прозе и стихах поэтами и учёными людьми Европы. Жан Дора, наставник королевских пажей, сочинил латинскую аллегорическую поэму, в которой рассказывает о том, как в раковине, поддерживавшей лучезарную фигуру Венеры, поднявшейся из недр волн, образовалась чистая и прекрасная жемчужина. Это была случайная капля благоухающей небесной росы, из которой выросла богиня. Однажды во время беременности Луиза Савойская, поедая устрицы, случайно проглотила этот бесценный драгоценный камень, и, таким образом, дочь, которую она родила несколько дней спустя, унаследовала божественную природу богини Венеры и была названа Маргаритой («Жемчужиной»).

Иоахим дю Белле, племянник знаменитого кардинала дю Белле, задаёт в своём сочинении вопрос: чем отныне должны вдохновляться музы, если сама Добродетель собирается замуж? А поэт Клеман Маро исчерпал все ресурсы своего поэтического воображения, восхваляя свою покровительницу и выражая свой восторг по поводу её брака.

Судьба два раза предоставляла Маргарите случай стать во главе могущественных государств, когда она могла бы серьёзно и глубоко влияла на все европейские события. Но ей не суждено было стать ни германской императрицей, ни английской королевой. Её союз с Генрихом д’Альбре принято называть «браком по любви», так как зачем иначе принцессе понадобилось выходить замуж за короля незначительного государства, большую часть которого оккупировали испанцы?

Тем не менее, А. М. Петрункевич, автор книги «Маргарита Ангулемская и её время», утверждает:

— …нельзя сказать, чтобы этот брак был создан только личными отношениями Маргариты и Генриха. Несомненно, что он имел за собой серьёзные политические соображения, поскольку для Франции было далеко не безразлично, кого изберёт себе в супруги молодой король Наваррский.

Несмотря на то, что королевство Генриха д’Альбре было небогато, его географическое положение придавало ему особое значение, сделав яблоком раздора между Францией и Испанией.

После замужества Маргариты город Нерак с замком, где находился наваррский королевский двор, постепенно превратился в центр литературы, науки и искусства Западной Европы.

Content

Ева Арк
Жемчужина среди принцесс

Глава 1

Предсказание отшельника

Глава 2

Соперницы

Глава 3

Юность Маргариты

Глава 4

Разочарование в любви

Глава 5

Прекрасная Франсуаза

Глава 6

Испытание верой

Глава 7

«Подвиги» адмирала

Глава 8

Жажда искупления

Глава 9

Заговор герцога Бурбона

Глава 10

Катастрофа при Павии

Глава 11

Переговоры о мире

Глава 12

Поездка в Испанию

Глава 13

Дорога домой

Глава 14

Возвращение короля

Глава 15

Новая любовь