Три лилии Бурбонов

ЧАСТЬ I ЕЛИЗАВЕТА Глава 1 МАДАМ

Когда 22 ноября 1602 года во дворце Фонтенбло Мария Медичи, королева Франции, произвела на свет дочь, то горько разрыдалась. Во-первых, ей напророчили, что у неё будет подряд три сына, пока же за год до того она родила только одного. А, во-вторых, появление на свет второго принца упрочило бы её положение и выбило бы оружие из рук ненавистной Генриетты д’Антраг, очередной фаворитки её мужа, которая тоже была на сносях.

-Я хочу иметь только сыновей, а эту девчонку лучше всего было бы утопить! – якобы даже заявила Мария в сердцах.

Тогда король Генрих IV Бурбон попытался подбодрить жену шуткой, что дочь – это тоже неплохо:

-Если бы Вы не принадлежали к тому же полу, то никогда не стали бы королевой Франции!

И пообещал «сделать» ей других детей. Забегая вперёд, скажем, что обещание своё он выполнил: всего Мария Медичи родила трёх принцев и трёх принцесс.

Однако вернёмся к её старшей дочери, которую назвали Елизаветой. Это имя предложила крёстная девочки, инфанта Изабелла Клара Евгения, правительница Испанских Нидерландов. Дело в том, что так звали её мать, французскую принцессу из рода Валуа, правившего во Франции до Бурбонов. Обе эти ветви принадлежали к славной династии Капетингов, о чём свидетельствовал их общий герб: три золотых лилии на синем щите (хотя, кажется, у Валуа их было больше). Поэтому дочерей Франции, то есть принцесс, часто сравнивали с этим изысканным цветком.

С детства отличаясь скромностью и застенчивостью, Елизавета не любила позировать художникам. Тем не менее, сохранилось несколько портретов юной «Мадам» кисти придворного художника Франса Пурбуса Младшего. Её ясные, карие глаза, отливающие бронзой каштановые волосы и руки с изящными, длинными пальцами свидетельствуют о том, что принцесса унаследовала красоту матери.

Отец же Елизаветы, «добрый король Анри», как называли его подданные, был только первым монархом из семьи Бурбонов, вступившим на французский трон после угасания королевского рода Валуа. Невысокий и сухопарый, он никогда не считался красавцем, и к старости не только поседел, но и лишился половины зубов, а оставшиеся были сильно испорчены. По обычаю своей родины (провинции Беарн) он употреблял в пищу много чеснока и лука.

-Путь от Пиренеев до Парижа, - пишет о нём Екатерина Глаголева в своей книге «Людовик ХIII», - оказался извилистым, тернистым и кровавым.

Король-воин мало заботился о своих нарядах, мог спать в одежде, часами ездить верхом и мылся крайне редко. Однако он обладал неотразимым обаянием и был лишён высокомерия. Генрих IV понимал простых людей, шутил и смеялся их шуткам, а также прислушивался к чужим советам и ценил искренность. Увы, в то же время он был человеком легкомысленным. После развода с бездетной Маргаритой Валуа (знаменитой королевой Марго), он по расчёту женился во второй раз на Марии Медичи, семье которой он был должен более 1 000 000 золотых экю! Однако новый брак никак не повлиял на его привычки. За всю его жизнь у короля было 56 любовниц, не считая случайных связей. Самой любимой его пассией была Габриэль д’Эстре. После того, как её отравили, он встретил Генриетту д’Антраг, которую поселил неподалёку от апартаментов своей супруги (чтобы удобно было их навещать). Когда обе одновременно оказались «в положении», доблестный беарнец цинично приговаривал:

-У меня скоро родятся принц и его слуга…

Конечно, это приводило к постоянным скандалам в королевской семье и дало повод заметить флорентийскому послу:

-Воистину, видал ли кто-нибудь нечто более похожее на бордель, чем этот двор?

Генрих IV хотел, чтобы у его отпрысков было такое же детство, как у него самого - вдали от шумного Парижа, в сельской местности. И выбрал местом их проживания поместье Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то воспитывались последние Валуа, всего в двадцати километрах от Лувра. Именно там поселилась Елизавета со своим братом Людовиком, который был старше её всего на год. Позже к ним присоединились и их младшие братья и сёстры: Кристина, Николя, Гастон и Генриетта Мария.

Король обычно навещал своих детей по воскресеньям, когда бывал в Париже. Он разрешал им называть себя «папой» и с удовольствием возился с ними. Известен эпизод, когда испанский посол застал его за игрой в лошадки: Генрих IV ползал на четвереньках, катая на своей спине двух малышей. А в июне 1605 года, когда он был прикован к постели из-за приступа подагры, то попросил, чтобы к нему привезли Елизавету с братом. Особенно король любил своего наследника, названного в честь Людовика Святого, основателя дома Бурбонов, хотя и не упускал случая «поучить его розгами», если ребёнок проявлял излишнюю «самоуверенность».

В отличие от мужа, Мария Медичи терпеть не могла эти «воскресные» посещения Сен-Жермена. Возможно, потому, что ещё в 1604 году её муж принял удивительное решение: отныне его законные дети будут воспитываться вместе с его бастардами. Таким образом, в Сен-Жермен переселились ещё его трое детей от Габриэль д’Эстре: Сезар, Екатерина Генриетта и Александр Вандомы; двое от Генриетты д’Антраг: Гастон Анри и Габриэль Анжелика де Верней; и ещё один ребёнок от Жаклин де Бёй: Антуан де Море.

Однако вернёмся к супруге короля. Дочь Великого герцога Тосканы, Мария Медичи провела свою молодость во Флоренции и получила типичное итальянское образование: неплохо рисовала, любила танцы, театр, придворные развлечения, прекрасно разбиралась в драгоценных камнях, занималась ботаникой, химией и арифметикой. При этом была благочестива, но лишена сентиментальности и не испытывала любви к своим детям, кроме, пожалуй, младшего сына Гастона.

Мать королевским детям заменила их воспитательница Франсуаза де Лонгжу, которая вышла замуж за Роберта де Арле, барона де Монгла. Этот бывший товарищ Генриха по оружию принадлежал к семье, члены которой с пятнадцатого века из поколения в поколение служили королям Франции, и сменил своего старшего брата на посту первого королевского дворецкого.

Дети Генриха IV были очень привязаны к своей гувернантке и называли её «Маманга». Если им случалось разлучаться со своей воспитательницей, они забрасывали её письмами. Сохранилось послание семилетней Елизаветы, в котором принцесса спрашивала Мамангу, когда ей позволят надеть её самое «красивое платье» и шляпку. А Людовик продолжал писать баронессе де Монгла и после того, как вышел из-под её опеки. Даже став взрослым, он во время осады города Монтобана не забыл черкнуть ей несколько строк:

-Мама, я надеюсь, что Вам понравятся эти две строчки… потому что они дают Вам уверенность в том, что Вы всегда будете пользоваться моей доброй милостью…

До самой своей смерти в 1633 году Маманга будет получать весточки от своих воспитанников, в том числе, из Испании, Италии и Англии.

Одна из целей воспитания королевских детей состояла в том, чтобы, став взрослыми, они сохранили между собой тёплые отношения. Им также настоятельно рекомендовалось писать друг другу, когда они находились в разлуке. Таким образом, сохранилось множество их писем.

Наиболее близкие отношения у Елизаветы сложились с Людовиком. Принцесса терпеливо выслушивала все жалобы брата и, как могла, утешала его. Очень рано у них вошло в привычку дарить рубашки друг другу. Поэтому дофина очень беспокоило то, что его сестра должна будет выйти замуж. Так, его личный врач Эроар в своём дневнике рассказывает, что в апреле 1605 года, когда во Франции заговорили о возможном браке старшей дочери короля с принцем Уэльским или испанским инфантом, Людовик заплакал:

-Я не хочу, чтобы сестра уезжала!

Елизавету крестили 14 ноября 1606 года в Овальном дворе замка Фонтенбло вместе со старшим братом и сестрой Кристиной. Крёстным отцом принцессы должен был стать король Англии Яков I Стюарт, но он не смог прислать своего представителя на церемонию из-за разногласий с папой римским. А крёстную мать Елизаветы на церемонии крещения представляла Диана Ангулемская, внебрачная дочь короля Франции Генриха II Валуа.

Как и её сёстры и братья, Елизавета владела основными навыками чтения, письма и арифметики. Благодаря Эроару известно, что принцесса начала учиться письму в четыре года, и очень хорошо справлялась с этой задачей. Успехи сестры расстраивали Людовика, которому эти упражнения давались с трудом и он завидовал тому, что она «учится быстрее и лучше, чем он». В отличие от матери, полностью лишённой воображения, Елизавета интересовалась литературой, особенно стихами. И почерк у неё, как видно из писем, был более ровным и разборчивым, чем у её младших сестёр. Дочери короля получили также религиозное образование, умели вышивать и рисовать, любили музыку и танцы, но не играли на музыкальных инструментах. К услугам Елизаветы и Людовика был скрипач Антуан Бойло, который обучал их танцам и организовал «бал сестёр короля» в 1609 году. Неизвестно, преподавали ли принцессам латынь, но иностранные языки они точно не изучали. Зато дочери Генриха IV рано научились ездить верхом и принимали участие в охоте. Особенно увлекалась конными прогулками Елизавета.

Также девочки учились вести домашнее хозяйство и осваивали придворные манеры, соответствующие их рангу. В первую очередь их старались подготовить к роли жены и матери королей. С этой целью они участвовали во всех публичных торжествах королевской семьи и придворных церемониях.

Так, в августе 1608 года Эроар записал в своём дневнике:

-В семь часов утра прибывает сеньор Винченцо де Гонзага, третий сын герцога Мантуанского, чтобы увидеть его (Людовика), Мадам (Елизавета) прерывает игру, чтобы поговорить с господином Винченцо.

Принцессы также должны уметь поддерживать связи с иностранными послами и другими государями Европы посредством переписки. Ещё их учат покорности: решения короля и общее благо превыше всего. А также готовят к отъезду в другую страну, где дочь Франции должна очаровать своего мужа и быть украшением его двора.

В 1608 году обезумевшая от ревности Генриетта д’Антраг составила заговор против своего царственного любовника, в котором приняли участие также её отец и брат. Хотя Генрих IV простил свою фаворитку, она не унялась и предприняла ещё одну попытку, заручившись обещанием короля Испании возвести на престол её внебрачного сына. За что получила от Генриха окончательную отставку. Тем не менее, Генриетта не смирилась и поклялась отомстить королю.

Как раз в это время отец забрал семилетнего Людовика из Сен-Жермена, чтобы приучить его к роли будущего правителя. Таким образом, дофин перешёл под опеку гувернёра де Сувре, будущего маршала, и поселился во дворце Лувр. Однако не прошло и года, как 14 мая 1610 года Генрих IV был заколот кинжалом на улице Парижа религиозным фанатиком Франсуа Равальяком. О том, кто вложил ему в руки кинжал: Генриетта д’Антраг, король Испании или другие заинтересованные особы, историки спорят до сих пор. Не исключено также, что Генрих погиб в результате сговора всех вышеперечисленных лиц. Мария Медичи тоже до конца жизни не смогла избавиться от молвы, что сама организовала убийство своего мужа.

Принцессы Елизавета, Кристина и Генриетта Мария занимали ведущее место на похоронах сначала своего отца, а затем - и своего брата Николя, умершего в четыре года. Девочки также принимали в своих покоях иностранных послов и важных особ, которые приходили засвидетельствовать им своё соболезнование. Современники описывали Елизавету того времени как очаровательную девочку, подчёркивая её вдумчивость и доброту – качества, которые она сохранит до конца своих дней.

Новым королём Франции стал восьмилетний Людовик ХIII. Теперь забота о братьях и сёстрах легла на его плечи.

-Маленький папочка! – так дети стали называть старшего брата.

Людовик регулярно получал новости из Сен-Жермена от курьера, которого посылал к Маманге. Вместе с письмами он отправлял и подарки, сделанные им собственноручно: например, компот из Фонтенбло или варенье из Орлеана. За младшими присматривала и Елизавета, как она это делала и раньше во время отсутствия Маманги. Например, когда Мария Медичи рожала Генриетту и вызвала к себе воспитательницу своих детей, принцесса писала последней:

-Мама, я очень беспокоюсь за королеву, мою матушку, пожалуйста, присылайте мне новости, я каждый день молюсь Богу за неё вечером и утром, чтобы она выздоровела… К счастью, я хорошо управляю своими братьями и сестрой, пока Вас нет, и заверяю Вас, что всё идёт очень хорошо…

Не знавшая, что такое любовь матери, доброжелательная Елизавета всегда будет стремиться завоевать расположение окружающих. А её брат пожелает остаться в истории «Целомудренным» и «Справедливым» в пику распутной и неразборчивой в средствах флорентийке. Если в раннем детстве воспитание Людовика было направлено на то, чтобы подготовить его к наследованию престола, то, став регентшей при своём несовершеннолетнем сыне, Мария Медичи всячески пыталась отдалить передачу ему власти. В борьбе с оппозицией принцев крови она опиралась на своих фаворитов. По слухам, сначала вдова сделала своим любовником герцога д’Эпернона.

-Герцог, - писал королевский чиновник Пьер д’Этуаль в своих мемуарах, - полностью подчинил себе королеву, заставляя её делать всё, что ему захочется.

Его сменил земляк королевы-матери Кончино Кончини, который был женат на Леоноре Галигаи, молочной сестре и любимице Марии Медичи.

-После смерти короля он обладал одним из самых крупных состояний в Париже, - утверждает французский писатель Ги Бретон в своей книге «Женщины и короли».

Естественно, Кончини и королева-мать не желали рисковать своими доходами и властью из-за войны с Испанией, к которой готовился перед смертью Генрих IV, поэтому политика Франции резко изменилась.

В качестве разменной монеты здесь выступали королевские дети, чуть ли не с самого рождения занявшие значительное место на брачном рынке Европы. Об этом пишет исследователь Элоди Конти в своей работе «Европейская принцесса от объекта дипломатического обмена до обладательницы власти: политические пути трёх дочерей Генриха IV и Марии Медичи»:

-Цель здесь состоит в том, чтобы с помощью браков его (короля) шестерых детей обеспечить максимальное количество союзов, которые позволят Франции оставаться ведущей европейской державой.

Так, например, дофин появился на свет с разницей в пять дней с инфантой Анной Австрийской, старшей дочерью короля Испании. Что позволило французской писательнице Симоне Бертьер заявить:

-Идея их свадьбы витает в воздухе над их колыбелью.

В Европе надеялись, что этот брак сможет примирить Бурбонов с испанскими и австрийскими Габсбургами, и, таким образом, объединит весь христианский мир. Но Генрих IV прохладно отнёсся к этой идее. Вместо этого он решил заключить союз с Англией и в 1604 году начал вести переговоры о браке Елизаветы с принцем Уэльским. Тем не менее, английский король Яков I Стюарт мечтал женить своего наследника на испанской инфанте. Тогда Бурбон предложил руку Елизаветы герцогу Савойскому для его старшего сына. В течение нескольких столетий Савойя, зажатая между Францией и Испанией, была вынуждена лавировать, чтобы сохранить самостоятельность. Генрих IV дал инструкции своему послу составить брачный контракт своей старшей дочери с принцем Савойским, желая «сейчас же договориться об этом с указанным герцогом, не принимая во внимание юный возраст Мадам…» Хотя он вовсе не хотел, чтобы Елизавета немедленно вышла замуж и уехала в Савойю:

-…Мадам ещё слишком молодая и хрупкая… потому речь идет о том… что их величества желают вырастить её и обучить сами, наслаждаясь её присутствием, пока она не достигнет возраста, подходящего для вступления в брак.

Король обещал дать ей приданое «подобное тому, которое покойный… Генрих II дал своей старшей дочери мадам Елизавете, когда она вышла замуж за покойного короля Испании», и попросил герцога Савойского предоставить принцессе ежегодное содержание, «соразмерное качествам упомянутой дамы и приданому, которое ей будет дано».

Однако гибель Генриха IV нарушила эти матримониальные планы. Придя к власти, Мария Медичи взяла курс на сближение с Испанией и решила всё-таки женить своего старшего сына на Анне Австрийской. При этом она не отказалась от союза с Савойей и 25 июня 1610 года подписала брачный контракт Елизаветы с принцем Виктором Амадеем. Но это не понравилось испанскому королю, который предложил регентше проект двойного брака: своего наследника принца Астурийского с Елизаветой Бурбон и Людовика ХIII с инфантой. В случае же отказа Филипп III Габсбург пригрозил флорентийке сорвать брак своей дочери с её сыном. Под давлением Испании Мария Медичи была вынуждена согласиться. В ответ возмущённый герцог Савойский попытался атаковать Женеву, союзницу Франции. Но ответные действия французских войск заставили его заключить мир с регентшей.

Предварительные статьи брачных контрактов Людовика ХIII и Елизаветы были согласованы послами Вильруа и доном Иньиго де Кальдероном в Фонтенбло 30 апреля 1611 года одновременно с заключением оборонительного союза Франции с Испанией сроком на десять лет. 26 января 1612 года о двойном браке было объявлено в Королевском совете, а спустя три месяца, 25 марта – по всему королевству.

После череды банкетов в Лувре, Фонтенбло и Сен-Жермене помолвку царственных детей отпраздновали в начале апреля три дня «каруселями» (нечто среднее между рыцарскими турнирами и театрализованными представлениями) на Королевской площади в Париже. Герцог де Пастрана, испанский посол, приветствовал в Лувре десятилетнюю Елизавету как супругу наследника Испании (который, кстати, был младше её на три года), в то время как герцог де Майен был отправлен ко двору в Мадрид, чтобы встретиться с инфантой, ровесницей Людовика ХIII.

На встрече с послом Елизавета была одета по испанской моде в атласный наряд цвета гвоздики, украшенный бриллиантовым крестом и жемчугом, который ей подарила её крестная мать, инфанта Изабелла Клара Евгения.

-Было замечено, - писал современник - что, подойдя поприветствовать Мадам, он (Пастрана) разговаривал с ней преклонив колено (как это принято у испанцев при приветствии своих королей и королев).

В ответ старшая дочь Генриха IV сказала ему:

-Господин посол, я благодарю короля, Вашего повелителя, за оказанную мне честь и милость, и с радостью принимаю от монсеньора принца заверения в его привязанности ко мне. Я надеюсь, что окажусь достойной, как подобает, и того, и другого.

При подписании брачного контракта 25 августа 1612 года во дворце Лувр в Париже Елизавета снова надела испанское платье. После чего продолжала одеваться в подобном стиле до самой свадьбы, дабы подчеркнуть свой новый статус. Предполагалось, что двойные браки принцессы и её брата окончательно положат конец политическому и территориальному соперничеству Франции и Испании. Поэтому на подписании этих брачных контрактов присутствовали нунций папы римского и посол Великого герцога Тосканского (кузена Марии Медичи), способствовавших этому союзу. Было решено, что Елизавета, как и инфанта, получит в приданое 500 000 золотых экю. В качестве же ежегодного содержания ей предоставят доходы с нескольких испанских городов на выбор в размере 166 666 экю и ещё выделят 50 000 экю на драгоценности. Кроме того, Филипп III пообещал «позаботиться о содержании её двора, как если бы речь шла о его собственной сестре, дочери или супруге…».

С этого времени Елизавета, в отличие от своих сестёр, больше не участвовала в «ярмарке невест».

Глава 2 ПРИНЦЕССА АСТУРИЙСКАЯ

Несмотря на подписание брачного контракта, Елизавета оставалась во Франции ещё более трёх лет по ряду причин. Во-первых, она не достигла брачного возраста, который тогда определялся для принцесс в двенадцать лет, а для принцев – в тринадцать. Кроме того, проведение двух свадебных церемоний одновременно было беспрецедентным делом. Поэтому Мария Медичи и Филипп III решили обратиться к опыту подобных торжеств 1559 года, когда французская принцесса Елизавета Валуа выходила замуж за испанского короля Филиппа II, а её тётка Маргарита Валуа – за герцога Савойского, союзника Испании.

Сначала двойное венчание царственных детей назначили на сентябрь 1613 года. При дворе в честь этого был устроен балет «Метеоры», в котором Елизавета сыграла роль Ирис, вестницы богов. Но пока обдумывали организацию поездки двух дворов, инфанта Анна Австрийская подхватила оспу. Решив сначала дождаться её выздоровления, свадьбы перенесли на июнь 1614 года. А тут как раз во Франции сложилась неблагоприятная политическая ситуация: принцы крови во главе с Конде выступили против Марии Медичи. В частности, они были недовольны предстоящими «испанскими» браками:

-Королева-мать должна была сначала посоветоваться с нами, прежде чем заключать их!

-Эти браки слишком поспешные, учитывая возраст принцев и принцесс!

-К тому же, достигнув совершеннолетия, король может изменить свою волю!

Конечно, дело было не в браках, а в том, что родственников короля не допускали к власти. Однако их противодействие было настолько сильным, что регентше пришлось согласиться на отсрочку свадеб до совершеннолетия Людовика ХIII, которое произошло 28 сентября 1614 года. А в январе 1615 года она отправила канцлера Николя Брюлара, маркиза де Силлери, в Испанию, чтобы определить маршрут, по которому будут следовать две принцессы. В марте Силлери покинул Испанию, договорившись с герцогом Лермой, первым министром Филиппа III, о дате 25 июля. Но отъезд Елизаветы снова отложили из-за разногласий Марии Медичи с парламентом. В конечном итоге, Людовик ХIII с матерью выехал из Парижа только 17 августа. А на следующий день настала очередь Елизаветы.

Согласно традиции, принцесса должна была покинуть Париж с большой помпой в сопровождении богатых торговцев и членов городского совета. Итак, целая процессия направилась из ратуши во дворец, чтобы проводить её до местечка Бург-ла-Рен. К ним присоединились три отряда городских лучников и их капитаны, десять сержантов, королевский прокурор, нотариус, мэр, губернатор Парижа, управляющий городским предместьем, парижские советники, квартальные, двенадцать горожан от каждого района, мастера цехов каменщиков и плотников, и артиллерия. По их прибытии в Лувр старшина купеческой гильдии произнёс речь в честь Елизаветы, ещё раз напомнив ей о миссии, возложенной на неё в связи с предстоящим браком:

-…в предвидении, что прекрасная французская лилия, присоединённая к короне Испании… возродит славу великого Генриха, Вашего отца, и увековечит величие нашего короля, Вашего брата, и наполнит благословением королеву, Вашу мать, мы утешаемся надеждой, если не уверены в том, что эта двойная связь двух самых могущественных королевств… обеспечит и сохранит всеобщий мир.

Елизавета начала своё путешествие в Бордо, где должно было состояться её бракосочетание, в богатых носилках из малинового бархата, расшитых золотом, за которыми следовало десять карет, в том числе, две из них с её придворными кавалерами и ещё восемь со знатными дамами. Впереди следовали купеческий старшина, члены городского совета и лучники. Тем же вечером она присоединилась к матери и брату. Из-за опасной политической ситуации Марию Медичи и её детей сопровождали 1200 всадников и 3000 гвардейцев с аркебузами. Однако, прибыв в Пуатье 4 сентября, Елизавета неожиданно заболела оспой. В отличие от Людовика, регентша не слишком расстроилась:

-Если Мадам умрёт, женой принца Астурийского станет моя средняя дочь!

Тем не менее, Елизавета быстро выздоровела, и 28 сентября королевский кортеж покинул город.

Наконец, 7 октября они добрались до Бордо, а 17 октября в галерее архиепископского дворца посол короля Испании встретился с Людовиком ХIII и Марией Медичи, чтобы, согласно брачному контракту, официально попросить руки Елизаветы для принца Астурийского. Король и его мать торжественно дали согласие, после чего было объявлено о помолвке принцессы. Церемония же бракосочетания состоялась на следующий день в церкви Святого Андрея и была проведена кардиналом де Сурди. При этом, как свидетельствует её портной, на Елизавете снова был наряд по французской моде:

-Мадам одета в облегающий корсаж и рукава из малинового бархата со вставками из горностая… Ее пурпурно-малиновое бархатное платье усыпано золотыми лилиями. Её туфли с моими украшениями. Её мантия в королевском стиле из пурпурно-малинового бархата, с подкладкой и оторочкой из крапчатого горностая, с четырехрядной полосой из золотых лилий по всему периметру. А на голове… золотая корона, которая не была украшена камнями, чтобы избежать тяжести. Её шлейф, длина которого составляла семь туазов, несли принцесса де Конти, герцогиня де Гиз, а также мадемуазель де Вандом, одетые в платья из серебряного полотна с цветами и украшениями.

Подвенечный наряд принцессы должен был напомнить ей, что если даже она выйдет замуж за иностранного правителя, то всё равно останется дочерью Франции. Елизавета сама хорошо объяснила это портному, пришедшему попрощаться с ней: «она поблагодарила его в очень ласковых выражениях и сказала ему, что забирает из Франции только тело и всё ещё оставляет там свой разум из-за тех великих обязательств, которые у неё там были, и что она никогда их не забудет».

Роль жениха Елизаветы по доверенности Филиппа Астурийского взял на себя герцог де Гиз. А по другую сторону границы в Бургосе вместо Людовика ХIII герцог Лерма обвенчался с Анной Австрийской. После заключения двух браков осталось только произвести обмен принцессами.

Предполагалось, что король с матерью и Елизавета должны прибыть к назначенному месту по отдельности. Приближался час разлуки, которого очень боялись брат и сестра. Официальное прощание принцессы Астурийской с принцами и дворянами, состоялось в зале её резиденции 20 октября. А на следующий день перед тем, как покинуть Бордо, она навеки простилась с близкими. Людовик специально пришёл в апартаменты сестры, где, по словам очевидцев, провёл ночь, вместе с Елизаветой проплакав до утра. На замечание одного из придворных, что великий король не должен давать волю чувствам, он резко ответил:

-Я не могу не оплакивать столь добрую сестру!

Людовик сопровождал Елизавету на протяжении нескольких миль после её выезда из города. Одни из герольдов оставил рассказ об их душераздирающем прощании:

-…слёзы, рыдания, вздохи и крики, перемешанные с поцелуями так, что они не могли оторваться друг от друга…

Присутствующие во время этой сцены придворные не решались их разъединить, пока дон Диего де Карденас, посол Испании, нетерпеливо не воскликнул:

-Ну же, довольно, принцесса Испании!

Весь в слезах вернувшись в свою резиденцию, Людовик ХIII пролежал в кровати до двух часов пополудни, не в силах унять свою печаль. У него разболелась голова. А Елизавета продолжила своё путешествие. Опасаясь нападения со стороны мятежных принцев, король отдал приказ, чтобы его сестру сопровождали гвардейский полк (2500 человек), 400 швейцарцев, 1500 человек личной охраны, «четыре пушки и два полевых орудия». Возглавлял этот отряд герцог де Гиз. По дороге к нему присоединился граф де Граммон с тысячей человек и сотней лошадей, а затем барон де Кастельно де Шалосс с «восьмьюдесятью хорошо вооружёнными дворянами».

31 октября Елизавета со своим значительным эскортом прибыла в приграничный город Байонну. А через несколько дней она уехала оттуда, чтобы отправиться на Фазаний остров на реке Бидассоа, где должен был состояться обмен. Принцесса остановилась в Сен-Жан-Люз в ожидании назначенной даты 9 ноября. Фазаний остров был выбран потому, что располагался на границе между Францией и Испанией, на практически равном расстоянии от Сен-Жан-де-Люз (около 9 км) и Фонтараби (около 7 км). Когда-то здесь французский король Франциск I Валуа, захваченный в плен испанцами в битве при Павии, был обменян на своих двух сыновей, которые отправились вместо него в качестве заложников в Мадрид.

Каждая из сторон установила на острове свой павильон, а также общий, гораздо больший, предназначенный для церемонии обмена и расположенный на равном расстоянии от первых двух. Ещё обе стороны предоставили для принцесс и их сопровождающих роскошные барки. За четверть часа до прибытия Елизаветы и Анны два статс-секретаря, посланные Филиппом III и Людовиком XIII (Аростега от Испании и Пьер Брюлар от Франции), встретились в центральном павильоне. Они зачитали вслух доверенности, выданные герцогам Гизу и Лерме, и брачные контракты, а затем составили акты «выдачи и взаимного получения указанных принцесс».

Между тем на противоположных берегах реки Елизавета и Анна одновременно сели на свои барки: испанка – с герцогом Узедой, а француженка - с герцогом де Гизом. За ними следовали представители высшей знати обеих королевств, а также придворные дамы. Одновременно достигнув центрального павильона, испанцы пошли поприветствовать принцессу Астурийскую, а французы – свою королеву. Во время этой встречи Елизавета с четверть часа беседовала со своей четырнадцатилетней невесткой, которую затем герцог де Гиз передал герцогу Узеде и наоборот. Наконец, оба кортежа отправились в обратный путь и принцессы также одновременно ступили на землю своих новых королевств.

После обмена Елизавета была доставлена на носилках в испанское местечко Фуэнтеррабию, а потом отправилась в город Бургос, где 22 ноября, в день своего рождения, встретилась с Филиппом III и своим десятилетним супругом. Очевидцы рассказывали, что бледный маленький инфант с песочного цвета волосами и алой выпяченной нижней губой безмолвно взирал в восхищении на хорошенькую ясноглазую девочку во французском платье, которой суждено было стать спутницей его жизни. На следующий же день Бургос во всём своём великолепии приветствовал будущую королеву, которая проехала на своей белой лошади в серебряном дамском седле через весь город к кафедральному собору.

-Изабелла Желанная! – раздавались со всех сторон восторженные крики.

Таким образом, народ Испании, как и королевская семья, хорошо принял Елизавету.

Свёкор принцессы был человеком слабовольным и неспособным к управлению, поэтому всеми делами королевства заправлял его бездарный министр герцог Лерма. Секрет могущества последнего заключался в том, что его сестра была любовницей короля. Правда, супруга Филиппа III, королева Маргарита, происходившая из ветви австрийских Габсбургов, пыталась бороться против засилья первого королевского министра, однако скончалась в двадцать шесть лет из-за того, что её здоровье было подорвано многочисленными родами. В общем, король Испании, в основном, занимался только любовными утехами и развлечениями: охотой, театром, корридой и т. п. Тем не менее, он придавал большое значение придворному этикету, из-за чего королевская семья была, по сути, заложницей сложных церемониалов, выходить за рамки которых строго запрещалось.

К сожалению, принц Астурийский унаследовал характер отца. В детстве его физические недостатки, свойственные большинству Габсбургов, ещё не слишком были заметны. Поэтому зеленоглазый мальчик понравился Елизавете. Ну, а от своей супруги Филипп Астурийский был просто в восторге. Им пришлось пройти повторную брачную церемонию, состоявшуюся 25 ноября в соборе Святой Марии в Бургосе. Однако до брачной ночи дело не дошло ввиду слишком юного возраста принца. А вот Мария Медичи чуть ли не силой притащила Людовика в спальню Анны Австрийской:

-А вдруг король Испании или принцы крови потребуют расторжения брака на том основании, что инфанта сохранила девственность?

19 декабря 1615 года Елизавета прибыла в Мадрид. По пути в столицу она уже сделала четыре торжественных въезда в качестве принцессы Астурийской в Виторию, Толосу, Фуэнтеррабию и Бургос. Следуя желанию своего свёкра, Елизавета сидела в открытой повозке под балдахином, запряжённой лошадью. Она в последний раз оделась по французской моде, как бы символизируя собой «трофей» Испании. В дополнение к маскараду, двум ночам иллюминаций и корридам в Мадриде по приказу герцога Лермы в честь неё были сооружены триумфальные арки и колесницы. При въезде принцессу сопровождали двенадцать грандов Испании. Как писал придворный Хосе Мария Персеваль, она была главной героиней празднества. Филипп III с наследником принимал участие в них инкогнито, и именно Елизавета представляла королевскую семью в этот день.

Первая триумфальная арка находилась у въезда в город и включала шестнадцать статуй, представляющих королевство Испанию. На второй, на площади Пуэрта-де-Гвадалахара, был изображен лев, предлагающий Елизавете корону, и нимфа, держащая в руках лилию Бурбонов.

На следующий день по городу проехали четыре триумфальные колесницы с аллегорическими символами, прославляющими как принцессу Астурийскую, так и брак Филиппа и Елизаветы. На первой колеснице «торжества мирной Церкви» были видны четыре фигуры, олицетворяющие Веру и Надежду, украшенные французскими и испанскими гербами, а также Славу и Мир. Вторая колесница представляла из себя замок с позолоченными зеркалами. Там снова можно было видеть Славу, беседующую с представителем Мадрида перед генеалогическими древами королевских домов Бурбонов и Габсбургов. Третья колесница посвящалась Мадриду, так называемый «Триумф города». На нём был изображён герб столицы и её эмблемы, в том числе, медведица под защитой льва Габсбургов. Наконец, последняя колесница тоже представляла собой олицетворение Мадрида в сопровождении добродетелей и пороков, выброшенных за борт. Пустой трон со скипетром символизировал Мадрид как идеальный город для правителя. Молодая вооружённая женщина, олицетворяющая Испанию, бросала своё оружие в огонь. Там же виднелась надпись «Изабелла моё оружие». По мнению американца Дэвида Санчеса Кано («Мадрид и Прадо: искусство и архитектура»), эта фраза указывала на то, что оружие не всегда необходимо в конфликтах между государствами, которые могут быть разрешены дипломатическим путем, о чём свидетельствует этот брак.

-Нет другой столицы кроме Мадрида! – гордо говорили испанцы.

Главным королевским дворцом там был Алькасар, построенный на краю плато, возвышающегося над рекой Мансанарес. С его западной стороны располагались чудесные сады Кампо-дель-Моро. Тем не менее, дворец отнюдь не представлял собой, как утверждал современник, «самое удивительное в мире королевское сооружение».

-Он построен в форме прямоугольника, - пишет французский писатель Дефурно Марселен в своей книге «Повседневная жизнь Испании Золотого века», - по углам которого расположены четыре непохожие друг на друга башни; его «благородный» фасад, обращённый к городу, выполнен из камня, а его мраморные балконы и их отделка придают ему некую величавость; однако при строительстве других крыльев дворца камень использовался наряду с кирпичом, а кое-где и саманом.

Некоторые из комнат трёхэтажного дворца были просторные и светлые, но большей частью — маленькие и сумрачные, соединённые между собой узкими коридорами и лестницами. Парадные залы были убраны чудесными фламандскими коврами и украшены изумительными картинами художников эпохи Возрождения, в том числе, Тициана и Веронезе.

В архитектуре здания тоже прослеживались ренессансные черты, особенно на главной лестнице, а также в двух больших дворах, украшенных арочными проёмами между колоннами. Никто из мужчин, кроме короля и священников (а, иногда, и художников), не имел права заходить на женскую половину, отделённую от другого двора часовней. Руководствуясь королевским приказом, дворцовые слуги следили, чтобы принцесса Астурийская никогда не оставалась наедине с мужем, даже во время совместных путешествий, которые они должны были совершать в отдельных каретах. И всё это несмотря на энергичные протесты инфанта, влюбившегося в свою жену с того момента, как впервые увидел её.

По прибытии в Мадрид половина свиты Елизаветы была отправлена обратно во Францию. Разрешили остаться только двадцати четырём французам. В том числе, госпоже де Ланнуа, гофмейстерине принцессы, её помощнице госпоже д'Эппленкур, духовнику отцу Маржесто и врачу господину де Рибере.

С самого начала тринадцатилетняя француженка ощутила на себе все тяготы испанского этикета. Словно нежный цветок, она была вырвана из своего привычного окружения и помещена в совершенно ей незнакомую и часто враждебную среду. Елизавета лишилась даже своего имени, аналога которого не было в Испании: здесь её именовали: «Изабелла» (и мы так будем её впредь называть). Ещё ей было запрещено на публике говорить на родном языке, смеяться и одеваться по французской моде.

Посол маркиз де Сенеси доносил в Париж о положении принцессы и её свиты:

-Они часто льют слёзы из-за того, что им ничего не позволяют делать, кроме как сопровождать Её Высочество, и в определённые часы они не могут даже войти в её спальню... У Мадам отобрали её украшения под предлогом того, что по обычаю они должны храниться у королевского ювелира; ещё утверждают, что её лишили всей её охраны, кроме офицеров принца, её мужа; её врача Рибера заменил испанский врач; её капеллана лишили всех его обязанностей, кроме как читать молитвы и возносить благодарения, и он не может даже во время мессы находиться рядом с резиденцией принцессы…

Что касается самого Сенеси, то, несмотря на его ранг посла, дворецкий Изабеллы, испанец, оказывал ему не больше почестей, чем прислужнику, а у его жены отнял подушку для сидения, которую ей любезно пожаловала принцесса, на том основании, что этим правом могут пользоваться только жёны грандов Испании. Всё это, конечно, было нарушением обязательств, взятых на себя обеими сторонами после обмена принцессами.

Изабелла сильно тосковала в Испании по своей семье, и только переписка с братом и сёстрами была для неё отдушиной… В одном из писем она благодарит Людовика, который сообщает, что хочет её видеть, и отвечает ему, что разделяет это желание, хотя его невозможно исполнить. В другой раз она беспокоится, что не получает от близких вестей, хотя сама пишет очень часто, и просит Людовика и Генриетту прислать ей свои портреты, чтобы она могла хотя бы любоваться ими.

В своих письмах принцесса неизменно сообщает о своём горячем желании увидеться со своей роднёй:

-…восемь или десять дней назад мы были в Эскориале, который является очень красивым местом, в котором нет недостатков, кроме места для променадов, как в Фонтенбло…мне очень приятно осознавать, что вы хорошо проводите там время всей семьёй.

Далее она снова расспрашивает о празднике в Фонтенбло и с тоской добавляет:

-…я бы хотела стать маленькой птичкой, чтобы полетать и посмотреть на него…

Несмотря на изменение своего статуса, Изабелла изъявляет желание, чтобы сёстры обращались к ней так же, как и раньше, несмотря на то, что теперь она больше не французская принцесса, а будущая испанская королева.

Тем не менее, юная принцесса Астурийская быстро приспосабливается к своей новой жизни. Усердно учит испанский язык и посвящает всё своё свободное время любимым занятиям: охоте, прогулкам по дворцовым садам, а также танцам. Кроме того, согласно местным обычаям, она посещает монастыри, чаще всего - Дескалес Реалес, расположенный через площадь от Алькасара, где обычно принимали постриг дамы королевских кровей.

Весной 1616 года Изабелла с грустью простилась со своими дамами д'Эппленкур и де Пинглье, которые вернулись во Францию. Зато она подружилась с донной Луизой Энрикес, графиней де Паредес, которая была назначена в её свиту вместо француженок (Испания испытывала значительные финансовые трудности в связи с постоянными войнами и сумму на содержание двора принцессы Астурийской сильно урезали).

Ситуация накалилась в конце апреля 1617 года, когда Людовик XIII совершил государственный переворот, в результате которого Кончини был убит, а Мария Медичи сослана в Блуа. 14 мая король Франции принял решение изгнать испанцев из свиты своей жены Анны Австрийской. В ответ Филипп III постановил, что при Изабелле останется столько же французов, сколько испанцев при Анне. Пик напряжённости наступил, когда графиня де Ланнуа тоже решила вернуться во Францию. В частности, она была недовольна тем, как обращались с французами при мадридском дворе и тем, как мало там ценили её услуги. Госпожа де Ланнуа покинула Испанию в 1618 году, однако пообещала Изабелле вернуться, если Людовик ХIII (или Филипп III) оплатит её поездку. Принцесса была в отчаянии и попросила в письме свою сестру «подать прошение королю, моему брату, чтобы он заплатил ей». Но графиня не вернулась.

Тем не менее, милосердная принцесса продолжала просить своих сестёр даже за бывших слуг: например, за Мари, горничную графини де Ланнуа, или некоего Николя, который покинул Испанию одновременно с госпожой д'Эппленкур. Она также рекомендовала им своего врача Риберу, который уехал из Испании в 1620 году.

Вместе с тем увольнение французов из свиты Изабеллы способствовало её быстрой адаптации на новой родине и росту её авторитета. Ведь на неё долго смотрели при дворе как на французскую шпионку. Вероятно, испанцы судили по себе: Филипп III и герцог Лерма специально избрали для шпионских целей графиню де Торрес, кузину фаворита, которая возглавила двор молодой королевы во Франции. Таким образом, члены свиты Анны Австрийской постоянно передавали сведения Филиппу III через испанского посла.

Публицист Виктор Ерёмин в своём очерке «Граф-герцог против кардинала» утверждает:

-Когда Изабелла стала входить в возраст, на неё положил глаз Хуан де Тассис-и-Перальта, граф Вильямедьяна, представитель знатнейшей фамилии грандов, бессовестный развратник, наглец и остроумец. Несколько раз замечали, как негодяй позволял себе неслыханную дерзость — касался рукой руки инфанты! При этом девица отвечала ему доброжелательным взором. Мадридский двор наполнился скабрезными слухами. Граф был на двадцать лет старше Изабеллы… имел несколько любовниц и подозревался в гомосексуальных связях с чернокожими рабами.

Тут нужно уточнить кое-какие вехи биографии поклонника юной инфанты. Хуан де Тассис, воспитанный при дворе короля Филиппа II, получил прекрасное гуманистическое образование. А при Филиппе III стал известен своими едкими сатирами, бичующими пороки придворной знати, за что шесть лет провёл в изгнании в Италии. Снова появившись в Мадриде в 1617 году, граф Вильямедьяна, конечно, видел Изабеллу при дворе. Но как он мог прикоснуться к ней, если к телу принцессы не допускали даже её собственного мужа?

Предположим всё же, что Перальту (он использовал это имя в качестве своего творческого псевдонима) представили Изабелле. Однако не прошло и года, как из-за язвительных стихов против герцога Лермы и его окружения поэта снова отлучили от двора. Хотя Виктор Ерёмин намекает на ещё одну причину его изгнания: дескать, юный Филипп приревновал Изабеллу к графу. В общем, Перальта уехал.

Тем временем в феврале 1619 года в Париже Кристина, сестра Изабеллы, вышла замуж за её бывшего жениха Виктора Амадея Савойского, который сразу же консумировал свой брак. А вот самой Изабелле пришлось ждать до 25 ноября 1520 года, когда они с Филиппом фактически стали мужем и женой. Казалось, жизнь принцессы, наконец, наладилась. Муж обожал её, и уже через несколько месяцев она носила под сердцем, возможно, следующего наследника испанской короны. У неё также сложились прекрасные отношения с деверьями, доном Карлосом и доном Фернандо, и с золовкой Марией Анной, которая была на четыре года младше её.

Однако вскоре судьба снова кардинально переменилась к Изабелле.

Глава 3 КОРОЛЕВА И ПОЭТ

Желая, чтобы его сын и Изабелла лучше узнали друг друга, Филипп III предложил им пожить в Пардо. В этом удивительном месте к северу от столицы, где повсюду буйно растут раскидистые каменные дубы и в зарослях снуют кабаны и олени, в окружения трели диких птиц нашёл своё место дворец герцогов дель Арко, переданный в дар королевской семье. Неподалёку от него находились излюбленные охотничьи угодья испанских королей. Именно здесь прошёл медовый месяц Изабеллы.

Принцесса, которой исполнилось уже восемнадцать, согласно описаниям современников, «была стройной, с тёмными волосами и глазами, с овальным лицом и хорошо очерченным профилем». Помимо её изящества и элегантности, ещё отмечали, что Изабелла была «необычайно добродетельной» женщиной.

Филипп же казался «довольно высоким для своего возраста, худощавым, светловолосым и зеленоглазым, с большим носом и подбородком, как у его отца и деда». В шесть лет потеряв свою мать, Маргариту Австрийскую, инфант остался на попечении церковников, которые, тем не менее, не смогли ничего поделать с его безудержной чувственностью. В связи с чем испанский писатель Хосе Делейто-и-Пинуэло отметил в своей книге «Король веселится»:

-…с самой ранней юности он безудержно скакал по всем полям наслаждений, ведомый порывами переполняющих его страстей.

Если в частной жизни Филипп был общительным человеком с чувством юмора, то на публике строго придерживался этикета и напоминал механическую куклу. Кроме зубрёжки латыни, его обучение включало историю и географию, французский и итальянский языки, а также чтение переводов «различных книг со всех языков, особенно по ремёслам и искусствам, которые пробуждали…вкус к хорошей литературе». С юных лет он, как и Изабелла, любил поэзию, театр и искусство, считался искусным наездником и страстно увлекался охотой.

Филипп был счастлив, узнав о беременности жены. Одно лишь смущало молодую королеву: во время практически всех её встреч с мужем за его спиной маячила одна и та же фигура. Как пишет английский писатель Мартин Хьюм в своей книге «Двор Филиппа IV: Испания в упадке», то был смуглый человек с «сутулыми плечами, большой квадратной головой, сверкающими свирепыми чёрными глазами и резкими властными манерами». Звали его Гаспар де Гусман, граф де Оливарес, и происходил он из рода скорее знатного, чем богатого.

На протяжении долгих лет сначала его отец, бывший министр короля Филиппа II, а затем и сам Гаспар, безуспешно умоляли герцога Лерму сделать их грандами. Несмотря на неудачу, с помощью своей блестящей свиты Оливарес всегда стремился показать, что если он и не вельможа, то достаточно великолепен, чтобы им быть. Так как Филипп III любил роскошь, то герцог Уседа, родной сын (и главный соперник) герцога Лермы, легко уговорил его сделать двадцативосьмилетнего Оливареса камергером десятилетнего принца Астурийского. План Уседы состоял в том, чтобы окружить короля и его наследника преданными людьми, с помощью которых он смог бы положить конец влиянию своего отца и самому занять его место. Забегая вперёд, скажем, что это вполне ему удалось в 1618 году.

Поначалу властные манеры и суровый вид Оливареса пугали чувствительного мальчика, но по мере своего взросления Филипп стал подобен воску в его руках. Умело играя на честолюбии инфанта, наставнику удалось настроить его против Уседы, своего бывшего союзника. Если Лерма за долгие годы своего правления искусно скрывал от ленивого Филиппа III нищенское положение народа и экономический упадок страны, то неумелая политика сына бывшего королевского фаворита сделала эти бедствия очевидными для всех.

-Именно Вашему Высочеству суждено возродить могущество Испании! – внушал наследнику трона Оливарес. - Нас ждёт Золотой век!

Однако пока граф не выходил из тени своего юного господина, он не внушал сильного беспокойства Изабелле. Хотя и не понравился ей с первого взгляда.

В то время как принц и принцесса Астурийские наслаждались своим счастьем, бедный король, попеременно испытывая приступы то мучительного раскаяния, то истерической надежды, пытался прикосновением к мощам святым и одеяниям монахов защититься от гнева Всевышнего.

Весь март 1621 года Филипп III больной пролежал в постели в своём дворце в Мадриде, откуда открывался вид на голую кастильскую равнину. Королю было немногим за сорок, но, хотя его болезнь не причиняла ему больших мучений, жизненные силы покинули его, как и всякое желание продлить своё существование. Его раскаяние и ужас перед местью Небес были ужасным, хотя он был скорее человеком легкомысленным, чем жестоким.

30 марта юный Филипп навеки простился со своим отцом.

-Я послал за тобой, - сказал король, - чтобы ты увидел, чем всё это кончится

После чего дал плачущему инфанту несколько советов: стремиться к счастью своего народа, заботиться о своих сёстрах и братьях, избегать новых советников и твёрдо стоять за истинную веру.

Если верить «Дневнику путешествия в Испанию» французской графини д’Ольнуа, посетившей эту страну в конце ХVII века, смерть Филиппа III спровоцировал придворный этикет. Однажды, сидя за своим письменным столом, он почувствовал запах угара от камина, расположенного рядом с ним, но ни один из придворных не захотел взять на себя ответственность за то, чтобы отодвинуть его кресло, дабы не посягнуть на обязанности герцога Уседы, «отвечавшего за тело» короля и отсутствовавшего в тот момент во дворце. Ближайшей ночью у Филиппа III началась сильная лихорадка, сопровождавшаяся рожистым воспалением, от которой он умер через несколько дней.

Вполне возможно, что история с камином вымышленная. Однако писательница узнала эти подробности, как она сама утверждает, от некоего испанца, желавшего обратить её внимание на «безжалостную тиранию этикета, правившего двором и сделавшего из монарха почти священную особу, которая должна была быть — или, по крайней мере, казаться — неподверженной превратностям бытия».

Не успел ещё король умереть, как герцог Уседа, сочтя за благо в этой ситуации примириться с отцом, решил вызвать его в столицу. Тогда по наущению Оливареса юный Филипп приказал архиепископу Бургоса явиться к нему в покои. Инфант стоял, прислонившись к резному буфету, весь в чёрном, с надменным каменным лицом, похожим на маску.

-Я послал за Вами, - медленно сказал он архиепископу размеренным голосом, - чтобы Вы передали мой приказ Совету: он должен запретить въезд герцогу Лерме в Кастилию и приказать ему немедленно вернуться в Вальядолид, дабы ждать там моих дальнейших распоряжений.

Перед тем на протяжении нескольких недель Оливарес притворялся, что хочет уединиться в своём доме в Андалусии, хорошо зная, что его воспитанник среди хаоса придворных интриг как никогда будет нуждаться в его совете. Действительно, стоило графу только намекнуть на свой отъезд, как инфант согласился на всё, что он только пожелает.

Юный Филипп лежал в своей огромной квадратной кровати, похожей на шатёр, в Мадридском дворце, когда привратник в девять часов утра 31 марта 1621 года объявил о приходе его духовника. Войдя, монах опустился на колени и приветствовал его как короля Филиппа IV. На мгновение юноша был ошеломлён этой новостью, а потом велел слугам задёрнуть занавески, чтобы наедине предаться своему горю. Но вскоре нетерпеливые придворные столпились в его приёмной, дабы засвидетельствовать своё почтение новому монарху. Внезапно все оживились, и толпа расступилась перед Оливаресом, который в сопровождении своего престарелого дяди, седовласого дона Бальтасара де Суньиги, прошествовал в королевскую спальню. Раздвинув занавески кровати, он непререкаемым тоном сказал Филиппу:

-Ваше Величество должны встать, потому что ещё многое предстоит сделать.

Но когда Уседа, который, как первый министр, пользовался правом свободного доступа к государю, хотел последовать примеру графа, Филипп вскочил с постели и приказал никого больше не впускать, пока он не оденется. Его туалет по этому случаю длился долго, поскольку молодой король не мог удержаться от слёз из-за горя и волнения.

Тем временем оставшийся в прихожей Уседа кипел от злости из-за оскорбления, нанесённого ему новым королём, который таким образом пренебрёг предсмертными наставлениями своего отца. Неожиданно Оливарес, выйдя из королевской опочивальни, столкнулся лицом к лицу со своим соперником. Между ними произошёл ожесточённый спор из-за действий Филиппа, запретившего герцогу Лерме, который недавно стал кардиналом и был неподвластен приказам мирян, въезжать в Мадрид. Указав на государственные бумаги, печати и ключи в руках сопровождавшего его секретаря, Уседа насмешливо поинтересовался:

-Кто, кроме моего отца, достоин взять на себя ответственность за них?

-Мой дядя, дон Бальтасар де Суньига, находится здесь, - парировал Оливарес, - чтобы сделать это на благо государству благодаря своему многолетнему опыту и непревзойдённой мудрости.

В этот момент Уседу уведомили, что король, примет его.

Но когда бывший министр преклонил колени и протянул Филиппу документы и печати, тот, махнув рукой в сторону буфета, хмуро произнёс:

-Положите их туда.

Так и не дождавшись благодарности за свою службу от юного короля, Уседа вышел, чтобы оплакать своё теперь уже неминуемое разорение и позор.

Пока король был занят беседой со своей молодой женой и сестрой, а также братьями Карлосом и Фернандо и принимал поздравления придворных, в большом зале Алькасара спешно велись приготовления к торжественному погребению Филиппа III, до последней минуты сжимавшего в руках распятие своего отца и деда. И когда по всей столице раздался приглушенный звон похоронных колоколов, по крайней мере, у одного человека от этого звука упало сердце.

-Король мёртв, и я тоже! - воскликнул дон Родриго де Кальдерон, герцог Олива, бывший секретарь герцога Лермы, томившийся в течение многих лет в тюрьме.

И, действительно, став козлом отпущения, на которого обрушились бесчисленные обвинения, от воровства до колдовства, Олива вскоре лишился головы. Его же господина от этой участи защитила кардинальская шапка, дарованная папой. Правда, Лерме не удалось избежать заточения, как и его сыну. Уже в начале апреля герцога Уседу обвинили в том, что он отсутствовал на церемонии утреннего одевания короля и в тот же день лишили всех должностей. Началось следствие по злоупотреблению должностными полномочиями и казнокрадству. Уседу арестовали, присудили к штрафу в 20 000 золотых, затем сослали и заточили в одном замке с отцом. На всё же их семейство наложили штраф в 1 000 000 золотых. Лерма и Уседа так и умерли в почётном заключении, причём сын отдал Богу душу прежде отца.

После окончания проповеди Филипп IV отправился на ужин. Зал был переполнен высшей знатью. Когда король покончил с трапезой и скатерть была убрана, в зал тихо бочком вошёл Оливарес и прижался к стене позади других присутствующих вельмож, вероятно, хорошо зная, что сейчас произойдёт. Поймав его взгляд, король торжественно произнёс:

-Давайте послушаемся доброго монаха, который проповедовал сегодня: граф Оливарес, будьте осторожны!

Эти слова обычно использовались при возведении испанского дворянина в сан гранда.

Тотчас надев свою широкополую шляпу, Оливарес вне себя от радости из-за оказанной ему чести бросился к ногам короля вместе со своим дядей и теми из его родственников, которые были в комнате. Их радость возросла, когда несколько часов спустя герцогу Уседе сказали, что он должен немедленно уступить Оливаресу одну из двух своих главных придворных должностей. С тех пор почести, титулы и другие высокие должности дождём сыпались на фаворита, который вскоре стал герцогом Санлукар-ла-Майор и главным камергером короля. Но когда он демонстративно изъявил желание полностью оставить политику своему дяде и ограничиться только своими придворными обязанностями, никто не был обманут кажущейся скромностью Оливареса, который вёл наедине долгие беседы с королём, касавшиеся в основном вопросов управления государством.

Но каким способным человеком ни был Оливарес, он презирал все мнения, кроме своего собственного, и, по словам Хьюма, неоправданно предпочитал использовать грубую силу в отношениях с другими людьми и даже державами:

-Лучший наездник Испании, он обращался с людьми так же, как со своими ширококостными скакунами, заставляя их повиноваться с помощью силы воли и настойчивости.

Оливарес поддержал своего дядю в его стремлении заставить нидерландских повстанцев подписать выгодный для испанцев мирный договор. Поэтому было решено начать против них победоносную войну.

-Необходимо принудить голландцев к дружбе с нами! - заявил Оливарес.

Это было роковое решение. Возобновлённая в 1621 году война оказалась долгой и бессмысленной. Она сорвала реформы государства и закончилась только спустя двадцать семь лет как финальная точка в европейской Тридцатилетней войне. По мирному договору испанцы вынужденно признали Нидерланды независимым государством, а Испания навсегда получила в Европе статус второстепенной державы.

После кончины дяди 7 октября 1622 года Оливарес стал «valido» (официальным королевским фаворитом) и возглавил правительство. В то время как во Франции первым министром стал кардинал Ришельё, считавший Габсбургов врагами своей родины. Между Ришельё и Оливаресом началась своеобразная «политическая дуэль», периодически переходящая в военные действия между двумя странами. Это, конечно, ослабляло позиции Изабеллы.

Граф-герцог, как стали теперь называть Оливареса, старался не оставлять короля ни на минуту. Прежде, чем Филипп вставал с постели, министр первым входил в его комнату, раздвигал занавески на кровати и открывал окно. Затем, стоя на коленях, он докладывал своему господину о делах предстоящего дня. При этом каждая деталь одежды, которую надевал король, сначала проходила через его руки. После полуденной трапезы, на которой тоже часто присутствовал Оливарес, последний имел обыкновение развлекать Филиппа IV занимательной беседой, подробно рассказывая о столичных сплетнях, а поздно вечером он являлся, чтобы сообщить о полученных депешах и проконсультировать короля относительно ответов. После чего укладывал монарха в постель.

Оливарес манипулировал Филиппом IV, заставляя его не доверять никому — за исключением, конечно, одобренных фаворитом приспешников. Это касалось и семьи самого короля, особенно его братьев. Граф-герцог видел врага даже в Изабелле, которая обладала более сильной волей, чем её муж.

-Этот человек стремится взять власть в собственные руки и отстранить Ваше Величество, - говорила она королю.

Но Филипп IV не верил ей. Из свиты королевы окончательно изгнали всех французов, а во главе её двора Оливарес вскоре поставил собственную жену (и кузину), злобную и безобразную Инес де Суньигу, на которой женился ради большого приданого.

-Королевы нужны для того, чтобы рожать! – однажды нагло заявил фаворит.

Конечно, это не понравилось Изабелле, но что она могла поделать, окружённая шпионами графа-герцога?

-Опасаясь влияния королевы, - читаем мы у Виктора Ерёмина, - он толкнул Филиппа IV на путь греха и предательства, чтобы разрушить их брак.

Хотя Грегорио Мараньон, испанский историк ХIХ века, утверждал, будто Оливарес просто хотел, дабы король утолял свой «пожирающий огонь» с другими женщинами в то время, когда его супруга была в положении.

Действительно, как только стало известно о беременности Изабеллы, Оливарес свёл её юного мужа с красивой молодой португалкой Франциской де Тавара, фрейлиной королевы.

Вообще, за нравственностью женщин при дворе строго следила «Guarda dama» (Хранительница дам), так что в чопорной замкнутой атмосфере они (во дворце могли жить только вдовы и девушки) могли вполне зачахнуть от скуки.

-Так вот, чтобы их жизнь не была невыносимой, - пишет Николаева Кристина в своей работе «О странностях этикета при испанском дворе Габсбургов», - им разрешалось иметь подле себя одного или нескольких официальных поклонников. Их называли «Galanteos de palacio», что можно перевести как «придворные кавалеры». Таким кавалером мог быть и женатый человек, по желанию, молодой или в возрасте. Это не имело никакого значения, потому что о любовных чувствах там и речи не могло быть, его права заключались всего-навсего в том, что он имел право поклоняться даме и служить ей.

Увы, течение всего года этому кавалеру выпадало несколько дней, когда он мог наслаждаться обществом обожаемой дамы. Только в редких случаях дамы могли показаться на людях: на придворных торжествах, церемониях, приёмах или на зрелищах аутодафе. В такие моменты официальный кавалер мог стоять рядом со своей дамой и ухаживать за ней, естественно, соблюдая правила и нормы поведения и морали. При этом даже в присутствии короля он мог оставаться в шляпе, подобно грандам. Как уверял французский посланник Берто, это объяснялось крайне изощрённой галантностью: они хотели таким способом продемонстрировать, «что их дамы, которым они себя посвящали, имеют в отношении их такие же права, как король в отношении своих подданных, то есть могут позволить им не снимать головной убор»

-И ещё этот недостаток любезности объясняют тем, - добавляет он, - что кавалеры пребывают в таком упоении, до того поглощены любованием своей дамой, что не могут даже и подумать о том, что находятся в шляпе в присутствии королевы.

В остальные дни года кавалер мог кружить вокруг дворца и ждать, когда его дама на мгновение покажется у окна. Тогда с помощью жестов он мог признаться ей в любви, что по испанским правилам делалось так: кавалер доставал из кармана платок, прикладывал его к губам, потом ко лбу, затем прикладывал его к сердцу. Согласно воспоминаниям графини д'Ольнуа, томящийся таким образом кавалер стонал и вздыхал настолько громко, что его можно было услышать издали. Чтобы всё-таки получать и какое-нибудь физическое наслаждение, они подкупали хирурга, который пускал кровь придворным дамам, и тот выносил им платок, пропитанный кровью обожаемой госпожи.

В XVII веке среди придворных также вошло в моду самобичевание во время Великого поста. Мастера монашеской дисциплины преподавали им искусство розги и ремня. Спектакль самобичевания кавалеры устраивали под окнами возлюбленных. Их искусство не было лишено своеобразной эстетики: плети были перевиты лентами, полученными на память от любовниц, и верхом элегантности считалось умение хлестать себя до крови одним движением кисти, а не всей руки. Дамы, извещённые заранее, украшали свой балкон коврами, зажигали свечи и сквозь приподнятые жалюзи ободряли своих мучеников. Если же кавалер встречал свою даму на улице, то старался ударить себя так, чтобы кровь брызнула ей в лицо, — эта любезность вознаграждалась милой улыбкой. Случалось, что соперники, сопровождаемые лакеями и пажами, встречались под окном дамы, во имя которой взялись истязать себя. И тогда орудие бичевания превращалось в орудие поединка: господа начинали хлестать друг друга плетьми, а лакеи колотили друг друга факелами. Более выносливый вознаграждался брошенным с балкона платком, который с благоговением прижимался к ранам любви. Затем, по словам современника, «кающийся садился за стол вместе со своими друзьями. Каждый по очереди говорил ему, что на памяти людей никто не совершал самобичевания с большим изяществом: все его действия преувеличивались, особенно же счастье той дамы, в честь которой он совершил свой подвиг».

Таким образом, служба даме была высокой честью и наградой. Тот, на кого падал выбор, осыпал свою госпожу изысканными подарками. Графиня д'Ольнуа рассказывает, что во время её пребывания в Испании множество кавалеров из-за этого разорились. Но самой большой удачей для них были выходы королевы в сопровождении своих фрейлин.

-Тогда любовники, которые всегда были очень ловки, вспрыгивали на подножку кареты, чтобы развлечь их беседой. Когда королева возвращалась поздно, они велели нести перед каретой, где были их дамы, сорок или пятьдесят свечей из белого воска, что создавало очень красивое освещение, особенно если карет было несколько, и в каждой по несколько дам.

-Так, — заключает писательница, - нередко можно было видеть тысячу свечей, помимо тех, что предназначались для королевы.

Впрочем, все эти правила, естественно, не касались короля, который мог в любую минуту постучаться вечерком в дверь комнаты, где жила придворная дама, или навестить свою любовницу в её собственном доме.

Сохранилась переписка между архиепископом Гранады, наставником короля, и Оливаресом, относящаяся к первым годам правления Филиппа IV. Прелат с негодованием упрекает фаворита за то, что тот приучил молодого короля к тайным ночным прогулкам по улицам столицы в поисках любовных приключений и пересказывает сплетни о романе королевы с одним из самых блестящих кавалеров двора. По крайней мере, в отношении Изабеллы архиепископ был неправ. Хотя и говорят, что нет дыма без огня…

Кавалером, о котором упоминалось в письме, предназначенном Оливаресу, был всё тот же Хуан де Тассис, вернувшийся из изгнания после смерти Филиппа III. Но самое интересное, что его назначили камергером Изабеллы. И это при том, что графа Вильямедьяну считали донжуаном и содомитом! А так как при дворе даже мышь не могла прошмыгнуть без ведома фаворита короля, то возникает подозрение, что он хотел «подмочить» безупречную репутацию королевы. Хотя графу Вильямедьяне было за сорок, и он не отличался красотой, Изабелла доброжелательно отнеслась к этому назначению, потому что, подобно своему мужу, любила общество поэтов. А Перальту считала своим другом.

Во время боя быков, одного из первых зрелищ в честь восшествия Филиппа IV на престол, Хуан де Тассис выехал на арену во главе своего отряда в шёлковой тунике поверх доспехов, украшенной золотыми монетами, называемыми «реалами» (как и членов королевской семьи), в то время как на его знамени красовался девиз: «Son mis amores reales» («Это мои истинные возлюбленные»). В сочетании с его дерзкими взглядами и подчёркнутыми приветствиями это означало, что его любовь была направлена на королеву. На самом деле, как считают историки, истинным объектом внимания Вильямедьяны была донья Франциска де Тавара, королевская фаворитка.

-У него была какая-то сексуальная мания в отношении женщин Филиппа, - считает писатель Виктор Ерёмин.

Таким образом, графу удалось возбудить ревность молодого короля, раздражение которого усилилось из-за невинного замечания жены:

-Вильямедьяна очень меток.

-Ах! - сердито возразил Филипп. - Но он целится слишком высоко!

И вскоре эта история с надлежащими приукрашиваниями стала распространяться шёпотом по всему Мадриду.

Однако Изабелле было не до влюблённого кавалера: 14 августа 1621 года она, вероятно, на фоне стресса из-за измены мужа преждевременно родила дочь Марию Маргариту, которая умерла уже на следующий день, омрачив коронационные торжества. По свидетельству современников, молодая королева очень тяжело пережила кончину дочери.

Тем временем Перальта и не думал отказываться от своих прежних привычек. Он сорил деньгами, был страстным игроком и продолжал посещать бордели, которые держали лица, близкие ко двору, сочинив по этому поводу следующий сатирический стих:

Столь прилипчиво влиянье

непутёвого квартала,

что и кошка на фонтане

нечиста на лапы стала.

Но, самое главное, граф продолжал писать колкие эпиграммы на представителей высшей знати, не пощадив даже Филиппа IV и Оливареса, и таким образом приобрёл себе множество врагов. Фаворит короля приказал взять Вильямедьяну под негласный надзор инквизиции. Поводом для этого послужили слухи о его нетрадиционных склонностях и когда они подтвердились, встал вопрос о предании развратника суду. Назревал грандиозный скандал. Вероятно, Перальта предчувствовал свой ужасный конец, о чём свидетельствует его следующее стихотворение:

Двойная мука мне в удел дана:

Когда молчу, я не в ладу с собою,

А между тем признание любое –

И новый риск, и старая вина.

Вот и сейчас угроза мне слышна:

Сулит мне кары враг, грозит бедою;

Он знает: права нет за правотою,

За всё я обречён платить сполна.

Мне суждено Фортуной своенравной

Принять в молчанье смерть и злой навет,

Коль право немо, истина бесправна.

Таков подлейший времени завет:

Сойди с ума, умри в борьбе неравной,

Но воли ни перу, ни слову нет.

Желая развеять печальные воспоминания о своих неудачных родах, Изабелла увлеклась театральными постановками.

Весной 1622 года в Аранхуэсе, где тогда находился двор, проводились бесконечные празднества, посвящённые семнадцатилетию Филиппа IV. А граф де Вильямедьяна решил устроить театральное представление в честь королевы. Во временном театре, воздвигнутом среди деревьев в «островном саду» и прекрасно украшенном, должна была состояться его комедия в стихах «La Gloria de Niquea» («Слава Никеи»), в которой Изабелла прославлялась как богиня красоты.

Была ночь, хрупкую театральную конструкцию из шёлка и холста ярко освещали восковые свечи. Весь двор собрался посмотреть представление, молодой король со своими братьями и сестрой сидел перед сценой, в то время как королева наблюдала за действиями актёров из комнаты за кулисами. Пролог был успешно прочитан, и зрители ожидали, когда поднимется занавес, закрывавший сцену, когда сзади раздался пронзительный вопль, а мгновение спустя длинный язык пламени лизнул драпировку перед сценой, и сразу же всё помещение охватил огонь. Толпа придворных в панике бросилась бежать, в то время как король ринулся вглубь сцены в поисках своей жены. Некоторое время он тщетно искал её в парке, окружавшем пылающее сооружение, пока, наконец, не увидел графа Вильямедьяну, в объятиях которого в полуобмороке лежала королева. Это происшествие стало приятным сюрпризом для тех, кто ненавидел Перальту, и вскоре разнёсся слух, что он намеренно поджёг театр, дабы хотя бы на мгновение заключить в свои объятия Изабеллу.

Вообще, данная история основана на ненадёжном свидетельстве всё той же графини д’Ольнуа, любительницы сплетен. Согласно испанским законам, к королеве мог прикасаться только её муж и некоторые из придворных дам, остальным же грозила за это смертная казнь. Так, когда в последующее царствование несколько дворян во время охоты спасли от неминуемой гибели государыню, которую едва не растоптала собственная лошадь, то они сами были вынуждены спасаться бегством за границу. Что же касается Перальты, то он благополучно прожил на родине ещё четыре месяца.

Утром 21 августа 1622 года, находясь в Мадриде, Хуан де Тассис получил от духовника Бальтасара де Суньиги (дяди Оливареса) письмо с предупреждением, что его жизнь в опасности. Тем не менее, граф, как ни в чём не бывало, отправился в королевский дворец, где должен был состояться маскарад. Вскоре после наступления темноты он возвращался домой в карете своего друга Луиса де Аро, племянника Оливареса, когда из арки на улице Майор, напротив аллеи, ведущей к церкви Святого Гинеса, вышел мужчина в плаще с капюшоном, выпустивший в него стрелу из арбалета, которая пронзила ему грудь.

Выпрыгнув из кареты и выхватив меч, Вильямедьяна бросился на убийцу с криком:

-Дело сделано!

Но тут же замертво упал на дорогу.

Перальта был известен не только как блестящий придворный, но и прославился в литературных кругах как талантливый сатирик, поэтому его убийство, совершённое почти у дверей его собственного дома в центре столицы, вызвало широкий резонанс. Даже несмотря на то, что подобные происшествия на улицах Мадрида случались довольно часто. Говорили, что человеком, убившим графа, был некто Алонсо Матео, арбалетчик короля. К числу тех, кто верил, что к убийству Вильямедьяны был причастен Филипп IV, принадлежал и гениальный испанский драматург Лопе де Вега, который в ноябре 1622 года написал:

-Тот, кто нанёс смертельный удар Вильямедьяне, руководствовался приказом суверена.

По крайней мере, король приказал немедля прекратить следствие, и преступление это по сей день считается не раскрытым. При дворе же спорили только об одном: кто отдал распоряжение убить распутника — лично Филипп IV или граф-герцог. О причинах убийства выдвинуто много версий: либо король мстил за честь королевы (или любовницы), либо Оливарес попытался таким образом замять возможный «содомитский» скандал, либо убийц подослал кто-то из оскорблённых мужей-рогоносцев или опасавшихся разоблачения мужчин-любовников.

Самый знаменитый поэт того времени, Франсиско де Кеведо, написал на смерть графа Вильямедьяны стихи:

Оплачь его, изгнанница Астрея,

Он был недолгим гостем в жизни дольной;

Перо и речь он отдал мысли вольной

И, слову жизнь даря, играл своею.

. . . . . . . . . . . . .

Изабелла же после гибели своего единственного друга поняла, что она не так уж сильно любит мужа и что ненавидит Оливареса. С тех пор королева успешно избегала все ловушки графа-герцога, хотя пока не решалась вступить с ним в открытую борьбу.

Глава 4 АНГЛИЧАНЕ

Благодаря своей красоте, уму и душевному благородству Изабелла вскоре завоевала любовь гордых испанцев. Ею восхищались не только гранды, но и простой народ. Недаром её называли «Желанной». Как уже говорилось, она любила театр, принимала у себя поэтов и драматургов того времени, хорошо разбиралась в изобразительном искусстве и литературе.

Придворные не могли нахвалиться и любезным правом Филиппа IV. Никогда ещё испанский монарх не был так обходителен со своими подданными. Он нежно любит своих сестёр. Он искренний католик, но не святоша, как отец, и не жестокий тиран, как дед. При этом великолепно владеет собой. Никто не видел короля в гневе, но зато и никто не видел, чтобы он смеялся.

В течение всей своей жизни Филипп IV собрал впечатляющую библиотеку и папский нунций (посол) описывал его как человека, который после обеда уходил на два часа, чтобы почитать. Помимо книг, он коллекционировал музыкальные инструменты и любил дирижировать своими собственными музыкальными произведениями. Обученный монахом Хуаном Батистой Майно, король также стал неплохим художником-любителем, а его обширная коллекция картин стала основой музея Прадо в Мадриде. Он ценил и любил хорошую литературу, а также страстно обожал театр и сам сочинял пьесы.

В начале своего царствования Филипп пожелал сам входить во все дела и единолично править государством. Однако истинное положение дел, с которым пришлось столкнуться юному королю, было, поистине, ужасающим. Когда через несколько месяцев после его восшествия на престол были собраны кортесы, сразу выяснилось: бедствие было настолько ужасным, что «люди покинули свои земли и теперь бродили по дорогам, питаясь травами и кореньями». Сам король горько жаловался:

-Я обнаружил, что финансы были… истощены… на несколько лет вперёд.

Бесчисленные очевидцы описывали крайнюю нищету населения Испании, за исключением тех, кто распоряжался государственными доходами и их прихлебателей. В то же время в столице царили праздность и притворство. Наглые идальго (мелкие дворяне) в бархатных камзолах и без оных под видом солдат с важным видом расхаживали по мадридским улицам, бряцая шпагой и выискивая себе лёгкую добычу, вместо того, чтобы зарабатывать себе на жизнь добросовестной службой. К ним присоединялись поэты и продажные куплетисты, игроки, мошенники, карманники, и лжестуденты, которые так же, как и толпы монахов, существовали за счёт милостыни и обмана. Не говоря уже о чрезмерно нарумяненных и разодетых дамах, намеренно подражавших во внешности и манерах проституткам.

Нет никаких сомнений в том, что и Филипп IV и Оливарес искренне желали искоренить все эти злоупотребления. Но королю быстро всё наскучило, потому что он был человеком слабовольным. Супруг Изабеллы продолжал с достоинством играть роль государя, но принимать решения предоставил другим. Недаром его называли «король для церемониала».

Невзирая на отчаянные попытки вести строгую экономию государственных средств, Филипп частенько поддавался своей склонности к праздным удовольствиям. Бои быков, схватки между дикими зверями, конные парады, турниры, маскарады, балы, комедии и банкеты чередовались с религиозными процессиями и церковными церемониями, доставляя молодому королю и королеве одинаковое удовольствие. Каждое воскресенье и четверг, за исключением разгара лета, во дворце проходили театральные представления с приглашёнными актёрами и актрисами, главной покровительницей которых номинально была Изабелла. Представление о вкусах того времени дают названия трёх комедий драматурга Педро Вальдеса, оплаченные королевой по 300 реалов за каждую: «Отвергнутая возлюбленная», «Ревность кобылы» и «Потеря Испании». Общее же количество новых драм, представленных в покоях Изабеллы зимой 1622 - 1623 годов, составило сорок три.

А одно из самых помпезных торжеств в начале правления Филиппа IV было посвящено канонизации трёх популярных испанских святых (Исидора Земледельца, Терезы Авильской и Игнатия Лойолы, основателя ордена Иезуитов). Этот праздник сопровождался боями быков и сожжениями еретиков (аутодафе), особенно привлекавшими толпу.

Кроме того, король возродил при дворе древнюю испанскую забаву: Цветочные игры или поэтические состязания. Не говоря уже о конном параде, данном Филиппом IV и его младшим братом 26 февраля 1623 года.

-Весь двор с нетерпением ждал того дня, когда Его Величество и инфант дон Карлос устроят обещанный праздник, - восторженно писали хронисты. - Он состоялся в Вербное воскресенье, с великолепным маскарадом, отличающимся не только своей красотой, изобретательностью и дорогими одеждами, но также и присутствием высокопоставленных вельмож и дворян, которые принимали в нём участие…. Были проложены четыре огороженных дорожки; главная перед дворцом, а другие перед монастырём босоногих кармелиток (Дескальсас Реалес) на Пласа Майор и у ворот Гвадалахары… В тот день были выведены лучшие лошади, которых только могла представить Андалусия…с роскошной сбруей, попонами, приспособлениями и амуницией богаче, чем когда-либо... Когда собралась большая часть знати, цвет Испании, солнце, выражаясь поэтическим языком, позавидовав такому великолепию и величию, собрало тёмные тучи, которые долгое время не переставали лить воду... Но вскоре небо прояснилось, и дождь прекратился; так что все были довольны. Мало-помалу зазвучали трубы, возвещая, что король и инфант сели верхом, и люди в масках сделали то же самое. Затем дон Фернандо Вердуго и стражники расчистили путь, а дон Педро де Толедо повёл кавалькаду к дворцу, где трасса закончилась перед балконом, на котором сидели королева с инфантой Марией и кардинал-архиепископ Толедский инфант Фернандо, в то время как фрейлины занимали остальные балконы королевских апартаментов…

-Если бы я описывал драгоценные камни, золото, богатые платья и выставленное напоказ богатство, эта работа была бы долгой, - заключил очевидец.

Стоимость этого мероприятия составила более 200 000 дукатов.

Таким образом, праздность испортила все хорошие качества короля и сделала его рабом фаворита и своих страстей.

Через десять дней после конного парада произошло событие, которое не только взбудоражило Испанию и всю Европу, но и стало поводом для демонстрации Филиппом IV ещё большего великолепия, затмившего все предыдущие торжества.

Между пятью и шестью часами вечера 7 марта 1623 года, когда начало смеркаться, двое молодых англичан, в пыльной одежде и без сопровождения, въехали верхом на шумные немощёные улицы Мадрида. Спросив дорогу к резиденции английского посла Джона Дигби, графа Бристольского, они направились к «дому семи труб», расположенному на уединённой улочке неподалеку от Калле де Алькала. Когда они прибыли туда, им сказали, что посол занят и его нельзя беспокоить. Старший из посетителей продолжал настаивать и велел передать, что привёз важное письмо от сэра Фрэнсиса Коттингтона, ехавшего из Англии в Испанию, карета которого сломалась по дороге в дне пути отсюда. Наконец, его впустили, и незнакомец в плаще и с растрёпанными волосами, взвалив на плечо небольшой саквояж, составлявший единственный багаж путешественников, ввалился в кабинет посла, в то время как его младший спутник остался в тени стены через дорогу охранять лошадей.

Лорд Бристоль уже в течение двенадцати лет был занят трудными переговорами с испанцами о браке инфанты Марии Анны с Карлом, принцем Уэльским, старшим сыном короля Англии. Якову I очень нужны были наличные деньги в виде приданого инфанты и гарантии того, что император, кузен Филиппа IV, вернёт захваченный Пфальц его зятю, курфюрсту Фридриху.

Вот как нелестно характеризует английского короля писатель Мартин Хьюм:

-Яков I был хитрым дураком, которого переигрывали в дипломатии, он же льстил себя мыслью, что всех победит в двуличии. Он так часто называл себя то католиком, то протестантом, что ему просто перестали верить…

Когда Филиппу III и Лерме было необходимо отвлечь Англию от коалиции с Францией, они притворялись, что прислушиваются к заигрываниям английского короля, которые ранее отвергали с презрением. При этом они не теряли надежды на возвращение Англии в лоно Церкви. В свой черёд, Гондомар, испанский посол в Лондоне, вёл двойную игру, в течение многих лет поддерживая уверенность как в своём собственном правительство, так и в короле Якове, что другая сторона, в конечном счёте, пойдёт на уступки. Вдобавок, чтобы удержать английского монарха от окончательного разрыва с Испанией, интрига в течение последних лет была перенесена в Рим, где шли бесконечные обсуждения: должен ли папа давать разрешение на брак католички с протестантом.

Однако каковы бы ни были истинные намерения министров его покойного отца, Филипп IV, как и Оливарес, с его честолюбивыми претензиями на гегемонию Испании в Европе, не собирался выдавать сестру замуж за принца Уэльского. В то время как Лондоне думали, что дипломатическая осторожность Бристоля препятствует урегулирования этого дела.

По предложению испанского посла тридцатилетний герцог Бекингем, фаворит и главный министр короля Якова, отправил своего секретаря Эндимиона Портера, бывшего пажа Оливареса, в Мадрид с секретным приказом пообещать значительные уступки испанцам и намекнуть, что принц Уэльский сам может приехать за своей невестой. Портер, который не был дипломатом, встретился с Оливаресом в начале ноября 1622 года и прямо попросил заверений в том, что в обмен на обещанные уступки Испания немедленно даст согласие на брак и заставит императора вернуть Пфальц курфюрсту. На что Оливарес, надменно усмехнувшись, ответил:

-Я не понимаю, что Вы имеете в виду.

Узнав об этом, лорд Бристоль совсем пал духом. Ему не было известно, что Портер отвёз обратно в Лондон личное послание от Гондомара, вернувшегося в Испанию, Бекингему, в котором говорилось, что принцу Уэльскому необходимо самому приехать в Мадрид инкогнито и принудить дипломата действовать быстрее в ситуации, когда честь Англии поставлена под угрозу. Но если романтичный принц Карл почти сразу согласился на поездку в Испанию, то король Яков, по словам Хьюма, «плакал и пускал слюни, как испуганный младенец, когда «Малыш» (его сын) и «Стини» (его фаворит) вырвали у него… разрешение предпринять столь безрассудную авантюру».

Итак, «милые мальчики и отважные рыцари, достойные быть увековеченными в новых романах» (по выражению Якова I) отправились в путь в сопровождении лорда Коттингтона, секретаря принца, и Портера, хотя первый, который хорошо знал испанцев, был категорически против этого путешествия.

Через две недели, продвигаясь в среднем со скоростью шестьдесят миль в день через Францию и по ухабистым тропам Испании, маленький отряд уже был в дне пути от Мадрида. Вне себя от нетерпения, Карл пришпорил свою лощадь и, бросив свою свиту, вместе с Бекингемом поскакал вперёд.

Когда человек с саквояжем, назвавшийся Томасом Смитом, сбросил плащ и шляпу, Бристоль с удивлением узнал в нём красивого и наглого Джорджа Вильерса, герцога Бекингема. Однако, услышав, что принц Уэльский под именем Джона Смита ожидает на другой стороне тёмной улицы, посол пришёл в ужас. Присутствие наследника английского престола не могло быть скрыто в течение многих часов от сплетников Мадрида, поскольку курьеры из Парижа, где его узнали, следовали за ним по пятам. По мнению лорда, безоговорочно отдать такого человека, как принц Карл, в руки испанцев, которые, могли бы потребовать любые условия в качестве платы за его безопасное возвращение, было чистейшим безумием.

О подробностях визита Карла и Бекингема мы узнаём от английского писателя того времени Джеймса Хауэлла, который находился в Мадриде по делам, касающимся корабельных грузов:

-Милорд Бристоль в некотором изумлении отвёл его (то есть принца) в свои покои, где он немедленно потребовал перо и чернила и той же ночью отправил почту в Англию, чтобы сообщить Его Величеству, что менее чем за шестнадцать дней он благополучно прибыл ко двору Испании.

После серьёзного обсуждения в кабинете посла было решено немедленно послать за Гондомаром, у которого, как хорошо знал Бекингем, прибытие принца Уэльского не вызовет удивления. Было уже больше девяти часов вечера, когда тот вошёл в «дом с семью трубами», полный ликования по поводу успеха своей хитрой дипломатии, и вскоре после того уже оказался во дворце у дверей комнаты Оливареса, горя желанием первым сообщить фавориту о великом событии. Граф-герцог как раз ужинал, когда обычно сдержанный Гондомар, буквально, ворвался в его покои. Подняв глаза, Оливарес с удивлением произнёс:

-А, граф! Что привело Вас сюда в такой час? Вы выглядите таким весёлым, как будто у Вас в Мадриде сам король Англии.

-Если у нас нет короля, — усмехнулся Гондомар, - то у нас есть то, что ему не уступает, - принц Уэльский.

Тем не менее, фаворит был далёк от того, чтобы разделить восторг бывшего посла. Для него это известие означало беспокойство, опасность и затраты, ибо принца нужно было не только развлекать, но и каким-то образом избавиться от него, не женив на инфанте, и, по возможности, обойтись без войны с Англией. Граф-герцог поспешил с новостью в покои короля, и Филипп IV был ошеломлён не меньше своего первого министра, поскольку, несмотря на свой юный возраст, он полностью осознавал серьёзность ситуации. Тем не менее, в него уже успели вселить уверенность в том, что он является орудием Неба, предназначенным для восстановления главенства Испании над объединённым христианским миром. Когда Оливарес изложил ему все трудности, связанные с неожиданным появлением Карла Стюарта, Филипп IV встал и, приблизившись к тому месту, где в изголовье его кровати висело распятие, поцеловал ноги Христа со следующими словами:

-О Господи! Я клянусь Тебе распятым человеком и Богом, которому я поклоняюсь в Тебе, и на чьих стопах я скрепляю это обещание своими устами, что даже появление этого принца будет бессильно заставить меня уступить хотя бы в одном пункте в вопросе католической религии, не соответствующим тому, что Твой Викарий римский понтифик сможет одобрить, но даже если я потеряю все царства, которыми владею, по Твоей милости я не уступлю ни на йоту.

Затем, повернувшись к Оливаресу (который позже говорил, что это была одна из двух клятв, которые, насколько он знал, давал король), Филипп сказал ему, что они, тем не менее, должны выполнить обязанности гостеприимства и достойно принять Карла. Большую часть той ночи министр усердно трудился, разрабатывая не только план развлечений для принца, но и того, как избежать, не нанеся ему смертельного оскорбления, брака, которого он добивался. На следующий день в восемь часов утра в комнате графа-герцога во дворце состоялось совещание высших советников с Гондомаром и духовником короля по поводу визита наследника Якова I. В результате было решено, во-первых, «вознести публичные молитвы Богу в благодарность за это событие, и молиться о Его руководстве», а, во-вторых, поручить Гондомару разузнать у Бекингема и Коттингтона (который должен был прибыть в тот же день) насколько далеко можно зайти, «чтобы этот визит стал самым великим и знаменательным служением Церкви». Ещё нужно было уладить дюжину запутанных вопросов этикета, и Гондомар был занят весь день, носясь взад и вперёд между дворцом и «домом с семью трубами», но, в конце концов, было решено устроить так, чтобы Оливарес как бы случайно встретился с Бекингемом.

Мадрид уже был взбудоражен известием о том, что какая-то важная персона, по некоторым слухам, сам король Англии, прибыла инкогнито. Поэтому когда поздно вечером в субботу на улице появилась огромная позолоченная карета Оливареса с кожаными занавесками, шестью пёстро разукрашенными мулами и толпой ливрейных слуг и пажей вокруг неё, зеваки бросились следом.

Ещё раньше Гондомар, срочно избранный членом Государственного совета во время утреннего заседания, в своей обычной шутливой манере предупредил обо всём принца Уэльского. Поэтому, прогуливаясь по аллеям садов на берегах Мансанареса, зеваки уже знали об этой встрече. Когда экипажи Оливареса и Бекингема поравнялись, фаворит Филиппа IV вышел из кареты и приветствовал блестящего и беспринципного Джорджа Вильерса высокопарными комплиментами, столь же фальшивыми, сколь и напыщенными. После многочисленных выражений восторга с обеих сторон граф-герцог сел в карету вместе с Бекингемом, Бристолем и Коттингтоном, и в течение часа они ехали, тихо беседуя. По возвращении они вошли в дворцовые ворота, и Оливарес тайно провёл Бекингема в кабинет короля, где снова были повторены все комплименты.

Нет никаких сомнений в том, что все испанцы, начиная с короля, были польщены этим внезапным визитом, который, как они считали, был явным доказательством мощи и превосходства Испании, раз наследник Англии приехал ухаживать за инфантой с таким большим риском для себя.

Итак, когда Филипп IV благосклонно принял Бекингема, и последний вернулся в «дом с семью трубами», Оливарес отправился вместе с ним, дабы лично поприветствовать принца от имени короля. Хауэлл утверждает, что граф-герцог «опустился на колени и поцеловал его (то есть принца) руки и обнял его бёдра, и сообщил, что Его католическое Величество безмерно рад его приезду, и другие высокие комплименты, которые господин Портер перевёл». Во время беседы Карл выразил горячее желание увидеть свою «возлюбленную» инфанту.

-В качестве жениха, - добавил Бекингем.

Было решено, что на следующий день, в воскресенье, 9 марта, кареты королевской семьи проедут по Прадо, причём отличием инфанты станет голубая лента, повязанная вокруг её запястья, и что принц инкогнито в карете Бристоля встретится с этим кортежем как бы случайно. Когда в четыре часа пополудни карета посла с Карлом, Бекингемом, Астоном (ещё одним послом), Гондомаром и Бристолем остановилась на узкой улочке Пуэрта-де-Гвадалахара на Калле Майор, ожидая прибытия королевской семьи. Причём всё пространство вокруг снова было запружено мадридцами, обожавшими подобные зрелища.

-Вскоре мимо прогрохотала длинная вереница карет, - читаем мы в книге Мартина Хьюма, - сопровождавших короля, и, наконец, показался юный Филипп со своей хорошенькой темноглазой женой, двумя младшими братьями, Карлосом и Фернандо, бывшими почти точными копиями его самого с их прямыми песочного цвета волосами, длинными белыми лицами, толстыми красными губами, массивными нижними челюстями и большими светлыми глазами.

На переднем сиденье королевской кареты сидела инфанта Мария. Она была, по словам Хауэлла, похожа на своих братьев: «очень миловидная дама, скорее фламандского сложения, чем испанского, светловолосая, с чистейшей смесью розового и белого в лице. Она полная и с пухлыми губами, что считалось скорее красивым, чем недостатком». Когда королевская карета проезжала мимо кареты принца, Филипп IV, который, согласно этикету, не должен был замечать Карла, кивнул лорду Бристолю, как и его братья. При этом было замечено, что инфанта сначала покраснела, а затем побледнела, когда взгляд Карла остановился на ней. Бедная девушка действительно не на шутку встревожилась. Будучи настолько же набожной, как и невежественной, она свято верила своему духовнику, утверждавшему, что спать вместе с еретиком и рожать ему детей - это хуже, чем попасть в ад. Ещё утром она отправила к Оливаресу свою доверенную даму Маргариту де Тавара со страстным требованием прекратить переговоры по поводу её брака с принцем Уэльским. В противном случае Мария угрожала, что найдёт убежище в монастыре босоногих кармелиток и примет там постриг, как только узнает о подписании её брачного контракта.

В то же время, двадцатидвухлетний Карл, похоже, был сражён бело-розовыми прелестями шестнадцатилетней инфанты. Принц и Бекингем в письме своему «Дорогому папе и сплетнику» (Якову нравилось такое обращение) назвали эту первую встречу «частным обязательством, которое ни для кого не являлось тайной, потому что там были папский нунций, посол императора, французы, и все улицы были заполнены охраной и другими людьми. Перед каретой короля ехали лучшие представители знати, за ними следовали придворные дамы. Мы сидели в закрытой карете, поэтому ничья честь не пострадала… хотя нас видел весь свет».

Затем кортежи разными дорогами направились к Прадо, где, прогуливаясь взад и вперёд, принц несколько раз имел возможность взглянуть на инфанту. Вскоре приехал Оливарес и сел в карету Карла, рассыпаясь в комплиментах по дороге в английское посольство.

Карл, как и герцог Бекингем, действительно был ослеплён и обманут, поскольку теперь он окончательно уверился, что брак с инфантой у него в кармане. Увы! Они не знали Оливареса и испанцев так хорошо, как Бристоль.

-Если мы можем судить по внешним проявлениям, - писали Карл и Стини королю Якову, - или по общим речам, у нас есть основания осуждать Ваших послов скорее за то, что они пишут слишком скупо, чем слишком много. Поэтому мы считаем, что граф де Оливарес настолько рад нашему приезду и настолько вежлив, что мы должны сделать не что иное, как умолять Ваше Величество написать ему самое доброе письмо с благодарностью и признательностью, на какие Вы только способны. Не далее как сегодня утром он сказал нам, что, если папа римский не даст разрешение на брак, они отдадут инфанту Вашему ребёнку в качестве девки…

Но если Карл, со своей стороны, был столь же вежлив с Оливаресом, то Бекингему вскоре надоели все эти церемонии и он начал вести себя со своей обычной грубостью и бесцеремонностью.

Без всякого сомнения, этот распутный фаворит Якова I оценил красоту Изабеллы. И, судя по его дальнейшим любовным приключениям во Франции, у Бекингема хватило бы наглости приударить за королевой. Однако, наученная историей с Вильямедьяной, она не дала ему к этому ни малейшего повода. К тому же, Изабелла снова была беременна и в этот раз надеялась подарить мужу наследника. А ещё от посягательств англичанина её надёжно защищал испанский этикет. В общем, Бекингем нашёл Изабеллу слишком холодной по сравнению с её невесткой (и золовкой) Анной Австрийской, которую видел в Париже. Тем более, что французская королева, обиженная безразличием своего супруга, Людовика ХIII, к её женским прелестям (он, как и Яков I, предпочитал молодых людей), была более склонна прислушиваться к сладким речам галантных кавалеров. Таким образом, Бекингем во время своего пребывания в Испании ограничился скандальным ухаживанием за сестрой герцога Лермы (бывшей фаворитки Филиппа III) и интрижками с несколькими мадридскими дамами.

Интересно, что Оливарес убедил в своей искренности не только англичан, но и хитрого Гондомара, который хвастливо спросил, не оказалось ли теперь чистой правдой всё, что он писал из Англии об истинном желании короля Якова женить своего наследника на инфанте, и не выказали ли они с Бристолем себя честными людьми.

-Да, - со скрытой иронией ответил граф-герцог, - теперь вы оба можете произнести своё: «Nunc Dimitis» («С тем отпускается») и больше не беспокоиться об этом, разве что требовать награды за свой успех.

Оставив Карла в доме английского посла, Оливарес и Бекингем с Портером в качестве переводчика снова сели в карету и в сгущающейся темноте отправились в сады за дворцом, чтобы обсудить детали предстоящей личной беседы, которая должна состояться этой ночью между Филиппом IV и принцем Карлом. В то время как карета проезжала по зелёным аллеям сада, к ним подошёл мужчина без сопровождения в плаще, скрывающем его лицо, со шпагой и кинжалом на боку.

-Это король, - сказал Оливарес, обращаясь к удивлённому Стини.

-Возможно ли, - воскликнул Бекингем, - что у вас есть король, который может так ходить? Какое чудо!

После чего, выпрыгнув из кареты, он опустился на колени и поцеловал руку юному Филиппу. Снова усевшись в карету, вся компания, теперь уже в сопровождении короля, проехала по тихим тёмным улицам столицы, поскольку было десять часов вечера, к Прадо, где принц Уэльский вместе с Гондомаром, Бристолем, Астоном и Коттингтоном в другой карете ожидал их прибытия. Обнявшись, король и Карл затем вернулись в карету, оставив Бристоля в одиночестве, и более получаса беседовали о всяких пустяках в темноте под деревьями набережной. С того момента Бекингем и Оливарес по соглашению поменялись должностями, первый стал главным конюшим при дворе Филиппа IV, в то время как граф-герцог сопровождал принца Карла. В соответствии с этой идеей апартаменты во дворце, занимаемые Оливаресом, были спешно и с большим великолепием подготовлены для пребывания английского принца. Пока же шёл их ремонт и меблировка, Карлу было предложено перенести свое жильё в монастырь Святого. Иеронима в Прадо, куда короли Испании обычно удалялись во время траура и перед официальным въездом в столицу. Тем не менее, принц не согласился ночевать в католическом монастыре.

В течение недели, последовавшей за первой встречей нежданного гостя с королём, вплоть до воскресенья 6 марта, которое было назначено для его торжественного въезда в город, Мадрид был охвачен волнением. Недавно обнародованные королевские декреты против всяких расточительств в одежде были приостановлено указом во время визита принца. Улицы было приказано подмести, а дома богато украсить, дабы скрыть всеобщее убожество и грязь под покровом пышных драпировок. Все тюрьмы также были освобождены от заключённых в честь приезда английского гостя.

За неделю ожидания Карл успел навести визит Филиппу в обмен на встречу в Прадо и написать вместе с Бекингемом следующий отчёт своему «дорогому папе и сплетнику»:

-На следующий день наш Малыш пожелал поцеловать руку короля с глазу на глаз во дворце, что было ему позволено и исполнено. Однако король не пожелал позволить принцу войти в его кабинет, но встретил его у подножья лестницы, затем пригласил в карету и прогулялся с ним по парку. Самое большее, что произошло между ними, — это обмен любезностями... Через два дня после этого мы снова встретились в парке с Его Величеством и двумя его братьями; они провели время, наблюдая, как его люди стреляют из ружья по летающим куропаткам и бегающим кроликам.

Простой народ считал, что приезд принца означал его предстоящее обращение в католицизм и возвращение Англии в лоно Церкви. Это тревожило Бекингема, который заметил, что всякий раз, когда граф-герцог оказывался рядом с Карлом (а это происходило постоянно), он переводил разговор на католическую религию. Поэтому Стини начал осознавать опасность и сложность своей миссии, которая издалека казалась такой простой.

Большинство же придворных поэтов, вдохновлённых любовью принца, который ради милых глаз инфанты должен был сделать Англию католической, накропали по этому поводу множество стихов. Один из них приписывается самому Лопе де Вега:

Это я, Карл Стюарт,

Ведомый любовью издалека

На небо Испании, дабы

Увидеть Марию, мою звезду.

-Что касается нашего главного дела, - писали принц и Стини, - то, судя по внешним проявлениям, они желают этого так же сильно, как и мы сами, и всё же они жаждут обращения; ибо они говорят, что не может быть крепкой дружбы без единения в религии…

Задержка для Якова I была хуже отказа, ибо король спешил — спешил женить своего наследника, спешил получить приданое инфанты и спешил вернуть Пфальц своему зятю. Однако Оливарес, как и его повелитель, был полон решимости тянуть время до тех пор, пока либо Англия не станет католической, либо сами англичане не прервут переговоры, отказавшись от условий, которые выдвигал Рим, подстрекаемый испанскими агентами.

Поскольку всё было готово к торжественному въезду Карла в Мадрид, принц, хотя и отклонил приглашение переночевать накануне в монастыре Святого Иеронима, как это было принято у испанских монархов, отправился туда ранним утром, где в большом зале графом Гондомаром был устроен роскошный банкет в английском стиле, насколько это было возможно.

Затем, как это также было принято у испанских монархов, приехали все члены многочисленных советов и хунт при полном параде, сопровождаемые своими чиновниками и эскортом, чтобы засвидетельствовать своё почтение принцу. Карл принял эту пёструю толпу, насчитывавшую несколько сотен человек, стоя у накрытого бархатом стола под балдахином из серебряной ткани в королевских покоях монастыря. За ним виднелся пустой трон, а стены покоев были увешаны богатыми драпировками и картинами, среди которых были портреты короля Якова и его советников. Упоминается, что принц был в своей английской одежде и обладал «изящной фигурой» («bizarro en el talle»). Когда вошли члены советов, он вышел на середину комнаты и снял шляпу. Каждый помпезно представленный чиновник преклонил колени и попросил разрешения поцеловать руку принца. Но Карл вместо этого грациозно клал руки ему на плечи и поднимал его с колен.

В целом впечатление, производимое принцем во время его пребывания в Испании, было превосходным, и повсюду было замечено, что он никогда не пользовался преимуществами испанской вежливости, которая предоставляет всё в распоряжение гостя, в отличие от Бекингема и других английских придворных, прибывших в Испанию. Действительно, поведение этих гостей, и, особенно, дерзость Бекингема, очень скоро вызвали отвращение у серьёзных, учтивых испанцев.

В полдень, когда советники удалились и заняли свои места в процессии, грохот барабанов и труб возвестил о прибытии в монастырь испанской гвардии в оранжевом и алом, за которой следовала немецкая гвардия в малиновом атласе и золоте, с белыми рукавами и шапочками с плюмажами.

Затем прибыл муниципалитет Мадрида с большим количеством городских чиновников, одетых в оранжевый атлас с серебряными блёстками. Идальго и гранды следовали парами во главе с принцем Эдуардом Португальским и графом Вильямором, причём все высокопоставленные дворяне блистали атласом, бархатом и золотом, сидя на своих эффектных андалузских лошадях.

Филипп покинул свой дворец, когда большие часы во внутреннем дворе — одно из чудес Мадрида - пробили час, и кружным путем добрался в своей карете до боковой двери монастыря. До трёх часов Карл и король дружески беседовали, а затем, когда был дан сигнал кортежу трогаться, они одновременно вскочили на коней.

Под звуки барабанов, свирелей, кларнетов и труб возглавили процессию судьи, чиновники, придворные и знать, герольды, стражники, пажи, лакеи и конюхи. Затем появились на лошадях король и принц под балдахином из белого дамаска с золотом на серебряных шестах, которые несли шесть офицеров. Должно быть, они смотрелись хорошо, поскольку были совсем молодыми людьми и прекрасными наездниками. Оливарес и Бекингем бок о бок следовали за ними, а затем появился большой отряд испанских грандов с английскими послами и офицерами. Было также замечено, что Карл по примеру короля снимал шляпу всякий раз, когда проезжал мимо церкви или священного образа, что произвело на толпу хорошее впечатление.

Кавалькада проехала по улицам, богато разукрашенным и заполненным ликующими людьми, а затем - по площади Пуэрта-дель-Соль и улице Майор к древнему Алькасару на утёсе, с которого открывался вид через равнину на заснеженные вершины Гвадаррамаса. По пути следования показывали национальные танцы и комедии до тех пор, пока не приблизился принц, в честь которого исполнили особые танцы, от которых он пришёл в большой восторг.

Во дворце Филипп IV сам проводил Карла в его покои и превзошёл самого себя в приёме своего гостя. В тот же вечер королева прислала принцу штуку белого льна для сервировки стола и нижней одежды, а также роскошный халат и туалетные принадлежности в надушенном ларце с золотыми ключами.

Глава 5 АНГЛИЧАНЕ (продолжение)

На следующий день муниципалитет Мадрида устроил с большим размахом бой быков. Огромная площадь Пласа Майор была окружена трибунами, и каждый из балконов высоких домов, выходящих на площадь, был увешан малиновым шёлком и золотым сукном и заполнен дворянами и дамами. Королевские балконы на втором этаже муниципальной пекарни были украшены богатыми драпировками, балдахинами, занавесями и балюстрадами. У каждого совета и коллегии была тоже своя трибуна. Англичан разместили на специальном помосте, установленном на углу улицы Горечи, что вызвало множество сатирических комментариев. Когда всё было готово и под аркадами собралась толпа, на арену выехали кареты и, сделав круг, остановились у центрального входа пекарни, ведущего на балкон королевы. Здесь Изабелла сошла на землю, одетая, как и сопровождавшая её инфанта, в коричневый шёлк, расшитый золотом и усыпанный драгоценными камнями, в то время как белые и коричневые перья их щегольских шляпок были усыпаны бриллиантами. С ними пришли два инфанта, Карлос, в чёрном бархате и золоте, с бриллиантовыми цепями и пуговицами, и мальчик кардинал-инфант Фернандо в пурпуре. За ними следовали десятки дам, затем офицеры гвардии и, наконец, «большая компания испанских и английских дворян, придворных, грандов и сопровождающих». Затем подъехали Карл и Филипп. Принц Уэльский был одет в чёрное, с белым плюмажем на шляпе, и восседал верхом на гнедом коне, в то время как король, одетый в строгий коричневый костюм, ехал на серебристо-сером скакуне («обе лошади своей величественной статью как бы показывали, что они осознают ценность своей ноши»). За ними следовали Бекингем и граф Оливарес с английским послом, государственными советниками, придворными дамами и гвардейскими стрелками.

Изабелла и Мария сидели на балконе справа и отделялись только перилами от соседнего балкона, который заняли король с братьями и принц Уэльский. А Бекингем, Оливарес и другие английские и испанские дворяне находились на балконе слева. Зазвучали трубы и сотня лакеев в коричневых камзолах с развевающимися серебряными лентами очистила арену. Затем появился герцог Сеа на сером коне, сопровождаемый пятьюдесятью лакеями в камзолах из серебристой ткани и штанах палевого цвета, в шапочках с серебряной нитью, а за ним следовала группа знаменитых тореадоров. Герцог низко поклонился королевскому балкону, после чего принц Карл тоже обнажил голову. И так, вельможа за вельможей, каждый со своими людьми и множеством слуг в восточных одеждах, проходили перед королём и его английским гостем. Каждый из них убил копьём по быку, и, хотя некоторые из вельмож находились на волосок от гибели, никто из них не пострадал. Когда коррида закончилась, пошёл сильный дождь, и придворный хронист сообщает, «что среди падающих потоков воды появились пажи с факелами, которые заливали светом царство тьмы».

Празднества по случаю торжественного въезда Карла в Мадрид длились три дня: комедии, музыкальные концерты, турниры, иллюминация и фейерверки сменяли друг друга. Даже Бекингем был ослеплён этим великолепием, о чём и сообщил в письме к своему господину, добавив:

-Мы чуть не забыли сказать Вам, что первое, что сделали, прибыв во дворец, это навестили королеву, где между Вашим ребёнком и леди возникла ссора из-за отсутствия приветствия; но мнение Вашего пса (т.е. Бекингема) таково, что это искусственная вынужденная ссора, чтобы в дальнейшем породить большую доброту.

Ещё в этом письме, написанном на следующий день после официального въезда, взволнованные гости забыли рассказать королю, что его Малыш имел возможность впервые видеть инфанту вблизи в течение нескольких часов. Поэтому к нему была приложена маленькая записка, нацарапанная наспех: «Сам малыш Карл так тронут до глубины души, что признаётся, что всё, что он когда-либо видел, перед ней (инфантой) ничто, и клянётся, что ради неё готов идти в бой. Я (Бекингем), не теряя времени, попытаюсь ускорить их соединение, которым доставлю удовольствие ему, ей, Вам и себе, получив, таким образом, возможность как можно скорее припасть к Вашим ногам; ибо никогда ещё никто так не жаждал оказаться в объятиях своей возлюбленной. Итак, испрашивая Вашего благословения, я заканчиваю, Ваш покорный раб и пёс Стини».

Тем не менее, переговоры не продвинулись ни на шаг. Разрешение на брак из Рима всё не приходило, и Оливарес под этим предлогом отложил переговоры. Тем временем принц Уэльский, похоже, действительно влюбился в инфанту. Как пишет Джеймс Хауэлл, в июле раз в неделю во дворец приезжали комедианты, и Изабелла и Мария смотрели представление, сидя под большим балдахином, в то время как Карл находился по правую руку от королевы, а маленький кардинал-инфант - по левую руку от сестры:

-Я видел, как принц в течение получаса неподвижно смотрел на инфанту в задумчивой позе созерцателя, которая, несомненно, была бы утомительной, если бы не его влюблённость…

Эндимион Портер тоже писал своей жене вскоре после прибытия Карла в Испанию:

-Принц проникся такой симпатией к своей невесте, что теперь как будто ему всё равно, на чём будет настаивать папа римский.

В свой черёд, граф-герцог убедил Карла принять участие в диспуте в монастыре Святого Иеронима об истинности католической религии и поручил всем наиболее значимым придворным священнослужителям обратить принца в истинную веру. А английскому католическому священнику по имени Уоллсфорт совместно с братом Франсиско де Хесусом была поручена та же миссия в отношении Бекингема, но, хотя это ни к чему не привело, они оба утверждали, что фаворит Якова I был еретиком только по политическим мотивам, а в душе оставался католиком. Но если Карл, вроде бы, молча согласился с аргументами священников, то Бекингем твёрдо заявил, что не должен позволять принцу продолжать дискуссию. В ответ Оливарес предупредил его, что любая попытка провести протестантских капелланов в апартаменты принца во дворце будет пресечена силой.

Справедливости ради стоит заметить, что граф-герцог, хотя и заявлял о своём желании устроить этот брак, никогда не пытался скрыть, что он может быть осуществлён только на совершенно невозможных для Англии условиях. С самого начала испанцы не верили ни словам, ни клятвам короля Якова, потому что знали его слишком хорошо.

-Дела должны предшествовать словам! - постоянно повторял Оливарес.

Испанская сторона настаивала на том, что к английским католикам должно проявить терпимость, а парламент обязан отменить уголовные акты королевы Елизаветы I против них ещё до того, как инфанта покинет Испанию. Хотя Яков I обещал многое, но было ясно, что он не сможет принудить к этому англичан.

Карл обычно проводил послеобеденное время с Филиппом IV или Оливаресом, наблюдая за поединками по фехтованию или другими видами спорта из окна дворца. Ещё он гулял в саду, охотился на кабана или принимал участие в соколиной охоте, хотя отказывался сопровождать короля и двор в их частых посещениях монастырей или в религиозных процессиях, наблюдая за ними из-за оконных ставен или кожаных занавесок кареты. Утро он проводил за изучением испанского языка или письмами, а вечерами часто посещал королевскую семью, чтобы увидеться с инфантой.

Один из таких визитов, в день Пасхи 1623 года, описан в дневнике Бристоля:

-Утром принц попросил разрешения отплатить за визит… который ему нанесли накануне, и, соответственно, около четырёх часов пополудни ему была назначена частная аудиенция у короля, с которым он пробыл недолго и …выразил желание нанести визит королеве, и вскоре король… в сопровождении всех вельмож и главных министров двора, повёл его на другую сторону площади, которая находится в противоположной стороне дворца, и там застал королеву и инфанту вместе, в сопровождении всех придворных дам. Это случилось в первый раз, когда Его Высочество лично навестил инфанту, там стояли четыре стула: на средних сидели королева и инфанта, по правую руку от королевы сидел принц, а по левую от них всех сидел король. Когда принц сделал королеве несколько комплиментов… в знак благодарности за те милости, которые он получил от неё с момента своего прибытия ко двору, в связи с чем Его Высочеству было угодно призвать меня (то есть Бристоля) в качестве переводчика, он встал со своего стула и направился к инфанте, которая послушно поднялась, чтобы выслушать его.

После обмена любезностями принц сообщил ей:

-Великая дружба, существовавшая между Его католическим Величеством и королём, моим отцом, привела меня ко двору, чтобы лично выразить это признание и заверить, со своей стороны, в желании продолжать и приумножать то же самое.

-Я рад по этому случаю поцеловать Ваши руки, миледи, и предложить Вами свои услуги, - затем любезно добавил Карл.

На что инфанта ответила:

-Я высоко ценю то, что сказали Ваше Высочество.

-Я был обеспокоен, - продолжил принц, - узнав, что в последнее время Вы, миледи, были не совсем здоровы… Как Вы провели Великий пост и как Ваше здоровье сейчас?

-Теперь я здорова, и к услугам Вашего Высочества.

Затем Карл вернулся к своему креслу и снова сел рядом с королевой, с которой он обменялся несколькими короткими комплиментами. Наконец, все они встали и с большой учтивостью откланялись.

Как раз в это время пошла с молотка великолепная коллекция погибшего графа Вильямедьяны, и Карл купил большое количество картин. Лопе де Вега рассказывает, что принц Уэльский «собирал с замечательным рвением все картины, какие только мог, платя за них избыточные цены». Вероятно, он перенял это хобби у Филиппа IV, питавшего особую любовь к живописи. Хотя королю Испании едва исполнилось восемнадцать, он унаследовал изысканный вкус и уже успел заказать свой первый портрет гениальному Диего Веласкесу, ставшему в этом же году придворным живописцем.

Чрезвычайно медленное ухаживание за невестой вскоре надоело Карлу, и несколько недель спустя, вероятно, ободрённый общей распущенностью и свободой, которые он видел в общении полов в Испании, принц нарушил королевский этикет, попытавшись пообщаться с инфантой неофициально.

Хауэлл изложил эту историю в письме Тому Портеру:

-Не так давно принц узнал, что инфанта имела обыкновение иногда по утрам отправляться в Каса-де-Кампо, летний домик короля на другом берегу реки, собирать майскую росу, он встал вовремя и отправился туда, взяв Вашего брата…

С помощью Эндимиона Портера (чьё жизнерадостное лицо, написанное Ван Дейком, можно видеть в Прадо) Карл вскарабкался на стену и спрыгнул в сад. Он увидел инфанту, идущую к нему по тропинке, и обратился к ней со страстными и возвышенными речами, но она взвизгнула и помчалась прочь. Затем прибежал пожилой маркиз и стал умолять принца уйти — иначе он, телохранитель инфанты, может потерять свою жизнь или свободу. Он отпер садовую калитку, и Карл ретировался.

Хотя для принца и его друга это приключение не имело никаких последствий, испанцы с каждым днём всё больше были недовольны поведением англичан. Бекингема обвиняли в том, что он приводил проституток даже во дворец и приставал к актрисам, которые выступали на сцене во время комедий. В то время как люди из свиты принца Уэльского всячески демонстрировали своё презрение к испанским обычаям и изо всех сил старались оскорбить их религиозные чувства.

Граф Гондомар, как мог, пытался сгладить эти конфликты и даже помог освободить нескольких англичан, находившихся в руках инквизиции в Толедо и Севилье. Однажды, когда он разговаривал с королевой, та спросила:

-Лондон также многолюден, как Мадрид?

-Да, мадам, - весело ответил бывший посланник, - по крайней мере, был многолюдным, когда я уезжал, хотя, сейчас, как я полагаю, там почти никого не осталось, кроме женщин и детей, ибо все мужчины, как при дворе, так и в городе, были готовы обуть сапоги со шпорами и уехать сюда.

Действительно, вслед за Карлом многие англичане потянулись в Мадрид. Яков I даже отправил туда своего шута Арчибальда Армстронга (Арчи) с толпой молодых придворных, привёзших принцу и Бекингему из Лондона новую одежду, включая костюмы кавалеров ордена Подвязки, и великолепную коллекцию драгоценностей для подарков. Причём Арчи имел шумный успех у испанцев, обожавших шутов. Тот же Хауэлл утверждал, что ему пожаловали больше привилегий, чем кому-либо, и неоднократно приглашали развлекать саму неприступную инфанту. Таким образом, он виделся с Марией куда чаще Карла и безнаказанно выводил её из себя разговорами о Непобедимой Армаде (испанском военном флоте, в 1588 году потерпевшем поражение от англичан).

На еженедельных представлениях комедий во дворце стулья предоставлялись только членам королевской свиты. Дамы, по обычаю испанского двора, сидели на подушках на полу, а кавалеры стояли сзади. Это не устраивало ни Бекингема, ни графа Карлайла, ещё одного фаворита Якова I, которого король тоже прислал в Испанию в помощь сыну и Стини. Хауэлл пишет о том, с каким трудом Карлайлу удалось добиться аудиенции у инфанты, которую англичане уже называли «принцессой Уэльской»:

-…его привели в комнату, где инфанта величественно восседала на высоком троне в окружении своих дам: милорд, с его манерами, движениями и подходами, не смог добиться от неё даже малейшего кивка, она всё это время оставалась неподвижной, как образ Девы Марии…

Оба кавалера злились из-за того, что считали пренебрежением к своей особе. Бекингем, конечно, был вынужден остаться, но Карлайл и многие другие в раздражении покинули Испанию ещё до наступления жары.

Тем не менее, Якова I уверили, что на пути к свадьбе принца Уэльского нет никаких серьёзных препятствий. Флот, который должен был доставить инфанту и её мужа обратно в Англию, был готов в апреле отплыть в Испанию, и глупый король был занят улаживанием мельчайших деталей путешествия для удобства своих «милых мальчиков». Наконец, в конце апреля в Мадрид пришло известие, что разрешение на брак находится на пути в Испанию, хотя папа выдвинул новые требования в пользу английских католиков. Невзирая на это, Бекингем попросил немедленно отправить английский флот в Ла-Корунью, чтобы с триумфом вернуться в Англию вместе с инфантой. Однако вскоре обнаружил, что всё не так просто, ибо Оливарес был твёрдо намерен не допустить этого брака, и поводом для отсрочки послужили новые требования Святого Престола.

Тогда Бекингем написал письмо Якову с просьбой прислать следующий документ, заверенный его подписью: «Настоящим мы обещаем словом короля, что всё, что ты, наш сын, пообещаешь от нашего имени, мы выполним».

-Сэр, я признаю, - приписал, в свой черёд, Карл, - что это большое доверие; и если бы это не было простой необходимостью, я не был бы таким смелым.

Излишне говорить, что слабый король выполнил их просьбу, «чтобы вы могли быстро и счастливо вернуться и очутиться в объятиях вашего дорогого папы».

Получив этот документ, принц и Бекингем при содействии Бристоля, Астона и Коттингтона предстали перед специальной комиссией, назначенной Филиппом IV. Обсуждения продолжались в течение нескольких недель. Напрасно англичане указывали на невозможность согласиться с требованиями Рима о немедленном введении религиозной терпимости в Англии. Бекингем терял остатки терпения и обвинял Оливареса во всех грехах. Наконец, в конце мая он вступил в открытый конфликт с графом-герцогом, пригрозив немедленно уехать с принцем и отказаться от всяких переговоров.

-Что касается лично Вас, сэр, - заявил он испанскому министру, - то Вам не следует считать меня своим другом. Вы должны ожидать с моей стороны всевозможного противодействия и враждебности.

На что граф-герцог ответил, что он охотно принимает предложенные ему условия. А испанские придворные после данного инцидента стали выказывать Бекингему отрытое презрение.

Этот гневный протест фаворита Якова I вполне устраивал испанцев, и после долгих притворных просьб со стороны Филиппа IV и Оливареса было решено, что Карл останется в Мадриде, по крайней мере, до тех пор, пока английский король не ознакомится с пунктами, на которых настаивал папа, и не пришлёт свои инструкции. Коттингтон поспешно отбыл в Англию, увозя с собой документ с требованиями папы. В очередном письме, написанном Карлом и Бекингемом Якову и переданном Коттингтоном, они всё ещё выражают надежду, что король может согласиться с этими условиями, хотя они не осмеливались сделать это сами. Король Англии был в отчаянии. Оливарес ловко повернул все переговоры в сторону религиозных требований и совершенно не затронул вопрос о возвращении Пфальца, который был близок сердцу Якова. Ответ короля был характерен для него:

-Мои милые мальчики, ваше письмо… сразило меня наповал! Я боюсь, что это очень сильно сократит мои дни… Но что касается моих советов и указаний, которых вы жаждете на случай, если они не изменят своих требований, то, одним словом, вам следует как можно скорее уехать, если вы сможете получить разрешение, и отказаться от всяких переговоров… Увы! Теперь я горько раскаиваюсь в том, что когда-либо позволил вам уехать. Я забочусь только о том, чтобы однажды снова заключить вас в свои объятия. Дай Бог этого! Дай бог этого! Дай бог этого! Аминь, аминь, аминь! Я заявляю, что вам будут так же сердечно рады, как если бы вы добились всего, чего хотели… и да благословит вас Бог обоих, мой милый сын и мой единственный лучший милый слуга…

Пожалуй, у бедного короля в Англии было больше неприятностей, чем у его сына в Испании, из-за выступлений пуритан против брака принца Уэльского с инфантой. Тем временем Карл и Бекингем продолжили борьбу за изменение условий брачного контракта, а Оливарес, поддерживаемый своими теологами, всё ещё настаивал на том, что бракосочетание может быть отпраздновано условно в Мадриде, чтобы быть подтверждённым в будущем, когда будут введены в действие меры в пользу английских католиков. Однако события следующих нескольких недель испанские власти истолковывали совершенно иначе, чем англичане. Так, испанцы утверждали, что встречные предложения и поправки Карла были всесторонне рассмотрены различными комиссиями, в то время как принц отверг без колебаний все предложения Оливареса во время прощальной аудиенции.

Прощание же с Филиппом IV было назначено на 17 июля, вечер. Но когда Карл с Бекингемом и всей свитой предстал перед королём, то, к великому изумлению и ужасу Бристоля, он выразил намерение принять условия, выдвинутые испанцами в отношении религии, и от имени своего отца обязался обеспечить их выполнение. В Рим снова были срочно отправлены курьеры, чтобы получить окончательное согласие папы на слегка изменённые условия, принятые Карлом, и какое-то время испанский двор, якобы, рассматривал его брак с инфантой как уже свершившийся.

Такова версия испанцев, но в последнем письме принц и Бекингем, естественно, заверяли короля, что по их требованию условия брачного контракта были значительно переработаны.

Спустя несколько часов после этого в Мадрид прибыл курьер с безапелляционным приказом Якова I о возвращении его сына. С печальными лицами Карл и Бекингем сообщили Оливаресу, что король Англии приказал им немедленно возвращаться.

-Как, - спросили они его, - принц может подчиниться приказу, не жертвуя браком?

Ответ министра заключался в том, что есть два хороших способа завершения этого дела и один плохой. Первые два - либо Карл должен вернуться в лоно Церкви, либо жениться «по доверенности», предоставив испанцам уладить все вопросы с Римом. Плохим же было торговаться и стоять на своём до последнего.

-Что касается первого (т.е. обращения), - сообщал Бекингем своему повелителю, - мы полностью отвергли его; а что касается второго, то он (Карл) признался, что если бы он был королём, то сделал бы это... Последнее же он признал невозможным, поскольку Ваш приказ был безапелляционным. В заключение он (Оливарес) оставил нас с обещанием подумать об этом; и когда я, Ваш пёс, проводил его до двери, он попросил меня подбодрить…Вашего ребенка. По нашему мнению, самое долгое время, которое мы можем здесь пробыть, - это месяц, и то при условии, если привезём с собой инфанту... Мы ещё раз умоляем Ваше Величество…отдать приказ об исполнении всего этого (т. е. об отмене всех уголовных актов, направленных против католиков).

Несмотря на все свои опасения, Яков I созвал совет в Уайтхолле в воскресенье 20 июля, и, после приёма двух испанских послов, принёс клятву перед ними и католическим священником в присутствии Коттингтона и двух государственных секретарей соблюдать все условия чернового брачного контракта, составленного в Мадриде (в котором английским католикам была обещана свобода вероисповедания). Но когда король уже садился в свою карету, чтобы отправиться в испанское посольство и принести там тайную присягу, по словам испанского посла, лорд Эндовер, измученный долгим и стремительным путешествием из Мадрида, «появился в дверях, как привидение», и вручил Якову письмо от Карла и Бекингема. В нём говорилось, что испанцы настаивают на отсрочке отъезда инфанты до весны, желая получить согласие папы на изменённые условия и дождаться полной отмены указов, направленных против английских католиков. Должно быть, Яков теперь ясно понял, что его перехитрили. Он только что торжественно поклялся принять все условия испанцев, не получив от них никаких гарантий, в то время как его наследник находился в их руках.

-Этот путь принесёт мне бесчестие, - уныло жаловался в письме сыну король, - и двойные затраты, так как придётся отправлять два флота. Но если они не отпустят её (инфанту), тогда пусть, во имя Господа, отправят её своим собственным флотом… поторопитесь с вашим делом: флот прибудет к вам, как только позволят ветер и погода… Но, ради меня, не оставайся с ней в Испании, если не сможешь привези её с собой; и не забудь заставить их сохранить прежние условия в отношении доли (то есть приданого), иначе мы с тобой, малыш, навсегда обанкротимся.

Коттингтон не терял времени даром и 5 августа вернулся в Мадрид с известием о согласии короля Англии присягнуть на условиях испанцев. По приказу Оливареса, богословы тотчас снова начали спорить о форме и содержании клятвы Якова, ибо испанский посол в Англии неблагоприятно отозвался об истинных намерениях английского короля по отношению к католикам. Прошло ещё три недели, прежде чем брачный договор был воплощён в официальном документе, и Карл 28 августа торжественно поклялся на Евангелиях его исполнить, в то время как Филипп IV просто пообещал, что брак состоится, когда придёт согласие папы, и в этом случае инфанта отправится в Англию следующей весной.

Это был триумф дипломатии Оливареса. Карл попытался сохранить лицо:

-Нельзя ли сделать так, Ваше Величество, чтобы согласие Его Святейшества было получено к Рождеству и тогда же состоялась моя свадьба?

В ответ Филипп IV расплылся в улыбке:

-Поверьте, Ваше Высочество, ничто не доставило бы нам большего удовольствия, но, поскольку это вопрос совести, решать должны теологи.

В честь так называемой помолвки была устроена грандиозная коррида, во время которой дворяне забили насмерть двадцать три быка. После обычного шествия по ярко разукрашенным улицам, по которым Филипп и Карл ехали бок о бок, король отправился во дворец графини де Миранда, чтобы переодеться и подготовиться к церемониям. Дворец был великолепно обставлен для его приёма и обит белым штофом, залы искусственно охлаждались и благоухали. Хозяйка торжественно встретила его у дверей и накрыла стол с угощением, «состоящим из всевозможных консервов, сушёных сосисок и кондитерских изделий на розовой воде восьми различных сортов». (Муж Изабеллы, кстати, был большим сластёной).

Несмотря на все празднества и банкеты, Карл и Бекингем теперь ясно видели, что их просто дурачат, и стремились только к тому, чтобы удалиться с достоинством. Оливарес же всё ещё притворялся, что страстно желает этого брака, и выказывал желание отправить инфанту с принцем, «чтобы выгнать их всех из Испании разом», как он шутливо выразился. Но Бекингем теперь уже не скрывал своего враждебного отношения и был полон решимости заставить принца отказаться от всех обязательств, связанных с этим браком, если только инфанта не будет сопровождать их в Англию.

Таким образом, «любовный роман» Карла близился к концу. Глупая авантюра привела к тому, что одна сторона взяла на себя обязательство придерживаться курса, угрожающего стабильности Англии, в то время как другая не была связана никакими обещаниями. Однако наибольшим ударом для короля Якова стало пренебрежительное отношение к его требованиям в отношении Пфальца.

-Что касается Пфальца, - писал Карл своему отцу, - теперь, когда мы надавили на них, мы обнаружили к этому два препятствия: во-первых, они говорят, что у них нет надежды уладить это дело без женитьбы Вашего внука на дочери императора... дабы он воспитывался при императорском дворе; и второе заключается в том, что, если даже они вернут его (курфюрста Фридриха) земли, они не восстановят его чести.

Принцу действительно пора было уезжать, поскольку печальная роль, которую он и Бекингем сыграли в Мадриде, и их долгое отсутствие вызвали серьёзное недовольство в Англии. Даже шут Арчи порицал цель их путешествия прямо в лицо Бекингему. Разгневанный герцог пригрозил, что прикажет его повесить.

-Никто никогда не слышал, чтобы дурака вешали за болтовню, - дерзко парировал Армстронг, - но многих герцогов в Англии вешали за дерзость.

В ответ Бекингем поспешил отослать шута домой. Встретившись с Яковом I, тот заявил:

-Вашему Величеству следует поменяться со мной головным убором.

-Это почему? — спросил король.

-Потому что не я послал принца в Испанию!

-А что ты скажешь, если принц вернётся домой?

-С удовольствием я сниму шутовской колпак с Вашей головы и отправлю его королю Испании.

Тем не менее, 29 августа Филипп IV провёл Карла в парадный зал попрощаться с королевой и инфантой, которым принц дал всевозможные заверения и обещания. Бекингем в этот раз не сопровождал его, желая, как говорили испанцы, «иметь отдельную честь для себя». Тем временем с благословения Оливареса для короля Якова писалась длинная история о проступках и бездействии Бекингема во время пребывания в Испании, о его жестокости, грубости, дерзости, отсутствии дипломатичности и неопытности в делах. Таким образом, кардинал-герцог решил сделать Бекингема козлом отпущения в качестве дополнительной гарантии для себя.

Обе стороны получили великолепные подарки: Филипп IV прислал своему гостю двадцать четыре испанских и арабских скакуна и шесть кобыл, двадцать почтовых лошадей в бархатных попонах, отороченных бахромой и расшитых золотом, две пары прекрасных испанских ослов для конезавода, кинжал, шпагу и пистолет, все богато инкрустированные бриллиантами, восемьдесят мушкетов и восемьдесят арбалетов и сотню прекрасных мечей.

Стини также получил прекрасный табун лошадей и кобыл, оружие и драгоценности огромной ценности. Подарок королевы Карлу состоял из кучи тонкого нижнего белья, сшитого монахинями, пятидесяти выделанных и надушенных обычных шкурок и двухсот пятидесяти надушенных перчаточных шкурок большой редкости и ценности. В то время как Оливарес, зная художественные вкусы Карла и интерес, который он проявлял к картинам, подарил ему множество прекрасных шедевров, в том числе, «Богоматерь» Корреджо и «Венеру» Тициана, несколько портьер для спальни и три портшеза, причём один из них был сделан из черепаховых панцирей и золота. Все главные придворные также пришли с подарками и Карл, вдобавок, стал обладателем слона, страуса и пяти верблюдов.

После того, как, по словам Мартина Хьюма, было пролито «много фальшивых слёз с обеих сторон», Карл отправился в монастырь Дескальсес Реалес, чтобы в последний раз попрощаться наедине со своей невестой. Среди множества богатых и красивых безделушек, подаренных принцу Марией, было также письмо, в котором, по её словам, «выражались большие надежды на то, что всё придёт само собой». Однако оно было адресовано не Карлу, а святой монахине в Кэррионе, который лежал на его пути к морю. Мария попросила своего несостоявшегося жениха, чтобы он посетил святую женщину и побеседовал с ней для блага своей души. Кроме того, она заставила Карла пообещать ей, что он будет заботиться о католиках Англии, прибавив:

-За любого из них я отдала бы свою жизнь!

В свой черёд, Карл выказал не меньшую щедрость, чем испанцы. Инфанта получила от него ожерелье из двухсот пятидесяти крупных безупречных жемчужин, и серьги, а также бриллиантовое украшение, настолько драгоценное, «что никто не осмеливался оценить его стоимость». Среди подарков, преподнесённых испанским придворным, те, что достались Оливаресу, по-видимому, были самыми дорогими. В частности, огромный бриллиант чистейшей воды, гордость португальской короны, который был привезён в Англию самозванцем доном Антонио и подарен королеве Елизавете I Тюдор.

На рассвете в субботу, 30 августа, король Филипп и его брат дон Карлос со своим английским гостем и в сопровождении сотни придворных отправились верхом через засушливую равнину к огромному дворцу-монастырю Эскориал в Гвадаррамасе. Следующий день был потрачен на осмотр чудес этого здания, а в понедельник - посвящён охоте в лесах и на вересковых пустошах вокруг. Утром во вторник, 3 сентября, компания снова отправилась в путь, и через несколько миль, после обеда на свежем воздухе и долгой личной беседы со своим гостем, Филипп IV попрощался с Карлом с заверениями в вечном уважении. В ту ночь принц Уэльский, в карете которого сидели также Бекингем, Бристоль и Гондомар, прибыл в деревню Гвадаррама, а следующую ночь провёл в древнем городе Сеговия. Там Карл написал два интересных письма: одно королю Филиппу, в котором он подтверждал своё намерение и желание довести брак до конца, а другое – Бристолю, в котором лишал его всех полномочий для завершения своего бракосочетания, когда придёт согласие папы, на том основании, что в черновом проекте брачного договора не было ничего, что помешало бы инфанте отказаться от половых отношений после свадьбы. Это была месть Карла испанцам. Месть же Бекингема заключалась в том, что по возвращении он стал уговаривать Якова I заключить союз с Францией против Испании.

Тем не менее, Бристоль во время своего недолгого дальнейшего пребывания в Мадриде усердно трудился при содействии Гондомара над тем, чтобы продолжить переговоры. В свой черёд, испанская партия при английском дворе пыталась возбудить гнев Якова I против Бекингема и почти преуспела в этом. Коллега и преемник Бристоля в Мадриде, Уолтер Астон, продолжил его политику и вызвал сильное негодование Бекингема, предварительно согласовав день бракосочетания принца, когда, наконец, из Рима пришло условное согласие папы. Однако Яков и Карл, по-видимому, твёрдо решили:

-Этот брак будет заключён только после возвращения императором Пфальца!

В то время как Филипп IV снова и снова повторял Оливаресу:

-Я никогда не стал бы принуждать своего родственника-католика сделать это ради еретика!

Хотя препирательства между Мадридом и Лондоном продолжались ещё несколько месяцев, брак Карла Стюарта с инфантой так и не состоялся. Вместо этого он женился на Генриетте Марии Французской, младшей сестре Изабеллы, которая в 1625 году взошла со своим супругом на английский престол.

Глава 6 БОЛЕЗНЬ КОРОЛЯ

Придя к власти, Оливарес провёл кампанию против повальной коррупции, расцветшей в предыдущее царствование, стал инициаторов ряда экономических реформ, поощряя национальную промышленность, смог остановить рост инфляции. В 1624 году он подал королю записку с проектом административных преобразований: унификации законодательства и систем управления в различных владениях Испании, упрочения центральной власти, создании единого армейского резерва в 140 тысяч человек, пропорционально распределённого между частями королевства (что было воспринято как посягательство на традиционные местные вольности). Но эти планы были воплощены в жизнь лишь частично.

В начале правления Филиппа IV один из депутатов кортесов указал королю, что одной из причин, разоряющих его подданных, является роскошь, в частности, в одежде:

-Ваши подданные тратят огромные суммы впустую на дорогую одежду с таким количеством разновидностей отделки, что её изготовление обходится дороже, чем самого наряда, к тому же, мода часто меняется, и деньги приходится тратить заново.

Тогда Филипп и Оливарес издали указ, ограничивающий ношение богатой одежды, злоупотребление украшениями, использование отделки, драгоценных камней, сукна, бархата, вышивок и бахромы. Однако вскоре визит Карла Стюарта привёл к его приостановке.

Позднее были изданы новые строгие приказы не носить оборки и не использовать крахмал для каких-либо целей. Позорный столб, конфискация и изгнание должны были стать уделом любого человека, который носил плиссированное или гофрированное бельё, и разрешался только широкий плоский валлонский воротник, ниспадающий на плечи. Альгвазилы (королевские чиновники) с ножницами в руках останавливали прогуливавшихся щёголей и срезали у них тонкие кружевные оборки, поля шляп и даже слишком длинные локоны, а также отбирали драгоценности. С дамами обращались не лучше, вытаскивая их из кареты и подвергая позору. Филипп IV, подавая пример своим подданным, тоже отказывался от роскошных нарядов, хотя, когда того требовал церемониал, он мог быть ослепительным. Кроме того, он пытался ограничить свои личные расходы.

-Я дважды реформировал свой двор, - утверждал король, - и хотя моих слуг, возможно, стало больше, чем раньше, у меня не было денег, чтобы платить им, кроме почестей, и они не получали никакого денежного вознаграждения. Что касается моих личных расходов, то умеренность в одежде и редкие пиры доказывают, насколько они скромны… поскольку я стараюсь подавать пример своим вассалам.... Поэтому я… не прошу ничего для себя лично, а только необходимые средства для защиты моего королевства и католической веры.

Изобретательный портной с улицы Майор в начале 1623 года предложил королю и его брату дону Карлосу новый воротник из картона, покрытого с внутренней стороны белым или серым шелком, а снаружи тёмной тканью в тон камзолу. Филиппу понравилась новинка, которая была явно более «нарядной», чем валлонская, и он заказал несколько штук для себя и своего брата. Портной, ликуя, отправился в свою мастерскую, чтобы изготовить их. Но, увы! Вскоре шпионы инквизиции сообщили, что мастер с улицы Майор использует какие-то тайные заклинания, требующие использования таинственных курительных горшков и нагреваемых машин, поворачиваемых ручками. Это попахивало ересью и вскоре бедный портной и его сверхъестественные инструменты предстали перед страшным трибуналом по подозрению в колдовстве. Таким образом, его инвентарь было приказано публично сжечь перед его дверью. Мастеровой, попавший в беду, отправился к Оливаресу, который был в ярости из-за того, что королевские воротнички были сожжены, и вместе с герцогом Инфантадо, королевским дворецким, послал за президентом Совета инквизиции. Тот заявил:

-Простите, Ваше Сиятельство, я не знал, что эти странные вещи предназначались для короля. Но осмелюсь заметить, что они слишком новые по форме. Что дьявольски опасно!

Тем не менее, граф-герцог быстро заставил его замолчать:

-Это самые лучшие и экономичные шейные платки, когда-либо изобретённые, поскольку они не нуждаются в стирке или крахмалении и прослужат год без дополнительных затрат.

Филипп IV и дон Карлос, как и многие придворные, впервые надели эти воротники («голильи») во время визита Карла Стюарта и мода пришлась по вкусу публике. С тех пор вся Испания вместе со своими колониями носила только их, невзирая на сатирические памфлеты, критикующие направленные против роскоши реформы короля и его «пугала», как они называли Оливареса.

Желая повысить образовательный и нравственный уровень испанской знати, первый министр организовал придворную службу по надзору за моралью, создал мадридскую Королевскую коллегию — высшее учебное заведение под управлением иезуитов, а также по его просьбе указом Филиппа IV в Испании была запрещена проституция. Дома с дурной славой, которых в переулках, ведущих от Калле Майор, было огромное количество, закрыли.

Однако, как известно, самая древняя из профессий неискоренима. Всё та же писательница д’Ольнуа подробно рассказывает, что сам король частенько пользовался услугами «жриц любви» и платил им по 20 эскудо, смехотворную сумму для такого государя. Женщины были его самой существенной слабостью. Недаром его прозвали «Галантным королём».

-Геркулес в удовольствиях и импотент в делах правления, - так заклеймил Филиппа IV немецкий историк Людвиг Пфандль.

Оливарес, хорошо изучивший характер своего властелина, охотно брал на себя роль поставщика и сводника, лишь бы выговорить себе свободу действий в государственных делах. При этом фаворит внушал королю, что сам он трудится денно и нощно. Вечно обложенный какими-то бумагами, обо всем успевающий подумать, он стал необходим мягкотелому монарху. Сам граф-герцог жил как аскет и слыл неподкупным. При этом он утверждал:

-Любой конюх счастливее меня!

Но Оливареса не зря называли человеком великих планов, не способным хотя бы один из них довести до конца.

Филипп и его жена по-прежнему были неутомимы в погоне за удовольствиями, в чём их вкусы совпадали. Двумя главными развлечениями, как известно, были театр и религиозные празднества. Также с большим великолепием и блеском было отпраздновано рождение у королевской четы 25 ноября 1623 года, вскоре после отъезда принца Уэльского, второй дочери Маргариты Марии Каталины.

Церемония её крещения напоминала сюжет волшебной сказки. Новорожденную несли вниз по парадной лестнице Алькасара дамы из дома Спинола, а Оливарес шёл задом наперёд с золотыми подсвечниками, сопровождая новую инфанту в комнаты её гувернантки (и своей собственной жены) на первом этаже, в которых раньше размещался Карл Стюарт. Филипп IV со всем своим двором присутствовал в королевской часовне на богослужении «Te Deum», которое торжественно провёл кардинал Сапата. В течение трёх вечеров подряд каждый балкон в Мадриде освещался восковыми факелами, а ночью было проведено грандиозное конное представление в масках с участием 120 придворных в новых костюмах и ливреях, среди которых Оливарес и дон Педро де Толедо были самыми блестящими и искусными наездниками. На следующий день король торжественно выехал со всем двором в каретах, чтобы возблагодарить Святую Деву Аточскую. Само крещение состоялось в маленькой приходской церкви Святого Жиля, завешенной по этому случаю золотой тканью. Нунций (посланник папы) в окружении множества кардиналов и епископов окунул младенца в купель, а затем поместил в серебряную колыбель. К сожалению, инфанта не прожила и месяца.

Но безутешное горе от потери детей было не единственным в жизни Изабеллы де Бурбон. Ей также приходилось переносить скандальные измены мужа. В то время как её собственные дети умирали, у Филиппа IV стали появляться незаконные отпрыски, общее количество которых к концу его жизни перевалило за тридцать. Однако вскоре молодой королеве представилась возможность заявить о себе и снискать уважение мужа.

Когда в 1624 году Филипп IV обратился к арагонским кортесам с обычной просьбой о субсидии, ему ответили, что сначала он должен предстать перед парламентами Арагона, Каталонии и Валенсии, чтобы принести обычную присягу уважать их старинные права. Если Оливарес был вне себя от гнева, то Филипп со всей возможной любезностью пообещал посетить своих подданных, прекрасно понимая, что его поездка вряд ли будет увеселительным путешествием.

Назначив беременную Изабеллу регентшей, король и его брат дон Карлос покинули Мадрид 7 сентября 1625 года в сопровождении Оливареса и других дворян. Филипп IV хотел лично «поторопить» кортесы проголосовать за то, что ему было необходимо. Но его план провалился: представители Арагонии и Кастилии лишь после долгих уговоров согласились выделить деньги на ведение войны.

Каталонские кортесы же без колебаний потребовали, чтобы их выслушали, прежде чем они за что-либо проголосуют. Вообще, они были более склонны просить короля вернуть им то, что они ему авансировали, чем предоставить ещё больше денег. Тон Филиппа по отношению к ним поначалу был просительным, поскольку, по словам хрониста, «они были богаты, сильны и сплочены». Уговоры короля, однако, были растрачены впустую и он перешёл к угрозам, дав им три дня на проведение голосования. Но каталонцы по-прежнему были непоколебимы. Граф-герцог, охваченный паническим страхом из-за этого противостояния, решил в мае 1626 года срочно отправить Филиппа обратно в Мадрид. Только после его отъезда каталонцы, в свою очередь, испугавшись, проголосовали за то, о чём их просили. Но с тех пор между королевской властью и восточными провинциями образовалась глубокая пропасть.

Таким образом, первое регентство Изабеллы продлилось всего около пяти месяцев. Хотя она была официально объявлена главой государства, именно Филипп IV на расстоянии вёл заседания Государственного совета. Современный испанский историк Алехандра Франганильо Альварес, кроме того, указывает в своей научной работе «В тени королевы» на наличие двух подписей, Филиппа и Изабеллы, на различных документах, связанных с принятием решений. Наиболее выдающиеся действия королевы во время этого регентства, скорее, связаны с её дипломатической ролью.

К этому времени Европа окончательно раскололась на два лагеря. Франция, Савойя и протестантские государства оказались по одну сторону, а испанские и австрийские Габсбурги с большинством итальянских княжеств – по другую. Какой бы бедной и истощённой ни была Испания, труды Оливареса не остались безрезультатными, и с большими усилиями были собраны средства на ведение войны.

Когда испанские полководцы герцог Фериа и Амброзио Спинола (по происхождению генуэзец), один на суше, другой на море, вынудили французов отказаться от своих завоеваний в Вальтеллине (долина между Швейцарией и Италией) и в Генуе, мадридцы с ликованием приветствовали молодого короля (который лично ничего не сделал и не покидал столицу) как «Филиппа Великого». Причём Оливарес добился официального присвоения этого титула своему господину.

Поскольку конфликт вокруг Вальтеллины принял угрожающий оборот для Франции, Изабелла решила вмешаться. Молодая королева становится главным посредником в отношениях между двумя государствами, написав множество писем Марии Медичи, Людовику XIII и кардиналу Ришельё. В одном из них она говорит брату о том «горе», которое вызывает у неё напряжённость в отношениях между Францией и Испанией. Она просит его относиться к ней как к сестре, а не к королеве, ради любви, которую он к ней испытывает, тем самым превращая политический конфликт в семейное дело. Эта стратегия позволяет ей оставаться «нейтральной»: то есть, она защищает не интересы Франции или Испании, а скорее общий мир, и что если конфликт разразится, это «будет стоить ей жизни». В своём письме она называет Людовика единственным, кто может дать ей «покой и спокойствие». За этим письмом брату следует послание, которое она отправляет матери. Вот ответ флорентийки:

-Я очень рада узнать из Вашего письма, что Вы желаете укрепить союз и взаимопонимание между двумя коронами, но я вынуждена сказать, что, кроме того, Вы должны убедить меня, что король Испании, Ваш муж, и его министры не получат никакой выгоды, а король, Ваш брат, и его жена будут в безопасности…

Прося вмешательства Марии Медичи, Елизавета снова придаёт спору между двумя монархами семейный характер. Её усилия, похоже, увенчались успехом, поскольку в марте следующего 1626 года Людовик XIII и Филипп IV подписали Монсонский договор о нейтральном статусе Вальтеллины.

-Против нас была вся Европа, - с гордостью заявил Филипп IV, - но мы не потерпели поражения, и наши союзники не проиграли, в то время как наши враги (то есть французы) вынуждены были умолять меня о мире.

Радость в Испании перешла все границы, когда адмирал Фадрике де Толедо уничтожил голландский флот у Гибралтара, а Спинола, наконец, после десятимесячной осады захватил крепость Бреду (последнее событие Веласкес увековечил в картине «Сдача Бреды»). Тем не менее, ресурсы королевства были на исходе.

Участие Изабеллы во внутренних и внешних делах государства заставило Оливареса считать её своей возможной соперницей. Тем более, что после рождения 21 ноября 1625 третьей дочери, Марии Евгении, её влияние на короля возросло. Хотя вскоре обнаружилось, что ребёнок страдает эпилепсией.

Филипп IV тогда уже бросил Франциску де Тавара (вероятно, её отправили в монастырь), и начал ухаживать за дочерью графа Хивела, ещё одной фрейлиной Изабеллы. Этот королевский роман вызвал громкий скандал: на всех углах и площадях Мадрида сплетники со смаком обсуждали все его перипетии. Чтобы избежать осложнений, король отправил отца красавицы в Италию командовать галерами. И вскоре Мария Хивел уже ждала ребёнка от своего царственного любовника.

После возвращения Филиппа в Мадрид весной следующего года почти одновременно произошло крещение маленькой инфанты и помолвка младшей сестры Филиппа IV, бывшей «принцессы Уэльской», с королём Венгрии (наследником императора).

-Брак ещё одной принцессы испанской ветви Габсбургов с будущим императором, - утверждает Хьюм, - был вызовом, брошенным в лицо Европы, и Ришельё, понимая это, принялся терпеливо разрабатывать свои планы, как принять вызов в должное время и окончательно победить враждебное государство.

Тем временем 15 мая 1626 года любовница короля Мария Хивел произвела на свет здорового сына Фернандо Франсиско Исидора Австрийского. Королева была просто убита – сама она, вероятно, из-за переживаний, 16 ноября скинула младенца женского пола. Однако своего первого бастарда, которого он очень любил, король признал только после его смерти в семилетнем возрасте, приказав похоронить мальчика в королевской усыпальнице Эскориала. Когда его мать постигла та же участь, Филипп превратил дом, в котором влюблённые встречались, в монастырь, подарив его монахиням ордена Калатравы.

Во время отсутствия короля в Мадриде усилилась партия, выступавшая против Оливареса. Он уже давно снискал всеобщую ненависть. Его обличали бесчисленные памфлеты. Вдобавок, молодая королева была раздражена влиянием фаворита на её мужа, и назойливой опекой по отношению к ней самой со стороны графини Оливарес. Изабелла отличалась не только красотой, но и умом, и не могла не видеть, что большие надежды, которые поначалу вызвало правление графа-герцога, были очень далеки от осуществления, и что бедственное положение в стране стало ещё более тяжелым, чем когда-либо, из-за бесконечных войн.

Кроме того, фаворит короля не прилагал никаких усилий, чтобы расположить к себе Изабеллу, и его отношение к дамам в целом было откровенно наглым и презрительным. Он был полон решимости не допустить никакого посягательства на свою власть и намеренно пытался уменьшить влияние королевы, поощряя внебрачные связи Филиппа.

Тем не менее, Изабелла была не единственным членом королевской семьи, чьего влияния на короля опасался Оливарес. Два юных инфанта, брата Филиппа IV, постепенно взрослели: старшему, Карлосу, уже было двадцать лет, а кардиналу-инфанту Фернандо - восемнадцать. Сохранились любопытные меморандумы, составленные министром по поводу братьев короля, которые ясно показывает, что он пытался удержать свою власть над королём, возбуждая в нём подозрения к родственникам. Похоже, что по настоянию фаворита Филипп даже назначил комиссию, возглавляемую, разумеется, Оливаресом, для рассмотрения и представления доклада о том, что следует сделать для будущего обоих инфантов.

Особенно важным, по мнению министра, был подбор слуг для них:

-Мы должны подходить к этому, принимая во внимание характеры и склонности их высочеств. Мы считаем, что дон Карлос отличается лёгким и уступчивым нравом, и что он будет вести себя так, как могут пожелать те, кто находится рядом с ним. Но в доне Фернандо можно увидеть большую природную живость, которая с небольшой помощью может разгореться до такой степени, что причинит серьёзный вред, который мы должны попытаться предотвратить.

Осторожный Оливарес и его приспешники явно не собирались пускать всё на самотёк, пока младший брат короля не станет неуправляемым:

-Для Фернандо лучше всего будет продолжать оставаться в лоне Церкви; но не подниматься на более высокие ступени, чем в настоящее время, ввиду престолонаследия. Пусть у него будет достаточно денег, но давайте будем осторожны, чтобы не пробудить его дух и честолюбие, дав ему власть, которую даёт слишком большое количество средств, и не позволим нам в нашей щедрости к нему обманывать бедную паству и других епископов. Или же дадим ему епископство Оранское и пробудим в нём рвение (к миссионерству) в Африке, как в кардинале Хименесе.

Этот проект, однако, не был одобрен комиссией, поскольку стремление к миссионерским военным экспедициям могло побудить инфанта отказаться от духовного сана.

-Или мы могли бы назначить его генеральным инквизитором, чтобы привлечь его к государственным делам, как это было сделано с принцем Генрихом Мореплавателем. Но хуже всего то, что он ещё очень молод, а инквизиция - очень серьёзное дело. Или мы могли бы отправить его во Фландрию или даже ввести в Государственный совет здесь; но если бы мы это сделали, нужно было бы вводить и Карлоса, что не можем сделать по многим причинам. Карлоса, конечно, нужно женить или заставить заниматься какой-либо активной деятельностью, чтобы он был занят и не причинял вреда, пока Бог не укажет нам, что с ним лучше сделать. Но в настоящее время для него нет подходящей принцессы.

В конце концов, была принята последняя рекомендация Оливареса, а именно убрать с дороги Фернандо, отправив его во Фландрию. Но даже это было сопряжено с подозрениями и трудностями:

-Тамошний народ хочет собственного принца. Старая инфанта (Изабелла Клара Евгения, тётка короля, управлявшая Испанскими Нидерландами) может оставить ему трон после своей смерти, и фламандцы могут использовать принца, чтобы завоевать и удержать независимость от Вас Вашими (то есть Филиппа) собственными руками, а этого, конечно, следует избегать.

Хотя комиссия не пришла к определённому выводу, Оливарес в частном письме королю рекомендовал, чтобы Карлоса в будущем сделали вице-королём Сицилии, а Фернандо отправили во Фландрию вместе со старыми мудрыми советниками.

Следует заметить, что министру всё же не удалось настроить короля против его братьев.

Будучи подозрительным по натуре, после возвращения двора в Мадрид фаворит быстро обнаружил, что атмосфера там была менее благоприятна для него, чем до отъезда короля. Изабелла, как регентша, в отсутствие Филиппа пользовалась большой властью и уважением, и дворяне, священники и дамы, окружавшие её, могли говорить смело всё, что думали о графе-герцоге. Желая поднять свой авторитет и привести своих врагов в замешательство, Оливарес решил нанести им удар. Король, как известно, был ленив и любил удовольствия, возлагая всю тяжёлую работу на своего фаворита, от которого он полностью зависел. Поэтому министр прекрасно понимал, что без его руководства его повелитель стал бы совершенно беспомощен, и угроза его отставки всегда заставляла Филиппа повиноваться. Таким образом, никакой шаг не мог бы быть более эффективным для того, чтобы заткнуть рты критикам, настроенным против фаворита, чем его протест против пренебрежительного отношения короля к своим обязанностям.

Осенью 1626 года Оливарес опубликовал в Государственной газете «Письмо от графа-герцога Его Величеству, в котором он настоятельно призывает его самостоятельно рассмотреть и уладить текущие и частные дела, не спрашивая мнения совета и, прежде всего, мнения графа-герцога, с тем, чтобы сам король мог взять под полный контроль государственные дела и правительство».

На что Филипп IV ответил покаянным письмом: «Граф, я решил сделать так, как Вы меня просите, ради Бога, себя и Вас. Ничто не сравнится с Вашей смелостью по отношению ко мне, ибо я знаю Ваше рвение и любовь. Я сделаю это, граф, и возвращаю Вам этот документ с таким ответом, чтобы Вы могли сделать его семейной реликвией Вашего дома, чтобы Ваши потомки могли научиться разговаривать с королями по вопросам, затрагивающим их славу, и чтобы они могли знать, какой у них был предок. Я хотел бы оставить его в своих архивах, чтобы научить своих детей, если Бог даст мне таковых, и других королей, как они должны подчиняться тому, что справедливо и целесообразно. Я, король».

Тем не менее, трудовое рвение короля длилось не долго. То ли из-за беспокойства о делах государства, то ли из-за любовных излишеств летом 1627 года Филипп IV серьёзно заболел в Мадриде. Вдобавок, 21 июля умерла его дочь Мария Евгения. Хотя Изабелла уже снова была в положении, исходя из её предыдущих неудачных беременностей, королевство могло остаться без прямого наследника. Больше всего прав на престол было у дона Карлоса, внешне и по характеру удивительно похожего на своего старшего брата. Но при всей своей слабохарактерности этот инфант не был другом Оливареса. Наоборот, первый министр лишил его всех доверенных лиц, большинство из которых приходились родственниками герцогу Лерме. В частности, сестра последнего была гувернанткой Карлоса. Однако не он, а юный Фернандо, отличавшийся от старших братьев большими способностями и пылкостью, возглавил недовольных, когда граф-герцог выгнал его из покоев, примыкавших к апартаментам больного короля, чтобы заселиться туда самому.

По мере того, как Филиппу становилось всё хуже, инфанты, поддерживаемые недовольной знатью, уже больше не скрывали своего гнева в отношении королевского фаворита.

-Причём многие ненавидели его так сильно, что даже желали смерти королю, дабы избавиться от него, - вспоминал Новоа, один из придворных.

Отчего Оливарес совсем пал духом и тоже заболел (вернее, симулировал свою болезнь, согласно тому же очевидцу). Мадридский Алькасар словно превратился в осиное гнездо в ожидании смерти короля и падения фаворита, хотя последний тайно предпринял некоторые меры, чтобы взять под контроль правительство и умилостивить королеву и дона Карлоса.

В то время, как Оливарес лежал в постели, в спальню вошёл его слуга и сообщил, что король пришёл в сознание и его состояние улучшилось.

-Кто так говорит? – воскликнул министр, вскочив с постели.

-Доктор Поланко.

-Тогда немедленно пришлите ко мне доктора Поланко!

Не питавший особой любви к высокомерному фавориту, лекарь, хоть и с опозданием, явился на его зов и сухо и сдержанно доложил о состоянии здоровья короля. По его словам, Филиппу IV действительно стало лучше, хотя он вряд ли сможет пережить ещё один кризис. Впрочем, были и другие придворные врачи, более обходительные, чем доктор Поланко. Вскоре один из них вошёл в покои графа-герцога и радостно сообщил, что здоровье короля действительно пошло на поправку и что он хочет видеть Оливареса. При этом известии фаворит, словно по волшебству, сразу выздоровел и через несколько минут был уже у постели Филиппа. С противоположной стороны стоял юный кардинал-инфант, который обменялся с Оливаресом полным враждебности взглядом. В то время как Карлос был сама кротость и бескорыстно радовался тому, что королю стало лучше. После нескольких слов приветствия Филипп IV сказал, что он нуждается в отдыхе.

Граф-герцог удалился, встревоженный проявлением открытой ненависти к нему со стороны дона Фернандо. В теперешнем состоянии неопределённости он не осмелился поссориться с братом короля, самым умным членом семьи, и с помощью покорности и заверений в преданности вскоре сумел добиться примирения с ним, решив про себя при первой возможности удалить из Мадрида неудобного принца.

Изабелла была в отчаянии, когда вскоре здоровье её мужа снова ухудшилось, несмотря на всё новые мощи святых, которые привозили, чтобы приложить к телу короля, отчего его спальня стала похожа на склад тряпья и костей.

Наконец, чудо, о котором все молились, было явлено босоногим монахом из Остина, «который принёс эту замечательную и чудотворную реликвию - маленькие хлебцы святого Николая, принятые королём из рук монаха с горячими молитвами и мольбой о божественной помощи и милосердии, отчего король выздоровел». Оливарес не пощадил тех, кто поверг его в такую панику, пока король лежал больной, и те планы на будущее, которые составили враги министра, были представлены Филиппу как измена против него самого.

-Ах, сир, - сказал он во время своей первой долгой беседы после выздоровления короля, - у нас было тревожное время. В будущем мы должны держать ухо востро.

-Да, без сомнения, - вяло согласился король.

-Что касается меня, - продолжал министр, - то я уже едва не был выброшен из окна. Инфант Фернандо, сир, в очень плохих руках!

-А как насчет Карлоса, - спросил Филипп, - он в лучших руках?

Но хотя король прислушался к слухам об измене в отношении врагов Оливареса, он был слишком добр, чтобы допустить какие-либо суровые меры против своих братьев. И фавориту пришлось пока отложить свою месть. Чуткая совесть короля, как обычно, мучила его во время болезни и выздоровления. В последующие годы, когда бедствие за бедствием обрушивались на него и его семью, у него сложилось твёрдое убеждение, что гнев Небес, излившийся на его страну и на тех, кого он любил больше всего на свете, был ужасным возмездием за его личные прегрешения.

По крайней мере, его первая тяжёлая болезнь стала причиной появления одного любопытного документа, датированного 14 августа 1627 года, в преамбуле которого говорится, что он составлен для успокоения совести короля:

-Если я причинил какой-либо ущерб или утрату собственности кому бы то ни было в силу любого моего действия или приказа или иным образом, я желаю, чтобы пострадавшим было предоставлено возмещение ущерба…

А 31 октября королева произвела на свет четвёртую дочь Изабеллу Марию Терезию, умершую на следующий день.

Неизвестно, чем болел Филипп IV, хотя Хьюм намекает, что симптомы напоминали сифилис, и что следствием неразборчивости короля в любовных связях могло быть «обилие венерических заболеваний». Возможно, это было причиной преждевременной смерти его детей? А, может, дело было в привычке Габсбургов заключать близкородственные браки? Тем более, что матери Филиппа и Изабеллы были двоюродными сёстрами.

Глава 7 «ЛА КАЛЬДЕРОНА»

Испания буквально сходила с ума по театру, а Филипп и его жена с энтузиазмом следовали моде. Актеры, или театралы, как их называли, были очень популярны. У них было даже своё собственное место сбора на углу улицы Леон, которое называлось «Прогулка лжецов», где они расхаживали с важным видом, вызывающе покручивая усы, хвастаясь комплиментами короля во время последней постановки во дворце и обмениваясь колкостями с поэтами. Среди последних можно было частенько видеть знаменитого Франсиско Кеведо в его огромных очках в черепаховой оправе и строгой чёрной одежде. Там же, на виду у всех, прогуливались драматурги: «феникс остроумия», великий Лопе де Вега, Августин Морето и Педро Кальдерон де ла Барка.

Два столичных соперничающих театра, Корраль де ла Пачека и Театр де ла ла Круз, состояли из больших внутренних дворов, обнесённых домами, которые обычно принадлежали владельцам театров. В дальнем конце располагалась приподнятая сцена с выложенным плиткой карнизом. Перед занавесом стояло несколько скамеек, защищённых от солнца и дождя тентом. На этих местах разрешалось сидеть только мужчинам, в то время как на открытом пространстве позади них другие зрители, заплатившие меньшую сумму, наблюдали за представлением стоя. По левую руку на первом этаже находилось нечто вроде закрытой галереи, называемой «казуэла» («сковородка для тушения»), где размещались женщины. Как и на английской сцене того времени, некоторым из наиболее привилегированных кавалеров разрешалось сидеть на табуретках прямо на самой сцене. Из плотно зарешёченных окон домов, окружающих внутренний двор, аристократия наблюдала за пьесой и зрителями, оставаясь незамеченной. Эти окна соответствовали комнатам («aposentos») с отдельными входами и с лёгким доступом к сцене, что давало бесконечные возможности для интриг. Кровавые разборки даже между высшими аристократами Испании из-за актрис были частым явлением.

Власти часто предпринимали попытки подавить скандалы и злоупотребления в театрах, которые, хотя спектакли всегда проходили при дневном свете, были неизбежны. Например, мужчинам во дворе или в яме было запрещено разговаривать с женщинами в касуэле или на сцене, актрисам не разрешалось надевать маски, и во время представления в зрительном зале всегда должен был дежурить альгвазил.

Королю, согласно придворному этикету, не полагалось посещать публичные театры, и он должен был удовольствоваться представлениями в Алькасаре и других дворцах, где дважды в неделю ставились комедии, но на самом деле он был постоянным посетителем обоих театров, конечно, инкогнито и часто в маске, как это было модно в то время. Там он сидел в одной из отдельных комнат, невидимый за плотно зарешёченным окном, высматривая новую красавицу на сцене или в касуэле. Постоянная сеть агентов в главных городах информировала Оливареса о появлении новой хорошенькой актрисы на провинциальной сцене, чтобы её можно было привезти в театры столицы и представить взору короля.

Иногда королева тоже посещала инкогнито общественные театры в сопровождении Инес де Суньиги, которую 7 октября 1627 года Оливарес назначил камер-фрау королевы.

-…судя по рассказам очевидцев, - пишет Хьюм об Изабелле, - …её вкусы, во всяком случае, в эти радостные ранние годы её жизни, были не слишком утончёнными.

По его словам, королева была не только «страстной любительницей боя быков, но и одобряла во дворце или общественных театрах развлечения, которые сейчас считались бы грубыми». Для неё по вечерам в садах Аранхуэса устраивались ссоры и драки между деревенскими девками. А ещё, рассказывают, когда она находилась в одном из решётчатых залов общественного театра, на пол или в казуэлу выпускали змей или ядовитых рептилий, и «весёлая краснощёкая молодая королева» смеялась чуть ли не до истерики при виде зрителей, в панике покидающих театр.

Смею заметить, что, судя по её портретам и свидетельствам большинства современников, Изабелла не была ни весёлой, ни розовощёкой, и даже ранние годы, которые она провела в Испании, не были для неё «радостными». Да и «грубые» развлечения, вроде бы, не соответствовали её характеру. К тому же, хочу привести отрывок из повествования священника Барьонуэво, правда, относящийся к чуть более позднему времени:

-Его Величество приказал, чтобы на следующий день на комедию пришли только женщины, причём без фижм; сам он собирался прийти вместе с королевой и смотреть сквозь жалюзи своей ложи; тем временем приготовили мышеловки с более чем сотней хорошо откормленных мышей для того, чтобы выпустить их в самый разгар спектакля, как в партере, так и на балконе…

Выходит, именно король так развлекал жену? А Изабелле приходилось подстраиваться под его вкусы?

Известно, что она любил живопись и когда Филипп IV посещал мастерскую Веласкеса (а делал это он каждый день, когда находился в Мадриде), то часто брал с собой королеву. Другое дело, что позировать из-за живости характера она не любила, и художник жаловался, что для своего известного конного портрета Изабелла нашла для него только «полтора сеанса».

Великие испанские поэты, в том числе, Педро Кальдерон, которого король лично посвятил в рыцари ордена Сантьяго, воспевали её в своих стихах:

Всех цветов прекрасней чистый,

Хрупкий, нежный цвет лилеи,

Цвет лилеи — Королева

Известно, что Изабелла всегда смиренно и с достоинством относилась к изменам своего мужа. Только раз она почти вышла из себя, но не опустилась ни до членовредительства, ни до подбрасывания сопернице ядовитых гадов, хотя та была простой актрисой.

Впрочем, Филипп не делал различий по сословиям, его любовницами могли быть простолюдинки и дамы из высшей знати, замужние, вдовы, девицы, и даже монахини. И он предпочитал красивую горожанку уродливой аристократке. Хотя отношения короля с женщинами были недолгими, с одной из них он поддерживал связь почти два года. Любимую пассию короля звали Мария Инес Кальдерон (однофамилица известного поэта) по прозвищу «Ла Кальдерона». Причём сведения о её жизни очень противоречивы. Вот что говорит о её происхождении и ранних годах жизни французский писатель Анри де Кок в своей книге «Жизнеописания прославленных куртизанок разных стран и народов мира»: «Родившись в Мадриде 15 августа 1611 года, от бедняка, по ремеслу носильщика, и «conchita» (странствующей плясуньи) Mapия Кальдерон, сирота в семь лет, была воспитана актрисой, Mapией де Кордова, – более известной под именем Амарилис, – которая выучила её читать по одной из своих ролей.

В двенадцать лет Кальдерона знала наизусть четвёртую часть пьес Лопе де Вега, а Лопе написал тысячу двести пьес. Тринадцати лет она поступила на сцену в Кадиксе.

Пятнадцати она приобрела репутацию в Севилье в ролях ангелов, в autos sacramentales, называвшихся во Франции в XVI веке мистериями.

Наконец шестнадцати лет, в Мадриде, где она была уже три месяца, её заметили в пьесах «плаща и шпаги» (сара y espada), что в то время обозначало высокую комедию».

Однако сведения Анри де Кока крайне ненадёжны. Сейчас принято считать, что малютку нашёл на пороге своего дома мадридский ростовщик Хуан Кальдерон в 1611 году. Она была закутана в хорошее тёплое одеяльце, и рядом с ней лежало распятие, украшенное жемчугом. Внебрачная дочь какого-нибудь знатного сеньора или сеньоры? Вполне возможно! Ростовщик удочерил девочку, которую назвал Марией Инес, хотя у него самого, вроде, было не меньше пяти детей, в том числе, дочь Хуана. Некоторые считают, что именно последняя была любовницей короля. А, может, ему приглянулась сначала Хуана, а затем – Мария. Ведь Филипп IV обожал не только театр, но и молоденьких актрис, которых обычно поставлял ему Оливарес.

Так как Хуан Кальдерон кредитовал актёров и участвовал в организации театральных постановок, поэтому неудивительно, что его родная и приёмная дочери стали актрисами. Первой театральную карьеру, скорее всего, начала Хуана Кальдерон. Наверно, она родилась в 1605 году, вышла замуж за актёра Пабло Сармьенте и вместе с мужем впервые выступила на театральных подмостках в Вальядолиде, а позднее - в Мадриде, Севилье и Валенсии. И именно её игрой восхищался великий драматург Лопе де Вега. Что касается Марии, то она дебютировала в шестнадцать лет в столичном театре Коррал-де-ла-Крус. Хотя большого таланта у неё не было, новая актриса понравилась публике. Тот же Анри де Кок описывает её как очаровательную брюнетку, однако на анонимной картине ХVII века под названием «Аллегория тщеславия», которая хранится в монастыре Дескальсас Реалес в Мадриде и на которой, как принято считать, изображена Ла Кальдерона, мы видим белокожую девушку в кресле с распущенными густыми рыжими волосами. Расчёсывая их, она смотрит в сторону зрителя, в то время как на столике справа, за которым стоит служанка, можно различить серьги, цепочку и подвески. По-видимому, эти украшения, как и роскошное платье актрисы из светлого атласа с цветами – подарки от тех, кто был восхищён её красотой.

-Её рост был средним, - свидетельствовал один из биографов, - а тело не соответствовало канонам… того времени, потому что она была довольно стройной. Но у неё была особая грация, голос, пронзительный и наводящий на размышления, который очаровывал до глубины души.

Выступая на сцене, актёры перемежали декламацию песнями и танцами. Танцевала Мария прекрасно, за что ей, вдобавок, дали прозвище «Марисапалас» в честь модной пляски, которую она обычно исполняла на сцене. По слухам, ещё до знакомства с королём девушка состояла в любовных отношениях с вдовцом дочери самого Оливареса, двадцатисемилетним Рамиро Нуньесом де Гусманом, герцогом де Медина де лас Торресом. Вот что говорит об этом графиня д’Ольнуа:

-…герцог де Медина де лас Торрес отчаянно влюбился в неё: у этого кавалера было столько преимуществ перед другими, что Кальдерона любила его не меньше, чем любили другие женщины.

Статный брюнет, Рамиро де Гусман после гибели графа Вильямедьяны считался первым донжуаном Мадрида, и, как утверждается в одном из анонимных произведений того времени, именно он обратил внимание Филиппа IV на «скрытую собственность, принадлежащую королю». Но лично я более склоняюсь к версии, что о Ла Кальдероне своему повелителю рассказал Оливарес. Так или иначе, но именно во время своего дебюта в 1627 году Мария впервые обратила на себя внимание короля. После спектакля Филипп зашёл к ней в гримёрку (или, скорее, её позвали к нему в зарешёченную комнату) и, по словам французского посланника Берто, «он влюбился в неё и в ту же ночь сделал её своей, вступив с ней в одну из самых прочных внебрачных связей».

-…Филипп Четвёртый…её…предпочёл одной из фрейлин королевы (дочери графа Хилара?), - добавляет д’Ольнуа, - которая была так огорчена изменой короля, которого она действительно любила и от которого родила сына, что удалилась от мира в Лас-дель-Кальсас-Реалес, где подстриглась в монахини.

Тем не менее, по словам всё той же писательницы, актриса не сразу уступила королю:

-Что касается Кальдероны, то её симпатии полностью были на стороне герцога де Медина, она не послушала бы короля без согласия герцога: она рассказала ему об этом и предложила тайно бежать, куда он пожелает…

Увы, помня о судьбе несчастного графа Вильямедьяны, Рамиро разумно посчитал самоубийством открытое соперничество с королём и ответил своей возлюбленной:

-Я полон решимости уступить Его Величеству сокровище, на которое не в состоянии больше претендовать…

-Неужели Вы измените своей любви и проявите такую чёрную неблагодарность по отношению ко мне? – упрекнула его, заливаясь слезами Мария. – Вы счастливец, что можете распоряжаться своим сердцем, как Вам заблагорассудится, но я не могу сделать то же самое; и поэтому Вы должны продолжать навещать меня или приготовиться увидеть, как я умираю от отчаяния.

Так как Рамиро ещё не разлюбил Ла Кальдерону, то пообещал ей, что сделает вид, будто уезжает в свои владения в Андалузии, а сам тайно останется жить в её доме. Таким образом, король и герцог месяцами делили одну и ту же женщину. Тем временем Филипп IV продолжал ходить на каждое представление с участием актрисы, но вскоре, якобы, предложил ей оставить сцену и поселил её в своём Мадридском дворце. А вот в последнее я не верю: вряд ли Изабелла допустила бы это. По другим сведениям, король купил ей домик на окраине Мадрида.

-Ни одна женщина не нравилась королю так сильно», как Ла Кальдерона, - продолжает французская писательница, - и он был настолько очарован ею, что не скрывал этого, о чём свидетельствует один случай. Как-то актриса попросила своего царственного любовника позволить посмотреть ей на одно празднество из королевской ложи на Пласа Майор. Филипп IV разрешил, но об этом узнала королева и послала свою даму усовестить Марию, так что последняя была вынуждена удалиться. В ответ король, чтобы утешить любовницу, приказал воздвигнуть специально для неё под одной из арок на углу улицы Ботерос ложу, которую чернь назвала «балкон Марисапалос».

Вышеупомянутая графиня приводит также следующую историю, связанную с Ла Кальдероной, в которую, кстати, она сама не слишком верила:

-…король был отчаянно влюблён в эту актрису, и она забеременела одновременно с королевой; и, видя, что страсть короля к ней была настолько сильна, что она могла просить что угодно, она… заставила его пообещать ей, что … если у королевы будет сын, и у неё тоже, он поменяет младенцев местами…

-Что Ваше Величество потеряет от этого? – якобы, убеждала Филиппа хитрая любовница. - Не будет ли по любому править Ваш сын, с той лишь разницей, что, любя меня, как Вы говорите, Вы будете любить его так же, или ещё больше.

-Она была остроумна, и король ни в чём не мог ей отказать; он согласился, и фактически дело было улажено…, так что когда королева родила сына, а Кальдерона - другого, обмен был произведён.

Действительно, 7 апреля 1629 года Мария родила мальчика, которого крестили под именем Хуан Хосе. Он был зарегистрирован в качестве «сына земли», как по закону определялись незаконнорожденные дети, хотя Филипп IV считал отцом себя. Что же касается Изабеллы, то её сын, Бальтазар Карлос, появился на свет 17 октября, то есть, почти полгода спустя. Новорожденного и шестимесячного младенцев перепутать, практически, невозможно. Так что эта история с обменом детей – скорее всего, легенда.

Несмотря на то, что король обожал Марию Кальдерон («он всегда ублажал её всем, чем мог, подарками и вниманием»), в том же году они расстались:

-Однажды король застал герцога Медина де лас Торреса врасплох со своей возлюбленной и в приступе гнева подошёл к нему с кинжалом в руке, полный решимости убить его. Вмешалась Мария, сказав, чтобы он отомстил ей, если хочет. Король не мог отказать ей в прощении, но порвал с любовницей.

Когда об этой истории стало известно, по Мадриду сразу поползли слухи, что на самом деле отцом Хуана Хосе был герцог Медина. И в самом деле, как мог родиться черноволосый мальчик от рыжих родителей? Но Филипп IV не обращал внимания на сплетни. Несмотря на протесты Ла Кальдероны, он отобрал у неё сына и отправил его на воспитание в Оксануа, неподалёку от столицы. Похоже, что после этого у Марии больше никогда не было любовников, хотя это не помешало ей стать мишенью всевозможных сплетен и клеветы. Так, её называли «всесветной женщиной», то есть женщиной, принадлежавшей всем и каждому, а по Мадриду даже распространилась эпиграмма, которая начиналась так:

Монах и король,

герцог и карманник,

они были в списке

прекрасной Кальдероны…

Зная, что Мария продолжает любить Рамиро, король решил завести себе новую любовницу, а Ла Кальдероне приказано было удалиться в монастырь.

-Она не стала откладывать это в долгий ящик, написав письмо герцогу, чтобы попрощаться с ним, и получила монашеское покрывало из рук апостольского нунция, ставшего со временем (папой) Иннокентием X.

По другим свидетельствам, Мария сама попросила короля «избавить её от этой греховной жизни и позволить ей уйти в монастырь, чтобы таким образом посвятить себя покаянию в своих грехах и обретению Божьей благодати». На что влюблённый король неохотно согласился, «поскольку его мольбы остаться с ним были тщетны».

Все историки согласны с тем, что Ла Кальдерона стала монахиней. Но вот только когда? Существуют три версии: в том же, 1629 году; в 1632 году; в 1642 году. На первый взгляд, первая дата кажется самой точной, потому что Филипп IV после разрыва отношений всех своих незамужних любовниц заставлял принимать постриг, а большинство его незаконных детей посвятили себя Церкви. На сей счёт существует даже следующий анекдот (или быль). Однажды, когда король ночью постучался в дверь комнаты очередной фрейлины, та отказалась ему открывать:

-Ступайте с Богом! Я не хочу быть монахиней!

Но вернёмся к Марии Кальдерон. Большинство историков считают, что она поступила в монастырь в 1642 году. Дело в том, что тогда Филипп IV официально признал своим сыном Хуана Хосе (единственного из всех своих бастардов) и, возможно, заодно заставил его мать принять постриг в обители Сан-Хуан-Баутиста-де-Вальдефермосо-де-лас-Монхас в Ле-Алькаррия возле Гвадалахары. К тому же, сохранился документ, согласно которому в следующем году она стала настоятельницей в этом монастыре.

Чем же занималась актриса до этого? Наверно, выступала в провинции (и тут биографии Марии и её сводной сестры Хуаны снова переплетаются). Виделась ли она с герцогом Медина? Возможно, но только до 1636 года, когда тот женился вторично на богатейшей наследнице Анне Карафе, принцессе Стиглиано. Вскоре он был назначен вице-королём Неаполя и отбыл в Италию с молодой (вернее, не слишком молодой) женой. Чем, вероятно, разбил сердце Ла Кальдероны.

А вот писатель Анри де Кок утверждает, что на самом деле она всю жизнь любила только своего однофамильца драматурга Педро Кальдерона, «испанского Шекспира», в чьих пьесах играла главные роли:

-Рассказывают, что последним словом, которое она произнесла, готовясь испустить последний вздох, было имя: «Педро!»

Но эта романтическая версия не имеет абсолютно никакого подтверждения ни в документах, ни в воспоминаниях современников. Зато сохранилась ещё одна красивая легенда, связанная с Марией. Якобы, вскоре она сбежала из монастыря и вступила в шайку разбойников, орудующих поблизости на восточной оконечности Иберийских гор. Из-за чего один из горных хребтов до сих пор носит её имя: «Сьерра-Кальдерона». По другой же версии, она вернулась в Мадрид, где гильдия актёров поддерживала её материально. Опять же, точно неизвестно, в каком году актриса умерла – в 1646 или в 1678? А, может, последняя дата – год смерти Хуаны Кальдерон? Вероятнее всего, Мария всё же скончалась в монастыре, а её сводная сестра - в собственном доме, дважды овдовев, в нищете и забвении.

Глава 8 ВЫБОР ИЗАБЕЛЛЫ

Любовь Филиппа IV ко всяким празднествам проявилась в полной мере, когда, наконец, родился наследник испанской короны. Вдобавок, за две недели до того, 3 октября 1629 года в столицу прибыл принц Гвасталла, посланник императора, чтобы жениться по доверенности на инфанте Марии. Кажется, его вышли встречать все дворяне Испании. Причём их многочисленность и роскошные наряды дали повод заметить очевидцу:

-Мадрид по богатству походил на вторую Индию.

Не успели закончиться торжества в честь приезда Гвасталлы, как родился Бальтазар Карлос, и, по выражению Хьюма, «Мадрид погрузился в очередную оргию празднеств». Крещение происходило в ближайшей церкви Святого Иоанна, которую соединили с Алькасаром временная лестница и галерея, великолепно украшенные гобеленами. По этому коридору в паланкине из серебра и хрусталя, перед герольдами и в сопровождении толпы знати, пронесли младенца, находившегося на коленях графини Оливарес, назначенной его гувернанткой. По левую руку шествовал её муж, «странно одетый», как было замечено очевидцами, в длинную мантию из серебристой ткани с рукавами до земли, в то время на груди его виднелась алая перевязь (считалось, что это какая-то церемониальная одежда австрийского дома). Затем прибыла крёстная мать, новая королева Венгрии, и остальные высокопоставленные лица. Хотя присутствие короля на церемонии крещения наследника противоречило этикету, он был слишком горд и счастлив, чтобы отказаться от этого удовольствия и тайно наблюдал за всем из окна соседнего дома.

Во время церемонии Инес де Суньига держала ребенка у купели, сидя на «стуле из горного хрусталя, самом дорогом предмете мебели, когда-либо виденном в Европе», в то время как кардиналы и епископы сделали всё возможное, чтобы приобщить инфанта Бальтазара Карлоса к христианской церкви. Как только Изабелла смогла появиться на людях (это произошло 22 ноября, в её день рождения), её, в свою очередь, чествовали так, как никогда раньше. Конные состязания в масках, факельные парады, бои быков и балы сменяли друг друга изо дня в день.

Филипп IV показал себя во всём блеске, будучи прекрасным наездником. По поводу чего венецианский посланник ещё в марте 1628 года иронически заметил:

-Король настолько склонен к верховой езде и охоте, что Оливаресу удаётся удерживать его за этим весь день, не оставляя королю времени на дела, он лишь успевает подписывать решения Совета, что идеально устраивает Оливареса.

Изабелла изо всех сил старалась ограничить влияние министра и его жены на своего сына. Уделяя ему много времени, она не допустила того, чтобы для малыша был создан собственный двор. Таким образом, Бальтазар Карлос воспитывался при дворе своей матери, и все его слуги (кроме гувернантки) были выбраны ею из числа преданных королеве людей. Какие бы меры не предпринимал фаворит, статус королевы укрепился с рождением наследника.

Несмотря на всеобщую нищету, Испания умудрялась постоянно посылать людей и деньги в Германию и в Нидерланды против протестантов. В то время как Ришельё, которому мешала война с Англией из-за невыполненных условий брачного контракта Генриетты Марии, был вынужден сохранять мир с Испанией с января 1626 года. Однако когда в августе 1628 года был убит Бекингем, оказывавший помощь Ла-Рошели, оплоту французских гугенотов на юге Франции, кардинал мог снова обратить своё внимание на действия Оливареса. Предлогом для войны на этот раз послужил старый вопрос о герцогстве Мантуанском, на вакантный престол которого претендовала Франция. Однако испанцы захватили укреплённый пункт Казале с помощью герцога Савойского. В ответ Ришельё послал французскую армию вытеснить захватчиков с территории герцогства. Поэтому Оливарес остро нуждался в союзе с Англией.

Возобновить связи между этими странами помог и великий Питер Пауль Рубенс, фламандский живописец, с лета 1628 года работавший в Мадриде по приглашению Филиппа IV и имевший секретные верительные грамоты посла от Карла I Стюарта.

Проведя много часов с королём, Рубенс так охарактеризовал его:

-От природы он наделён всеми достоинствами как телесными, так и духовными, поскольку в моих ежедневных контактах с ним я хорошо его узнал. И он, несомненно, был бы способен править при любых обстоятельствах, если бы ему хватало уверенности в себе и он не полностью бы отдавал свои полномочия другим.

Уже однажды обманутый испанцами, король Англии был твёрдо намерен заключить с ними союз только при условии возвращения Пфальца его зятю. Когда Рубенс подготовил почву, в ноябре на переговоры в Мадрид должен был прибыть уже известный нам Коттингтон. Отправив вперёд своего секретаря Артура Хоптона, он с удивлением узнал, что Филиппа IV не было в Мадриде: король решил проводить до границы свою сестру Марию. Уклонившись от встречи с толпой вельмож, посланных Оливаресом, Коттингтон ночью тайно въехал в столицу. Но когда граф-герцог захотел лично встретиться с ним, англичанин ответил отказом и, сев в карету, отправился во дворец, чтобы выразить почтение королеве и попросить об официальной аудиенции у министра.

Оливарес проговорил с Коттингтоном до полуночи, стараясь убедить его, что в этот раз не намерен лукавить.

-Я не сомневаюсь, что Вы привезли приказ возобновить мирные переговоры, - добавил министр.

-Да, - согласился англичанин, - если получу хорошие предложения, которые смогут удовлетворить моего короля, его друзей и союзников.

-Я понимаю, что Вы имеете в виду. Вам хотелось бы вернуть Пфальц.

-Да, но это ещё не всё. Вы знаете, что мой король заключил союз со Штатами (Голландией), и их интересы также должны быть учтены.

После жарких споров Оливарес поднялся и, взяв Коттингтона за руку, примирительно произнёс:

-Король Англии совершит величайшее дело в христианском мире, ибо с его помощью Пфальц будет полностью восстановлен, и с его помощью также король Испании обретёт мир в этих северных странах.

Пока два государственных деятеля разговаривали, вошла графиня Оливарес с поручением от Изабеллы, чтобы справиться о здоровье короля Карла.

-Мой король собирается отправить письмо королеве, - сухо ответил Коттингтон, - хотя она не писала ему много лет, чем милорд был очень сильно оскорблён.

В свой черёд, Оливарес и его супруга обеспокоенно спросили посла:

-Как лучше уладить это дело?

-Передайте королеве, - ответил он, - что она может написать письмо королю Карлу и отправить его испанскому послу в Лондоне до того, как письмо короля Англии будет доставлено ей.

Когда же, наконец, Коттингтона допустили к Изабелле, он обнаружил, что «она улыбалась и излучала доброту по отношению к послу своего зятя, поскольку дело ужасно осложнялось тем фактом, что она была сестрой королевы Генриетты Марии».

В пятницу вернулся король, и были приложены большие усилия, чтобы убедить Коттингтона совершить торжественный въезд в Мадрид, но он наотрез отказался это сделать. Следующим решением Оливареса было отправить весь двор в лучших нарядах сопровождать его во дворец на его первую аудиенцию с Филиппом IV. На следующий день во время частной беседы с королём Коттингтон вплотную подошёл к главному вопросу. Филипп заверил его, что он удовлетворит все требования Карла I, если у него только хватит терпения дождаться возвращения испанских войск из Германии.

Тем временем Изабелла и её сестра Кристина, жена наследника герцога Савойи, выступили миротворицами в войне за мантуанское наследство. Сохранились два длинных письма испанской королевы, адресованные Марии Медичи в феврале 1629 года. В первом она рассказывает матери о «слухах по поводу того, что мой брат берёт в руки оружие, чтобы добиться справедливости». Изабелла разочарована этим и напоминает, что со своей стороны она сделала всё, чтобы сохранить мир: Филипп IV из любви к ней даже предложил свою военную помощь, когда Людовику XIII пришлось столкнуться с англичанами во время осады Ла-Рошели, чего ни один испанский король не согласился бы сделать. Также она утверждает, что её муж «всегда стремился поддерживать дружеские отношения между двумя коронами». Пожалуй, это первое письмо, в котором Изабелла занимает твёрдую позицию и не представляет себя нейтральной стороной, действующей в интересах общего блага. Теперь она защищает своего мужа и королевство своих детей. По утверждению королевы, ей тем более тяжело, что Людовик XIII настроен враждебно к её мужу, к которому она «каждый день…испытывает новые проявления привязанности». В остальном же стратегия Изабеллы остаётся прежней: она превращает политический конфликт в семейный спор, чтобы подтолкнуть Марию Медичи к вмешательству в качестве матери. Кроме того, она обвиняет Людовика в том, что он хочет начать войну со всеми своими братьями и сёстрами:

-…это также заставляет меня верить и опасаться, что из-за плохого характера короля (Людовика) мой брат в Антверпене (Гастон), и, кроме того, все три сестры (Кристина, Генриетта и Анна Австрийская) хотят развязать войну…

Последний аргумент, который она приводит своей матери, касается блага всего христианства:

-…я могу только умолять Бога о том, чтобы он захотел исправить ситуацию и доверился людям… которые также докажут, что это для блага христианства. Боже Всемилостивый, да пребудет мир между двумя коронами.

Перед отправкой письма узнав, что Людовик XIII отклонил предложения Испании, Изабелла добавила ещё одни абзац:

-Я смиренно умоляю Вас вразумить короля, моего брата, которого не могу не уважать, хотя нахожу, что он более благосклонен к господину де Неверу (претенденту на мантуанский престол), чем к моей сестре принцессе Пьемонтской, и очень рада, что она поддерживает меня; Луи же говорит, что хочет, чтобы мы развязали войну, и я боюсь, что так оно и будет.

В феврале 1630 года Изабелла снова взялась за перо, чтобы поблагодарить свою мать за её письма и ещё раз подчеркнуть необходимость вмешательства Марии Медичи на её стороне:

-..я всегда буду относиться к Вам с почтением и всегда буду умолять Вас принять мои интересы как свои собственные, тем более, что самое большое, что я хочу - это мир между двумя коронами, вот почему я не могу не умолять Вашу Милость всякий раз, когда возможно его добиться.

В этом письме она также подчёркивает их семейные отношения, жалуясь на то, что мать пишет редко и это причиняет ей «большое горе». Кроме того, она считает для себя честью получить совет Марии Медичи, которому спешит последовать, особенно в отношении Бальтазара Карлоса:

-…еда моего сына приготовлена так, как Вы хотели.

Кроме того, Изабелла сообщает своей матери, что отправляет ей в подарок «ларец, полный вещей, достойных внимания», «из португальского апельсинового цветка и мускатного ореха, как их готовит Луи». Ещё она просит мать прислать ей свой портрет. Интересно, что посылая в подарок матери сладости, королева вспоминает о том, что её брат когда-то собственноручно готовил для неё конфитюр. Таким образом, Изабелла тонко намекает, что не забыла родных.

Этот внезапный порыв любви кажется любопытным, поскольку мать и дочь редко обменивались письмами и никогда не выражали столь горячие проявления привязанности. Таким образом, Изабелла меняет тактику, чтобы убедить флорентийку, которая всё ещё не хотела вмешиваться в дела Людовика XIII. Со своей стороны, Кристина также выступала в качестве посредника в конфликте между своим братом и герцогом Карлом Эммануилом I Савойским.

Однако, став матерью наследника испанского престола, Изабелла начинает отдаляться от Франции и её союзников, а, следовательно, от своих братьев и сестёр. Похоже, что в последний раз она выступает в качестве посредника после Дня одураченных в ноябре 1630 года. Во время своей болезни Людовик ХIII пообещал жене и матери избавиться от Ришельё, но, выздоровев, нарушил свою клятву. По просьбе маркиза де Мирабеля, испанского посла в Париже, и Государственного совета Филиппа IV, она вмешивается в дела своего брата и матери, чтобы наладить их отношения. Несмотря на это, Людовик ХIII решает изгнать Марию Медичи. Между 1630 и 1635 годами Изабелла окончательно перешла на сторону Испании, и ей несколько раз предоставлялось регентство над страной. Из-за этого она перестаёт писать сёстрам и брату, и отказывается получать письма от своей матери.

Тем временем Оливарес использовал каждую возможность, чтобы затянуть переговоры с англичанами и избавить Испанию от тягот войны с Англией, не уступая — было ясно, что испанцы не смогут вернуть Пфальц, который, в основном, удерживали немцы. Наконец, в марте 1630 года терпение Коттингтона закончилось. По его словам, он увидел, что с ним играют, и отправил Хоптона в Англию просить разрешения вернуться домой. Карл I тоже начал сомневаться в добросовестности Филиппа и его министра и отправил инструкции о том, что больше откладывать нельзя: король Испании должен чётко сказать, какую часть Пфальца он может вернуть. Когда Хоптон в середине мая доставил это послание из Англии в Мадрид, Филипп и Оливарес испугались, поскольку продолжение войны с Англией, пока они воевали с Францией, означало верную гибель для Испании, в то же время они не могли забрать Пфальц из рук католиков и вернуть его протестанту Фридриху.

Дело закончилось тем, что Карл I, сам нуждающийся в мире, уступил и позволил Коттингтону заключить мирный договор с Испанией, который ничем не обязывал Филиппа IV.

Пока ещё согласовывались окончательные условия, с которыми Рубенса должны были отправить в Лондон, в Мадрид пришло известие о рождении сына и наследника короля Англии. 15 июня Филипп IV принял Коттингтона при полном параде, чтобы поздравить его с этой новостью. Никогда ещё старый Мадридский дворец не выглядел более величественно. Окружённый собранием вельмож в золотых цепях, король стоял под балдахином, одетый в доспехи. Когда Фрэнсис Коттингтон подошёл к нему, Филипп выразил свою радость по поводу рождения принца Уэльского следующими словами:

-Я был так рад, как если бы это был мой собственный сын; и на коленях помолился о счастье юного принца.

Затем англичанин посетил двух инфантов, которые, по ироническому замечанию Коттингтона, были «не менее храбры в одежде», чем их брат. А во второй половине дня он нанёс визит королеве и маленькому инфанту Бальтазару Карлосу, который был «в шапочке с перьями, увешанный амулетами и драгоценностями». Герольды торжественно огласили новость на всех углах Мадрида, улица Майор и площадь были ярко, как днём, освещены восковыми факелами, а перед дворцом был устроен грандиозный фейерверк. В каждом монастыре была проведена торжественная благодарственная служба, и все настоятели принесли английскому послу свои поздравления.

Четыре дня спустя Филипп в присутствии Коттингтона на Пласа-Майор устроил большую королевскую корриду в честь рождения принца Уэльского, во время которой было убито двадцать быков, много лошадей и погибло трое мужчин.

После отъезда Коттингтона новым послом стал Артур Хоптон, который остался в Мадриде, чтобы заботиться об английских торговых интересах и продвигать вечный вопрос о Пфальце. Несмотря на все трудности, с которыми Оливарес сталкивался дома и за границей, непревзойдённое мастерство, с которым он годами обманывал англичан, кажется забавным. Когда 4 ноября 1631 года королева Англии родила дочь, в Мадриде сразу же заговорили о новорожденной принцессе как о будущей невесте Бальтазара Карлоса.

Вот что пишет об этом Хомптон:

-Когда герцог Леннокс подошёл поцеловать руку принцу, графиня Оливарес, которая присутствовала там, попросила принца попросить руки его кузины и сказала: «У Вас там невеста», а затем, повернувшись к нам, добавила: «Мы начинаем ухаживания».

Молодой герцог Леннокс, кузен Карла I, был польщён тем, что к нему в Мадриде относились с почти королевскими почестями, да и самого Хоптона подкупало неизменное дружелюбие Оливареса. Так как новый посол был склонен хвастаться английской доблестью, граф-герцог не скупился на лесть и однажды даже сказал:

-Весь остальной мир должен простить меня, но я считаю, что ни одна нация не годится для сражения с королевской армадой, кроме Англии…

Между тем высокие налоги из-за ведения военных действий в Германии и Италии продолжали разорять испанцев, вызвав всеобщее недовольство первым министром. Знать, не допущенная в Королевский совет, ждала своего часа, чтобы нанести ему ответный удар. В то время как король был совершенно недоступен для тех, кто не являлся сторонником Оливареса. Впрочем, если бы даже до Филиппа IV донесли всю правду об истинных причинах разорения страны, он вряд ли что смог изменить. В свой черёд, Изабелла была возмущена изоляцией своего мужа, хотя граф-герцог и его жена держали и её в подчинении, ибо любовь королевы к удовольствиям позволяла управлять ею почти так же легко, как королём.

-Герцог д’Оливарес, — пишет один из врагов фаворита, — проводил свои дни, устраивая балы, маскарады и фарсы, участием в которых убивают время, лишая себя возможности для свершения важных дел; и этот образ жизни напоминал Ниневию, эпоху Нерона и последние годы правления римлян.

1 июня 1631 года жена министра устроила роскошное развлечение для царственной четы, как она имела обыкновение это делать под любым возможным предлогом, в садах своего брата, графа Монтерея. И это, по словам хрониста, вызвало у Оливареса желание устроить ещё одно празднество для короля и королевы в ночь на Святого Иоанна, три недели спустя, которое должно было затмить предыдущее.

Специально для этого граф-герцог заказал две новые комедии: одну - Лопе де Вега, а другую – Франциско де Кеведо и Антонио Мендосе. Был задействован не только сад Монтерея, но и сады по обе стороны от него, и Козимо Лотти, итальянскому архитектору, спроектировавшему пантеон королей в Эскориале, было поручено построить прекрасный театр под открытым небом и несколько зданий для размещения главных гостей. Как по волшебству, в тенистых садах возник роскошный павильон с балконом для короля, королевы и двух инфантов, с которого была видна сцена, и двумя аналогичными павильонами, по одному с каждой стороны, для свиты, а также уединёнными нишами между ними, из которых супруги Оливарес могли следить за удобством своих гостей. На сцене же, окруженной множеством светильников в хрустальных шарах и украшенной цветами, по обе стороны были предусмотрены места для придворных дам. У стены, отделяющей сады от Прадо, были возведены большие трибуны для размещения шести оркестров и хоров, а также гостей, не приглашённых в сам сад. Родственники Оливареса тоже участвовали в подготовке празднества: один должен был руководить репетициями, другой отвечал за расстановку экипажей и приём королевских гостей, третий занимался угощениями и так далее.

За день графиня Оливарес, обедавшая в саду, стала свидетельницей генеральной репетиции всего представления. После наступления темноты в ночь Святого Иоанна вся знатная публика из дворца в своих тяжёлых каретах спустилась в Прадо, чтобы присутствовать на празднике. В девять часов королевская свита была принята Инес де Суньигой у входного павильона, который был возведён специально для этой цели, а объединённые хоры пели приветственный гимн, когда король и королева направлялись в зал, откуда они должны были смотреть комедии.

Дворяне из окружения графа-герцога на коленях предлагали королевским гостям духи в хрустальных и золотых флаконах, надушенные кружевные носовые платки, букеты, кувшины из пахучей бисквитной глины, веера и т.д. Затем, после звучания труб и увертюры на гитарах, труппа Вальехо исполнила комедию «Кто больше всех лжёт, тот больше всех процветает», напичканную «умными высказываниями и изысканной галантностью дона Франсиско де Кеведо, чей гений так хорошо известен в мире». Главная актриса, знаменитая Мария де Рикельме, в стихах приветствовала высоких гостей и восхваляла короля так, что «покраснел бы и архангел», а также сделала несколько недвусмысленных намёков на то, что сам граф-герцог всего на одну ступень менее божественен, чем его хозяин.

В течение двух часов продолжалась развлекательная программа с комедиями, танцами, поэзией и музыкой. В одном из перерывов короля и королеву провели в прилегающий сад герцога Македы, где они обнаружили ряд красивых комнат, сообщающихся друг с другом и полностью построенных из цветов и листьев. Одни из них предназначался для короля и его братьев, другие - для королевы, а третьи - для присутствующих дам, и в каждой из комнат были раздевалки для гостей. Для короля был приготовлен длинный коричневый плащ, отделанный большими чёрными и серебряными завитками и украшенный лягушками и оливками из кованого серебра, белая шляпа с белыми и коричневыми плюмажами, щит из душистой кожи и серебра и белый ниспадающий валлонский воротник. Похожие, но разные маскарадные костюмы были предоставлены и двум инфантам. На боковом столике в каждой цветочной комнате стояла драгоценная шкатулка из сафьяновой кожи и золота, наполненная отборными сладостями и разнообразными духами. Наряд королевы был таким же, как у короля, но с гораздо большим количеством украшений в виде блёсток, и когда вся компания прикрыла свои обычные одежды маскарадными, «странными по форме и фасону», её повели на просмотр комедии Лопе де Вега «Ночь святого Иоанна». Затем королевская свита удалилась в банкетный зал, украшенный цветами, в другом саду. Здесь же в полночь был подан роскошный ужин королю и королеве, которым прислуживали Оливарес и его жена.

К тому времени, когда огни потускнели, а небо за деревьями над монастырём Святого Иеронима стало жемчужно-серым, вся величественная компания разместилась в своих каретах, чтобы прокатиться вверх и вниз по Прадо, а затем вернуться во дворец, чтобы поспать. Когда полностью рассвело, было обнаружено, что, несмотря на запрет, множество мужчин тайно проникли в сады из Прадо и, спрятавшись в рощах и под сценами, стали свидетелями всего представления, включая сомнительную процедуру переодевания монархов в маскарадные костюмы.

Хмурый старый Алькасар был непригоден для веселья и поэтому Филипп не любил этот дворец, как и Эскориал. А в Аранхуэсе, за исключением весны, всегда было слишком сыро. Тем не менее, двору приходилось часто жить в Мадридской резиденции или в Пардо. Кроме того, на обширной и красивой территории, прилегающей к монастырю Святого Иеронима у восточных ворот столицы, располагались апартаменты, которые использовались королевской семьей для религиозных или траурных обрядов, а иногда и как дом для гостей.

В 1631 году Оливаресу пришло в голову, что это место можно было бы сделать более привлекательным. Воплощение этой идеи началась с простого выравнивания там почвы, устройства газона, строительства вольера, нескольких фонтанов и летних домиков. Но очень скоро амбиции графа-герцога выросли до небес, и он решил возвести там дворец, который стал для правления Филиппа IV тем же, чем Версаль был для правления Людовика XIV.

Таким образом, это должно было быть идеальное место для развлечения короля, где собиралось бы его поэтическое окружение и на сценах под деревьями или в высоких позолоченных залах для избранной публики могли бы разыгрываться остроумные комедии. С этой целью к территории монастыря была присоединена и прилегающая территория, на которой в окружении озёр, уютных гротов и каскадов за очень короткое время возник великолепный дворец Буэн-Ретиро (Прекрасное Уединение). Он включал в себя роскошные салоны, украшенные полотнами Сурбарана и Веласкеса, и «театральный колизей», оформленный флорентийцем Козимо Лотти, который, помимо всего прочего, был специалистом по театральным механизмам, применявшимся в представлениях на мифологические или рыцарские темы.

Ещё до того, как само здание было закончено, состоялось его торжественное открытие. 1 октября 1632 года король приехал туда, чтобы посмотреть на приготовления к празднику, который должен был состояться в честь рождения наследника у его сестры Марии, королевы Венгрии. Когда он приблизился к новому королевскому дворцу, его встретил Оливарес, который поднёс ему на серебряном подносе золотые ключи от Буэн- Ретиро и титуловал своего повелителя как «Короля планеты» (т. е. «Король-солнце», ибо это светило тогда считалось планетой). И когда позже в недавно построенных залах начались празднества, продолжавшиеся много дней, Филипп и его жена по-настоящему влюбились в это место.

Всего за несколько месяцев до этого в соседней церкви Святого Иеронима на великолепно украшенной сцене перед главным алтарём малыш Бальтазар Карлос принял присягу общин Кастилии в качестве наследника престола. Перед церемонией между дворянами произошли две яростные стычки за право находиться в первых рядах, но всё стихло, когда появился толстенький инфант в малиновом бархате, расшитом золотом, которого вели на помочах дядья Карлос и Фернандо. На поясе у инфанта висели миниатюрный меч и кинжал с эмалью и бриллиантами, а чёрная шляпа была отделана стеклярусом и бриллиантами и украшена алыми перьями.

До сих пор Оливарес старался держать братьев короля на заднем плане, но вскоре из Испанских Нидерландов пришло известие об ухудшении здоровья Изабеллы Клары Евгении. Поэтому решено было отправить туда дона Фернандо, чтобы он после смерти наместницы сменил её. Но тут дон Карлос неожиданно набрался духу и заявил:

-Во Фландрию должен отправиться я, как старший!

На что Оливарес ответил:

-Наследный инфант в последнее время стал часто болеть. К тому же, есть некоторые сомнения, будут ли у Его Величества ещё дети. А следующим наследником является Ваше Высочество, поэтому Вам нельзя уезжать далеко.

Дона Карлоса успокоили обещанием, что его отправят командовать Португалией или Каталонией.

Между тем снова назревала большая война с Францией. Оливарес осложнил ситуацию, оказав помощь Марии Медичи и Гастону, герцогу Орлеанскому, в их вооружённом восстании против правительства Ришельё, что вызвало ярость жителей Мадрида, которые ненавидели нелояльность монарху, даже если он был королём Франции. Ходили слухи, что в отместку за действия Оливареса французская армия готовится вторгнуться в Каталонию и перенести войну в саму Испанию. В связи с чем у министра возник новый план, как избавиться от младшего брата короля:

-Видя скопления врагов на наших границах и опасности, угрожающие нам со всех сторон, было бы хорошим планом отправить (каталонскую) знать в их собственные поместья, посмотреть, какие войска они могут собрать, объявить, что Фернандо должен быть их лидером…

Чтобы раздобыть денег, Филипп IV решил созвать кортесы Каталонии. Поводом к этому послужило приведение к присяге наследника престола Бальтасара Карлоса, а также нового вице-короля Каталонии дона Фернандо. Как обычно, назначив Изабеллу регентшей, король с братьями и огромной свитой отбыл из Мадрида 12 апреля 1632 года. На этот раз был учреждён Совет в помощь королеве, которая председательствовала на нём так же, как Филипп на заседаниях Государственного Совета. Тем не менее, следует подчеркнуть, что, как и в 1626 году, именно король принимал большинство решений на расстоянии.

Два молодых инфанта были почти без сопровождающих. Приближённых Фернандо решили отправить вперёд, в Барселону, и, прощаясь с ними, он громко воскликнул:

-Это означает, что я не должен возвращаться в Мадрид, и вся эта поездка в Каталонию затеяна исключительно для того, чтобы навсегда увезти меня от двора!

Братья короля почти открыто выражали недовольство Оливаресом, и было замечено, что они путешествовали с заряженными пистолетами у луки седла, чего никогда раньше не делали. После недельного пребывания в Валенсии, где были созваны кортесы, присягнувшие на верность инфанту Бальтазару Карлосу, весь двор переехал в Барселону, где ожидалась большая борьба за деньги, поскольку отважные каталонцы теперь были полны решимости противостоять посягательствам Оливареса на их свободы.

Кортесы Каталонии открылись 18 мая и депутаты снова отказались голосовать за повышение налогов. Ситуация зашла в тупик и Филипп по совету Оливареса решил продлить заседание на неопределённый срок. Представив недовольным каталонцами Фернандо в качестве губернатора, король отправился обратно в Мадрид. Однако кардинал-инфант был в ярости и выразил горячий протест своему брату и Оливаресу по поводу того, что его лишили шанса на отличие и возвышение, которого он мог бы добиться во Фландрии. Но с помощью лести, уговоров и взываний к долгу его уговорили принять назначение и оставили в Барселоне в окружении верных слуг Оливареса.

Между Фернандо и каталонскими депутатами происходили бесконечные ссоры по самым разным поводам. Он возражал против того, чтобы от его гнева защищали депутатов - они настаивали на этом как на своём праве. Он запретил им ремонтировать и укреплять городские стены - они сразу наняли для этого в три раза больше людей, чем раньше. Тем не менее, Хоптон заметил по поводу кардинал-инфанта:

-Он, несомненно, самый милый молодой принц. Все готовы простить его и возложить всю вину на графа Оньяте, который с ним остался.

Когда двор прибыл в Альмадронес, в двух или трех днях пути от Мадрида, их встретил там граф Антонио Москозо, друг дона Фернандо, с помпезной свитой сторонников и слуг направлявшийся к нему в Барселону. Однако через королевского духовника ему было приказано отправляться обратно в Мадрид и, несмотря на протесты, граф с тяжёлым сердцем вынужден был повиноваться. Возмущённый этим, кардинал-инфант решил подать королю официальную жалобу на Оливареса через Изабеллу. Таким образом, министру стало ясно, что королева была его главным врагом, однако он не мог избавиться от неё так же легко, как от Фернандо.

Как только Филипп IV вернулся в Мадрид в конце июня 1632 года, это событие было отмечено очередным аутодафе на Пласа Майор, где король с братом и королева сидели на своём балконе с восьми утра 3 июля до позднего вечера, пока длился судебный процесс над еретиками. По дороге домой из Барселоны дон Карлос заболел, но частично поправился по прибытии в столицу. Лето было самым суровым за последние годы, и молодой инфант — ему было всего двадцать пять – подхватил лихорадку в Мадриде и умер через несколько дней. Если у Оливареса на одну заботу стало меньше, то народ по-настоящему горевал о смерти брата короля.

-Траур по королю не мог быть более искренним, - писал Коттингтон, - и у них есть веская причина, потому что он был принцем, который никогда никого добровольно не оскорблял, но оказывал добрые услуги всем; будучи воспитан настолько безупречно, насколько они могли ожидать.

Что касается Фернандо, то когда старая Изабелла Клара Евгения умерла в 1633 году, он был отправлен через Италию во Фландрию, чтобы стать правителем рокового для Испании владения. Как уже было сказано выше, кардинал-инфант был очень способным и амбициозным молодым человеком. Из Милана он должен был привести большие силы на помощь императору. Встав во главе войск, Фернандо отказался от ношения церковных одеяний, и с того времени на портретах изображался без пурпурной мантии и шапки, с воинственно торчащими усами, в доспехах и с маршальским жезлом на гарцующем коне.

6 сентября 1634 года под немецким городом Нёрдлингеном он вместе со своим зятем Фердинандом, королём Венгрии, разбил протестантские войска. Эта битва была одной из самых решающих в Тридцатилетней войне. Присутствие там кардинал-инфанта изменило чашу весов в пользу Габсбургов и принесло ему популярность не только в Нидерландах, но и среди соотечественников. Но когда Фернандо с триумфом въезжал в Брюссель, Ришельё уже щедро субсидировал голландцев для возобновления войны. А через несколько месяцев, в начале 1635 года, Франция открыто вступила в борьбу с Испанией, причём военные действия распространились на территории от Фландрии до Италии, и от Франш-Конте до исконно испанских земель.

Глава 9 «ПОДВИГИ» КОРОЛЯ

С течением времени Филипп IV становился всё более праздным и распутным. Таким образом, он подавал дурной пример своим подданным, и в скандальных хрониках того времени часто фигурировали самые высокопоставленные лица двора.

-Кажется, в серале появились новые одалиски, и это очень развлекает Его Величество и продлевает срок пребывания Оливареса при дворе, - сообщал поэт Франсиско де Кеведо в письме к другу.

Вина за это, таким образом была возложена, хотя и не очень справедливо, на королевского фаворита, который, потеряв свою единственную дочь, графиню Медина де ла Торес, перенёс всю свою привязанность на своего внебрачного сына Хулио, которого ещё в 1613 году ему родила некая Изабелла де Анверсе. Говорили также, что этот государственный деятель, обеспокоенный отсутствием у него потомства, занимался любовью со своей женой в монастырской церкви, пока присутствующие там же сёстры молились Небесам, чтобы графиня забеременела. Но тщетно. Впрочем, возможно, это были сплетни.

-Если бы Вы слышали, - писал Хоптон Коттингтону в августе 1632 года, - о клевете и глупых выдумках народа против герцога, Вы бы никогда не захотели быть фаворитом.

-Если бы все люди получили по заслугам, - шептались в Мадриде, - то сам герцог был бы сожжён за воротами Фуэнкарраля, ибо он возвысился благодаря дьявольскому искусству колдовства и удерживает короля в своей власти с помощью колдовства.

Вероятно, для того, чтобы прекратить эти слухи, Оливарес начал вести демонстративно святой образ жизни.

-Он утверждает, - пишет современник, - что живёт в большом благочестии и преданности, исповедуясь и причащаясь каждый день. Он ежедневно проводит много месс... Теперь он начал лежать в гробу в своей комнате, как труп, окружённый свечами… в другое время… он ведёт себя, как монах-капуцин, и говорит о величии этого мира с величайшим презрением.

В это время министр начал секретные переговоры с Карлом I о наступательном союзе против Франции, одновременно вербуя наёмников в Ирландии. Однако король Англии, готовый в обмен на Пфальц предоставить ему шотландских или даже английских солдат, считал, что все католики-ирландцы – «настоящие бунтари». В общем, Карл остановил отправку наёмников на континент под следующим предлогом:

-…если когда-либо Испания и намеревалась причинить нам вред, то только с помощью ирландцев.

Это привело Оливареса в ярость, и он, в свой черёд, заявил:

-Меня предали и разорили! Больше я никогда не буду доверять ни одному англичанину!

Англия наконец-то узнала, что за человек был граф-герцог. Обходительный и дипломатичный, когда ему было выгодно, он не давал взамен ничего, кроме туманных обещаний. И Карл был более чем прав, настаивая на практических доказательствах испанской дружбы, прежде чем он протянул руку помощи министру.

Однако, остро нуждаясь в военной силе, Оливарес смирил свою ярость и продолжил переговоры с Англией. В частности, даже обсуждался брак Бальтазара Карлоса с Марией Стюарт, старшей дочерью английского короля (который по религиозным соображениям так и не был заключён). Желая угодить Карлу I, граф-герцог приказал освободить из застенок инквизиции в Кадисе несколько англичан, в то время как французского посла на улицах Мадрида забрасывали камнями и оскорбляли. Но когда Хоптон заводил речь о возвращении Пфальца наследнику уже усопшего курфюрста Фридриха, говоря, что испанцы таким образом окажут услугу «самому благодарному из живущих принцев», министр пожимал плечами:

-Между королями нет благодарности.

Между делом английский посол сообщил своему господину о праздновании новоселья в Буэн-Ретиро. Любой, кто хотел быть в хороших отношениях с Оливаресом, спешил прислать какой-нибудь драгоценный предмет для украшения дворца. По словам Хоптона, не только другие королевские резиденции, но и многие вельможи лишились части своих коллекций. А когда кое-кто присылал копии картин под видом оригиналов, то рисковал испытать на себе гнев Оливареса. Дворцовая часовня была оборудована за счёт президента Совета Кастилии, в то время как инфант Фернандо постоянно присылал из Фландрии красивые вещицы, захваченные им в виде военных трофеев. Шурин Оливареса, граф Монтерей, был тоже вынужден отдать большую часть своей коллекции живописи, собранной им в Неаполе. А художники в Мадриде усердно копировали шедевры или создавали новые произведения для Буэн-Ретиро под руководством королевского живописца Диего Веласкеса, недавно вернувшегося из Рима.

В то же время столичные острословы всячески упражнялись в насмешках над новым дворцом. Корнер, венецианский посол, писал:

-На этом участке раньше находилась домашняя птица, которую разводила графиня (Оливарес), и… это было источником…насмешек, что граф, который занимается таким серьёзным делом, проявил такой интерес к курам... Все называют его (дворец) курятником, и о нём написано бесчисленное количество пасквилей, даже кардинал Ришельё шутил о курах и курятнике в присутствии секретаря короля (Филиппа IV), когда тот был в Париже.

Король периодически сам занимался государственными делами, но бесконечные заседания и отчёты различных Советов казались ему утомительными. Быстро схватывая всё на лету, он ненавидел скучные длительные обсуждения и был доволен, выслушав краткое изложение результатов от Оливареса, чьё окончательное решение он всегда подтверждал.

Несмотря на любовные приключения Филиппа IV, окружающие считали его семейную жизнь счастливой, хотя растущее напряжение между королевой и Оливаресом в некоторой степени отдалило супругов. Однако Изабелла была хорошей женой и, разделяя досуг короля, в следовании обычаям своей новой родины была даже большей испанкой, чем он - испанцем. Кроме того, что её демонстративно отстраняли от власти, у неё были чисто женские причины неприязни к Оливаресу.

Хоптон, любивший посплетничать, пишет в одном из писем:

-Он (Оливарес) также сказал несколько резких слов адмиралу (Кастилии) за то, что тот отзывался при короле пренебрежительно о его новом доме; и королева тоже… говорила с ним об этом, поскольку у неё сложилось определённое мнение о некоторых тайных удовольствиях, которые там доставлялись королю.

Почти каждый год Изабелла рожала по ребёнку, хотя из всего её потомства пока выжил только Бальтазар Карлос. Родители боготворили мальчика настолько, насколько позволяли деспотичные требования этикета, и он был также обласкан всем двором. Маленький инфант рано развил в себе любовь к верховой езде, и на полотнах кисти Веласкеса он часто предстаёт охотником или солдатом. Дон Фернандо из Фландрии присылал племяннику красивые миниатюрные доспехи и оружие, а в 1633 году подарил ему лошадку, которую сам Бальтазар Карлос называл «маленьким дьявольским жеребцом-пони», ибо её пришлось довольно долго усмирять, прежде чем инфанту разрешили сесть на неё верхом. Тем не менее, этот пони стал любимым животным мальчика.

Изабелла сыграла значительную роль в воспитании обожаемого сына, поощряя у него интерес к музыке и театру. И Бальтазар Карлос был «преданно привязан» к своей матери.

Ограниченное число ближайших королевских родственников составляло проблему не только для Филиппа IV, но и для государства. Из двух его братьев один, дон Карлос, умер, а другой, кардинал-инфант Фернандо, героически сражался во Фландрии. Другой родни у короля не было, кроме малолетнего наследника и внебрачных детей немногим старше Бальтазара Карлоса, в то время как австрийским Габсбургам можно было доверить должность вице-короля за морями, но не исполнительную власть в испанских провинциях, тем более, что высшая знать там с недоверием относилась к Оливаресу.

Основная трудность заключалась в Португалии, которой ещё Филипп II предоставил широчайшую автономию. Результатом его политики стало возвышение дома Браганса, имевшего больше прав на португальскую корону, чем испанские Габсбурги. Нынешний герцог Браганса женился на сестре испанского герцога Медина Сидония, главы рода Гусманов, представителем которого был и Оливарес, и при обычных обстоятельствах мог бы стать идеальным кандидатом на пост вице-короля. Но в условиях разорения Испании и всеобщего недовольства растущими налогами могущественный и популярный Браганса вызывал подозрения.

В конце концов, решено было привезти из Италии кузину Филиппа IV, вдовствующую герцогиню Мантуанскую, с тем, чтобы назначить её наместницей Португалии. В ноябре 1634 года Маргарита Савойская торжественно въехала в Мадрид, и на боях быков и других празднествах, устроенных в её честь, она сидела рядом с королём и королевой, что мадридцы сочли большой честью, оказанной ей для повышения авторитета перед тем, как она отправится в Барселону. Таким образом, главной задачей этой ставленницы Оливареса было держать в повиновении португальцев.

В Каталонии было ещё более неспокойно, чем в Португалии. Всё лето ходили разговоры о том, что король отправится туда просить больше денег, и каталонцы были в гневе от самой этой идеи.

Растущая опасность, исходящая от этих провинций, и активные интриги Ришельё с голландцами, направленные против Испании, снова вынудили Оливареса возобновить переговоры с Карлом I. По замыслу министра, Стюарт должен был предоставить двадцать кораблей водоизмещением не менее 400 тонн каждый, якобы для защиты побережья Англии и Ирландии. Но как только флот выйдет в море, голландцам поставят ультиматум сдаться Испании, или англичане нападут на них. В свой черёд, Испания должна была предоставить Карлу 200 000 дукатов и по 100 000 за каждый месяц пребывания флота в море. Но едва Хоптон поднял вопрос о Пфальце в качестве дополнения к соглашению, ему были даны уклончивые ответы, и переговоры снова зашли в тупик.

Когда весной 1635 года началась война между Испанией и Францией, переговоры Лондона с Мадридом всё ещё не были завершены.

Людовик ХIII, нежно любивший свою сестру, тут же прекратил с ней переписку, чтобы не навлечь на неё подозрение в измене Испании в пользу Франции. Но у Изабеллы не было этого даже в мыслях! Можно только представить себе, что чувствовала молодая женщина, для которой родная страна во главе с любимым братом должна была стать вражеской! Оливарес всячески пытался настроить Филиппа IV против жены: дескать, она тайно поддерживает своих земляков. К счастью, король был слишком умён, чтобы поверить подобной клевете.

В июле в Мадрид пришли тревожные новости о серьёзном поражении кардинал-инфанта при Тирлемонте в Нидерландах и о том, что его жизни угрожает опасность. Фернандо очень любили в Испании, и дурные вести, по словам Хоптона, «вызвали большую тревогу у их величеств и всего двора, ибо я не могу выразить, какую нежность проявляют к инфанту самые разные люди».

Филипп IV впервые по-настоящему разозлился на Оливареса, когда узнал, что письмо, написанное кардинал-инфантом с просьбой о дополнительных ресурсах, было скрыто от него. Граф-герцог столкнулся сейчас, как никогда раньше, с решимостью короля действовать вопреки его советам. Филипп не испытывал недостатка в личном мужестве и горел желанием отличиться с оружием в руках, как это сделал его брат, поэтому настаивал на своём желании лично повести свои армии на каталонскую границу, которой теперь угрожали французы. Оливарес, зная, что если король будет на поле боя, он не сможет держать его в изоляции и сохранить свою исключительную власть над ним, изо всех сил сопротивлялся его желанию, и между ними почти ежедневно происходили ссоры по этому поводу.

Наконец, Филипп отдал Оливаресу безапелляционный приказ подготовить его немедленный отъезд. В ответ его фаворит вынес этот вопрос на обсуждение Совета. Поскольку все советники были сторонниками первого министра, они согласились с ним, а не с королём. По их словам, на путешествие не хватало денег, а недавние успехи во Фландрии, возможно, сделают путешествие ненужным. В любом случае, они умоляли короля не относиться к этому вопросу легкомысленно. На что Филипп ответил, что он принял их совет к сведению, но распорядился, чтобы всё было готово к его отъезду за двадцать дней, если это станет необходимо.

В канун Нового, 1636 года, как сообщают очевидцы, «их величества отправились обедать в Буэн-Ретиро, где во второй половине дня была своего рода комедия или праздник, невиданный прежде в Испании… После поэтов пришли…карлики, маленький негритёнок и девушки, которых… называют «графскими извивающимися» и они изобразили свои фигуры и разыграли сотню обезьяньих трюков, чтобы вызвать смех. После этого вечеринка закончилась балом и маскарадом».

Год, начавшийся таким образом при дворе, был отмечен кардиналом-инфантом Фернандо во Фландрии и Франции военными победами. Захватив Пикардию и Шампань, он форсировал Сомму и вышел к берегам Уазы, угрожая самому Парижу.

Уолтер Астон, сменивший Хоптона на посту английского посла в Мадриде, свидетельствовал:

-Когда в конце сентября 1636 года в Мадрид пришла долгожданная весть о победах кардинал-инфанта в Пикардии, ликование было неистовым. Его Величество и весь двор отправились к Богоматери Аточской, чтобы возблагодарить её... Они возвращались ночью по улицам, освещённым бесчисленными факелами; всем Советам было приказано устроить празднование в честь этого события, все они исполнили его с лихвой и большой роскошью, каждое застолье стоило 2000 дукатов, и впереди ещё много других, которые превзойдут их все…

Воодушевлённый Оливарес спланировал одновременное вторжение войск во Францию под командованием адмирала Кастилии и ещё одно со стороны Германии через границу Бургундии. Но единственной из этих атак, которая к чему-то привела, была атака кардинал-инфанта. Тем не менее, даже он, то ли из-за нехватки ресурсов, то ли из-за недостатка смелости, задержался на линии Соммы и Уазы, пока французы не оправились от охватившей их паники. Принц Оранский также выступил на помощь французам, а Париж собрал огромную армию горожан, чтобы противостоять врагу, и в начале 1637 года испанцы под предводительством дона Фернандо снова отступили во Фландрию и были вынуждены перейти к обороне. Но конечным результатом временной демонстрации испанской мощи стало освобождение каталонской границы от неминуемой опасности со стороны французов, и Филипп IV больше не настаивал на своём желании самому командовать войсками в Барселоне.

28 июля на площади Пласа Майор состоялся грандиозный бой быков, собравший огромное количество людей, поскольку, как говорили, животные были необычайно свирепыми. Должно быть, так оно и было, потому что несколько человек были убиты, но, хуже того, кое-кто из зрителей обнажил кинжалы, и на глазах у короля завязалась драка. Филипп, возмущённый таким неуважением к своей особе, приказал арестовать нарушителей. Альгвазилы передали их лучникам гвардии, от которых им удалось сбежать. Тогда король вышел из себя, что с ним случалось очень редко, и в гневе поднялся, чтобы покинуть арену. Изабелла потянула его за плащ и уговорила снова сесть, после чего ещё два быка и множество лошадей были убиты. Но король так и не успокоился, и, проходя мимо лучников гвардии, спросил:

-Разве вы лучники? За что вам платят?

Дело закончилось взаимными обвинениями между лучниками и альгвазилами и наказанием первых.

Потребность Испании в союзе с Англией теперь стала менее насущной, поскольку звезда Ришельё временно померкла. Вальтеллина была отбита и оккупирована испанскими войсками. В Германии французы тоже потерпели поражение, и, что хуже всего, потеряли Эльзас. Более того, Ришельё столкнулся с опасными придворными интригами Гастона Орлеанского и его кузена графа Суассона, и половина Франции была охвачена волнениями против налогов, введённых великим кардиналом. Так что Оливарес, все эти годы державший английского короля на крючке с помощью приманки в виде Пфальца, теперь мог на время сбросить маску.

Прибыв в Лондон, Артур Хоптон написал Астону:

-Теперь у нас открылись глаза на намерение австрийского дома удержать Пфальц. Должно быть, у них очень скверное мнение о нас, раз они обращаются с нашим королём так неучтиво… Невероятно, что они так поступили. Они наверняка потеряют нас, если не будут осторожны.

В то же время испанцы хвастались в Мадриде:

-…пфальцграф уложен на лопатки, и король Англии не посмеет спорить с нами по этому поводу.

А король Испании продолжал развлекаться. Несколько недель спустя после неприятного инцидента во время боя быков был найден новый предлог для празднества ввиду ожидаемого прибытия в Мадрид принцессы Кариньяно, жены принца Томаса Савойского, который сражался на стороне испанцев под началом кардинал-инфанта. Предыдущие торжества не могли сравняться по великолепию с тем приёмом, который Филипп устроил этой принцессе из дома Бурбонов. Дело было в том, что она, вдобавок, была сестрой графа Суассона, который с оружием в руках выступил против Ришельё, а враг кардинала был другом Испании. Но, в конце концов, гостья вызвала отвращение у мадридцев своей гордыней, алчностью и буйством своих слуг, а перед отъездом её сменила другая знатная француженка, герцогиня де Шеврёз, которая приехала из Лондона в качестве эмиссара Марии Медичи и была принята с неменьшим почётом, к большому гневу принцессы Кариньяно. Излишне говорить, что ни одна из интриг против Ришельё не имела успеха, и кардинал находился у кормила власти во Франции до своей смерти в 1642 году.

Затем последовала ещё одна серия празднеств в Буэн-Ретиро в честь избрания шурина Филиппа римским королем и наследником императорского трона.

-Расходы, безусловно, были очень велики, - ехидно заметил Астон, - но королю это ничего не стоило; ибо он долгое время использовал этот город (Мадрид) для оплаты всех экстраординарных расходов либо для своей чести, либо для своего удовольствия.

Между тем до посла дошли слухи, что Англия и Франция готовятся заключить какое-то соглашение. Его корреспондент Хоптон сначала это опроверг, а в другом письме, подтвердив, что французы и англичане подписали договор, иронически напомнил приятелю изречение Оливареса:

-Среди принцев не бывает благодарности.

Отношения между Англией и Испанией почти перешли в открытую враждебность, когда в октябре 1639 года мощный флот из семидесяти судов, который с огромным трудом снарядил Филипп, был почти уничтожен голландцами в Даунсе, а затем добит в английских водах, где испанцы надеялись укрыться. Когда испанский посол в Англии обратился к Карлу с просьбой защитить флот, король сразу же начал торговаться по поводу Пфальца. Тем временем голландцы смело атаковали испанцев у побережья Кента и разгромили их. Оливарес был в ярости и потребовал возмещения ущерба от короля Англии, который, по его словам, помог голландцам. Дабы соблюсти приличия, Карл I приказал заключить в тюрьму адмирал Пеннингтона за то, что он не защищал нейтралитет английских вод, но это было всё. Эта битва при Даунсе нанесла смертельный удар попытке Испании снова стать великой военно-морской державой, и понесённые тогда потери престижа и материальных средств так и не были полностью восстановлены.

Благодаря нейтралитету Англии, война вплотную приблизилась к испанской границе. Не только каждый идальго, но и каждый рыцарь ордена был обязан приобрести лошадь и оружие для себя и слуг и быть готовым присоединиться к королевской армии. В Мадриде был объявлен новый сбор «пожертвований». Даже нищие были подвергнуты проверке, чтобы выяснить, сколько среди них было самозванцев, которые кошельком или лично могли служить королю. В результате этого расследования установили, что из 3300 человек, которые жили попрошайничеством, только 1300 были действительно бедняками.

Несмотря на это, в Испании продолжало процветать казнокрадство и взяточничество.

В феврале 1637 года в Мадрид прибыл португальский граф Линьярес, который был адмиралом испанских галер на Сицилии. На своей первой аудиенции он подарил королю бриллиантовое ожерелье, «самое красивое из когда-либо виденных» в Европе, стоимостью в более чем 60 000 дукатов. Затем граф отправился поприветствовать королеву, которой подарил шкатулку с парой чудесных серёжек. Изабелла «влюбилась в них сразу» и, не дожидаясь дам или служанок, вынула из ушей свои собственные серёжки и надела новую пару. Пока она любовалась ими в зеркале, вошёл король, чтобы показать ей своё ожерелье, которое он носил на шляпе, и они обменялись множеством шуток по поводу тщеславия друг друга. Что Оливарес получил в подарок от Линареса, неизвестно, но министр был настолько доволен его щедростью, что заметил:

-Вот такие министры и вице-короли у Его Величества!

После чего назначил Линареса, к большому огорчению последнего, вице-королём Бразилии. Однако граф согласился принять этот пост только при условии дополнительных милостей, как-то: титул маркиз Визеу для своего старшего сына и наследника; должность маршала Португалии для своего второго сына; должность губернатора Сеуты для третьего сына; доходы в течение трёх лет с губернаторства Софала (Мозамбик); 24 000 дукатов на собственные расходы; 5000 дукатов в год пожизненно; 2500 дукатов в год в качестве пенсии для его невестки; должность главнокомандующего на суше и на море во время его пребывания в Бразилии; должность генерал-лейтенанта в Португалии; сохранение собственного рыцарского звания и ещё четыре, которыми он мог бы распоряжаться по своему усмотрению; и, наконец, увеличение в три раза пенсии, которую он получал от короны.

Между тем Анна Австрийская сделала всё возможное, чтобы склонить своего брата и Оливареса к миру с Францией. Летом 1637 года она отправила в Мадрид на переговоры одного монаха. Тем не менее, воинственная испанская знать не желала заключать мир, не повергнув противника. Всё, что монах привёз с собой из Испании, был мизинец святого Исидора Земледельца, покровителя Мадрида, который был тайно отрезан от тела святого в церкви на Калле де Толедо в полночь, чтобы отправить его в качестве реликвии сестре Филиппа в Париж.

Летом 1638 года, переправившись через приграничную реку Бидасоа у Сен-Жан-де-Люз, французская армия быстро захватила город Ирун и гавань Пасаж и осадила Фуэнтеррабию как с моря, так и с суши. Когда французы предприняли попытку штурма холма, на котором стоит эта крепость, адмирал Кастилии и маркиз лос Велес с 6000 человек из Наварры и Гипускоа, жаждущих сражаться за свои собственные провинции, появились на сцене как нельзя кстати. Лихая атака испанцев посеяла панику во французском лагере и осаждающие бежали сломя голову. Следующей весной то же самое произошло в Каталонии. Вторая попытка Ришельё вторгнуться в Испанию провалилась.

Однако испанская казна была пуста, страна обезлюдела, так как многие умерли от голода. Это не помешало Оливаресу, когда 10 сентября 1638 года Изабелла родила дочь Марию Терезию, будущую королеву Франции, устроить при дворе очередное торжество.

Тогда произошла ещё одна неприятная история, которая отягчила совесть Филиппа IV на долгие годы и добавилась к тому счёту, который народ имел против королевского фаворита.

Как гласит анонимная рукопись ХVII века, король положил глаз на одну монахиню. Большинство обитательниц женских монастырей принадлежало к числу тех, кого называли «монахини с горя», а точнее будет сказать — бесприданниц. Благодаря этому обстоятельству в Испании расплодилось целое сословие мужчин, которых называли «монастырскими любовниками». То были юноши из благородных семей, проводившие молодость под окнами монастырских келий в качестве платонических воздыхателей, а если повезёт, то и совратителей красавиц-монахинь. Плод такой незаконной любви чаще всего оказывался оставленным в корзине у дверей церкви или у городского фонтана. Этих детей-подкидышей называли в честь того места, где их нашли. Поэтому у испанцев с фамилией де ла Иглесиа, де ла Фуэнте и тому подобное, в предках числится такой вот найдёныш. В Мадриде особенно скандальной славой пользовался женский бенедиктинский монастырь Сан-Пласидо.

В 1620 году дон Херонимо де Вильянуэва, один из секретарей Филиппа IV, пользовавшийся покровительством Оливареса, обручился с доньей Терезой Валье де ла Серда, которую знал с детства по близости их семей, состоящих из королевских чиновников. Однако вскоре после помолвки Тереза решила дать обет целомудрия под влиянием своей набожной тётки, принявшей постриг при поддержке брата Франсиско Гарсиа Кальдерона, монаха монастыря Сан-Мартин в Мадриде.

Убитый горем Вильянуэва решил последовать её примеру и в день Инкарнации (Воплощения Христа) тоже дал обет целомудрия, пообещав вдобавок основать для своей бывшей невесты обитель. С этой целью он купил несколько домов, окружающих церковь Сан-Пласидо, и в 1623 году заложил на этом участке первый камень монастыря Энкарнасьональ Бенита или Сан-Пласидо. Чтобы остаться рядом со своей возлюбленной, Херонимо приказал пристроить к монастырю домик и даже вырыть подземный ход.

Постепенно в Сан-Пласидо сформировалась община из тридцати монахинь с очень строгими правилами поста, работы и молитв, исповедником которых стал всё тот же Франсиско Гарсия Кальдерон.

8 сентября 1625 года одна из монахинь начинает вести себя странно: дрожит, выкрикивает неприличные слова и бьётся в конвульсиях с закатившимися глазами. Исповедник постановляет, что она одержима нечистым, и подвергает её экзорцизму (изгнанию дьявола из тела). Через несколько дней другая монахиня входит в то же состояние, и снова на помощь приходит брат Франсиско. Одна за другой у 26 из 30 монахинь начинают проявляться явные симптомы одержимости дьяволом, в том числе у настоятельницы. Спасаются только самые старые или наименее красивые. В конце концов, в 1628 году брат Алонсо де Леон, прислуживавший Кальдерону, написал на него и монахинь Сан-Пласидо донос в Святую инквизицию, обвинив их в связи с нечистым.

Новости об одержимых дьяволом монахинях распространяются по всему Мадриду, и инквизиторы немедленно приступают к допросам сестёр, их духовника и даже прислужника, иногда под пытками. Наконец, монахини во всех подробностях рассказывают о том, как Франсиско Гарсия Кальдерон, молодой и красивый монах, убедил их, что лучший способ изгнать дьявола из их тел - это поддерживать с ним плотские отношения, убеждая их, что в этом нет греха, если они были совершены с любовью к Богу.

Монах спасся от костра только потому, что признал свою вину, но был приговорен к пожизненному заключению. Настоятельницу заточили в монастыре Санто-Доминго в Толедо, а монахинь распихали по другим обителям. Херонимо де Вильянуэва тоже подвергся судебному преследованию за то, что не донёс о том, что творилось в монастыре. Однако в 1630 году, вероятно, не без помощи Оливареса, дело против него было приостановлено, а ещё через два года он был оправдан. Члены Святой канцелярии единодушно решили, что нет греха в том, чтобы чистосердечно следовать наставлениям своего духовника, и вскоре большинство монахинь, в том числе и Тереза, вернулись в Сан-Пласидо.

Жизнь в монастыре потекла по нормальному руслу, пока в 1638 году там не появилась новая послушница со светлыми волосами и ангельским личиком по имени Маргарита де ла Крус. Вильянуэва не замедлил рассказать о ней королю, перед которым, как известно, были открыты двери всех монастырей. Филипп инкогнито немедленно отправился в Сан-Пласидо и, очарованный её красотой, раз за разом возвращался, чтобы поговорить с Маргаритой. Наконец, решив овладеть девушкой, он назначил ей свидание и ночью в сопровождении Оливареса и дона Херонимо через подземный ход проник в её келью. Однако там король нашёл красавицу в гробу в белом платье с крестом в руках, окружённую цветами и зажжёнными свечами, в то время как рядом молились на коленях монахини. Впечатлительный Филипп упал в обморок, и его спутники вынуждены были доставить короля во дворец Буэн-Ретиро, чтобы привести его в чувство.

После этого случая, желая искупить свой грех, он преподнёс монастырю два подарка: картину Диего Веласкеса «Распятый Христос» и часы с курантами, которые установили на башне. (Правда, по некоторым свидетельствам, знаменитое произведение живописи монахиням подарил дон Херонимо). Но вскоре король узнал, что его обманули. Оказывается, Тереза, доведавшись от Маргариты о его планах, инсценировала смерть послушницы. По приказу Филиппа граф-герцог надавил на аббатису и Маргарита де ла Крус была вынуждена отдаться монарху.

Когда слух об этой авантюре дошёл до трибунала инквизиции, король и его фаворит получили суровый выговор, а дело дона Херонимо было снова возобновлено. Но Оливарес предстал перед генеральным инквизитором Сотомайором с двумя королевскими указами. Согласно первому, архиепископу предоставлялись звание генерала иезуитов и 12 000 дукатов ренты в обмен на то, чтобы он оставил свой пост и уехал в Кордову. Второй вариант – он должен был отправиться в изгнание в течение 24 часов. Излишне говорить, что выбрал глава Святого трибунала.

Но что делать с документами: протоколами допросов, доносами и т. д? Агенты Оливареса в Риме приняли решительные меры, чтобы побудить папу потребовать передачи дела ему. Инквизиция подчинилась приказу Святого престола и отправила все бумаги в Рим с одним из своих доверенных лиц. Оливаресу удалось отсрочить его отъезд, пока один из королевских живописцев, возможно, Веласкес, не сделал несколько портретных набросков посланника, которые были в спешке разосланы королевским чиновникам в различных частях Италии с приказом тайно захватить его, где бы он ни появился, и отправить его в королевскую тюрьму в Неаполь, в то время как его драгоценный ларец с документами должен был быть отправлен графу-герцогу в целости и сохранности.

Таким образом, дело было снова замято. Правда, после опалы графа-герцога Вильянуэва был арестован и заключён в застенках инквизиции в Толедо. Только спустя три года Святая канцелярия освободила его, наложив на дона Херонимо обязательство поститься по пятницам до конца его жизни, никогда больше не входить в Сан-Пласидо и не разговаривать с монахинями, а также пожертвовать 2000 дукатов на благотворительность. После чего он отправился в изгнание в Сарагосу, где и скончался. В своём завещании дон Херонимо попросил, чтобы его похоронили в церкви монастыря Сан-Пласидо, покровителем которого стал его племянник. Что же касается Маргариты де ла Крус, то, согласно легенде, в день её смерти куранты на королевских часах смолкли навеки.

Когда Филипп развлекался в Мадриде обычными гуляниями в Буэн-Ретиро по случаю праздника Тела Христова в июне 1640 года, из Барселоны пришло известие, что каталонцы, доведённые до отчаяния требовательностью и наглостью расквартированного у них разноязычного сброда войск, восстали и вырезали всех солдат и офицеров, которых смогли поймать. От Барселоны через всю Каталонию восставшие пронесли огненный крест с возгласами:

-Да здравствует король!

Но ещё громче были крики:

-Месть! Свобода! Долой правительство!

Изабелла выступила «заступницей каталонских подданных» перед супругом и взяла с Филиппа IV обещание подтвердить старинные каталонские привилегии. Но кастильская знать не желала слышать об этом. Кардинал Борха, сам валенсиец, прямо заявил на Королевском совете в Мадриде:

-Восстание можно утопить только в реках крови.

Филипп IV, поддерживаемый врагами Оливареса, снова потребовал, чтобы ему разрешили повести свои войска против мятежных подданных. Но министр предпочитал развлекать короля, чем дать ему возможность узнать всю ужасную правду. Поэтому в Каталонию был послан маркиз лос Велес с такой армией, какую только можно было собрать, и летом он почти без сопротивления пронесся по провинции, пока не дошёл до Таррагоны и Барселоны, которые были заняты, по просьбе каталонцев, французскими войсками. Попытка штурма внешних укреплений была предпринята 26 января 1641 года. Битва была отчаянной и кровопролитной, но как раз в тот момент, когда победа казалась гарантированной для кастильцев, ими овладела паника, а атака каталонцев в тыл довершила деморализацию. Барселона провозгласила себя французским городом, в то время как разбитая испанская армия отступила в Таррагону, превратившись в простой сброд. После чего в Каталонию хлынули новые французские войска и Филипп IV, наконец, осознал, что королевство его предков разваливается на части.

Но известие об отделении Каталонии, каким бы ужасным оно ни было, пришло всего через несколько недель после другого удара, который подействовал на короля ещё сильнее. В первые дни декабря 1640 года он возглавил один из любимых им боёв быков, устроенных в честь датского посла, когда курьер с португальской границы доставил почту министру. Вскоре Аллея лжецов и улица Майор заполнились людьми, шёпотом передававшими друг другу ужасные новости. Во дворце и даже на площади, где проходила коррида, все знали или догадывались о случившемся, и всё же никто не осмеливался намекнуть об том королю. Прошло несколько часов, бой быков подошёл к своему обычному завершению, и, вернувшись во дворец, Филипп сел играть в карты со своими друзьями. Неожиданно к нему подошёл Оливарес, весёлый и улыбающийся:

-Я принёс Вашему Величеству отличные новости.

-Что за новости? - спросил король без особого беспокойства.

-В одно мгновение, сир, Вы завоевали великое герцогство и огромное богатство.

-Как так, герцог?

-Сир, герцог Браганса сошёл с ума и провозгласил себя королём Португалии; поэтому Вам необходимо будет конфисковать всё его имущество.

Длинное лицо короля вытянулось ещё больше, а лоб омрачился, несмотря на всю весёлость Оливареса.

-Пусть будет найдено средство от этого, - вот и всё, что он сказал, снова возвращаясь к своей игре.

Граф-герцог же, выходя из комнаты, выглядел таким печальным, будто увидел начало своего собственного падения.

1 декабря 1640 года по Лиссабону пронёсся клич:

-Да здравствует король Иоанн IV!

Восставшие захватили дворец и почтительно препроводили вице-королеву Маргариту в монастырь, в то время как остальные испанцы были заключены в крепость. Сопротивления не было, потому что у Испании не хватало сил подавить восстание, и хотя до конца правления Филипп IV периодически на границе велись войны за восстановление его власти над страной, Португалия больше никогда не теряла своей независимости.

Недовольство министром быстро росло.

Однажды молодой придворный по имени Луханес бросился к ногам Филиппа в королевской часовне и закричал:

-Ваше Величество, остерегайтесь графа-герцога! Он хочет Вас погубить!

Его поспешно увезли, а услужливые друзья Оливареса, пожимая плечами, и говорили:

-Бедняга сошёл с ума!

На следующий день Луханес таинственным образом умер в заключении, и молва утверждала, что его отравили. Однако подобные возгласы Филипп IV продолжал слышать и на улицах Мадрида. А когда он однажды собирался на охоту на волков, раздались крики:

-Охотьтесь на французов, сир! Это наши худшие волки!

Всего через несколько недель после получения дурных вестей из Барселоны и Лиссабона большая часть Буэн-Ретиро сгорела дотла во время великолепного карнавала в феврале 1641 года, что дало новый повод для жалоб на Оливареса.

-Это место было проклято, - говорили ворчуны.

Невосполнимую потерю драгоценных произведений искусства в результате пожара пришлось компенсировать «добровольными» пожертвованиями аналогичных вещей из частных коллекций. На восстановление дворца у депутатов кортесов потребовали 60 000 дукатов, 20 000 - у муниципалитета Мадрида, 30 000 - у Совета Кастилии и 10 000 - у Военного совета, в то время как солдатам на поле боя не платили жалованье и они голодали.

Говорили, что в другой раз король был очарован прекрасной герцогиней Альбуркерке, женой одного из его самых верных соратников. В один прекрасный день, когда Филипп IV играл в карты во дворце, он притворился, что забыл об одном срочном деле, и попросил герцога Альбуркерке занять его место за столом, после чего вышел из зала в сопровождении Оливареса.

Альбукерке, зная, что король положил глаз на его жену, также притворился, что испытывает ужасные боли, и выбежал из дворца. Король и Оливарес уже были в его доме, когда внезапное появление хозяина заставило их спрятаться на конюшне.

Герцог с тростью в руке погнался за ними, крича:

-Остановите вора! Они пришли украсть моих лошадей!

После чего начал избивать их, пользуясь темнотой конюшни и запретив слугам зажигать факелы. Тогда граф-герцог, опасаясь за здоровье монарха, решил признаться, что тот, кого он избивал, был их повелителем. В ответ Альбукерке ударил его ещё сильнее:

-Это верх наглости, что воры используют имя Его Величества! Я прикажу отвести их во дворец, чтобы король приказал их повесить!

В конце концов, Филиппу IV удалось сбежать, хотя из-за ран ему пришлось провести некоторое время в уединении.

-На другой день утром герцог Альбукерке получил предписание немедленно отправиться в Бразилию, - пишет Анри де Кок. - Его жена была назначена камер-фрау (главной камеристкой) к Её Величеству королеве, и герцог должен был отправиться один.

В конце 1641 года из Фландрии пришла ещё одна весть, которая снова повергла короля в уныние. Кардинал-инфант Фернандо, чьё хрупкое здоровье было подорвано постоянными кампаниями и ослаблено лихорадкой, умер в Брюсселе. Это событие сделало продолжение войны в Нидерландах более безнадёжным, чем когда-либо.

Тем временем высокомерный Оливарес совершил одно деяние, за которое даже его собственные родственники никогда не простили его. Как известно, единственная дочь графа-герцога умерла вскоре после своего замужества, и он практически усыновил своего племянника дона Луиса де Аро, сына маркиза дель Карпио, в качестве своего наследника. Но внезапно при дворе появился молодой человек лет двадцати восьми, до того времени известный под другим именем (Хулио) и выдававший себя за мелкого правительственного чиновника в Мадриде. Теперь его звали Энрике Фелипе де Гусман, и он был представлен королю как сын Оливареса. Хотя этот бастард не отличался ни воспитанием, ни красивой внешностью, и его образ жизни был далёк от идеального, министр был без ума от него. Следуя своим собственным наклонностям, его сын женился на даме из хорошей семьи в Севилье, но Оливарес имел на него более высокие виды и, приложив огромные и дорогостоящие усилия, добился признания брака сына недействительным. Но как бы граф-герцог не благоволил к своему бастарду и как бы щедро Филипп не наделял его по просьбе своего фаворита различными званиями, деньгами и должностями, ни знать, ни даже родственники графа-герцога не считали его равным себе. Всеобщее недовольство министром ещё больше усилилось, когда Оливарес добился от коннетабля Кастилии, герцога Фриаса, руки его дочери для Энрике Фелипе де Гусмана. По поводу чего один из поэтов с улицы Майор написал следующую эпиграмму:

Soy de la Casa de Velasco,

Y de nada hago asco.

Вы видите здесь великого вождя Веласко,

Для которого нет ничего слишком мерзкого.

Тем не менее, если бы Оливарес узнал его имя, поэту бы не поздоровилось. Как это произошло с Франсиско де Кеведо, бичевавшим порок в своих сатирах. Пока он не критиковал Оливареса, никто не осмеливался его трогать. Но однажды король обнаружил под своей салфеткой за ужином «Ужасный мемориал», написанный Кеведо, который начинался следующим образом:

Радуйся, Филипп, король, который

В страхе неверных заставляет бодрствовать!

Но из-за твоего собственного глубокого сна

Никто не любит и не боится тебя.

Проснись! О, король, все видят, что

Твоя корона на челе льва,

Твой сон годится разве что для сони…

Наградой поэту стала тёмная и грязная темница, где, закованный в цепи, он просидел до падения фаворита.

Перед этим в том же, 1642 году, король узаконил двенадцатилетнего дона Хуана Хосе, родившегося от актрисы Марии Кальдерон. Подросток был доставлен в Мадрид и королевским указом признан сыном Филиппа IV. Естественно, Изабелла была возмущена, ибо, по её мнению, это ущемляло права Бальтазара Карлоса. Она не сомневалась, что это Оливарес побудил короля легитимировать своего любимого бастарда, чтобы у министра был повод сделать то же самое со своим.

Несмотря на недовольство королевы, в честь этого события было проведено несколько грандиозных торжеств, хотя состояние дел в государстве в то время было более плачевным, чем когда-либо. Нунций Панцуоло, принявший участие в празднестве, от имени папы благословил новоявленного инфанта, но было отмечено, что Изабелла, обычно такая сердечная и обходительная, выглядела холодной и надменной, когда дона Хуана подвели поцеловать ей руку и руку Бальтазара Карлоса. Наследник же, по-видимому, по наущению матери, обратился к своему сводному брату на «ты», что было принято обычно по отношению к знати, но не к королевским особам.

Королева любила своих детей и на всё была готова ради их будущего. Сохранился любопытный рассказ некоего отца-иезуита, поведавшего одному из своих собратьев о визите в их монастырь королевской семьи, в том числе, и маленькой Марии Терезии: «Она шла со своим братом… такая крошечная, светленькая и беленькая, что была похожа на младенца Христа. Её родители, король и королева, говорили ей: «Иди же, малышка», а она, в свете множества огней и среди богатого убранства, останавливалась, изумлённая, и её мать буквально замирала от восхищения, глядя на неё… Один из монахов попросил у Филиппа IV разрешения подарить инфанте маленький подарок. «Пожалуйста, — ответил король, — подарите ей, что вам угодно». Малышка сразу же подошла — чтобы, как поняли все, взять подарок, — и ей вручили роскошный ковчег, приведший всех в изумление, а девочка, ещё более оживлённая и весёлая, чем в момент прибытия, была очень мила, рассматривая его. Мать сказала ей: «Ответь же что-нибудь святому отцу». И она сказала: «Храни Вас Господь»… Тысяча благословений последовала ей в ответ, а её отец, дабы не расхохотаться, спрятал лицо».

То, что Оливарес уговорил короля узаконить Хуана Хосе, переполнило чашу терпения Изабеллы. А подобный же поступок фаворита в отношении своего бастарда вызвал ярость у знати. Таким образом, граф-герцог совершил большую ошибку, стоившую ему власти.

Глава 10 ЗАГОВОР ЖЕНЩИН

В 1644 году Веласкес пишет «Портрет Филиппа IV в военном костюме». Розовые блики от расшитого серебром яркого камзола с большим белым (валлонским) воротником нисколько не оживляют мертвенно-бледное лицо короля, как и его лихо закрученные усы. С глубоко запавшими глазами и отвисшей нижней челюстью его лик, помимо привычных для испанских Габсбургов черт вырождения, несёт на себе следы очевидной усталости и даже опустошённости. Миловидный зеленоглазый юноша с чувственным алым ртом бесследно исчез. Как ни странно, Изабелла на своих последних портретах кисти того же художника кажется моложе и бодрее мужа. Вероятно, потому, что и в сорокалетнем она возрасте сохранила лилейный цвет кожи и статную фигуру. Правда, её взгляд утратил свою ясность и в нём сквозит настороженность, волосы тоже потемнели (чёрный парик?), а в уголках губ застыла любезная улыбка. Она словно скованна своим пышным нарядом (с возрастом её платья становятся всё темнее), но ни в её лице, ни в позе нет отчаяния. Королева всегда готова к действию.

В сороковые годы ситуация в Мадриде ещё больше ухудшилась. Убийства и грабежи совершались прямо средь бела дня. Так, за две недели только в столице было совершено 110 убийств, причём многие из них - высокопоставленными лицами. В это время Филипп изгнал из двора трёх главных грандов Испании за то, что они ночью перелезали через стены Буэн-Ретиро и тайно занимались любовью с фрейлинами. А в апреле 1642 года Мадрид охватила паника из-за известия о том, что французы разгромили собранное с большим трудом и отправленное в Каталонию войско. Сатиры и эпиграммы сыпались со всех сторон, как осенние листья, призывая Филиппа проснуться и вести себя как мужчина. Людовик XIII, вступив на испанскую землю, осадил Перпиньян, в то время как его шурин всё ещё был занят постановкой и сочинением комедий в Буэн-Ретиро, или, для разнообразия, охотился на кабанов в Пардо. В конце концов, сама королева, хотя и была француженкой, стала со слезами умолять мужа, чтобы он возглавил армию и исполнил свой долг.

Какое-то время Оливарес и послушные ему советники успешно противодействовали отъезду Филиппа. Но Изабелла и высшая знать настаивали на том, что без личного примера монарха Каталония навсегда будет потеряна для Испании. Наконец, король впервые в жизни решительно пресёк возражения Совета.

К городам Андалусии обратились с призывом о помощи, дворян и их сыновей заставили вооружиться. Сын Оливареса на деньги своего отца собрал отборный корпус, а королева продала часть своих драгоценностей и потребовала пожертвований для армии от своих дам и священнослужителей, выказав себя достойной дочерью доблестного беарнца.

Когда в Мадрид пришло известие, что Людовик XIII уже под Руссильоном, Филипп IV, наконец, решил отправиться на фронт вопреки возражениям Оливареса.

-Я еду в Аранхуэс, - сказал ему король, - если Вы не хотите присоединиться ко мне, то будете путешествовать сами.

Это был открытый мятеж, но фаворит был слишком опытен, чтобы перечить королю, который, как все слабые люди, был воплощением упрямства, когда принимал решение.

26 апреля Филипп на великолепном коне, с пистолетами у луки седла и мечом на боку, поехал в церковь Аточа, чтобы помолиться знаменитому образу Пресвятой Богородицы, а оттуда отправился в Барахас и Алькала де Энарес.

Королева была оставлена в Мадриде в качестве регента. В помощь ей муж учредил Совет и назначил двух опытных советников: Гарсию де Аро, графа Кастрильо, и маркиза де Санта-Крус. Это регентство Изабеллы отличалось не только своей продолжительностью (два года), но и предоставленной ей большей свободой действий. Также она получала указания от своего мужа посредством обширной переписки.

Что же касается Оливареса, то он оставался в столице так долго, как только мог.

-Граф-герцог боится войны, - насмехались мадридцы.

-Он боится оставить королеву одну, - шептались другие.

Когда же Оливарес, наконец, присоединился к своему повелителю, у него уже созрел план, как перехитрить Филиппа. Два дня были посвящены святилищу Святого Иакова в Алькале, затем были устроены долгие празднества в собственном доме Оливареса в Лечесе, а дальше, уже в Аранхуэсе, почти месяц прошёл в охотничьих вечеринках, турнирах и тому подобном, с частыми визитами королевы. Из-за чего боевой дух в стране ослабел, и люди, отчаявшись, говорили:

-На испанской земле сейчас три короля вместо одного!

Наконец, благодаря увещеваниям своей жены, Филипп IV 20 мая выехал из Аранхуэса. Оливарес смертельно боялся встречи короля с его кузиной, бывшей вице-королевой Португалии. Поэтому, к большому негодованию Маргариты Савойской, запретил ей въезжать в Мадрид и поместил её под стражу в Оканье, расположенной по пути следования королевского кортежа.

Предлагая королю посетить по дороге дома знати и святилища и пользуясь любой возможностью отсрочкой, Оливарес сумел растянуть путешествие в Сарагосу до 27 июля, когда Арагон уже наполовину был захвачен французами. Въезд Филиппа в город больше напоминал триумфальное возвращение монарха с победой, чем начало кампании. Вскоре после своего прибытия он узнал, что Монзон, древняя столица, оккупирована врагом, в то время как повсюду его войска либо отступали, либо были разбиты. Фактически, Филипп IV был изолирован в двух комнатах, находясь в Сарагосе, под предлогом угрозы для его жизни.

За все месяцы, что он провёл в этом арагонском городе, король ни разу не видел своей армии и не приближался к врагу, и его главным развлечением было наблюдать за игрой в мяч из окна. В сентябре был потерян Руссильон, вскоре пал и осаждённый Перпиньян, и с тех пор каждая неделя приносила какую-нибудь историю о позоре и поражении испанского оружия, в то время как Филипп хандрил в уединении без своих любимых развлечений. Тем не менее, Оливарес был на грани отчаяния. Каждый курьер привозил от Изабеллы из Мадрида ободряющие послания мужу. Сама же королева трудилась, не покладая рук, собирала средства и войска и вкладывала в них душу. Она также использовала это регентство как средство привлечения своего сына к государственным делам. Инфанту на тот момент исполнилось тринадцать лет, и он вместе с матерью присутствовал на некоторых заседаниях Совета и принимал участие в различных публичных церемониях (шествия к Деве Аточской, посещения монастыря Дескальзас Реалес и т. д.). Тем самым Изабелла преследовала сразу две цели. Во-первых, тот факт, что она появлялась в сопровождении будущего короля Испании, позволял ей укрепить собственный авторитет. А ещё таким способом она давала Бальтазару Карлосу наглядные политические уроки. Изабелла была хорошей правительницей, и это регентство позволило полностью раскрыть её талант в этой области. На заседаниях Совета она демонстрировала отличное знание обсуждаемых тем, о чём свидетельствуют её письма королю, президенту Совета Кастилии и графу Кастрильо. Подтверждение о её непрерывной работе есть и в письмах Бальтазара Карлоса.

Изабелла обнаружила, что государственная казна пуста, в частности, из-за неудач в политике Оливареса, но также и из-за неурожая, который привёл к росту цен. Поэтому она решает заложить не только свои оставшиеся драгоценности, но и драгоценности своей дочери, инфанты Марии Терезии, чтобы собрать средства для армии. Под её влиянием то же самое сделали многие придворные дамы. Собранные деньги она отправляет напрямую Филиппу IV или Оливаресу:

-Мне не хочется, чтобы король знал об этом моём пожертвовании, поэтому пусть это будет Вашим вкладом. И поэтому я приказываю Вам попросить его воспользоваться этими украшениями, которых у меня слишком много…

Узнав об этом, дворяне, а также испанское духовенство, начинают оказывать ей помощь. Благодаря участию знати был собран миллион дукатов наличными, а ещё оружие и лошади. Церковь же обеспечила двадцать тысяч военных. Вместе со своим сыном королева наблюдала за подготовкой солдат, что сделало её кумиром народа, который прозвал её «Смелой матроной», заметив контраст между активностью Изабеллы и пассивностью короля и его фаворита. Личным советником королевы выступала её подруга Луиза Энрикес, графиня Паредес, передававшая распоряжения своей госпожи министрам.

Прекрасно понимая, что непопулярность политики Оливареса сильно сказывается на авторитете Филиппа IV и его правительства, Изабелла решает стать ближе к своему народу.

-Смягчив испанскую чопорность естественной французской вежливостью, - пишет Элоди Конти, - она посещала солдат гвардейских корпусов в окрестностях Мадрида, и расспрашивала капитанов насчёт их жалованья, побуждая их хорошо служить королю; заставляла честно вершить правосудие; часто давала советы другим, как вести себя с солдатами… получив большое количество серебра благодаря своей мягкости, она отправляла его королю, и во всех делах вела себя так, что все считали её величайшей королевой, какую когда-либо видела Испания.

Когда Изабелла за короткое время прислала огромную кучу посуды, драгоценностей и сокровищ, которые смогла собрать, Оливарес увидел в этом угрозу для себя. Отчаявшись победить французов на поле боя, он вступил в сговор с Сен-Маром, фаворитом Людовика ХIII, направленный против Ришельё. Однако кардинал раскрыл заговор и казнил Сен-Мара.

В Мадриде королеву поддерживали друзья и советники, которые все были врагами Оливареса. Все знали, что Изабелла настроена против министра, и, теперь, избавленная от его присутствия, она не скрывала этого.

-Мои усилия и невинность моего мальчика должны открыть королю глаза, - говорила регентша, - потому что, если он и дальше будет смотреть на всё глазами графа-герцога, мой сын превратится в бедного короля Кастилии, а не в короля Испании.

Когда поздней осенью 1642 года армия Филиппа была разбита при Леганесе, казалось, что последняя надежда исчезла. Отчаявшийся король был вынужден вернуться в свою столицу в надежде собрать весной ещё одну армию, хотя жители Сарагосы умоляли его остаться и защищать их от французов и каталонцев. Увы! У него не было ни войск, ни денег, чтобы сделать это.

1 декабря Филипп прибыл в Мадрид вместе со своей женой. Пока королевская чета ехала в своей карете от Буэн-Ретиро до Алькасара, Изабеллу приветствовали громкие и долгие благословения, которых её супруг никогда раньше не слышал. Король высоко оценил труды своей жены, поняв, что вопреки тому, что говорил Оливарес, она очень умна и способна править самостоятельно. Изабелла же увидела в возвращении мужа возможность окончательно отстранить Оливареса. Таким образом, она решилась возглавить заговор против министра, который в последующем был назван «женским». Ей удалось заручиться поддержкой дам влиятельнейших испанских родов, в том числе, Луизы де Энрикес и Анны де Гевара. Изабеллу также поддержала бывшая вице-королева Португалии.

Оценив ситуацию, министр вызвал своего шурина, маркиза дель Карпио, и попытался примириться с ним, но тщетно.

-Все дворяне в Совете стали моими врагами! - горько жаловался фаворит.

Когда же он заговорил с монархом о своей отставке, ни один мускул на лице у того не дрогнул. После чего привести Филиппа в чувство взялась решительная и находчивая жена Оливареса. Встретившись с королём тем же вечером, она напомнила ему о заслугах своего мужа, а затем рассказала о тех приготовлениях, которые он предпринимал для успешного ведения войны следующей весной. Однако Филипп, кивнув ей с серьёзным выражением лица, ничего не ответил. На следующий день, 14 января 1643 года, от императора прибыл курьер, доставивший королю новые плохие новости. Вдобавок, Фердинанд III яростно нападал в своём письме на Оливареса, что также запало в сознание Филиппа.

В тот день король с мрачным видом направился в апартаменты своей жены. Там, к своему удивлению, он обнаружил Бальтазара Карлоса, которому уже исполнилось четырнадцать лет. Взяв за руку инфанта, Изабелла торжественно призвала мужа:

-Ваше Величество, молю Вас, ради того, что осталось от наследства нашего сына, откажитесь от злого советника, который привёл нас всех к гибели!

По пути из покоев своей жены король проходил по коридору, где его перехватила пожилая женщина, его кормилица Анна де Гевара, которая была изгнана Оливаресом и вернулась без его разрешения. Стоя на коленях, она, в свою очередь, обратилась к Филиппу:

-Прошу Вас, Ваше Величество, прислушайтесь к тем, кто любит Вас больше всего на свете!

После чего подвергла критике поступки королевского фаворита, говоря о национальной разрухе, о страданиях народа, о невозделанных полях, о простаивающих ткацких станках, об иностранцах, захвативших испанские земли, и о людях, которые когда-то были воплощением верности, а теперь восстали против своего монарха… Филипп был ошеломлён и поднял её со словами:

-Ты сказала правду.

В ту же ночь королевскому фавориту был нанесён ещё один удар. Герцогиня Мантуанская, тайно вызванная королевой, бежала из Оканьи, и так быстро, как только могли почтовые лошади тащить её карету, сквозь зимнюю бурю прибыла в Мадрид. Внезапно появившись в кабинете Оливареса, она сказала, что пришла повидать короля и требует ночлега и еды. Министр обошёлся с ней очень грубо и заставил ждать четыре часа, прежде чем предоставил ей плохое жильё в доме казначейства. Однако на следующий день Изабелла помогла ей встретиться с королём в своих собственных апартаментах и Маргарита Савойская с документальными доказательствами довела до его сведения ответственность Оливареса и его приспешников за потерю Португалии.

Ночью Филипп написал своему министру, сообщив, что даёт ему отставку, которой он так жаждал, и что он может отправляться туда, куда пожелает. Оливарес, по словам одного из очевидцев, застыл, словно окаменев, когда читал письмо. Наконец, к нему вернулось спокойствие, он повернулся к жене и сказал ей, что ему нужен отдых и перемена, и вскоре он уедет погостить в Лечес, свою резиденцию примерно в двенадцати милях от Мадрида, поэтому Инес должна немедленно отправиться туда и подготовить всё к его приезду. Догадываясь о правде, она сопротивлялась изо всех сил, но, в конце концов, была вынуждена подчиниться. На следующее утро, согласно своему неизменному многолетнему обычаю, министр рано вошёл в спальню короля и некоторое время молча стоял на коленях. После чего выступил с красноречивым обличением тех, кто оклеветал его в глазах Филиппа. Сначала он сказал, что обстоятельства и злоба его врагов разрушили его планы по возвышению Испании, а затем стал молить короля о том, чтобы сохранить его уважение.

От Филиппа не последовало ни слова в ответ, и Оливарес покинул его спальню. Потерпев поражение, он всё ещё прокручивал в уме другие способы вернуть расположение своего господина или, по крайней мере, отсрочить собственное падение. Сначала граф-герцог написал своей энергичной жене в Лечес, рассказав ей всю правду, ибо там, где он потерпел неудачу, по его мнению, она сможет добиться успеха. Когда письмо мужа дошло до графини, она как раз садилась за стол ужинать, «и при чтении его не только естественный румянец сошёл с её лица, но и румяна, которыми она его покрывала, по дворцовой моде, побледнели и сделали её похожей на труп». Оставив свой ужин нетронутым, страдающая женщина поспешила обратно в Мадрид; и после беседы с мужем попыталась поговорить с королём в коридоре, когда он шёл, как обычно, навестить своих детей. Инес де Суньига нашла Филиппа невозмутимым и молчаливым, после чего, ворвавшись в апартаменты королевы, бросилась к её ногам. Но Изабелла, слишком долго страдавшая от правления Оливареса, холодно ответила:

-То, что сделали Бог, люди и жестокие события, графиня, ни король, ни я не можем исправить.

Затем Оливарес вызвал в Буэн-Ретиро своего племянника, дона Луиса де Аро, который, как он знал, был в большом фаворе у короля. И сказал ему:

-Я был Вам плохим дядей, но это именно я привёз Вас и Вашего отца в Мадрид из Карпио и сделал вас богатыми и могущественными.

После чего стал умолять племянника защищать его перед королём. Аро действительно встретился с королём и открыл ему несколько политических тайн, которые узнал от дяди, однако не стал просить за него. Наоборот, от имени Оливареса стал выпрашивать милости для своего доверенного лица. Филипп IV удовлетворил его просьбу, тоже ни словом не обмолвившись о своём опальном фаворите.

Вскоре новость об отставке министра распространилась по всему Мадриду. Прогулка лжецов была похожа на роящийся улей. Сначала люди не верили и говорили, что всё это просто ещё одна уловка, чтобы выжать из них больше денег под предлогом падения ненавистного Оливареса. Но, мало-помалу, разразился такой неистовый поток ликования, какого Мадрид никогда раньше не видел.

-У нас снова есть король! – кричали в толпе, собравшейся на большой площади перед дворцом.

Но день шёл за днём, а Оливарес всё медлил в тщетной надежде предотвратить свою участь. Он нашёл сотню оправданий для задержки: трудности с транспортировкой, состояние его здоровья и его желание отблагодарить всех, кто хорошо служил ему. У него потребовали ключи, и он прислал их. Однажды он увидел короля на публичной аудиенции и четверть часа беседовал с ним о делах, но те, кто стоял рядом, заметили, что глаза Филиппа ни разу не остановились на бывшем фаворите, который удалился в смущении, со слезами на глазах. Когда король и королева с герцогиней Мантуанской в карете отправились в день Святого Антония, 17 января 1643 года, в монастырь Дескальсас Реалес, люди окружили их с радостными криками:

-Наконец-то наш король - король! Боже, храни короля!

В конце концов, Филиппа IV стала раздражать эта задержка, поскольку он не мог назначить новых офицеров, пока не освободится от Оливареса и его людей, и он решил поохотиться два дня в Эскориале, чтобы в его отсутствие была решена эта проблема. Не успел он уехать, как графиня Оливарес обратилась с очередной слёзной просьбой к королеве, которая тут же её отклонила. На второй день, 20 января 1643 года, когда Филипп возвращался в Мадрид, ему навстречу вышла большая делегация знати, чтобы предоставить себя и своё имущество в распоряжение своего повелителя. До сих пор они стояли в стороне по причинам, известным ему, но теперь, когда Оливарес получил отставку, они были готовы стоять за короля до смерти. Затем они призвали Филиппа обновить состав всех своих советов и сменить административных чиновников.

Войдя во дворец, король повернулся к Луису де Аро и спросил:

-Он удалился?

-Нет, сир, - последовал ответ.

-Он ждёт, что мы применим силу? - проворчал Филипп.

Когда слова короля были переданы Оливаресу, то он, единолично управлявший Испанией на протяжении двадцати двух лет, был вынужден тайно покинуть столицу в сопровождении всего четырёх слуг в карете с плотно задёрнутыми занавесками, опасаясь покушения. Ибо, как говорит один из его биографов, фаворита забили бы камнями до смерти, если бы узнали о его бегстве. Таким образом, «заговор женщин» увенчался успехом.

Только после того, как опальный граф-герцог оставил Мадрид, Филипп IV почувствовал себя в безопасности. Вызвав в свой кабинет в одной из угловых башен старого дворца кардиналов Борху и Спинолу, а также нескольких дворян, выступавших против Оливареса, он обратился к ним с длинной речью. По его словам, он был полон решимости в будущем взять управление страной в свои руки. Граф-герцог служил ему долго, хорошо и ревностно, но его здоровье пошатнулось, и он нуждается в отдыхе. В конце Филипп IV заявил:

-В будущем у меня не будет другого министра, кроме королевы, чью энергию, мудрость и патриотизм я впервые увидел и оценил.

Что касается некогда могущественного Оливареса, который ушёл в безвестность с разбитым сердцем, мало кто был достаточно великодушен, чтобы сказать ему доброе слово. Даже коннетабль Кастилии, который так охотно выдал свою дочь замуж за его сына, теперь стал утверждать, что именно первый брак молодого Гусмана был действительным. Когда же ему указали, что это обесчестит его чадо, коннетабль ответил:

-Я бы предпочёл видеть свою дочь распутной и незамужней, чем честной женщиной и супругой Гусмана.

Следует всё-таки заметить, что огромное состояние, приносившее Оливаресу 400 000 дукатов в год, было накоплено им не только для личного удовлетворения, как это было в случае с Лермой. Он жил тихо и скромно, отдавая всё своё время работе, и тратил свои доходы, в основном, на развлечения для короля.

Вскоре из Лечеса, с разрешения своего повелителя, граф-герцог удалился в Торо, подальше от двора. Но даже там, лишённый своей должности и власти, он был объектом зависти и ненависти своих врагов. Не раз за два года, последовавшие за его отставкой, король, казалось, был склонен призвать назад своего старого министра. Поэтому многие дворяне, особенно арагонские, убеждали короля казнить человека, который предал его доверие, но Филипп не был ни жестоким, ни несправедливым и, естественно, не соглашался на это. Правда, однажды враги Оливареса почти преуспели, ибо в ответ на обращение бывшего министра, который снова предложил свои услуги, Филипп IV написал из Сарагосы:

-Короче говоря, граф, я должен царствовать, а мой сын должен быть коронован королём Арагона. Но это будет сделать трудно, если только я не отдам твою голову моим подданным, которые требуют этого единогласно, и, боюсь, я больше не могу им возражать.

Однако Оливарес сохранил свою голову на плечах, поскольку письмо короля свело его с ума, и он умер 22 июля 1645 года, всего через два с половиной года после своей опалы. Испанцам казалось, что с падением графа-герцога Испания снова станет могущественной и богатой, и как прежде будет диктовать Европе свою волю. Филипп IV торжественно поклялся отказаться от распутства и отныне посвятить себя благополучию своего народа. С этого момента для Изабеллы де Бурбон начался короткий период счастья. Филипп IV, наконец, заметил, что его жена не только красива, умна и хорошо воспитана, но и способна править вместе с ним.

Клан Гусманов был отстранён от власти, поэт Кеведо вышел из своей темницы, а советы снова взяли на себя ответственность за вверенные им дела. Активное и разумное влияние королевы проявлялось повсюду, и на какое-то время в больное тело государства словно вдохнули новую жизнь.

В течение пяти месяцев, прошедших с тех пор, как он отправил Оливареса в отставку, король изо всех сил пытался преодолеть свою лень, но, в конце концов, большинство дел было передано им дону Луису де Аро, племяннику Оливареса.

Несколькими месяцами ранее умер Ришельё, и личное соперничество между двумя министрами, которое так сильно усугубило войну, исчезло. Затем, в мае 1643 года, умер король Людовик XIII, и сестра Филиппа, Анна Австрийская, стала регентшей Франции при своем пятилетнем сыне Людовике XIV. Будучи всегда истинной дочерью Испании и, сожалея о войне между страной, где она родилась, и своей новой родиной, Анна, как надеялись, должна была найти способ положить конец разногласиям.

Таким образом, весной 1643 года, казалось, снова появилась надежда на мир, какими бы унизительными ни были его условия. Но снова испанская гордость встала на пути, и после долгого обсуждения новые советники Филиппа решили, что честь требует изгнания французов с испанской земли, прежде чем будут начаты какие-либо переговоры о мире с ними. С бесконечным трудом удалось собрать деньги и людей, чтобы король мог снова выступить против французов, которые уже были в нескольких милях от Сарагосы. Но прежде, чем он смог отправиться туда, из Фландрии пришли известия о сокрушительном поражении, которое испанцы потерпели от французов 18 мая 1643 года в битве при Рокруа. С осознанием того, что несчастья преследует его со всех сторон, поскольку португальцы совершали набеги на Кастилию, а французы угрожали столице Арагона, Филипп IV покинул Мадрид в начале июня 1643 года, позволив перед этим Бальтазару Карлосу обзавестись собственным двором. Изабелла же возобновила свою регентскую деятельность, несмотря на то, что была в положении и эта её последняя беременность протекала очень тяжело.

Тем временем король ехал довольно медленно, и 10 июля, приближаясь к арагонскому пограничному городу Таразона, остановился в скромном монастыре Непорочного Зачатия в Агреде, который основала одна дама, чья слава о святости и мудрости уже приобрела широкую известность, хотя ей было всего сорок лет. Мария Коронель (или Мария де Хесус де Агреда) написала несколько мистических религиозных книг, и монастырь под её управлением был известен своим строгим уставом в эпоху, когда большинство обителей приобрели славу вертепов разврата.

Эта сильная женщина с проницательными добрыми глазами произвела глубокое впечатление на короля, который совсем пал духом. В долгой беседе, которую он имел с ней, она говорила о деспотичном правлении Оливареса и убеждала короля доверять только Богу и самому себе, работать и молиться. Филипп уехал из Агреды обновлённым и просил, чтобы аббатиса писала ему, когда захочет, и непрестанно возносила за него молитвы всей своей святой душой. С тех пор, пока смерть не разорвала их духовную связь, сердце короля было полностью открыто со всеми его печалями, слабостями и грехами только для сестры Марии.

В конце июля 1643 года Филипп въехал в Сарагоссу, к радости арагонцев, уже без толпы распутных дворян и придворных. Теперь необходимо было быстро выступить против французов, которые уже были в сердце Арагона, и новый командующий, Фелипе де Сильва, который при Оливаресе был отправлен в тюрьму, вскоре изменил ход событий. 4 октября 1643 года, через пять недель после своего прибытия в Сарагосу, Филипп IV написал монахине из Агреды:

-…С того дня, как я встретился с Вами, я почувствовал себя очень воодушевлённым Вашим обещанием молиться Богу за меня и об успехе моего королевства; ибо искренняя забота о моём благополучии, которую я тогда увидел в Вас, придала мне большую уверенность… Как я уже говорил Вам, я покинул Мадрид, не имея никаких человеческих ресурсов и полагаясь только на помощь Бога, которая является единственным способом получить то, чего мы желаем. Наш Господь уже начал действовать в мою пользу, наш флот освободил Оран, когда мы меньше всего этого ожидали; благодаря чему я смог, хотя и с бесконечными трудностями и опозданиями из-за нехватки денег, расположить свои силы здесь так, что мы, я надеюсь, начнём работу с ними на этой неделе…

Оран, испанская крепость на африканском побережье, была осаждена маврами с суши и моря, как говорили, по приказу нового короля Португалии. Но герцог Аркос, губернатор Валенсии, сумел прорвать блокаду с помощью двух английских кораблей, гружённых провизией, и, таким образом, эта крепость была освобождена.

В то время как Филипп, впервые за двадцать лет мужественно преодолев свою лень, противостоял своим врагам в Арагоне, Изабелла, как регент Кастилии, напрягала все силы, чтобы собрать деньги, и осенью 1643 года в различных провинциях была набрана армия в 16 000 человек и отправлена к королю. Королева также приложила руку к авгиевым конюшням Мадрида. Наказание теперь следовало за преступлением незамедлительно, безнравственность преследовалась более серьёзно, чем раньше, и самые крупные публичные дома были закрыты.

Несмотря на опалу своего мужа, графиня Оливарес продолжала руководить двором королевы. Только с помощью герцогини Мантуанской Изабелле всё-таки удалось удалить её. Однажды, когда Инес де Суньига захотела, как обычно, сесть в карету рядом с королевой, Маргарита Савойская встала и сказала:

-Вам здесь не место! А если Вы не уйдёте, я выйду из кареты!

Изабелла успокоила герцогиню, но несколько дней спустя её карету окружила толпа с криком:

-Да здравствует королева! Долой герцогиню Оливарес!

Вслед за тем от вице-короля Арагона поступил приказ, что Инес должна последовать за своим мужем. Энрике Фелипе де Гусман также был уволен и вынужден был присоединиться к своему отцу.

Последнее регентство Изабеллы получило хорошие отзывы, и король воздал ей должное за её усилия по обеспечению войск жизненно важными припасами, а также за её переговоры с банками о финансировании армии, когда королева предложила в качестве залога свои оставшиеся драгоценности. Ходили слухи, что она даже намеревалась последовать примеру королевы Изабеллы Кастильской и повести свою собственную армию на захват Бадахоса.

-У меня сейчас одна фаворитка – это моя жена, - писал Филипп монахине из Агреды.

Хотя он полностью и не отказался от связей на стороне, но прекратил все любовные романы во дворце, чтобы не унижать жену. Сама Изабелла, хотя и не пылала к нему страстью, возможно, из-за слишком раннего замужества, но была всегда верна ему. Единственным предметом разногласий между королём и королевой теперь было только соперничество двух инфантов. Молодой Бальтазар Карлос был умён, красив и обладал врождённым благородством, как мать. В 1644 году после долгих переговоров было достигнуто соглашение о том, что принц Астурийский возьмёт в жёны свою кузину Марианну Австрийскую, дочь императора Фердинанда III и его первой жены Марии Анны Испанской.

Но Хуан Хосе тоже отличался эффектной внешностью и талантами. Поэтому король очень гордился им и предоставил ему отдельный двор, а в качестве резиденции подарил загородный дворец Сарсуэлу. Согласно королевскому указу, бастарда следовало называть «Светлейшее Высочество», и обращаться к нему на «Вы», как к принцу крови. Чтобы больше усилить его значимость, Хуана Хосе назначили также великим магистром ордена Святого Иоанна. Хотя Изабелла косо смотрела на своего новоявленного «сына», а Бальтазар Карлос старался как можно реже видеться со своим «братом», Филипп IV надеялся, что в будущем отпрыск Ла Кальдероны поможет его законному наследнику управлять обширными владениями Испании.

Небольшая королевская армия вскоре преуспела и в Каталонии, и в Арагоне. Монзон был отобран Сильвой у французов 3 декабря, к огромному утешению короля, который тотчас сообщил Марии де Хесус о своей победе. Увенчанный лаврами, он с триумфом вернулся в Мадрид, чтобы встретить Рождество со своей женой. Королева распорядилась приготовить праздничный ужин в Буэн-Ретиро и 14 декабря отправилась навстречу мужу в Аточа, где нужно было поблагодарить святой образ за его благополучное возвращение. Но с тех пор, как Филипп начал переписываться с монахиней из Агрелы, новый дворец больше не соответствовал его настроению. Король даже не захотел войти в него, и вместо этого, нарядно одетый, проехал сквозь ликующую толпу к Алькасару. На следующий день он отправился в Дескальсас Реалес помолиться, но без жены, поскольку гордая и требовательная савойская принцесса, которая жила в монастыре, занимала там королевские апартаменты, и Изабелла не желала вступать с ней в спор по вопросам этикета.

Во время скромных рождественских торжеств, поскольку великолепные старые развлечения были прекращены, король написал матери Марии, прося её помочь своими молитвами ожидаемому прибытию флота с серебром из Мексики.

Молитвы Филиппа и монахини были услышаны. Через несколько дней после написания письма он узнал, что благополучно прибыли галеоны, «в которых в данном случае была острая необходимость; поскольку займы для пограничных крепостей, а также для Италии и Фландрии были отложены, и кредиторы не стали бы вести дела без этой гарантии...»

Полный надежд, Филипп IV 6 февраля 1644 года снова отправился в Арагон, перед этим вручив золотой ключ камергера Диего Веласкесу, «который, как говорят, в настоящее время является величайшим художником Испании» (по свидетельству современника).

Пока Филипп был занят в Арагоне подготовкой к предстоящей кампании, в марте 1644 года до него дошла приятная весть о беременности его жены, но вскоре его радость была омрачена известием о её выкидыше и болезни. Сплетники говорили, что в сопровождении только маркиза Айтона он тайно на несколько дней примчался в Мадрид, чтобы повидаться с ней. Тогда же был издан строгий указ, вероятно, подсказанный Филиппу матерью Марией, в отношении комедий, которые в свои более счастливые дни король и королева так любили. Было приказано представлять не вымышленные сюжеты, а только сцены из Священного Писания или истории. Никто из актёров не должен был одеваться в золотую ткань, и ни одной незамужней женщине или вдове не разрешалось появляться на сцене, актрисами могли быть только замужние женщины, в то время как кавалерам не разрешалось посещать их более двух раз. Новые пьесы разрешалось ставить не чаще одного раза в неделю, причём постановки в частных домах были запрещены, в то время как в трупы должны были принимать только актёров, известных своей порядочностью и хорошим поведением.

Потеряв ребёнка в апреле 1644 года, Изабелла сразу же вернулась к государственным делам. В частности, она продолжила контролировать снабжение королевских войск до сентября, когда её состояние резко ухудшилось.

Летом Филипп был снова со своей армией, постепенно вытесняя французов и стараясь вести образцовую жизнь, хотя знать и простолюдины начинали ворчать, что дон Луис де Аро был почти таким же могущественным министром, каким был его дядя (через год он отобрал титул графа Оливареса у Энрике Фелипе де Гусмана).

Король всё еще радовался взятию важного города Лериды в середине августа 1644 года и освобождению Таррагоны в сентябре, когда до него дошли новости об ухудшении здоровья его жены. Всего за несколько недель до того Изабелла отправилась вместе с Бальтазаром Карлосом в монастырь Дескальсас Реалес, чтобы навестить герцогиню Мантуанскую. Когда королева вошла в её покои, то увидела, что подушки, разложенные под балдахином для неё, были из чёрного бархата. Она подумала, что чёрный цвет - к несчастью, поскольку король был в опасности, но не придумала предлог, чтобы не садиться.

К королю были отправлены гонцы, в то время как врачи, по своему обыкновению, пустили пациентке кровь, пока не распознали у неё симптомы дифтерии. Во дворец были доставлены мощи святого Исидора Земледельца и изображение Богоматери Аточской, хотя умирающая протестовала, говоря, что она недостойна того, чтобы эти святыни подносили к её постели. Но воспаление горла у неё усилилось, несмотря на дары Церкви и молитвы Бальтазара Карлоса, который был очень привязан к матери. В Мадриде не было ни одной церкви, ни одного монастыря, которые не приняли бы участия в религиозной процессии и горячо не молились бы вместе с мирянами, чтобы Бог сохранил жизнь королеве.

5 октября Изабелла попыталась составить новое завещание, но была слишком слаба, чтобы подписать его, и оставила только устные инструкции при свидетелях, чтобы король был проинформирован о её пожеланиях. В полдень того же дня она послала за лилией, одной из драгоценностей короны, в которой был фрагмент истинного Креста. После того, как королева приложилась к святыне, к ней привели двух её детей, Бальтазара Карлоса и Марию Терезию, но она не позволяла им приближаться к себе из боязни заразить их, хотя горячо благословила их на расстоянии.

-В Испании много королев, - вздохнула она при том, - но принцы и принцессы встречаются редко.

На следующий день, 6 сентября 1644 года, в четверть пятого пополудни, бесстрашная и преданная Изабелла Бурбон испустила дух в возрасте сорока одного года. Тело королевы, переодетой монахиней-францисканкой, было перенесено в монастырь Дескальсас Реалес, где она так часто молилась, и оттуда вскоре после этого его снова перенесли во дворец в огромных гробах из свинца и парчи, чтобы все могли проститься со своей бывшей повелительницей в торжественной обстановке при горящих факелах согласно этикету королевского траура.

-Изабелла всегда приносила счастье Испании, - кричала обожавшая её толпа после падения Оливареса.

По крайней мере, она делала всё возможное, чтобы заслужить любовь своего мужа и подданных и её искренне оплакивали. Изабелла считалась одной из самых красивых королев своего времени. Однако, несмотря на это, жизнь прожила не слишком счастливую. Хотя она была француженкой, уже долгое время никто не подозревал её в предательстве интересов своей новой родины. В своём завещании Изабелла оставила часть своего имущества на создание приюта для бедных солдат и школы по подготовке матросов для королевского флота.

Филипп поспешил домой так быстро, как только мулы могли нести его носилки. В Мараншоне, примерно в пятидесяти милях от Мадрида, где король остановился пообедать, его встретил курьер, доставивший известие о смерти королевы. Министры и придворные из окружения короля, зная, как он любил свою жену, поначалу избегали сообщать ему дурные вести. Беспокойство и усталость от путешествия сказались на нём, «а он только что пообедал». Но уже в Альмадронесе маркиз дель Карпио и его сын, Луис де Аро, сообщили ему эту новость в его карете, и убитый этим известием король попросил оставить его наедине со своим горем.

Погружённый в великую печаль, он не присутствовал на похоронах Изабеллы, «не желая никого видеть, чтобы не расплакаться, сожалея о такой великой женщине и королеве-правительнице». Поэтому удалился вместе со своим сыном Бальтазаром Карлосом, поскольку Мария Терезия была ещё ребёнком, в Пардо, где в течение нескольких дней в уединении предавался своему горю. Оттуда он отправился отбывать уже официальный траур в монастырь Святого Иеронима, в то время как тело королевы перенесли глубокой ночью через унылую кастильскую равнину в сопровождении процессии сотни монахов и дворян в великолепный пантеон в Эскориале, в который Изабелла никогда при жизни не осмеливалась входить.

Говорят, что через три дня после смерти королевы её призрак предстал перед Марией де Хесус, прося с помощью благочестивых молитв освободить её из чистилища, куда она попала за любовь к великолепным нарядам при жизни. Однако, скорее всего, настоятельница придумала это, чтобы побудить короля и далее бороться с роскошью (Так, через два года перед ней, якобы, предстал уже призрак Бальтазара Карлоса, который выступил с критикой неправедных советников короля). Сам Филипп IV был просто потрясён своей потерей, и мать Мария написала ему письмо с призывами к смирению и терпению, но прошёл целый месяц, прежде чем он смог набраться достаточно мужества, дабы ответить ей, так как его горе, по словам короля, помешало ему сделать это раньше.

-Я нахожусь в самом подавленном состоянии скорби, какое только возможно, - жаловался он, - ибо я потерял в одном человеке всё, что можно потерять в этом мире... Я потерял… и жену, и друга, и опору, и своё утешение.

Филипп IV отказывался вступать в повторный брак даже после преждевременной смерти (от перитонита) в 1646 году своего семнадцатилетнего сына Бальтазара Карлоса, оставившего его без наследника. А Мария Терезия, по условиям Пиренейского мира, которым через семь лет закончится война с Францией, выйдет замуж за своего кузена короля Людовика ХIV Бурбона.

Потеряв любимую жену и сына, Филипп погрузился в глубокую меланхолию.

-Король действовал и ходил с видом ожившей статуи…, - писал французский посланник Берто. - Он принимал приближённых, выслушивал и отвечал им с одним и тем же выражением лица, и из всех частей его тела шевелились только губы.

Но, чтобы избежать династического кризиса, Филипп IV, в конце концов, женился во второй раз в 1649 году на пятнадцатилетней Марианне Австрийской, своей родной племяннице и невесте Бальтазара Карлоса. Она родила уродливого и больного Карла II, последнего испанского короля из династии Габсбургов. А его преемником стал Филипп V Бурбон, правнук Изабеллы. Таким образом, частичка крови этой прекрасной «лилии Бурбонов» течёт и в жилах нынешнего короля Испании.

ЧАСТЬ II КРИСТИНА Глава 1 КОРОЛЕВСКАЯ МАДАМ

-С сегодняшнего дня Вас будут называть «Королевская мадам»! – чопорно произнёс четырнадцатилетний король.

Девятилетняя же Кристина открыла рот от изумления. Первой опомнилась её гувернантка баронесса де Монгла:

-Я думаю, Вам следует поблагодарить Его Величество!

Принцесса поспешно присела в реверансе, в то время как Людовик ХIII покосился на стоящую рядом очаровательную девушку в пышном платье с воротником-жёрновом:

-А это – королева!

В свой черёд, Анна Австрийская с любезной улыбкой что-то произнесла по-испански.

-Где же Месье и маленькая мадам? – после паузы спросил король, в недоумении оглядевшись по сторонам детской.

-Гастон! Генриетта! Наш маленький папочка желает видеть вас! – воскликнула Кристина.

После чего сочла нужным добавить:

-Мы играли в прятки.

Дверь резного буфета скрипнула и оттуда выглянуло плаксивое лицо семилетнего Гастона:

-А матушка приехала в Сен-Жермен?

Не успел Людовик ничего сказать, как из-под бархатной скатерти стола, в свой черёд, на четвереньках выбралась шестилетняя Генриетта Мария.

-Да, - после паузы ответил король. - Но мы с королевой пришли первыми.

-А когда вернётся наша сестра Елизавета? – нерешительно поинтересовалась крошка Генриетта.

Её старший брат вздохнул:

-Мадам вышла замуж за принца Астурийского. А я женился на его сестре, чтобы она родила мне маленького дофина!

Поймав предостерегающий взгляд гувернантки, юный король пренебрежительно махнул рукой в сторону безмятежно улыбавшейся супруги:

-Успокойся, Маманга! Всё равно она не понимает по-французски!

В этот момент в сопровождении нескольких придворных, наконец, появилась Мария Медичи. Высокая, полная и белотелая, она словно заполнила собой всю комнату. Что же касается Людовика, то он как будто сразу съёжился и поспешил уступить ей дорогу. Гастон же, наоборот, подбежал к матери, которая нежно потрепала своего любимчика по затылку. А Генриетта со слезами на глазах воскликнула:

-Я хочу, чтобы Мадам вернулась!

-Вы должны порадоваться за неё, – назидательным тоном произнесла регентша. – Ведь Елизавета, если так будет угодно Богу, станет королевой Испании! К тому же, взамен я получила новую дочь, а Вы – сестру.

-Мадам никто не заменит, – эту фразу тихо произнёс король.

Пожав плечами, Мария Медичи обратилась к Кристине:

-Теперь Вы будете именоваться «Мадам» как старшая незамужняя сестра короля!

-Нет, она будет «Королевской мадам», - неожиданно резко возразил Людовик ХIII.

-Но, сын мой, согласно традиции…

-Я – король, и могу сам устанавливать традиции!

На минуту в детской воцарилась зловещая тишина. Затем лоб регентши, наконец, разгладился и она, как ни в чём не бывало, продолжила:

-Обещаю, что скоро мы найдём какого-нибудь принца и для Вас…королевская мадам!

-Я хочу стать женой короля, - после паузы бойко ответила Кристина. – Как Ваше Величество.

-Да, вот только королей вряд ли на всех хватит! – рассмеялась флорентийка.

После чего бросила взгляд на стоявшую справа от неё даму в чёрной мантилье:

-А Вы что думаете, маркиза?

Маленького росточка, словно карлица, Леонора Галигаи, молочная сестра Марии Медичи, пробуравила Кристину чёрными глазками:

-У короля Англии есть неженатый сын подходящего возраста. Но он протестант.

-Если моя дочь будет достаточно умна, то сумеет обратить его в истинную веру, – заметила королева-мать.

-А, может, у Вас есть жених-католик на примете для нашей королевской мадам, маршал? – игриво добавила она, обратившись к стоявшему по левую руку от неё супругу Леоноры Галигаи.

На красивом, но потасканном лице Кончино Кончини тотчас возникла угодливая улыбка:

-Можно поискать среди итальянских князей…

-Жаль, что мой кузен, великий герцог Тосканский, женат!

Но как только Людовик с женой и Мария Медичи удалились, Кристина, топнув ножкой об пол, заявила:

-А я всё равно буду королевой!

Кристина Мария Французская родилась 10 февраля 1606 года во дворце Лувр в Париже. Она была третьим ребёнком и второй дочерью Генриха IV Бурбона и Марии Медичи. Если свою старшую дочь флорентийка хотела при рождении утопить, так как желала производить на свет только принцев, то из своих третьих родов решила извлечь пользу. На крестины дочери Мария пригласила из Италии свою сестру Элеонору, герцогиню Мантуанскую. Этим она хотела продемонстрировать всем в Париже свою привязанность к флорентийской семье (и, заодно, похвастаться перед старшей сестрой). Чтобы не ударить в грязь лицом, королеве Франции даже пришлось занять мебель у своих придворных, так как в огромном неуютном Лувре её не хватало.

Решение жены не слишком понравилось Генриху IV. Но, ничего не поделаешь. Элеоноре, правительнице какой-то крохотной Мантуи, пришлось оказывать знаки внимания, как принцессе крови.

Уже 14 ноября новорожденную вместе со старшими детьми короля, Людовиком и Елизаветой, привезли на крестины в Фонтенбло.

-Церемонию крещения Кристины проводил кардинал Жуайез, и всё это так походило на семейное торжество флорентийцев, что Генрих в какой-то момент почувствовал себя лишним, - иронизирует писательница Элен Фисэль в своей книге «Жизнь Марии Медичи».

Девочке дали имя в честь Кристины Лотарингской, Великой герцогини Тосканской и, одновременно, мачехи Марии Медичи. А своё второе имя она получила от матери (крёстных отцов у дочерей короля не было вообще).

Если старшая, Елизавета, была самой красивой и умной среди сестёр, то средняя, Кристина - самой общительной и кокетливой. На всех своих детских портретах кисти придворного художника Франса Пурбуса Младшего она улыбается. Хорошенькой принцессе явно нравится позировать.

Когда Кристине было шесть лет, она написала письмо своей гувернантке баронессе де Монгла, которую королевские дети называли: «Маманга». Из него видно, что она писала менее аккуратно, чем старшая сестра, и с большим количеством ошибок. Её почерк не такой плавный и разборчивый, как у Елизаветы. Чему, вероятно, виной её лень. Но если учиться Кристина не любила, то музыке и балету отдавалась всей душей. Учителем танцев младших дочерей короля был Жан Кордье, по прозвищу Бокан, известный также как скрипач принцесс. Должность же младшей гувернантки занимала Жанна де Арле («Мэми Сен-Жорж»), прекрасная дочь Маманги, которую выдали замуж за Ардуэна де Клермона, сеньора де Сен-Жорж. Именно она, несмотря на разницу в возрасте между ними в двадцать шесть лет, стала любимой подругой Кристины, а потом – и Генриетты.

Пожалуй, Кристине мать уделяла больше внимания, чем другим дочерям, и мечтала видеть её королевой. Как известно, после гибели своего мужа Мария Медичи решила заключить союз с Испанией и женить юного короля на инфанте, а старшую дочь Елизавету выдать замуж за сына герцога Савойского. 29 августа 1610 года Людовик ХIII также подписал договор о сохранении и укреплении доброго мира и дружбы между Францией и Англией. По утверждению придворного медика Эроара, одновременно обсуждался вопрос о предполагаемом браке Кристины с Генрихом Фредериком, принцем Уэльским. Мария Медичи и её сын «всегда говорили, как сильно они этого хотели и считали это полезным для обеих корон». Однако по нескольким пунктам брачного контракта Кристины между договаривающимися сторонами разгорелся спор. В первую очередь, это касалось размера её приданого, составлявшего 700 000 экю. Тем не менее, английский король Яков I считал эту сумму недостаточной. Ответ французской стороны был таков:

-…никогда приданое дочери Франции не было таким большим, даже Мадам, её сестра, получила на 200 000 экю меньше.

Но главным был вопрос о вероисповедании Кристины, так как её жених был протестантом. Впрочем, Яков I без особых проблем согласился предоставить «свободное исповедание апостольской и римско-католической религии для неё и всех, кто приедет с ней». Последним обсуждаемым пунктом была дата свадьбы, и решено было дождаться, когда принцессе исполнится двенадцать лет. Таким образом, переговоры прошли довольно гладко, и их не остановила даже смерть принца Уэльского в ноябре 1612 года. Вместо Генриха Фредерика женихом Кристины был объявлен его брат Карл.

А вот переговоры о браке Елизаветы с сыном герцога Савойского закончились ничем.

В 1615 году, когда Людовик женился на Анне Австрийской, а Елизавета вышла замуж за её брата, будущего испанского короля Филиппа IV, Кристина получила почётный титул «Мадам Руаяль» («Королевская мадам»), который затем перешёл к её младшей сестре. Так распорядился Людовик. Ибо он очень любил Елизавету и хотел, чтобы она осталась единственной «Мадам» в его сердце. Кристину же старший брат считал слишком легкомысленной и никогда не относился к ней серьёзно, хотя, по-своему, был привязан к ней и Генриетте Марии. Впрочем, средняя дочь Генриха IV даже гордилась тем, что она стала первой королевской мадам.

-…великолепные праздники, - пишет в своей книге «Дамы Савойского дома» итальянская писательница Джемма Джованнини, - которыми сопровождался брак её сестры, призванной занять трон в молодом возрасте, настолько ослепили… Кристину, что с того дня у неё не было другого желания, кроме как стать королевой. С этой целью она огляделась по сторонам, чтобы узнать, какую корону ей было бы легче получить, и ей понравилась корона Англии, олицетворённая привлекательным принцем Уэльским. Однако в этих наивных и интимных планах была трудность; князь был протестантом!.. Но Кристина с той смелостью и той энергией, которые были свойственны её характеру, решила сделать его католиком.

1 августа 1616 года «милорд Гаага» был отправлен из Лондона в Париж, чтобы поздравить Людовика ХIII с его женитьбой на Анне Австрийской, но, главное, продолжить переговоры о браке Карла и Кристины. Тем не менее, из-за восстания принцев крови против регентства Марии Медичи переговоры были отложены. В то же время Яков I, обременённый финансовыми трудностями, задумался о возможности женитьбы своего сына на инфанте Марии, младшей сестре Анны Австрийской, в надежде получить за ней гораздо большее приданое, чем за Кристиной.

Хотя после совершеннолетия Людовика ХIII Мария Медичи сумела удержать власть в своих руках, среди знати зрело недовольство всё возрастающим влиянием её фаворита Кончино Кончини. 24 апреля 1517 года по приказу юного короля этот итальянский авантюрист был убит, а регентша отстранена от дел. Как только Марию Медичи посадили под домашний арест в замке Блуа, она, наконец, вспомнила о младших дочерях и обратилась к сыну с просьбой:

-Молю Ваше Величество прислать ко мне королевскую мадам и маленькую мадам, дабы они скрасили моё одиночество!

-Мои сёстры скоро выйдут замуж, а Вы были слишком плохой женой и матерью, чтобы показать им достойный пример! – отрезал Людовик ХIII.

Избавившись от деспотичной матери, молодой король вернулся к политике своего отца, считавшего Испанию своим исконным врагом. В то время как Яков I мечтал заключить с испанцами мир. Поэтому Людовик решил найти Кристине другого жениха, даже не посоветовавшись с Марией Медичи. Впрочем, зачем далеко ходить: вон, принц Пьемонтский, бывший жених Елизаветы, до сих пор ещё ходит в холостяках. А между тем Савойя, принадлежавшая его отцу, занимает важное стратегическое положение между Францией и испанскими владениями в Италии. Тем более, что, узнав об опале флорентийки, герцог Савойский первый начать зондировать почву насчёт брака своего наследника уже со средней сестрой Людовика.

Хорошо образованный и умный, Карл Эммануил I говорил по-итальянски, по-французски, по-испански, а также на латыни. Ещё он был способным полководцем, невзирая на свой малый рост и горб. У него было несколько прозвищ. Во-первых, «Горячая башка» - за его вспыльчивость, опрометчивость и агрессию. Во-вторых, «Герцог-грабитель» - за стремление расширить личные владения. В-третьих, «Великий» -за попытку очистить Италию от иностранных завоевателей.

В 1588 году, воспользовавшись гражданской войной во Франции, герцог Савойский оккупировал принадлежавшее ей маркграфство Салуццо. Владея номинальными титулами короля Иерусалима и Кипра, он также намеревался возглавить освободительное движение балканских христиан против власти османских султанов, чтобы в дальнейшем встать во главе их королевства. Но, к сожалению, у него не хватило на это средств.

Интересно, что даже женитьба на инфанте Каталине Микаэле, младшей дочери Филиппа II Испанского, не остудила эту горячую голову. Когда в 1589 году был убит последний король из династии Валуа, Карл Эммануил заявил тестю, решившему посадить на французский престол свою старшую дочь Изабеллу Клару Евгению:

-Я имею больше прав на эту корону! Ведь моя покойная матушка была французской принцессой! Не говоря уже о том, что моя дражайшая супруга, донна Каталина – тоже внучка короля Франции!

Увы, французская корона досталась другому претенденту, а именно - отцу Кристины. Через десять лет Генрих IV потребовал возвращения Салуццо, и герцогу пришлось выдержать две войны против славного короля. В результате Салуццо было признано савойским владением, но за это Карлу Эммануилу пришлось пожертвовать фамильными землями между Бургундией и Дофинэ.

В общем, несмотря на родственные связи чуть ли не со всей Европой, ему никак не удавалось стать королём. Впрочем, Герцог-завоеватель не унывал и, при случае, всегда был готов ввязаться в любую заварушку. В конце концов, ведь и из Савойи можно сделать королевство!

22 декабря 1612 года скончался правивший в Мантуе и Монферрато герцог Франческо IV Гонзага, сын Элеоноры Медичи, не оставивший наследников мужского пола. Потому эти владения унаследовал его брат Фердинандо I Гонзага. Но от брака с Маргаритой Савойской у покойного герцога была дочь Мария, и Карл Эммануил тотчас предъявил права на Монферрато от имени своей внучки. 22 апреля 1613 года он вторгся туда и вскоре захватил маркграфство. Однако австрийские и испанские Габсбурги направили против него свои войска, а французы – отряд во главе с принцем Карлом Гонзага-Невером, родственником Франческо IV. Тем не менее, Горячая башка в одиночку выстоял против всех, не потеряв ни единого города, что вызвало приток под его знамёна добровольцев со всей Европы (в том числе, значительного количества французов, несмотря на прямой запрет короля). Но силы были неравны, и по мирному договору 1617 года герцогу Савойскому пришлось отказаться от Монферрато.

Считается, что эта его военная кампания пробудила чувство патриотизма в итальянцах. Поэт Алессандро Тассони, в своих «Филиппиках» (1614) призывал дворян отбросить свою летаргию, объединиться и вместо того, чтобы сражаться друг с другом, присоединиться к Савойе и избавить Италию от испанской гегемонии. А его современник, математик и историк Витторио Сири, спустя пятьдесят лет вспоминал, что «вся Италия разразилась хвалебными речами и панегириками в честь Карла Эммануила, а также демонстрациями радости и аплодисментами по поводу того, что он возродил... древнюю латинскую доблесть, желая, чтобы он...(мог) однажды стать искупителем свободы Италии и восстановителем её величия».

Осенью 1618 года герцог Савойский отправил своего сына-кардинала Маурицио в Париж с благодарностью Людовику XIII за посредничество при заключении мира. Тогда же было достигнуто соглашение о браке старшего сына Горячей башки, принца Виктора Амадея, с королевской мадам. Людовика поощрял в этом его главный министр и фаворит Шарль д'Альбер (будущий герцог де Люинь), а также герцог Лесдигьер, посол и дипломат, специализирующийся на Савойе.

Первым делом Маурицио испросил аудиенцию у короля. Двадцатипятилетний кардинал был хорош собой, любезен и образован. Вкупе со своей военной выправкой, он произвёл большое впечатление на Людовика ХIII, который любил больше мужчин, чем женщин. Одно только смутило набожного короля:

-Почему Вы не в церковном облачении, Ваша эсминенца?

-Дело в том, Ваше Величество, что когда папа Павел V в тринадцать лет возвёл меня в сан кардинала, мой учитель, сеньор Джованни Ботеро, ссылаясь на мою неискушённость в вопросах политики, и на враждебно настроенных некоторых лиц в курии, посоветовал мне отложить поездку в Рим за кардинальской шапкой. А позже папа под давлением испанского короля запретил мне приезжать туда…

-Ну, ничего, дорогой кардинал, - король нежно взял Маурицио за руку, - у нас в Риме немало друзей, которые убедят Его Святейшество в необходимости Вашего присутствия в Риме.

-Не знаю, как благодарить Ваше Величество…

-А как только Вы получите кардинальскую шапку, мы назначим Вас протектором нашего королевства при Святом Престоле.

Затем посетив королеву Анну Австрийскую, Маурицио, наконец, отправился с визитом к Кристине.

Благодаря её портрету кисти Франса Пурбуса, заказанному к свадьбе, мы знаем, как она выглядела тогда. Королевская мадам одета по испанской моде, как было принято при савойском дворе (чтобы привыкала!). Её серо-зелёные миндалевидные глаза уже не искрятся весельем, а ротик, подведённый кармином, обиженно поджат. И куда подевались детские кудряшки? Золотисто-каштановые волосы Кристины уложены в пышную гладкую причёску, в то время как огромный многослойный воротник платья словно душит её. В детстве она была небольшого роста, хотя позже, как и её старшая сестра Елизавета, стала высокой и статной.

Тем не менее, в поэтическом отчёте секретаря Маурицио герцогу Савойскому Кристина предстаёт писаной красавицей:

-Принцесса сидела справа от сестры, одетая в телесного цвета платье, расшитое бесценными бриллиантами. На голове принцессы была высокая корона, а дамы принцессы были украшены более… мелкими бриллиантами, хотя их лица сияли ярче, чем драгоценные камни… словно звёзды на небосводе любви, но исключительная красота Мадам не позволила нам отвлечься, потому что там, где сияет солнце, ясное и прекрасное, оно затмевает звёзды. Он (кардинал)… приветствовал сначала Мадам, а затем её младшую сестру, и с необычайной любовью был встречен Мадам, которая также приветлива и добра, как величественна и прекрасна, со сладостными приятными манерами, присущими лицам высокого ранга…

Красавец Маурицио понравился принцессе. Ах, если бы он, а не Виктор Амадей был её женихом!

Переговоры могли бы пройти ещё быстрее, но Людовик XIII пока не спешил официально разрывать мирный договор с Филиппом III. Поэтому в Мадрид был срочно отправлен дипломат дю Фаргис, чтобы заручиться согласием испанского короля. Таким образом, новый брачный контракт Кристины был подписан 11 января 1619 года.

Конечно, для сестры короля Франции брак с сыном герцога Савойского можно считать мезальянсом. Однако Людовику XIII он помог обрести важного союзника, который должен был открыть ему двери в Италию. Таким образом, король окончательно порвал с происпанской политикой, которую проводила Мария Медичи. Для Горячей башки брак его сына тоже имел большое значение, поскольку приносил ему мир с Францией и нового союзника, достаточно могущественного, чтобы защитить его от испанцев. Это событие знаменовало окончательный разрыв между Савойей и Испанией, и, кроме того, способствовало воплощению амбиций Савойского дома, претендующего на королевский титул с XVI века. Таким образом, Кристина стала десятой французской принцессой, вышедшей замуж за герцога Савойского.

Оба государя, Людовик XIII и Карл Эммануил I, находили всё новые преимущества в этом браке, заключённом для поддержания их дружбы, «дальнейшего её укрепления и увековечения во славу Бога, на благо христианского мира и для общего блага многих народов и государств, которые принадлежат упомянутым господам королю и герцогу». Тем не менее, во введении контракта отмечается, что обе стороны не равны: подчёркивается, что именно герцог Савойский сделал «запрос» на брак. Таким образом, этот брачный договор был заключён Людовиком XIII «для упомянутой высокой и могущественной принцессы Франции мадам Кристины, его сестры» с кардиналом Маурицио Савойским, «поверенным» своего отца Карла Эммануила I и старшего брата Виктора Амадея.

Как и в случае с контрактом Елизаветы, приложен список юридических свидетелей. При его подписании присутствовали: королева Анна, Гастон, Генриетта Мария, принцы и принцессы крови, кардиналы и члены Королевского совета. Маурицио сопровождали «послы Савойи, епископы, рыцари ордена Благовещения, министры, президенты, должностные лица Совета упомянутого герцога и другие дворяне».

Среди членов королевской семьи при подписании контракта отсутствовала только мать Кристины, хотя в тексте упоминается, что принцесса получила «согласие самой высокой, самой превосходной и самой могущественной королевы Марии». На самом же деле, как известно, Людовик XIII не спрашивал её мнения, а просто поставил перед фактом, отправив маркиза д'Орнано, полковника швейцарской гвардии, с контрактом в Блуа для его ратификации флорентийкой.

В нём Людовик XIII обещает «выдать замуж по имени и вере свою сестру Кристину», которая «по воле и желанию указанного господина короля» соглашается взять Виктора Амадея в мужья. Этот необычный набор слов напоминает о том, что Кристина была не в восторге от этого брака. Ведь ещё совсем недавно дочь Генриха IV уже видела себя королевой, столь же могущественной, как и её сестра Елизавета. Вот что пишет папский нунций Бентивольо в одном из своих писем от 24 октября 1618 года:

-Эта мадам не стремится к данному браку, потому что она тоже хотела бы стать королевой, а не принцессой; и я знаю, что у неё была некоторая надежда на то, чтобы послужить католической вере: это действительно так, и я надеюсь, что она осталась верна своим убеждениям… Это хорошая христианка и добродетельная девушка.

У Кристины не было выбора: политические интересы важнее её личного счастья. Брак должен быть заключён «как можно быстрее, насколько это возможно», «при дворе и в присутствие указанного господина короля». В связи с чем принцесса получила приданое в размере 400 000 экю, которое будет выплачено тремя частями. Первая треть - в день свадьбы в Париже, вторая треть - через год после свадьбы в 1620 году, остальная часть - в конце 1620 года. В обмен на это приданое она «отказывается ради себя и своих потомков от указанного брака мужского и женского пола в пользу указанного господина-короля и его преемников, королей Франции, от всех наследственных прав по отцовской и материнской линии, которые были или будут сохранены, как по прямой, так и по побочной линии».

Этот акт герцог Савойский и его сын ратифицируют сразу после свадьбы, а Кристина должна будет «подтвердить и ратифицировать его, когда достигнет совершеннолетия». Вторая статья брачного контракта регулирует организацию поездки сестры короля из Франции в Пьемонт. Её «с честью проводят за счёт Его Величества и, как подобает принцессе её положения, до границ стран указанного господина герцога Савойского». Как только она прибудет, то «будет особо встречена и принята указанными господами герцогом Савойским и принцем Пьемонтским, как и подобает». Виктор Амадей должен подарить супруге на 40 000 экю колец и драгоценных камней, которые останутся в её собственности, а затем будут переданы её наследникам, как и драгоценности, которые она привезёт с собой. Также свёкор и муж обязуются обеспечить Кристине «содержание для неё и двора, такое, какое соответствует её рангу и положению», то есть «выделят хорошие ренты и доходы на сумму сто тысяч ливров». Они также предоставят ей вдовью долю в размере 40 000 ливров, которые она должна «взять в городах Монкайе и Виерас, с правом назначать там на должности и бенефиции, а также другие права, принадлежащие ей в указанных землях». В дополнение к этому приданому герцог и принц выделят ей «резиденцию», «обставленную надлежащим образом в соответствии с её статусом, которой она будет наслаждаться в течение всей своей жизни». Если принц умрёт раньше неё, она получит своё приданое, а также «вернёт себе всё, что привезла… кольца и драгоценности, как и те, которые были переданы ей… указанным Сиятельством принцем Пьемонта, за исключением герцогских колец, которые были переданы ей по описи в пользование». Она «сможет остаться в этой стране Пьемонте или вернуться во Францию по своему усмотрению». Здесь добавляется, что она не будет «обязана отдавать долги, сделанные упомянутыми господами герцогом Савойским и принцем Пьемонтским до или после празднования указанного бракосочетания». Если, напротив, Кристина умрёт раньше своего мужа, её наследники «смогут забрать или вернуть во Францию указанное приданое вместе с кольцами, если сочтут нужным, и драгоценности, и всё, что будет принадлежать указанной даме, без каких-либо долгов… по первому требованию». Брачный договор заканчивается обещаниями обоих правителей способствовать укреплению брака Кристины. Людовик XIII клянётся «верой и словом короля поддерживать и сохранять его». А кардинал Савойский обещает ему от имени своих отца и брата «верой и словом принца поддерживать, сохранять и выполнять всё вышеперечисленное». Этот брачный контракт был составлен государственными секретарями Пьером Брюларом де Силлери и Полем Фелипо де Поншартреном, которые ранее также составили брачный контракт Елизаветы.

Едва только новость достигла Савойи, как Виктор Амадей отправился в Париж, чтобы лично принять участие в свадебной церемонии. Вообще, если принцы женились на иностранных принцессах, то обычно выдавали доверенность на брак, а потом уже у себя дома устраивали повторное венчание. Но, вероятно, Карл Эммануил решил подстраховаться: а вдруг Людовик или его советники передумают? В сопровождении своего ещё одного брата, Томаса Франциска, жених прибыл в Париж, по одним данным, 6 февраля, по другим - 7 февраля, а по третьим - 8 февраля.

При виде Виктора Амадея невеста невольно ощутила разочарование: во-первых, он был не так красив, как Маурицио, во-вторых, был гораздо старше её, а, в-третьих, получив вместе с братьями воспитание при дворе своего деда, Филиппа II, по манерам и поведению казался вылитым испанцем. Бентивольо отметил, что Виктор Амадей «не кажется слишком влюблённым; он принц высокого духа…у него есть родина и испанский язык, и поэтому здесь ему не слишком нравится, хотя все ценят его за доблесть, доброту, слово…»

Помолвка Кристины состоялась в субботу, 9 февраля, в королевской опочивальне. Церемонию провёл кардинал де Ларошфуко, великий капеллан Франции. А на следующий день, в воскресенье, когда принцессе исполнилось ровно тринадцать лет, она обвенчалась с тридцатиоднолетним Виктором Амадеем, по некоторым источникам, в часовне Лувра, которая находилась рядом с апартаментами отсутствующей Марии Медичи. Свадебную церемонию также проводил Ларошфуко. Судя по описаниям тех же источников, венчание прошло «без блеска» и «без церемоний».

А вот Джемма Джованнини другого мнения:

-Великолепная церемония бракосочетания состоялась в Сен-Жермене 10 февраля 1619 года, в воскресный день, в присутствии множества зевак. После чего, к радости присутствующих, вечером был устроен роскошный праздник, в котором сам король принимал активное участие… и даже с лица тринадцатилетней невесты исчезло недовольное выражение.

В тот же вечер Виктор Амадей пришёл в спальню к своей юной супруге в десять часов в сопровождении Людовика XIII, который остался там «до тех пор, пока принц не лёг в кровать, и некоторое время спустя».

Впрочем, поведению короля никто не удивлялся. Незадолго до того, 20 января, в Лувре состоялась ещё одна свадьбе. Сводную сестру Людовика Екатерину Генриетту Вандомскую (которая, как и другие бастарды Генриха IV, воспитывалась вместе с его законными детьми) выдали замуж за герцога д'Эльбёфа. Поужинав, король отправился затем в спальню молодожёнов, чтобы, по совету своего фаворита Шарля де Люиня, вдохновиться их любовными играми. Дело в том, что после своей первой брачной ночи Людовик ХIII проникся таким стойким отвращением к сексу, что четыре года отказывался спать с женой, в то время как Франция нуждалась в наследнике.

В полночь король отправился к королеве и вернулся назад, в спальню новобрачных, в два часа, чтобы узнать, как у них дела. Оказалось, что Виктор Амадей, который поспешил консумировать свой брак опять же по приказу отца, пребывал в растерянности. В то время как Кристина, которую заставили лечь в одну постель с практически незнакомым мужчиной, горько рыдала. Вероятно, она испытывала одновременно боль и стыд.

Вместо того, чтобы утешить сестру, Людовик ХIII холодно посоветовал ей:

-Не забывайте о том, что Вы – дочь Франции!

После чего снова отправился к жене, чтобы пожаловаться ей на поведение Кристины, недостойное, по его мнению, её ранга. Как только король удалился в свои апартаменты, Анна Австрийская отправилась к золовке и увела её к себе. Кто-кто, а молодая королева хорошо помнила свою собственную первую брачную ночь, когда к ней в спальню нагрянула компания придворных во главе с Марией Медичи, тянувшей за собой упирающегося короля. Только закалка испанским придворным этикетом позволила Анне сохранить самообладание. А ведь она, как и Людовик, тогда была всего лишь на год старше Кристины.

Уложив новобрачную к себе в постель, королева, как могла, успокоила её.

Так, в тринадцать лет став женщиной, Кристина лишилась всех своих иллюзий.

Глава 2 ПРИНЦЕССА ПЬЕМОНТСКАЯ

Торжества, запланированные в честь празднования свадьбы Кристины, были омрачены вестью о побеге Марии Медичи в ночь с 22 на 23 февраля 1619 года из замка Блуа, где она в то время находилась под домашним арестом. Молодожёнам пришлось пробыть во Франции дольше, чем планировалось, чтобы сыграть свою первую дипломатическую роль в разрешении этого конфликта между Людовиком XIII и королевой-матерью. Ещё в дороге 23 февраля флорентийка написала письмо зятю, в котором попросила «соединить (его) молитвы с (её) молитвами», чтобы убедить Людовика XIII «незамедлительно исправить недуги, которые могут нарушить достоинство его власти и покой его государства». К дочери она тоже обратилась с подобной просьбой:

-Я очень настоятельно заклинаю Вас уверить его (короля) в искренности моих намерений, и вести себя так, чтобы во всех Ваших действиях каждый в равной степени восхвалял достоинство Вашего рождения и полное совершенство добродетелей, которых я Вам советовала придерживаться.

Добравшись до Ангулема, Мария Медичи начала оттуда переговоры с сыном. В конце концов, в роли посредника между королём и его матерью выступила не Кристина, а её рассудительный муж Виктор Амадей, который увидел в этом средство продвижения интересов Савойского дома перед Людовиком XIII. Однако флорентийка так долго торговалась, выдвигая всё новые и новые требования, что принц Пьемонтский, не дожидаясь разрешения этого конфликта, решил отбыть с женой на родину. Забегая вперёд, скажем, что бегство Марии Медичи привело к Первой войне матери и сына, закончившейся, тем не менее, их примирением.

Во время передачи приданого Кристины фаворит короля Люинь, занимавший пост великого камергера двора, заметил махинации со счетами некоего Микеле Партичелли, управляющего королевской серебряной мастерской. Этот эпизод не заслуживал бы упоминания, если бы упомянутый дворянин позже не сыграл печальную роль в судьбе королевской мадам.

Партичелли был младшим из трёх сыновей итальянского банкира, который переехал в Лион то ли из Лукки, то ли из Сиены, и натурализовался во Франции. В двадцать три года Микеле стал королевским казначеем, отчасти благодаря своим способностям, отчасти - родственным связям. Его отец был племянником будущего маршала Плесси-Праслена, который, в свой черёд, приходился родственником кардиналу Ришельё. Но если бы молодой человек вовремя не дал взятку фавориту короля в размере 20 000 экю, то, возможно, был бы приговорён к повешению, как его старший брат, осуждённый 9 апреля 1620 года за подделку монет. (Хотя Джованни Партичелли каким-то образом тоже удалось спастись от виселицы). Вдобавок, их отец вскоре разорился по неизвестной причине (может, ему пришлось выкупать жизнь своих сыновей?). Тем не менее, ловкому Микеле не только удалось восстановить своё благосостояние, но и открестится от порочащего его родства. Каким образом? Путём смены имени. Став совладельцем поместий Эмери и Эмеренвиль, ранее принадлежавших семье де Ту, он решил отныне называться не «Микеле Партичелли», а «Мишелем д’Эмери». Однако на время оставим этого «висельника», и снова вернёмся к королевской мадам.

Итак, только 23 сентября Кристина начала своё путешествие в герцогство Савойское из Амбуаза, где тогда находился двор. Людовик XIII, по словам хрониста, «сопровождал её в карете примерно пол-лье после выезда из города», как и Елизавету. Он поручил их сводному брату Александру Вандому, Великому приору, возглавить эскорт новоявленной принцессы Пьемонтской и доставить её в Турин. Король также счёл полезным, чтобы компанию Кристине во время её путешествия составила Франсуаза Лотарингская, герцогиня Вандомская.

Карл Эммануил I сделал всё, чтобы встретить свою невестку с блеском. Принцесса прибыла в Гренобль 19 октября, и именно здесь 22 октября впервые увидела своего свёкра. Официально же они должны были встретиться в Турине. Сэмюэл Гишенон, историк ХVII века, пишет об этом в своей «Генеалогической истории королевского Савойского дома»:

-Герцог, узнав, что из Гренобля она поедет в Барро, посетил её инкогнито и сел за её стол, когда ей приготовили закуску; но, увидев его, принцесса встала, чтобы поклониться ему; герцог, поняв, что его узнали, вытащил шпагу, приветствуя её, чтобы засвидетельствовать уважение такой прославленной принцессе, дочери и сестре такого великого короля. Она, смущённая этим необычайным почтением, упала на колени, и, когда он поднял её, они приветствовали друг друга с большой нежностью и восхитительными любезностями; после чего Его Высочество вернулся в Шамбери, откуда он отправился на торжественную встречу с более чем шестью сотнями всадников между Барро и Шамбери.

Хотя столицей герцогства с 1563 года официально был Турин, Шамбери со своим собственным Сенатом и Счётной палатой играл важную роль в жизни Савойи, так как располагался на перекрёстке древних путей через Францию, Швейцарию и Италию. Город разросся вокруг замка, построенного в конце XIII века. На одной из его башен был установлен музыкальный инструмент – карильон, возможно, самый крупный в Европе, в котором насчитывалось до 70 колоколов. На территории замка также стоял храм, в котором когда-то хранилась одна из главнейших религиозных реликвий – плащаница Иисуса Христа, перенесённая в Турин.

Кристина прибыла в Шамбери 23 октября 1619 года. Её въезд был ослепителен. Она ехала верхом в компании герцога Карла Эммануила, своего тестя, справа, и Виктора Амадея, своего мужа, слева. За нею следовали её сводный брат Александр Вандомский, Франсуаза Лотарингская, герцогиня Вандомская, и её деверья кардинал Маурицио и принц Томас Франциск.

По этому случаю было возведено десять триумфальных арок. Первая олицетворяла брак с Гименеем, окружённым гербами обеих стран и двумя девизами «aspectu recreat orbem» («её взгляд оживляет землю») и «il sole risplende («восходит новое солнце»). Вторая была посвящена городу и его связи с Савойской династией. Третья отдавала дань уважения Карлу Эммануилу и его политическим успехам, живым доказательством которых являлась Кристина. Четвёртую арку посвятили принцессе: «на фронтисписе была большая картина с изображениями трёх граций, одетых как нимфы, на каждой из которых был венок из цветов: розы, гиацинты и амаранты, символизирующие любовь». Там же прославлялись предполагаемые достоинства Кристины: набожность, мудрость и бессмертие души в сочетании с девизом: «has habet and superat» («у неё есть эти короны и даже больше»), за которым следовала надпись «Manibus datee lilias plenis» («Дарите лилии пригоршнями»). Следующая арка изображала гору Парнас и Пегаса. Шестая и седьмая были особенно интересны, поскольку на них можно было видеть портреты шести принцесс Савойских, которые вышли замуж за французских королей, и шести французских принцесс, которых отдали в жёны соответственно герцогам савойским. Таким образом, Кристина была представлена как итог всех этих союзов. Последние три триумфальные арки были установлены Сенатом, Счётной палатой и губернатором Савойи.

В честь свадьбы Виктора Амадея и Кристины на площади Кастелло устроили рыцарский турнир, запечатлённый художником Антонио Темпеста.

Далее, на озере перевала Мон-Сени, расположенном на высоте 2 000 метров, было устроено неслыханное празднество: морское сражение с кораблями, специально доставленными туда. Зрителей разместили в деревянном замке, также построенном по этому случаю, в котором затем они провели ночь.

Затем свадебный кортеж въехал в провинцию Пьемонт и остановился в городе Сузе, где тоже был возведён дворец с девятью комнатами и портиком, поддерживаемым двумя античными колоннами. Там была устроена конная карусель и, по словам всё той же Джеммы Джованнини, «во время праздника стояла такая тишина, а воздух и небо отличались такой чистотой и прозрачностью, необычной для этого региона, что это казалось предвестником счастья для августейшей пары».

Через несколько месяцев Кристина, наконец, 15 марта 1620 года прибыла в Турин, расположенный на берегу реки По у подножия Западных Альп. Когда герцог Эммануил Филиберт, отец Горячей башки, принял решение о переносе столицы из Шамбери в Турин, там развернулось бурное строительство: город окружили стеной и возвели башню Моле Антонеллиана. В свой черёд, Карл Эммануил после приезда невестки значительно расширил его территорию на юг. Вместо древних западных ворот возникла небольшая площадь, а также было построено много новых зданий, в том числе, монастырь на горе Капуцинов, самой высшей точке Турина. В старинных книгах этот город часто называют «таинственным». Возможно, потому, что там хранились три реликвии – Святой Грааль (чаша, из которой Христос пил во время Тайной вечери), Плащаница и фрагменты креста, на котором умер Иисус. «Белым сердцем» столицы считалась Пьяцца Кастелло со средневековым замком Казафорте дельи Акайя, резиденцией герцогов Савойских, и Кафедральным собором Святого Иоанна Крестителя, в котором хранилась та самая Туринская плащаница. «Чёрное сердце» же находилось в древнем некрополе, на руинах которого устроили место для публичных казней. Местные жители, на всякий случай, обходили его стороной. Быть может, ещё и потому, что неподалёку стоял дом, в котором когда-то жил и работал знаменитый французский астролог и врач Нострадамус. Его пригласил в Турин покойный Эммануил Филиберт, дабы тот помог его пожилой жене забеременеть.

В столице Кристину горячо приветствовали члены Государственного совета, Сената и Счётной палаты, а также представители знати, в том числе, ещё один сын герцога, принц Эммануил Филиберт Савойский, и две его дочери Мария Аполлония и Франческа Екатерина. По этому случаю возвели двенадцать пышных декораций, в том числе, триумфальную арку «подаренную городом и посвящённую общественному благу. Она была увенчана изображением молодой женщины в короне из цветов, сидящей на королевском троне и держащей в левой руке кадуцей (жезл, обвитый двумя змеями), а в правой - рог изобилия». Как и в Шамбери, принцессе вручили ключи от её новой столицы, которая приветствовала молодожёнов праздниками, фейерверками и турнирами.

После прибытия Кристины ко двору в Турине большинство французов из её свиты были уволены, а те, кто остались, были заменены в конце 1621 года членами знатных семей герцогства, в основном, пьемонтцами. Тогда же вернулась во Францию и подруга Кристины госпожа де Сен-Жорж, которая стала гувернанткой Генриетты Марии. Статс-дамой Кристины была назначена суровая и набожная Матильда Савойская, незаконная дочь герцога Эммануила Филиберта, а фрейлинами – несколько «вдов, обременённых детьми и скудным имуществом». Мужчин при её дворе тоже было мало, в том числе, лейтенант личной охраны, организатор развлечений и капеллан. Что же касается духовника, то им тоже стал итальянец Пьетро Моно, преподаватель иезуитского колледжа, человек образованный, красноречивый, и, в то же время, очень честолюбивый.

Юная француженка словно оказалась в другом мире: савойский двор, где царил испанский этикет, был не склонен к развлечениям и показался принцессе смертельно скучным.

Испанские порядки там завела Каталина Микаэла, покойная жена Горячей башки. Как и Кристина, она мечтала стать королевой и не хотела выходить замуж за герцога. Однако её отцу, Филиппу II, нужен был союз с Савойей. Когда в качестве свадебного подарка испанский король преподнёс младшей дочери ларец с драгоценностями, она демонстративно взяла оттуда всего две жемчужины и заявила:

-Жене герцога этого достаточно!

А зря. Эти драгоценности очень бы пригодились её мужу, который так и не получил за женой приданого в размере 500 000 скудо. Увы, испанская казна оскудела из-за многочисленных войн, и ни Филипп II, ни его потомки не смогли выполнить своих обязательств перед Савойей. Тем не менее, бесприданница Каталина Микаэла поладила с Карлом Эммануилом. В отсутствие мужа она твёрдой рукой управляла Савойей и рожала ему детей чуть ли не каждый год.

-Все беды оттого, что мы слишком любим друг друга, - с грустью писала испанка.

Каталина Микаэла оказалась права: она умерла в тридцать лет в результате неудачных родов (десятых за одиннадцать лет).

Если с территориальными приобретениями Карлу Эммануилу I не во всём повезло, то над приумножением своей династии он, в отличие от многих своих предков и потомков, потрудился на славу: до зрелого возраста дожило восемь его детей, не считая бастардов. Причём все его сыновья уже успели повоевать, в том числе, наследник Филипп Эммануил, скончавшийся в возрасте восемнадцати лет.

Второй его сын, Виктор Амадей, был человеком глубоко верующим, и в семье его считали любящим сыном и братом. Не блистая ни красотой, ни умом, муж Кристины отличался личной храбростью и принимал участие в военных кампаниях во Фландрии и Генуе на стороне испанцев, а затем - в войне за Монферратское наследство уже против них.

Третий же из братьев, Эммануил Филиберт, стал великим адмиралом испанской короны. После поражения в последней войне отец обратился к нему за посредничеством в переговорах с испанским королём. В 1619 году адмирал прибыл в Турин на свадьбу Виктора Амадея, однако во время пребывания при дворе он частенько конфликтовал с придворными, которые придерживались профранцузской ориентации. Поэтому получив 17 декабря 1620 года свою долю наследства, княжество Онелья, Эммануил Филиберт поспешил вернуться на службу к Филиппу IV, который назначил его в 1622 году вице-королём Сицилии. Однако спустя два года принц скончался и был похоронен в Эскориале, усыпальнице испанских королей.

Четвёртый, Маурицио, тоже получил военное образовани, несмотря на то, что его с детства предназначали к церковной карьере. С 1611 года он служил наместником ряда аббатств, а в 1615 был назначен генерал-лейтенантом Пьемонта и занимался, в основном, поставками армии. В 1621 году он, наконец, уехал в Рим, где при поддержке французов получил кардинальскую шапку и звание защитника Франции при Святом Престоле. Там Маурицио усовершенствовал свои навыки дипломата и продвигал интересы герцогства Савойского в Ватикане, хотя за роскошный образ жизни часто подвергался критике. В 1623 году он принял участие в избрании нового папы Урбана VIII.

В отличие от любезного кардинала, Томас Франциск, младший сын Горячей башки, отличался воинственным и, даже, буйным характером. В девятнадцать лет став командиром роты, а в двадцать три – генералом кавалерии, он затем был послан отцом с дипломатической миссией в Венецию. Однако, приняв там активное участие в различных празднествах и банкетах, быстро позабыл о цели своего визита. Тем не менее, по истечении срока своей миссии принц с апломбом заявил отцу:

-Ваша Светлость, Вы мне нравитесь больше, чем дож Венецианской республики, но ради сохранинея мира в Италии теперь больше, чем когда-либо, необходимо продолжить переговоры.

Из Венеции Томас отправился в Рим, где продолжал вести разгульную жизнь. В 1620 году отец отдал ему во владение княжество Кариньяно в двадцати километрах к югу от Турина, чтобы держать под контролем беспутного сына.

Если мужская часть герцогского семейства, не считая адмирала, была благожелательно настроена к Кристине, то дочери Карла Эммануила, которых называли, как и их покойную мать, «инфантами», видели в ней соперницу. Маргарита, вдовствующая герцогиня Мантуанская, ставшая регентшей Монферрато, и Изабелла, наследная принцесса Моденская, вообще не приехали на свадьбу старшего брата по политическим мотивам. А Мария Аполлония и Франческа Екатерина, будущие монахини, сразу невзлюбили юную невестку. Их поддерживали в этом консервативно настроенные придворные.

Вскоре после приезда в Турин Кристина получила письмо от брата, который сообщал, что он так же ждёт вестей от неё, как и она от него. Он объясняет ей, что расстояние не уменьшит его привязанность, а увеличит её и вызовет у него «досаду из-за того, что мы не можем общаться постоянно, поскольку я действительно Ваш очень хороший брат». Однако заверения Людовика были слабым утешением для королевской мадам, хотя и польстили ей.

Первые несколько лет в Савойе были трудными для Кристины, которая, не стесняясь, жаловалась на это в своих письмах своей матери и госпоже де Сен-Жорж. В первом послании она просит Марию Медичи вмешаться от своего имени:

-Я не скрываю всех удовольствий, на которые могла бы надеяться, и полагаю, что Вы окажете мне какую-нибудь помощь…

Далее Кристина рассказывает о своей «несчастной жизни» при савойском дворе.

Во втором письме она жалуется, что у неё очень мало имущества по сравнению с тем, чем она владела во Франции. Принцесса также упоминает, что ей было отказано в переводном векселе в Париже, чтобы купить себе новые вещи. Поэтому она просит госпожу де Сен-Жорж попросить Марию Медичи занять ей «кругленькую сумму» и купить на неё те вещи, которые она перечислила.

Впрочем, Кристина своим собственным поведением давала повод для недовольства окружающим, приказав официально титуловать себя не «Принцесса Пьемонта», а «Первая королевская мадам» («La Prima Madama Reale»). К тому же, она одевалась только по французской моде и из всех драгоценных камней предпочитала, как и мать, жемчуг и бриллианты, связав с ними даже свой девиз: «Plus de fermete que d'eclat» («Больше твёрдости, чем блеска»). За что получила прозвище «Бриллиант». К счастью, ей не пришлось учить язык своей новой родины, как её сёстрам, потому что члены герцогской семьи и многие придворные говорили по-французски.

Поселившись в западной части герцогского замка, получившей название «Палаццо Мадама», Кристина велела обустроить её по своему вкусу, как и подаренную ей свёкром загородную резиденцию Валентино под Турином, куда перевезли мебель и картины из герцогской коллекции.

-С первого же пробуждения души Кристины она в полной мере стремилась к искусству и любви, - утверждает Джемма Джованнини, - …её разум блуждал в поисках чего-то грандиозного, что неободимо создать, чего-то прекрасного, что могло дать вдохновение. Оглядевшись по сторонам и не найдя в герцогских владениях дворца, полностью удовлетворяющего её, она подумала о свадебном подарке свёкра и нашла в нём поле для деятельности. Короче говоря, Валентино был преобразован от головы до ног; с конкурсом лучших итальянских и французских художников, он стал источником наслаждения, о котором она мечтала, её любимым местом отдыха, где она всегда жила большую часть года.

Примером для подражания Кристине также служила вилла Маурицио возле Турина. Это был целый комплекс благородных зданий (жилое помещение и павильоны) в центре итальянского сада с фонтанами, окружённый лесом и сельскохозяйственными угодьями (виноградники, фермы и огороды), Кардинал Савойский одним из первых в герцогстве начал выращивать не только лимонные, но и апельсиновые деревья. Внутри помещения были украшены фресками и картинами, а также предметами мебели, купленными в Париже. В 1620 году Лодовико д’Алье, друг кардинала, поставил там свою оперу «Охота», а для Кристины в крытом павильоне был устроен «бал дам».

Уже в 1621 году началась полная реконструкция замка Валентино, продолжавшаяся почти без перерывов почти сорок лет. Работы выполнял архитектор Карло ди Кастелламонте, а позже — его сын Амедео. Вдобавок, в 1622 году Кристина купила у графа Лодовико Тезауро виллу на Туринском холме, на месте которой впоследствии было возведено новое здание.

Принцесса не скрывала, что, по её мнению, савойский двор не идёт ни в какое сравнение с двором её брата. А по вечерам в своих покоях развлекалась музыкой и танцами в небольшой компании приближённых. Неудивительно, что в Савойе её считали слишком легкомысленной и непостоянной из-за любови к развлечениям.

Но если верить той же Джемме Джованнини, с мужем Кристина, в конце концов, поладила:

-К счастью для неё, всё пошло наилучшим образом. Виктор Амадей… вскоре завоёванный её необычной красотой, полюбил её исключительной и ревнивой любовью, сделав себя рабом её капризов, которые она проявляла даже в самых серьёзных государственных делах. И она, несмотря на страстный темперамент и врождённую склонность к любовным приключениям, которые подрывали её репутацию, безусловно, была ему любящей спутницей.

Хотя Виктор Амадей неохотно принимал участие в вечеринках, устраиваемых женой, предпочитая им уединённые прогулки по лесу или охоту, он не отказывался от выполнения своего супружеского долга. В следующем, 1621 году, Кристина родила мёртвого ребёнка. А спустя ещё год на свет появился вполне здоровый мальчик Людвиг Амадей. После чего, получается, принц умыл руки, так как на протяжении шести лет Кристина больше не беременела. Вероятно, между супругами пробежала чёрная кошка. Что же произошло?

Хорошенькая молодая женщина очень быстро оказалась в центре придворных сплетен, приписывавших ей различные романтические похождения. Интересно, что в отличие от брата-короля, Кристина, невзирая на первый негативный опыт, не потеряла интерес к сексу. В то время как Виктор Амадей был довольно ревнив.

Всё же рискну предположить, что, по крайней мере, на протяжении первых десяти лет её супружеской жизни, несмотря на сплетни окружающих, королевская мадам была верна своему супругу. И холодность в их отношениях была вызвана не только его ревностью. Основания для этого даёт письмо Кристины к Виктору Амадею от 9 апреля 1630 года:

-…я всегда буду благодарна за оказанные мне почести, которые будут мне ещё дороже, если они будут сопровождаться благосклонностью Ваших горничных…

После этого ироничного намёка всё выглядит совсем в другом свете. Интрижки дворянина со служанками были настолько обыденным делом, что даже не заслуживали упоминания в воспоминаниях современников. К ним даже жёны редко ревновали своих мужей. Но только не Кристина, которая вряд ли могла принять то, что какой-то сын герцога посмел вообще изменять ей, королевской мадам! По крайней мере, его отец, Карл Эммануил, предпочитал дворянок.

Но, оказавшись, по сути, в одиночестве при савойском дворе после отъезда своей французской свиты, Кристина вскоре поняла, что ей нужно хотя бы внешне поддерживать с мужем хорошие отношения. Смуглолицый кареглазый брюнет, Виктор Амадей унаследовал от отца невысокий рост, был худощав, но, к счастью, не имел горба. К тому же, у него не было ни официальных любовниц, ни бастардов, и он мог считаться идеальным супругом.

Правда, любить его у королевской мадам получалось лучше всего на расстоянии, тем более, что Виктор Амадей частенько либо воевал, либо принимал участие в сложных дипломатических миссиях. Хотя каждое своё письмо к нему Кристина начинала словами: «Моё дорогое сердце» или «Моя дорогая жизнь», новые дети у пары пока не появлялись. Впрочем, на отношения принцессы с мужем влияли также политические события.

Глава 3 ТЯГА К ВЛАСТИ

Как уже упоминалось, Карл Эммануил I хорошо относился к невестке. Ведь Кристина являлась гарантом его дружбы с Францией. Вдобавок, она была родной сестрой Елизаветы, которая с 1620 года стала королевой Испании (под именем Изабеллы). Тем не менее, он вовсе не собирался допускать её к государственным делам.

-…по мере того, как в ней развивалась женственность, - утверждает Джемма Джованнини, - ей уже не хватало того, чтобы просто жить при дворе и предаваться развлечениям; её стремления становились всё выше и выше и уже достигли того, чтобы принимать участие в управлении государством. Но её свёкор, хотя и знал об этом, был слишком самодоволен и держал её подальше от всех дел, на что она жаловалась во всех письмах к своей семье.

Кристина была готова включиться в политическую игру, так как это позволило бы ей ощутить свою значимость и повысить свой авторитет среди окружающих. Как и в случае с Марией Медичи, сладострастие прекрасно уживалось в ней с честолюбием. Но, в отличие от своей матери и сестёр, ей не суждено было стать правительницей могущественного государства, ибо владения Савойского дома были как бы между молотом и наковальней - Францией и Габсбургами (сначала Испанией, потом Австрией). Потому политика Карла Эммануила I заключалась в сложном маневрировании между более сильными соседями.

Ситуация в Европе начала усложняться после того, как в 1620 году испанцы при бездействии Франции захватили Вальтеллину. Через эту горную долину в Альпах, входившую в состав швейцарского кантона Граубюнден, проходил самый удобный путь из Италии в Испанские Нидерланды. Швейцарцы, будучи протестантами, притесняли проживающих там итальянцев-католиков, которые подняли восстание, чем и воспользовались Габсбурги. В следующем году в конфликт вмешался папа Урбан VIII, который ввёл в Вальтеллину свои войска, и Людовик XIII был обеспокоен лояльностью Савойи. В письмах к брату Кристина пыталась убедить его, что, вопреки распространяемым слухам, её свёкор и муж верно «служат Вашему Величеству». Она даже отправила к Людовику своего духовника Пьетро Моно, «чтобы более подробно проинформировать его об искренности их дружбы».

-У них никогда не будет другой мысли, кроме как отблагодарить Ваше Величество за всё, что Вы для них сделали! – уверяла королевская мадам.

Чтобы успокоить французского короля, Карл Эммануил встретился с ним 19 октября 1622 года в Авиньоне. После чего отправил к нему Виктора Амадея и Кристину, представлявших профранцузскую партию при савойском дворе. Воссоединение брата и сестры состоялось в Лионе 6 декабря, и Людовик XIII, похоже, успокоился, поскольку подписал договор с Савойей и Венецией против Испании в начале 1623 года.

5 сентября 1624 года, спустя три недели после того, как во Франции правительство возглавил кардинал Ришельё, Людовик XIII в послании, направленном римскому папе Урбану VIII, потребовал, чтобы военные укрепления, сооружённые в Вальтеллине испанцами, были разрушены. А Ришельё сразу отправляет к швейцарцам гонца, который везёт деньги и приказ набрать войска. Вдобавок, Венеция отправила им пушки. 3 000 швейцарцев из Граубюндена и еще 3 000 из других кантонов прошли через горные перевалы на пороге зимы и 25 ноября 1624 года вступили в Вальтеллину. В то же время Людовик XIII заверил Урбана VIII, что его целью была защита мирных жителей, страдавших от бесчинств оккупантов, и помощь своим союзникам.

Ришельё также пытался вовлечь в войну за Вальтеллину герцога Савойского и Англию. С этой целью он прибыл в Турин 1 февраля 1625 года, а 4 марта уже был с армией под стенами крепости Асти между Миланом и Генуей, где стоял вражеский гарнизон. Так как Карл Эммануил колебался, кардинал решил упрочить союз с ним с помощью брачной дипломатии. 14 апреля 1625 года в Париже Томас Савойский, принц Кариньяно, женился на Марии Бурбон, дочери графа Суассона. А 1 мая произошло бракосочетание английского короля Карла I Стюарта с Генриеттой Марией, сестрой Кристины. Узнав об этом, королевская мадам, вероятно, сильно расстроилась: ведь это она, а не Генриетта, должна была стать королевой Англии! В то же время, Кристина рада была обрести подругу в лице своей троюродной сестры Марии Бубон, новоявленной принцессы Кариньяно, которая вместе с мужем после свадьбы отправилась в Турин. Правда, вскоре недалёкий ум и высокомерие супруги Томаса внесли разлад в их отношения.

Теперь, когда уже два его сына были женаты на француженках, Горячая башка перестал колебаться и решил с помощью союзников осадить Геную, чтобы осуществить извечную мечту Савойского дома и получить доступ к Средиземному морю. Английский писатель начала ХХ века Беллок Хилэр пишет в своей книге «Ришельё»:

-Город Генуя был не только крупнейшим портом в северной Италии — именно сюда прибывали испанские войска, — но здесь также находились крупнейшие банки, которые субсидировали испанских военачальников. Потеря Генуи была бы для испанцев катастрофой.

Таким образом, Карл Эммануил I, не дожидаясь возвращения младшего сына, уехал к своим войскам вместе с Виктором Амадеем.

Уже 21 апреля 1625 года Кристина сообщает мужу из Турина о приезде Томаса с супругой, которому герцог запретил въезжать в Турин. Это было наказание принцу Кариньяно за то, что тот не мог найти общий язык с министрами отца. Молодожёны должны были провести медовый месяц в загородном замке Мирафиори на берегу реки Сангоне, о чём принцесса упоминает в своём письме:

-Моё дорогое сердце. Я получила Ваше письмо от девятнадцатого числа этого месяца, в котором Вы передаёте мне волю Его Высочества (Карла Эммануила), касающуюся министров; я сказала об этом своему брату (Томасу), и он был очень удивлён этим, однако он говорит, что у него нет другой воли, кроме воли Его Высочества, и что касается Милльфлера (Мирафиори), то всё будет сделано так, как тот прикажет; но что он сам всегда будет приезжать в Турин, когда захочет, без всякого разрешения… Что касается меня, то я думаю, что он совершенно прав… и мне кажется вполне уместным, что после того, как мы пробудем пять или шесть дней в Миллефлере, я отправлюсь затем в Асти и принцесса де Кариньяно поедет со мной...

Заканчивает же своё послание она следующими словами:

-Я целую Ваш портрет сто тысяч раз, и у меня есть надежда скоро поцеловать оригинал, который я поцелую тоже сто тысяч раз, уверяю Вас, что буду всю свою жизнь Вашей очень скромной и очень послушной рабыней и служанкой. Кристина.

Из этого письма ясно, что Томас Савойский был недоволен тем, что, «его не пускают в Турин», и Кристина его поддерживала. Кроме того, она хотела отправиться в Асти, чтобы встретиться там с Ришельё.

В мае 1625 года савойские войска вместе с французами осадили Геную. В ответ испанцы вторглись в Пьемонт и начали осаду крепости Ивреа, державшейся на протяжении трёх месяцев и десяти дней до подхода помощи. В ноябре Кристина в гордостью сообщила Людовику ХIII о тот, что её свёкру удалось разбить неприятеля:

-Я бы только затем вышла замуж… чтобы сообщать Вашему Величеству хорошие новости и чтобы Вы бы могли порадоваться счастливой победе, которую наши войска одержали вчера вечером над испанцами, осаждающими Ивреа. Едва господин коннетабль (главнокомандующий французскими войсками) прибыл в лагерь, как на следующий день он приказал господину де Виньолю атаковать вражеские окопы, которые тот так яростно атаковал, что уничтожил всё, что было на равнине, захватил три форта и убил триста врагов… Когда Его Высочество (Карл Эммануил I) прибыл туда, вся вражеская кавалерия и пехота сплотились и бросились сломя голову в атаку, чтобы вернуть то, что они потеряли, но это привело только к их второму позорному бегству...

Командующим войск под Генуей был назначен принц Томас Савойский. Но он не оправдал надежд отца: в конечном итоге испанцы разбили союзников. Войска Людовика ХIII вынуждены были отступить и закрепиться в Вальтеллине. 3 марта 1626 года между Испанией и Францией был заключён Монзонский договор, по которому Вальтеллина оставалась под властью Граубюндена, но на её территории не должны были находиться ни испанские, ни французские войска.

Таким образом, завоевательные планы Карла Эммануила I в очередной раз потерпели крах. Поэтому, дабы побудить французов возобновить войну, герцог Савойский отправил старшего сына в Париж.

-Это мой посланник виноват в заключении мира с испанцами! – открестился Ришельё.

После чего притворился больным, чтобы избежать встречи с разъярённым Виктором Амадеем.

Кристина же, которая вместе со своей сестрой Изабеллой всячески склоняла Людовика ХIII к миру с испанцами, была вынуждена униженно извиняться за это перед мужем:

-Я была счастлива в браке, но теперь боюсь потерять это счастье из-за того, что мы были настолько увлечены заключением мира, не предупредив Вас об этом… Простите за то, что я Вам говорю: я делаю это как очень скромная служанка, которой следует подчиняться Вам, а не давать советы…

После чего Кристина попыталась обвинить во всём французских министров, ссылаясь при том на своё плохое самочувствие:

-Я многое узнала от графа де Ивреа (савойского посла в Париже), сто тысяч экстравагантных вещей, и Вы ни в коем случае не должны упускать это из виду, потому что это слишком сильно сказывается на Вашей репутации. Простите меня, если я говорю так, это страсть и гнев, которые я испытываю к министрам, которые были такими вероломными; я молюсь Богу, чтобы Он захотел приложить свою руку, и пусть всё пройдёт к Вашему величайшему удовольствию и к Его славе… Я умоляю Вас простить меня, если я не буду соблюдать пост: …я стала худой и очень бледной, но… я чувствовала бы себя намного лучше, моя дорогая жизнь… если бы Вы были здесь, потому что тогда я была бы счастлива, потому что увидела бы своё сердце и молилась бы ему, а когда Вас нет, я всем недовольна…

Вдобавок, королевская мадам жалуется на свою золовку, которая, по её мнению, выказала ей недостаточно почтения:

-Я приказал отцу Моно (своему духовнику) рассказать Вам о вещах, которые инфанта Маргарита сделала в День Богоматери в присутствии принцессы Кариньянской, принца Томаса и всего двора. Когда я была в церкви иезуитов и заняла своё место… инфанта, которая посчитала, что её место недостаточно почётно, взяла свою подушку и со своей обычной вежливостью подошла ко мне, и, поскольку там не было места для двоих, …она придвинула свою подушку к моему платью, словно решила прогнать меня... Принц Томас и принцесса Кариньянская были очень удивлены, и я был очень удивлена, увидев, что она не довольствуется тем, что следует за мной, и хочет занять моё место... Вы только представьте, в каком гневе я была… но я прошу Вас не страдать от того, что ко мне проявляют так мало уважения, хотя желаю, чтобы меня уважали так, как я того заслуживаю, и как дочь Франции, которой я являюсь…

К огорчению герцога Савойского, Ришельё не согласился начать новую войну с испанцами. Причём Виктору Амадею не удалось добиться даже лично для себя ни звания, ни должности, ни пенсии. Поэтому муж Кристины покинул французский двор злой, как чёрт. Брошенная Савойя была вынуждена самостоятельно заключить мир, и теперь свёкор Кристины искал союза с Испанией, считая себя вправе интриговать против Ришельё.

Томас же, наоборот, решил вернуться с женой в Париж, так как был обижен на отца. Княжество Кариньяно, расположенное всего в двадцати километрах к югу от Турина, не приносило ему никаких существенных доходов и, к тому же, считалось независимым лишь номинально. Поэтому принц рассчитывал на наследство жены, которая по завещанию отца должна была получить половину всего его имущества. В ожидании, пока новый граф Суассон рассчитается с ними, супруги обосновались при французском дворе, где Мария пользовалась высоким званием принцессы крови, а Томас занял первое место среди иностранных принцев, получив преимущество даже перед некогда могущественным домом Гизов. Кроме того, он получил должность Великого камергера и пользовался услугами выдающегося придворного грамматика Клода Фавра де Вожеласа в качестве наставника своих детей, которых почти каждый год рожала ему супруга.

Однако герцог Савойский нуждался в поддержке своих сыновей и потому вызвал из Рима Маурицио. За время своего пребывания в Вечном городе тот успел сделать неплохую церковную карьеру. В 1626 году Урбан VIII даровал ему диаконство Санта-Мария-ин-Виа-Лата и вплоть до своего отречения Маурицио был кардиналом-протодиаконом, то есть, не давал обет безбрачия. В этом же году он основал в Риме художественную и литературную Академию Десиози, одно из самых значительных высших учебных заведений того времени, которая собиралась в его Капитолийском дворце. Кроме римских учёных, таких, как Бруни, Маскарди, Мальвецци, Паллавичино, её членами были также туринские интеллектуалы Лодовико д’Алье и Эммануил Тесауро, позднее ставший проповедником Кристины.

После своего возвращения в Турин Маурицио сблизился со своей невесткой под предлогом надзора за ней. Он даже написал отцу:

-Принцесса слишком много гуляет в одиночестве…

А потом посоветовал брату:

-Лучше присматривайте за своей супругой!

В общем, дело закончилось тем, что он сам влюбился в Кристину.

В 1627 году кардинал основал Академию Солинги, по примеру римской, заседания которой происходили в павильоне Солинги, расположенном на территории его загородной резиденции. Вероятно, не без содействия королевской мадам, он получил должность настоятеля аббатства в провинции Абонданс во Франции. Вследствие чего досужие сплетники приписали ему итимную связь с Кристиной.

Итак, ряд источников в числе фаворитов королевской мадам называет французского посла Марини, кардинала Маурицио Савойского и графа Филиппо д’Алье. Причём именно в таком порядке.

Получается, что первым любовником принцессы был Марини. Загадочная личность этот посол. Судя по фамилии, он был итальянцем. Как же тогда оказался на французской службе? Увы, не сохранилось никаких сведений о нём, кроме нескольких упоминаний, связанных с его дипломатической деятельностью. Когда же он появился в жизни Кристины? Вернёмся к этому немного позже.

Любовные отношения Кристины с деверем (если они вообще имела место), продлились недолго. Отчасти из-за беременности принцессы, а отчасти – из-за нового витка политического кризиса в Италии.

На Рождество, 26 декабря 1627 года, в Мантуе скончался герцог Винченцо II, третий из братьев и последний представитель прямой линии Гонзага. Он завещал все свои владения своему кузену герцогу Неверскому, который женил своего наследника на Марии Гонзага, племяннице покойного.

17 января 1628 года Карл I Невер, которого поддерживали французы, принял на себя полномочия герцога Мантуи. В противовес ему Габсбурги выдвинули кандидатуру герцога Гвасталлы, ещё одного представителя боковой ветви Гонзага. Третьим же претендентом на мантуанский престол выступил, естественно, Карл Эммануил I. Тогда король Филипп IV тайно предложили последнему разделить выморочные земли. Обиженный на французов, Герцог-завоеватель дал своё согласие и савойско-испанские войска заняли города Трино, Альбу и Монкальво.

Французская армия находилась тогда под стенами Ла-Рошели, так что в поддержку Неверу был послан небольшой отряд, который занял Казале, столицу Монферрато. Ришельё надо было покончить с гугенотами прежде, чем направить свои войска в Италию. Испанский полководец Спинола осадил Казале, в то время как Горячая башка под шумок захватил гораздо больше территорий, чем это было обговорено.

Только 22 февраля 1629 года французская армия во главе с Людовиком ХIII и кардиналом начала свой поход к границам Савойи.

-Во время этого тяжелого зимнего перехода Ришельё показал себя молодцом, - утверждает Беллок Хилэр, - он, как и потом Наполеон, принимал мгновенные решения с непременным учетом всех деталей и был в курсе всего, что делалось в армии.

1 марта, в четверг, авангард во главе с королём перешёл через перевал Женевр. Снег был таким глубоким, что лошадей пришлось вести на поводу. Людовик шёл пешком вместе со своей армией, интендантом которой был назначен небезызвестный Мишель Партичелли-д’Эмери.

Как только французские войска оказалась на территории его герцогства, Карл Эммануил обратился к королю с просьбой начать переговоры. Перед Горячей башкой была альтернатива: пропустить французов через Сузское ущелье, не оказав им сопротивления и тем самым позволить им пройти дальше уже по равнине к Казале, или же задержать их у входа в ущелье, что было бы на руку испанцам, с которыми он заключил недавно союз.

И вот тут, согласно труду француза Сэмюэла Гишенона, нанятого позже Кристиной для написания «Генеалогической истории королевского Савойского дома», на сцене появляется посол Марини: герцог Савойский хотел, чтобы тот вступил в переговоры с испанским полководцем Спинолой, осаждавшим Казале.

В то же самое время, как утверждает Габриэль де Мун, французский историк конца ХIХ – начала ХХ веков, в своей книге «Ришельё и Савойский дом», кардинал отправил д’Эмери с секретной миссией к Карлу Эммануилу I, чтобы узнать: искренне ли тот хочет союза с Габсбургами или нет? Так, может, Марини и д’Эмери – это один и тот же человек? Дело в том, что имена собственные и нарицательные часто произносят и пишут по-разному. Например, Кристина называла летний замок Мирафиори, построенный Карлом Эммануилом для своей покойной супруги, «Милльфлер». Если же быстро, как это делают французы и итальянцы, произнести: «д’Эмери», то получится «де Марини».

Неизвестно, чем закончилась миссия д’Эмери, но уже 1 марта в Кьямонте начались официальные переговоры между герцогом Савойским и Ришельё, которые продолжались вплоть до 5 марта. Карл Эммануил набивал себе цену, понимая, что чем больше он будет затягивать переговоры, тем в худшем положении окажется гарнизон Казале и тем больших уступок он сможет добиться.

Хотя Горячая башка страстно желал, чтобы Мантуя и Монферрато стали его владениями, он понимал, что Ришельё и Людовик XIII никогда не пойдут на это. Вместо этого кардинал предлагал выплачивать двенадцать тысяч ливров ежегодно и передать герцогу городок Трино и его окрестности. Карл Эммануил продолжал торговаться, и, наконец, Ришельё пошёл на уступки и согласился выплачивать пятнадцать тысяч ливров ежегодно.

Утром 5 марта за столом переговоров появился Виктор Амадей. Продолжая тактику затягивания переговоров, он потребовал:

-Отдайте моему отцу два каких-либо французских города в качестве залога!

По мнению принца, это был единственный способ помешать французам захватить проход через Сузское ущелье.

Как тонкий и умный дипломат, Ришельё никогда не прерывал переговоры по собственной инициативе, но переговоры с савойцами продолжались уже пятый день, и было очевидно, что надо принять решение. Он весело рассмеялся и спросил, устроят ли герцога Савойского такие города, как Орлеан и Пуатье. Перестав смеяться, кардинал серьёзным тоном добавил:

-Если мы сегодня же не придём ни к какому соглашению, армия возьмёт укрепления штурмом. Я могу в этом поручиться, так как знаю своего повелителя.

Переговоры были ненадолго прерваны. Когда они возобновились, принц Пьемонтский сообщил, что нигде не может найти своего отца. Было уже далеко за полдень, и Ришельё, снова прервав переговоры, сразу же поехал к войскам.

Поход начался в одиннадцатом часу ночи. Впереди шли четыре тысячи гвардейцев, за ними — две тысячи швейцарцев, потом тысяча человек пехоты и кавалерии. Войска шли всю ночь. В четвёртом часу утра к армии присоединились король и кардинал. Штурм укреплений в горловине ущелья должен был начаться, как только взойдёт солнце.

Атаку начинали сто королевских мушкетёров, их должны были поддержать триста солдат из других полков, а затем в бой вступала колонна из тысячи солдат с двумя средними пушками и пушкой большого калибра. В обход ущелья, по горным тропам, был отправлен небольшой отряд, который должен был ударить с тыла.

Было восемь часов утра, когда был отдан приказ об атаке. Мушкетёры бросились вперед. Прогремел мощный ружейный залп, который едва не остановил атакующих. Тридцать мушкетёров было убито наповал, около десятка тяжело ранено, из них двое смертельно. Остальные выбили солдат герцога Савойского из укрепления, и те побежали.

Войско Горячей башки в один миг превратилось в стадо баранов, которое преградило дорогу своему повелителю. Среди его солдат были французские наёмники, которые кричали ему:

-Пропустите нас! Пусть Ваши люди дадут нам дорогу!

Таким образом, герцог Савойский едва избежал плена.

В девять часов утра 6 марта 1629 года, расчистив себе путь, французская армия начала свой поход на выручку Казале.

Виктор Амадей, который за мужественную защиту перевала получил прозвище «Лев Сузский», явился к Людовику парламентёром. Мирный договор был подписан 11 марта: принц Пьемонта, который представляет своего отца, разрешает французским армиям пройти по его землям в направлении Казале. При этом он обязуется участвовать в снабжении города, находившегося в осаде испанских войск, продовольствием и оружием, так же, как и французских войск во время их перехода туда и обратно. В ожидании выполнения этих условий герцог Савойский должен передать Людовику XIII город Сузу и замок Святого Франциска. Мир также предусматривает, что герцог Мантуанский передаст Карлу Эммануилу город Трино и 15 000 экю ренты в награду за отказ от притязаний на Монферрато. В свой черёд, Людовик XIII обещает не нападать на Савойю и защищать её от Испании.

Чтобы обеспечить успех мирным переговорам в Сузе, французская армия двинулась дальше и прогнала испанцев, осаждавших Казале. На случай их возвращения в крепости оставили небольшой гарнизон во главе с маршалом Туарой. 18 марта Карл Эммануил подтвердил Сузский договор, цель которого состояла в том, чтобы создать лигу между королём Франции и различными итальянскими государствами.

Горячая башка заявил, что нанесёт визит французскому королю, однако вместо себя на встречу с Людовиком XIII отправил Кристину, которого не виделась с братом с 1622 года. Согласно мемуарам кардинала Ришельё, принцесса благодаря своей эпистолярной деятельности внесла свой вклад в заключение Сузского мира. Кристина пообещала быть посредницей между братом и свёкром, хотя уже снова была в положении. Её первенец Луи Амадей недавно скончался, прожив всего шесть лет. В то же время у Виктора Амадея были три брата, и младший из них, Томас, уже имел двух сыновей. А королевская мадам никому не желала уступать престол Савойи. Поэтому, пустив в ход всё своё обаяние, она снова сблизилась с мужем.

Соотношение сил между Францией и Савойей прекрасно иллюстрирует свидетельство очевидца встречи Кристины с братом:

-Когда мадам принцесса Пьемонтская приехала поприветствовать короля, Его Величество, чтобы принять её с большой честью, выехал… навстречу во главе своей армии, и всей своей кавалерии. Восемь дней спустя, по возвращении принцессы в Вейлан, герцог, словно обезьяна, решил сделать то же самое. С этой целью, чтобы набить цену своим силам, которые были невелики, он заставил всех ополченцев из своих земель и всех горожан Турина сесть на коней; таким образом, он выставил две тысячи кавалеристов, половина из которых имела только шпагу и несколько пистолетов, взятых напрокат. Что же касается его пеших людей, то их было не более шести тысяч… прибыв ночью, он развёл множество костров на склонах холмов недалеко от Вейяна, чтобы создать впечатление, что вся местность была заполнена пехотой, чего на самом деле не было.

Этой демонстрацией Герцог-завоеватель хотел показать себя равным Людовику XIII и подтвердить свою независимость. Король с тонкой иронией заявил ему:

-Переход через Альпы не показался мне таким сложным, как мне расписывали.

Карл Эммануил, несмотря на своё прозвище, превосходно умевший владеть собой, никак не выказал своей досады. Однако вскоре Людовик ХIII сменил тон, узнав, что агенты кардинала перехватили бумаги гугенота Мишеля де Клозеля, который после падения Ла-Рошели отправился в Турин, чтобы через посредничество герцога Савойского вести переговоры с испанцами о создании протестантского государства на юге Франции. Во время довольно резкого разговора уже с принцем Пьемонтским король потребовал:

-Арестуйте и выдайте мне Клозеля!

-Виктор Амадей краснел, бледнел и бормотал в своё оправдание, что цель визита Клозеля в Турин – встреча с английским послом, - пишет российская писательница Екатерина Глаголева в своей книге «Людовик ХIII».

28 апреля французский король перешёл обратно через Альпы, чтобы затушить очаги гугенотского мятежа в Лангедоке, а вести переговоры с Савойей и Габсбургами поручил Ришельё. В середине мая, передав Сузу вместе с гарнизоном маршалу де Креки, Ришельё вернулся во Францию во главе шести полков, чтобы присоединиться к Людовику ХIII.

27 июля 1629 года королевская мадам родила девочку Луизу Кристину. Однако по поводу её рождения у некоторых сразу же возникли сомнения.

-Вы слышали? Оказывается, отцом инфанты Луизы является вовсе не принц Пьемонтский!

-А кто? Кардинал Маурицио?

-Нет, Поммёз, один из её французских придворных.

О том, что отцом Луизы Кристины был некий Поммёз, упоминает в своей книге «Династия и дипломатия при Савойском дворе» писатель Тоби Осборн. Больше об этом любовнике Кристины ничего неизвестно (если он вообще был). Тем более, что всех французов из её свиты отослали домой.

Не обращая внимания на клеветников, принцесса в каждом письме к мужу не забывает сообщить о самочувствии малышки и с юмором замечает:

-Наша дочь так прекрасно разодета, и так много говорит, что почти стыдно держать её на помочах, поскольку она уже достаточно взрослая, чтобы можно было вести переговоры о её замужестве.

Тем не менее, дочь – это не сын, поэтому спустя четыре месяца свёкор Кристины тайно женился в Рива-ди-Кьери на своей давней пассии Маргарите де Россильон и узаконил их четверых детей, хотя и без права наследования герцогства. Впрочем, в истории (и, особенно, в истории Италии) частенько бывали случаи, когда престол передавался бастардам.

Осенью 1629 года прибыв ко двору, находившемуся в загородном дворце в Фонтенбло, Ришельё получил известие, что Казале вновь осаждён, так как первый министр испанского короля Оливарес отказался ратифицировать мартовский мирный договор. Одновременно армия австрийского императора Фердинанда II вторглась в Италию, придя на помощь испанцам. Мантуя была осаждена войсками австрийцев, в то время как герцог Савойский всегда был готов услужить и нашим и вашим.

Оставив короля в Париже (тот очень сильно разболелся), Ришельё отправился в Италию теперь уже один. Он выехал из Парижа 29 декабря 1629 года, чтобы возглавить второй итальянский поход. Узнав об этом, герцог Савойский отозвал из Парижа Томаса, а Виктору Амадею приказал снова оборонять перевал. С дороги кардинал отправил Людовику ХIII подробную записку, из которой следовало, что с Савойей надо действовать жёстко, и получил одобрение монарха. После чего снова отправил в феврале всё того же д’Эмери к принцу Пьемонтскому.

15 марта савойцам был предъявлен ультиматум, а в ночь на 19 марта королевская армия форсировала реку Дуар и захватила крепость Риволи. Карл Эммануил с младшим сыном отступил к Турину. Затем французы сделали неожиданный марш-бросок на юг и с ходу взяли 29 марта 1630 года крепость Пинероло, важный стратегический пункт на границе с Пьемонтом. Савойские же войска под командованием Виктора Амадея потерпела поражение от французов при Нижней Валсузе.

Кристина просит у мужа разрешения вмешаться, чтобы вернуть Пинероло. В письме от 9 апреля она выражает озабоченность тем, что Виктор Амадей не доверяет ей:

-Я прошу Вас позаботиться о том, чтобы у меня была во время этих переговоров возможность заставить Его Высочество и моих врагов изменить то плохое мнение, которое у них обо мне сложилось, и чтобы люди знали, что у меня нет других интересов, кроме Ваших. В чём я искренне заверяю Вас и умоляю Вас поверить, что лучше бы я умерла, чем когда-либо решилась на что-то, противоречащее служению Вам: однажды Вы узнаете об этом и о том, как много я Вам служила, и окажете мне больше поддержки, поверьте.

Королевская мадам делает всё, чтобы завоевать доверие мужа. Она обещает ему не отправлять свои письма, предварительно не дав ему прочитать их. И продолжает предлагать себя в роли посредника, стараясь оставаться при этом нейтральной:

-Для меня неразумно работать без гарантий как с одной стороны, так и с другой.

Получив, наконец, согласие Виктора Амадея, принцесса просит в письме от 19 апреля:

-… дайте кардиналу знать…, что я хочу с ним поговорить и что для достижения нужного эффекта, если он не будет возражать, пусть пришлёт ко мне Сабле (государственного секретаря) или Эмери…

Но было уже поздно: Кристина не смогла помешать Людовику ХIII приказать 6 мая своим подданным оставить службу у Карла Эммануила I и покинуть его владения. 16 мая его войска взяли Шамбери, а когда в начале июля король прибыл в армию, французы, испанцы и австрийцы уже опустошили герцогство Савойское. Мантую захватили австрийцы, но Казале держался.

Почти вся Савойя была завоёвана французами менее, чем за месяц. 20 июля 1630 года был взят Салюс, и когда французская армия приблизилась к Турину, 26 июля Карл Эммануил I скоропостижно скончался от инсульта.

Глава 4 ГЕРЦОГИНЯ САВОЙИ

Виктор Амадей I стал герцогом Савойским в сорок три года. Поэтому он имел богатый дипломатический и военный опыт. Однако по характеру был человеком слабым и нерешительным. К тому же, он подолгу жил при испанском и французском дворах, что пробудило в нём тщеславие. Супруг Кристины любил пышность, почести и был рабом этикета. По словам Габриэля де Муна, герцог «представлял окружающим удивительное зрелище человека, ограничивающего себя даже в еде, чтобы сэкономить в расходах на какой-нибудь праздник или парад». Между тем отец оставил ему печальное наследство: пустую казну, деморализованную армию, оккупированную французами Савойю и опустошённый голодом и чумой Пьемонт.

В 1629 – 1631 годах бубонная чума унесла около миллиона жизней в северной и центральной Италии. Сначала немецкие и французские солдаты принесли чуму в Мантую, оттуда заражённые венецианские войска отступили на север, распространяя по пути болезнь, а потом чума достигла Милана.

В Турине о первом случае болезни стало известно 2 января 1630 года: это был сапожник. Неслучайно первыми жертвами становились те, кто работал в непосредственном контакте с обувью или с предметами быта, соприкасавшимися с землёй. Эпидемия также быстро охватила другие города Пьемонта, например, Пинероло, и достигла своего пика с приходом летней жары. Из 25 000 жителей Турин потерял 8 000. Борьбу с эпидемией возглавили мэр Джованни Беллезио и врач Джованни Фьочетто, прозванный «чумным доктором». Первый запретил въезд в столицу всем иностранцам и приказал закрыть все городские ворота, а второй установил строгие карантинные меры для горожан, ставшие примером на годы вперёд. Однако эпидемия пошла на убыль лишь в ноябре с наступлением холодов.

Если в апреле Кристина ещё писала мужу из столицы, то в июле, спасаясь от чумы и войны, савойский двор укрылся в городке Кьери у подножия туринских холмов.

Вторая итальянская кампания, на первый взгляд, сложилась для Ришельё удачно. Однако ни внезапная кончина герцога Савойского, ни захват Салюса не компенсировали потери Мантуи. Несмотря на все усилия кардинала, ситуация только ухудшалась. 22 августа он вернулся в Лион, оставив деморализованную чумой армию, в то время как город Казале тоже капитулировал перед австрийцами, не сумевшими взять только цитадель.

В свой черёд, Виктор Амадей I и Кристина, которые могли лишь номинально считать себя герцогом и герцогиней, тоже остро осознавали необходимость мира. При этом королевская мадам продолжает убеждать мужа в том, чтобы он доверил ей ведение переговоров, о чём свидетельствует её письмо от 29 августа из Санфре:

-Я заклинаю Вас ради любви, которую Вы испытываете ко мне, и ради Вас самих, того, что мне дороже всего в этом мире, откройте глаза, чтобы избежать остальных несчастий, которые преследуют Вас. Я очень расстроена тем, что всё сложилось так, как есть, и что я не смогла Вам помочь… но я сто тысяч раз умоляла Вас воспользоваться моими услугами и позволить мне отправиться к королю, моему брату…

(Интересно, что став герцогиней, она уже почти не обращается к мужу: «моё дорогое сердце»).

Пообщавшись с представителями Людовика ХIII и испанским полководцем Спинолой, королевская мадам 3 сентября даёт Виктору Амадею совет перейти на сторону её соотечественников, ибо «испанцы могут дать Вам… только Ваше, а французы всё вернут Вам с лихвой».

-Вы бы с лёгкостью могли получить титул короля! – поясняет она затем.

Остро нуждаясь в передышке, Ришельё знал, чем подкупить Кристину.

8 сентября между воюющими сторонами по инициативе папы Урбана VIII было заключено перемирие. В переговорах участвовал папский нунций Мазарини, обративший на себя внимание не только Ришельё, но и всей Европы, хотя в то время ему было только двадцать восемь лет. Он ездит из одной страны в другую, посещает одну армию за другой. Ему дважды предоставляется случай встретиться с Ришельё (в июне и в июле 1630 года) и познакомиться с Людовиком XIII (скорее всего, в Гренобле, в мае). Кажется, на короля произвели большое впечатление манеры, ловкость и обаяние посланника папы. А вот Ришельё, может быть, под влиянием плохого настроения, написал в июне Марии Медичи, что «человек кажется ему ненадёжным, слишком ловким, слишком хитрым и слишком «большим савойцем»». Это было правдой: Джулио благоволил к Кристине и защищал интересы Савойского дома перед кардиналом. В этом Мазарини был солидарен с д’Эмери, которого Ришельё по просьбе королевской мадам прислал к ней. Похоже, они оба были очарованы молодой герцогиней, по словам современника, «очень приятной всем и особенно французам».

Луиджи Сибрарио, автор «Истории Савойской монархии» (1840 – 1844), считает, что хотя Кристина была обаятельной, любезной, непостоянной женщиной, а в некоторых вещах очень упрямой, недоверчивой и ревнивой к своей власти, она, несмотря на недоверие, её отличавшее, была совершенно неспособна хранить тайну:

-…до такой степени, что французский посол д'Эмери, утомляя её двумя или тремя часами разговоров каждый день, всегда заканчивал тем, что что-то с ней делал (?).

Интригующая фраза, но автор имел в виду лишь то, что для такого пройдохи, как Мишель, не составляло особого труда вытянуть правду из королевской мадам. Её обязательно выдавало или выражение лица или случайно оброненное слово. Была ли между ними интрижка? Возможно.

Д'Эмери был сыном дворянина и, если судить по сохранившейся гравюре, обладал определённой харизмой. Самым запоминающимся в его внешности был оценивающий взгляд блестящих, чуть навыкате, глаз. В остальном же Мишель выглядел как типичный итальянец: плотная фигура, круглое лицо, тёмные вьющиеся волосы. Ещё он умел прекрасно притворяться и льстить, раз смог втереться в доверие к Ришельё, самому умному и проницательному человеку своего времени. Тем не менее, этот прожжённый циник, который, кстати, был женат, похоже, действительно влюбился в Кристину.

По просьбе своего мужа та пытается уговорить Людовика XIII: герцог хотел бы оставаться нейтральным и не выступать ни за Францию, ни за Испанию. На этом герцогиня настаивает и во время встречи с французским послом.

8 октября, перебравшись с двором в уютный пьемонтский городок Кераско, королевская мадам сообщила мужу:

-Сегодня вечером прибыл месье д'Эмери, которого я приняла как можно лучше со всеми необходимыми церемониями и любезностями, так как Вы мне поручили обеспечить… возвращение Казале, и который также сделал мне, со своей стороны, все комплименты, какие только можно представить себе, рассказав мне о доброй воле, которую король, мой брат, питает ко мне, и о его желании доставить мне всевозможные удовольствия, поскольку он не желает ничего, кроме моего удовлетворения, и чтобы его министры служили мне, и что на предложения, которые я сделала моему брату, он не мог не отреагировать… Месье д'Эмери долго разговаривал со мной, я специально на это пошла, чтобы ничего не забыть…

Таким образом, благодаря талантам Мазарини и д'Эмери, которые, кстати, быстро подружились, перемирие оставалось в силе до 15 октября. Оно позволило Франции перевести дух и начать в Регенсбурге, в Германии, переговоры с императором. 13 октября чрезвычайные французские послы в Регенсбурге заключили мирный договор, по которому император обязался передать герцогу де Неверу в двухмесячный срок инвеституру на Мантую, французы должны были оставить цитадель Казале, а испанцы — город Казале. Герцогу Савойскому возвращались все его территории кроме Пинероло и Сузы, оставшихся в распоряжении Людовика XIII.

15 октября Кристина даёт письменные инструкции своему духовнику отцу Моно, собиравшемуся в Париж к Людовику ХIII, который должен был «сделать королевой свою сестру». А 19 октября снова пишет мужу:

-Как только пришёл д'Эмери, я сделала ему предложения, о которых Вы говорили, и обнаружила, что он очень доброжелателен и очень привязан к Вашей особе; если бы это зависело от него, я считаю, что всё было бы уже решено, даже если бы его заподозрили в слишком предвзятом отношении к нам; господа маршалы придерживаются такого же мнения о нём, как я выяснила, коснувшись реституции Пинероло...

На мой взгляд, Сибрарио был абсолютно прав, когда утверждал, что Кристина не умела хранить тайны…

Если королевская мадам искренне радовалась заключению мира, то Ришельё, против всякого ожидания, решил не соглашаться на него в формах, определённых в Регенсбурге. Он отдал приказ армии двигаться в направлении Казале. Резкое столкновение с Марией Медичи во время совета не изменило его мнения. 26 октября французские войска готовились атаковать укрепления испанцев, как вдруг… Далее предоставим слово французскому историку Пьеру Губеру, автору книги «Мазарини»:

-Внезапно между боевыми порядками двух армий, готовых броситься в рукопашный бой, появился элегантный всадник, размахивающий белым шарфом, или шляпой, или крестом с распятием, или документом о перемирии. Он кричал: «Мир! Мир!» Этим всадником был наш Джулио, и он совершил один из самых выдающихся своих подвигов: обе армии повиновались ему, сражение не началось — во всяком случае, в тот день, и Мантуанская проблема, в конце концов, решилась.

Мазарини привёз последние предложения противника: армия генерала Кордовы оставит город Казале, если французы согласятся безотлагательно освободить цитадель; герцог де Невер немедленно получит императорскую инвеституру и вступит во владение Казале и остальными территориями Монферрато, которые освободят испанцы. Французский маршал де Ла Форс согласился заключить договор на этой основе, о чём и сообщил кардиналу, выразив свое восхищение его прозорливостью, когда он отказался от Регенсбургского мира.

В феврале 1631 года д'Эмери вернулся в Париж, чтобы забрать у Ришельё договор, ратифицированный королём, и в начале марта уже снова был в Кераско, продолжив переговоры. А 5 – 7 апреля был заключён Кераскский мир, по которому Савойя получила от Монферрато денежную компенсацию и города Трино, Альбу и Пинероло. Однако, согласно секретному пункту соглашения, последний должен был быть передан французам, которые, в свою очередь, обещали посодействовать переходу Женевы в руки мужа Кристины. Принудив Савойю к миру, Людовик ХIII позволил зятю занять отцовский престол. Это открыло Франции стратегический путь в сердце Савойской территории и далее в остальную Италию. Переиграть Ришельё редко кому удавалось, и вместо братского союза Савойский дом попал в зависимость от французов, а Виктор Амадей, паче чаяний Кристины, так и не получил королевский титул.

Вдобавок герцогиня Савойская узнала, что 23 февраля Мария Медичи в результате интриг кардинала была заключена в Компьенский замок (в июле она сбежала оттуда, но больше никогда не вернулась во Францию и умерла в изгнании). Это огорчило Кристину, проникшуюся ещё большей неприязнью к Ришельё, и поэтому она не возражала, когда Виктор Амадей решил вернуться к уже традиционной для Савойского дома политике «равновесия сил».

-Хотя эти короли могущественны, я не хочу быть рабом ни одного из них, - приговаривал герцог.

-Действительно, - писал историк Сибрарио, - находясь в союзе с Францией, он не делал испанцам всего зла, которое мог, и поддерживал (через епископа Альбы) отношения с ними, стараясь не позволять ни одним, ни другим иностранцам получить преобладающее влияние в Италии.

Но именно за это его и упрекали. В решительные моменты у него недоставало смелости, чтобы противостоять французам. Хотя при этом он был человеком, наделённым большим здравым смыслом и делал всё, что позволяли ему обстоятельства. Виктор Амадей провёл административные реформы на местах и выплатил множество отцовских долгов. Правда, несмотря на свой врождённый гуманизм, он позволил втянуть в себя в гонения на вальденсов (религиозная секта), но, вместе с тем, умерил в Турине жестокие преследования инквизиции. Способствовал развитию торговли шёлком и разведению лошадей, построил и расширил много дорог, заботился о строительстве: в столице нельзя было возвести новый дворец без того, чтобы он сам сначала не одобрил архитектурный проект. Коллекционровал живопись, украсив картинами свои резиденции. И во внутренней политике умел манипулировать людьми таким образом, что всегда навязывал свою волю Сенату. Но зачастую не мог управлять собственной женой.

Тем временем, поставив 6 апреля под одним из договоров свою подпись: «Партичелли», Мишель больше не стал задерживаться в Савойе. Вероятно, он обнаружил, что сердце Кристины уже несвободно.

Там же, в Кераско, королевская мадам познакомилась с человеком, с которым её связала глубокая и искренняя любовь, длившаяся до конца жизни. Полное его имя было Филиппо Джузеппе Сан-Мартино д’Алье и его биография вполне могла бы вдохновить Александра Дюма-отца на создание ещё одного авантюрного романа «плаща и шпаги».

Филиппо родился 19 марта 1604 года в Турине в семье Джулио Чезаре Сан-Мартино д'Алье, представителя одной из старейших семей пьемонтской знати. У него было четыре брата и несколько сестёр, и он был вторым мальчиком в семье.

-Род Сан-Мартино ведёт своё происхождение от легендарных королей и насчитывает не одно поколение знатных предков! – частенько напоминал отец своим сыновьям. – А наш замок в Алье был центром древнего королевства!

-Но почему Вы не восстановите его, отец? – спрашивал Филиппо.

В ответ маркиз вздыхал:

-Увы, я недостаточно для этого богат: ведь у меня ещё два брата, и если Богу будет угодно забрать меня к себе, вам, дети мои, придётся разделить с дядьями наследство Вашего деда!

-Когда я вырасту, то обязательно верну все наши земли! – настаивал мальчик.

-Если только тебе повезёт удачно жениться, как мне, Филиппо…

-Да уж, если бы не удачный брак сеньора Джулио, то его семья окончательно бы разорилась, - судачили знакомые.

-Вероятно, жена принесла ему большое приданое? – спрашивали менее сведущие.

-Отец донны Октавии, врач из Генуи, был действительно богат. Но дело не только в этом…

-А в чём?

-Когда сеньор Олдерико Джентиле переехал в Турин, его дочь как-то попалась на глаза нашему герцогу, который соблазнил её. Ну, а потом её выдали замуж за сеньора Джулио, получившего за это титул маркиза Сан-Дамиано и должность великого магистра двора.

-То-то, я смотрю, что старший сын маркиза Сан-Дамиано – прямо вылитый герцог!

Таким образом, разорившаяся семья д‘Алье снова возвысилась благодаря женитьбе Джулио Сан-Мартино на жертве похоти герцога Карла Эммануила I. В десять лет Филиппо стал рыцарем ордена Святых Маврикия и Лазаря, получив вместе с братьями военное образование. А в девятнадцать его приняли корнетом в полк Феличе Савойского, одного из бастардов Горячей башки, что позволило молодому человеку принять участие в осаде Генуи и Верруа.

С ранней юности он вёл распутную жизнь, и в двадцать лет вызвал на поединок графа Пареллу, своего родственника. Неизвестно, чем закончилась дуэль, но, по-видимому, она наделала много шума, потому что сеньор Джулио всерьёз задумался: что ему делать со своим непутёвым чадом? И тут маркиз вспомнил о Маурицио Савойском, давнем друге семьи. Таким образом, Филиппо срочно отправили в Рим к кардиналу, одному из самых известных меценатов своего времени. Молодой человек понравился Маурицио и был назначен в его свиту сначала пажом, а затем камер-юнкером. Таким образом, из военной обстановки он попал в среду интеллектуалов, окружавших кардинала, в число которых входил его дядя Лодовико д'Алье, посол герцога Савойского в Риме. Под их влиянием у него развился интерес к музыке, литературе, хореографии и другим искусствам. Вернувшись в Турин в 1627 году, он под псевдонимом «Филлиндо Константа» поступил в Академию Солинги. Тогда и началась его творческая деятельность: он развлекает гостей кардинала своими утончёнными стихами на латыни, итальянском и французском языках и ставит свой первый балет «Сила любви», выступая в этом деле учеником своего дяди. Таким образом, под влиянием этой культурной среды, от природы добрый, но задиристый Филиппо превратился в галантного кавалера, легко покоряющего людские сердца, и, особенно, женские.

К моменту встречи с королевской мадам его старший брат Октавиано носил титул маркиза Сан-Даммиано, младший, Франческо, был аббатом в Стаффарде, а сам Филиппо, владея незначительным состоянием, именовал себя маркизом д’Алье.

Возможно, именно кардинал Маурицио представил в Кераско своего протеже невестке. Та запомнила молодого пьемонтца и так охарактеризовала его в одном из своих писем:

-... приятный, красивый и остроумный человек; у него голова идеальной формы, гибкая и тонкая талия, он выглядел как 18-летний мальчик.

Ну, во-первых, в 1630 году Филиппо д’Алье уже стукнуло двадцать шесть лет, то есть, он был двумя годами старше Кристины. Но выглядел моложе своего возраста, вероятно, благодаря небольшому росту и стройной, подвижной фигуре. Судя по сохранившимся изображениям, у него был слегка удлинённый овал лица с правильными чертами, карими выразительными глазами, прямым и тонким носом и хорошо очерченным ртом. Тёмные волнистые волосы слегка касались его плеч, а подбородок был гладко выбрит. От своего покровителя-кардинала Филиппо также перенял привычку закидывать голову назад, что придавало ему задиристый вид. Но, главное, что привлекло в нём королевскую мадам – широкая эрудиция и пылкий темперамент, столь соответствующий её страстному характеру. Конечно, неотёсанный и наглый д’Эмери не шёл с ним ни в какое сравнение! После своей первой встречи Кристина и Филиппо уже никогда не теряли друг друга из виду.

Ну, а как же д’Алье мог не влюбиться в Кристину? Сохранился её портрет тех лет кисти анонимного автора, на котором она изображена в широкополой (мушкетёрской) шляпе с перьями и роскошном красном наряде с отложным прозрачным воротником, серебряными кружевными манжетами и украшениями из её любимого жемчуга и алмазов. Длинные золотистые локоны обрамляют её розовато-белое лицо, прозрачные глаза сияют, а на пухлых алых губах скользит лёгкая улыбка. Даже длинноватый нос, слегка вздёрнутый на конце, нисколько не умаляет её очарования.

Историк Габриэль де Мун так характеризует королевскую мадам:

-Пылкая и страстная… сколь в привязанностях, столь и в ненависти, вспыльчивая и необдуманная, очень склонная к фаворитизму, подчинявшаяся определённому влиянию вплоть до своего рода внушения, она была настоящей дочерью Медичи.

По утверждению некоторых сплетников, роман Кристины с Филиппо д’Алье начался там же, в Кераско. Под видом дружеской привязанности Кристина часто посещала дом маркизы Сан-Дамиано, его невестки, где могла общаться с любовником, избегая любопытных взглядов.

В честь заключения мира в Кераско были устроены великолепные празднества. Вот тут-то и пригодились таланты д’Алье. На суд придворных и гостей герцога был представлен его новый балет «Обитатели гор». Причём камер-юнкер кардинала Савойского одновременно выступил здесь художником по костюмам и декорациям, композитором, хореографом и автором стихов, которые декламировались по ходу представления.

Зрители были в восторге и Мазарини, который тоже подписал Кераскский договор, собираясь на официальную встречу с Ришельё, предложил маркизу поставить его балет в Париже. Французский двор и Людовик ХIII, сам сочинявший стихи и музыку (в том числе, к знаменитому Мерлезонскому балету), по достоинству оценили его талант.

В том же, 1630 году, Виктор Амадей I даровал Филиппо должность сначала лейтенанта, затем - знаменосца своей личной гвардии, а Кристина – своё сердце.

-Филиппо видел не принцессу, а женщину и чувствовал себя несчастным, потому что та женщина, к которой он испытывал очень сильное влечение, также была его сувереном, и, как у хорошего солдата, его преданность герцогу была бесспорной, - пишет итальянская писательница Рената Стоиса Комольо в своей книге «Первая королевская мадам».

Их встречи продолжились в замке Валентино, который по форме и обстановке напоминал резиденции знати во Франции. Комплекс был выстроен вокруг большого трёхэтажного корпуса, стоящего параллельно берегу, центральная часть которого была обрамлена колоннами. Отсюда открывался великолепный вид на реку По и холмы. В комнатах на втором этаже до сих пор сохранилось убранство XVII века: фрески и белая или позолоченная лепнина. В центральном холле же изображена династическая история савойских герцогов, связанных родственными узами с французскими королями.

Что касается названия самого замка то, согласно некоторым историческим источникам, оно произошло от обычая 14 февраля устраивать в парке на берегу реки По галантный праздник («Валентино»), где каждая дама избирала себе рыцаря. Кристина собирала там избранное общество. В число её самых преданных кавалеров входили пожилой феррарец Гвидо де Вилья, один из лучших генералов на службе савойской армии, Феличе Савойский, губернатор Ниццы, а затем – Савойи, который был чуть постарше Кристины, и молодой маркиз Карло ди Пьянецца, сын Матильды Савойской, статс-дамы герцогини. Однако она выбирала своим «Валентином» только Филиппо д’Алье, который позже внёс свою лепту в обстановку замка, о чём свидетельствуют алхимические и цветочные элементы декора его работы, а также названия помещений: «Комната роз», «Комната лилий», «Цветочный кабинет» и т.д.

Встреча с королевской мадам круто изменила судьбу среднего сына маркиза Сан-Даммиано. Двадцатишестилетний дворянин отказался от блестящей военной карьеры и выгодного брака, чтобы оставаться в её тени. Таким образом, он посвятил Кристине свою жизнь. А когда 14 сентября 1632 года у герцогской четы родился долгожданный наследник Франциск Гиацинт, при дворе начали шептаться:

-Наверняка отец принца – д’Алье.

-Да, недаром ребёнку дали такое имя. Ведь любовник королевской мадам очень трепетно относится к цветам!

Однако Виктор Амадей I был уверен в своём отцовстве: за годы семейной жизни он привязался к жене, а убедительные победы французов в Пьемонте, похоже, усилили его любовь. Кроме Франциска Гиацинта, Кристина в последующие четыре года произвела на свет ещё четырёх детей: Карла Эммануила, Маргариту Виоланту и двух близнецов Генриетту Аделаиду и Екатерину Беатрису! Причём все они выжили, кроме последней девочки.

После появления наследника влияние королевской мадам на мужа значительно выросло. Не довольствуясь титулом герцогини Савойской, она уговорила Виктора Амадея объявить себя королём Кипра, на что тот имел право как потомок кипрской принцессы Анны де Лузиньян, хотя этот остров уже давно был захвачен турками. В результате герцога Савойского в Европе прозвали «королём без королевства». Зато его супруга теперь гордо подписывалась: «Кристина Французская, герцогиня Савойи, королева Кипра». На одном из своих портретов она сидит в кресле и держит в правой руке корону из жемчуга. Теперь все должны были обращаться к герцогине и её мужу не иначе, как «Ваше Королевское Высочество».

Впрочем, Виктор Амадей, кажется, был готов исполнить любую просьбу жены. В частности, он назначил женщину, итальянку Джованну Гарцони, своей придворной художницей, что до того в Савойе было делом неслыханным. Ещё в 1628 году Кристина написала Лодовико д’Алье в Рим, чтобы тот поспособствовал «её приезду сюда как можно скорее и наверняка», приложив к письму паспорт и сто двойных пистолей для расходов на поездку. Однако известно, что Гарцони жила при савойском дворе в 1632 – 1637 годах. В этот период она создала, на мой взгляд, лучший портрет Виктора Амадея I, кстати, одетого по французской моде.

Когда в 1632 году, согласно Кераскскому договору, Лев Сузский передал Пинероло французам, это вызвало недовольство в Пьемонте. К недовольным присоединились и братья герцога, заявившие, что Виктор Амадей предал политику их отца. Принц Кариньяно удалился в Шамбери и оттуда подстрекал кардинала бежать вместе из Савойи. Томас был обижен на старшего брата и разочарован тем, что Виктор Амадей не разделил с ним власть, а Маурицио обижался на Кристину из-за своего протеже, занявшего его место в её сердце.

В марте 1633 года Ришельё снова отправил д’Эмери в Пьемонт с двумя миссиями: во-первых, посетить Пинероло и Казале, а, во-вторых, предложить Виктору Амадею обменять их на Монферрато. Но так как герцог предпочёл синицу в руках, в мае агент кардинала вернулся в Париж.

В конце концов, принц Кариньяно первый покинул Шамбери, о чём 17 апреля 1634 года сообщила мужу Кристина:

-…сегодня ко мне пришёл английский агент, который сказал мне, что с принцем Томасом обошлись так плохо, что ему ничего не оставалось, как уйти в отставку, и что причиной этого были Ваши министры… и что он считает, что принц Томас отправился к императору...

В действительности, Томас отбыл во Фландрию. Якобы, выехав на охоту, он добрался в конце марта до Тононы, где простился с семьёй, которую отправил в Милан, а сам через Бургундию 20 апреля прибыл в Брюссель и вскоре стал командующим испанской армии.

В том же году знаменитый фламандский художник Антонис Ван Дейк написал его конный портрет. Сидя верхом на вздыбленном белом жеребце, принц правой рукой, в которой держит подзорную трубу, указывает в сторону сражения на заднем плане. Грозный взгляд, искоса обращённый на зрителя, и хмурое выражение лица должны были свидетельствовать о том, что здесь изображён великий полководец. Но одутловатые щёки кирпичного цвета выдают в Томасе завзятого гуляку. Кстати, испанцы, не слишком доверявшие принцу, потребовали, чтобы он отправил свою жену и детей в Мадрид в качестве заложников. Вслед за братом Маурицио уехал в Рим и объявил, что отныне будет защищать перед Святым Престолом интересы Испании, а не Франции. В ответ рассерженный Виктор Амадей конфисковал владения своих братьев. Однако Кристина знала о влиянии кардинала Савойского в римской курии, и, не желая окончательно порывать с ним, время от времени вела с деверем переписку. Томас тоже продолжал тайно писать старшему брату. Так, желая оправдать своё предательство, он утверждал, что причиной его бегства было «стремление защититься от угнетения, насилия и злой воли Ришельё».

Постепенно Пьемонт восстанавливался от бедствий, связанных с эпидемией и военными действиями. В 30-е годы ХVII века увеличилось количество заключённых браков в Турине, хотя ещё долгие годы численность населения не могла достигнуть уровня 1629 года. Подобно отцу, Виктор Амадей I начал расширять территорию столицы на восток. В 1632 году он и Кристина выделили религиозному ордену святого Франциска Паолийского для строительства монастыря и церкви большой участок земли вдоль «дороги ла-Шо». На их высокое покровительство указывал герб с савойским крестом и французскими лилиями на фасаде нового храма. Кроме того, спустя три года, Кристина, будучи набожной по натуре, вызвала из Лотарингии монахинь-кармелиток, временно размещённых в доме ордена Святых Маврикия и Лазаря. Со временем для них тоже была построена обитель.

При савойском дворе снова начали устраиваться представления и празднества, причём организатором большинства из них был Филиппо д'Алье. Особенно же ему удавались балеты, по которым он не имел себе соперников в Европе того времени. Как известно, в придворных балетах чередовались актёрское мастерство, танцы, музыка и пение, и в них принимали участие члены герцогской семьи и савойской аристократии. Причём декорациями им служили парки и сады загородных резиденций герцога с апельсиновыми и лимонными деревьями, где также буйно цвели нарциссы, гиацинты, ирисы, анемоны, тюльпаны и, конечно, лилии, которые привезли из Королевского сада в Париже. С 1626 по 1662 год, с первого балета «Сила любви» до последнего – «Розы Киприды», любовником Кристины было создано 27 подобных произведений и организовано 6 придворных празднеств, не считая конных представлений и каруселей.

Лионский иезуит Клод Франсуа Менестрие, знаменитый музыковед и теоретик танцев, живший в ХVII веке, так отзывался о Филиппо:

-Идеальный рыцарь, глубокий знаток истории, античной политики и прекрасного письма, отличный сочинитель латинских, итальянских и французских стихов, он играл на всех видах инструментов и сочинял музыку.

Даже в пресыщенную эпоху барокко д'Алье умел удивлять.

Кристина была щедра к своему любовнику, хотя он никогда ничего не просил у неё. Филиппо был небогат, ему пришлось разделить отцовское наследство со своими братьями Оттавиано и Франческо и двумя дядьями, Лодовико и Манфредо д’Алье. Но уже с 1636 года Филиппо начал покупать земли возле старого замка в Алье, желая восстановить своё родовое поместье – «маленькое королевство». Кроме того, он получил от короля Людовика ХIII, благодаря своей любовнице, титул графа де Понта. Его любимый дядя Лодовико тоже стал графом и послом в Париже, а другой дядя, Манфредо, был назначен губернатором Кивассо.

Пока его жена развлекалась, Виктор Амадей I пытался укрепить небольшую армию, доставшуюся ему от отца и изрядно потрёпанную войнами за Монферратское и Мантуанское наследство. Однако для набора наёмных войск у него не было достаточно денег. Тогда герцог приказал модернизировать артиллерию, которая стала одной из самых впечатляющих в Европе, в том числе благодаря открытию специальной школы для артиллеристов. За семь лет своего правления Виктор Амадей всё-таки сумел собрать под своей рукой 20 000 человек.

Тем временем ситуация в Европе снова обострилась.

-Занятие французами Пинероло, - заметил испанский король Филипп IV, зять Кристины, - уже достаточный повод для войны.

Желая предотвратить её, римский папа в августе 1634 года отправил Мазарини во Францию.

-В Турине он провёл приятные дни в компании герцогини Кристины, - пишет в своей книге «Мазарини: кризис абсолютизма во Франции» писатель Джеффри Трежер.

От французского посла Абеля Сервьена, своего друга, Джулио знал о романе королевской мадам. При этом Мазарини был настроен к любовникам более благожелательно, чем Ришельё, который боялся, что Филиппо д’Алье вкупе с отцом Пьетро Моно и кардиналом Маурицио уговорит Кристину и её мужа разорвать союз с Францией.

Правда, когда Виктор Амадей рассказал ему о своих планах завоевания Кипра с помошью папы, Мазарини был шокирован, а когда королевская мадам попросила его использовать своё влияние в Риме, чтобы продвинуть родственников д’Алье, то и уязвлён. Впрочем, Джулио удалось отделаться обещаниями, о чём он сообщил Сервьену:

-Нужно польстить хитрым людям, если нельзя избавиться от них.

Наконец, добравшись до Франции, Мазарини во время беседы с кардиналом Ришельё поднял вопрос о мире.

-Его Преосвященство вспылил, - вспоминал итальянец, - и резко ответил, что я ухаживаю за миром, как будто это дама моих мечтаний и, сжав мою руку, завершил: «Вы ещё не покидаете Францию».

Впрочем, вину за нарушение мира можно скорее возложить на брата Кристины, чем на Ришельё.

Арест в марте 1635 года испанцами электора Трира, находившегося под защитой французской короны, сильно задел Людовика XIII. 26 мая 1635 года герольды от имени французского короля на Большой площади в Брюсселе объявили войну Испании. Ришельё смирился с этим, как с неизбежностью, хотя и не разделял энтузиазма своего господина. Таким образом, миссия Мазарини потерпела неудачу.

На следующий день французская армия, переправившись через реку Маас возле Льежа, чтобы соединиться с голландцами, наткнулась на испанцев во главе с принцем Томасом Савойским и разбила их под Авеном. Но когда французы начали грабить местное население, то неожиданно получили решительный отпор. Остатки армии пришлось срочно эвакуировать из Голландии в порт Кале.

Желая обеспечить надёжный тыл на юге, Ришельё ещё в начале 1635 года снова отправил д’Эмери (на смену Сервьену) в Турин наблюдать за Виктором Амедеем. Кроме того, он решил воспользоваться услугами Мазарини и приказал, чтобы корреспонденция французского посла в Турине была доступна для него. Долгое время Джулио тщательно выстраивал свои отношения с Кристиной и её миролюбивым мужем. Именно ему в значительной степени кардинал был обязан тем, что герцог согласился на открытый союз с Францией. Взамен Ришельё пообещал, что поможет Савойе присоединить Ломбардию, находившуюся под властью испанцев. Заручившись покровительством кардинала, Виктор Амадей попытался создать антииспанскую лигу в Италии. 11 июля 1635 года в Риволи Франция заключила договор с Савойей, к которому присоединились также Парма, Модена и Мантуя.

Гораздо труднее оказалось гарантировать сотрудничество между савойскими и французскими военачальниками. Согласно договору в Риволи, верховное командование союзной армии, в отстутсвии короля, должно было быть доверено Виктору Амадею I. Но командующий французскими войсками маршал Креки, прибывший в Италию, не хотел подчиняться герцогу Савойскому. Этот факт вызвал трения между ними, когда дело дошло до составления плана военных действий. В ответ на предложения Креки супруг Кристины ответил:

-Я хочу сохранить свободу действий.

Однако маршалу удалось настоять на своём и в конце лета 1635 года французы и пьемонтцы отправились осаждать Валенсию. Осада оказалась неудачной из-за соперничества Креки и герцога, а также из-за большого числа дезертиров. Валенсии удалось получить подкрепления, и спустя пятьдесят дней осада была снята.

Таким образом, поход на Милан окончился ничем, и Виктор Амадей пригрозил выходом из коалиции.

Если франко-испанская война навсегда разлучила Елизавету с её братьями и сёстрами, то Кристина и Генриетта Мария в это время установли прочную связь, которая продлилась до конца их жизни. Обе сестры регулярно вели переписку, называя друг друга «моё дорогое сердце», посылая подарки и давая политические советы. В свой черёд, Виктор Амадей и английский король Карл I Стюарт обменялись мнениями по поводу этой новой войны. Герцог Савойский желал создать нейтральную лигу, состоящую из итальянских государств и гарантированную папой и Англией. Поэтому Кристина попросила свою младшую сестру и зятя поддержать этот проект, на что Генриетта Мария ответила:

-Я только что получила одно из Ваших писем, где Вы умоляете меня поспособствовать миру. Уверяю Вас, что это будет сделано от всего моего сердца и я уверена, что Королевский монсеньор (Карл I) приложит все усилия, какие только сможет, а для меня достаточно одной Вашей просьбы, чтобы заставить меня делать всё, что Вы пожелаете.

Семейное и политическое очень тесно переплетено в этих переписке. Генриетта постоянно подтверждает своей сестре, что у неё «нет более страстного желания, чем поддерживать взаимопонимание между (ними) двумя», хотя Ришельё убеждает её присоединиться к мнению её брата, который хочет, чтобы Англия и Савойя объявили себя его союзниками.

В настоящее время в Галерее Савойи в Турине можно любоваться прекрасными портретами членов семьи Стюартов кисти Ван Дейка, присланными английской королевой. В свой черёд, герцогиня Савойская отправила ей изображения своих детей. Конечно, туринский двор не мог соперничать в роскоши с двором Людовика ХIII, брата Кристины, или двором Филиппа IV, её зятя. Однако королевская мадам делала всё возможное, чтобы не уступить в великолепии хотя бы английскому двору. Несмотря на это культурное соперничество с Генриеттой Марией, она на протяжении всей своей жизни поддерживала активную переписку с сестрой, свидетельствующую об их близких отношениях.

Узнав о том, что кардинал Маурицио прибыл в Париж прозондировать почву, Кристина радостно пишет ему 24 февраля 1636 года:

-… мне было очень приятно освежить в Вашей памяти ту привязанность, которую я испытываю к Вам, чтобы это побудило Вас вспомнить обо мне и продолжить Вашу; я не сомневаюсь, что, демонстрация Вашей привязанности к Франции… принесёт только хорошие результаты. Мне очень приятно осознавать радость, которую испытал весь двор от Вашего первого визита, ибо Вы настолько вежливы, что умеете завоевывать сердца тех, кого хотите. Всё это следует приписывать только Вашим заслугам и тому, как Вы вели себя в других случаях, оставив о себе такую нежную память…

Но какую бы «нежную память» не оставил после себя Маурицио, сердце Кристины по-прежнему принадлежало только Филиппо д’Алье. Тем более, что, несмотря на посещение французского двора, кардинал Савойский выбрал в том же году имперское подданство. В отношении же Томаса, сохранявшего верность испанцам, королевская мадам была настроена менее благожелательно, как видно из её письма мужу от 21 мая:

-Вы получили известия, которые я послала Вам вчера: Вы видите добрую волю испанцев и то, что принц Томас ставит Вас в невыгодное положение. Это значит, что не следует его раздражать, но я не принимала бы это так близко к сердцу, если бы только, проявив некоторую сдержанность в своих действиях, Вы берегли бы себя, что является целью, которую я преследую во всём.

По приказу Людовика ХIII командование армией вместе с герцогом Савойским принял другой маршал, Жан де Туара, но 14 июля 1636 года во время штурма крепости Фонтането-д'Агонья он был убит выстрелом из аркебузы. Тело доставили в Турин, где Кристина устроила пышные похороны в присутствии всего двора и сената.

Тем временем в Нидерландах Томас Савойский снова собрал свои войска и вторгся во Францию. Но вместо того, чтобы идти сразу на Париж, он осадил крепость Корби в Пикардии и 15 августа трусливый комендант открыл ему ворота. С началом сентября армия Томаса снова перешла в наступление, однако ей навстречу из Бургундии выступил французский полководец принц Конде, а тут ещё Сона разлилась, затопив позиции и артиллерию захватчиков. Во главе своих солдат Томас поспешил перебраться обратно через реку, а 14 ноября французы освободили Корби.

Военные действия Виктора Амадея I в 1636 – 1637 годах были немногим успешнее, чем у его младшего брата. Ришельё убедил герцога снова начать наступление на Милан. Первой выступила французская армия во главе с Креки, но под Торвенто была остановлена более многочисленной испанской армией под командованием маркиза Леганеса, губернатора Милана. На помощь 22 июня 1636 года поспешил Виктор Амадей. Боевые действия начались в восемь часов утра, обе армии окопались и началась перестрелка, длившаяся до захода солнца. Ночью испанцы отступили, что герцог Савойский и маршал, чьи силы были истощены, сочли «чудом». Тем не менее, в этой битве было достигнуто немного и вторжение в Ломбардию снова обернулось провалом.

В следующем году испанцы во главе с маркизом Леганесом перешли в наступление, но франко-савойской армии удалось разбить их 8 сентября 1637 года при деревне Момбальдоне неподалёку от Турина. Однако 22 сентября умер мантуанский герцог Карл I Гонзага, а вскоре за ним последовал и Виктор Амадей I.

Вечером 25 сентября Креки устроил в своём лагере роскошный пир, на который пригласил герцога Савойского. Последнего сопровождали командующий савойской пехотой Аугусто Манфредо Скалья, граф ди Верруа, и маркиз Гвидо Вилья, генерал-лейтенант от кавалерии. Однако после обильной трапезы многие из гостей почувствовали себя плохо. Виктора Амадея в тяжёлом состоянии перевезли в Верчелли. Когда весть об этом дошла до Турина, Кристина, подхватившая атипичную пневмонию, превозмогла себя и отправилась к мужу.

4 октября Филиппо д’Алье написал своему другу Феличе Савойскому о смерти командира пехоты:

-Я хочу сообщить Вашему Сиятельству, что сеньор граф Верруа боролся в течение семи дней с терзавшей его лихорадкой, соединённой с эпилептическими припадками, но, в конце концов, уступил силе зла после того, как получил Святое Причастие, отдав душу свою Создателю в два часа ночи, и этот несчастный случай ужаснул весь двор и ввергнул Королевскую мадам в ярость… Потеря была большой, но болезнь Его Королевского Высочества (Виктора Амадея) не позволила нам проявить в связи с этим больше чувств, как пристало; вчера Его Королевское Высочество чувствовал себя несколько лучше, но сегодня утром врачи после того, как увидели его сухой и вялый язык, вышли с плачем… наполнив весь двор слезами и скорбью.

О том, что происходило в Верчелли во время болезни герцога Савойского и после его смерти хорошо известно также из переписки д’Эмери с Ришельё. Французкий посол сообщает, что договорился с врачами, чтобы они не напоминали умирающему Виктору Амадею об исповеди. Ибо её можно было считать своего рода духовным завещанием, а умирающий мог выразить желание лишить Кристину опекунства над детьми, что было невыгодно французам. Впрочем, герцог Савойский всё равно был без сознания практически до самого конца. Духовник Брульи по настоянию д’Эмери спросил у мужа Кристины:

-Не собирается ли Ваше Королевское Высочество назначить опекуншей Вашего сына герцогиню?

-Мы хотели, чтобы он сказал по-итальянски: «Да», - признаётся д’Эмери, - но хотя это был скорее вздох, чем ответ, нам представилась возможность составить его завещание, подписанное девятью главными лицами указанного двора, и, таким образом, оно считается подлинным в указанной стране.

Таким образом, этот акт, подписанный девятью свидетелями, послужил основанием для регентства королевской мадам.

7 октября 1637 года Виктор Амадей I скончался в возрасте пятидесяти лет на руках у жены. С его смертью антигабсбургская коалиция в Северной Италии окончательно распалась.

Глава 5 ВОЙНА ЗЯТЬЁВ

Виктор Амадей I был похоронен в часовне собора Дуомо ди Верчелли.

-Умирая, - пишет один из его биографов, - он оставил французов в Пьемонте, истощённый народ, войну с Испанией, двух братьев и сестру (Маргариту), тесно связанных с врагом, свою жену Кристину Французскую, женщину, наделённую высоким духом и, одновременно, легкомысленную…

Историки до сих пор не сошлись во мнении, отчего умер Виктор Амадей. Указывали, что симптомы болезни скончавшегося ранее графа ди Верруа были похожи на малярийную лихорадку, свирепствовавшую в армии. Большинство исследователей сходятся на пищевом отравлении, а некоторые кивают на испанцев, якобы, подославших некоего иезуита, подсыпавшего в еду герцога яд. Но современники, по словам писательницы Джеммы Джованнини, думали иначе:

-…смерть, столь внезапная и таинственная, вызвала подозрения в отравлении, организованном Ришельё, который, желая полностью подчинить Пьемонт, видел в нём (Викторе Амадее) препятствие.

Тем не менее, в тот момент французам, вроде, была невыгодна смерть герцога Савойского. Война с Испанией была в самом разгаре и потеря союзника, недавно одержавшего столь блестящую победу при Момбальдене, просто не укладывалась в рамки политики Ришельё. Кстати, в своих мемуарах он похвалил Виктора Амадея, этого «доброго принца, который заботился о хорошем управлении и облегчении своих народов также, как его предшественник пренебрегал ими».

Но многие считали, что кардиналу легче было держать под контролем Кристину, француженку по духу и рождению, чем её мужа, и он надеялся сделать правителя Савойи если не подданным, то, по крайней мере, вассалом Франции, чтобы с его помощью изгнать испанцев из Италии и подчинить себе весь полуостров. Реализовать этот проект Ришельё рассчитывал через Мишеля д’Эмери, который был слепым инструментом в его руках.

Королевская мадам, как видно из её портретов того времени, одела траур по французской моде: чёрное платье с белым отложным воротником и серебряными кружевными манжетами, и широкополая шляпа с прозрачной вуалью. Но, француженка по духу, он не желала ни с кем делиться властью, даже со своим братом-королём. Из-за чего в письмах д’Эмери в период её первого регентства она фигурирует как «Безумная». А фаворита Кристины, который поддерживал её, наглый посол именует сумасшедшим, как и отца Моно.

Когда посол и маршал Креки явились к королевской мадам, чтобы обеспечить подчинение герцогства Франции, она, подобно покойному мужу, решительно ответила:

-Я хочу сохранить свободу!

Тогда д’Эмери начал переговоры с приближёнными Кристины о формировании нового правительства, одновременно склоняя их на сторону Франции. В том числе, он пообщался и с фаворитом королевской мадам:

-В ту же ночь мы случайно встретились с графом Филиппо и провели вместе пять или шесть часов. Я считаю его сумасшедшим, потому что он заинтересован в том, чтобы в корне изменить ход дел, но я тоже готов на всё и мне не составит большого труда убедить его, так как он сказал, что полностью отдаёт себя под покровительство короля и Вашего Святейшества…

В отличие от графа, духовник Кристины выступал за союз с испанцами:

-Он (Моно) предлагает, чтобы Безуманая отдала часть своего наследства испанскому королю, кузену её мужа. Я возражаю против этого…

Однако клеврет Ришельё недооценил Филиппо д’Алье и других пьемонтцев, преданных королевской мадам. Как только распространились слухи, будто французы хотят захватить город, чтобы держать под контролем вдову и детей герцога, ополченцам Пьемонта был отдан приказ занять Верчелли.

-Не успел господин Савойский умереть, как через час после того мы увидели весь этот город во всеоружии, - жаловался д’Эмери кардиналу.

Так что маршал де Креки был вынужден на следующий день с войсками уйти в Кераско.

Прямо в замке Верчелли в качестве регентши Кристина приняла присягу местных судей, чиновников и воинского отряда, после чего в сопровождении конницы отправилась в Турин. Несколько дней спустя в столице сенат Пьемонта официально объявил Кристину законной опекуншей пятилетнего герцога Франциска Гиацинта и регентшей Савойского государства, выразив надежду, «что под её регентством и защитой Его Величества короля Франции страна будет наслаждаться миром и счастьем».

19 октября 1637 года она даёт инструкции маркизу Сен-Морисо, савойскому послу в Париже:

-Вы прекрасно знаете, что спасение этого государства зависит от того, как Франция поведёт себя... На первой аудиенции, которую Вы получите у короля, когда он пожелает узнать о состоянии, в котором мы находимся с детьми, мы хотим, чтобы все знали, что их отец умер, пожертвовав своей жизнью ради службы королю, моему брату… Чтобы все знали, что, приняв регентство в государстве чрезвычайно разрушенном, мы постараемся сделать его более счастливым и процветающим, чем когда-либо, в надежде на поддержку наших прекрасных братьев и привязанность королев, наших сестёр…

В то же время Кристина пытается доказать, что герцогство Савойское больше не в состоянии принимать участие в войне:

-Как бы там ни было, господин кардинал может быть уверен, что мы всегда будем служить королю, моему брату. Хотя даже покойный Его Королевское Высочество (Виктор Амадей) не чаял продержаться дольше, видя свои дела в столь плачевном состоянии, уничтоженную границу, не зная, где найти средства для содержания войск, необходимых гарнизонам… Папа и все итальянские князья с радостью проявят к этому (к миру) интерес; испанцы тоже желают этого, потому что боятся, что мы передадим эти владения в руки французов, и они уже тайно дали понять, что не будут предпринимать никаких вторжений со своей стороны, если мы оставим их в покое.

Испанцы поддерживали с Кристиной тайные отношения через своих агентов, среди которых был первый генерал ордена капуцинов Джованни Монкальери. А обещание не беспокоить Пьемонт, если Кристина воздержится от помощи французов, принадлежало хитроумному и расчётливому маркизу Леганесу, губернатору Милана.

В ответ Людовик ХIII выразил сестре свои соболезнования и заявил, что поддержит её регентство:

-Не сомневайтесь, что я использую всё, что зависит от моей власти, для того, чтобы позаботиться о благе моего племянника герцога Савойского, не делая различий между Вашими интересами и моими.

Затем тон его становится жёстче, и он напоминает Кристине, что теперь она должна выбрать его сторону. Он также убеждает её не соглашаться на возвращение её деверьёв и золовок, уехавших к Маурицио в Рим.

Что касается внутренней политики, то Кристина оставила на прежних постах почти всех чиновников, служивших её мужу. А помогать ей править должен был узкий Государственный совет, куда вошли первый государственный секретарь Джованни Каррон, маркиз Сен-Томасо; Карло Эммануил ди Симиана, маркиз Пьянецца; маркиз Гвидо Вилья, выживший после памятного обеда у Креки; отец Моно; граф Лодовико д’Алье; и, конечно, Филиппо д’Алье. Едва он вышел из тени, и Кристина перестал скрывать свою любовь к нему, как сразу зазвучали обвинения в том, что любовникам была выгодна смерть Виктора Амадея. Но королевская мадам, как известно, не обращала внимания на сплетни.

Кристине стукнул почти тридцать один год, когда в расцвете жизненных сил и умственной деятельности она пришла к власти. Но, несмотря на всю её проницательность, у регентши ещё не было достаточно опыта в дипломатической игре, и Ришельё решил воспользоваться этим, чтобы не допустить возвращения двух братьев Виктора Амадея I в Савойю.

Между тем Маурицио уже добрался до Савоны и отправил к Кристине аббата Солдати, который должен был передать ей следующее:

-Я считаю своим единственным и величайшим счастьем через мои очень скромные услуги засвидетельствовать мою преданность и страсть, которые я испытываю к Вашему Королевскому Высочеству и Вашим детям.

Как писал один историк, «возможно, у него появилась надежда жениться на невестке».

Отец Моно посоветовал Кристине принять зятя. Но королевская мадам не послушалась своего духовника, так как д’Эмери намекнул ей, что Маурицио хочет отнять у неё власть и что она вправе арестовать его. Однако Кристина ограничилась тем, что попросила деверя покинуть Савойю, присовокупив:

-Я не могу поступить иначе, чтобы не навредить Его Королевскому Высочеству (Франциску Гиацинту) и благосостоянию моего дома и государства.

На обратном пути кардинал Савойский на некоторое время задержался в Генуе, ожидая возвращения аббата Солдати. После чего, пылая праведным гневом из-за того, что его «изгнали из его собственного дома», Маурицио попросил испанцев о защите своих прав. Когда-то влюблённый в Кристину, теперь он объявил, что она была неверна своему мужу. Тем не менее, мадридский двор не внял просьбе кардинала, подозревая в нём тайного сторонника Франции.

В свой черёд принц Томас, который не мог покинуть Фландрию из-за своих военных обязательств перед испанцами, пригрозил невестке:

-Если мой брат войдёт в состав правительства, я не сдвинусь с места. В противном же случае я освобожу Ваше Королевское Высочество от обязанностей регентши, а государство – от французов!

Так как Томас пока не смог выполнить свою угрозу, Маурицио пришлось вернуться в Рим, в то время как в Пьемонте французские агенты сделали всё возможное, чтобы изолировать их сторонников. Д’Эмери раздавал пенсии и церковные льготы главным министрам и другим влиятельным лицам и предлагал выгодные браки во Франции их детям. Однако, несмотря на то, что она была сестрой Людовика ХIII, Кристина даже в самые трудные времена стремилась сохранить личную независимость. Поэтому, дабы противостоять давлению Ришельё, королевская мадам опиралась на Филиппо д’Алье и отца Пьетро Моно.

-Первый, - писал Сибрарио, - владел её сердцем; второй – умом, и оба настаивали, чтобы она занималась политикой.

Характеризуя отца Моно в своей книге «Регентство Кристины Савойской», Августо Баццони, итальянский историк ХIХ века, отмечает, что, дорвавшись до власти, тот сильно изменился:

-…его мягкие манеры стали решительными и властными, его обращение было милым, но твёрдым и он не видел препятствий: наконец, обстановка сделала его совершенным рыцарем, которому скорее подходит кольчуга, чем сутана.

Д’Эмери доносил Ришельё в Париж, что Кристина и её духовник всегда готовы «напугать испанцев французами, а французов – испанцами». И злобно добавил по поводу отца Моно:

-Без него мы были бы хозяевами двора и страны.

В свой черёд, Ришельё затаил неприязнь к иезуиту ещё с 1625 года, когда французы впервые вторглись в Савойю. Отец Моно написал сатиру на кардинала, который этого не забыл. Позже, когда Кристина отправила его в Париж с целью добиться королевского титула для себя и мужа, отец Моно вступил в сговор с королевским духовником отцом Косеном, чтобы добиться отставки кардинала. Однако уже после его отъезда савойский посол Сен-Морисо проговорился об этом заговоре Ришельё.

В частной беседе д’Эмери предупредил отца Моно:

-В Ваших интересах перейти на сторону Франции, ибо в противном случае Вы можете потерять благосклонность мадам Кристины, и тогда Вас никто не спасёт…

Иезуит ответил:

-Мне даже не приходила в голову другая мысль, чтобы не быть вместе с Его Преосвященством…

После чего написал Ришельё почтительное письмо, предлагая свои услуги. Но кардинал не поверил иезуиту, который всё время был настороже, опасаясь «кинжала или яда».

Ришельё решил перейти к жёстким мерам и предложил д’Эмери убедить Кристину арестовать своего духовника или позволить это сделать французам от имени её брата-короля. Однако посол, зная королевскую мадам, счёл это невозможным и придумал хитроумный план: пусть регентша отправит отца Моно во Францию посоветоваться с кардиналом, что делать в непредвиденных обстоятельствах. А там Ришельё сможет спокойно арестовать его. Д’Эмери удалось перетянуть на свою сторону Филиппо д’Альё, сгустив краски об интригах иезуита в Париже. На мой взгляд, неприязнь графа к духовнику Кристины объяснялась не только тем, что они были политическими противниками. Скорее всего, отец Моно не одобрял связь королевской мадам с ним, и, возможно, настраивал её против любовника. Иначе как объяснить, почему миролюбивый Филиппо, который старался сохранять хорошие отношения со всеми, сыграл роковую роль в судьбе иезуита?

Кристина нехотя поддалась на уговоры своего фаворита и д’Эмери, но потом рассказала всё своему канцлеру, который предупредил Моно.

-Я не хочу видеть больше ни Франции, ни кардинала, разве что только на портрете, - заявил иезуит. - Пусть мадам лучше заключит меня в тюрьму, чем отправит к нему.

Когда же Филиппо д’Альё упрекнул любовницу в болтливости, та запальчиво ответила:

-У Вас недостаточно ума, чтобы судить об этом!

Совесть не позволяла Кристине предать верного ей человека даже несмотря на уговоры любовника. Это была их первая большая ссора.

-Будучи хозяйкой в своих владениях, я свободна действовать по собственному разумению и могу решить сама, какая партия мне может быть более полезной: короля или отца-иезуита! – написала она также маркизу Сен-Морисо.

В гневе, по словам д’Эмери, она была готова «отказаться от всего французского» и даже изгнать своих немногих французских слуг. Но Ришельё продолжал настаивать, и Филиппо д’Алье, выступавший за союз с Францией, тоже.

-Ваши министры должны обладасть двумя качествами: первое - это любить Вас и Ваших детей, а второе – служить Вашим братьям! – напоследок обозначил свою позицию фаворит Кристины, прежде чем удалиться в Казале, где савойские войска встали на зимние квартиры.

14 декабря в Турин вернулся Лодовико д’Альё, который, желая решить дело миром, предложил регентше назанчить Моно епископом Женевским. Но королевская мадам колебалась, хотя и написала с иронией одному из друзей Филиппо д’Альё:

-Барон, если тебе придётся призвать святую Кристину, не смей обращаться к святому Игнатию (основатель ордена иезуитов)!

Тем временем Моно не дремал и передал Кристине предложение Леганеса: испанцы будут сохранять нейтралитет, если французы уйдут из Савойи. Вскоре Филиппо д’Альё сообщил д’Эмери, что регентша собирается отправить в Париж своего посла, который должен выступить в защиту иезуита. Кроме того, она попросила своего фаворита посодействовать этой миссии, однако тот наотрез отказался. Тем не менее, Кристина написала Ришельё, что не может отказаться от «такого хорошего и старого слуги», как Моно. После чего вызвала к себе д’Эмери и начала обвинять его в том, что это он возбудил всеобщее недовольство против иезуита. Тем временем Ришельё в Париже довёл до сведения её посланника, что союз с Францией может быть сохранён только ценой изгнания Моно. 22 февраля 1638 года на засединии Государственного совета в Турине иезуит потерпел поражение, когда предложил принять план Леганеса.

-…он понял, что час поражения пробил, - написал с торжеством д’Эмери кардиналу. – И похож на человека, которого облаяли.

Тогда Моно попросил разрешения удалиться в иезуитсткий колледж в Турине или в свой загородный дом в Кунео. Со слезами на глазах регентша в конце февраля приказала ему ехать в Кунео.

-Чтобы доставить Вам удовольствие, - сообщила она спустя два дня Ришельё, - я согласилась лишиться самого старого слуги, который был у меня среди всех моих подданных…

Прежде, чем отправиться в изгнание, иезуит «в сапогах» наветил Филиппо д’Альё, чтобы дать ему дружеский совет: никогда не посещать Францию. Неизвестно, как воспринял его совет граф, но слова Моно оказались пророческими.

Что же касается д’Эмери, то теперь он приступил ко второй части своего плана, о чём написал Ришельё ещё 24 февраля:

-Я очень близок к завершению двух наиболее важных дел, которые у нас есть при этом дворе: первое – это отстранение отца Моно, второе – продолжение мирного договора.

Чтобы убедить Кристину продлить Риволийский договор с Францией, посол выступил со специальной речью перед Государственным советом. Однако советники регентши попросили время, желая обдумать его предложения. Но в тот день, когда д’Эмери должен был узнать решение Совета, пришла весть о вторжении испанцев.

После смерти Виктора Амадея I маркиз Леганес, видя, что мирные переговоры с регентшей ни к чему не ведут, решил возобновить военные действия. Ещё в 1635 году французы построили крепость Верчелли в Пьемонте и захватили крепость Бреме в Ломбардии. Теперь же, весной 1638 года, испанский полководец решил отобрать их. Он начал с Бреме, достаточно сильной крепости с многочисленным гарнизоном. Командующий французской армией маршал де Креки попытался снять осаду, но был убит случайным выстрелом 17 марта. Спустя неделю французский гарнизон капитулировал. За поспешную сдачу крепости комендант был приговорён к смерти, а на замену Креки был отправлен кардинал ла Валетт, любимец Ришельё и один из тех прелатов, которые больше прославили своё имя на полях сражений, чем на церковной ниве. Чтобы армия оставалась боеспособной до прибытия своего нового главнокомандующего, д’Эмери, вспомнив свою прежнюю профессию военного интенданта, беспрестанно снабжал её боеприпасами. Однако его энергичная деятельность вызвала едкие шутки со стороны Кристины, которая написала своему секретарю Сен-Томасо:

-Д’Эмери находится в Казале и, по-видимому, хочет стать генералом армии, хотя знает об этом деле меньше меня, к тому же, его рвение приводит к ещё большему беспорядку из-за его желания настаивать на своём без всякого основания… Мне придётся запастись большим терпением, чтобы противостоять его несдержанности, так как он постоянно рвётся в бой. Мы не намерены терять наших людей, а затем и наше положение.

В марте Мария Гонзага, регентша при своём малолетнем сыне Карле II, герцоге Мантуанском, подписала договор с испанцами о передаче им Монферрато вместе со столицей Казале, но французы, всё ещё находившиеся там, арестовали савойского коменданта, чтобы он не сдал крепость. Испанский министр Оливарес был взбешён и отдал распоряжение своим войскам занять Монферрато, что вызвало панику у Кристины.

После прибытия ла Валетта д’Эмери, наконец, вспомнил о том, что он посол, и вернулся в Турин, где узнал, что Совет выступает против договора с Францией. Филиппо д’Алье признался ему, что по настоянию любовницы он через епископа Альбы вёл переговоры с Леганесом.

6 мая в Савойю прибыл Ришельё. Но вместо того, чтобы идти с армией на встречу с испанцами, он должен был договариваться с Кристиной о продлении военного союза. Королевская мадам отчаянно торговалась, не желая называть вещи своими именами – что союз направлен против Испании. Напрасно Филиппо д’Алье и его дядя пытались уговорить её поставить подпись под документом. Как известно, маркиз Леганес тоже сделал регентше интересные предложения, но он по определению не мог предложить ей больше, чем французы, не обидев своих союзников, её деверьёв. Ришельё, в свой черёд, попытался договориться с Томасом, но тот предпочёл союз с Испанией. Тем временем Леганес 26 мая осадил Верчелли, но командующий французской армией ла Валетт не спешил на помощь крепости. Вместо этого он шантажировал королевскую мадам, заставляя её уступить Ришельё и угрожая в противном случае оставить Пьемонт во власти её врагов.

Только 3 июня 1638 года Кристина, напуганная действиями испанцев в Монферрато и Пьемонте, подписала документ о военном союзе с Францией, подтвердив договор Риволи. Король пообещал взять под свою защиту сестру, её детей и государство и не требовать от неё возмещения военных расходов. Регентша лишь должна была выставить три тысячи пехотинцев и тысячу кавалеристов. Оскорблённая «бесчинствами» Леганеса, она собственноручно, одетая во вдовьи одежды, выезжала на фронт, чтобы вдохновить солдат в сопровождении Гвидо Вильи, генерала от кавалерии, и маркиза Пьянеццы, командовавшего пехотой. Кристина особо благоволила к феррарцу Вилье, «лучшему наезднику Италии», женатому на утончённой и умной пьемонтской аристократке и имевшему от неё взрослого сына Гирона, повсюду сопровождавшего отца.

К этому времени её отношения с д’Эмери окончательно испортились, о чём свидетельствует её письмо к Сен-Морисо в Париж от 8 июня:

-Каждый день мы больше, чем когда-либо, страдаем из-за злых намерений господина д'Эмери…

Далее она объяснила, что тайно отправила в Милан своих шпионов отца Ровиду и рыцаря Монделлу, «потому что скорее хотела узнать… замыслы моих деверьёв, чем…иметь дело с испанцами». Но д’Эмери «приказал схватить шевалье Монделлу…и забрал у него письма, а этого человека он либо убил, либо посадил в тюрьму в Казале». В конце она заключает:

-…в руках д’Эмери всё превращается в яд.

Тем не менее, невзирая на многочисленные жалобы Кристины, Ришельё не торопился отзывать своего посла. Однако сам д’Эмери уже подумывал об отставке из-за пошатнувшегося здоровья и окружающей его враждебной обстановки в Савойе, особенно со стороны Кристины.

-Чем больше он старался изучить и понять её, - пишет Габриэль де Мун, - тем больше герцогиня Савойская оставалась для него загадкой; привязанности, как и ненависть Марии Кристины, казались ему лишёнными чувств…

Когда франко-савойская армия прибыла под Верчелли, то первое, что сделала, это 19 июня переправила подкрепление в 2 000 человек в осаждённый город. Они вошли туда под покровом ночи, пока маркиз Пьянецца атаковал испанцев с 1 500 солдат. После чего французы установили батарею из шестнадцати орудий, чтобы обстреливать позиции врага. Но тут ла Валетт узнал, что в Новару прибыл корпус австрийцев и решил отступить, чтобы не получить удар в спину. А 6 июля, после сорокадневной осады губернатор города повёл 3 500 человек, включая больных и раненых, с их оружием, багажом и тремя пушками к расположению французской армии. Испанские, итальянские и французские источники по-разному оценили эту капитуляцию. Испанцы считали её результатом мудрого командования маркиза Леганеса. Итальянцы – почётной капитуляцией после героического сопротивления из-за нехватки пороха и продовольствия. Французы же считали, что итальянцы ещё имели возможности для сопротивления и обвиняли губернатора в предательстве. Потеря Верчелли стала серьёзным ударом по репутации ла Валетта. Не отличавшийся скромностью маркиз Леганес так докладывал королю Филиппу IV о победе:

-...это было одним из самых славных событий и самых замечательных обстоятельств, которые были достигнуты в Европе за сто лет до этого момента.

Результаты осады Верчелли жестоко разочаровало д’Эмери, который в июле из Казале написал в Париж с просьбой об оставке, заявляя, что «постарел в десять раз за годы пребывания послом». Действительно, в сорок два года он выглядел на все шестьдесят. Тем не менее, в отставке ему отказали и, прибыв в Турин 22 августа, д’Эмери попытался успокоить савойский двор, пребывавший в панике из-за взятия Верчелли испанцами. Через два дня туда же приехал эмиссар Ришельё с требованием к Кристине переправить отца Моно во Францию. Однако регентша твёрдо ответила:

-Мы скорее разорвём отношения с Францией, чем бросим старого и верного слугу, нанеся ущерб нашей репутации и нашей совести!

Тем временем в Турине распространились тревожные слухи о том, что маленький герцог Франциск Гиацинт неудачно упал с лошади. Из-за врождённой астмы ему пророчили скорую смерть чуть ли не с первых месяцев появления на свет. Однако мальчик дожил до шести лет и скоропостижно скончался от полученных травм 4 октября 1638 года. Новым герцогом провозгласили его младшего брата Карла Эммануила II. Узнав об этом, Ришельё отозвал д’Эмери в Париж на консультацию, в то время как Кристина снова облачилась в траур.

-Королевская мадам удалилась к кармелиткам на два дня, чтобы оплакать смерть своего мужа и своего первенца, - сообщил Филиппо д'Алье Феличе Савойскому.

Через год Кристина купила две усадьбы, у графа Карло Кастелламонте и братьев Форни, расположенные рядом с замковой площадью, для монастыря кармелиток и церкви, хотя и получившей название в честь святой Кристины, однако посвящённой памяти Франциска Гиацинта. Монастырь стал любимой религиозной резиденцией регентши. Она даже обставила там для себя помещения, где могла уединиться, дабы помолиться вдали от шумного двора.

А спустя пятнадцать лет Филиппо д'Алье в стихах к балету «Граделино» увековечит сына королевской мадам, которого называли Цветком Рая (по-французски Флер де Паради):

Скучаю по прекрасному лику смеющегося цветка

Из сада любви, как и все, увядшего зимой.

Лишь та, кто вырастила Цветок Рая

Не боится разрушительной силы времени и старости.

Щемящая печаль, звучащая в этих строчках, невольно наводит на мысль, что Фарнциск Гиацинт действительно был сыном графа. Две внезапные и таинственные смерти неизбежно породили новые слухи. Причём подозрений не избежала даже регентша с любовником. Говорили, что она состоит в тайном браке с Филиппо д’Алье, спит с ним каждую ночь и что маленький герцог Карл Эммануил II на самом деле тоже их общий сын. Кроме того, графа обвиняли в накоплении богатств в ущерб государственной казне.

Второе регентство Кристины не было предусмотрено никаким завещанием Виктора Амадея. Его братья утверждали, что её назначение должно быть одобрено либо собранием савойских дворян, либо императором, номинальным сюзереном герцогства. Д’Эмери сразу посоветовал королевской мадам обратиться к папе за подтверждением своих полномочий. Однако французского посла очень беспокоила мысль о том, что её деверья могут вернуться в Савойю. Поэтому он вернулся во дворец и, оторвав Кристину от созерцания мёртвого сына, напомнил ей:

-Поскольку Ваша независимость поддерживается только жизнью маленького ребёнка четырёх лет хрупкого телосложения, Вы должны подумать о способах, которые могут обеспечить Вам достойную жизнь…

После чего завёл речь о «людях, которые представляют опасность для Савойи». Д’Эмери имел в виду её деверьёв.

Маурицио действительно воспрял духом: ведь после Карла Эммануила, второго сына Кристины, он являлся законным наследником савойского престола! По этой причине кардинал решил действовать и отправил своих агентов, бывшего сенатора Массерати и его помощника Пасеро, в Пьемонт, чтобы те подговорили кого-нибудь из чиновников открыть ему ворота Карманьолы и Турина. Эти два дворянина когда-то находились на службе у покойного Виктора Амадея, который приказал их арестовать за предательство. Однако, сбежав из тюрьмы, они укрылись в Риме у Маурицио.

В конце октября 1638 года покинув Вечный город, кардинал под именем кавалера д’Ормео добрался до Пегли и сообщил Кристине, что готов взяться за оружие…если только она не выйдет за него замуж. В ответ регентша вежливо призвала Маурицио к благоразумию:

-Лучше возьмите в жёны какую-нибудь другую французскую принцессу, если готовы отказаться от союза с Испанией ради женщины!

Этот ответ ей подсказал д’Эмери, который предложил Ришельё женить Маурицио на француженке и подарить ему поместье подальше как от Парижа, так и от Турина.

Между тем губернатор Милана, чтобы отвлечь внимание на себя, уже двигался к Асти. Но Филиппо д’Алье, предупреждённый о заговоре, сменил гарнизон Карманьолы и арестовал коменданта столичной крепости. Кристина приказала обезглавить несколько туринцев, заподозренных в том, что они агенты Маурицио. Их головы на пиках выставили на стенах Туринской цитадели. Таким образом, добравшись с военным отрядом до Кьери, кардинал Савойский узнал, что заговор провалился. Д’Эмери предложил Кристине спешно направить в Кьери войска ла Валетта, чтобы захватить Маурицио в плен. Но регентша не хотела доводить свои отношения с деверем до крайности и кардинала сопроводили до границы, откуда он отправился в своё поместье в Ломбардии. Кристина попросила папу отозвать Маурицио в Рим, и тот отправил к нему кардинала Монти.

Габсбурги по-прежнему не доверяли Маурицио, решив поставить на его брата Томаса, уже находившегося на испанской службе. Враги Кристины требовали изгнать её из герцогства и отдать власть принцу Кариньяно. Карл Эммануил II был тоже слабым и болезненным ребёнком. Поэтому, чтобы защитить себя и своих детей, королевская мадам назначила Филиппо д’Алье губернатором цитадели Турина. При этом она объяснила, что продвижение её любовника по службе связано «с его благоразумием, умением давать советы, блюсти интересы нашей короны и регентства, исключительной осторожностью, которую он проявляет в делах, заботясь с привязанностью о нас и том, что касается сохранения и увеличения нашего наследства».

Став фактическим правителем Савойи, Филиппо д’Алье занял позицию нейтралитета, что не нравилось ни одному из заинтересованных государств. Выказвая доброжелательность по отношению к Франции, он в то же время не переставал вести тайную переписку с испанцами посредством епископа Альбы. Оправдываясь, граф говорил, что имеет право делать это, когда государство «висит на волоске». Однако это не устраивало Ришельё, который с помощью лести, обещаний и угроз пытался склонить его на свою сторону. Желая подкупить Филиппо д’Алье, кардинал поручил д’Эмери подарить ему бриллиант. Но посол, понимая, что из этого ничего не выйдет, решил действовать через регентшу и сказал ей, что этот драгоценный камень его собственный. После этого Ришельё попросил Людовика ХIII назначить графа главнокомандующим союзных войск в Пьемонте. Но Филиппо д’Алье ответил:

-К сожалению, я не могу принять этот пост, который может даровать только герцогиня за долгую и верную службу.

Его неподкупность вызвала гнев Ришельё, который в будущем припомнит это графу.

31 октября д’Эмери после аудиенции у Кристины отбыл в Париж по вызову Ришельё, но по дороге его догнал курьер от ла Валетта: оказалось, что Маурицио покинул Рим и направился в сторону Турина. Тем не менее, посол не слишком встревожился и ответил главнокомандующему, что Кристина достаточно хорошо укрепила свою столицу. Но королевская мадам была очень встревожена, когда кардинал Савойский написал ей из Генуи, что намерен отправиться в Милан.

Тем временем отец Моно не оставлял мыслей о возвращении и в своих письмах постоянно давал Кристине различные советы. Однажды в декабре, прогуливаясь с приятелем за городскими стенами, иезуит направился в сторону ручья, где их ждали осёдланные лошади. Губернатор Кунео послал несколько солдат вдогонку, но безрезультатно. Ла Валетт поспешил встретиться с Кристиной, которая заявила, что не знает, где её духовник. Тогда кардинал отвёл в сторону Филиппо д’Альё и пригрозил ему гневом Людовика ХIII. Вскоре фаворит сообщил ему, что, добравшись до городка Вико в миле от Мондови, Моно укрылся за стенами иезуитского колледжа, и что регентша, по-видимому, причастна к его побегу. Под угрозой немедленного разрыва с Францией ла Валетт убедил Кристину арестовать иезуита. Чтобы духовник королевской мадам снова не сбежал из своего убежища, у его дверей были выставлены охранники. А 5 января по разрешению, полученному из Рима, его вывели из колледжа и отправили в альпийскую крепость Монмелиан к полному удовлетворению Ришельё. После смерти кардинала по просьбе Маурицио иезуита перевели в Ниццу, а оттуда он уехал в Милан, где и окончил свои дни в конце марта 1644 года.

В конце 1638 года Томас отправился в Мадрид, чтобы договориться о поддержке Испании, но и ему не вполне доверяли, поскольку его жена Мария Бурбон принадлежала к французской королевской семье. В результате она и их дети жили в Мадриде в качестве заложников. Получив поддержку короля Филиппа IV, в начале 1639 года принц Кариньяно прибыл в Милан, воссоединившись там со своим братом. По соглашению с испанским губернатором они набрали в Иврее армию из 4 000 пехотинцев и 1 000 кавалеристов, состоящую из баварских и венгерских наёмников. При этом принцы договорились с Леганесом, что став регентами и опекунами своего несовершеннолетнего племянника, они разделят занятые савойские города и земли с испанцами поровну. Что же касается Кристины, то её оправят обратно за Альпы.

-Где, - заявил Леганес, - ей самое место!

Узнав об этом, в марте 1639 года Ришельё отправил д’Эмери обратно в Турин и приказал своим командирам арестовать Томаса, если он въедет в Савойю, в то время как Людовик ХIII написал Кристине, требуя, чтобы она запретила принцу Кариньяно и Маурицио въезд на территорию Пьемонта.

2 марта Леганес пересекает границы Пьемонта и ему навстречу устремляются войска союзников во главе с кардиналом ла Валетом, маршалом-ветераном Плесси-Прасленом, галантным Вильей и суровым Пьянецей. Однако 3 марта, усиленный частью испанской армии, в игру вступает Томас. И начался самый настоящий обвал. Некоторые города – Кьери, Монкальери, Ивреа сдались принцу без боя, другие, как Крешентино и Кивасо (последний – всего в нескольких километрах от Турина) – после недолгого сопротивления. В то время как его брат-кардинал оккупировал графство Ниццу. Тем временем Леганес завоевал Верруа и Кресентино. Во всех захваченных городах жители, не колеблясь, присягнули на верность двум принцам, признав их единственными регентами государства и опекунами маленького герцога Карла Эммануила II. В Савойе, по сути, началась гражданская война, получившая позже название «война зятьёв». Вероятно, это было обусловлено тем, что по её окончании Маурицио действительно стал зятем Кристины, а Томас был женат на её троюродной сестре.

Таким образом, с одной стороны, королевской мадам пришлось бороться за независимость своего государства перед лицом иностранных притязаний, а, с другой, заботиться о преемственности своих детей, защищая их от притязаний дядьёв. В то же время население Савойи, разорённое продолжительными войнами и ненавидевшее иностранцев, как французов, так и испанцев, разделилось на два лагеря: союзники и защитники Кристины называли себя «мадамистами», а друзья принцев Маурицио и Томаса – «принципистами». Мадамисты носили белые и голубые ленты на шляпе, а принциписты – только лазурные. Причём, несмотря на уверенность Кристины в «любви народа», большинство населения поддерживало братьев Виктора Амадея I. Люди справедливо считали, что принцы имеют право на участие в регентском совете. Вдобавок, они были «свои», а Кристина – «чужая», иностранка. Таким образом, принциписты полагали, что они выступают не против герцога, а против несправедливого правления регентши.

-Кто мог сказать, - пишет Эрколе Рикотти, итальянский историк ХIХ века, в «Истории Пьемонтской монархии», - что стало тогда с Пьемонтом, где иностранцы сражались с иностранцами, граждане с гражданами, родственники с родственниками? Кивассо вооружился против Турина, Верчелли против Санти, Трино против Казале, Кунео против Савильяно, Салуццо против Пинероло, Асти против Альбы, и на этом городе флаги Испании, а на том – Франции. Не только в городах, но и в сельской местности бушевала смертельная ярость, а к публичной ненависти приплетались личные обиды. Священники и монахи тоже приняли участие в страшных потрясениях, и большинство из них выступали за двух братьев-принцев, один из которых был кардиналом Святой Церкви.

Кристина осталась без армии, а французов было слишком мало, чтобы они могли воевать сразу в нескольких местах, да ещё и держать гарнизоны.

26 марта ла Валетт попытался снять осаду испанцев с замка Кивасо между Алессандрией и Асти, причём, согласно французским источникам, французов было всего 8 000 против 20 000 испанцев, а губернатор, Манфредо д’Алье, отсутствовал. Бой шёл несколько часов, когда ла Валетт получил письмо со слёзной просьбой королевской мадам всё бросить и спасать Турин, поскольку принц Томас был всего в шести часах пути от столицы. Кристина спешно собрала Совет, приказала арестовать подозрительных горожан, а своих детей отправила в Шамбери. В то же время Филиппо д’Алье дал указания послу Сен-Морисо попросить помощи у короля Франции против Томаса, «при виде которого всё дрожало».

28 марта ла Валетт уже был в Турине. Кристина, по словам современника, вышла навстречу солдатам, желая подбодрить их:

-Эта принцесса, посещавшая все кварталы, казалась такой жизнерадостной, уверенной и веселой…, что военные были так же взволнованы её присутствием, как и воодушевлены её увещеваниями.

В ответ принцы призывают жителей не платить Кристине налоги и объявляют её низложенной властью императора Священной Римской империи. Солдаты регентши совершают несколько вылазок против врага, но терпят поражение в открытом поле.

Кивасо пал, а Турин подвергся бомбардировкам уже 14 апреля, но реально принц Кариньяно начал осаду только 17 апреля, и это скорее была разведкой боем, в то время как Леганес отступил от столицы и продолжил кампанию на других территориях, взяв Вилланову и Асти. Кристина, едва не погибнув под обстрелами, почти было решила бежать во Францию, но затем передумала. Чтобы показать, что регентша их не покинула, мадамисты пронесли её с восторженными криками по улицам столицы. Хотя туринцы не слишком любили королевкую мадам, их возмущало мародёрство солдат принца Кариньяно в округе. Французские командующие кардинал ла Валлетт и маршал Плесси-Праслен тоже попали под обстрел в Турине во время стратегического совещания и вынуждены были выкапываться из-под руин обрушившейся крыши дворца.

Убедившись, что гарнизон столицы достаточно силён, Томас уже 25 апреля снял осаду и отошёл к замку Валентино. Однако он успел установить связь со своими сторонниками в Турине, что выяснилось слишком поздно.

Воспользовавшись отступлением врага, д’Эмери въехал в столицу, где встретил радушный приём у Кристины, надеявшейся на помощь Франции. Однако требование брата передать все её крепости в руки французов показалось ей неприемлемыми. Она снова заняла враждебную позицию по отношению к послу и отправила тайно маркиза Пьянеццу к Моно, чтобы попросить у него совета, как ей вести себя в сложившейся ситуации.

Через своего посла в Риме регентша также попросила папу Урбана VIII посодействовать установлению мира в Пьемонте. Откликнувшись на её просьбу, понтифик отправил в Турин нунция Каффарелли. В Валентино Томас встретился с нунцием, который предложил ему вывести армию из окрестностей столицы, вернуть захваченные крепости и вместе с Маурицио присягнуть на верность герцогу. При этом королевская мадам должна была сохранить опеку над сыном и регентство, в то время как её деверья получили бы место в Совете, выплаты и другие льготы. Тем не менее, ни одна, ни другая сторона не желала идти на уступки.

Кристина писала Людовику ХIII и Ришельё слёзные письма с просьбой о помощи.

-Я имею надежду только на Ваше Величество, - уверяла она брата, - я умоляю Вас не дать мне стать жертвой моих врагов.

-Я призываю Вас помочь мне, потому что никому не доверяю, как Вам, - просила она кардинала. – Помогите мне и не дайте погибнуть.

Однако, несмотря на своё плачевное положение, регентша не желала идти на уступки французам, что злило её брата и Ришельё. Поэтому кардинал отделывался только обещаниями, решив довести её до крайности, чтобы сделать более уступчивой. Но ничего не добился.

-Вдова Виктора Амадея I, мадам Кристина Французская, сестра христианнейшего короля, любя брата и Францию, не любила и даже ненавидела Ришельё, отправившего в изгнание её мать и державшего её саму под опекой брата, - утверждает Сибрарио.

В мае принцы продолжали завоёвывать города, в то время как император Фердинанд III провозгласил их правителями герцогства Савойского. Кроме того, деверья Кристины объявили награду за голову Филиппо д’Алье в размере 4 000 испанских дублонов. Узнав об этом, граф беззаботно ответил:

-Этой суммы хватило бы, чтобы поставить хорошую комедию.

Гвидо Вилье принциписты тоже угрожали похищением и даже убийством. 3 мая отважный генерал со своей кавалерией появился под стенами города Трино, чтобы предотвратить его захват принципистами. В ответ Томас обратился за помощью к испанцам и попытался подкупить маркиза Пьянеццу, генерала пехоты. Но это привело лишь к публичному возмущению сурового моралиста.

Граф Шавиньи, посланник Ришельё, прибывший в апреле Турин, к 1 июню вместе с д’Эмери едва выбил из Кристины согласие на размещение французских гарнизонов в нескольких незначительных савойских городах, но об установлении французского протектората над герцогством и переезде Карла Эммануила II во Францию она не жалела слышать. Даже несмотря на то, что Людовик ХIII предложил ей устроить брак между её старшей дочерью и дофином и даровать место аббатисы в Фонтевро одной из её младших дочерей. Через двух послов Ришельё также предлагал Феличе Савойскому, маркизу Пьнецце и маркизу Вилье пенсии, аббатства и должности во Франции. К чести этих дворян, они отказались покинуть королевскую мадам. В отличие от них, другие придворные, подкупленные обещаниями Ришельё, склоняли её к уступкам французам.

Положение Кристины становилось всё более затруднительным. Не договорившись со своими деверьями, она была вынуждена отдать Кераско и Карманьолу Франции в обмен на ежегодную субсидию в размере одного миллиона экю. Она также согласилась «обсудить» будущее савойских владений, включая графство Ниццу, но в тот же день в присутствии Филиппо д’Алье и архиепископа Турина подписала секретное заявление о том, что была вынуждена уступить французам под давлением.

Находясь между двумя державами, борющимися за господство в Италии, Кристина всегда ставила интересы Франции выше Испании, но со временем научилась ставить превыше всего интересы своей приёмной родины.

Узнав об уступках регентши, её деверья 15 июня опубликовали совместную декларацию, в которой осудили это как предательство интересов Савойского дома в пользу Франции, но возложили вину за это на «амбициозных придворных», таких, как клан д'Алье.

-Нас обвиняют, - утверждали принцы, - в посягателстве на власть герцога, хотя мы стараемся сохранить её и спасти государство, что диктует нам долг и поддержка императора.

Между тем положение французов в Савойе продолжало ухудшаться. В начале июня испанцы, соединившись с Томасом, взяли ещё несколько крепостей: Монкальво, Понденстуре и Трино. Всё это время ла Валетт не получал подкреплений. После Верчелли Ришельё обещал отправить в Италию три полка, но в мемуарах ла Валетта говорится, что на самом деле их было два, причём численность последнего была всего 210 человек. Почему Ришельё оставил своего друга в таком положении, сказать сложно. После того, как под Сантией кавалерия Томаса разбила в открытом бою генералов Вилью и Пьянеццу, расстроенная Кристина пригрозила:

-Я откажусь от регентства и уйду в монастырь!

Тем не менее, ей никто не поверил.

-Королевская мадам всегда впадает в ярость, когда друзья подводят её, - пожимали плечами придворные.

-Да, исчезать на время в монастыре – одно из её увлечений…

Устав цепляться за поддержку Франции, регентша опубликовала новый манифест, в котором объявила своего сына свободным и суверенным монархом, никому и ничем не обязанным. Это заставило Ришельё отправить в Пьемонт вторую армию во главе с герцогом де Лонгвилем. Кроме того, д’Эмери, наконец, был освобождён от обязанностей посла. Тем не менее, напоследок его ждал неприятный сюрприз: когда в пьемонтскую крепость Ревелло прибыл французский гарнизон чтобы занять её, согласно соглашению с Кристиной, губернатор под каким-то предлогом задержал солдат у ворот. В это время подоспели испанцы вместе с Мауриццио и изрубили французов на куски, после чего захватили Ревелло. В свой черёд, Кристина наотрез отказалась отдать брату взамен другую крепость.

Получив указания Ришельё, д’Эмери 21 июня во время прощальной аудиенции обрушил на Кристину весь свой праведный гнев, о чём на следующий день она написала своему послу в Париже:

-Я обиделась на свои глаза, потому что слёзы выдали все мои чувства, в то время как мои уста оставались безмолвными в ответ на столь дерзкие слова, конечно, он сказал мне, что мои слёзы не спасут государство, и тысячу других глупостей, о которых даже не следует упоминать.

Затем д’Эмери встретился с Филиппо д’Альё, который с облегчением также сообщил Сен-Морисо:

-У нас с послом это был последний разговор, поэтому я не счёл нужным быть с ним окровенным.

Взамен Ришельё предложил своему верному слуге пост суперинтенданта финансов. Однако его кандидатуру ещё должен был утвердить король.

-Д’Эмери? Я такого не знаю, - якобы, заметил Людовик ХIII. – Но назначайте его скорее, ибо мне говорили, что этого места домогается некий Партичелли, известный плут и интриган. Если он получит это место, нам обоим будет очень досадно. Я не хотел бы видеть Партичелли при дворе.

-Опасаться нечего, - нашёлся кардинал. – Этот Партичелли, о котором говорит Ваше Величество, уже повешен.

-Это хорошо, - кивнул король. – Раз Вы отвечаете за этого д’Эмери, то дайте ему это место.

Забегая вперёл, скажу, что новый суперинтендант оправдал надежды Ришельё.
В частности, он добился, чтобы Лангедок перестал выплачивать врагу кардинала, герцогу де Монморанси, пенсию в 100 000 ливров. И Монморанси был не единственным из знатных вельмож Франции, которые лишились выплат из казны по подсказке кардинала. Таким образом, в Турин д’Эмери, к большому облегчению Кристины, уже больше не вернулся. Его заменил посол де ла Кур, который, в любом случае, был не так жесток и вероломен.

В середине июня ла Валетт решил отбить город Кивассо. Его силы насчитывали 6 500 человек против 14 000 у Леганеса и принца Томаса. Но как раз в то время подошла армия герцога де Лонгвиля, о которой было сказано только, что она была малочисленной. 17 июля произошло сражение: неизвестно, участвовала ли в нём армия Лонгвиля или только оказывала моральное воздействие, но испанцы отступили. После этого ла Валетт приступил к осаде города и через десять дней добился капитуляции. Но почти сразу после сражения армии разделились. Логвиль ушёл вместе с пьемонтскими генералами Пьянеццой и Вильей освобождать Салуццо, незадолго до того захваченный Маурицио, а ла Валетт остался в окрестностях Турина наблюдать за Томасом.

Узнав о том, что французы и пьемонтцы увязли на непокорном юге, Леганес внезапно совершает стремительный бросок вверх по реке По. Развязка наступила в ночь на 27 июля. Принц Кариньяно во главе армии в 10 – 13 000 человек подошёл к стенам Турина, и его сторонники в столице открыли ему ворота. На улицах шли беспорядочные бои и с бастионов стреляли в темноте по всему, что движется, в то время как жители забарикодировались в своих домах. Кристине с Филиппо д’Алье и придворными дамами, прихватив сокровищницу, пришлось бежать в цитадель.

-В одной ночной сорочке! – злорадно утверждали её враги.

Вместе с ней крепость заняли 2 000 французских солдат. Вернувшиеся Лонгвиль и ла Валет попали под обстрел солдат Томаса и их союзников испанцев. Тем временем принц Кариньяно проводил в городе чистки высокопоставленных мадамистов: сажал их в тюрьму и грабил их дворцы. Он упразднил также городской совет и назначил свой собственный, и в качестве насмешки каждый день посылал осаждённой в цитадели Кристине по одной буханке свежего хлеба. Между тем от беспорядочных обстрелов больше всего страдали самые высокие здания в городе. Так, огонь французской пушки разрушил старинную башню с часами мэрии, одно из самых любимых туринцами строений.

4 августа ла Валетт, наконец, сумел вывести регентшу из Турина, которая присоединилась к своим детям в Шамбери. По дороге ей пришлось выслушать от савойцев, встречающих её карету, много нелестного о себе.

Перед отъездом Кристина снова возвала о помощи к Ришельё:

-Защитите вместе с королём меня, брат мой, чтобы я была избавлена от страданий, которым я подвергаюсь: взамен Вы приобретёте мою вечную благодарность и славу, что спасли принцессу королевской крови…

Но сердце гордого прелата было недоступно состраданию: наоборот, он удваивал свои требования, когда чувствовал слабость просителя.

В Шамбери, несмотря на критическую ситуацию, Филиппо д’Алье продолжал устраивать празднества для савойского двора. Кроме того, Кристина и там занялась строительством, в частности, обновила фасад замковой часовни и заложила церковь иезуитов.

Между тем Томас начал переговоры с Лонгвилем, попросив руку дочери герцога для своего старшего сына. Заподозрив его в предательстве, прежние союзники отвернулись от него. Презираемый в Милане, впавший в немилость в Мадриде и игнорируемый Веной, он был вынужден переплавить награбленое в Турине серебро и чеканить собственную монету. Та же судьба ожидала серебряные вазы его покойной матери-испанки и даже его собственную крестильную купель. Вдобавок, невзирая на протесты отцов города, он присвоил собранные налоги. Хотя это вряд ли облегчило положение принца.

Вскоре Людовик ХIII оправил герцога де Лонгвиля в Германию и ла Валет остался один.

-Чтобы спасти остатки кораблекрушения! – как выразился кардинал Ришельё.

Под ними подразумевались крепость Казале и города на западе Савойи. В противном случае вырисовывались мрачные перспективы утраты всех достижений войны за Мантуанское наследство, превращение Савойи во враждебное государство и плацдарм для атаки на Францию.

Способ, которым воспользовался ла Валетт, поначалу вызвал немалое удивление у кардинала Ришельё – с помощью нунция тот заключил в Валентино перемирие с испанцами с 14 августа по 24 октября. Обе стороны собирались использовать передышку с пользой для себя. Испанцы хотели укрепиться в захваченных крепостях, а ла Валетт просто ждал подкрепления. Но не дождался. 12 сентября у него произошёл первый приступ лихорадки, 16 сентября кардинал уже не мог ничего писать, дальше его состояние только ухудшалось, частично благодаря врачам, которые прописывали ему кто слабительное, кто кровопускание. Ослабленный как физически, так и морально, ла Валетт утром 27 сентября умер в полном сознании.

Тем временем Ришельё пришла в голову мысль, что в присутствии своего брата-короля Кристина будет более уступчивой. Ей предложили на выбор три города для встречи с братом: Лион, Гренобль и Пинероло. В то время как Людовик ХIII написал сестре:

-Хотя я не могу быть доволен Вашим поведением по отношению ко мне, поскольку у меня были отняты все средства, чтобы с лёгкостью помочь Вам, мой хороший характер не позволяет мне оставить Вас в том положении, в котором Вы находитесь…

Пока длилось перемирие, Кристина тихо, без всякой помпы, уехала в Гренобль на встречу со своим братом и Ришельё. Перед этим она отправила своего маленького сына в безопасное место в форт Монмелиан под охраной Феличе Савойского, губернатора Савойи. Комендантом же Монмелиана был назначен маркиз Сан-Дамиано, старший брат Филиппо д’Алье, которому Кристина дала следующие инструкции:

-Я доверила это место Вам, чтобы Вы берегли моего сына. Я запрещаю Вам передавать его любому человеку мира сего…и впускать войска… Я скорее потеряю свою жизнь, чем отдам кому-либо эту крепость…

Тем временем Ришельё внушал Людовику, как следует вести себя во время встречи с сестрой:

-Король должен сказать Мадам, что он преодолел 200 лье, чтобы показатье ей, как сильно он её любит. Затем он должен предложить забыть прежние обиды и добавить, что ему не нравится, как ведёт себя с ней кардинал, но она заслужила это из-за своего отдаления от Франции. А потом в конце сказать: «Моя цель состоит в том, чтобы спасти Вас, если смогу, если нет, то умою руки в отношении Ваших дел».

По мнению Ришельё, спасение королевской мадам заключалось в следующем:

-Герцогиня должна передать остатки государства и сына королю, чтобы он смог образумить своих зятьёв и продолжить войну против Испании, если только она хочет вернуть Пьемонт.

Кроме того, в замках и фортах герцогства, чтобы не допустить восстания народа и принцев, должны быть размещены французские гарнизоны.

-Королевская мадам, - пишет очевидец, - не выказывая удивления такой странной речью, ответила коротко и со своим обычным величием: что король должен быть заинтересован в сохранении её положения. Что честь Франции заключалась в защите сестры короля и племянника короля; что она сделала со своей стороны всё, что обещала по договорам, и что она также убеждена, что он будет соблюдаться таким же образом королём.

На требование же отдать сына Кристина категорически заявила:

-Самой надёжной защитой герцогу всегда будет его мать!

Переговоры длились с сентября по октябрь и их атмосфера из семейной и сердечной в начале к концу превратилась во враждебную. Кардинал продолжал настаивать на своих требованиях: регентша должна передать герцогство Савойское под протекторат французов и отправить своего сына в Париж, где он воспитывался бы вместе с дофином. Однако Филиппо д’Алье, чьи убеждения в последнее время сильно изменились, советовал Кристине не делать этого и даже выступил в защиту отца Моно.

Королевская мадам сообщила брату, что её сын болен и попросила Феличе Савойского написать ей о том, что герцог не встаёт с постели, чтобы показать это письмо Людовику и Ришельё. После чего добавила, что французам нечего опасаться крепостей, где стоят верные ей гарнизоны.

Она даже предложила кардиналу взамен одного из фортов свои бриллианты, на что тот цинично ответил:

-Эти драгоценности не смогут защитить Ваше государство, поскольку даже Бог не в состоянии его спасти!

Желая убрать Филиппо д’Алье из Пьемонта, Ришельё снова предложил ему «высокое положение во Франции, королевскую благосклонность, а также безопасное и блестящее будущее». На что граф с достоинством ответил:

-Я присягнул на верность Савойскому дому, поэтому не могу предать и бросить мадам.

Потеряв терпение, Ришельё зашёл так далеко, что стал угрожать Кристине и Филиппо, обвинив их в аморальном поведении.

Однако ничто не помогло: поддерживаемая любовником, «эта несчастная женщина», как называл её Ришельё, держалась стойко, хотя ей пришлось впустить французские гарнизоны в Шамбери и Валь д'Аосту. С этого момента судьба Филиппо д’Алье, «дерзского молодого пьемонтца» (по словам кардинала), была решена.

В свой черёд, принцы, напуганные переговорами в Гренобле, отправили к Людовику ХIII, вернее, к Ришельё, графа Мессерати. Их требования был скромны: Кристина разделит с ними регентство, даст им обычные пенсии, 50 000 лир - старшему сыну Томаса и устроит его брак с дочерью герцога Лонгвиля, взамен же деверья королевской мадам обещали помочь французам отвоевать земли в Пьемонте, захваченные испанцами. Однако граф Мессерати вернулся ни с чем.

В октябре Ришельё приказал одному из своих лучших полководцев, Генриху Лотарингскому, графу д’Аркуру, принять командование французскими войсками в Пинероло. Тот привёл с собой в подкрепление 7 000 человек, по другим сведениям - 7 000 пехоты и 2 300 кавалерии, при том, что вся французская армия в Савойе на тот момент составляла 9 000 человек.

Когда истёк срок перемирия, д’Аркур атаковал Кьери, успешно отвлекая внимание от конвоя с припасами, отправленного в его гарнизон в Казале. Однако Леганес наступал на Кьери с юга, а Томас выступил из Турина. 20 ноября, находясь под угрозой с двух сторон, д’Аркур отступил в сторону Пинероло, но обнаружил, что дорога перекрыта испанцами. Несмотря на численное превосходство, Томас и Леганес не смогли скоординировать свои атаки, что позволило д’Аркуру разбить их по отдельности у замка Ла Ротта. После чего он вернулся в Казале, и до весны 1640 года ничего особенного не происходило.

В марте 1640 года на помощь французам прибыло ещё 8 000 солдат. Несмотря на подкрепление, французская армия уступала испанской по численности в полтора-два раза. Но даже с такими силами можно было воевать на равных, что блестяще продемонстрировал д’Аркур, когда Леганес осадил Казале с 20 000 испанцами и 8 000 пьмонтцами во главе с кардиналом Маурицио. Мантуанский гарнизон насчитывал 1 000 человек и был усилен 300 кавалеристами и 200 французскими пехотинцами во главе с маршалом Ла Туром, а у д’Аркура было 2 300 кавалеристов и 7 000 пехотинцев. Вместе с французами сражались пьемонтские генералы Вилья и Пьянецца. Они штурмовали врага тремя колоннами, заняли окопы и вытеснили неаполитанскую пехоту, одновременно отбив контратаку испанской кавалерии. В результате 29 апреля испанцы отступили, оставив на поле боя 3000 убитых и раненых, 1800 пленных, 18 орудий, 24 флага, все боеприпасы и большую часть своего багажа. Причём многие утонули при обрушении моста.

Затем д’Аркур с десятитысячной армией двинулся к Турину. Но его опередил Томас со своими солдатами (1000 всадников и 5000 пехотинцев) и блокировал цитадель. 12 мая в Турине произошёл всплеск религиозного фанатизма: на горе Капуцинов отряд французских солдат-гугенотов застал врасплох нескольких беженцев, ищущих убежище в монастыре. Протестанты осквернили священное место и убили всех, кого могли захватить. Это преступление, типичное для Тридцатилетней войны, шокировало пьемонтцев. 13 мая французы полностью окружили столицу. Но в конце месяца, в свою очередь, были окружены новой армией Леганеса численностью 18 000 человек. На требование сдаться д’Аркур ответил:

-Я сдамся только после того, как лошади съедят всю траву вокруг Турина, а люди съедят всех лошадей.

-Образовался своего рода слоёный пирог из войск французов, итальянцев, опять французов и, наконец, испанцев, - иронизирует Беллок Хиллэр в книге «Ришельё».

Но это было ещё не всё: французский военачальник Тюренн возглавил молниеносные кавалерийские рейды против испанцев. Несчастные жители Турина теперь подвергались пушечному обстрелу со всех сторон, включая священную гору Капуцинов и их собственную цитадель.

После поражения при Казале испанцы не рискнули атаковать французов. Томас Савойский и маркиз Леганес обменивались сообщениями, стреляя пушечными ядрами, методом, называемым «пушечным курьером», и таким же способом осаждающие получали соль и лекарства. Первым не выдержали нервы у Томаса. Турин стал могилой амбиций принца: он не мог позволить себе содержать столицу, не мог управлять из неё и не мог покинуть её. Потому был вынужден умолять о прекращении огня. Убеждённый, что Леганес намеренно стремится подорвать его авторитет, Томас вступил в переговоры с д’Аркуром и 24 сентября удалился на свою базу в Иврее. Леганесу же ничего не оставалось, как отступить

В Государственном архиве Турина сохранился список жителей города, враждебно настроенных к Кристине, который составил её анонимный сторонник, чтобы регентша могла отправить их в изгнание. На протяжении четырёх месяцев осады он терпел голод и пушечные обстрелы вместе со своими политическими противниками, чтобы потом выплеснуть свою ненависть к ним на бумаге.

Кристина назначила генерал-лейтенантом Пьемонта маркиза Пьянеццу, а командовать войсками Савойи должен был генерал Вилья. Вместе они приняли участие в освобождении столицы от испанцев, после чего Пьянецца стал её губернатором.

18 ноября 1640 года королевская мадам со старшей дочерью и Филиппо д’Алье въехали в Турин под приветственные крики горожан. 2 декабря с подачи Ришельё было подписано соглашение: Томас вернётся с семьёй в Пьемонт, а Людовик ХIII отдаст завоёванные территории герцогу Карлу Эммануилу II и выведёт войска.

Глава 6 УЗНИК ВЕНСЕНСКОГО ЗАМКА

Ещё в сентябре 1640 года Ришельё приказал Мазарини, который перешёл на службу Франции, отбыть в Турин, чтобы урегулировать дела в Савойе,

-Это дело было чрезвычайно деликатным и в то же время требовало от слуги первого министра и короля достаточно много энергии, - утверждает писатель Джеффри Трежер в своей книге «Мазарини: кризис абсолютизма во Франции».

Таким образом, его послали, чтобы привести в исполнение наказание, которое, как решил Ришельё, граф Филиппо заслужил «своим неумелым руководством». Предыдущим летом д’Алье отказался передать альпийские форты французской армии, что кардинал посчитал «наглостью».

За несколько дней до того, как Джулио прибыл в Турин, проделав путь от Парижа до Савойи всего за четыре дня, маршал д’Аркур возвратил столицу регентше. Мазарини сразу принял все меры для того, чтобы Кристина смогла вернуться туда.

Вечером 30 декабря 1640 года она решила устроить великолепный бал. Ему предшествовал банкет, устроенный французским полковником де Монпезе, на который были приглашены некоторые пьемонтские вельможи, в том числе, Филиппо д’Алье. Как только обед в чисто мужской компании закончился, французские солдаты окружили дом, в котором он проходил, и губернатор Кераско, войдя в зал, где всё ещё находились собравшиеся, подошёл к любовнику Кристины и объявил его арестованным от имени короля. Граф выразил было протест против такого произвола, но так как никто из присутсвующих гостей, в том числе, пьемонтцев, не вступился за него, он был вынужден уступить и позволить отвести себя в гарнизонную тюрьму.

Тем временем королевская мадам, уже готовая к балу, присутствовал на одевании своей дочери Луизы, когда ей сообщили об аресте Филиппо д’Алье.

Вот как описывала это событие Кристина в письме к Феличе Савойскому:

-Мой брат, Вы уже, наверно, знаете…, что позавчера предпоследнего числа прошлого года граф Филиппо, отправившийся на ужин к сьеру де Монпезе, командиру французского полка, был арестован там по приказу короля, моего брата, и оттуда доставлен в цитадель, а затем ночью отвезён в тюрьму в Пинероло. После этого внезапного ареста, произведённого большим отрядом вооружённых людей, господин граф д'Аркур, месье Мазарини, посол при нашем дворе, и сьер дю Плесси-Прален прибыли в замок, сопровождаемые таким же отрядом вооружённых солдат, которые захватили проходы от дверей до самого парадного зала и галереи, расположенной рядом с нашей спальней, с помощью этой меры предосторожности продемонстрировав желание… не допустить восстания, которое они могут возбудить своим действием... Они представили нам письмо от Его Величества и сказали нам: что он счёл необходимым для блага этого государства увезти на некоторое время персону графа Филиппо, с которым во все времена не было плохого обращения. Можете представить, насколько это горестное событие было для меня обидным, и у меня тогда не было слов, чтобы выразить вред, нанесённый моей репутации и моему авторитету насильственным похищением невинного и достойного человека, которого я должна была бы наказать сама, если бы он оказался виновным… как нашего подданного, но они решили убедить меня, что Его Величество должен был сделать это подобным образом, поскольку мы никогда бы не дали согласия на изгнание указанного графа, несмотря на то, что он несколько раз просил у нас разрешения уйти в отставку… и мы хорошо знали, что мы были правы, не соглашаясь…, когда упомянутый граф просил нас об этом… Они хотели смягчить строгость этого действия заверением, которое они дали нам, что Его Величество желает этого ареста только на короткое время… Теперь они добавляют ко всей этой красивой лжи… что графу Филиппо будет поручено какое-то дело за пределами страны… и что это спасёт наш авторитет и нашу репутацию… мы поручили аббату де ла Монти работать со всевозможной тщательностью (над освобождением графа), и, тем не менее, считаем необходимым, чтобы Вы вдобавок посоветовались с высшими должностными лицами, как Сената, так и Палаты представителей, дав им понять, что если какой-нибудь враг мог оклеветать первого министра страны, то Вы должны быть в курсе этого… мы надеемся, исходя из его невиновности и доброты Его Величества, что, закрыв рот злобе и завистникам, он даст понять, что граф всегда был верен своему суверенному принцу, и этот позор скорее превратится в честь, чем в вину перед Его Величеством

По свидетельсту д’Эмери, Кристина часто говорила:

-Не следует забывать своих лрузей и возлагать слишком большие надежды на врагов.

В то же время, Габриэль де Мун утверждает:

-Она сама обожала интриги и бросалась в них с головой, не заботясь об опасности, что не мешало ей, дабы избежать расплаты, жертвовать своими сообщниками или отказываться от своих планов.

Вероятно, автор книги «Ришельё и Савойский дом» намекает на судьбу отца Моно, хотя, как известно, королевская мадам боролась за своего духовника до последнего. Тем не менее, Филиппо д’Альё был не только любовником Кристины, но и её советником и защитником, не говоря уже о том, что он развлекал её. То есть, граф был для неё всем. Поэтому, узнав об его аресте, регентша упала в обморок, после чего отменила все празднества.

Ночью французы решили отправить своего пленника в занятую ими крепость Пинероло, а Кристина из опасения, что её тоже могут арестовать, решила срочно уехать в Шамбери.

-И величайший страх сковал грудь упомянутого графа Филиппо в тот момент, - пишет монах Витторио Сири в своих «Тайных воспоминаниях», - когда Мадам села в карету, чтобы вернуться в Савойю; и её рыцари вскочили на коней, чтобы последовать за ней, а кардинал (Мазарини), проводив её карету, пришёл к нему (Филиппо) в комнату, крепко сжал его руку и другой толкнул ему в живот, глядя на него мрачным взглядом, и не сказав ничего больше, ушёл…

Перед тем, как покинуть цитадель, граф написал любовнице письмо с просьбой обратиться к Людовику ХIII, чтобы тот освободил его. Пообещав ему свою помощь, Кристина отправила аббата де ла Монти во Францию, чтобы убедить брата освободить графа, одновременно пытаясь организовать протест пьемонтской знати против его ареста.

Уже 25 января 1641 года она получила письмо графа Моретты, своего посла, с которым встретился в Париже аббат де ла Монти. В свой черёд, граф поговорил с Ришельё, который заявил:

-Мне нечего Вам сказать по этому делу, кроме того, что мы хотим позаботиться о репутации и авторитете Мадам, напишите ей, что я её слуга и что хочу служить ей до тех пор, пока она будет сохранять самообладание…

Мольбы сестры не убедили Людовика XIII, который, претендуя на то, чтобы остаться в истории «Целомудренным» и «Справедливым», всегда очень беспокоился о нравственности других. Впрочем, официально Филиппо обвиняли в том, что он давал пагубные советы регентше, которые, якобы, привели к разорению герцогства Савойского.

Тот же Моретта сообщил, что д’Алье из Пинероло был доставлен в Лион, а оттуда - в Венсенский замок, находившийся в лесу неподалёку от Парижа и служивший тюрьмой для знатных узников. Вероятно, Ришельё опасался, что если граф останется в Пьемонте, то королевская мадам штурмом возьмёт его тюрьму.

Между тем, напуганный арестом графа, Томас снова перешёл на службу к Испании и «война зятьёв» продолжилась. Собрав волю в кулак (как ей советовал Ришельё), Кристина продолжила переговоры. Как всегда, кардинал Савойский был более сговорчивым, о чём свидетельствовало письмо регентши от 1 марта:

-Господин, мой брат. Я не могу не удивляться тому, что мой брат принц Томас изменил своё решение, столь противоречащее интересам государства и его собственной репутации… я не могу поверить, что Вы одобряете его действия и поддерживаете его… я послала аббата де ла Монти, чтобы он сообщил мне о них и объяснил Вам мои, и я не верю, что у Вас есть какие-либо другие намерения, кроме блага Вашего собственного дома. Это то, что Вы должны сейчас продемонстрировать союзом, который я хочу заключить с Вами, который не имеет другой цели, кроме этой, и наоборот, Вы увидите его полную гибель, если не будете держаться вместе со мной…и…если Вы не последуете моему совету связать себя с Францией…

Маурицио вновь и вновь повторял, что готов сложить с себя сан кардинала и жениться на Кристине. В ответ королевская мадам тактично сообщила ему, что Ришельё вряд ли позволит её выйти за него замуж.

Тогда же маршал Тюренн поручил приказ от Мазарини завершить завоевание Пьемонта. Пробыв в Турине девять месяцев, Джулио вернулся в Париж и в награду получил в ноябре кардинальскую шапку, которую выхлопотал для него Ришельё.

С отрядом в 8 000 человек Тюренн с Вильей приступил к штурму Ивреи. Однако Томас 24 марта пришёл на помощь городу. В свой черёд, граф д’Аркур привёл подкрепления Тюренну и помог ему оступить без особых потерь.

В это время произошли восстания в Каталонии и Португалии, и министр Оливарес отозвал маркиза Леганеса в Испанию. В апреле губернатором Милана был назначен Хуан дель Веласко, граф Сервела, скорее поэт и дипломат, чем полководец. Но кем бы ни был Сервела, у него была сильная армия, с которой он в мае смело двинулся вверх по реке По, угрожая Турину. Однако не смог захватить хорошо укреплённый город и отступил.

Отдохнув в столице, Тюренн возобновил осаду Ивреи 12 мая, в то время как Томас заманил д’Аркура в Кивассо. Тем не менее, Тюренн отбил атаку 1500 испанских рыцарей и Иврея пала.

28 июля д’Аркур вместе с 11 000 человек осадил Кунео, защищаемый 1500 пьемонтцев и испанцев во главе с графом Вивальди. Осаждающие установили две батареи, но защитники в результате вылазки уничтожили их. Французы захватили было траншеи, но испанцы, сделав вид, что хотят подорвать их, подожгли несколько стволов, и вернули всё назад. Однако осаждающим с помощью заложенной мины удалось проделать брешь в стене. Наконец, 600 оставшихся в живых защитников, не имея продовольствия, сдали город 16 сентября 1641 года. В то же время Томас, который раньше был любимцем Пьемонта, теперь лишился доверия жителей. Когда он осадил Кераско, даже женщины вышли на стены, и принц был вынужден отступить.

Таким образом, дела складывались не в пользу деверьёв Кристины.

Тем временем в Турине регентша и маркиз Пьянецца, назначенный первым министром вместо Филиппо д’Алье, проводили чистку принципистов и раздавали титулы и поместья мадамистам. Кроме государственных дел королевской мадам приходилось также проявлять заботу о своих детях. Так, 12 июня 1641 года она пишет Феличе Савойскому:

-Мне сказали, что воздух Монмелиано совсем не подходит для Его Высочества, месье, моего сына… посмотрите, насколько безопасны проходы через Валь д'Аоста, чтобы он мог поселиться в Шамбери, а также наймите роту для охраны замка. Если так и будет, беспокоиться не о чем, потому что нужно заботиться о своём здоровье превыше всего остального… слава Богу, у меня всё хорошо, но страна разорена, что приводит меня в ярость…

Кристина также не забывала посылать в Венсен деньги и вещи, в том числе, простыни, а также подарки для тюремщиков, чтобы они хорошо обращались с её любовником. И обменивалась нежными посланиями с ним самим в надежде на его скорое освобождение. Вероятно, Филиппо не сразу узнал, что регентша нашла ему замену не только на посту премьер-министра, но и в своей спальне. Причём это был один и тот же человек - Карло Эммануил Филиберт Гиацинт ди Симиана, маркиз Пьянецца, исполнявший функции главы правительства герцогства Савойского на протяжении двадцати пяти лет. Его отец происходил из древнего провансальского рода и принимал участие в религиозных войнах во Франции на стороне католиков, поэтому не захотел служить королю Генриху IV, бывшему гугеноту, и поступил на службу к герцогу Эммануилу Филиберту Савойскому, женившись на его незаконной дочери. Родившийся уже после смерти отца Карло был воспитан матерью в строгой религиозной атмосфере, что повлияло на всю его оставшуюся жизнь. После восшествия на престол Виктора Амадея I молодой человек был назначен послом в Вену с конкретной задачей - согласовать с императором процедуру формальной передачи Савойе Монферрато. После возвращения на родину он вошёл в состав герцогского Совета и, одновременно, начал военную карьеру в кавалерийском корпусе под командованием маркиза Гвидо Вильи, получив сначала звание лейтенанта кирасирской роты, а затем – полковника, пока не стал генерал-лейтенантом от кавалерии. Будучи по натуре человеком серьёзным и основательным, маркиз Пьянецца не ограничился практикой и изучал военное искусство по «Идеальному капитану» Генриха Рогана и «Истории гражданских войн во Франции» Энрико Давилы. Кроме того, он взял себе за правило ежедневно перечитывать «Подражание Христу» Томаса Томаси.

После начала гражданской войны в Савойе Карло, как известно, встал на сторону «мадамистов» и вместе с Вильей участвовал в военных действиях против «принципистов». Его мать Матильда Савойская и жена Джованна Гатинара в ночь на 27 июля 1639 года сопровождали Кристину во время её бегства сначала в цитадель Турина, а затем – в Гренобль.

Википедия называет Пьянеццу фаворитом Кристины, которая была старше его на два года. Внешне он чем-то походил на Филиппо д’Алье и, хотя отдавал предпочтение военному искусству, был не лишён писательского таланта. В свой черёд, несмотря на всю свою религиозность, жену и четверых детей, Карло, конечно, вряд ли смог бы устоять перед обаянием королевской мадам.

Узнав об этом, Матильда Савойская принялась пилить сына:

-Я воспитывала Вас в любви к Богу, а Вы нарушили одну из Его главных заповедей: не прелюбодействуй!

-Вы же знаете, матушка, как я почитаю Господа, но королевская мадам – такая соблазнительная, - уныло отвечал маркиз.

-Что бы сказал Ваш покойный отец! Сеньор Альбиньи почитал добродетель, как и Ваши предки!

-Ну, что касается предков, матушка, но, насколько мне известно, Ваши родители не состояли в браке…

Матильда прикусила язычок: действительно, её мать, Беатрис Лангоско, дочь великого канцлера Савойи, была любовницей герцога Эммануила Филиберта.

А Пьянецца между тем закончил:

-Обещаю Вам, что дарованную мне Богом власть я употреблю не только на пользу нашему государству, но и к вящей славе Святой Церкви!

Но фаворит – это не всегда любовник. Современный американский писатель Брюс Стерлинг в своих хронолоических заметках в Интернете о гражданской войне в Пьемонте утверждает, что «любимым генералом» регентши был Гвидо Вилья. Опять же, говоря про него, как про «главного кавалера мадам Кристины», он прямо не говорит об их интимных отношениях. Хотя логично предположить, что на протяжении тех двух лет, которые Филиппо провёл в Венсенском замке, такая темпераментная женщина, как королевская мадам, неизбежно должна была завести себе нового любовника. Возможно, даже не одного.

Тем не менее, осмелюсь утверждать, что ни один из них полностью не вытеснил из сердца регентши Филиппо д’Алье, который был уникальным человеком. Даже в заточении граф не сидел без дела и задумал написать своего рода поэтический дневник «Тюрьма Филлиндо Константа», состоявший из шести песен, под своим прежним псевдонимом. Эта автобиографическая работа была богата мистическими аллегориями в стиле барокко, с помощью которых он пытался осмыслить пережитое и наметить вехи будущего. Постепенно Филиппо стало ясно, что, пока жив Ришельё, ему не выйти из Венсенского замка. К тому же, вероятно, он стал догадываться (или ему сообщили), что Кристина неверна ему, поэтому граф стал искать утешения в религии, приняв послушание в маленькой замковой церкви Венсена, и заказал 300 месс в искупление своего греха прелюбодеяния.

Между тем братья-принцы решили помириться с Кристиной, которая изгнала их из всех завоёванных земель, кроме Ниццы, Ивреи, Бьеллы и Валь д’Аосты. В свой черёд, регентша устала от борьбы и позволилиа убедить себя в том, что только при справедливом соглашении с деверьями сможет заключить прочный мир. На самом деле именно маркиз Пьянецца руководил мирными переговорами с Томасом и Маурицио при посредничестве папского нунция Чеккинелли. 14 июня 1642 года Кристина заключила с ними мир, по которому была признана регентшей государства и единственным опекуном Карла Эммануила II. Взамен принцы получили место в регентском совете. Томас стал лейтенантом Ивреи и Бьеллы, а Маурицио – губернатором Ниццы и князем Онелья. Кроме того, принц Кариньяно обязался поступить на службу к королю Франции и сражаться с ним против испанцев, пока вся территория Пьемонта не будет освобождена от них, после чего эти земли будут возвращены герцогу Савойскому, но французы получат право разместить там свои гарнизоны. В то же время сорокадевятилетний Маурицио обязался отказаться от кардинальского сана и жениться на своей тринадцатилетней племяннице Луизе Савойской. Кристина принесла в жертву государственным интересам свою старшую дочь, как это когда-то сделали с ней самой.

Узнав об ожидавшей её участи, юная принцесса расплакалась и перед венчанием заболела от терзаний. Несмотря на это, в соседней комнате с её спальней соорудили алтарь и папский нунций провёл 18 августа 1642 года церемонию бракосочетания. Во время мессы он благословил два кольца, одно из золота, другое из серебра, которые надели на палец невесте со всеми необходимыми формальностями. После выздоровления Луиза должна была отправиться в Ниццу, где Маурицио стал губернатором. 16 сентября королевская мадам сообщает из Кунео об её отъезде своему зятю:

-Сейчас она находится в Лимоне и огорчена тем, что покидает меня: единственное её утешение, - это встретить в Вас хорошего мужа, следуя своей первой склонности…, которая будет возрастать, чем больше она узнает Вас. Я отдаю её Вам очень охотно и… заклинаю Вас любить её молодость и беречь её как свою кровь…, надеюсь, что она будет достойна Вашей любви.

Так закончилась «война зятьёв», длившаяся почти пять лет. Однако продолжались военные действия против испанцев. Пожалуй, самым большим успехом савойского войска, которое возглавил маркиз Пьянецца, стал захват 24 октября 1642 года Рокка-ди-Верруа. Однако это вызвало недовольство Ришельё, который хотел, чтобы крепости в Пьемонте были освобождены франко-савойской армией, что позволио бы поровну разделить контроль над ними. Тем не менее, Пьянецца стремился делать всё самостоятельно, чтобы обеспечить свой единоличный контроль над территорией герцогства. В отличие от отца Моно и Филиппо д’Алье, он, к счастью, не успел испытать на себе гнев великого кардинала, который к тому времени был уже болен.

В ноябре 1642 года, в каменном донжоне Венсенского замка, узник, желая согреться, набивает свою круглую глиняную трубку табаком и задумчиво выпускает изо рта колечки дыма. (Вероятно, курить он начал в тюрьме). На трубке видно изображение дьявола – это карикатура на Ришельё, которую Филиппо сделал собственноручно. Прошло уже несколько дней, как ему стало известно о тяжёлой болезни злейшего врага, и, в связи с этим, его постоянно мучат вопросы:

-Если Ришельё умрёт, что со мной будет? Если они вернут мне свободу, то захочу ли я вернуться к королевской мадам? Значит ли она ещё что-нибудь для меня?

Сделав ещё затяжку, он вздыхает и, присев за письменный стол, начинает писать:

-Я знаю, что невиновенм и заключён в тюрьму несправедливо, я чувствую на себе бремя злословия, мошенничества, зависти врагов... И нахожу, что моя вера пошатнулась. Моя навязчивая мысль страдает от темноты тюрьмы, только свет Солнца не гаснет… молю Тебя, Господи, чтобы даже во тьме я не терял света Твоего присутствия…

Поднявшись, граф смотрит в маленькое оконце на блестящую мантию дождя, покрывающую девять башен, окружающих донжон, отчего они кажутся ему ещё более мрачными.

-Я ненавижу эти башни, - отмечает он, - они отделяют меня от мира живых и свободы. Первая - это, конечно, одиночество, которое нашёптывает мне мысли о мести тому, кто причинил мне боль; вторая - глухая тишина тюрьмы; третья - это меланхолия, которая разрушает меня; та, высокая, четвёртая - это гарпия подозрения, что Ришельё обманул меня…, чтобы заставить отказаться от своих принципов, настроить против Мадам и отравить наши отношения; пятая башня - это напрасная, ложная надежда, надуманные иллюзии, которые вселяют в меня неуверенность; шестая башня - это самое откровенное страдание, отягощающее моё сердце, скованное злобой, гневом, который всегда следовал за мной, отдаляя меня от истинной любви, прощения и полёта души к свету Божьему; я смотрю на седьмую башню, олицетворение тюремной тьмы, в то время как мне нужен свет; башня предпоследняя, восьмая, несомненно, представляет жестокость моего преследователя, кардинала Ришельё…; тогда как последняя, девятая башня, делает меня рабом, - это башня памяти. Я раздавлен, разрываясь между воспоминаниями о большой любви к Кристине и поиском новой, до конца моих дней. Да, я создан из земли, а мне нужен свет неба.

В Рождественскую ночь 1642 года он всё ещё в Венсене. Холод становится ещё сильнее и каменный двор, на который он смотрит сверху, выбелен первым снегом. Губернатор Бри, его тюремщик, наконец, после настойчивой просьбы Филиппо приносит ему ещё несколько листов бумаги: теперь граф может снова писать, в то время как в глубине окрущающей его темноты появляется маленький проблеск надежды: 4 декабря скончался кардинал Ришельё, его преследователь, его личный дьявол.

Стены квадратной башн-донжона словно давят на него. И в каждой из этих стен он видит четыре добродетели на его пути к Богу.

-Первая добродетель, которая мне нужна, - это терпение, - записывает граф. - Не моё, слишком слабое, но Божье: это его, вечное солнце, дочь терпения. Он один терпелив к каждому из его детей, всегда.

При этом он вспоминает святого Франциска Азиского, который видел на солнце фигуру Бога.

-Господь, - продолжает он, помолившись, - помоги мне избавиться от всех наказаний… я больше не хочу отравлять своё сердце возмущением и стремлением к мести. Спаси, Боже мой, помоги мне набраться терпения. Другая моя добродетель, - это постоянство… Моё сердце ещё должно вооружиться добродетелью надежды, я знаю, что только от Бога я учусь надеяться... Я так же понимаю, что мне нужна добродетель безразличия… ибо что дали мне иллюзорные блага мира? Кто защитил меня от соблазнов сирен, которые убили моё сердце? Земные блага, любовь, удача, власть - всё это переменчиво. Я признаю, что мне нужно изменить жизнь, изменить цели, и я должен избавиться от привязанностей, выбрать одиночество, бежать от мирских соблазнов…

Таким образом, Филиппо приходит к выводу, что ему необходимо оставить суетный мир и устремиться к Богу.

30 декабря 1642 года, став первым министром вместо покойного Ришельё, кардинал Мазарини, всегда в душе сочувствующий любви Кристины и Филиппо, попросил Людовика XIII освободить графа.

Как раз в это время в Париже находился отец Андреа Костагута, которому Кристина предложила переехать из Генуи в Турин со своим орденом босоногих кармелитов, чтобы основать там ещё один монастырь. 22 ноября 1641 года патентом регентши он был официально назначен герцогским богословом. А 9 декабря, согласно другому патенту, получил «обменное письмо для секретной службы», то есть, стал тайным осведомителем королевской мадам «о вещах, которые витают в воздухе», как написано в сборнике «Алмаз. Вилла королевской мадам Кристины Французской» под редакцией Андреины Гризери. Вдобавок, 3 апреля 1642 года отцу Андреа Костагуте выдали разрешение на возведение церкви Святой Терезы и монастыря на территории сада, выкупленного у архитектора Кастелламонте. Так как услуги последнего стоили довольно дорого, а лишних денег в казне не было, Костагута лично должен был заниматься строительством. Забегая вперёд, скажем, что он с этим с честью справился, и в его лице Кристина обрела ещё, вдобавок, архитектора. А пока он был послан во Францию, чтобы посодействовать освобождению её бывшего любовника.

В начале нового 1643 года Костагута доносил своей госпоже:

-Наконец, в субботу, 4, около пяти часов, граф Филиппо Сан-Мартино отправился на аудиенцию к королеве и получил разрешение уехать в Пьемонт, надеюсь, эта новость станет утешением для Вашего Королевского Высочества, и Вы позволите мне разделить Вашу радость как истинному и преданному слуге…

В конце он добавил, что французский двор был в восхищении от графа, как от «оракула благоразумия».

Тем не менее, прибыв на родину, Филиппо не захотел встретиться с бывшей любовницей. Заточение в Венсенском замке навсегда изменило его, и граф решил стать послушником в монастыре на горе Капуцинов.

Узнав об этом, Кристина 19 марта 1643 года, в честь его 39-летия, послала графу драгоценный подарок – курительную трубку из карбоната магния, украшенную сердечком, увенчанным короной, в окружении букв «J, C и V» («Я, Кристина, отдаю Вам своё сердце»). Растроганный Филиппо, наконец, согласился встретиться с ней.

-Если бы Вы знали, как мы рады видеть Вас, граф! – воскликнула регентша, глядя на бывшего любовника сияющими глазами. – Вы нисколько не изменились!

В свой черёд, присутствующий тут же отец Костагута приветливо ему улыбнулся, в то время как маркиз Пьянецца отвесил сдержанный поклон. При виде последнего д’Алье слегка вздрогнул: это была словно улучшенная копия его самого. В свой черёд, переведя взгляд на Кристину, Филиппо отметил, что она сохранила свою яркую красоту, только слегка располнела. Едва коснувшись губами её руки, он тихо ответил:

-Я тоже безмерно счастлив лицезреть Ваше Королевское Высочество.

Тем не менее, королевская мадам не отступала:

-Теперь, когда Вы снова с нами, мы намерены вознаградить Вас за все Ваши страдания!

Лицо Карло сразу вытянулось: вероятно, он опасался за своё положение. В глазах других придворных тоже читалась откровенная зависть.

-Благодарю Вас, Мадам, но я решил жить ради солнца вечного, а не земного…

Видя удивление окружающих, он поспешил добавить:

-Я намереваюсь принять постриг в монастыре Монте-деи-капуцине.

Выражение лица королевской мадам резко изменилось: теперь её глаза светились каким-то фосфорисцирующим блеском. Раньше, видя её в таком раздражении, Филиппо невольно ёжился. Но после заключения в Венсене он уже ничего не боялся.

-Нет, Вы не можете бросить меня сейчас, - наконец, после паузы произнесла Кристина жалобным тоном. – Ведь вокруг меня так мало преданных людей…

-Помогите же мне уговорить графа, отец Андреа! – добавила она, повернувшись к монаху. – Ведь Вы были свидетелем тех страданий, которые я испытала после его ареста!

-В самом деле, сын мой, - подключился Костагута, – я беру в свидетели Бога, что Её Королевское Высочество сделала всё ради Вашего спасения и даже больше! И теперь, когда она со всех сторон окружена врагами, ей необходимы такие смелые и преданные люди, как Вы!

Видя, что на глаза Кристины готовы навернуться слёзы, Филиппо не выдержал:

-Хорошо, но у меня есть одно условие…

-Я готова исполнить любую Вашу просьбу, граф!

В ответ д’Алье оглянулся по тсоронам и регентша, поняв его намёк, махнула рукой: придворные тотчас отступили на несколько шагов назад.

-Говорите же, мой дорогой! – нежно прошептала Кристина. - Может быть, нам лучше удалиться в мои покои?

-Нет, мадам. Я хочу сообщить Вам, что дал обет целомудрия.

Всё-таки, регентша не сдержала слёз. Однако она быстро справилась с собой:

-Я понимаю, граф, что должна понести наказание за свои грехи… Молю Вас только об одном: никогда не покидайте меня!

Глава 7 В ПОИСКАХ МИРА

Несмотря на окончание гражданской войны, положение герцогства Савойского оставалось сложным. Как только установилась хорошая погода, Сервела, испанский губернатор Милана, с 10 000 испанских солдат скрытно перешёл границу Пьемонта и осадил 7 февраля 1643 года город Тортону. В ответ Кристина поручила Томасу устранить беспорядок в Пьемонте, «который он сам же и устроил», по словам Брюса Стерлинга.

Чтобы отвлечь внимание врага, принц Кариньяно с 3 000 отрядом ворвался в Новару, расположенную неподалёку от Милана, одновременно отправив большую часть савойской армии во главе с генералом Гвидо Вильей в окрестности Александрии. Узнав от шпиона, что силы Томаса невелики, Сервела отправил против него всего один отряд. Разбив его, принц двинулся к Тортоне, но был вынужден отступить, в то время как новый испанский отряд двинулся к Новаре. Тем временем Томас, воссоединившись со своей армией, внезапно захватил передовой форт Асти, установив там свои батареи. Узнав об этом, Сервела, оставив под Тортоной значительные силы, поспешил на помощь Асти. Но полк Томаса не давал ему переправиться через реку, в то время как сам принц заставил испанский гарнизон Асти сдаться 3 мая. Сервела хотел было вернуться под Тортону, но Томас тоже двинулся туда, попутно захватив Кастеллаццо и Боско. Тем не менее, он был отброшен назад, в то время как комендант Тортоны 26 мая сдал крепость испанцам. К счастью, в это время Сервела был отозван в Валенсию.

Упадок сельского хозяйства и торговли в Пьемонте из-за военных действий заставил Кристину попытаться пополнить казну за счёт имущества церкви. Эту идею ей подал граф Филиппо Мороццо, глава Сената Турина. Прекрасно подкованный в юридических вопросах, дававших ему преимущество над другими, Мороццо утверждал:

-Имунитет (неприкосновенность) церковного имущества возник не из Божественного источника, а из человеческого разума.

Естественно, пьемонтское духовенство поспешило объявить его еретиком.

Не желая вступать в открытый конфликт с Церковью, Кристина отправила своих послов в Рим с жалобой на злоупотребления пьемонтсткого духовенства. Выслушав их, святой отец приказал епископу Чекинелли разобраться в этом деле. Посол королевской мадам так охарактеризовал последнего:

-Епископ в переговорах похож на буйвола!

Действительно, несмотря на одолевающие его немощи, Чекинелли отнюдь не походил на кротких старцев из Евангелия и был скорее человеком деспотичным. Опросив местных прелатов, он быстро выяснил, что если злоупотребления и были, то в гораздо меньшей степени, чем утверждали послы королевской мадам. Тогда, дабы исчерпать конфликт, папский нунций выдвинул свои предложения, как исправить их.

В ответ Кристина 30 апреля 1643 года издала указ, запретивший мэрам, советникам и другим чиновникам закрывать глаза на злоупотребления церковников, в частности, на неуплату налога в государственную казну за полученное от мирян наследство или пожертвования. Это вызвало большой переполох среди духовенства. Тем не менее, нунций попытался парировать удар из боязни, что это подаст плохой пример другим итальянским государствам. В ярости он доказывал в письме своему покровителю, кардиналу Барберини:

-Это открытое нарушение привилегий церкви, поэтому необходимы строгие меры!

Считая Мороццо главным источником вредной идеи, нунций постарался охарактеризовать его в самых чёрных красках, дабы привлечь к суду инквизиции:

-Граф – человек дерзский, хитрый, пылкий и красноречивый! Словом, из тех, кто, по словам святого Павла, хочет знать больше, чем необходимо. И он полностью подчинил герцогиню своей воле!

Затем Чекинелли попытался найти поддержку у принцев Маурицио и Томаса, дабы заставить регентшу отменить свой указ. Те обещали поговорить с Кристиной, но без всякого успеха. Вероятно, в душе они понимали, что регентша права: как по-другому можно было пополнить казну?

В ответ на упрёки нунция королевская мадам заявила:

-Я всегда испытывала уважение к Римской церкви, которая, по справедливости, имеет право владеть своим имуществом, но без ущемления интересов герцогства.

Попытка Чекинелли, по словам Аугусто Баццони, повлиять на Кристину через Пьянеццу и отца Моно тоже провалилась. Фаворит регентши вообще ничего ему не обещал, а, иезуит, хотя и соглашался с нунцием, однако находился в Милане и не мог повлиять на королевскую мадам. Таким образом, указ Кристины вызвал большой резонанс во всей Италии, не заставив её отступить хоть на шаг. Несмотря на свою набожность, она всегда ставила интересы государства превыше всего. Таким образом, её не сломили ни угрозы могущественного Ришельё, ни Святого Престола.

Тем временем 14 мая 1643 года вслед за своим первым министром скончался Людовик ХIII. Несмотря на то, что её брат посягал на незвасимость Савойи и французы до сих пор удерживали несколько пьемонтских крепостей, в том числе, Пинероло, Кристина лишилась в его лице поддержки против испанцев.

Лучше всего её положение тогда описал отец Костагута, продолживший свою деятельность тайного агента:

-3 июня 1643: во время самых больших испытаний для Вашего Королевского Высочества, я подвергаю свою жизнь опасности, видя, что Вы покинуты всеми, кроме немногих, которые держат Вашу сторону… Потому что думаю, что такая принцесса, как Вы, не оставит тех, кто так преданно служил Вам.

Среди самых преданных Кристине лиц, кроме кармелита, следует назвать маркиза Пьянеццу, помогавшего ей управлять государством, генерала Вилью, возглавлявшего её армию, и Филиппо д’Алье, который, пока савойскому двору было не до развлечений, решил попробовать свои силы в других областях. Наняв архитектора Кастельдемонте для строительства собственного замка в Алье, вокруг которого он продолжил скупать земли, сам граф рьяно занялся декорированием Палаццо Мадама и замка Валентино, любимой загородной резиденции Кристины, проявив в этом деле недюжинный талант. Комнаты королевской мадам украсили многочисленные натюрморты с цветами и фруктами, которые, по замыслу Филиппо, должны были напоминать об Аркадии, идеальной стране, где люди жили в гармонии с природой. А в соседних залах и сейчас на сводах и стенах можно видеть символические изображения французских лилий вкупе с савойскими узлами и розами Кипра в окружении путти, девизов в рамках и монограмм имён Кристины и её фаворита.

Через год он возобновил свою деятельность в качестве комедиографа и хореографа савойского двора. Но по-прежнему придерживался обета целомудрия. В его собственных покоях в Туринском замке до конца жизни висела картина с изображением Франциска Ассизского как напоминание о днях, проведённых в Венсене, когда он часто мысленно обращался к этому святому. Вдобавок, граф исполнял должность Великого приора монастыря Святых Маврикия и Лазаря.

После смерти Людовика ХIII регентшей Франции стала Анна Австрийская, но управлял королевством, по сути, её любовник Мазарини, который всегда доброжелательно относился к Кристине. Он, по примеру Ришельё, попытался было предложить Филиппо д’Алье должность командующего всеми оставшимися французскими войсками в Пьемонте, но граф снова отказался.

28 июня 1643 года этот пост занял Томас Савойский. Однако вскоре снова начались трения с французами. Так, принц Кариньяно обратился с просьбой к мадридскому двору освободить его семью, пообещав вывести из герцогства все французские гарнизоны (хотя своё обещание не выполнил). А Кристина приказала начальнику герцогской почты Гонтери вернуть свою канцелярию в старое место, в район Борго. Это сразу вызвало недовольство французского посла д’Эгебона, который сам хотел контролировать данное учреждение. В ответ на его протест Гонтери заявил:

-Я выполняю распоряжение нашего герцога, а не французов!

Тогда посол приказал арестовать Гонтери. Но Кристина, освободив его, написала в Париж аббату Верруа, чтобы тот добился от Мазарини отзыва д’Эгебона. Но кардинал предпочёл оставить её просьбу без внимания.

Тем временем Вилья осаждал города, не подчинившиеся Кристине. На итальянском театре военных действий все либо боялись, либо уважали феррарца. В июле 1643 года отважный и умный маркиз пробует новую тактику осады: Вместо того, чтобы просто убивать всех, кто прячется за городскими стенами, он насыщает окрестности политическими плакатами. Это работает: в конце концов, жители складывают оружие и сдаются.

-Несмотря на то, что Гвидо Вилья повесил много гражданских лиц, он является самой привлекательной военной фигурой в конфликте, - иронизирует Брюс Стерлинг. - Если Вы итальянец и Вам нужно кому-то сдаться, Вы бы решили сдаться этому галантному, очаровательному кавалеру…

Осадив Алессандрию, где стоял 2 000 гарнизон, Вилья ждал помощи от Томаса, но слишом долгая задержка позволила испанцам ввести в город дополнительно ещё 1 500 солдат. 22 июля принц Кариньяно, возглавивший 20 000 союзную армию, подошёл к Алессандрии, но слух о скором возвращении Сервелы заставил его перейти реку По и встать напротив Брема. Однако вместо Сервелы новым губернатором Ломбардии был назначен маркиз Велада. Узнав об этом, Томас осадил Трино и 11 августа, пробив широкую брешь в стене, заставил 27 августа крепость сдаться. Из Трино он вместе с маршалами Прасленом и Тюренном двинулся к Понте Стура, и, обнаружив, что эта крепость плохо укреплена, немедленно приступил к осаде. Её капитуляцией 26 октября военная кампания этого года закончилась с небольшим преимуществом для союзников.

Дела в герцогстве постепенно налаживались. Савойский посол аббат Скалья ди Верруа добился от Анны Австрийской и Мазарини реституции (возвращения) Савильяно, Кивассо и Виллановы д’Асти. Однако в Турине и некоторых других городах всё ещё стояли французские гарнизоны. Поэтому юный герцог Карл Эммануил II, наконец, покинувший в начале 1644 года высокогорный замок в Альпах, был вынужден остановиться в городе Фоссано. В честь этого события 9 февраля Филиппо д’Алье представил балет «Возрождённый Феникс», в котором главными героями выступают представители вымышленного народа Иермини. Граф даже сыграл роль одного из Иермини, танцуя в экстравагантном костюме, украшенном разноцветными перьями, с маленькой обезьянкой и попугаем, согласно экзотическим вкусам того времени. Интересно, что через месяц, в марте, нунций Чеккинелли писал, что фаворит Кристины подумывает о том, чтобы всё бросить, уехать в Рим и купить там должность священника-камерария. По-видимому, он всё-таки ревновал бывшую любовницу к Пьянецце.

-Отпустите меня в Рим, ведь я дал обет! – попросил Филиппо у регентши.

-Неужели Вы бросите меня в такой сложной ситуации, граф?

-Маркиз Пьянецца и Вилья смогут сохранить Вашу жизнь.

-Но зачем мне такая жизнь, если в ней не будет Вас?

По-видимому, долг по отношению к любимой женщине не позволил Филиппо уехать.

Воодушевлённые возвращением своего повелителя, пьемонтцы начали восставать против оккупантов.

Пять тысяч французских солдат несколько лет стояли в городе Мондови, несмотря на заключение мира. Не в силах больше терпеть грабежи и насилие, жители решили отомстить за свою жизнь и свободу. 21 апреля 1644 года они восстали против французов и устроили бойню под крики:

-Мондови! Мондови!

Лишь немногим солдатам удалось спастись бегством.

Тем временем Луиза Савойская рвалась из Ниццы домой, и Маурицио пришлось оправдываться перед свекровью, как видно из его письма:

-…Это правда, что она была немного недовольна мною в Турине, и что она не проявляла ко мне привязанности и уважения в начале брака, но… я бы не хотел, чтобы она вызвала у меня какое-либо недовольство, потому что… хорошо знаю, что она никогда не делает этого из-за отсутствия доброй воли, привязанности или ума, а только из-за своего возраста, который не позволяет ей подумать…, прежде чем делать это, потому что в остальном, что делается по уму, она делает всё в совершенстве, и когда она также совершает какую-то ошибку и знает, что я могу расстроиться, она сразу же… обещает не делать этого…

Бедная принцесса! Даже всё очарование Лазурного Берега не смогло примирить её с нелюбимым мужем. В то время как жена и дети Томаса застряли в Испании в качестве заложников. Мария Бурбон предпринимала несколько попыток сбежать, и, в конце концов, Анна Австрийская выторговала ей свободу.

-Наконец-то моя жена с детьми вернётся ко мне! – радовался Томас.

Однако принцесса Кариньяно вместо этого отправилась во Францию:

-Не желаю в Турине уступать во всём королевской мадам! К тому же, мне нужно вступить в наследство моего покойного брата, графа Суассона. А если Ваше Королевское Высочество желает видеть меня, приезжайте в Париж!

Ближе к концу мая 1644 года принц Кариньяно, получив подкрепления от французов, решил открыть новую кампанию. 22 июня он отправился в Бреме, чтобы дождаться там известий о восстании, которое должно было произойти в городе Ароне, как ему сообщили, не позднее вечера 25 июля. Союзные войска должны были поддержать восставших, наступая как со стороны берега, так и озера Маджоре. Но Маурицио, как обычно, всё испортил: взяв в Бреме 2 000 солдат, он 23 июля ворвался в окрестности Новары в Ломбардии. После чего двинулся к Ароне, но так как он прибыл слишком рано, заговорщики не смогли выступить и принцу Онельяно, не дождавшемуся подкрепления, пришлось отступить.

Видя, что из-за брата его план провалился, Томас двинулся в сторону Санти и, заняв укреплённые позиции, стал дожидаться там испанцев, выступивших из Верчелли. Однако враг решил сначала захватить Асти. Когда испанский гарнизон ещё стоял в этом городе, офицеры крутили романы с местными дамами, многие из которых жаждали возвращения своих любовников. Одна из них, Мата Пеллетти, единогласно была избрана первой красавицей города. Дом её всегда был открыт для знати и губернатора.

-А что, если спустить воду из городского рва и устроить рыбалку? – как-то предложила коварная красавица.

-Прекрасная идея! – поддержали её другие дамы.

-Хорошо, будет вам праздник, - сдался под их напором губернатор.

Естественно, в этот день, 27 июля, солдаты гарнизона, мало заботились о вверенных им постах и наслаждались невинным зрелищем до поздней ночи.

Внезапно весёлый праздник превратился в кровавую бойню. Испанский отряд из Александрии численностью в 2 000 всадников и 1 000 мушкетёров под покровом ночи легко перебрался через ров и почти без сопротивления захватил бастионы. Однако подошедшей испанской армии во главе с Винченцо Гонзага не удалось ворваться в город, так как пьемонтцы, придя в себя, схватились за оружие и отбили нападение.

Тем временем Томас, проделав брешь в стене, 7 сентября взял штурмом Санти, а 30 сентября капитулировал гарнизон Асти, получив разрешение вернуться в Алессандрию. Сначала принцу этих лавров было недостаточно, и он хотел было захватить ещё Финале Лигуре, но передумал, очевидно, потому, что опасался, что этот ценный порт окажется под контролем Франции, а не Пьемонта.

Недовольный Мазарини попенял ему:

-Вы приняли под свои знамёна значительную армию и могли бы высадиться в Каталонии, используя наш флот.

Что же касается Кристины, то её не устраивала лишь медлительностью Томаса.

-Мне хотелось бы, чтобы принц проявил больше рвения к военной службе, - написала королевская мадам аббату Скалья ди Верруа.

Вялость принца объяснялась стремлением к миру (и, возможно, желанием присоединиться к жене), поэтому он ясно дал понять Мазарини:

-Вам следовало бы дать спокойствие Италии в целом и Пьемонту в частности!

Ради мира Томас даже был согласен на то, чтобы сохранить за французами Пинероло.

Острая потребность в мире ощущалась не только в Италии, но во всей Европе, на полях которой происходили сражения Тридцатилетней войной. Наконец, император Фердинанд III решил в апреле 1645 года провести мирный конгресс с участием представителей всех воюющих государств в Мюнстере и Оснабрюке, двух городах Вестфалии. До сих пор европейцы не видели более грандиозного зрелища, ибо на конгрессе были представлены практически все европейские государства: и большие, и малые. Если в Мюнстере собрались министры католических держав, то в Оснабрюке - тех, которые не признавали главенство Римской церкви, дабы избежать споров. В качестве посредников между враждующими католическими лагерями в Мюнстере выступали нунций Фабио Киджи, епископ Нардо, и венецианский министр Луиджи Контарини. Главными антагонистами были Франция и Габсбурги со своими союзниками.

Что касается Италии, то Мазарини настаивал, чтобы, согласно Кераскскому договору, Савойский дом выплатил 494 900 золотых флоринов герцогу Мантуанскому за Монферрато. Таким образом, эти деньги пошли бы на погашение многочисленных долгов Карла II Гонзага во Франции. Кроме того, кардинал выступал за брак его сестры с Карлом Эммануилом II, сыном Кристины. Французы также желали сохранить свой гарнизон в Пинероло. Это были основные пункты будущего мирного договора.

-Будет лучше, если Савойский дом в Мюнстере будут представлять французские послы, - предложил Мазарини маркизу Пьянецце. – Испанцы с нами больше считаются.

-Зато пьемонтцы лучше будут защищать интересы своей страны, – гордо ответил Карло.

И королевская мадам, невзирая на недовольство кардинала, согласилась со своим фаворитом.

23 марта 1645 года савойский посол Клавдий Шабо, маркиз Сен-Морисо, торжественно въехал в Мюнстер после недолгой остановки в Оснабрюке. Было пять часов вечера, когда кареты нунция, послов Франции и Баварии и многочисленных дворян двинулись ему навстречу. Очевидец свидетельствовал:

-Артиллерия приветствует его количеством выстрелов, равным тем, которые полагаются всем послам: у дверей домов и вдоль улиц рядами выстраиваются горожане с оружием в руках во главе со своими капитанами, вывешиваются флаги…

После чего начался обмен визитами со всеми послами, кроме испанских и австрийских, которые запросили для этого специальные инструкции от своих правительств.

Маркиз Сен-Морисо, который долгое время жил сначала в Англии, а потом во Франции, как никто другой подходил для этой миссии. Хотя в данном случае он выступал в качестве консультанта по юридическим вопросам министра Джованни Франческо Беллезио (одного из президентов Счётной палаты Турина). Причём, по желанию Кристины, последний должен был вести переговоры с представителями, в том числе, и некатолических государств, без ограничения.

Прежде чем приехать в Мюнстер, Сен-Морисо остановился в Париже, дабы, по приказу Кристины, согласовать пункты нового военного договора между Францией и Пьемонтом. На Мюнстерском конгрессе это был бы несомненный козырь в переговорах с испанцами. Однако в ходе встречи с Мазарини у посла возникли непреодолимые трудности, поэтому королевской мадам пришлось отправить к нему на помощь графа Джироламо Моретту. Тем не менее, твёрдая позиция этого преданного сторонника королевской мадам не понравилась кардиналу и он отослал Моретту обратно в Пьемонт. Наконец, все пункты были согласованы, и Сен-Морисо, как известно, благополучно отбыл в Германию.

Руководствуясь инструкциями королевской мадам, Беллезио начал переговоры в Мюнстере с австрийским послом. Кроме того, он высказал сомнения насчёт законности владения Францией Пинероло. Поэтому французские послы поспешили доложить обо всём Мазарини, тем более, что Сен-Морисо не был склонен защищать президента, вероятно, рассчитывая занять его место. В свой черёд, кардинал потребовал от Кристины отзыва Беллезио из Мюнстера. Но та, собрав сведения о деятельности президента, заявила:

-Я считаю, что он стал жертвой злобы и зависти!

После чего добавила, что не собирается отзывать одного из самых своих доверенных чиновников. В ответ французские послы решили сделать пребывание Беллезио в Мюнстере невыносимым:

-Мы отказываемся иметь с ним дело, если он и дальше будет подрывать дух герцогини!

Видя это, президент сам попросил Кристину отозвать его, но та упёрлась. Тогда Мазарини решил отозвать французского посла из Турина. Д’Эгебонн уже сидел на чемоданах, когда пришла весть о смерти польского короля. Покинув Мюнстер, Беллезио уехал в Польшу, чтобы принести там свои соболезнования. Таким образом, королевской мадам удалось сохранить своё лицо. Вести переговоры в Мюнстере было поручено Сен-Морису.

При поддержке Франции савойский посол, во-первых, стал добиться императорской инвеституры на герцогство Савойское для юного Карла Эммануила II, а, во-вторых, начал переговоры с испанцами о мире, которые пообещали:

-Мы вернём вам Верчелли, если фанцузы уйдут из Савойи.

На что Сен-Морисо иронически ответил:

-Не забудьте также о приданом инфанты Каталины Микаэлы, которое за шестьдесят лет так и не было выплачено.

После чего добавил, что если Испания не в состоянии сразу найти 500 000 скудо, то пусть отдаст в залог Савойскому дому земли, которые станут собственностью герцога, если через определённое время он не получит наличные с процентами за прошедшие годы.

Желая выиграть время, испанский посол Сервьен в ответ предложил проект двойного брака Карла Эммануила II с сестрой герцога Мантуанского и самого Карла II Гонзага – с одной из дочерей Кристины:

-Возможно, в будущем наследник нашего короля женится на мантуанской принцессе и вопрос с приданым будет решён…

-А если не женится? – вяло возразил Сен-Морисо.

-Будем уповать на Бога. Таким образом, Савойя получит Мантую, а Испания – Монферрато.

-Конечно, при отсутствии у Гонзага наследников мужского пола, - подумав, счёл нужным добавить испанец.

Но Кристина не одобрила этот проект:

-Герцог Мантуанский ненавидит моего сына и хочет присвоить его владения, поэтому я ни за что не отдам Карлу II Неверу свою дочь. Что же касается брака с Марией Гонзага, то мы подумаем над этим…

Вместо Беллезио в Мюнстер Кристина отправила графа Лоренцо Номиса, учтивого, проницательного и эрудированного человека, который добился обещания императора дать инвеституру Карлу Эммануилу II на все его земли и вотчины. Кроме того, за Савойей были признаны права на Монферрато. Хотя ряд крепостей остался за французами и испанцами. Если Вестфальский мир 1648 года положил конец Тридцатилетней войне в Германии, то в Италии военные действия между французами и испанцами продолжались.

3 апреля в замке Валентино между Францией и Савойей был подписан новый военный союз, и французские гарнизоны покинули Турин, Асти, Карманьолу и ещё три крепости, кроме Пинероло. В обмен Томас должен был во главе союзной армии совершить морскую экспедицию в Тоскану против испанцев.

После ухода французов из столицы одиннадцатилетний Карл Эммануил II смог, наконец, вернуться туда. 8 апреля он был встречен горячими проявлениями народного восторга, показавшими, как сильно все хотели, чтобы поскорее прошли три года регентства и государство возглавил законный герцог. В честь его возвращения Филиппо д’Алье устроил конную карусель «Праздник восточных воинов».

Когда в июне миланский губернатор Велада, переправившись через реку Сезию, захватил крепость Гаттинару и двинулся в сторону Бреме, принадлежавшего Томасу, дабы показать, что Габсбурги не забыли про его предательство, все члены герцогской семьи, в том числе, принцы, собрались в Турине, чтобы решить, как защитить себя от завоевателей. Кристина председательствовала на этом тайном совещании. Так как Томас должен был отправиться в экспедицию, регентша настояла, что после его отъезда генерал-фельдмаршалом союзной армии станет Филиппо д’Алье.

Это вызвало зависть маркиза Пьянеццы, который в письме Мазарини заявил о своём желании перейти на службу к французскому королю. 30 июня 1645 года из Парижа пришёл ответ кардинала:

-…я с особым удовлетворением прочитал письмо, которое Вы некоторое время назад взяли на себя труд написать мне, в связи с содержащимися в нём столь точными заявлениями о Вашем рвении служить королю... Когда… я не видел, чтобы Вы были убеждёны в том, что в интересах Мадам, как и в интересах месье, её сына, быть тесно связанной с Францией и полностью подчиняться воле Его Величества, я с трудом находил какой-либо веский мотив, который мог бы побудить Вас несколько раз не учитывать эти обстоятельства, которые, тем не менее, являются основой покоя и величия Мадам во время её регентства и после него. Я умолчал, насколько мог, обо всём, что было сказано и написано против Вас до этого часа, но это не произвело никакого впечатления на королеву и её Совет…

В общем, Мазарини вежливо отказал Карло, напомнив ему, как тот ещё при жизни Ришельё не согласился блюсти интересы Франции при савойском дворе. После чего тонко намекнул, что маркиз мог бы заслужить его милость, оставшись на своём прежнем посту при королевской мадам. Но служить и нашим, и вашим - было не в характере гордого Пьянеццы.

К счастью, Томасу пришлось отложить свою экспедицию на год, и Филиппо д’Алье, вместо генерал-фельдмаршала, стал генеральным суперинтендантом финансов и великим мастером фабрик герцога, что дало ему, практически, безграничные возможности для творчества. Вскоре Пьянецца выдал замуж свою старшую дочь Ирэн за Карло Луиджи Сан-Мартино, племянника графа. Таким образом, примирение двух фаворитов Кристины было скреплено родственными узами.

27 августа маркиз Велада остановился возле Карезаны. Объединившись с братом, Томас приблизился к лагерю испанцев с 8 000 пехотинцев и 4 000 кавалеристов, однако Велада не изъявил желания вступить в битву. Тогда Томас приказал построить два моста через реку По, намекая, что намерен переправиться в Валенсию. Видя это, испанцы позорно отступили.

На обратном пути принц захватил крепость Весполате и город Виджевано, что стало самым большим достижением, которого он когда-либо добивался на поле боя. Узнав об этом, Велада двинулся ему навстречу. 19 октября возле деревни Палата состоялось сражение. Восемь испанских орудий едва не заставили пьемонтскую пехоту покинуть свои позиции, но генерал Вилья своей блестящей атакой вдохнул в солдат мужество. Из-за наступившей темноты враг вынужден был прекратить обстрел и оба командующих, посчитав, что силы равны, отдали приказ трубить отступление. После чего Велада двинулся к Виджевано, довольный тем, что огонь его артилерии нанёс пьемонтцам значительный урон: они потеряли более тысячи человек, в том числе, погибли многие офицеры Маурицио. 18 декабря испанцы вошли в город, а 16 января 1646 года капитулировал и замок Виджевано. Военные действия больше не возобновлялись до конца июля.

Как и Кристина, английская королева Генриетта Мария в 1640-х годах играла важную политическую и военную роль вместе со своим мужем в их охваченном гражданской войной королевстве. Обе сестры по-прежнему продолжали писать друг другу, чтобы сообщить новости. После вынесения в 1649 году смертного приговора Карлу I Генриетта Мария нашла убежище во Франции. Когда же Кристина предложила ей переехать в Савойю, свергнутая королева гордо ответила:

-Если бы я могла принять Ваше предложение приехать в Ваши владения, не будучи от Вас зависимой, у меня бы больше не было ничего на свете, о чем я могла бы беспокоиться.

Пожалуй, это было даже к лучшему: обе эти дамы были слишком властолюбивы и горды, чтобы ужиться вместе в одном государстве.

Глава 8 СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ ГЕРЦОГА

В 1645 году Кристина осуществила вторую наиболее важную перестройку замка Валентино. Были добавлены три передних павильона, соединённых двумя боковыми рукавами террасных портиков. Внутренние помещения также были значительно расширены, и результатом этого второго вмешательства стали следующие помещения: зал Войны, зал Торговли, зал Великолепия, зал Охоты, зал Праздников и кабинет Подвигов Геракла. Работы по перепланировке сначала возглавлял придворный архитектор Карло ди Кастелламонте, а затем его сын Амедео.

Кого же теперь королевская мадам избирала своим «Валентином», прогуливалась в замковых садах? Я думаю, что по-прежнему Филиппо д‘Алье. Им было хорошо вместе. Об этом свидетельствуют картины художников, заказанные регентшей для украшения своих резиденций и церквей, на которых она и граф изображены под видом мифологических персонажей. Например, придворный художник Франческо дель Каиро изобразил их как святую Кристину и святого Валентина в алтаре королевской часовни Сан-Сальварио напротив замка Валентино. А на его картине «Дочь фараона приветствует Моисея, спасённого из вод», тоже можно видеть располневшаую, но всё ещё красивую королевскую мадам, а по левую руку от неё - изящнго Филиппо.

Какие бы должности не занимал граф, он всегда подписывал свои письма к Кристине не иначе, как «нижайший, верный, всем обязанный подданный, вассал и слуга». В отличие от плотских отношений, их духовная связь выдержала испытания временем.

Спустя два года Кристина поручила ему руководство строительством Палаццо Реале (королевского дворца), церквей Санта-Тереза и Сан-Франческо-да-Паоло в Турине, перестройку Палаццо Мадама и декорирование новых залов замка Валентино и своей загородной виллы. А ещё через год Филиппо был посвящён в рыцари Верховного Ордена Пресвятой Богородицы.

Таким образом, Кристина делила свои дни между официальными обязанностями и праздниками в своих любимых резиденциях. Тем более, что принцев теперь опасаться не приходилось.

Правда, Маурицио, попытался обратиться с просьбой к Мазарини:

-Поставьте меня во главе правительства Савойи!

Однако кардинал отмахнулся:

-Правьте вместе с герцогиней!

Вскоре, сломленный подагрой, принц Онельяно перебрался из Ниццы с молодой женой на свою любимую виллу под Турином, где занялся исследованиями в области философии и литературы.

Что же касается Томаса, то в начале 1646 года он уехал в Париж, чтобы согласовать с Мазрини план предстоящей французской экспедиции на юг. Его назначили командующим и отправили на захват тосканских фортов, после чего он должен был продвинуться дальше к Неаполю, изгнать испанцев и взойти на трон королевства. Во главе же союзных сил в Пьемонте был поставлен Гвидо Вилья. Но так как принц забрал с собой лучшую часть армии, миланский губернатор Велада решил снова попытать счастья и в конце июля двинулся из Виджевано к Акви и Понцоне, захватив их после короткого сопротивления. Эта вылазка испанцев заставила было трепетать Пьемонт. Однако известие о скором возвращении Томаса вынудило Веладу вернуться в Ломбардию. В этом же году он был отозван в Испанию, где стал советником короля Филиппа IV. Сменивший его Бернардино Фернандес де Веласко на протяжении двух лет своего губернаторства не слишком докучал Пьемонту.

Экспедиция принца Кариньяно оказалась неудачной. 12 мая 1646 года он осадил оккупированный испанцами город Орбетелло на побережье Тосканы, но вражеская эскадра под командованием графа Линьяреса 14 июня с боем прорвала блокаду и французский флот после гибели адмирала де Брезе отступил. Несмотря на это, Томас продержался до 24 июля, когда на помощь осаждённым из Неаполитанского королевства пришла испанская армия во главе с графом Аркосом. После чего принц отступил с большими потерями. Это вызвало досаду Мазарини, который проникся таким презрением к военным талантам Томаса, что отказался назначить его командующим во время следующей французской экспедиции в Неаполитанское королевство, когда там вспыхнуло восстание во главе с рыбаком Мазаньело против испанцев.

Правда в кампании 1647 года принц Кариньяно упоминается как командующий вместе с французским генералом Плесси-Бельером. Томаса отправили в северную Италию для поддержки герцога Моденского, который вступил в союз с Францией и открыл «второй фронт» против испанцев в Ломбардии. При этом Мазарини признался:

-Я назначил его только потому, чтобы убрать из Пьемонта, где беспокойный дух принца создаст ещё больше проблем.

Тем временем в Мондови вышли два астрологических альманаха с предсказаниями на новый 1648 год. В этом не было бы ничего странного, если бы оба заувалированно не провозглашали важное событие: смерть герцога Карла Эммануила II и его матери, фигурировавшей под именами Венеры и Кибелы. Суеверная регентша встревожилась и приказала провести расследование, которое привело к монаху-бернардинцу Джованни Гандольфо. Правда, этого доморощенного астролога предупредили и он успел укрыться в монастыре Севы, своёго родного города. Тем не менее, по приказу из Турина губернатор Севы арестовал его и посадил в крепость. После допроса Гандольфо выяснилось, что в этом деле замешан Ватикан. Вдобавок монах заявил:

-Мне известно очень много серьёзных заговоров, направленных против государства и жизни королевской мадам.

Тогда бернардинца решено было перевезти в Турин. Узнав об этом, он попытался покончить с собой, дабы избежать новых пыток. В ночь с 7 на 8 января Гандольфо вскрыл себе вену точильным камнем. На рассвете один из стражников, случайно проходивший мимо тюремных ворот, увидел на земле испачканный кровью камень. Он сразу же поднял тревогу. Монах хотел было броситься вниз из окна башни, но из-за трусости не решился. В Турине его разместили сначала в тюрьме герцогского замка, а затем перевели в темницу Сената. Перед тем он выдал своих сообщников: сенатора Силлано и Антонио Джоя, камердинера королевской мадам. Последний, якобы, предложил:

-Нужно покончить с королевской мадам и её сыном, пропитав их бельё ядом!

-Это неминуемо приведёт к тебе, а потом – и к нам, - возразил сенатор.- Нужно действовать осторожнее!

-Вы правы, – согласился с ним монах, начитавшийся книг по магии. - Я знаю лучший способ!

Гандольфо сделал из воска две фигурки и стал читать перед ними псалом «Deus laudem» до слов «feat dies eius pauci», проткнув их затем рыбной костью. После чего повторил несколько раз свой эксперимент с помощью Силлано и Джоя. Однако арестованные сенатор и камергер, признав, что действительно навещали монаха, утверждали, что делали это с целью наведения любовных чар.

Судебный процес над заговорщиками был проведён с максимальной быстротой. По приговору Сената отец Джованни был приговорён к сметной казни, но был задушен в тюрьме, а затем подвешен за ногу на площади, камергер к - пыткам раскалённым железом, а затем к – четвертованию (на самом деле, его тоже задушили в темнице), Силлано же скончался сам. Однако, по некоторым сведениям, на самом деле у него случился глубокий обморок. Вскоре сенатор ожил и, прижимая к груди статуэтку Богоматери, разразился проклятиями в адрес монаха. Дальнейшая же его судьба неизвестна. Скорее всего, он умер в тюрьме.

По поводу этого заговора в Турине ходило множество сплетен. Причём выдвигались версии о причастности к нему принцев, испанцев и даже французов. Ибо им всем была выгодна смерть Кристины и её сына, который вскоре должен был быть объявлен совершеннолетним.

Мазарини поспешил выразить ей своё сочувствие:

-Мадам, я признаюсь, что всё ещё не могу без ужаса смотреть на прошедшую опасность, и она возрастает по мере того, как я всё больше задумываюсь о цене и важности жизни… Но те же самые соображения, наконец, превращаются в радость и хвалу Богу, который любезно пожелал уберечь нас от такого большого несчастья. Я бы потратил слишком много времени, если бы попробовал выразить Вашему Королевскому Высочеству все чувства любви и нежности (пожалуйста, простите мне вольность этих слов)...

Весной 1648 года Томас вернулся в Пьемонт, сражаясь на границе Ломбардии с испанцами, чтобы отвлечь их от Модены. Летом он снова был назначен командующим армией, отправленной морем в Неаполь на помощь повстанцам, однако восстание к тому времени уже было подавлено, и после нескольких неудачных действий принца ожидал полный провал.

Во время его отсутствия Кристина получила контроль над крепостями, предоставленными Томасу в результате гражданской войны в Пьемонте. Имея в личном распоряжении эти крепости и личную гвардию в тысячу человек, состоявшую, в основном, из швейцарцев, принц Кариньяно легко бы мог воспрепятствовать установлению единоличной власти герцога Карла Эммануила II в связи с его совершеннолетием. Что же касается Маурицио, то его не так опасались, так как с началом болезни все его честолюбивые намерения угасли.

После совещания с доверенными лицами своего Совета, королевская мадам предпирняла ряд шагов, чтобы предотвратить новую гражданскую войну в связи со скорым окончанием регентства и ликвидацией опекунского совета. Для начала она наладила контакт с самыми уважаемыми гражданами Ивреи, главной резиденции Томаса. Причём, в первую очередь, с теми, кто жил рядом с городскими стенами и мог впустить внутрь вооружённых людей. После чего было объявлено о том, что в связи с наступлением летней жары двор, по обычаю, скоро переберётся из Турина в Риволи. По пути также намечалась большая охота, в связи с чем двор 18 июня остановился ещё до наступления заката в Казале. Только Пьянецца с отрядом вооружённых солдат, переодетых крестьянами, двинулся дальше. Узнав об этом, юный герцог возбуждённо попросил:

-Матушка, разрешите мне отправиться вместе с маркизом!

Но Кристина в ответ лишь нервно рассмеялась. Тем временем её фаворит со своими людьми бепрепятственно проникнул в резиденцию Томаса и вручил губернатору письмо от Кристины с просьбой предоставить её людям помещение для отдыха.

На следующий день перед Государственным советом королевская мадам провозгласила конец регентства и переход власти к её сыну. А 20 июня 1648 года, в день своего совершеннолетия, Карл Эммануил II торжественно въехал в Иврею и распустил личный гарнизон Томаса. Взамен он предложил своему дяде пост губернатора Асти и Альбы, которые находились полностью под контролем герцога Савойского. Таким образом, у принца Кариньяно не было иного выбора, кроме как принять свершившийся факт. Кроме того, были заменены губернаторы и деканы Ниццы и Виллафранки.

После своего совершеннолетия Карл Эммануил II обзавёлся довольно большим собственным двором, которому полагалось размещаться в официальных герцогских резиденциях. Поэтому Кристина поручила отцу Костагуте возвести для неё на Туринском холме виллу. Между 1648 и 1653 годами кармелит построил там настоящий дворец, состоящий из центрального корпуса и боковых крыльев, вокруг которого вместо виноградника был устроен великолепный парк с садом, обсаженной деревьями аллеей, прудами и беседками. Кристина хранила там драгоценные предметы, подаренные братом, Людовиком ХIII, и гобелены. Над интерьерами виллы также потрудился Филппо д’Алье, который оставил её подробное описание и дал ей название:

-Таким образом, этот палаццо не может иметь более достойного, чем виноградник королевской мадам, имени, великолепного и царского, имени фруктовой лозы, коронованной золотыми лилиями.

Отказавшись от предложенных ему постов, Томас задержался в Провансе, вместо того, чтобы присоединиться к союзным войскам, осадившим Кремону в Ломбардии. Новый испанский губернатор маркиз Карасена хорошо укрепил этот город, поэтому генералы Праслен и Гвидо Вилья с нетерпением ожидали принца. Но Томас, ревнуя к славе герцога Моденского, не торопился им помочь. В результате Гвидо Вилья был убит под Кремоной 24 августа 1648 года пушечным ядром. Несмотря на это, испанцы были вынуждены покинуть Кремону, маршал Праслен вернулся во Францию, оставив часть армии, а пьемонтские войска разместились на зимние квартиры в Новаре.

Что касается Томаса, то он на некоторое время вернулся в Пьемонт, чтобы возглавить союзную армию. Между тем во Франции начались антиправительственные выступления, так называемая Фронда, длившиеся с 1648 по 1653 годы и переросшая в гражданскую войну. После конфликта с парламентом двор бежал из Парижа, вскоре к недовольным присоединилась знать во главе с принцем Конде, ненавидившим Мазарини. Узнав об этом, Томас вместе с савойским полком отправился на помощь французскому двору. А когда Мазарини был вынужден отправиться в изгнание, принц Кариньяно вошёл в королевский совет, по словам герцогини Немурской, как «премьер-министр, не осознававший этого». После окончания Фронды Томас в награду за преданность Мазарини был назначен Великим магистром Франции вместо принца Конде. В то время как главнокомандующим союзной армии в Италии после его отъезда стал Франческо I д’Эсте, герцог Моденский.

Первым актом совершеннолетнего Карла Эммануила II стало создание его личного Совета, куда вошли архиепископ Турина, маркиз Пьянеца (Великий канцлер), маркиз Вита, маркиз Сен-Морисо, граф Ардуино Вальперга, маркиз Луллино, маркиз Паллавичини, граф Карло Обертино ди Моретта, Филиберто Скалья, граф Сен-Томас и, конечно же, граф Филиппо д’Алье.

-Верно то, - писал его анонимный биограф, - что герцог, хотя и проявлял большую живость духа, не имел ни силы, ни ума, ни даже роста, соответствующего его возрасту, так что многие надеялись, в то время как многие другие боялись, что герцогиня, несмотря на то, что для видимости ушла в отставку, фактически останется регентшей.

Таким образом, Кристина держала бразды правления герцогством в своих руках до самой смерти, занимаясь общими делами, перепиской и приёмом послов, так что Рикотти определяет этот период как «скрытое регентство». Единственным препятствием для её воли, как во внешней, так и во внутренней политике, оставался французский союз и продолжающееся вмешательство парижского двора в дела герцогства. Даже браки своих детей Кристина была вынуждена согласовывать с Мазарини.

Поручив Карла Эммануила с ранних лет заботам иезуита Луиджи Джулгариса, мать старалась всегда держать его подальше от политики. Благодаря своему наставнику, юный герцог неплохо разбирался в математике, однако остальные науки, литературу и историю знал поверхностно. Как утверждает Джемма Джованнини, «всё его образование и воспитание сводилось к некоторым упражнениям на мечах, в обращении с лошадью, в плавании, охоте, немного рисованию, праздникам и умению проектировать дворцы и виллы».

После возвращения Карла Эммануила в Турин необходимо было назначить ему нового гувернёра. Наверняка им бы стал Филиппо д’Алье, если бы у графа не было и так слишком много должностей. Поэтому Кристина решила доверить воспитание сына Пьянецце. Однако этому решительно воспротивился Мазарини, который, подобно своему преемнику Ришельё, недолюбливал маркиза за слишком самостоятельную позицию. В конце концов, кардинал уговорил Кристину назначить на это место более лояльного Эммануила Паллавичини. В данном случае свою роль сыграло также мнение принца Томаса, у которого были натянутые отношения с Пьянеццей.

Однажды гувернёр сделал юному герцогу замечание во время праздника:

-Вашему Королевскому Высочеству необходимо переодеться перед банкетом: неприлично садиться за стол в маскарадном костюме!

На что мальчик парировал:

-Матушка разрешила мне присутствовать здесь, но не разрешила есть!

Этот факт свидетельствует о том, что Карл Эммануил II был воспитан в покорности матери. Вскоре после этого маркиз Паллавичини скончался и Кристина, как и хотела, назначила гувернёром Пьянеццу. Но из двух фаворитов матери, как показали дальнейшие события, юному герцогу был ближе Филиппо д’Алье.

Во время первого заседания своего Совета Карл Эммануил II заявил, перемежая свою речь рыданиями:

-Давайте помолимся за нашу матушку, чтобы она и впредь помогала нам своими советами и добрыми чувствами, с помощью которых мы могли бы счастливо вести наши дела и управлять нашими подданными...

Таким образом, он добровольно передавал власть Кристине, ответ которой был ожидаем:

-Мы снизошли с нежностью материнской привязанности и с нашим усердием к просьбе нашего сына...

Однако, несмотря на союз с Францией, честолюбие королевской мадам заставило её сначала искать жену Карлу Эммануила II в противоположном лагере.

-Первый взгляд был обращён на Мадрид, - пишет Августо Баццони в книге «Регентство Марии Кристины, герцогини Савойской».

В 1646 году умерла королева Изабелла Бурбон, сестра Кристины, оставив только двух детей. Когда вслед за матерью вскоре скончался инфант Бальтазар Карлос, его сестра Мария Терезия считалась единственной наследницей престола до тех пор, пока вторая жена Филиппа IV не родила сына. Поэтому заполучить в жёны инфанту было мечтой каждого европейского принца. Но королевская мадам надеялась, что у Карла Эммануила есть немалое преимущество:

-Мой сын приходится кузеном инфанте, не говоря уже о том, что мой тесть был женат на её родной тётке. А Габсбурги предпочитают заключать браки между «своими».

Тем не менее, Филипп IV считал по-другому:

-Какой-то итальянский герцог не слишком подходящий жених для нашей единственной дочери.

Тогад королевская мадам подумала о Луизе Кристине Савойской-Кариньянской, единственной дочери Томаса. Но, во-первых, та была старше Карла Эммануила на семь лет, а, во-вторых, на неё положил глаз наследный принц Баденский, гостивший в Париже. Поэтому королевская мадам выступила здесь в роли свахи, а сына решила обручить с Марией Жанной Савойско-Немурской, которая принадлежала к Немурской ветви Савойского дома, обосновавшейся в ХVI веке во Франции. Семья потенциальной невесты была очень богата и владела многочисленными земельными владениями.

Теперь можно было подумать о младших дочерях, Маргарите Виоланте и Генриетте Аделаиде. Кристина мечтала выдать замуж одну из них за молодого французского короля Людовика ХIV и Мазарини вначале поддержал её матримониальные планы.

14 марта 1647 года Франция и Бавария заключили Ульмское перемирие, положившее конец длительному противостоянию. Желая укрепить союз между Мюнхеном и Парижем, Мазарини разработал проект династических браков, которые должны были связать родственными узами сразу Францию, Савойю и Баварию. Если бы Людовик XIV взял в жёны одну из савойских принцесс, другая досталась бы Фердинанду Марии, старшему сыну курфюрста Баварского. Кардинал представил свой план двум баварским посланникам, которые прибыли к французскому двору в середине июня 1647 года.

-Вдовстующая герцогиня Савойская считает, что на роль курфюрстины лучше подойдёт её дочь Маргарита Виоланта, - сообщил им Мазарини.

На первый взгляд, всё было логично: Фердинанду Марии, который родился на два года раньше Людовика ХIV, предлагалась старшая из двух принцесс.

Но после разведывательной миссии баварского посланника в Савойе выяснилось, что так тщательно скрывала Кристина: её дочь Маргарита Виоланта была горбата.

-Мой сын женится только на младшей сестре герцога Савойского! – твёрдо заявил курфюрст.

-Генриетта Аделаида очень тонкого и слабого телосложения, - возражала королевская мадам, - из-за чего в нашей семье получила прозвище «Ла Тенерина» («Неженка»).

-Зато у неё нет горба!

Таким образом, Турин и Париж были вынуждены подчиниться воле Виттельсбаха. Несмотря на всю эту суету вокруг савойских принцесс, Мазарини выразил радость по поводу продвижения своего брачного проекта в письме к Кристине летом 1649 года:

-Я могу сказать, мадам, по правде говоря, что вряд ли есть что-то на свете, чего бы я желал с большей страстью, чем видеть, как объединяются сердцем и интересами два великих дома, которые я уважал и буду уважать до конца жизни.

1 марта 1650 года в герцогском замке в Турине был поставлен «Смешной балет» или «Табак» Филиппо д'Алье. Как известно, граф был заядлым курильщиком и способствовал легализации табака при савойском дворе. Исполнителями были Карл Эммануил II Савойский и пятнадцать придворных.

В мае был подписан брачный контракт Генриетты Аделаиды Савойской, а свадьбу сыграли в конце того же года в Турине с большим великолепием. Юная невеста была одета в великолепное серебряное парчовое платье с золотой вышивкой, плащ с горностаем и инкрустированную бриллиантами корону. Она была явно взволнована предстоящим событием, много плакала, но, поднявшись на ступеньку перед собором, остановилась, чтобы поприветствовать собравшуюся там толпу. Место же отсутствующего жениха занял брат невесты Карл Эммануил II. После свадьбы последовали грандиозные торжества на площади Кастелло, в том числе великолепный турнир «Геркулес победитель чудовищ». Конечно же, организовал его Филиппо д‘Алье, к тому времени – уже главный магистр савойского двора.

Однако из-за слабого здоровья шестнадцатилетняя принцесса приехала в Мюнхен только летом 1652 года. К этому времени Фердинанл Мария, её ровесник, уже стал курфюрстом Баварским.

-Она красивее своего портрета! – восторженно написал он матери.

Несмотря на то, что муж сразу влюбился в неё, Генриетта Аделаида нашла, что климат новой родины – слишком суров, а баварский двор похож на монастырь. В письмах к матери она жаловалась на утренние подъемы, ранний отход ко сну, сразу после «Радуйся, Мария», и на претензии свекрови Марии Анны, которая хотела, чтобы она занималась домашним хозяйством, что Генриетта Аделаида считала неприемлемым для принцессы.

Послав дочери кружевные носовые платки и меховые перчатки, Кристина посоветовала ей подружиться со свекровью и думать, в первую очередь, не о себе, а о благе своего мужа:

-Приспособьтесь ко всему, что ему нравится, как к охоте, так и к другим развлечениям, даже если у Вас нет желания.

Вдобавок, королевская мадам подарила дочери арфу, зная о её музыкальной одарённости.

К счастью, у принцессы хватило ума последовать мудрому совету матери. Она преодолела своё отвращение к охоте, а по вечерам пела и играла на арфе в дуэте со спинетом Фердинанда Марии.

В конечном счёте, брак Генриетты Аделаиды оказался счастливым и она родила мужу восемь детей. Расчёты Мазарини, хотя и не сразу, тоже принесли свои плоды: принцесса склонила мужа к союзу с Францией, а их дочь Мария Анна Баварская впоследствии вышла замуж за Великого дофина, единственного сына Людовика ХIV. Кроме того, милая и доброжелательная Генриетта Аделаида сыграла большую роль в культурной истории Баварии: она принмала активное участие в строительстве знаменитого дворца Нимфенбург (который пожелала сделать похожим на замок Валентино), способствовала привлечению иностранных художников в Мюнхен и приглашала итальянскую оперу. Вдобавок, основала два религиозных ордена. В общем, показала себя настоящей дочерью королевской мадам.

Что же касается Маргариты Виоланты, то «горбатая» дочь королевской мадам ещё долго оставалась незамужней. По ряду причин Мазарини не реализовал до конца свой брачный проект.

Глава 9 КРОВАВАЯ ПАСХА

В последний день карнавала 1653 года в Турине был представлен аллегорический балет «Гриделино», дословно – «Цветок льна» (как известно, любимым цветом королевской мадам был голубой). Главный герой - бог Любви, который из-за повязки на глазах просит помощи у света, умоляя дать новую яркость и разнообразие цветов окружающим его вещам, чтобы он мог выбрать тот цвет, который ему больше всего нравится. Юнона, чтобы удовлетворить желания любви, посылает вестницу богов Ирис рассеять цвета в воздухе. Среди них бог выбирает «гриделино» и даёт ему название «бесконечной любви», приказывая, чтобы она распространялась повсюду. Таким образом, этот балет - ещё одно проявление чувств Филиппо д’Алье к Кристине.

Балет так понравился, что Анна Австрийская, регентша Франции, в том же году представила его в Париже под французским названием «Ballet du Grisdeli».

Приказом от 5 июня 1653 года командующим Итальянской армией был назначен Жак Руксель, граф де Грансе, ещё до того получивший знание маршала Франции. 23 сентября он атаковал маркиза де Карасену, губернатора Милана, на переправе через реку Танаро и бился с ним до заката с равными потерями. Затем взял замок Карпиньяно, что облегчило французам размещение на зимних квартирах в Ломбардии. Однако в кампанию 1654 года он держался в обороне, хотя и убил триста человек из частей маркиза Карасены в бою под Бормией. В конце года растущая враждебность пьемонтцев к Гранси привела к поиску нового главнокомандующего союзниками. Увидев в этом возможность помочь своим английским родственникам, Кристина предложила:

-Давайте отдадим этот пост моему племяннику, герцогу Йоркскому.

-Не забывайте, мадам, что этот принц – протестант. И его назначение будет плохо вопринято солдатами, - мрачно возразил Пьянецца, религиозный фанатизм которого с годами становился всё больше.

Наконец, во главе объединённых войск решено было поставить Томаса, в то время как члены остались во Франции в качестве заложников. 16 декабря 1654 года он прибыл в Турин, где его ждал радушный приём не только со стороны Карла Эммануила II, но и, к удивлению принца, со стороны маркиза Пьянеццы. Дело в том, что Карло необходима была поддержка главнокомандующего.

Недалеко от Пинероло располагатся альпийские долины Лузерна, Пероза, Сан-Мартино и д’Ангронья, где с незапамятных времён жили члены религиозной секты вальденсов (по имени проповедника Вальдо). Будучи подданными Савойского дома, они желали лишь одного: чтобы им не мешали исповедовать свою религию. И гордо заявляли:

-Мы сохранили дух Евангелия прямо из церкви апостолов.

Тем не менее, католическая церковь время от времени подвергала вальденсов гонениям.

Пока шла «война зятьёв», члены этой секты и протестанты стали расселяться за пределами своей территории и расширять свою пропаганду. Но в 1650 году маркиз Пьянецца учредил Новый Совет по распространению веры и искоренению ереси под председательством архиепископа Турина, в состав которого входили главные министры государства. Были изданы два указа, предписывающие вальденсам вернуться в пределы своих бывших территорий под страхом смерти и конфискации, если только они не обратятся в католическую веру. Большинство вальденсов были склонны подчиниться требованиям правительства, но их глава Джованни Леже, человек активный, целеустремлённый и жаждущий славы, выступил против указов, подписанных Карлом Эммануилом II, видя в них угрозу своей вере.

-Герцог – свирепый тиран, как и его покойный отец, жаждущий крови! – утверждал он в своих проповедях.

Тем не менее, Алексис Мустон, французский протетсантский пастор ХIХ века из Бордо, в своём труде «Израиль Альп» утверждал, что ни Карл Эммануил II, ни сами вальденсы не стремились воевать. И что религиозный мир был нарушен из-за постоянного давления, оказываемого Новым Советом, которым, по сути, руководил Пьянецца. В 1654 году он предпринял карательную экспедицию против восставших вальденсов с шестью сотнями солдат, но не смог полностью усмирить их. Когда в начале 1655 года они снова отказались подчиниться герцогскому указу, это разъярило маркиза, который уговорил Томаса отправить против еретиков армию, состоявшую из местных солдат, а также французов и ирландцев.

4 апреля 1655 года Томас приказал вальденсам или посещать мессу (католическую службу), или вернуться назад в верхние долины, дав им двадцать дней на продажу своих земель. Что же касается Кристины, то она с религиозной пылкостью поддержала своего фаворита. Во главе более 15 000 солдат Пьянецца отправился грабить и сжигать дома еретиков. 24 апреля 1655 года в 4 часа утра началась Пьемонтская пасхальная резня: войсками было совершено массовое убийство тысяч мирных жителей Вальденса (по одной из оценок, от 4 000 до 6 000 человек). Не говоря уже об изнасилованиях и пытках. Это вызвало массовый исход вальденских беженцев в долину Пероза и привело к формированию повстанческих групп во главе с Жаном Леже и другими проповедниками, в то время как ряд государств, включая Англию, Францию, Германию и Швейцарию выразили протест герцогу Карлу Эммануилу II дипломатическим путём. А знаменитый английский поэт Джон Милтон писал в своём стихотворении «О последней резне в Пьемонте»:

Отомсти, Господи, за твоих убитых святых, чьи кости

лежат разбросанными по холодным альпийским горам,

даже за тех, кто хранил твою истину в такой чистоте с незапамятных времен,

Когда все наши отцы поклонялись деревьям и камням;

Не забывай: в твоей книге запиши их стоны,

которые были твоими овцами и в их древнем стаде

Убиты кровавыми пьемонтцами, которые скатили

Мать с младенцем со скал. Их стоны

Из долин донеслись до холмов, а они

до небес. Их кровь и пепел мучеников посеяны

на всех итальянских полях, где всё ещё правит

тройной тиран; пусть из них вырастет

Во сто крат Тот, кто,

рано узнав твой путь, сможет избежать вавилонского горя.

Под давлением европейских государств 18 августа была опубликована Декларация милосердия, изданная в Пинероло, которая представляла собой мирный договор между Карлом Эммануилом II и вальденсами, получившими свободу вероисповедания на своих территориях. Тем не менее, отдельные выступления сектантов в Пьемонте продолжались в 1658 – 1659 годах. В марте 1658 года они даже подожгли монастырь на горе Капуцинов в Турине. В военных операциях против вальденсов принимал участие и Гирон Вилья, которому в память о многочисленных воинских заслугах его отца присвоили чин генерал-лейтенанта Савойской армии.

Вина за «Кровавую пасху» лежит, конечно, не только на Пьянецце, но и на Кристине. Тем не менее, католический лагерь провозгласил её фаворита героем и он не только сохранил своё положение, но и продолжил заниматься распространением католицизма в Пьемонте. Так, маркиз основал монастырь Сан-Панкраццио-ин-Пьянецца, построил часовню Сан-Никола-да-Толентно в туринской церкви Сан-Карло, и там же, в столице, воздвиг ещё один монастырь отцов-миссионеров. Кроме того, его перу принадлежит ряд религиозных сочинений, в частности, комментарии к «Исповедям святого Августина», а также трактат «Христианство», восторженно принятый католиками и переиздававшийся на протяжении пятидесяти лет.

В том же, 1655 году, Пьянецца приобрёл вотчину Асти Монтафия у семьи Сфондрати, которая напрямую зависела от Святого Престола, а не от герцога Савойского. А через несколько лет добился от Рима признания этих владений сначала маркизатом, а затем – княжеством. Таким образом, ему удалось создать небольшое собственное государство в Пьемонте, о котором так мечтал Филиппо д’Алье. Правда, граф тоже не был обижен: в 1652 году его наделили владениями Кампо и Муриальо, а в следующем – он стал сеньором Байро. Однако Филиппо давно перестал отделять себя от герцогской семьи. Карл Эммануил II частенько приезжал в Алье, чтобы поохотиться в местном лесу.

Отец и сын Кастелламонте сделали родовое гнездо Сан-Мартино «безопасным, как замок, прекрасным, как вилла, великолепным, как дворец». Часть старых стен включили в новое здание, выходившее к пруду, с парадной лестницей и двумя боковыми пристройками, которые окружили внутренний двор. На своде зала Короля Ардуино художннк Джованни Антонио Рикоцци изобразил фигуру легендарного монарха с лицом его потомка Филиппо д’Алье, стоящего на коленях перед Богородицей. А сам граф лично расписал фресками Бальный зал. Строительство происходило между 1650 и 1655 годами, а 1656 году Филиппо д’Алье построил часовню Святого Максима Риезского, расположенную в конце двора на фундаменте старой замковой церкви. Таким образом, его замок превратился в одну из самых изысканных резиденций Савойи.

Что же касается Томаса, то после «Кровавой пасхи» он возглавил вторжение в герцогство Миланское, хотя уже был болен малярией, и осадил Павию. Неудачный штурм города вынудил его встать с постели, чтобы взять на себя непосредственное руководство осадой. Но после двух месяцев бесплодных усилий принц Кариньяно был вынужден прекратить осаду и вернуться в Турин, где он и скончался 12 января 1656 года.

В отличие от не слишком удачливого принца Кариньяно, его внук, Евгений Савойский, был признан самым выдающимся полководцем своего времени. А ещё от Савойско-Кариньянской линии произошли будущие короли Италии.

Маурицио ненадолго пережил своего брата и умер от инсульта 4 октября в следующем, 1657 году, на собственной вилле, которую вместе с огромными долгами завещал своей бездетной супруге, двадцатисемилетней Луизе Кристине. В его собрании картин, статуй и бюстов, кроме ближайших родственников и выдающихся предков, было и изображение королевской мадам. На протяжении тридцати пяти лет вдова Маурицио значительно улучшила планировку виллы под руководством архитектора Амадео ди Кастелламонте. Замуж она больше не вышла и оставила всё своё имущество супруге своего племянника, герцога Виктора Амадея II.

Из трёх дочерей Кристины только Маргарита Виоланта оставалась ещё непристроенной. Поэтому в 1658 году королевская мадам начала переговоры о её браке с герцогом Пармским. Обсудив брачный контракт с Рануччо Фарнезе II, она теперь могла быть спокойной за судьбу последней незамужней дочери. Оставалось только женить сына.

Прошло уже несколько лет со дня совершеннолетия Карла Эммануила II. Передав бразды правления матери, он предавался развлечениям и пьянству. Кристина же считала его слишком молодым и неопытным, чтобы допускать к власти. Кроме того, она надеялась найти лучшую партию для своего сына, чем дочь герцога Немурского. Например, у того же герцога Пармского была незамужняя сестра. Но сама королевская мадам склонялась к Марии Анне Орлеанской, старшей дочери своего брата Гастона, которая от своей матери, герцогини Монпасье, унаследовала богатейшие владения и титул.

В четверг на Страстной неделе Кристина пришла к сыну и ласково спросила его:

-Не чувствуете ли Вы желание взять в жёны свою кузину Монпасье или принцессу Пармскую?

-Нет, матушка, - сразу ответил Карл Эммануил II. – Они обе старше меня. А мне хотелось бы в жёны девушку молодую.

-В таком случае, мне прислали портрет мадемуазель де Немур. Может, она Вам приглянется?

Взяв в руки миниатюру, герцог после паузы ответил:

-Эта девушка очень красива. Но мне бы хотелось сначала увидеть замужем мою сестру.

Тогда королевская мадам решила прозондировать почву насчёт Маргариты Луизы Орлеанской, старшей дочери Гастона от второго брака. Графу Верруа было поручено поговорить об этом деле с герцогом Орлеанским. Однако выяснилось, что Гастон мечтал выдеть своим зятем Людовика ХIV, поэтому не спешил выдавать своих дочерей замуж. А вдруг одна из них приглянется молодому королю?

Узнав об этих переговорах, Мазарини, в свой черёд, поспешил сделать Кристине собственное предложение. Дело в том, что сам не имея детей, он был обременён многочисленной роднёй. Поэтому кардинал предлагал знатнейшим представителям аристократии жениться на своих племянницах, соблазняя их огромным приданым. Одну из них, Гортензию Манчини, он предназначал в жёны Карлу Эммануилу II.

-Если герцог женится на моей дорогой племяннице, то я, помимо приданого, завещаю ей всё своё имущество! – пообещал кардинал Кристине (через послов графа ди Брольо и аббата Аморетти).

Королевская мадам наморщила носик:

-Мой сын женится только на принцессе королевских кровей!

-Хорошо, вдобавок, герцог получит назад Пинероло…

-И всё?!

-…а ещё я уговорю нашего короля отказаться от протектората над Женевой в пользу Вашего сына.

-А как же моя дочь Маргарита Виоланта? Вы ведь обещали, что она станет королевой Франции!

-Увы, вдовстующая королева Анна хочет женить старшего сына на инфанте. Может, Вас устроит в качестве зятя брат короля?

Однако Карл Эммануил II категорически отказался жениться на племяннице Мазарини. И не только из-за её низкого происхождения, а потому, что влюбился. Вот как пишет об этом Роберт Ореско, иследователь истории Италии, в своей статье «Бастарды как клиенты: Савойский дом и его незаконнорожденные дети»:

-Когда ему было около двадцати пяти и задолго до его первого брака, от Карла Эмануила II забеременела дочь графа де Тресессона, а в 1659 году на пятом месяце беременности её поспешно выдали замуж за покладистого придворного, маркиза Бенсо ди Каворре. Вскоре после этого появилась на свет Кристина Ипполита, но вместо того, чтобы разорвать свою связь с новой маркизой, герцог продолжил роман, и у неё родилось от него ещё двое детей, вторая дочь и сын.

Между тем дело шло к окончанию франко-испанской война. Испанцы терпели поражение на всех фронтах, а в Италии были разбиты обьединёнными силами Франции, Савойи и Модены. Под давлением Анны Австрийской Мазарини начал переговоры с противником с вопроса о браке инфанты Марии Терезы с Людовиком XIV. Но так как Филипп IV всё тянул с ответом, кардинал решил ускорить события и вызвал во Францию Кристину с дочерью, чтобы устроить смотрины. Правда, перед этим королевскую мадам предупредили:

-Брак состоится только в том случае, если принцесса понравится королю!

-А как же наша договорённость, мадам? – возмутился герцог Пармский. – Ведь это я должен был жениться на Вашей дочери!

-Клятвенно обещаю Вашему Высочеству, что если король Франции не попросит руки моей дочери в течение шести месяцев, Маргарита Виоланта станет Вашей женой!

Рануччо II ничего не оставалось, как смириться.

«Смотрины» должны были состояться в Лионе. 25 октября 1658 года Людовик ХIV покинул Париж вместе со своей матерью Анной Австрийской, дядей, герцогом Орлеанским и кузиной Марией Анной Луизой Орлеанской по прозвищу «Великая мадемуазель». Кардинал Мазарини, конечно, тоже приехал в Лион вместе с двумя незамужними племянницами Марией и Гортензией Манчини. Первая была фавориткой короля, а вторая – предполагаемой невестой Карла Эммануила II.

Молодой герцог Савойский сопровождал мать и сестру. В его свите был и Филиппо д’Алье (ну, как же без него). Великая мадемуазель так описала его в своих «Мемуарах»:

-У него улыбчивое лицо, он очень хорошо сложён; несмотря на то, что он уже не молод, он не утратил галантности.

Французский двор также признал, что сама Кристина сохранила следы былой красоты и обладала величавой осанкой, но её манеры были слишком слащавыми. Необычную же бледность её лица объясняли пристрастием к приёму различных снадобий.

Маргарита Виоланта первоначально тоже произвела благоприятное впечатление, и Людовик на вопрос матери о принцессе ответил так:

-…Она такая же миниатюрная, как жена маршала де Вильруа, но фигура у неё необыкновенно красивая. Она чуть смугловата, но ей это идёт. У неё красивые глаза, вообще, она мне нравится и вполне мне подходит.

Услышав, что у неё горбатая спина, король появился на следующее утро в её покоях, когда дочь королевской мадам совершала свой туалет, и убедился, что слухи оказались ложными.

Кристина ликовала, не подозревая, что стала пешкой в хитроумной игре Мазарини. А вот Карлу Эммануилу II любимая племянница кардинала не понравилась, хотя Гортензия Манчини считалась самой красивой среди «мазаринеток» (семи племянниц Мазарини). Это разозлио Джулио, который, как обычно, прятал в рукаве туз. Дело в том, что, узнав о «смотринах» в Лионе, Филипп IV заявил:

– Этого не может быть и не будет!

После чего тайно направил туда некоего Пименталя, который должен был предложить руку Марии Терезии французскому королю. Но так как интересы племянницы Мазарини были дороже, то он пока поселил гонца в укромном месте. Когда же герцог Савойский наотрез отказался жениться на Гортензии, её сестра Мария Манчини заявила королю:

-Сир, если Вы женитесь на такой уродине, как мадемуазель Савойская, все подумают, что у Вас дурной вкус.

Людовик ХIV сразу изменил своё мнение. Впрочем, ни для кого при французском дворе уже не было секретом, что Мазарини объявил Анне Австрийской:

– Хорошие новости, мадам. Я принёс вам обоим мир и инфанту.

Испанка была вне себя от восторга, Пименталь вышел из укрытия, а Кристине кардинал сказал:

-Долг повелевает королю любой ценой прекратить войну, которая длится уже двадцать лет, и подарить Франции мир. Единственным же средством достигнуть этого является брак с Марией Терезией Испанской.

Говорили, что Кристина при этом известии в первом приступе горя ударилась головой об стену. Однако на публике, хотя её щёки распухли от слёз, она выглядела «вполне весёлой». Мазарини преподнёс ей серёжки с бриллиантами и чёрной эмалью и духи в украшенной драгоценными камнями бутылочке, а Людовик ХIV – документ, обязывающий его жениться на Маргарите Виоланте, если вдруг по какой-либо причине он лишится инфанты. Перед отъездом Кристина заплакала, зато её дочь не пролила ни единой слезинки.

Таким образом, королевской мадам ничего не оставалось, как обратиться к первоначальному проекту брака её сына с Марией Жанной Немурской. Поэтому Кристина решила пригласить девушку вместе с матерью на смотрины в Савойю. Однако Мазарини не замедлил через послов пустить отравленную стрелу вслед королевской мадам:

-Дама из Немура повсюду хвастается своим предстоящим браком с герцогом Савойским и заявляет, что легко овладеет его душой и будет править сама!

Кардинал знал, как уязвить Кристину, затронув самые чувствительне струны её души и посеяв в ней сомнение. Тем не менее, она приказала приготовить для Марии Жанны и её матери самые роскошные покои в замке Валентино. Несмотря на то, что Карл Эммануил проявил живой интерес к девушке, королевскую мадам продолжали терзать сомнения. В конце концов, она решила, что Мазарини прав: дочь герцога Немурского слишком амбициозна. С помощью тонких намёков Кристина дала понять гостьям, что брак не состоится, вынудив мать и дочь уехать.

Однако это разозлио Карла Эммануила, который, впервые увидев Марию Жанну в Турине, нашёл её красивой, грациозной и обходительной.

-Я сам найду себе жену! – раздражённо заявил он матери.

Однажды, поднявшись на бастион Казале и обратив свой взор в сторону Мантуи, молодой герцог подумал, что слабое здоровье развартного герцога Карла II Гонзага и его сына может привести к внезапной смерти обоих. В таком случае, единственной наследницей Мантуи и Монферрато стала бы родная сестра герцога Элеонора Гонзага, вдова императора Фердинанда III. Представив себе все преимущества брака с ней, Карл Эммануил II отправил 10 декабря 1659 года к вдове своё доверенное лицо, чтобы попросить её руки. Однако Элеонора ответила:

-Хотя я очень польщена предложением Вашего Королевского Высочества, но не могу принять его и взамен предлагаю Вам руку одной из моих дочерей.

Так как старшей из дочерей покойного императора было всего шесть лет, это не устраивало сына Кристины. По странному совпадению, вскоре герцогу Мантуи тоже пришла в голову мысль предложить Карлу Эммануилу II руку своей сестры. Но взамен он потребовал:

-Отдайте мне город Трино!

Этот проект был предложен графу Филиппо д’Алье, который, согласовав всё с герцогом, передал его Кристине. Решено было снова посвататься к императрице, поставив её в известность, что её брат поддерживает этот брачный союз. Тем не менее, Элеонора снова отказала Карлу Эммануилу, возможно, из-за того, что после брака с императором считала ниже своего достоинства опуститься до какого-то герцога.

2 февраля 1660 года скончался Гастон, брат Кристины, и савойский посол в Париже предложил в качестве невесты для Карла Эммануила II Франсуазу Мадлен, младшую дочь герцога Орлеанского. Наведя справки об этой кроткой принцессе, королевская мадам решила остановиться на её кандидатуре, тем более, что Мазарини тоже одобрил её (покладистость кардинала объяснялась тем, что он как раз готовился к свадьбе своей племянницы Гортензии Манчини с герцогом де ла Мейере, одним из самых богатых людей в Европе). Под давлением матери и Совета Карл Эммануил II дал своё согласие. Через восемь восемь лет Гортензия сбежит от своего мужа и найдёт убежище в Савойе, где станет любовницей сына Кристины. После смерти герцога Савойского его вдова с большим трудом добъётся того, чтобы мазаринетка покинула Шамбери.

А 29 февраля 1660 года в Турине состоялась свадьба Маргариты Виоланты Савойской и Рануччо II Фарнезе, который был старше принцессы на пять лет. У них родилось двое детей, умерших в младенчестве. Вместе с мужем Маргарита Виоланта начала реконструкцию герцогского дворца в Колорно, где и умерла во время родов своего второго ребёнка спустя всего три года после заключения брака.

Глава 10 ЭПИЛОГ

9 июня 1660 года был заключён брак Людовика ХIV с инфантой Марией Терезией согласно Пиренейскому мирному договору от 7 ноября 1659 года, положившему конец франко-испанской войне. По вопросу об Италии Испания окончательно согласилась с оккупацией и аннексией французами Пинероло — ворот к Пьемонту, обязавшись не тревожить союзников Франции, герцога Модены и герцога Савойского.

Однако вальденсы продолжили свои выступления. В 1661 году правительство Савойи провозгласило, что Жан Леже должен быть предан смерти, нарушив тем самым мирное соглашение Пинероло. Герцогские войска вновь заняли альпийские долины в 1663 году и преследовали вальденсов. Повстанцы под командованием Джошуа Джанавеля вели партизанскую войну против савойских солдат, известную как «Война изгнанных», и сумели выйти победителями. В следующем году был подписан Туринский мирный договор и на двадцать лет в долинах воцарился мир.

8 марта 1663 года в Париже состоялось бракосочетание Франсуазы Мадлен Орлеанской с Карлом Эммануилом II, причём жениха по доверенности представлял Евгений Морис Савойский-Суассон. А 3 апреля в Анси состоялась церемония венчания в присутствии обоих супругов. Четырнадцатилетняя герцогиня Савойская, тосковавшая по дому, искала общества своей свекрови. Таким образом, Кристина, как и хотела, получила послушную невестку. Карл Эммануил тоже привязался к юной жене, которую называл «Коломбиной любви». Увы, эта семейная идиллия длилась недолго.

27 декабря 1663 года в возрасте 57 лет Кристина Мария Французская после непродолжительной болезни покинула этот мир (возможно, из-за слишком рьяного умервщления плоти). Хотя она не хотела пышных похорон, Эммануил Тессарио, её бывший проповедник, и архитектор Амадео ди Кастелламонте по поручению Карла Эммануила II устроили целый «театр скорби». Тело королевской мадам было выставлено на катафалке в Туринском соборе, который по этому случаю был украшен изображениями лилий, скелетов, плачущих женщин и прочей траурной символикой. А все приписываемые ей добродетели были проиллюстрированы картинами с определёнными событиями из её жизни и перечислены в речах ораторов, в том числе, от разных городов герцогства. Кроме сравнений с Минервой, Юноной и прочими богинями, в одной из речей её назвали «лилией из всех лилий Франции, самой благоуханной и самой прекрасной».

Наконец, в одежде кармелитки она упокоилась под алтарём церкви Санта-Кристина в Турине, где обычно хоронили монахинь. Однако в период наполеоновской оккупации Савойи 21 сентября 1802 года её останки перенесли в соседнюю церковь Санта-Тереза (тоже построенную на средства Кристины) в часовню Святого Эразма, где они находятся по сей день. Говорят, что в Палаццо Мадама время от времени появляется призрак Кристины и поглаживает рукой стены бального зала, где при жизни она так любила танцевать.

Франсуаза Мадлен была очень опечалена смертью свекрови, однако в начале 1654 года она сама неожиданно умерла в королевском дворце в Турине в возрасте пятнадцати лет. Убитый горем герцог похоронил жену в Туринском соборе. Людовик ХIV пытался устроить его брак с Великой мадемуазель, но Карл Эммануил II предпочёл попросить руки Марии Жанны Савойско-Немурской, которую в Турине тоже прозвали «королевской мадам». То, что Кристина всегда позиционировала Савойю как королевство, позволило её внуку герцогу Виктору Амадею II действительно стать королём Сардинии.

Кристина инициировала большие изменения в государстве: провела различные административные и налоговые реформы и, способствовала становлению государственной аристократии, вдохновлённая французской моделью. Позволив продажу наследственных должностей, она обеспечила восхождение буржуазных семей на высшие административные должности, чтобы сформировать новую элиту Савойи, которая будет поддерживать герцога в случае необходимости, поскольку она обязана ему своим положением.

Восстанавив большую часть территорий, потерянных во время войны, королевская мадам нашла способ расширить их, поскольку герцог Мантуанский был вынужден уступить ей большую часть Монферрато.

С самого начала своего второго регентства Кристина начала действовать как посредник между малыми итальянскими государствами и великими державами. Она также возобновила в 1652 году дипломатические отношения с Венецией, которая находилась в конфликте с Савойей более двадцати лет, а также со швейцарскими кантонами, с которыми подписала оборонительный союз в 1653 году. Таким образом, после двадцати шести лет пребывания у власти Кристина оставила своему сыну герцогство в мире с великими державами, менее зависимым от Франции и с новыми союзами, в том числе, с Баварией, обеспечивающими его процветание.

Желая поднять престиж династии, она заказала французскому историку Сэмюэлу Гишенону «Генеалогическую историю королевского дома Савойи». В 1650 году он приехал в Турин и был назначен придворным историографом. Однако его работа затянулась сначала из-за болезни, потом - из-за невыплаты ему жалованья и, наконец, из-за недовольства Кристины тем, что он опроверг претензии герцогов савойских на некоторые территории, в том числе, на Кипр. Наконец, под давлением Гишенон признал их саксонское происхождение и династические связи с императором Священной Римской империи. За что получил щедрый подарок от королевской мадам, как мы узнаём из его письма от 6 января 1656 года:

-Я в долгу перед Вашим Королевским Высочеством не только за восторг, с которым Вы так высоко оценили работу, сделанную мной для Королевского дома Савойи, но и за драгоценные бриллианты, любезно подаренные мне Вашим Королевским Высочеством с такой щедростью, что её можно принять за вымысел, если не знать, что она исходит от дочери Генриха IV, вдовы Виктора Амадея и матери Карла Эммануила, с королевским великолепием которой никогда не сможет сравниться никто другой… Но, мадам, чем я могу отплатить Вашему Королевскому Высочеству за столь очевидные блага? если не …бумагой, которая является платой историков и поэтов?

Его труд, опубликованный в Лионе в 1660 году и подаренный Кристине, ознаменовал начало новой эпохи в написании истории, в которой исследования основывались на подлинности источников и рациональном изучении. Кроме бриллиантов, Гишенон также был награждён Крестом Святого Маврикия. Вдохновлённый этим, он посвятил последние годы жизни панегирику Кристины «Солнце в апогее сына».

Вдобавок, королевская мадам поручила картографу-рисовальщику Боргонио изобразить подробное генеалогическое древо герцогов Савойских и составить хронологическую таблицу наиболее важных событий их правления, которые вошли в знаменитый сборник «Театр Савойи».

Довольно примечательна также история с древними рукописями из библиотеки герцога Карла Эммануила I. Свёкор Кристины, трепетно относившийся к книгам, добился от папы церковного отлучения для вского, кто попытается вывезти их из Савойи. Однако потребовалась вся твёрдость королевской мадам, чтобы противостоять притязаниям Мазарини на это сокровище. Не помогли ни уговоры, ни угрозы: кардинал должен был довольствоваться копиями тридцати больших томов, что обошлось Пьемонту в 15 тысяч лир.

Хотя на долю Кристины выпали тяжёлые испытания, она и в пожилом возрасте сохранила свою красоту. Поговаривали, что королевская мадам увлекалась магией и знала секрет вечной молодости. Её безмятежное лицо по-прежнему часто озарялось наивной добродушной улыбкой, а огненный взгляд вызывал восхищение и уважение окружающих.

Под одной из французских гравюр с её изображением можно прочитать следующий стих:

Супруга Виктора, сестра праведного Луи,

Дочь весёлого Анри, копия Марии,

В которой можно видеть лишь тень твоего совершенства,

Потому что только ты обладаешь сердцем своего мужа,

Добродетелями своего брата, умом своего отца и красотой своей матери.

Кто может сравниться с твоими достоинствами?

Как можно не прославлять тебя?

Некоторые историки упрекают королевскую мадам в распущенности, но доказанной можно считать только её связь с Филиппо д’Алье.

-Кристину, - пишет Сибрарио, - можно обвинять в ошибках, свойственных её полу, но не в жестокости и похотливости, как писали полные лживых слухов памфлеты сторонников Ришельё…

Она всегда щедро жертвовала на церковь и раздавала милостыню. В последние же годы жизни, «привнося в страдание тот же вкус к избытку, что и в удовольствие», со всем пылом предавалась религиозному покаянию четыре-пять раз в год в различных монастырях в течение четырёх дней и трёх ночей подряд. При том выстаивала по пятнадцать месс в день с терновым венцом на голове, верёвкой на шее и крестом на спине, подобно Христу. В другой раз ложилась на пол в монастырской трапезной, чтобы монахини проходили прямо по ней. Но её религиозность редко доходила до фанатизма, разве только в случае с Пьемонтской пасхой. При этом она была чрезвыайно суеверна: однажды по дороге в замок Мирафиори её настигла сильная буря с громом и молнией, и Кристина, увидев в этом божественный знак, поклялась совершить паломничество к Богоматери Тестоны пешком. И заставила последовать своему примеру весь двор и даже сына.

Стойко отстаивая интересы своего герцогства, Кристина никогда не скрывла, что хотела бы превратить его в маленькую Францию. Приехав в Турин, она смогла привить там французский вкус к пышности и богатству, которые особенно были характерны для правление её племянника Людовика ХIV.

Любовь Кристины к искусству была безмерна. Когда у неё украли три картины Рафаэля, она пообещала вору полную безнаказанность и награду, если тот вернёт ей шедевры. Нельзя забывать также об её покровительстве талантливым людям. В годы регентства королевской мадам Турин стал домом для деятелей культуры, которые под руководством Филиппа д’Алье, назначенного великим мастером фабрик, украсили город и придали ему вид европейской столицы. В том числе, архитектор Гуарино Гуарини построил два самых красивых купола в Европе: церкви Сан-Лоренцо и часовни Плащаницы.

В знак признания заслуг фаворита своей матери Карл Эммануил II в 1663 году подарил ему все земли в округе замка Алье, в том числе, виноградники, селськохозяйственные угодья и «лес, примыкающий к саду, разбитому нашим кузеном графом Филиппо С.Мартнно д’Алье, для большего украшения замка, который мы иногда берём в аренду».

После смерти Кристины враги Филиппо д’Алье пытались добиться его опалы. Но герцог им ответил:

-Никто не посмеет прикоснуться к этому человеку, который, хотя и не является моим отцом, но близок мне, как отец.

Филиппо удалился оплакивать свою бывшую любовницу на виллу Сан-Дамиано, унаследованную им в 1646 году от дяди, Лодовико д‘Алье. Но двадцатидевятилетний Карл Эммануил II нуждался в советах графа, ибо при жизни матери мало интересовался государственными делами. В последние несколько лет Филиппо д’Алье испытывал сильные мучения от мочекаменной болезни и часто посещал также монастырь на горе Капуцинов под Турином, выразив желание в своём завещании быть похороненным «...в самом мрачном и мерзком месте монастыря». Граф пережил любимую герцогиню всего лишь на три с половиной года, скончавшись в шестидесятитрёхлетнем возрасте 19 июля 1667 года в своих покоях на первом этаже Палаццо Мадамы.

Тело покойного было выставлено для последнего прощания в семейном особняке Сан-Мартино, расположенном на площади Пьяцца Кастелло. А когда дело дошло до закрытия гроба, Октавиано, старший брат Филиппо, положил туда две маленькие курительные трубки, очень дорогие сердцу графа. Рано утром 21 июля похоронная процессия, без всяческих геральдических и военных отличий, двинулась с площади Кастелло не к церкви Сан-Франческо д'Ассизи, где находилась семейная усыпальница, а к монастырю Монте-деи-Капуцино. После мессы в церкви Санта-Мария-аль-Монте, разогнав толпу, немногие родственники опустили гроб в яму в огороде монастыря, неподалёку от свалки кухонных отбросов, и засыпали землёй. Со временем те немногие, кто знал о месте, где находилась могила Филиппо д’Алье, тоже умерли, унеся с собой тайну.

Сохранился только один его точно установленный прижизненный портрет. Изображение графа красуется на титульном листе гравюры работы Джакомо Пиччини, опубликованной в 1652 году, которая находится в Государственном архиве Турина. Хотя на шее Филиппо д’Алье можно видеть орден Пресвятой Богородицы, высшую награду герцогства Савойского, он, как и его любовница, предпочитал французскую моду. Об том свидетельствуют его одежда и тёмные завитые волосы, а также усы и французская бородка под нижней губой «а ля Муш» («Муха»), очень популярная в придворных кругах эпохи барокко. Тем не менее, в политике граф не всегда придерживался профранцузского курса, за что и поплатился заключением в Венсенском замке при жизни, в то время как после смерти его пытались предать забвению. Особенно когда регентшей герцогства стала Мария Жанна Савойско-Немурская, следовавшая в фарватере политики Людовика ХIV.

Что же касется Карло Пьянеццы, то он тоже сохранил место в Совете герцога, хотя уже не пользовался таким влиянием, как при жизни Кристины. В мае 1667 года, за месяц до смерти Филиппо д’Алье, он попросил разрешения покинуть двор и, передав свои должности сыну, удалился в монастырь. Карл Эммануил II продолжал консультироваться с ним по политическим вопросам, но всё реже. В какой-то момент герцог Савойский решил начать войну с Генуэзской республикой и сына Пьянеццы назначили одним из руководителей операции, но потом он был признан ответственным за поражение савойской армии. После его побега маркиза обвинили в соучастии и арестовали. Спустя три года Пьянеццу, правда, освободили, но суровое заключение подорвало его здоровье, и 3 июня 1677 года он умер в Турине. Бывшего фаворита Кристины похоронили в основанном им монастыре Сан-Панкрацио-ин-Пьянецца, где мемориальная доска до сих пор напоминает о вечной благодарности ему и его семье отцов-августинцев.

Прошли века, 31 июля 1989 года исследователи (антрополог Ренато Триггер, инженер Мауро Ланца и монах Лука Изелла), проводившие работы в монастыре на горе Капуцинов, случайно обнаружили в Верхнем саду мужской скелет, а рядом с ним – две курительные трубки. Именно по сердечку на одной из них, подаренной Кристиной, стало понятно, что это останки Филиппо д’Алье. После тщательных исследований личность графа была подтверждена (кстати, выяснилось, что он был ростом 165 см).

В 2010 году его останки были перенесены в монастырскую церковь. С тех пор, как считают окультисты, призрак графа бродит по горе Капуцинов и сверху смотрит на церковь Санта-Тереза, где покоится его любимая королевская мадам. Его самые известные балеты «Табак» и «Гриделино» – дань вечной любви к Кристине, ставятся до сих пор. Что же касается замка Алье, то он принадлежал семье Сан-Мартино до 1763 года, а потом перешёл в руки государства и сейчас там устраиваются экскурсии.

Точно неизвестно, были ли у Филиппо д’Алье и Кристины общие дети. Зато, благодаря генетической экспертизе, установлено, что, кроме нынешнего короля Испании, одним из самых знаменитых потомком королевской мадам является известная голливудская актриса Брук Шилдс.

ЧАСТЬ III ГЕНРИЕТТА МАРИЯ Глава 1 МАЛЕНЬКАЯ МАДАМ

5 марта 1623 года в Луврском дворце в Париже состоялась репитиция балета «Праздники Юноны». Главную роль в нём исполняла королева Анна Австрийская, которой было немногим больше двадцати. Роль же Ирис, вестницы богов, досталась её тринадцатилетней золовке Генриетте Марии. За репетицией незаметно наблюдали два молодых человека.

-Какая из дам тебе больше нравится, Стини? – поинтересовался у свого спутника на английском языке тот, что помладше.

-Конечно, королева, Ваше Высочество! Она - самая красивая!

-А как ты находишь принцессу? Не правда ли, она очаровательна?

В ответ Стини пожал плечами:

-На мой вкус, слишком худая и ростом не вышла.

-Зато как грациозно танцует! Жаль, что она католичка…

-Я уверен, Ваше Высочество, что как только мы прибудем в Мадрид и Вы увидите инфанту, то сразу забудете про эту девчонку!

Стини, настоящее имя которого было Джордж Вильерс, в Париже находился проездом, сопровождая принца Ульского, инкогнито направляющегося в Испанию, чтобы жениться на младшей сестре Анны Австрийской. Поэтому после репетиции молодые люди поспешили удалиться. Узнав об этом, королева Франции высказала предположение, что принц, вероятно, плохо рассмотрел Генриетту Марию при таком слабом освещении и на большом расстоянии:

-Её лицо и фигура более выгодно смотрятся вблизи.

Сама же принцесса лишь простодушно заметила:

-Я не думаю, что ему нужно было ехать так далеко в Испанию в поисках невесты. Он мог бы жениться гораздо ближе.

Однако Джордж Вильерс оказался прав: прелести полненькой рыженькой Марии с первой же встречи вытеснили из сердца Карла Стюарта образ грациозной брюнетки. Но вот беда – инфанта наотрез отказывалась выходить замуж за протестанта, и, хуже того, в этом её поддерживал брат, король Филипп IV, со своим первым министром Оливаресом. В общем, испанцы требовали, чтобы принц сначала перешёл в католичество, а потом ещё в течение года после свадьбы жил в Мадриде. В свой черёд, Елизавета Бурбон, королева Испании, предупредила Карла:

-Вам никогда не завоевать мою золовку, поэтому лучше обратите внимание на мою сестру.

После шести месяцев бесплодных переговоров разьярённые Карл Стюарт и Джордж Вильерс, уже ставший герцогом Бекингемом, вернулись ни с чем в Англию.

-Я знаю, что вы ни в чём не виноваты, мои милые мальчики! – заключив их в объятия, со слезами на глазах произнёс король Яков I. – Это всё происки подлых испанцев!

-Мне нужно было жениться на сестре Людовика ХIII, папа, - в сердцах ответил Карл.

-Но я думал, что за инфантой дадут гораздо большее приданое, а король Испании поможет нашему зятю вернуть Пфальц…

Неожиданно Бекингем слегка кашлянул.

-Ты что-то хочешь сказать, Стини? – воспользовавшись этим, ласково спросил король.

-Я думаю, Ваше Величество, что не всё потеряно. Ведь Генриетта Мария Французская до сих пор ещё незамужем…

-Да, и она - премиленькая брюнетка! – поддержал его принц.

-Ты, пожалуй, прав, Стини, - задумчиво произнёс Яков I. – Если только Людовик согласится дать за ней миллион…

Генриетта Мария родилась в Луврском дворце в Париже 25 ноября 1609 года и была младшим ребёнком из шести детей короля Франции Генриха IV Бурбона и его второй жены Марии Медичи. Узнав о рождении дочери, её отец заявил:

-Я отдал бы сто тысяч ливров, если бы ребёнок оказался ещё одним сыном!

Вероятно, его жена, которая до этого произвела на свет двух принцесс и трёх принцев, тоже была не слишком рада. К счастью, со стороны братьев и сестёр Генриетту Марию ждал более тёплый приём. По крайней мере, старший, семилетний Людовик, которого после некоторых возражений впустили в спальню матери, заявил:

-Моя новая сестра смеялась надо мной и пожимала мне руку!

Впрочем, вскоре король отошёл и когда ему становилось грустно (а в последнее время его часто мучили дурные предчувствия), он приказывал принести к нему Генриетту Марию и её брата Гастона, и подолгу играл с ними.

Из-за того, что она была младшей в семье, а также из-за невысокого роста принцессу, названную в честь обоих родителей, в семье прозвали «маленькая мадам». О раннем детстве Генриетты Марии мало что известно. Но, как печально заметил один из её биографов, её неприятности начались до того, как она смогла о них узнать. Первое появление шестимесячной принцессы на публике произошло на коронации матери, спустя же двенадцать дней её отнесли в собор Сен-Дени, чтобы она могла проститься со своим отцом, убитым 14 мая 1610 года фанатиком Франсуа Равальяком. А уже 17 октября все королевские дети присутствовали на коронации своего старшего брата Людовика XIII в Реймском аббатстве.

Крещение Генриетты Марии и её второго брата Гастона состоялось 15 июня 1614 года. Крёстной матерью герцога Анжуйского была Маргарита Валуа, первая жена его отца, крёстным отцом - кардинал де Жуайез. А принцессы – соответственно старшая сестра Елизавета и кардинал Ларошфуко.

Говорили, что маленькая мадам страстно любила мать, но флорентийка заботилась о ней гораздо меньше, чем о своей средней дочери Кристине. Поэтому Генриетта Мария ревновала сестру к матери. Что же касается Елизаветы, то её выдали замуж в Испанию, когда её младшей сестре было шесть лет, после чего они больше никогда не виделась. Однако Генриетта Мария получала от неё трогательные письма и подарки, например, туалет для куклы:

-Чтобы ты, играя, вспоминала меня!

Приехавшая же из Мадрида Анна Австрийская, которая вышла замуж за Людовика ХIII, была плохой заменой Елизавете. Надменная испанка не поладила с Марией Медичи и, возможно, поэтому стала мишенью искромётного и несколько едкого остроумия своей маленькой золовки. Вероятно, свой весёлый нрав, Генриетта унаследовала от отца, как и Кристина, с которой она не теряла связи до конца своих дней.

-Её отношения с братьями были очень нежными, - утверждает английская писательница Генриетта Хейнс в своей книге «Генриетта Мария Французская», - король, в частности, ценил её как любимую сестру, вероятно, из-за её остроумия, качества, которым он, как и многие люди, которые сами по себе скучны, очень восхищался.

Хотя после отъезда Елизаветы маленькая мадам действительно стала любимой сестрой Людовика ХIII, особенно близка она была со своим братом Гастоном, который родился всего на год раньше её.

Большую часть детства Генриетта Мария провела в Сен-Жермене с его прекрасным лесом и террасой с видом на Сену, находясь на попечении своей гувернантки, баронессы де Монгла, которую её подопечные называли «Маманга». Вместе с Гастоном она обучалась чтению и письму, хотя эти навыки принцессы были весьма посредственными. Своё первое письмо принцесса написала Маманге с извинениями за свою вспышку гнева:

-Я не могу ни с того, ни с сего стать хорошей, но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы доставить тебе удовольствие, а пока прошу тебя больше не сердиться на меня.

Дети легкомысленно относились к урокам одного из образованнейших людей своего времени, Франсуа Сазари де Брева, некогда бывшего посланником при дворе турецкого султана, предпочитая зубрёжке игры и танцы. Позднее Генриетта Мария неоднократно высказывала сожаление, что её знакомство с историей Англии оставляло желать лучшего. Придворные отмечали, что она была непоседливым ребёнком, неутомимым в развлечениях, вспыльчивым, но добрым и отзывчивым. Как и её сёстры, маленькая мадам обучалась танцам, пению и верховой езде. Причём позже она хвасталась английскому послу, что больше всего любит «ездить на спине» (?). Кроме того, Генриетта Мария превосходно танцевала и пела, и с удовольствием принимала участие в придворных балетах, столь любимых молодой королевой Анной Австрийской и даже угрюмым, чуждым прочим светским развлечениям, Людовиком ХIII.

Ввиду юного возраста короля регентшей стала Мария Медичи, правившия до 1617 года, когда король приказал убить её фаворита Кончини, а мать отправил в ссылку в Блуа. Английская писательница Ида Тейлор в своей книге «Жизнь королевы Генриетты Марии» утверждает, что Мария Медичи взяла с собой младшую дочь:

-В период, когда Генриетта составляла компанию своей матери в её вынужденном уединении, эти двое не могли не быть более тесно связаны, чем это было в то время, когда регентша была занята государственными делами.

Без сомнения, флорентийка воспользовалась этим, чтобы подчинить себе волю девочки и воспитать в ней набожность, которая была характерна для неё самой. Поэтому любовь Генриетты Марии к матери выдержала испытание временем и разлукой. Однако принцесса недолго прожила в Блуа. 19 феврале 1619 года она, по желанию брата-короля, присутствовала на свадьбе своей сестры Кристины в Париже. Франциск Сальский, епископ Женевы, причисленный позже к лику святых, наблюдая за маленькой мадам, заметил, какое удовольствие принесло это ей, и, как, говорят, предсказал:

-Ей предназначено Богом в будущем поддержать Его церковь!

Не успели свадебные торжества закончиться, как из Блуа пришло известие о побеге Марии Медичи. Переезд принцессы в Лувр принёс в её жизнь большие перемены. После того, как Елизавету выдали замуж за будущего испанского короля Филиппа IV, а Кристину - за старшего сына герцога Савойского, Людовик ХII начал подыскивать жениха младшей сестре. Но, хотя теперь она официально носила титул «королевская мадам» как старшая незамужняя сестра французского короля, близкие по прежнему называли её «маленькая мадам». Один из источников сообщает, что Генриетта Мария была «неуклюжим подростком, с огромными глазами, костлявыми запястьями, выступающими зубами и миниатюрной фигурой». Таким образом, она не блистала красотой, как её сёстры, зато у неё был изящной формы нос и хороший цвет лица, который оттеняли чёрные локоны. А её сверкающие тёмные глаза настолько очаровали шестнадцатилетнего графа Суассонского, что он даже осмелился попросить её руки у короля.

Некоторое время Людовик ХIII раздумывал: выдать или нет замуж младшую сестру за их кузена, в то время как Елизавета в своём письме от 15 апреля, вероятно, 1619 года, нежно поддразнивала её:

-Маманга призналась мне во всех (твоих) любовных похождениях с графом Суассонским.

На самом деле, похоже, Генриетте Марии не нравился её предполагаемый жених.

В сентябре следующего года она отправилась в Консьер, чтобы принять участие в церемонии примирения короля и Марии Медичи. Но флорентийка отказалась возвращаться в Париж и принцесса «не осмелилась последовать за матерью, чтобы не вызвать неудовольствия своего брата».

Тем временем королевский фаворит герцог де Люинь в 1620 году тайно отправил послов в Лондон к Якову I с предложением руки маленькой мадам его наследнику принцу Уэльскому. Сначала английский король милостиво принял этот брачный проект, но потом отклонил его: он вёл серьёзные переговоры о женитьбе своего сына на инфанте Марии. Генриетте Марии же сказали, что её религия не позволяет ей выйти замуж за Карла, на что она резко ответила:

-У жены не должно быть никакой воли, кроме воли её мужа.

Как раз в это время Мария Медичи, наконец, вернулась в Париж и снова рьяно взялась за религиозное воспитание младшей дочери. Генриетта Мария регулярно посещала монастырь Кармель-де-Л'Энкарнасьон, более известной как монастырь кармелиток в предместье Сен-Жак, любимый флорентийкой. Там принцесса проходила обучение у настоятельницы Магдалины де Сен-Жозеф. Кроме того, королева-мать возобновила работы над строительством своего Люксембургского дворца и в конце 1621 года пригласила Рубенса для его оформления. Наверняка Генриетта Мария тоже была знакома с великим живописцем, благодаря которому сформировался её художественный вкус.

К 1622 году она уже имела собственный небольшой двор, состоявший из двух сотен придворных и слуг. А весной 1623 года король Франции начал вести переговоры о браке сестры с императором, но снова неудачно.

Тем временем в начале 1624 года Яков I, обиженный неудачей, постигшей его сына в Мадриде, отозвал из Испании своего посла лорда Бристоля.

-Провал переговоров, - пишет Ида Тейлор, - был встречен в Париже с величайшим удовлетворением.

По просьбе королевы-матери кардинал Ришельё, первый министр Франции, тайно отправил в Англию некоего монаха-кордильера, который должен был встретиться в Бекинегмом. Фаворит Якова I принял его благосклонно, после чего агент кардинала обратился с просьбой к французскому послу графу де Тильеру переслать в Париж пакет, адресованный одной важной даме. Расспросив его, посол пришёл в дурное настроение из-за того, что его держали в неведении насчёт этих переговоров и наотрез отказался взять пакет:

-Нанимайте сами курьера для этого поручения!

Так как разобиженный Тильер не стал держать язык за зубами, о миссии кордильера стало известно в Париже, однако Мария Медичи поспешила ото всего отпереться. Впрочем, для судьбы её младшей дочери это уже не имело значение.

22 марта 1624 года английский король аннулировал подписанные договоры с испанцами. А ещё до того в феврале он отправил в Париж одного из своих фаворитов, Генри Рича, виконта Кенсингтона, прозондировать почву насчёт брака своего сына с Генриеттой Марией. Тридцатичетырёхлетний английский посол был, по уверению всё той же писательницы Генриетты Хейнс, «самым красивым мужчиной своего времени и считался настолько обворожительным, что приводил в отчаяние ревнивых мужей». Таким образом, Кенсингтон прекрасно подходил для должности, которую сам называл «посол для сватовства». Сразу очаровав герцога и герцогиню де Шеврёз, в доме которых он остановился, посол тем же вечером с их помощью добился неофициальной встречи с Марией Медичи и её дочерью.

-Вам нужно искать девушку, на руку которой ещё нет претендентов, - выслушав англичанина, сухо ответила королева-мать, которая не забыла об отказе Якова I.

Однако после того, как Кенсингтон клятвенно заверил её, что инициатива сватовства исходит от самого короля Англии и принца Уэльского, призналась:

-Маленькая мадам всё ещё свободна.

Будучи знатоком женской красоты, посол по достоинству оценил очарование Генриетты Марии, если верить его письму к Карлу:

-Она настолько красива и мила, что заслуживает Вашего внимания, насколько это возможно для любой женщины на свете: по правде говоря, она – самое милое создание во Франции и самое прекрасное создание в природе. Ростом она уступает своему возрасту, а мудростью бесконечно превосходит его. На днях я слышал, как она с необыайной осмотрительностью и живостью рассуждала о себе в присутсвии своей матери и других дам. Она танцует – чему я сам свидетель – так хорошо, что лучше я никогда не видел: говорят, она очень мило поёт, и я уверен, что это действительно так.

-Ему также в высшей степени удалось, - утверждает писательница Ида Тейлор, - воспользоваться предоставленной ему возможностью добиться благосклонности будущей королевы.

Хотя, как показали последующие события, Кенсингтон оказался недостоин её доверия.

После этой встречи посол получил также аудиенцию у Анны Австрийской, которая, несмотря на своё происхождение, шутливо поздравила принца Уэльского «с побегом из Испании». Она заставила Кенсигтона показать ей медальон с миниатюрой, изображавшей Карла, который тот носил на шее. Расхвалив портрет, испанка сказала:

-Будем надеяться, что какой-нибудь састливый случай снова приведёт принца в Париж!

Так как её мать и брат благосклонно отнеслись к предложению Якова I, Генриетта Мария тоже захотела увидеть портрет своего будущего мужа. Пришлось отправить на переговоры к послу некую даму (скорее всего, герцогиню де Шеврёз) и та принесла медальон принцессе, которая, якобы, поспешила удалиться в свой кабинет, где, краснея, любовалась изображением Карла целый час.

В общем, обе стороны были довольны сложившимся положением вещей, кроме испанского посла, заявившего:

-Принц не может иметь двух жён, поскольку рука инфанты, несомненно, принадлежит ему.

Однако никто не обращал на него внимание, как и на графа Суассона, выразившего своё возмущение тем, что он отказался ответить на приветствие Кенсигтона. После чего бывший жених Генриетты Марии мрачно пояснил:

-Это вызвано моей неприязнью не к Вам, а к Вашему поручению, которое настолько затрагвает моё сердце, что если бы оно не было сделано от имени столь великого принца, я перерезал бы Вам глотку!

Правда, молодой граф вскоре смирился с неизбежным и даже любезно согласился принять в подарок от англичанина лошадь.

Маленькой мадам очень хотелось распросить англичан о своём будущем муже. Её томили дурные предчувствия: ведь Карл был еретиком, как и большинство англичан. Что ждало её в холодной, варварской Англии?

-Это была трудная задача, - утверждает английский писатель Энтони Адольф в своей книге «Королевский прихвостень». - У неё не было таланта к языкам, и она произносила те немногие английские слова, которые знала, так неразборчиво, что большинство англичан с трудом понимали её, а их французский был настолько ужасен, что она не могла разобрать их ответов.

К счастью, среди членов посольства был один молодой человек, который являл собой приятное исключение. Когда его представили Генриеттте Марии, она узнала, что его звали Генри Джермин.

Этот высокий широкоплечий красавец был третьим сыном Томаса Джермина из Рашбрука, который в молодости принимал участие в военных экспедициях графа Эссекса, фаворита английской королевы Елизаветы I. Но когда последнего за организацию заговора приговорили к смертной казни, Томас быстренько женился на красавице Кэтрин Киллигрю, принадлежавшей к влиятельному при дворе семейству, и, таким образом, спас свою жизнь. Их младший сын Генри был крещён 25 марта 1605 года в англиканской церкви Святой Маргариты в Лондоне, но почти всё детство и юность провёл в родовом имении Рашбрук-холл в графстве Суффолк, где его отец был мировым судьёй. Там он познакомился со своим соседом и родственником Фрэнсисом Бэконом, знаменитым английским философом, историком и публицистом, который, по-видимому, оказал значительное влияние на мировоззрение Генри. С детста его готовили к придворной жизни, поэтому он выучился недурно танцевать, ездить верхом, стрелять из арбалета и пистолета, играть в мяч, фехтовать на рапирах и владеть мечом. Что касается наук, то наибольшее рвение Генри проявил к изучению французского языка. Усовершенствовать эти навыки ему, по-видимому, помогли старшие братья Роберт и Томас, которые в 1618 - 1621 годах совершили путешествие по Европе. Но чтобы преуспеть при дворе, нужно было ещё пройти обучение у какого-нибудь высокопоставленного лица. В 1624 году вместе с отцом и средним братом (старший умер в 1623 году) Генри вошёл в свиту лорда Бристоля, назначенного послом в Испании. А после возвращения в Англию его, как перспективного молодого человека, определили в свиту лорда Кенингстона, собиравшегося в Париж.

Как и его новый патрон, девятнадцатилетний юнец сразу поддался очарованию маленькой мадам и был готов ответить на все её вопросы. Естественно, Генриетту Марию, в первую очередь, интересовал жених и его семья. Но Джермин мог сообщить ей лишь то, что было известно всей Англии: король Яков I являлся единственным сыном злосчастной шотландской королевы Марии Стюарт, казнённой своей соперницей, бездетной Елизаветой I. В качестве компенсации последняя завещала свой престол Якову, объединившему, таким образом, под своим скипетром три короны – Англии, Шотландии и Ирландии. Будучи одним из самых образованных людей своего времени, будущий свёкор Генриетты Марии способствовал развитию ренессансной культуры, в частности, он присвоил труппе Шекспира статус королевской, а Фрэнсиса Бэкона, дядю Джермина, назначил лорд-канцлером. Однако, родившийся после гибели отца и воспитанный в ненависти к матери, Яков I тянулся к молодым и привлекательным дворянам, самым знаменитым из которых был герцог Бекингем, которому стареющий король, по сути, доверил управлять страной от своего имени. От покойной Анны Датской он имел семерых детей, из которых выжило только двое: Елизавета, жена Фридриха V, бывшего курфюрста Пфальца и короля Богемии, и Карл, принц Уэльский.

С последним, как и с герцогом Бекингемом, Генри познакомился в Испании. Конечно, он не рассказывал Генриетте Марии о том, что принц не отличался особыми способностями, поздно научился ходить и говорить и испытывал проблемы со здоровьем.

-Он был робок, молчалив, упрям, - так характеризует Карла в своей книге «Герцог Бекингем» французский писатель Дюшен Мишель. - Глубоко осознавая своё королевское достоинство, он, как в общественной, так и в частной жизни, вёл себя сдержанно, что было несвойственно его отцу. У Карла напрочь отсутствовало то, что мы теперь называем общительностью.

-Он не проявлял нежности ни к кому, кроме своих собак, - вторит ему писатель Энтони Адольф, - (с которыми разговаривал на особом языке, изобретённым им самим)…

Вообще, никто не возлагал на Карла особых надежд, пока после неожиданной кончины его старшего брата Генри Фредерика он не стал наследником престола. По натуре человек слабохарактерный, Карл тоже искал поддержки в ближайшем окружении, но, в отличие от отца, не был замечен в гомосексуальных наклонностях. Джермин же расписал его Генриетте Марии как прекрасного принца с безукоризненным нравом и поведением. Его похвал удостоился также и Бекингем:

-Я очень благодарен герцогу за честь и одолжения, оказанные мне в Испании!

Неофициальные беседы маленькой мадам с Джермином заложили основы нежной дружбы между ними.

В апреле на помощь Кенсингтону король Англии снарядил новое посольство во главе с шотландцем Джемсом Хеем, графом Карлайлем, который привёз с собой красавицу-жену Люси Перси. Карлайл был известен своим богатством и своей утончённостью. Но, в отличие от Кенсингтона, он не был красив. Его лицо Елизавета Стюарт, сестра принца Уэльского, охарактеризовала как «верблюжья морда», зато его фигура была идеальной.

Генриетта Мария получила разрешение от матери принять Карлайла и Кенсингтона и дважды со слезами на глазах прочла переданное ей письмо Карла, прежде чем спрятать его в свой шкафчик. Послам, в свой черёд, был передан её портрет. Затем Кенсингтон попросил разрешение на личную беседу с принцессой

-О чём это Вы собираетесь говорить с моей дочерью? – с подозрением поинтересовалась Мария Медичи.

На что англичанин надменно ответил:

-Ничего неподходящего для ушей такой добродетельной принцессы.

Но так как флорентийка настаивала на том, чтобы услышать образец «свободного любовного языка», Кенсингтон удовлетворил её просьбу. Выслушав его, королева-мать с улыбкой махнула рукой:

-Хорошо! Хорошо! В этом нет ничего опасного! Я доверяю Вам!

-Я тоже не злоупотребил её доверием, - доносил посол принцу. – поскольку не слишком отступил от сказанного и всё повторил мадам, которая выслушала меня с радостью и со сдержанной учтивостью поблагодарила Ваше Высочество, велев передать, что чрезвычайно обязана Вам.

Таким образом, Кенсингтон считал, что успех переговоров зависит от Марии Медичи. Но Карлайл, поговорив с первым французским министром Ришельё, сразу же предупредил своего повелителя, что именно кардинал является истинным правителем Франции.

Дискуссии между ними проходили бурно, наталкиваясь на всё те же подводные камни, что и во время англо-испанских переговоров. Желая погасить свои долги, Яков I хотел, чтобы приданое Генриетты Марии составило 1 000 000 экю золотом. Но, в конце концов, согласился на 800 000 экю. Для сравнения, размер приданого Елизаветы составил 500 000 экю, а у Кристины - 400 000 экю. В отличие от английского короля, Людовика XIII больше волновала религия. Деньги были средством давления на Якова I, от которого Франция хотела получить гарантии по поводу прекращения преследований английских католиков.

Другая трудность заключалась в том, что папа не спешил давать своё согласие на брак католички с протестантом. Вместо этого святой отец предлагал выдать замуж Генриетту Марию за дона Карлоса, младшего брата короля Испании, с тем, чтобы они получили во владение Фландрию. Узнав об этом, Яков I в августе согласился издать акт в пользу католиков своего королевства. А Мария Медичи отправила в Рим аббата Пьера де Берюля, основателя французского отделения католического общества ораторианцев.

Наконец, поздним сентябрьским вечером послы объявили, что соглашение достигнуто в присутствии двух королев и маленькой мадам, так как король был на охоте. Радость Марии Медичи была чрезмерной. Анна Австрийская же воскликнула:

-Если бы мне подарили королевство, то я бы радовалась меньше!

(Впрочем, возможно, ей просто надоели колкости золовки и она рада была избавиться от неё).

Затем все взоры обратились на Генриетту Марию, которая, одарив послов сияющим взглядом и улыбкой, поспешила удалиться, чтобы насладиться своей радостью наедине. Но тут её догнал Гастон, до которого тоже дошли хорошие вести:

-Согласитесь, что это самый счастливый день в Вашей жизни!

Хотя Кенсигтон не слышал ответ принцессы, однако был уверен, что она ответила утвердительно. Королева-мать приказала фрейлинам петь диферамбы жениху своей дочери, дабы убедить ту, что она любимица Фортуны, и Генриетта Мария слушала их с нескрываемым удовольствием. Со своей стороны Кенсигтон, надо отдать ему должное, сделал всё, чтобы интерес Карла к его невесте не ослабевал. Однажды он вошёл в комнату маленькой мадам, которая пела, стоя к нему спиной, и был поражён её мастерством, о чём поспешил уведомить принца Уэльского.

Кларендон, в свой черёд, старался не отставать от него, и когда, устав ждать разрешения папы на брак, 20 ноября два короля решили подписать предварительные брачные статьи, он сообщил Карлу, что Мария Медичи при этом сказала маленькой мадам:

-Радуйся, дочь моя, как радуюсь я сама, от всего сердца!

И Генриетта Мария радовалась. Так, если день проходил без встречи с англичанами, она говорила, «что это равносильно смерти для неё». Её утешали только письма от Карла.

Принц Уэльский хотел было сам пересечь Ла-Манш и привезти супругу, но Яков I воспротивился: ему хватило поездки сына в Мадрид. Было решено, что в Париж отправится Бекингем и заключит брак по доверенности, а затем, в середине марта, привезёт принцессу в Англию.

В январе 1625 года из Рима пришло разрешение на брак, а в марте скончался Яков I. Поэтому свой брачный контракт 8 мая жених Генриетты Марии уже подписывал в качестве нового короля Англии.

Как написал позже в своих мемуарах Ришельё, это событие было «почётно и полезно для Церкви и государства».

-Плодотворно для Церкви, - продолжает он, - поскольку таким образом она будет избавлена от преследований, которым она может подвергнутся в этом королевстве; плодотворно для государства, поскольку эта принцесса (Генриетта Мария), будучи католичкой, не только сможет предотвратить то, что французские гугеноты не получат никакой помощи из Англии, но, кроме того, сможет предоставить её французским католикам благодаря абсолютной власти, которую она будет иметь среди своих.

Кажется, это был один из тех редких случаев, когда великий кардинал ошибся в своих прогнозах, недооценив ту глубину, на которую протестантизм пустил корни в Англии.

В начале контракта также упоминалось, что брак Карла I и Генриетты Марии направлен на «всё большее и большее укрепление их корон посредством неразрывной дружеской связи».

После этой преамбулы следуют двадцать шесть статей. Напомним, что брачный контракт Елизаветы включал только двенадцать, а контракт Кристины - восемь, что хорошо показывает сложность заключения брака Генриетты Марии.

После её помолвки должна была состояться свадьба во Франции «в соответствии с порядком и формой» браков Генриха IV и Маргариты Валуа. Затем Генриетта Мария «будет доставлена в Англию как можно скорее». Поездка будет профинансирована Людовиком XIII до города, из которого она отправится в Англию. Как только принцесса прибудет туда, брак будет снова подтверждён в «одном из залов королевского дворца», где также состоится «публичное чтение» брачного контракта и доверенностей, которые позволили его заключить. Далее Карл I повторно ратифицирует договор в присутствии послов Людовика XIII и «вельмож» его королевств. При этом не будет «никаких церковных церемоний».

В первых пяти статьях рассматриваются достигнутые договорённости относительно религии Генриетты Марии. Папа Урбан VIII разрешил ей вступить в брак, но при условии, что ей не придётся отказываться от католицизма и что она всю свою жизнь будет окружена священниками. Таким образом, этот брачный контракт предоставляет королеве Англии, её свите и детям «свободу исповедовать католическую, апостольскую и римскую религию». Для этого она «будет иметь часовню во всех королевских домах и в любом месте во владениях короля Великобритании, где бы она ни находилась». Генриетте Марии также было предоставлено право на строительство католического кладбища в Лондоне, чтобы хоронить «в соответствии с обычаями Римской Церкви» членов её свиты.

Что касается двора королевы, то было решено, что её будут сопровождать двадцать восемь «священников или священнослужителей». Среди этих людей будет епископ, который станет её великим капелланом. Об общем составе двора говорится, что он будет «составлен с таким достоинством и таким количеством офицеров, какого никогда не было ни у одной английской королевы». Все слуги и члены её свиты, которые будут сопровождать её в Англию, будут «католиками и французами, избранными Его Величеством». Если они умрут или Генриетта Мария захочет заменить их, она выберёт других, которые должны быть католиками, французами или англичанами с согласия Карла I.

Возвращаясь к условиям, касающимся приданого, выплата предусмотрена двумя частями. Первая половина будет выплачена «за день до свадьбы в лондонском Сити», а вторая половина - годом позже. Также предусмотрены меры в случае смерти одного из супругов. Если Карл умрёт раньше Генриетты Марии и у них не будет детей, её приданое будет «полностью (возвращено)» ей и она сможет распоряжается им «по своему усмотрению», независимо от того, останется ли она в Англии или вернётся во Францию. Если у них останутся дети, вдова получит только две трети своего приданого, а последняя треть будет «предоставлена» их детям. Также она будет получать «всю свою жизнь» ренту от указанной трети. После смерти Генриетты Марии её дети унаследуют последние две трети её приданого. Если она умрёт раньше своего мужа, оставшись бездетной, Людовик XIII согласился потребовать реституции только половины приданого.

Дети, которые родятся от указанного брака, будут «воспитываться до тринадцатилетнего возраста у госпожи королевы с момента их рождения». Поскольку Генриетта Мария была католичкой, этот шаг предполагал, что она будет воспитывать своих детей в соответствии со своей религией и, следовательно, следующий король Англии будет католиком. Карл I обязался выплачивать своей жене содержание в размере 18 000 фунтов стерлингов в год (60 000 экю). Он также предоставит ей кольца на 50 000 экю. Помимо приданого и драгоценностей, король «(обязан) содержать мадам и её двор». Если её муж умрёт раньше, Генриетта Мария, независимо от того, есть у них дети или нет, «будет свободно пользоваться любым местом, которое она пожелает оставить на своё содержание».

Следующая статья посвящена её отказу «от всего отцовского и материнского имущества».

В последних двух статьях оба короля обещают «не нарушать ни одного из положений и условий» контракта. Если один из двух королей откажется от «заключения настоящего брака», он должен будет выплатить 400 000 экю в качестве неустойки.

Как и в случае с её сёстрами, брачный контракт Генриетты Марии был подписан в Лувре членами французской королевской семьи (Людовик XIII, Мария Медичи, Анна Австрийская, Гастон Орлеанский), самой маленькой мадам и чрезвычайными послами жениха Карлайлом и Кенсингтоном, который к тому времени уже стал графом Холландом. Некоторые принцы и принцессы крови также поставили свои подписи: Генрих II де Монморанси; Луиза Маргарита Лотарингская, принцесса де Конти; Анна де Монтафье, графиня Суассонская, и Мария де Бурбон, герцогиня Монпансье. Контракт был составлен двумя государственными секретарями Анри Огюстом де Ломени, графом Бриеннским, и Николой IV Поттером.

Следует также упомянуть о секретной статье, которая была составлена обоими королями. Её нет в брачном контракте, но можно найти в предварительных статьях, подписанных Яковом I в декабре 1624 года:

-Мы обещаем, что все наши римско-католические подданные будут пользоваться большими свободами и привилегиями во всём, что касается их религии… исповедовать указанную религию и жить как католики, при условии, однако, что они будут делать это скромно и окажут нам послушание, которым добрые и истинные подданные обязаны своему королю, и, по нашей доброте и милосердию мы не должны будем связывать их никакими клятвами, противоречащими их религии…

Казалось, этот брачный договор устроил как французский, так и английский двор. Хотя в Париже, по свидетельству современника, были, по крайней мере, двое недовольных. Первый – это испанский посол, «которому, без сомнения, не очень нравится, что Англия и Франция объединились в такой прочный союз». Второй же - граф Суассонский, который был разочарован потерей своей невесты.

Сама же Генриетта Мария казалась очень довольной. Она обменялась несколькими официальными любовными письмами со своим будущим мужем, который использовал в качестве посредника молодого протеже Бекингема по имени Уолтер Монтегю. В марте 1625 года тот покинул Париж ещё до кончины Якова I и вернулся в Англию с хорошими новостями, что принцесса будет доставлена в Англию через тридцать дней. Монтегю дополнил описанные Холландом прелести Генриетты Марии.

-Я влюбил принца в каждый волосок на голове мадам, - жизнерадостно отчитался он Карлайлу.

Жених же был настолько нетерпелив, что не позволил надолго отложить свадьбу даже из-за траура по своему отцу.

Помолвка состоялась 8 мая в праздник Вознесения Господня одновременно с подписанием контракта в спальне Людовика XIII. Жениха «по доверенности» представлял Карл Лотарингский, герцог де Шеврёз, а церемонию проводил кардинал Ларошфуко, который когда-то крестил невесту. Шеврёз же был выбран на эту роль потому, что приходился троюродным братом Якову I благодаря их родственным узам с Марией Стюарт.

Генриетта Мария вошла в комнату в сопровождении своей матери и герцогини де Шеврёз. Её великолепное платье было сшито из золотой и серебряной тканей, густо усыпанных золотыми лилиями и украшенных бриллиантами и другими драгоценными камнями. Шлейф несла мадемуазель де Бурбон (будущая герцогиня де Лонгвиль), которая была настолько мала, что длинные тяжёлые складки наряда невесты на самом деле поддерживала дочь баронессы де Монгла, госпожа Сен-Жорж, которая должна была сопровождать молодую королеву в Англию.

Вечером в Лувре состоялся бал, в то время как снаружи стреляли пушки и был устроен фейерверк. Английский альянс был очень популярен в Париже. Хотя жених был королём Англии и еретиком, он также был шотландцем по рождению и внуком горячо любимой французами Марии Стюарт, которая, как говорили, несомненно молилась на небесах о его обращении. Поэты же сравнивали этот брак с союзом сестры Марса с Нептуном, повелителем волн, который, как надеялись, приведёт к миру между двумя королевствами.

Поэтому неудивительно, что ранним утром собора 11 мая 1625 года возле собора Парижской Богоматери собралось, невзирая на дождь, множество зрителей. Толпа была настолько велика, что соседние улицы пришлось оградить шлагбаумами и патрулировать швейцарской гвардией, чтобы освободить проезд каретам знати, которые постоянно подъезжали к дверям собора.

Предыдущий день Генриетта Мария провела в любимом монастыре своей матери у монахинь-кармелиток, которых аббат Берюль «вывез из Испании». Там подруга маленькой мадам, мать Магдалена, дала ей множество советов. Оттуда невеста вернулась в Лувр, чтобы провести там ночь, пока около двух часов дня не отправилась во дворец архиепископа Парижа, где провела несколько часов, надев то же великолепное платье, которое было на ней во время обручения. Пробило пять часов, когда её брат король пришёл за ней, чтобы отвести в собор.

Основная трудность в проведении церемонии была разница в вероисповедании между двумя будущими супругами. Потому свадебная церемония проходила в специально построенном «театре» перед собором Парижской Богоматери, на помосте под золотым балдахином. Её также проводил кардинал де Ларошфуко. В частности, место, где проходило венчание, было подробно описано в газете «Французский Меркурий»:

-Церковь Нотр-Дам была увешана самыми богатыми королевскими гобеленами, затканными золотом, серебром и шёлком, какие только можно достать; в алтаре - изображения деяний апостолов, а в нефе - триумфы и победы Сципиона над карфагенянами. Оттуда выходит галерея на высоте восьми футов, опирающаяся на несколько колонн, которая ведёт к «театру» перед большим порталом церкви, где должно состояться бракосочетание: эта галерея сверху покрыта пурпурным атласом, всё усыпано золотыми лилиями, а снизу украшено цветами из прекрасного вощёного льняного полотна. От театра на всём протяжении и в середине нефа находится ещё одна наклонная галерея, ведущая к первой ступеньке входа в ворота алтаря, а в середине алтаря - большая клумба, приподнятая на три градуса, и королевский помост наверху, засаженный лилиями.

«Французский Меркурий» также даёт информацию о людях, присутствующих на церемонии, и о порядке, в котором участники церемонии проходят в «театр». Первыми должны войти президент парламента и советники, а также глава гильдии купцов и её члены. Затем настала очередь герцога де Шеврёза в сопровождении двух английских послов, графов Карлайла и Холланда. Наконец, вошла невеста, которую сопровождают два её брата, Луи слева от неё и Гастон справа. Кроме платья, Генриетта Мария была облачена «в просторную лиловую бархатную мантию, усыпанную спереди, вокруг и посредине цветами лилий, расшитую и усеянную горностаями…» На голове же у принцессы была золотая корона с бриллиантами и огромной жемчужиной спереди. Шлейф её мантии несли принцессы Конде и Конти и графиня де Суассон, мать отвергнутого жениха, который попросил разрешения не присутствовать на церемонии и получил его. Как только состоялаось вручение колец, английский полковник Джордж Горинг немедленно вскочил на коня и помчался в сторону Булони, дабы принести Карлу I радостную весть, что он стал супругом.

По завершении венчания внутри собора прошла месса, в то время как герцог де Шеврёз и послы остались снаружи. В тот же вечер во дворце архиепископа был накрыт банкет. В центре стола сидел король, по правую руку от него - его мать, а по левую – Генриетта Мария. Шеврёз и английские послы имели честь сесть за стол с королевской свитой, которую обслуживали «наши господа принцы, герцоги, пэры и маршалы Франции». Снаружи на каждой улице можно было видеть костры и фейерверки, так что казалось, что никогда ещё не было такого ликования, как по случаю свадьбы младшей сестры короля.

Можно было ожидать, что юная королева сразу же отправится на свою новую родину, но, однако, возникли задержки из-за агентов папы, которые были раздражены тем, что бракосочетание состоялось до того, как были улажены все формальности с Римом. Когда эти трудности были преодолены, заболел Людовик ХIII, из-за чего, возможно, её отъезд был бы отложен на ещё более длительное время, если бы не произошло событие, ускорившее его, а именно прибытие 14 мая в Париж герцога Бекингема, которому Карл I поручил доставить свою супругу в Англию. Своей эффектной внешностью и галантными манерами фаворит двух английских королей произвёл большое впечатление на французских дам и Анну Австрийскую, но не на Генриетту Марию. Она решила, что Генри Джермин не менее очарователен и, вдобавок, моложе тридцатидвухлетнего герцога.

Тем временем, сама не желая этого, юная королева оказалась в центре политических и любовных интриг. Правда, как и все вокруг, она замечала демонстративные ухаживания Бекингема за Анной Австрийской во время празднеств в честь её бракосочетания. Однако не подозревала, что свести эту пару задумали ярая интриганка герцогиня де Шеврёз и её любовник граф Холланд. В свой черёд, ухаживавший за королевой Франции Бекингем состоял в интимной связи с Люси Перси, супругой лорда Карлайла. А та, жутко ревнуя своего любовника к Анне Австрийской, шпионила за ним по заданию Ришельё.

Кардинал устроил в Люксембургском дворце Марии Медичи самое роскошное празднество в честь новой королевы Англии. По этому случаю просторные комнаты пышно украсили и были приглашены самые искусные музыканты, которых только мог предоставить Париж. Пока гости наслаждались музыкой, Ришельё использовал всё своё обаяние, чтобы очаровать трёх королев, По окончании представления все вышли в сад, чтобы посмотреть на фейерверк, «самое великолепное изобретение, которое видели за долгое время».

-Когда королева Генриетта прощалась с ним с благодарной сердечностью, - пишет Генриетта Хейнс, - он устремил на неё свой проницательный взгляд и увидел в ней ещё одно послушное орудие своих амбиций, также, как она видела в нём своего защитника и друга. Ни государственный деятель, ни королева не могли разгадать тайны будущего и знать, что вскоре каждый станет считать другого врагом.

Генриетта Мария теперь замужем, и её отъезд не мог быть отложен, хотя Бекингем писал Карлу I, что она была больна, когда он приехал. Молодая королева покидает Париж 2 июня 1625 года. Точно так же, как Елизавету десятью годами ранее, её сопровождают за город, к воротам Сен-Дени, глава гильдии купцов и советники Парижа. Её брат Людовик XIII провожает сестру до Компьеня, где он вынужден остановиться по состоянию здоровья. Поэтому в Амьене маленькая мадам встретилась только с матерью и Анной Австрийской. Именно в этом городе произошёл скандал, в который была вовлечена невестка Генриетты Марии. Во время тайного свидания в саду Бекингем едва не обесчестил королеву Франции, которая в последнюю минуту позвала на помощь своего шталмейстера.

Генриетта Мария была возмущена: её брачные торжества едва не были омрачены из-за легкомыслия испанки! Что подумает её муж, король Англии! Ведь тень подозрения может коснуться её самой! А Бекингем – каков наглец! Не то, что милый Джермин, которому самой большой наградой была её улыбка!

16 июня она со слезами на глазах простилась с матерью и холодно – с Анной Австрийской. Из Амьена в порт Булони её проводил только один член королевской семьи, её брат Гастон Орлеанский. Прощание проходило в Булони, откуда Генриетта Мария должна была отправиться в Дувр. Людовик XIII поручил герцогу де Шеврёзу сопровождать сестру в Англию. Вместе с ним, к удивлению молодой королевы, напросилась ехать и беременная герцогиня де Шеврёз, хотя её муж был против. Со своей стороны, Карл I, отступив от обычая, приказал также сопровождать его жену Бекингему, Карлайлу и Холланду. 22 июня Генриетту Марию встретили в порту Булони двадцать кораблей, которые её супруг послал, чтобы доставить ее в Англию, и «большое количество английских дам, (которые) прибыли с герцогиней Бекингемской», чтобы поприветствовать её. Что утешало маленькую мадам во время прощания с родиной, так это то, что Джермин ехал в её свите. О том же, какие чувства испытывал Генри, пишет Энтони Адольф:

-Вряд ли он мог испытывать что-либо, кроме восторга, при мысли о том, что, когда он отправится в Англию, эта прекрасная принцесса поедет с ним. Его всегда готовили к придворной жизни, но до сих пор пребывание при дворе было его самоцелью. Теперь та же перспектива вызывала эмоциональный трепет, который казался почти непреодолимым.

Во время ожидания в Булони Бекингем, до этого целиком занятый Анной Австрийской, наконец, задумался, как ему завоевать благосклонность юной королевы Англии. С этой целью он представил Генриетте Марии свою мать, графиню Бекингем, которую королева приняла, по свидетельству очевидаца, со «странной вежливостью и благосклонностью». На мой же взгляд, в этом не было ничего странного, так как пожилая леди была чуть ли не единственной католичкой среди присутствующих англичанок. Вслед за сестрой, Гастон оказал графине честь своим визитом, в то время как герцогиня де Шеврёз тоже оказывала ей всяческие почести, что пришлось ко вкусу английским гостям.

Переводчиком матери герцога служил некий сэр Тоби Мэтью, оставивший описание Генриетты Марии. В частности его поразила смелость юной королевы, которая не побоялась в ветренную погоду отправиться на морскую прогулку со своим братом Гастоном в простой рыбацкой лодке.

-Клянусь верой, - писал достойный рыцарь, - она самая милая, живая натура, и у неё лицо, которое отражает её сердце, где мужчина может увидеть только благородство и доброту, и я осмеливаюсь рискнуть головой (учитывая те небольшие знаниям, которыми обладаю в физиогномике), что она будет необычайно любима нашей нацией…

Увы, Мэтью сильно ошибался: как показало будущее, надостаточно быть милой и доброй, чтобы тебя любил народ.

Наконец, после трёх недель ожидания, когла настроение Генриетты Марии немного упало, наступило воскресенье 22 июня, тихий и ясный день, и ей разрешили отплыть в Англию. После небольшой церемонии королеву проводил до причала брат и она взошла на палубу корабля «Принц», который прислал за ней муж.

Глава 2 КОЗНИ БЕКИНГЕМА

Преодоление Ла-Манша заняло около семи часов и прошло благополучно под звуки нежной музыки и сладких голосов певцов. После того, как Генриетта Мария прибыла в Дувр, было замечено, что ветер стал дуть с прежней силой и море снова заволновалось. Было уже около пяти часов вечера и поскольку королева, несмотря на полученное от путешествия удовольствие, призналась, что очень устала, было решено, что её встреча с мужем состоится на следующий день.

Продрогшим французам помогли подняться по крутому холму к Дуврскому замку со стенами толщиной в 21 фут, чёрными извилистыми лестницами и колодцем глубиной 293 фута. При виде отведённых Генриетте Марии апартаментов бывший посол граф де Тильер, ныне её новый камергер, нашёл английскую мебель прискорбно древней, а жилище довольно убогим. После чего презрительно добавил:

-Нас ввели в заблуждение относительно богатства и великолепия Англии.

После ужина королева сразу легла в постель.

Карл приехал на следующее утро в десять часов. Услышав, что его жена ещё завтракает, он сказал, что подождёт, пока она поест. Но королева тотчас поднялась из-за стола и поспешила вниз по лестнице, чтобы встретить мужа. И вот, долгожданный миг настал.

Внешность Карла произвела неоднозначное впечатление на Генриетту Марию: он был невысок (162 см), худощав и неказист. К тому же, выглядел старше своих двадцати четырёх лет. Маленькая треугольная бородка и пушистые усы короля казались светлее прямых рыжевато-каштановых волос, открывавших высокий лоб. Но самой выразительной частью его бледного лица были большие тёмно-голубые глаза с тяжёлыми веками и тёмными кругами, которые придававали ему зловещее выражение. Ещё юная королева обратила внимание на то, что её супруг одевался по испанской моде: белый многослойный воротник с кружевом и коричневый дуплет. Сама же Генриетта Мария любила платья светлых тонов, справедливо считая, что они больше подходят к её чёрным волосам. Тем не менее, она была твёрдо намерена полюбить своего супруга и надеялась на взаимность. Однако жить с Карлом I было нелегко.

-Он был нравственным, добросовестным, - пишет Генриетта Хейнс, - во многих отношениях достойным восхищения; но его угнетало чувство собственной значимости, он был совершенно лишён чувства юмора и был убеждён, что всегда и во всех случаях прав. Он, в отличие от многих мужей королевской крови, не нарушил брачного обета, но относился к своей девушке-жене с резкостью, которая мало чем отличалась от недоброжелательности, и это при том, что она всегда стремилась выполнять свой долг, а он всегда искренне любил её.

В свой черёд, англичане описывали свою новую королеву как «красивое существо» с «большими чёрными глазами», «красивыми зубами» (?) и «большим ртом… красиво очерченным».

Карл приблизился к своей юной жене, которая хотела встать перед ним на колени, но он не допустил этого. Оба нервничали и после неловкого объятия король отступил назад, а она начала говорить речь, предписанную этикетом:

-Сэр, я прибыла в страну Вашего Величества, чтобы быть в Вашем распоряжении и подчиняться Вам…

Однако от волнеия она не могла продолжить и разыдалась. Тогда король поцеловал её и сказал, что будет продолжать делать это до тех пор, пока она не успокоится. После чего мягко добавил:

-Ваше Величество попали в руки не врагов и незнакомцев, как Вы в страхе предположили, а в мудрое распоряжение Бога, который пожелал, чтобы Вы оставили своих родственников и прилепились к своему супругу.

Заметив, что он при этом посмотрел на её ноги, желая узнать, не добавила ли она себе роста с помощью каблуков, Генриетта Мария, которая едва доходила Карлу до плеча, немного приподняла юбки:

-Сир, я стою на своих собственных ногах; искусство мне не помогает, это мой рост, ни выше, ни ниже.

Затем она представила ему свою свиту, и, поскольку ей хотелось есть, король велел сразу же принести холодную закуску и подавал ей из своих рук фазана и прочую мелкую дичь. хотя её духовник отец Берюль, неподвижно стоявшиий рядом, предупредил её, что пора поститься, так как это был канун дня святого Иоанна.

В отличие от французов, Карл I был вполне доволен женой, о чём свидетельствует его письмо королеве-матери:

-При моей первой встрече с ней в Дувре я не мог ожидать большего проявления любви и уважения, чем она выказала мне.

Первая просьба Генриетты Марии, когда она оказалась наедине с Карлом, была такова:

-Прошу Ваше Величество не сердиться на меня, если по молодости или незнанию обычаев Вашей страны я допущу какие-нибудь ошибки.

Вечером того же дня возник первый повод для спора: дочь старой гувернантки Генриетты Марии, госпожа де Сен-Жорж, настаивала, чтобы сесть вместе с царственными супругами в одну карету, которая должна была доставить их в Кентербери, где архиепископ должен был благословить их брак согласно англиканскому ритуалу. Юная королева принялась тут же оживлённо объяснять Карлу, почему её дама претендует на это право. В свой черёд, послы пояснили королю, что, скорее всего, такие инструкции госпоже де Сен-Жорж дала Мария Медичи. С холодным видом Карл I уступил, в то время как Тильер опять сьехидничал:

-Скорее всего, Его Величество поступил так из-за заявления послов, чем карсноречия жены.

Вероятно, с этого момента король почувствовал сильную неприязнь к любимой даме Генриетты Марии.

Наконец, они стронулись с места, лавируя среди ликующей толпы, но вскоре были остановлены деревенскими жителями, собравшихся на поле для игры в мяч, чтобы попривествовать свою новую королеву. При этом один лондонец заметил, что английские крестьянки в своих простых нарядах затмевают элегантных француженок, кроме королевы и «герцогини де Шеврёз, которая, хотя и красива, но слишком сильно накрашена». Кстати, Шевретта позже хвасталась, что именно она научила Генриетту Марию краситься.

Прежде, чем войти в промозглый Большой зал аббатства Святого Августина в Кентербери, королева отыскала глазами в толпе Джермина, который выделялся своим ростом и пышной рыжеватой шевелюрой. Однако вряд ли она смогла что-либо прочитать на его красивом лице с изящным носом, чистой кожей и тяжеловатым тщательно выбритым подбородком: за три года дипломатической деятельности Генри прекрасно научился владеть собой. Его могли выдать только блестящие тёмно-серые глаза.

Известно, что первая брачная ночь Генриетты Марии состоялась после банкета в ночь с 24 на 25 июня там же, в Кентербери. Королева первая покинула зал в сопровождении герцогини де Шеврёз. Можно представить себе, какие советы дала невинной девушке эта распутница!

-Оба супруга удалились в свои апартаменты, - пишет очевидец, - и Карл не согласился подчиниться странным обычаям, которые в то время сопровождали королевские бракосочетания в Англии, таким, как разрезание свадебного торта, подношение напитка, смешанного с молоком и вином, снятие чулок, и другие выходки этого рода, совершенно не отвечающие утончённым вкусам Карла I. Он поспешил закрыть дверь перед носом светской публики, которая хотела последовать за ним в комнату для новобрачных, и, отослав даже своих самых близких слуг, собственноручно запер семь дверей, убедившись, что они действительно закрыты, с помощью целой связки ключей.

На следующий день Карл сообщил близким друзьям, что он после своей первой брачной ночи «весел», а его жена «очень меланхолична».

-Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что брак осуществился, мягко говоря, без особой страсти, - заметил писатель Мишель Дюшен.

Вскоре длинная процессия нарядно одетых дворян и слуг выехала из Северных ворот на дорогу, по обочинам которой росли дикие маки и шиповник. Чтобы сделать мужу приятное, королева надела зелёное платье, в тон его наряду. Карл же, как следует из мемуаров кардинала Ришельё, в этот раз решил ехать верхом, а жену «посадил в карету, полную английских дам, подальше от француженок, которых она привезла с собой. Поэтому она не могла без слёз думать о себе, юной принцессе, иностранке, оказавшейся (сегодня, в день её вьезда в столицу) совершенно одной среди людей другого языка и вероисповедания, отделённую от тех, кому она доверяла. Несмотря на слёзы, ей не удалось добиться, чтобы хотя бы одной её фрейлине дали место в карете, так как королевские послы настояли на её отъезде».

Таким образом, это было первое, но, к сожалению, не последнее трение, возникшее между супругами.

В Грейвсенде все погрузились на флотилию богато украшенных барж. Из-за эпидемии чумы, свирепствующей в столице, король принял решение, что Генриетта Мария прибудет в Лондон по воде. Королевскую баржу буксировало судно с двенадцатью сильными гребцами под громкие звуки труб. За баржами придворных и слуг следовали многочисленные лодки лондонцев, которые также собирались на берегу реки и криали:

-Да здравствует король Карл! Да здравствует королева Мария!

В ответ королева улыбалась и махала рукой. Одно переполненное судно опрокинулось, но никто не утонул. Генриетту Марию встретили 1500 пушечных выстрелов. Как только она приблизилась к Тауэру, пятьдесят кораблей приветствовали её стрельбой. А потом с башни снова раздались пушечные выстрелы. При этом лондонцы самодовольно говорили друг другу:

-Клянусь честью, маленькая мадам до этого никогда не слышала такого грохота!

Правда, рост и бледность их новой королевы разочаровали горожан, которые выразили надежду:

-Она достаточно молода, чтобы ещё подрасти.

Из уст в уста также передавалась история о том, что когда накануне Генриетту Марию спросили, сможет ли она выносить гугенотов, королева с апломбом ответила:

-Почему бы и нет? Разве мой отец не был одним из них?

В пять часов вечера 25 июня 1625 года, когда тёплый дождик начал барабанить по тентам барж, королева высадилась на ступенях Сомерсет-хауса или Датского дома, который супруг предоставил в её распоряжение. Этот дворец был построен лордом-протектором Сомерсетом, а после его казни конфискован Яковом I и преименован в честь покойной королевы Анны Датской. Можно предположить, что въезд Генриетты Марии в столицу был не таким грандиозным, как мог бы быть, поскольку пышные торжества готовились для коронации пары, которая должна была состояться несколькими месяцами позже.

По свидетельству современника, «принцесса приехала… со всем двором и обстановкой, вплоть от щипцов для завивки волос до ночных горшков», с «ошеломляющим количеством лошадей и экипажей». Короче говоря, копия описи её приданого насчитывала до тридцати томов. Во время осмотра своих покоев в восточной части главного королевского дворца Уайтхолл (Сомерсет-хаус был отдан под временную резиденцию герцога и герцогини де Шеврёз) с потайной лестницей, ведущей к реке, часовней и Большим залом, Генриетта Мария с удивлением обнаружила там парадное ложе елизаветинской эпохи и воскликнула:

-Это самая старая кровать, которую я когда-либо видела!

Неудивительно, что юная королева была разочарована: ведь она привезла с собой роскошную спальную обстановку, в том числе, малиновые бархатные драпироки для кровати, помост (прикроватные ступени?), ковры, туалетный столик, стулья и табуреты. Сам же Уайтхолл, беспорядочный комплекс огромных зданий, мало изменившихся со времён короля Генриха VIII, не шёл ни в какое сравнение с дворцом Фонтенбло и даже с Сен-Жерменом.

Первое пребывание королевы в Лондоне было недолгим – «три недели суеты, споров и постоянных развлечений в накалённой атмосфере», как пишет в своей книге «Генриетта Мария» английская писательница Карола Оман. На следующий день брак был подтверждён в соответствии с условиями, согласованными в брачном контракте, после чего последовала англиканская служба и королева должна была ждать за пределами церкви. За церемонией последовали празднования. Сначала в честь французов устроил банкет король, а затем – Бекингем, который настолько поразил всех, что Генриетта Мария и её свита предпочли бы, чтобы часть «расточительного изобилия» была перенесена на следующий раз.

Исследователь Элоди Конти в своём труде «Европейская принцесса от объекта дипломатического обмена до обладательницы власти: политические пути трёх дочерей Генриха IV и Марии Медичи» утверждает:

-Из трёх принцесс, безусловно, в наиболее опасном положении оказалась Генриетта Мария.

Если Елизавета и Кристина и получали перед отъездом в чужую страну какие-то инструкции, то, вероятно, только в устном виде. Генриетте Марии же мать вручила длинное письмо, датированное 15 июня 1625 годом и, на самом деле, написанное её духовником отцом Берюлем. В нём Мария Медичи давала своей дочери указания относительно её «поведения по отношению к Богу, королю, Вашему мужу, его подданным, (её) слугам и самой себе». Основное внимание там, конечно, уделялось религии. Принцесса рассматривается как посланница Бога. Если она будет вести себя хорошо, то отправится «в рай с Богом», и, напротив, если она причинит Ему боль, то отправится «в ад со злыми духами».

Следующая часть письма более конкретно касается обязанностей Генриетты Марии как католической принцессы в протестантской стране:

-Помните, что Вы дочь Церкви, и это первое и главное качество, которое у Вас есть и которое у Вас когда-либо будет.

Чтобы усилить свою мысль, автор ссылается на нескольких королевских и религиозных деятелей, которые должны служить образцами для подражания молодой принцессе. Он подчёркивает её происхождение, напоминая ей, что она «маленькая девочка из рода святого Людовика». Подобно своему предку, принцесса отправляется в крестовый поход, она должна быть «твёрдой в религии», которую призвана защищать. Как и он, Генриетта Мария должна быть готова «(подвергнуть) свою жизнь опасности» и «умереть верной среди неверных». Вероятно, чтобы не слишком напугать свою духовную дочь, автор тут же напоминает, что свобода её совести была гарантирована Яковом I и Карлом I, но, несмотря на это, она должна защищать свою веру с «рвением» и «мужеством».

К этой миссии добавляется оказание помощи даже англичанам-протестантам:

-…чтобы Вы не забывали в своих милостях тех, кто исповедует другую религию, потому что достаточно того, что они находятся в бедственном положении, чтобы заставить Вас спасти их. И поскольку Бог сделал Вас их королевой, Он, следовательно, требует, чтобы Вы помогали им, и Вы должны это делать…возможно, Ваша помощь заставит их обратиться к истинному Богу.

Далее перечисляются обязанности, которые принцесса должна выполнять перед своим новым супругом. Она должна демонстрировать не своё желание править, а желание любить и уважать своего мужа. Всё её поведении должно быть направлено на то, чтобы доставить ему удовольствие. Но, опять же, в инструкции подчёркивается, что, хотя Генриетта Мария обязана повиноваться своему мужу, это не относится к религии:

-…в этом случае Вы должны проявить с самого начала стойкость и твёрдость, и не бояться смело и откровенно сказать ему, что лучше бы Вы умерли, чем позволили себе хоть что-то в мире, что противоречило Вашей религии.

А чтобы она, не дай Бог, не отступилась от истинной веры, королева-мать (или отец Берюль) ещё раз пригрозила:

-Мне страшно подумать, что я буду вынуждена наложить своё проклятие на человека, который мне так дорог, поскольку я могу считать Вас своей дочерью только до тех пор, пока Вы остаётесь дочерью Иисуса Христа.

Хотя ещё два года назад придворному архитектору Иниго Джонсу было поручено возвести в Сент-Джеймском соборе в Лондоне католическую капеллу для инфанты, она до сих пор ещё не была готова. Только в своих собственных апартаментах Генриетта Мария могла слушать мессу. В ответ на настойчивые просьбы её многочисленных священников во главе с Даниелем дю Плесси, епископом Мандским, главным капелланом королевы, король отвечал:

-Если комната у королевы, где, как говорят, сейчас устраивается месса, недостаточно велика, пусть все разместятся в Большом зале; и если Большой зал недостаточно широк, они могли бы использовать сад; и если сад не устроит их, то парк был бы самым подходящим местом.

Первую мессу в Англии королева прослушала в Уайтхолле, занимавшем территорию между Темзой и Сент-Джеймским парком.

-В прошлую пятницу, - сообщает возмущённый лондонец, - королева была на своём первом богослужении в Уайтхолле, на которое пригласили Её Величество в одиннадцать часов, в назначенное время она вышла из своей спальни в нижней юбке, с вуалью на голове, поддерживаемая графом де Тильером, её камергером, в сопровождении шести женщин. Пока они были на сборище, король распорядился, чтобы ни один англичанин, мужчина или женщина, не приближался к этому месту.

Молодая королева вызывала живейший интерес у окружающих, причём отзывы о ней были диаметрально противоположные. Богатый антиквар Саймонд д’Юэс был настолько поражён её милым и смиренным обращением со своими служанками, что не смог удержаться от глубокого вздоха:

-Я хотел бы узнать истинную религию…

А вот баронет Мордаунт рисует иную картину:

-Мы пришли в Уайтхолл, чтобы увидеть её, но она выгнала нас всех из зала, поскольку в помещении было слишком душно из-за открытого огня и большой компании…

Тем не менее, как утверждает писательница Ида Тейлор, «Лондон был готов оказать тёплый приём своей королеве».

28 июня, Карл I открыл свой первый парламент и Генриетта Мария сидела рядом с ним на троне. Однако из-за эпидемии дальнейшие заседания парламента решено было перенести в Оксфорд. Спустя три недели король тоже решил покинуть столицу, опасаясь вспышки чумы.

-Я…искренне удивляюсь, что кто-то, кого можно считать разумным, сейчас находится в Лондоне, - писал государственный секретарь.

Сначала королевская пара отправилась в Хэмптон-Корт, а затем в Виндзорский замок. Перед отъездом королева посетила герцогиню де Шеврёз, которая вскоре после рождения дочери шокировала лондонцев тем, что переплыла Темзу.

Жизнь Генриетты Марии в 1625 – 1628 годы в Англии осложняла не только религия, но также высокомерие её собственных приближённых и наличие могущественного врага.

Её свита, состоящая из французов-католиков, составляла проблему для Карла I и его окружения. Судя, возможно, по прецеденту с королевой Анной Австрийской, кардинал Ришельё верил, что Генриетта Мария станет инструментом Франции, и, следовательно, его самого в Англии. Он был полон решимости, чтобы рядом с ней были те, кому он мог доверять. Даже Берюль, который был слишком хорошим священнослужителем, чтобы не знать обязанностей супругов, в письме к личному другу резюмировал цели своей миссии в Англию как «приобщить дух королевы Англии к тому, что необходимо не только для её души, но и для этой страны», то есть Франции.

Помимо герцога де Шеврёза и его жены, Генриетту Марию сопровождали госпожа де Сен-Жорж, дама опочивальни, графини де Тильер и де Сипьер, её фрейлины, а также их мужья, соответственно камергер и главный оруженосец. В её свиту также вошли два посла, Антуан Коффье де Рузе, маркиз д'Эффиа, и Анри Огюст де Ломени, граф Бриенский.

Французы были поражены скромным нарядом Карла I во время первой встречи с женой и его «торжественным выражением лица». Если бы им было известно о том, что король унаследовал от отца долги на четверть миллиона фунтов стерлинга, то приближённые Генриетты Марии, возможно, были бы более снисходительны.

-Двадцатипятилетний монарх-холостяк, - пишет о нём Карола Оман - бережливый, застенчивый и целомудренный настолько, что краснел всякий раз, когда в его присутствии произносили нескромное слово, был скорее объектом насмешек, чем восхищения со стороны французских придворных.

С момента своего прибытия французы хулили всё английское, то время как священники королевы вызывали у местных жителей подозрение, что их повелитель собирается перейти в католичество.

Весьма скоро Карл I начал жаловаться, что жена «к нему холодна», что она с ним нелюбезна. Он велел Бекингему поговорить с ней.

-Думая, что столь юный дух, как дух королевы, можно смирить угрозами, он сказал ей, что король не потерпит более подобного поведения по отношению к нему, - свидетельствует в своих «Мемуарах» граф де Тильер, - если она не изменит своих привычек, для неё наступят горестные времена, ибо с ней будут обращаться не как с королевой, а так, как она заслуживает.

На что Генриетта Мария ответила:

-Я не верю, что дала королю повод рассердиться.

Без сомнения, молодая королева не раз задавалась вопросом: почему Бекингем, сын какого-то сельского сквайра, пользуется такой огромной властью при дворе Карла I? И почему сама она, дочь, сестра и жена королей, должна терпеливо сносить все унижения, которым её подвергали в Англии с подачи распутника Джорджа Вильерса, который чуть ли не во всеуслышание трубил о своей великой любви к Анне Австрийской, а сам, бросив Люси Перси, сошёлся с герцогиней де Шеврёз?!

Правда заключалась, по мнению писателя Энтони Адольфа, в том, что, «потрясённый смертью Якова I, Карл по-детски цеплялся за… фаворита своего покойного отца». Но Бекингем понимал, «что сохранить монополию на любовь Карла будет не так просто, как это было с явно бисексуальным Яковом». С появлением Генриетты Марии у герцога появился противник, которого, по сути, он сам посадил на трон рядом с Карлом. Так неужели он должен лишиться своего с таким трудом завоёванного влияния из-за маленькой мадам?

Не успели Карл и Генриетта Мария пожениться, как Джордж Вильерс сразу начал нашёптывать своему повелителю на ухо о недостатках его юной супруги, которая, следует признать, сама ничего не сделала для того, чтобы подданные её полюбили.

По предложению своего фаворита король издал указ, согласно которому, дабы её имя звучало по-английски, его жену следовало называть «королевой Марией». Правда, его подданные, вспоминая королеву-католичку Марию Тюдор (или Марию Кровавую), считали, что это имя может принести несчастье Англии. В то время как у самой Генриетты Марии оно вызывало неприятные ассоциации с казнённой Марией Стюарт, поэтому она продолжала подписывать письма своим полным именем.

По словам её камергера де Тильера, Бекингем вёл себя по отношению к королеве с беспримерной дерзостью и даже осмелился критиковать её внешний вид:

--Королеве Англии следует одеваться скромнее и причёсываться, как наши дамы!

Генриетта Мария действительно любила красивую одежду. Приданое, которое она привезла с собой в Англию, свидетельствовало о щедрости её брата и было настолько обильным и великолепным, что, вполне возможно, ей хватило бы его на всю жизнь, если бы... но об этом позже. Четыре дюжины вышитых ночных рубашек и дюжина ночных чепчиков в тон, четыре дюжины сорочек для особых случаев и пять дюжин носовых платков кажутся достаточным запасом белья даже для королевы, не говоря уже про пять нижних юбок. Дюжина пар английских шёлковых чулок, к которым добавилась изящная пара красных бархатных сапожек, подбитых мехом, были роскошью, о которой мало кто мог мечтать. Но больше всего маленькой мадам повезло с платьями. У неё было их не менее тринадцати и все они были великолепны: четыре из золотой и серебряной ткани на атласной основе, чёрного, малинового, зеленого и голубого, причём два последних были со шлейфом и длинными ниспадающими рукавами. Что касается парадной мантии, то она превосходила остальные по великолепию, будучи из красного бархата, покрытого лилиями. А тяжёлая мантия из того же материала и цвета, отороченная горностаем, очевидно, предназначалась для ношения в торжественных случаях.

Подобные туалеты были бы неполными без великолепных драгоценностей, в которых мать Генриетты Марии знала толк. Нитки жемчуга, цепочки с драгоценными камнями, бриллиантовые серьги, великолепное кольцо с бриллиантом - всё это было подарено молодой королеве, помимо креста из бриллиантов и жемчуга, застёжки, усыпанной четырьмя бриллиантами, и «букета» из пяти лепестков, сделанного из бриллиантов, вместе с множеством мелких безделушек, включая несколько десятков бриллиантовых пуговиц для отделки платьев. Можно с уверенностью предположить, что Генриетта Мария также нашла широкое применение «большому зеркалу в серебряной оправе», которое она привезла с собой из Парижа, и неудивительно, что Бекингем счёл, что она чересчур любит одеваться.

Хотя писатель Мишель Дюшен считает, «что в основе всего лежало отсутствие сексуальной гармонии».

-Герцог Бекингем и маркиз Гамильтон уверяют, – сказал однажды Карл I Генриетте Марии, – что будь Вы их женой, они бы чаще пользовались правами мужа, нежели это делаю я… Учитывая, сколь малого я от Вас требую, Вы ведёте себя невыносимо.

Он жаловался, что королева недостаточно услужлива в постели. Генриетта Мария поговорила с госпожой де Сен-Жорж, и та посоветовала ей сделать над собой усилие. И когда на следующее утро король был весел и объяснил Стини причину своей радости, тот сказал, что недопустимо, чтобы королева подчинялась своей фрейлине больше, нежели супругу, и опасно оставлять подле неё подобных советников.

Согласно условиям брачного контракта, Генриетте Марии полагался собственный двор, достойный её положения. Воспользовавшись этим, в июле 1625 года Карл неожиданно предложил своей супруге взять в качестве дам опочивальни вместо госпожи де Сен-Жорж графиню Бекингемскую и герцогиню Бекингемскую (мать и жену Джорджа Вильерса) и маркизу Гамильтон. Молодой королеве это не понравилось, потому что она считала этих дам шпионками Бекингема, каковыми они и являлись на самом деле.

Генриетта Мария пожаловалась брату и Людовик ХIII поспешил утешить её:

-Моя певучая сестра, хотя я нахожусь далеко от Вас и Вы ещё долго будете жить вдали от меня, две вещи могут Вас вполне утешить там, где Вы находитесь - это уверенность, которая Вас, должно быть, поддерживает, что я всё так же люблю Вас, несмотря на Ваш отъезд, и что, если я даже не буду писать Вам часто, то не перестану думать о Вас и постараюсь предоставить Вам доказательства своей привязанности.

После чего король Франции напомнил зятю, что его действия противоречат статьям брачного контракта Генриетты Марии, согласно которым её дамы должны быть француженками.

-Я сочту нужным, - заканчивает Людовик, - чтобы указанные герцогини и графини поступили на службу к королеве, моей сестре, при условии, что все остальные будут исключены из неё в будущем.

Таким образом, французский король соглашается на это первое изменение в контракте при условии, что госпожа де Сен-Жорж сохранит своё место и не будет оштрафована за это.

Из Хэмптон-корта Карл повёз свою жену в Вудсток. В Оксфорде он распустил парламент. И ранней осенью, в соответствии с елизаветинской традицией, король и королева отправились в путешествие по королевству.

В сентябре 1625 года двор Генриетты Марии всё ещё не был сформирован из-за настойчивых требований окружения Карла I, и, особенно, герцога Бекингема, ввести туда англичан. Секретная статья насчёт английских католиков, утверждённая Яковом I, тоже до сих пор не действовала в Англии. Поэтому Людовик XIII принимает решение направить в Лондон своего посла Бленвиля, чтобы убедить Карла I выполнить свои обязательства. Однако английский двор очень плохо принял Бленвилля и он ничего не добился. Ситуация, похоже, улучшилась с отъездом герцога Бекингема с посольством в Голландию. Но как только он вернулся, напряжённость в отношениях между царственными супругами возросла.

Прежде, чем царственная чета вернулась в Хэмптон-корт, королева в ноябре посетила великолепный особняк лорда Саутхэмптона, друга Бекингема, в Титчфилде. Оттуда она отправила родственникам в подарок несколько английских биглей (маленьких гончих). Тем временем поток сплетен, распускаемых врагами Генриетты Марии, постепенно возрастал, чему способствовало вызывающее поведение как самой королевы, так и её окружения.

Например, в Тичфилде за обеденным столом возникла перебранка между протестантским капелланом и отцом Берюлем из-за того, кто должен произнести молитву перед едой. На другое утро королева и её дамы, пока в холле дома проводилась протестантская служба, дважды демонстративно прошли через толпу молящихся, при этом громко смеясь и разговаривая. Конечно, это можно считать ребячеством, но англичане расценили подобное поведение как скандальный вызов. Это вывело из себя короля и он написал Бекингему, что надеется вскоре найти повод «обналичить моих месье», как он презрительно называл французских приближённых своей жены. В свой черёд, Генриетта Мария жаловалась впоследствии:

-Я жила как маленькая мадумуазель, без всяких прав.

Из Тичфилда Карл отправился на охоту в Нью-Форест, а королева провела три недели в Уилтоне. Вернувшись в Уайтхолл она приступила вместе со своими дамами к репетиции французской пасторали, в которой играла главную роль. Декорации же и костюмы для этой постановки изготовил Иниго Джонс. В детстве она привыкла принимать участие в балетных постановках, которые устраивались в просторных залах Люксембургского дворца, и привезла вкус к этим развлечениям с собой в Англию.

Как-то днём перед Рождеством Генриетта Мария тайком отправилась за покупками на Биржу и переходила от прилавка к прилавку, покупая каждую красивую безделушку, которая её приглянулась. Когда же её узнали, она сбежала на лодке в Хэмптон-корт.

-Французская уловка! – решили лондонцы, помотрев вслед королеве, не пожелавшей с ними общаться.

В первое Рождество после замужества Генриетта Мария разыграли в Сомерсет-хаусе пастораль перед своим мужем. Но король (с подачи Бекингема) посчитал, что принимать участие в подобных постановках – недостойно сана королевы. К этому времени Карл I и Бекингем уже успели избавиться от отца Берюля. Под предлогом ведения переговоров о коронации короля и королевы Англии духовник Генриетты Марии вернулся во Францию, и, получив от папы сан кардинала, вскоре скончался «в святости».

В начале нового года королева отправилась в Тауэр, где в её честь был дан банкет и прогремел артиллерийский залп. Лондонцы же, наблюдавшие за возвращением процессии при свете факелов, с неудовольствием отметили, что карета Даниеля де Ламотт-Уданкура, епископа Мандского, ставшего теперь не только капелланом, но и духовником королевы, ехала впереди её экипажа. Однако после отъезда отца Берюля Генриетта Мария не забыла про свою миссию и в когда в начале 1626 года на площади Тайберн в Лондоне состоялась казнь нескольких католиков, королева совершила паломничество к этому месту, чтобы помолиться за их души. Это вызвало возмущение в Англии и, впоследствии, оправдываясь, она говорила, что забрела туда случайно во время прогулки.

А 2 февраля, в день Сретения Господня, когда произошла коронация Карла I, Генриетта Мария, по совету своих родственников и при поддержке своего брата, решила сама не короноваться и не присутствовать на коронации своего мужа из-за связанных с этим англиканских обрядов. Впрочем, церемония была настолько скромной, что многие дворяне даже решили не брать на себя труд приехать из деревни, чтобы посмотреть на неё. Королева же со своими дамами, «резвящимися и танцующими», наблюдала из верхнего окна надвратной дворцовой башни за тем, как её муж проехал мимо в белом атласе вместо привычного королевского пурпура. (Интересно, что впоследствии из-за этого его называли Белым королём, обречённым на гибель, как следовало из старинного предания).

Сразу же после коронации, 6 февраля, состоялось открытие парламента. На этот раз была организована традиционная процессия депутатов от Уайтхолла до Вестминстера. И тут произошла новая стычка между царственными супругами. Генриетта Мария пожелала смотреть на процессию из окна дворца, сидя рядом с послом Бленвилем, со своим камергером Тильером и в окружении французских дам. Король же хотел, чтобы его супруга сидела рядом с матерью его фаворита, и герцогиней Кейт на балконе дома, находившегося на противоположной стороне улицы. Разумеется, то был знак внимания к герцогу, но вместе с тем также способ продемонстрировать всем, что молодая королева благосклонна к английским дамам. Последовала бурная сцена, в которой Генриетта Мария повела себя, как капризный ребенок: она отказалась двинуться с места, потому что идёт дождь и он испортит её прическу. Когда об этом сообщили Карлу, он сказал, что дождь уже закончился, и послал к супруге Бекингема с приказом выполнить его желание. Опять отказ. Дело принимало серьёзный оборот. Тогда вмешался французский посол Бленвиль, оказавшийся лучшим дипломатом, нежели его считал Бекингем, и королева наконец согласилась перейти на другую сторону улицы.

-Однако Бекингем не мог допустить, чтобы пропала столь прекрасная возможность внести сумятицу, – пишет Тильер, – и воспользовался случаем, чтобы настроить короля против «наглых французов».

На следующий день Бленвилю было запрещено появляться при дворе и видеться с Генриеттой Марией.

В народе отсутствие её коронации было встречено отрицательно, что, вкупе с другими факторами, не способствовало популярности королевы и привело к смене профранцузской политики на политику поддержки гугенотов. Воспользовавшись этим, герцог Бекингем постарался ещё больше усилить напряжённость в отношениях между Карлом и его женой.

Лишь один раз интересы королевы и фаворита её мужа совпали. Генриетта Мария позже вспоминала, что «в начале своего замужества она испытывала некоторую неприязнь к королю, своему мужу, которую разжигал Бекингем» и поэтому из чувства досады хотела вернуться во Францию повидать свою мать. А поскольку она знала о страстном желании герцога снова увидеть Анну Австрийскую, то попросила его получить разрешение на её отъезд у короля. Бекингем, решивший сопровождать королеву, рьяно взялся за дело, но Людовик ХIII и Ришельё дружно воспротивились его приезду в Париж. Из-за чего отношения Франции и Англии резко ухудшились.

Весьма характерный эпизод был описан самим Карлом I в письме к английскому послу в Париже с просьбой объяснить Людовику XIII причины его недовольства королевой:

-Однажды вечером мы были в постели, и она подала мне список людей из своей свиты, для которых хотела испросить награды. Я сказал, что прочту его утром, но в любом случае всё решу сам. Она сказала, что внесла в список как французов, так и англичан, на что я ответил, что для французов сделать что-либо невозможно. Тогда она возразила, сказав, что список одобрен её матерью и она не собирается ничего в нём менять. Я напомнил, что ни её матери, ни ей не подобает брать в свои руки подобную инициативу и что, если она настаивает, я вообще не стану рассматривать этот список. На это она дерзко ответила, что я-де могу оставить себе свои награды и она не примет от меня ни земель, ни домов. Я попросил её не забывать, с кем она разговаривает, и помнить, что она не имеет права говорить со мной таким тоном. Тогда она произнесла страстную речь, говоря, что она самая несчастная из женщин и что, если она что-нибудь просит, я всегда ей отказываю, а она не столь низкого происхождения, чтобы так с ней обращались. Я велел ей замолчать и таким образом положил конец спору.

Если Бекингем подначивал Карла, то приближённые Генриетты Марии, в свой черёд, несут часть ответственности за её непопулярность у подданных. Так, «Мэми» Сен-Жорж продолжала при каждом удобном случае садиться в королевскую карету и отодвигать на задний план английских дам. Но особенно короля бесил епископ Мандский, возглавлявший французских священников, которому ещё не исполнилось и тридцати. Будучи родственником Ришельё, сей прелат, во-первых, обладал слишком острым языком, а, во-вторых, предлагал короновать Генриетту Марию по католическому обряду, что вызвало возмущение англичан. И. наконец, в-третьих, поссорился с графом Холландом из-за управления приданым королевы. Даже спустя годы, уже после смерти Мендеса, Карл I с содроганием вспоминал его привычку врываться в личные апартаменты королевы, когда ему заблагорассудится.

По словам Ришельё, постепенно Генриетта Мария, привыкнув к мужу, начала соглашаться «со всеми желаниями короля».

-Ей хотят дать дам опочивалььни, - читаем мы в мемуарах кардинала, - она решается на это, но желает, чтобы в их число вошла герцогиня Бекингемская, которая была очень честной дамой и католичкой в душе.

Карл хотел также ввести в свиту жены графиню Карлайл, бывшую любовницу Бекингема. Зная об этом, королева умоляла супруга не делать этого:

-Извините меня, но я испытываю неприязнь к этой даме.

На что король, подстрекаемый фаворитом, упрямо отвечал:

-Ваше Величество не должна испытывать к ней неприязни, иначе Вы не получите герцогиню Бекингемскую, о которой просите.

Когда же Генриетта Мария снова ударилась в слёзы, ей было предписано вести себя более сдержанно, согласно своему рангу. Покорность королевы вскоре принесла свои плоды.

-Прежде всего, я выражаю благодарность королеве Англии (ибо никто другой не может этого сделать), - писал Карл I жене в письме от 23 июля 1626 года, почему-то обращаясь к ней в третьем лице, - именно её любовь поддерживает мою жизнь, её доброта поддерживает моё мужество, что делает меня вечным её (слугой?).

Кризис наступил 9 августа 1626 года, когда Карл I, которого подстрекал Бекингем, принял решение отправить всех французов, которые сопровождали Генриетту Марию, обратно. Ришельё так описывает этот эпизод в своих мемуарах:

-Решив это, король, не выдержав, после ужина пришёл к королеве, своей жене, запер за собой двери и объявил ей об изгнании её слуг. Она была так удивлена, что осела на пол и долго молчала. Придя в себя, она разразилась криками, способными расколоть скалы. Она бросилась на землю, поцеловала его колени, затем - ноги, попросила у него прощения за своих (приближённых), если они его обидели, напомнила ему про обещания, данные в его брачном контракте, и про то, что Бог наказывает за нарушение клятв; но всё напрасно. Всем, кто находился при её дворе, было приказано удалиться в резиденцию Соммерсет в тот же час. Слышны были только крики и жалобы, в основном, со стороны фрейлин королевы, которые, несмотря на тех, кто им мешал, направились в небольшой двор, куда выходила спальня королевы, их госпожи, чтобы попрощаться с ней. Услышав их голоса, эта бедная принцесса бросилась к окну, и, разбив стёкла в переплёте, взялась руками за решётки, чтобы показать себя им и увидеть их в последний раз. Возмущённый король оттащил её (от окна) с таким усилием, что она ободрала все руки. Когда же епископу Мендесу было приказано удалиться вместе с приближёнными королевы, он ответил, что прибыл сюда по приказу короля, своего господина, и может уйти с остальными только по тому же приказу; тем не менее, им пришлось уступить силе и удалиться в Соммерсет.

Тогда Генриетта Мария в присутствии англичанок заявила:

-Я не буду есть и не лягу спать, пока мне не вернут моих дам!

Её упорство привело к тому, что послали за её кормилицей и «мадам Вантелет, которая её одевала». В конце концов, королеве было также разрешено оставить при себе двух священников, одного англичанина, другого шотландца, трёх служанок, которые могли говорить на её родном языке, и герцогиню де Туар, которая была гугеноткой. Однако месяц спустя, несмотря на то, что французам было выплачено их жалованье в размере 11 000 фунтов стерлингов и вручены подарки на сумму 20 000 фунтов стерлингов, они ещё находились в Англии, находя один предлог за другим, чтобы остаться. Разгневанный Карл приказал Бекингему «выгнать их, как стадо диких зверей», если они не захотят добровольно уехать. Отъезд приближённых Генриетты Марии не обошёлся без кровопролития: когда один человек из собравшейся толпы горожан бросил камень и сбил чепец «Мэми» Сен-Жорж, молодой английский кавалер, который вёл даму к барже, выхватил шпагу и пронзил хулигана насквозь. Современник утверждает, что вместе со слугами королевы ушло всё знаменитое приданое. Её гардероб королевы сократился до двух халатов и одного платья. Лишь ещё одно её старое атласное платье было возвращено по требованию лордов Совета. Причём «Мэми» Сен-Жорж в бурном письме объяснила Карлу, что платья Генриетта Мария сама подарила своим друзьям, но, поскольку ключи от гардероба королевы, где хранились также столовое серебро и драгоценности, были изъяты, а сундуки изгнанной свиты – вскрыты в Дувре, то англичане могут утверждать что угодно. Другие же слуги впоследствии заявили, что Генриетта Мария задолжала им за товары, купленные ими по её приказу, хотя сама королева отрицала это. Впрочем, неудивительно, что она занимала у слуг: муж попросту не давал ей денег.

Поэтому выдворение французских придворных было связано ещё с огромными тратами королевы, которые таким образом Карл I взял под свой контроль. Генриетта Мария тратила огромные суммы с бешеной скоростью, в результате чего она оказалась в долгах, которые её супруг выплачивал следующие несколько лет. Даже после реформы двора королевы расходы продолжали оставаться на высоком уровне, несмотря на многочисленные подарки короля. Она тайно брала деньги в 1627 году, а её счета свидетельствуют о приобретении дорогих платьев и в последующие годы. Но ведь после того, как слуги ограбили её, не ходить же ей голой!

Хотя настроение Генриетты Марии после выдворения её слуг в Лондоне описывали как «очень весёлое», она решила сообщить обо всём Людовику XIII, Марии Медичи и Ришельё и попросить помощи. Королева пожаловалась брату, что ей пришлось спрятаться, чтобы написать ему:

-Как узник, который не может ни с кем разговаривать, ни описывать свои несчастья, ни призывать Бога к сочувствию бедной, замученной принцессе, чтобы Он сделал что-то, чтобы облегчить её страдания.

С горечью она объявляет:

-Я самый страдающий человек на земле.

И умоляет его поговорить с их матерью «и открыть ей мои беды». Иначе её сердце разобьётся:

-Есть ли лекарство от моих страданий, которые меня убивают? Прощай, горечь. Прощайте все те, от деяний которых я умру, если Бог не пожалеет меня.

Когда у английского посла в Париже поинтересовались о возможных последствиях увольнения свиты Генриетты Марии, он ответил:

-По моему мнению, Франция в данный момент слишком занята другими делами, чтобы решиться на жёсткие меры.

Посол оказался прав.

Мария Медичи ответила дочери:

-Я посылаю к Вам господина де ла Барре специально с этим письмом, чтобы засвидетельствовать Вам, что после гибели покойного короля, Вашего отца, я не знала более тяжкого горя… Я прошу Вас набраться смелости и надеяться на Бога, который не оставит Вас, так как я уверена, что Вы будете поступать согласно своей религии. Поверьте, дочь моя, что я сделаю всё возможное, чтобы помочь Вам.

Кроме того, флорентийка написала письмо своему зятю, чтобы напомнить ему о его клятвах, а Людовик послал маршала Франсуа де Бассомпьера, шурина графа де Тильера, который прибыл в Лондон 7 октября 1626 года. Однако посла очень плохо приняли и делали всё возможное, чтобы отстрочить его аудиенцию с королём. Наконец, 15 октября Карл I согласился дать ему публичную аудиенцию при условии, что Бассомпьер ни слова не промолвит о том деле, по поводу которого приехал.

-Король, - объяснил ему вездесущий Бекингем, - не смог бы сдержаться, если бы эта тема была затронута публично, а королева могла бы совершить какой-нибудь экстравагантный поступок и расплакаться на глазах у всех.

Но посол настаивал на том, что он обязан передать послание своего государя. Наконец, договорились, что, в случае чего, Карл прервёт его, пообещав после поговорить с глазу на глаз. Вместе с герцогом Бассомпьер отправился в Хэмптон-Корт, где нашёл короля и королеву торжественно восседающими на возвышении.

-Компания была великолепной, а приём – изысканным, - докладывал посол.

Аудиенция прошла как по маслу. Если не считать того, что когда Генриетта Мария произнесла несколько слов официального приветствия своему соотечественнику, на её глаза навернулись слёзы. После чего всё закончилось и королева удалилась, опираясь на герцогиню де Туар.

В конце концов, следующая встреча, кажется, прошла лучше, и Бассомпьер заметил некоторое ослабление напряженности в отношениях между Карлом, Бекингемом и Генриеттой Марией, о чём он и сообщил Ришельё:

-В субботу, 24-го, я был у королевы, и к ней пришёл король, с которым она была в ссоре. Король увёл меня в свою комнату и долго беседовал со мной, заставив меня выслушать много жалоб на королеву, его жену. В воскресенье, 25-го числа, ко мне приехали графы Пемброк и Монтгомери. Затем мне удалось найти герцога (Бекингема), которого я уважаю не меньше, чем дорогую королеву, и он заключил с ней мир... Вскоре туда прибыл король и тоже с ней помирился.

Таким образом, Бассомпьер провёл в Англии около двух месяцев. Стараясь продемонстрировать свою беспристрастность, он не раз обвинял Генриетту Марию в том, что она сама «затевала ссору». После нескольких дней мучений, когда маршал уже начал поздравлять себя с примирением королевской пары, королева спровоцировала ещё один скандал и миротворец ушёл от неё раздражённым, заявив, что он немедленно вернётся во Францию и доложит её брату и матери, что именно она, а не её муж, виновата в их затяжных конфликтах. Генриетта Мария послала за ним, но посол дулся два дня, а потом они оказались за одним столом в доме герцога Бекингема.

Йорк-Хаус, как и Уайтхолл, был когда-то архиепископским дворцом, но герцог сравнял его с лицом земли и воздвиг на его месте новый особняк, который, по словам Бассомпьера, был «чрезвычайно красивым» и «самым богато обставленным» из всех, какие он когда-либо видел. Ноябрьским вечером он при свете факелов пришёл туда, чтобы поужинать вместе с Бекингемом, Карлом и Генриеттой Марией. Развлечения, устроенные королевским фаворитом для гостей, обошлись ему примерно в пять-шесть тысяч фунтов стерлингов. Причём каждое блюдо сопровождалось балетом.

Как-то раз королева повезла Бассомпьера смотреть на процессию с участием лорда-мэра. В ожидании, пока её участники проедут по «корабельной» стороне, Генриетта Мария заставила посла сыграть с ней в карете в карты.

Вдоволь наглотавшись лондонского тумана, маршал, по его собственному выражению, уже был «не в том состоянии, чтобы вести дискуссии», когда однажды в семь утра прибыл граф Дорчетс от Совета лордов с «Меморандумом», содержащим жалобы на прислугу королевы. В большей степени они касались епископа Мендеса и его священников, которые обвинялись в интригах против англичан и в превращении двора Генриетты Марии в место встречи для иезуитов. Кроме того, капеллан королевы, если верить этому документу, принуждал свою госпожу в качестве ептимьи совершать «низкие и раболепные действия», не только унижающие королевское достоинство, но и опасные для её здоровья. Как-то: Генриетта Мария обязана была ходить босиком, прясть, есть мясо на деревянном блюде и прислуживать за столом своим собственным слугам. А одним «отвратительным утром» она была приговорена «вывалиться в грязи», идя пешком от Датского дома до Сент-Джеймского собора, в то время как «её люциферианский исповедник» проезжал мимо в своей карете. Лорды также обвиняли её приближённых в том, что они «осуждали то, что происходило наедине» между Карлом и Генриеттой Марией и «старались зародить в нежном уме королевы отвращение ко всему, что желало или приказывало Его Величество». Даже неумение Генриетты Марии говорить по-английски было отнесено на счёт её французских придворных, которые «старались всеми средствами внушить ей презрение к нашей нации и неприязнь к нашим обычаям…как будто у неё не было и не могло быть с нами общих интересов». И так далее.

Прежде, чем ответить хотя бы на одни пункт обвинения, Бассомпьеру пришлось обратиться за разъясненими к самой королеве. В итоге ему удалось успокоить лордов и получить от короля Англии акт о предоставлении Генриетте Марии двенадцати священников и епископа, а также нескольких французских офицеров и двух фрейлин. Всего же ей удалось оставить при себе семерых приближённых-французов, включая нового исповедника Роберта Филиппа. Французский маршал также освободил семьдесят католических священников из английских тюрем.

На первый взгляд миссия Бассомпьера казалась успешной, однако Ришельё дал ей довольно негативную оценку:

-Уже на следующий день после того, как он покинул Лондон, аншличане отдали секретное распоряжение задерживать все корабли и товары французов, и всем торговцам было предписано не платить им ничего…

Выходит, маршал ничего не добился, кроме обещания Карла I назначить жене шестьдесят французских слуг, но, по словам Ришельё, «опять это обещание было дано ему таким образом, что он мог бы понять, что они не намерены были выполнять то, что обещали».

По приглашению Генриетты Марии вместе со свитой Бассомпьера в Англию приехал итальянский живописец Орацио Джентилески, который до того работал в Париже. Став придворным художником Карла I, он занимал эту должность до самой смерти. Его монументальные полотна и росписи украсили Гринвичский дворец. Возможно, Орацио Джентилески помог ей вместе с Иниго Джонсом подготовить и новое представление на «Двенадцатую ночь». Так как королю не понравился французский балет, Генриетте Марии пришлось разыграть одну из популярных в Англии пьес-масок, в которых любила принимать участие покойная королева Анна Датская. Эти театральные представления со сложными архитектурными декорациями включали в себя пролог в стихах и шествие танцующих и поющих актёров в масках, причём теми, кто не говорили и не пели, часто были придворные. Хотя молодой королеве подобные пьесы казались архаичными, любовь к искусству победила. Её «маска» побила все рекорды, так как длилась с трёх часов дня до четырёх часов утра, а на костюмы и декорации пошла тысяча ярдов тафты и атласа.

Поскольку французские приближённые Генриетты Марии были изгнаны, в этом представлении играли уже её английские друзья. Её же собственная группа актёров всегда была наготове и играла для её развлечения то в Хэмптон-Корте, то в Сомерсет-Хаусе. Благодаря влиянию и покровительству королевы количество театров в столице увеличилось до такой степени, что в городе проснулись пуританские настроения, которые привели к изданию приказа городского совета «Об ограничении чрезмерного использования театра и актёров». Зрителям предстояло довольствоваться двумя театрами, один из которых должен был находиться в Миддлсексе, а другой - за рекой, в Суррее, при этом ни одна пьеса не должна была ставиться в воскресенье, в Великий пост или во время эпидемии.

Глава 3 БЛИЗКИЙ ДРУГ КОРОЛЕВЫ

С самого начала своего правления Карл I был полон решимости реформировать довольно распущенный, неорганизованный двор, который унаследовал от отца. Строгие правила, основанные на некоторых прецендентах елизаветинской эпохи и мадридского этикета, должны были регулировать каждый аспект придворной жизни, вплоть до того, что носили люди и как они себя вели. Доступ к королю и королеве был ограничен тщательно соблюдаемым протоколом. Тем избранным, которым разрешалось входить в личные покои царственной четы, было запрещено бездельничать, играть в карты и даже в шахматы. Доступ в королевскую опочивальню был ещё более ограничен: там могли находиться только принцы, некоторые придворные и слуги, в том числе, парикмахеры и врачи. Такая изоляция от внешнего мира способствовала сближению между супругами и их окружением.

-Несравненные добродетели короля, - писал Холланд в то время, - воздействуют на щедрость и доброту королевы, так что у Его Величества вскоре должна быть лучшая жена в мире.

Самой яркой личностью в ближнем круге королевы среди профранцузски настроенных придворных-англичан была Люси Перси, графиня Карлайл, которую назначили одной из дам опочивальни королевы. Если вначале Генриетта Мария была настроена категорически против неё, то после отъезда герцогини де Туар Люси стала её наперсницей. Скорее всего, они сошлись на почве ненависти к Бекингему, который хотел подложить свою бывшую любовницу в постель к королю. Хотя Люси была убеждённой протестанткой, это не помешало ей стать шпионкой Ришельё и прототипом персонажа «Миледи» в романе «Три мушкетёра». Интересно, что набожную королеву не смутило даже то, что её новая подруга баловалась магией, о чём свидетельствовал чёрный шнурок на её запястье, который обычно носили адепты мистических обществ. Говорили, что магия помогала графине в любви и политике. Когда «Люсинда» подхватила оспу, придворные, забыв другие темы, судачили только о том, не пострадает ли её легендарная красота. А Генриетта Мария, не побоявшись заразиться, поспешила навестить свою подругу.

Кроме любовницы, Бекингем пытался также пристроить в окружение королевы своих мать и жену, тем более, что вышеназванные дамы были католичками. Кроме того, у герцога была сестра-протестантка Сьюзен Вильерс, которая вышла замуж за захудалого сельского джентльмена Уильяма Филдинга. Но, благодаря брату, она вскоре стала графиней Денби и в один год с Люси Перси была назначена первой леди опочивальни королевы. Вскоре Сьюзен стала подругой Генриетты Марии. До конца своей жизни она была преданна своей госпоже и позже даже приняла под её влиянием католичество. В свой черёд, её старшая дочь Маргарет Филдинг, герцогиня Гамильтон, получила должность камеристки королевы.

Благодаря герцогине Бекингемской Генриетта Мария в 1626 году обрела ещё одного друга. Герцог принимал короля и королеву в своём особняке в Лондоне. В разгар роскошного банкета из большого пирога внезапно вылез семилетний карлик ростом не более 18 дюймов (46 см) в миниатюрных доспехах и, размахивая королевским флагом, стал маршировать по столу к изумлению придворных. Как оказалось, его звали Джеффри Хадсон и он родился в семье смотрителя травли быков у Джорджа Вильерса. Юная королева была в восторге и хозяйка любезно подарили ей карлика, которого выкупила у его родителей. Таким образом, Хадсон переехал в Сомерсет-хаус, где королева собрала множество природных диковинок и небольшой зверинец, в котором была обезьянка по имени Мопс. Несмотря на свою миниатюрность, Джеффри был, в отличие от других двух карликов Генриетты Марии, очень хорошо сложён (возможно, он был лилипутом) и считался «чудом века». Получив воспитание в католическом духе при дворе королевы, он также усвоил придворные манеры: научился ездить верхом, фехтовать и стрелять из пистолета. Для молодой королевы, чувствовавшей себя одиноко в протестантской Англии, весёлый и остроумный карлик, принимавший участие в придворных забавах, стал настоящим спасением. Его коронным номером стало представление, которое он разыгрывал со своим приятелем Уильямом Эвансом ростом 7 футов 5 дюймов (226 см): великану сшили одежду с огромными карманами, и он на глазах гостей доставал из одного булку хлеба, из другого — Хадсона и делал вид, что собирается приготовить из него бутерброд. Генриетта Мария делилась с Джеффри самым сокровенным и спрашивала его мнение, а тот, в свою очередь, свято хранил её тайны и всегда мог дать дельный совет, за что придворные прозвали его «лорд Минимус».

Среди же высокопоставленных вельмож самыми лояльными к Генриетте Марии считались граф Холланд и лорд Монтегю. Однако самым близким другом королевы стал Генри Джермин, что вызывало удивление у придворных: ведь тот не был ни ослепительно красивым, как Холланд, ни умным и остроумным, как Монтегю. По словам одного из его многочисленных недругов, поэта Эндрю Марвелла, Генри Джермин был человеком с «плечами ломового извозчика» и «внешностью мясника».

Однако известно, что он обладал личным обаянием и это делало его подходящим посредником в деликатных переговорах. Позже поэт Абрахам Коули в своей поэме «Гражданская война», в отличие от Марвелла, описывал своего друга так:

Джермин, в ком соединилось

Всё, чего могла пожелать добрая мать,

В ком ум, рассудительность, отвага и доброта

Сочетаются с красивым телом, сияющей

Душой, состоящей из орла и голубя, которым

Все должны восхищаться и любить его.

В то же время Генриетта Мария никогда не умела разбираться в людях и для неё мягкие манеры её фаворита перевешивали его недостатки, в которых его упрекали недоброжелатели: не слишком высокое происхождение, равнодушие к религии и гибкую мораль. Однако, несмотря на это, в его характере всегда доминировала беззаветная преданность одной женщине, королеве Генриетте Марии, с которой его связывала необыкновенная история любви.

Когда Холланд после возвращения в Англию рассорился с Бекингемом, отбившим у него любовницу, и покинул двор, Генри, который входил в его свиту, остался не у дел. Не имея никакой официальной должности при дворе, он, как его отец и брат, решил стать депутатом парламента. В 1625 году младший Джермин был избран от Бодмина, а затем снова переизбран в следующем году. Однако не внёс никакого вклада в парламентские слушания, так как голова его была забита другим.

Вероятно, когда Коули писал, что душа его друга состояла «из орла и голубя», он имел в виду белых птиц Афродиты, богини любви. Тем не менее Джермин мог видеть Генриетту Марию лишь во время придворных празднеств. Его отец и брат поддерживали Бекингема и в 1626 году выступили в парламенте против отставки королевского фаворита, которой требовали многие депутаты. Однако сам Генри, зная по слухам о его кознях против королевы, изменил своё отношение к герцогу. Впрочем, у него были и другие причины не любить фаворита короля. Он видел, как Бекингем несправедливо обошёлся с его первым патроном, послом Бристолем. Кроме того, герцог обвинил во взяточничестве и лишил должности лорда-хранителя Большой печати Фрнсиса Бэкона, родственника Джерминов. Но что мог поделать Генри? Ему оставалось лишь мечтать о том, что он добьётся любви королевы и станет таким же могущественным, как Бекингем.

Ходили слухи, что сэр Томас Джермин в благодарность за защиту королевского фаворита в парламенте будет возведён в звание пэра, но такого повышения так и не произошло Зато в 1626 году его старший сын, тоже Томас, был назначен конюшим короля, а младший, Генри, в следующем году стал камергером Генриетты Марии. Возможно, Бекингем рассчитывал получить в лице Джермина-младшего ещё одного шпиона в окружении королевы, но тут он жестоко ошибся. Существуют свидетельства, которые, как будто, указывают на то, что между королевой, обиженной пренебрежением мужа, и Генри установились довольно близкие отношения. Одну из таких историй рассказал Томас Киллигрю, двоюродный брат Джермина, служивший пажом у Карла I.

По вечерам, когда король решал провести ночь со своей жены, будь то в Уайтхолле или Сент-Джеймском дворце, он пробирался по тёмным коридорам, соединявшим их покои, в сопровождении пажа, который нёс перед ним свечу. Однажды, тихо ступая по утсланному тростником полу, Томас первым вошёл в спальню королевы и испытал ужасное потрясение. Генриетта Мария сидела на своей кровати, причём её хрупкое тело было почти полностью скрыто широкоплечей массивной фигурой Джермина. К счастью, его кузен, позже ставший успешным драматургом, действовал быстро и изобретательно. Киллигрю уронил свечу, а затем встал на четвереньки в дверном проёме и стал шарить по полу, громко извиняясь перед королём, который продолжал стоять в коридоре. К тому времени, когда Томас встал и отошёл в сторону, Джермин уже исчез.

Есть ещё несколько подобных историй. Согласно одной из них, маркиз Гамильтон, зайдя в покои в Сомерсет-хаусе, застал там Генриетту Марию, обнимающуюся со своим камергером. Другая история гласит, будто Карл I подозревал, что его жена близка с Джермином, но никак не мог подтвердить своих подозрений. Тогда некий граф, надеясь заслужить благосклонность короля, предложил незаметно провести его в покои королевы, чтобы застать любовников врасплох. Прокравшись по коридору, они ворвались внутрь. Джермин и Генриетта Мария действительно находились одни в комнате, но они не занимались ничем предосудительным, только разговаривали. Тем более, что, благодаря своей должности, Джермин имел на это право. Карл I удалился с красным лицом. Однако, несмотря на все эти свидетельства, точно неизвестно, были ли у Генри и Генриетты Марии сексуальные отношения. Не подлежит сомнению только одно – Джермин был самым лучшим другом королевы до конца её жизни.

Несмотря на то, что с 1625 года англичане вели военные действия против Испании, Бекингем, вдобавок, спустя два года втянул свою страну в войну с Францией, уговорив Карла I помочь гугенотам Ла-Рошели вернуть остров Ре, захваченный армией герцога де Гиза. 27 июня 1627 года Бекингем покинул Портсмут во главе флота из 80 кораблей. Перед самым его отплытием Карл I передумал (то ли испугался, то ли не захотел огорчать жену) и приказал ему сражаться за Людовика ХIII. Но капитаны и экипажи не захотели подчиняться этому приказу.

После отплытия Бекингема под Ла-Рошель толпы лондонцев на улицах шумно высказывали свою ненависть к французским католикам, а при дворе поднимали тосты за свержение короля-паписта Людовика ХIII. Поэтому Генриетта Мария решила удалиться в тихий курортный городок Веллингборо в графстве Нортгемптоншир под благовидным предлогом, что ей нужно попить воды из местных минеральных источников для поддержки своего здоровья. Вместе с ней уехали её приближённые и, конечно, Джермин, который теперь каждый день видел королеву в её личных покоях.

Испугавшись, что эта война окончательно испортит её отношения с мужем, Генриетта Мария написала своей матери, чтобы поделиться с ней своими опасениями. Поскольку Людовик XIII до того был болен, она выразила радость по поводу его выздоровления и, не колеблясь, добавила, что Карл I тоже встретил его исцеление с «радостью», несмотря на военные действия между двумя королевствами. Юная королева использует ту же стратегию, что и её старшая сестра Елизавета, королева Испании, апеллируя к чувствам своей собеседницы и напоминая о семейных связях, существующих между различными участниками военного конфликта, побуждая Марию Медичи вмешаться как мать в ссору между её сыном и зятем.

В июле 1627 года Генриетта Маиря отправила Джермина с этим письмом во Францию. Официально же он должен был передать её соболезнования членам королевской семьи в связи со смертью герцогини Орлеанской, жены Гастона. Однако, возможно, дело было не только в этом. Из отчётов венецианского посла в Париже известно, что, передав послания Людовику ХIII, Генри отправился затем к кардиналу Ришельё, который «принял его с радостью». Первый министр короля, возможно, думал, что Джермин прибыл с предложениями мира от Карла I. Если это так, то он ошибся. Возможно, Генри предложил ему какой-то план по свержению Бекингема, придуманный вместе с Генриеттой Марией, и хотел заручиться поддержкой Ришельё. Также известно, что вскоре во Франции был арестован Уолтер Монтегю, агент герцога. Возможно, это произошло благодаря информации, полученной от Джермина и английской королевы. Из донесений того же венецианского посла следует, что как раз в то время кардинал разрабатывал планы свержения Бекингема. Он рассчитывал припугнуть Карла I тем, что Франция заключит союз с голландцами и испанцами против Англии, если супруг Генриетты Марии не отстранит от власти своего фаворита. В противном случае Ришельё отправил бы огромный флот к английским берегам не для вторжения, а просто, как писал венецианский посол, «чтобы поставить на уши партию Бекингема».

Герцога не было пять месяцев и за это время Карл I сблизился с женой, которой в глубине души всегда восхищался.

-После того, как кризис миновал, уже в 1627-1628 годах Генриетта и Карл постарались узнать друг друга и стать дружной и влюбленной парой, - утверждает писатель Элоди Конти. - Эти отношения особенно заметны в очень плодотворной переписке, которой оба супруга обменивались в течение двадцати трёх лет своего брака. Генриетта Мария адресует свои письма «дорогому сердцу«, а Карл отвечает подписью «вечно твой».

Однако у него не хватило ума скрыть это от своего фаворита и король радостно писал ему об улучшении своих отношений с женой. Об этом же свидетельствует в своём письме к матери придворная дама Шарлотта де Ла Треймуль, супруга Джеймса Стэнли, будущего Великого графа Дерби:

-Что касается королевы, она ни во что не вмешивается и думает только о том, как убить время. Король и она живут очень счастливо вместе.

Возможно, тут также сыграл свою роль совет, вернее, даже приказ Марии Медичи младшей дочери во всём повиноваться своему мужу, «исключая вопросы религии». Королеву-мать сподвигло на это отчаяние, что никто из её детей, кроме Гастона, жена которого скончалась, родив здоровую девочку, до сих пор не сделал её бабушкой. Анна Австрийская утверждала, что у неё были два выкидыша, в то время как улицы Парижа были увешаны плакатами, гласившими, что французы не будут долго терпеть короля, неспособного произвести на свет наследника. Елизавета, королева Испании, хотя и была постоянно беременна, тоже пока не сумела родить здорового ребёнка. Точно также дело обстояло и с Кристиной, будущей герцогиней Савойской. В свой черёд, Генриетта Мария, живя в одном дворце с мужем, не видела его неделями, а при встрече они яростно ссорились. Всё это оказывало негативное влияние на интимную жизнь супругов, поэтому неудивительно, что у них на протяжении трёх лет не было детей.

С наступление осени королева вернулась в Лондон. Однако, несмотря на советы матери и врачей, она не была беременна. 1 ноября 1627 года Генриетта Мария решила обратиться к известной пророчице Элеоноре Дэви, дочери лорда Каслхейвена. Эта леди была замужем дважды, причём несчастливо, так как оба мужа, не признавая за ней никаких спиритических способностей, бросили в огонь её книги пророчеств. Тем не менее, она сумела доказать свою правоту, за несколько дней до смерти первого супруга заказав себе вдовьи одежды, хотя никто не верил в его скорую кончину, включая самого джентльмена. Интересно, что Элеонора считала, что прошлой жизни она была библейским пророком:

-Потому что буквы моего имени составляют анаграмму: «Откройся, о, Даниил!»

Но один из членов Тайного совета короля, упрекая её в распространении провкационных политических слухов, утверждал, что на самом деле буквы её имени составляют совершенно другу анаграмму: «Никогда ещё леди не была столь безумна!»

На момент обращения к ней Генриетты Марии пророчице было около двадцати шести, и она находилась на пике своей популярности «среди невежественных людей». Вечером после мессы в День Всех Святых в покоях королевы был устроен спиритический сеанс. Позже Элеонора утверждала, что первым вопросом маленькой мадам было:

-Когда у меня будет дитя?

-Скоро! – был ответ.

Затем королева перешла к следующему вопросу, поинтересовавшись военными успехами герцога Бекингема.

-Что касается его чести, то он привезёт домой немного, но его персона должна вернуться в целости и сохранности без особых хлопот.

Тогда Генриетта Мария вернулась к первой теме и её заверили, что её первым ребёнком будет сын. После чего пророчица добавила:

-Какое-то время Ваше Величество будет счастлива.

-Но как долго? – с тревогой поинтересовалась королева.

-В течении шестнадцати лет; этого будет достаточно.

Однако на этом сеанс был прерван неожиданным появлением короля, который холодно поинтересовавался у Элеоноры:

-Не Вы ли предсказали смерть собственного мужа?

После чего избавил жену от общества пророчицы.

Спустя десяь дней Бекингем высадился в Плимуте. Пытаясь помочь французским гугенотам, он потерял более 4000 из 7000 человек своего отряда, что не прибавило ему любви на родине. Вероятно, после своего возвращения герцог узнал о миссии Джермина и предупредил Генриетту Марию:

-В Англии были королевы, потерявшие голову.

Возможно, его слова имели двойной смысл.

Несколько месяцев спустя Людовик XIII сделал свою сестру настоящим посредником между двумя коронами, поскольку именно ей он вернул пленных, взятых во время осады Сен-Мартен-де-Ре в ноябре 1627 года: «Сударыня, сестра моя, Бог пожелал благословить моё оружие, чтобы милорд Монжуа, полковник Грей, несколько капитанов, офицеров и джентльменов оставались моими пленниками с того дня, как наступил восьмой день этого месяца. Я, конечно, хотел засвидетельствовать всему христианскому миру особое уважение, которое я питаю к Вашей персоне, возвращая Вам всех упомянутых заключённых, которых я передал по Вашей просьбе в Ваше распоряжение, поскольку ничто не побудило меня к этому, кроме дружбы, которую я питаю к Вам, и моих чувств, которые я не могу не выразить, зная, что не смог бы придумать ничего более приятного для королевы, моей матери. Сьер Дюмо обеспечит моё крепкое здоровье; а я прошу Вас позаботиться о Вашем, которое мне очень дорого, мадам, моя сестра, Ваш любящий брат Луи».

На самом деле, он возвращает заключённых английской королеве, которую, следовательно, считает главой страны. Это провокация, направленная непосредственно против Карла I, который проигрывает войну. Отступление англичан превратилось в бегство. В конце апреля 1628 года герцог снарядил новую экспедицию к Ла-Рошели, отправив корабли под командой своего зятя графа Денби, который вскоре ни с чем вернулся в Англию.

Между тем по Лондону распространялись слухи, что Бекингем скоро будет убит. А леди, когда-то бывшая пророком Даниилом, уточнила:

-Его время наступит не раньше августа!

В конце июля 1628 года Бекингем прибыл в Портсмут, чтобы лично возглавить подготовительные работы к третьей экспедиции. А 23 августа бывший военный Джон Фельтон, недовольный тем, что герцог отказал ему в продвижении по службе, проник в апартаменты королевского фаворита в Портсмуте и вонзил нож в его грудь.

-Во второй раз за её короткую жизнь, - пишет Карола Оман, - длившуюся менее девятнадцати лет, нож фанатика повлиял на судьбу Генриетты Марии.

Карл I был на утренней молитве со своими домочадцами, когда ему сообщили о гибели его фаворита. Капеллан сделал паузу, во время которой королю на ухо сообщили горестную весть. После чего он с ужасающим хладнокровием произнёс:

-Продолжайте, отец мой!

Только удалившись в свои личные покои, король бросился на кровать и разрыдался. Карл остался верен своей привязанности к Стини и после его гибели. Бекингема похоронили в Вестминстерском аббатстве, рядом с могилами королев Марии Стюарт и Елизаветы I Тюдор. Вспоминая об убитом, король называл его не иначе, как «мой мученик». Однако он больше не стал заводить фаворитов. Место Бекингема заняла Генриетта Мария. Её внимание к семье покойного Бекингема было «любезно принято» мужем. Хотя обществовенное мнение было единодушным: горе королевы не могло быть искренним.

Вскоре, к радости Генриетты Марии, начались переговоры о заключении мира с Францией и ходили слухи, что Карл I также намерен примириться и с Испанией.

После смерти Бекингема карьера Холланда резко пошла в гору. Благодаря дружбе с королевой он получил придворную должность её главного конюшего и стал ближайшим советником Карла I. Кроме того, граф пожизненно занимал посты лорда-лейтенанта Беркшира и Мидлсекса и был избран ректором Кембриджского университета. Что же касается Генри Джермина, то он стал вице-камергером Генриетты Марии и в том же году его избрали депутатом парламента от Ливерпуля. Его интерес к деньгам вовсе не был таким корыстным, как позже утверждали его недоброжелатели. Жизнь при дворе, не говоря уже о страсти к азартным играм, стоила очень дорого и одного жалованья для этого было недостаточно. Но, благодаря Генриетте Марии, Джермин получил также должность на таможне, которая обеспечивала приток средств в его вечно тощий кошелёк. Кроме того, занимая пост вице-камергера, он котролировал доступ к своей царственной госпоже, и, следовательно, играл ключевую роль при её дворе. Высокое положение Джермина наверняка способствовало тому, что его отец тоже занимал ряд придворных должностей: егеря королевы, вице-камергера короля, губернатора острова Джерси, контролёра королевского двора и, наконец, лорда-лейтенанта Саффолка. Старший брат Томас стал конюшим маленького принца Уэльского, затем – одновременно мировым судьёй и заместителем лейтенанта в Саффолке. Однако этого было мало, чтобы удовлетворить амбиции Джермина: он видел, каким влиянием пользовался Бекингем в Англии, Ришельё во Франции и Оливарес в Испании. И желал того же для себя. Генриетта Мария тоже жаждала власти.

Между тем, по свидетельствам современников, король словно заново влюбился в свою жену, а она – в него.

Придворный поэт Хабингтон ссылался в качестве примера на своего государя, воспевая супружескую любовь:

Пример принцев - закон: поэтому мы,

Как верноподданные, должны быть настоящими любовниками.

С 1627 года Генриетта Мария, наконец, стала получать свои 18 000 фунтов в год, положенных ей по брачному контракту, и, кроме того, ей были дарованы крупные поместья и земли, в то числе, Гринвичский парк, где она обычно гуляла, когда ей хотелось свежего воздуха и тишины. Супруги начали обмениваться подарками и портретами и скучать во время коротких разлук. Когда на рождественской неделе Карлу пришлось уехать на четыре дня в Теобальдс, королева установила его портрет возле своей кровати. В канун Рождества один из придворных осторожно сообщил в своём письме:

-Мы здесь питаем некоторую надежду, что королева беременна, у неё есть некоторые признаки этого, но должно пройти больше времени, тогда мы будем знать об этом наверняка.

Когда же осенью 1628 года о беременности Генриетты Марии было объявлено официально, Оксфордский университет и городской совет приказали от радости звонить в колокола и зажечь костры. Однако не все радовались. Были задержаны два неосторожных болтуна, первый из которых заявил:

-Я бы хотел видеть Её Величество на дне океана!

Другой же предложил:

-Давайте повесим ей на шею мельничный жёрнов!

В Париже блаженство Марии Медичи было омрачено только тем, что сразу две её дочери собрались рожать в одно и тоже время в Турине и Лондоне. Поразмыслив, к кому ей отправить известную акушерку Перонн, флорентийка решила в пользу младшей дочери, чей ребёнок должен был унаследовать целое королевство. Но, увы, Перонн не успела добраться до Англии, и 12 мая в Гринвичский дворец была вызвана «бедная городская повитуха», которая, очутившись в королевской опочивальне, упала в обморок. По Лондону же ходили противоречивые слухи о причине преждевременных родов Генриетты Марии:

-Королеву напугали дерущиеся собаки, одна из которых вцепилась ей в платье!

-Она слишком много гуляла!

-А потом стала подниматься в гору!

Какова бы ни была причина, роды королевы начались примерно на десять недель раньше положенного срока. После того, как повитуху вынесли из спальни, прибыл хирург Чемберлен и Карл I приказал ему:

-Вы должны во чтобы-то ни стало спасти жизнь королевы!

Долгожданный наследник появился на свет только около трёх часов следующего утра, 13 мая 1629 года, но он был настолько крошечным и слабым, что решено было немедленно окрестить его. Как только её муки закончились, Генриетта Мария погрузилась в спасительный сон. Карл же в соседней комнате спорил с её духовником, в лоно какой Церкви следует принять ребёнка. В конце концов, принц был крещён капелланом короля как «Чарльз Джеймс» и через час скончался. Той же ночью его похоронили в Вестминстерском аббатстве рядом с его дедом Яковом I.

Прибывший слишком поздно королевский врач Теодор Майерн нашёл королеву «полной сил и мужества» как всегда в трудную минуту. Составив отчёт, он заметил:

-Нужно срочно отправить гонца во Францию, чтобы остановить мадам Перонн, которая теперь свободна и может навестить принцессу Пьемонтскую.

Обе сестры Генриетты Марии в том же году родили здоровых детей: Елизавета – сына, а Кристина – дочь.

Тогда же весной Карл I распустил свой третий парламент, заявив:

-В будущем я намерен править без парламента!

С тех пор Тайный совет стал главным органом, с помощью которого король управлял государством. Обычно он заседал в зале напротив королевской спальни в Уайтхолле, хотя, когда Карл посещал другие дворцы, его советники послушно следовали за своим господином. В состав Тайного совета входило сорок человек, в основном, чиновники и аристократы-землевладельцы. Хотя они обычно прислушивались к мнению короля, он тоже с радостью следовал их советам. Выполнение решений же возлагалось на двух государственных секретарей – Джона Кокса и лорда Рочестера, которого после его смерти в 1632 году заменил Фрэнсис Уиндебэнк. При жизни Бекингем выполнял функции первого министра, хотя такой должности тогда не существовало.

После смерти фаворита этот неофициальный пост перешёл к Чарльзу Ричарду Уэстону, будущему графу Портленду и лорду-казначею Англии. При дворе началось постепенное оформление двух противостоявших друг другу фракций. Главой французской фракции стала королева Генриетта Мария, тогда как группа, выступавшая за сближение с Испанией, оказалась представленной Уэстоном и его сторонниками.

Французский посол Шарль де л’Обеспин, маркиз Шатонеф, прибывший летом 1629 года в Англию с целью заключения мира и достижения возможного сотрудничества с англичанами против Мадрида, нашёл королеву окружённой самым пристальным вниманием короля и придворных. Согласно мирному договору, заключённому в августе, Карл I отказывался от вмешательства во внутренние дела Франции, касавшиеся её протестантских подданных, тогда как Людовик XIII, в свою очередь, снимал свои претензии к Карлу I, касавшиеся обязательства по содержанию свиты королевы и возращению прав английским католикам, как это подразумевалось статьями брачного договора. Шатонеф приложил все усилия, чтобы стать своим человеком при дворе и добился расположения короля и королевы, которую он посещал каждый день. С мастерством ловкого придворного маркиз стал политическим наставником королевы. Он приблизил к себе француза Франсуа Рошешуара, шевалье де Жара, партнёра короля по игре в мяч и бывшего компаньона Бекингема, находившегося при английском дворе со времени своего участия в заговоре против Ришельё в 1626 году. Два француза, ставшие «близкими друзьями», вместе планировали создание придворной фракции, «состоящей из графа Холланда, Монтегю и прочих, при поддержке королевы». В число «прочих» входили маркиз Гамильтон, который был в очереди на шотландский трон после Стюартов, граф Нортумберленд, его брат Генри Перси, и, конечно, Джермин.

Несмотря на все успехи Шатонефа при английском дворе, во Франции результаты его действий были признаны неудовлетворительными, так как посол нисколько не продвинулся в вопросе о союзном договоре. Поскольку Шатонеф оказался вовлечен в придворные интриги гораздо сильнее, чем это полагалось официальному представителю другой страны, в итоге Ришельё принял решение в апреле 1630 года отозвать маркиза домой. С его преемником Франсуа дю Валем, маркизом де Фонтенуа-Марей, отношения у Генриетты Марии не сложились с самого начала, так как он предпочёл поддержку Уэстона борьбе с ним, считая, что в противном случае вряд-ли чего-то добьётся от англичан. В связи с чем венецианский посол Соранцо иронично заметил:

-Что построил один, разрушает второй.

Ещё более осложнили положение де Фонтенуа-Марея действия Шатонефа на родине. По прибытии во Францию тот оказался вовлечённым в заговор против Ришельё, в котором также приняли участие Анна Австрийская, Мария Медичи и герцог Орлеанский, и попытался вовлечь в него своих английский сторонников. Второй мишенью заговорщиков стал Уэстон, который воспринимался как главное препятствие на пути сближения Англии и Франции. Планы заговорщиков были раскрыты в конце 1632 года благодаря энергичным действиям де Фонтенуа-Марея. Нанятые им грабители вскрыли дом шевалье де Жара и добыли секретную переписку шевалье с Шатонефом. Окончательный удар был нанесён кардиналом Ришельё, который великодушно передал Уэстону бумаги, полученные подручными де Фонтенуа-Марея в доме шевалье де Жара и подтверждающие участие Генриетты-Марии в интригах Шатонефа. Последний и шевалье де Жар были заключены в Бастилию, а доверие Карла I к Генриетте Марии оказалось серьёзно подорванным. В течение года фракция королевы оставалась не у дел. При дворе роль главного оппонента Уэстона перешла к архиепископу Лоду, хотя Холланд, претендовавший на роль королевского фаворита, продолжал делать попытки ослабить лорда-казначея.

В состав испанской фракции вошли представители новой знати, королевские министры, достигшие своего положения благодаря успешной службе Карлу I и его отцу. Тесно связанным с Уэстоном был барон Фрэнсис Коттингтон, канцлер казначейства в 1629–1642 годах. К ним примыкали Фрэнсис Уиндебэнк, государственный секретарь, и Томас Уэнтуорт, будущий граф Сраффорд, который в 1632 году был назначен лордом-лейтенантом Ирландии.

Почти одновременно с Шатонефом в Лондон для переговоров с Карлом I в качестве частного лица прибыл Питер Пауль Рубенс. Послам Франции, Голландии и Венеции не составило труда сделать вывод о настоящей цели его визита: задачей этого гениального живописца было убедить Карла I обменяться с испанской стороной дипломатическими представителями. Король выразил согласие с предложением Рубенса и решил послать в Испанию Фрэнсиса Коттингтона, который во время прощальной аудиенции поинтересовался у королевы:

-Какую услугу Вам было бы приятно оказать Вашей сестре?

-У меня нет никаких дел ни с Испанией, ни с каким-либо лицом там! – резко ответила Генриетта Мария.

В данном случае королевой двигала не только обида из-за того, что её сестра Елизавета с началом франко-испанской войны прекратила всякие отношения с родными, но и стремление повлиять на мужа в пользу своей родной страны. Когда же девять месяцев спустя Карл I всё-таки заключил договор с испанским королём, она отказалась одеть праздничный наряд на банкет, устроенный в честь его посла.

Но, хотя король уважал Уэстона, тому недоставало энергии и честолюбия Бекингема, чтобы править единолично, поэтому любой придворный, «благодаря доступу к королевским ушам», по словам писателя Энтони Адольфа, мог использовать это в своих интересах. Впрочем, ещё в конце 1628 года один придворный заметил, что король «настолько привязался к своей жене… что они вне опасности перед любым фаворитом».

Главной заботой короля теперь было полное выздоровление Генриетты Марии, которое было замедлено «приступами другого характера», вызванными памфлетами, в которых она обнаружила себя «поносимой, как дочь Хета, хананея, и идолопоклонницы». Перспектива, что королева-папистка подарит Англии наследника, вызвала возмущение у парламентских «болтунов».

-Лучше пусть нашам следующим королём станет сын королевы Богемии! – заявляли они, имея в виду сестру короля, протестантку Елизавету Стюарт.

Но король не обращал никакого внимания на недовольство своих подданных. Маркиз Шатонеф восторженно писал о преданности Карла I своей жене. Поцеловав её «сто раз» в течение часа, король с гордостью сказал послу:

-Вы не увидите такого ни в Турине, ни во Франции.

А Генриетта Мария призналась, что в детстве немного завидовала Кристине, которой их мать, как ей казалось, уделяла больше внимания. После чего прибавила:

-Но теперь я не только самая счастливая принцесса, но и самая счастливая женщина в мире! Слава Богу, опасность миновала, а что касается моей потери, то я хочу забыть о ней.

-Твоя мать посылает тебе губернатора, - заметил её супруг, узнав от Шатонефа, что Мария Медичи хочет заменить духовника дочери, шотландца отца Филиппа, французским епископом.

-Я больше не ребёнок, - отрезала королева.

Казалось, она так привыкла к своим английским приближённым, что даже равнодушно отнеслась к назначению шестидесяти французских слуг, обещанных ей:

-Одной камеристки, с которой я могла бы ходить в церковь, было бы вполне достаточно.

В июле того же года Джермин сопроводил Генриетту Марию в курортный городок Танбридж, где она послушно пила отвратительную на вкус лечебную воду. После этого они отправились на северо-запад в Отленд, где к ним присоединился Карл I.

Уже к середине октября появились новые слухи о беременности королевы, так как её слуг видели рыщущими по столице в поисках мидий, которых внезапно ей захотелось поесть. Узнав об этом, Мария Медичи зысыпала свою дочь советами и прислала ей красивое кресло, на котором слуги должны были носить её. В свой черёд, король поспешил заверить тёщу, что в этот раз Генриетта Мария настолько осторожна, что единственную власть, которую ему нужно было проявить, это власть любви:

-Единственный спор между нами заключался в том, кто победит другого любовью.

Мадам Перонн снова была ангажирована и уже в марте 1630 года любимый карлик королевы, Джеффри Хадсон, и её учитель танцев были отправлены во Францию за повитухой и её помощницами. К радости недовольных англичан, корабль был захвачен пиратами, которые разграбили корабль, но, в конце концов, отпустили пассажиров, благополучно вернувшихся домой. Мария Медичи также отправила в Англию десять монахов-капуцинов, которых прикрепили к часовне королевы в Сент-Джеймском соборе, законченной Иниго Джонсом в 1631 году. Тем не менее, мнение протестантов смягчилось после известия о том, что все королевские дети будут исповедовать установленную в королевстве религию и что французскому врачу, присланному королевой-матерью, даже не разрешили побеседовать с Генриеттой Марией.

Элеонора Дэви снова выступила со своими пророчествами. В ответ Карл I приказал ей, «чтобы она оставила свои предсказания». Но та, ничуть не смутившись, заверила его посыльного, что следующий ребёнок короля будет «здоровым сыном» (в конце концов, «луч божественного знания о будущем» привёл её в тюрьму, где пророчица провела два года). Тем не менее, оба будущих родителя нервничали.

-От этой новой надежды, которую дал нам Бог, - писал Карл своей тёще, - зависит моё будущее.

Генриетта Мария постоянно носила на шее маленькую подвеску в виде сердечка, присланную матерью, которая, якобы, оберегала от выкидыша. Когда же она случайно снимала эту безделушку, то сразу начинала волноваться. После некоторого обсуждения Гринвичский дворец был отклонён как место для родов королевы, и для этой цели избрали старый охотничий домик Генриха VIII из красного кирпича в Сент-Джеймсе. Были подготовлены несколько комнат с умиротворяющим видом на олений парк, где установили новую великолепную кровать с драпировками из зелёного атласа стоимостью 675 фунтов стерлингов.

Наконец, все приготовления были завершены. Роды Генриетты Марии начались около четырёх часов утра 29 мая 1630 года и, как свидетельствовал её врач Теодор Майерн, вновь были тяжёлыми и едва не стоили королеве жизни. Но ещё до полудня она стала «счастливой матерью принца Уэльского». В тот же день, когда Карл I торжественно направлялся в собор Святого Павла, чтобы поблагодарить Бога за рождение на удивление здорового сына, в полуденном небе засияла звезда.

Хотя крёстными ребёнка стали Людовик ХIII и Мария Медичи, католики, Карл I предупредил капуцинов жены, «что они не должны беспокоиться о крещении его сына, поскольку он позаботится об этом сам». Принц был крещён в Сент-Джеймском соборе, хотя и не в часовне королевы, Уильямом Лодом, архиепископом Кентерберийским, по протестантскому обряду. При этом использовалась серебряная купель, подаренная лорд-мэром Лондона. Король вручил кормилице принца тысячу фунтов, а герцогиня Ричмондская, выступающая доверенным лицом второго крёстного отца, принца Палатинского (зятя короля), подарила младенцу драгоценность стоимостью 7 000 фунтов. В честь принца Карла в Лондоне запускали фейерверки, слагали стихи и жгли костры. Лондонцы сразу окрестил младенца «французом» или «чёрным мальчиком».

-Он такой смуглый, что мне за него стыдно, - писала Генриетта Мария.

Не только цвет лица принца выделял его среди членов семьи Стюартов.

-Он такой толстый и такой высокий, что его принимают за годовалого, - добавила она спустя четыре месяца.

Когда сын смотрел на мать своими тёмными глазами, у той возникало ощущение, что он намного мудрее её.

Рядом со своими бледными и невысокими родителями ребёнок казался подкидышем. Возможно, будущий Карл II унаследовал свой гигантский рост от датских предков. А цвет кожи, как считалось, ему достался от Медичи. Однако портрет его незаконнорожденного дяди Цезаря Вандома, с которым принц имел поразительное сходство, доказывает, что смуглота передалась ему от деда Генриха IV. Тем не менее, некий Слингесби Бетел, служивший в комитете безопасности Кромвеля во время революции, говорил, что видел письма Генриетты Марии, подтверждающие, что будущий король Карл II и его брат, будущий король Яков II, были сыновьями Джермина. Впрочем, утверждения, что «король был бастардом, а его мать была шлюхой Джермина», как и то, что «все королевские дети были бастардами Джермина», были нередкими в устах врагов Стюартов. Если бы Карл и Генриетта Мария оставались равнодушными друг к другу и после смерти Бекингема, историки могли бы без особых колебаний приписать отцовство Карла II Джермину. Но после убийства королевского фаворита ситуация изменилась и впоследствии большинство исследователей сходилось во мнении, что король и королева по-настоящему любили друг друга. Как бы при этом не относилась Генриетта Мария к Джермину, она знала, что её долг состоит в том, что бы спать с королём и рожать от него детей.

Когда её сыну не исполнилось и года, Генриетта Мария написала своей любимой «Мэми» Сен-Жорж с просьбой прислать тринадцать пар французских перчаток и правила всех игр, «которые сейчас в моде» во Франции. Кроме того, она извинилась за то, что не написала раньше и добавила, что уже «снова на подъёме». Прежде, чем принцу Карлу исполнилось восемнадцать месяцев, у него появилась сестра Мария Генриетта, которую их родители называли просто «Мэри». В отличие от своего брата, принцесса удалась в Стюартов со своими каштановыми волосами, карими глазами и тонкими чертами лица. Но прежде, чем Мэри успела заговорить, в королевской детской появился белокурый принц Джеймс, а спустя два года – принцесса Элизабет, такая же светловолосая и голубоглазая. За нею последовали принцессы Анна и Кэтрин, Генри, герцог Глостерский, и принцесса Генриетта Анна.

Глава 4 САМАЯ СЧАСТЛИВАЯ

Для Генриетты Марии, наконец, наступили счастливые годы, обещанные прорицательницей, хотя их и было меньше шестнадцати.

-Я была самой счастливой из королев, - оглядываясь на них, подтверждала она сама, - потому что у меня были не только все удовольствия, какие только может пожелать сердце; у меня был муж, который обожал меня.

Ни один из её детей никогда не мог вытеснить мужа из её сердца. И к входившим в её свиту карликам, двум слугам-неграм, обезьянке Мопсу и собакам всех размеров Генриетта Мария была более снисходительна, чем к провинившимся принцам и принцессам, вероятно, копируя в этом Марию Медичи. Из неё получилась довольно строгая мать. Впрочем, её сыновья нуждались в твёрдой руке.

-Чарльз, - писала королева своему «дорогому сыну, принцу». – Мне жаль, что я начинаю своё первое письмо с упрёков тебе, потому что я слышала, что ты не хочешь принимать слабительное. Я надеюсь, что это было только сегодня, и что завтра ты это сделаешь, потому что, если ты не захочешь, я сама приеду и заставлю тебя принять его, так как это необходимо для твоего здоровья.

На что принц Карл, будучи уже в восемь лет шутником, отвечал:

-Моя госпожа. Я бы не хотел, чтобы ты принимала много слабительного, потому что от него мне становится только хуже, и я думаю, что то же самое произойдёт и с тобой.

В отличие от Карла I, начисто лишённого чувства юмора, королева ценила шутки сына, поэтому, по её тайному признанию, принц Уэльский был её любимым ребёнком. И в Датском доме у неё висел его детский портрет «Принц Карл в доспехах».

С появлением детей она изменилась внешне. Если в подростковом возрасте Генриетта Мария была худой, угловатой и нервной, то к двадцати годам её черты лица и предплечья округлились, а общий вид можно было охарактеризовать как цветущий. Постепенно она заговорила по-английски и в королевской детской не звучал ни какой другой язык. Поэтому, когда принц Ульский в шестнадцать лет прибыл в Париж, он не мог без переводчика общаться с французскими дамами. Чтобы усовершенствовать свой английский, королева наняла учителя и приказывала английским поэтам писать пьесы, в которых любила играть. Бен Джонсон, закадычный друг Шекспира, написал для неё одну «маску». Однако королева предпочитала сладкие пьесы своего друга Монтегю, в том числе, «Пастуший рай», в которой она сыграла главную роль, и мелодичные стихи поэта Эдмунда Уоллера. Несмотря на изгнание свиты Генриетты Марии, английский двор продолжал находиться под влиянием французской культуры. При дворе Карла I предпочитали общение на французском языке, который считался более куртуазным, нежели английский. А сам король писал письма жене на её родном языке.

Слуги, которые подслушивали, как их госпожа поёт своим детям колыбельные, утверждали, что у неё был божественный голос. Этикет запрещал ей петь на публике, поэтому Генриетта Мария ограничивалась любительскими концертами в близком кругу. Зато она стала законодательницей моды и, благодаря английской королеве, европейские дворы отказались от вычурных нарядов. Из шейных платков и корсажей исчезла проволока, кружевные воротники опустились, а юбки обрели свою классическую форму. Вместо искусственных накладных волос и груды украшений, напоминающих кольчугу, дамы стали носить нитку или две жемчуга, а драгоценные камни использовали в качестве застёжок или в браслетах. Женская причёска же состояла из узла на затылке и нескольких локонов на лбу. Одежда дворян тоже стала более удобной и мужественной. Маленькие шапки-горшочки или кепи в виде булочки уступили место изящной широкополой шляпе бобрового цвета, а подбитый мехом дублет и облегающие штаны – длинным кафтанам и бриджам, шёлковым чулкам и туфлям с розочками из лент или длинным узким ботинкам. Осиные талии исчезли даже в дамской одежде, так как постоянно беременная Генриетта Мария не могла носить такие платья. В конце 1630 года она пожаловалась «Мэми» Сен-Жорж:

-Последняя нижняя юбка, присланная тобой, была такая тяжёлая и узкая, что я не смогла носить её.

Английские леди и джентльмены эпохи Карла I предпочитали атлас, тафту, велюр, батист, батат, а также шелка – падуасой и дамаск. Производство тонкого льна в Ирландии стало процветающей отраслью. Развивалось также и шитьё. Главный вышивальщик королевы, француз Шарль Джентиле, получал от неё подробные инструкции и целый рой его помощников творил просто чудеса, так что Генриетта Мария постоянно была ему должна.

На досуге королева занималась карточными играми, бильярдом и написанием писем, особенно своей сестре герцогине Савойской. Хотя после замужества они никогда больше не встречались, но постоянно обменивались портретами, подарками и длинными посланиями. Так, специально для Кристины Ван Дейку был заказан портрет трёх старших детей Карла I. Однако когда их отец с ужасом обнаружил на своих детях домашние переднички, живописцу пришлось создать новую картину уже без этого предмета одежды, а первый вариант Генриетта Мария оставила себе. Новая мода распространилась и на детей. Все принцы и принцессы до четырёх лет носили простые платья с передниками, воротничками и круглые шапочки с кружевом. Причём, как добропорядочная француженка, королева одевала своих детей в белое: тонкий лён или атлас. Что же касается причёсок, то и у мальчиков, и у девочек были длинные волосы.

В отличие от королевы Елизаветы I, имеющей сотню платьев, расшитых драгоценными камнями, у Генриетты Марии после того, как её ограбили её французские слуги, был довольно скромный гардероб и свои самые любимые платья она могла носить пару лет. Самые её большие долги были связаны с покупкой мебели, ремонтом во дворцах и драгоценными камнями. Так, за одну бриллиантовую подвеску некий португалец получил от королевы на сто фунтов больше, чем знаменитый Эсташ Лесюэр за две бронзовые статуи короля и королевы.

Новая мода требовала и новых интерьеров. Старые прямоугольные и трапезные столы были заменены на квадратные, круглые или овальные. Правда, стулья по-прежнему покрывали бархатом или тиснённой кожей с бахромой, остался также балдахин, кроватные занавески и резной сундук. Но теперь их дополняли кушетки и зеркала, серебряный умывальник, а также туалетный столик с выдвижными ящиками и туалетной шкатулкой. У королевы был чудесный туалетный набор из серебра с позолотой, в который входили «большие» и «малые» щётки для волос, пудреницы и флакончики, а также две коробочки для булавок с королевским гербом Франции.

Хрусталь и стекло постепенно вытесняли серебряные и оловянные чаши. Усыпанный тростником пол использовался только в загородных дворцах, а в городе полы были каменные или из отшлифованного дерева, которые иногда устилали коврами. Среди приданого Генриетты Марии были два турецких ковра, но их использовали только для украшения диванов и столов. Стены обшивали деревянными панелями и украшали картинами, гобеленами и античными бюстами. Современники, не разделявшие вкусы Карла I, обвиняли его в том, что он «растрачивает миллионы фунтов стерлингов на старые прогнившие картины и мраморные изделия со сломанными носами». Король и королева были страстными коллекционерами. В частности, несмотя на свою бережливость, Карл приобрёл коллекцию произведений искусства герцога Мантуанского за 25 000 фунтов стерлингов. Поэтому свидетельство иностранца, что все двадцать четыре дворца короля Англии были «очень элегантно и богато обставлены», кажется правдивым. Также Карл покровительствовал производству гобеленов в Англии и выкупил рисунки Рафаэля для ковров в Аррасе с целью их копирования. Ещё он так высоко ценил росписи Рубенса на потолке Банкетного зала в Уайтхоле, что когда Генриетта Мария предложила устроить там Большой маскарад, король вместо этого предложил ей возвести временное здание в окрестностях дворца. В своей комате для завтраков он держал портреты кисти своих трёх самых любимых художников: Рубенса, Даниэля Мейтенса и молодого Антониса Ван Дейка, который изобразил, кроме членов королевской семьи, чуть ли не всю английскую знать. В конце концов, Ван Дейк был возведён королём в рыцарское звание и женился на шотландке леди Рутвен, фрейлине королевы. Сама Генриетта Мария позировала ему не менее двадцати пяти раз, так что мольберт новоявленного «сэра Энтони» почти не выбывал из её апартаментов в Лондоне. Свои многочисленные портреты она дарила родственникам и друзьям.

Садовые интереьеры «старой, доброй Англии» тоже стали уступать место террасам, посыпанным гравиям, лужайкам и подстриженным деревьям, которые перемежёвывались фонтанами, изделиями из кованого железа, каменными вазами и статуями. Сент-Джеймский дворец мог похвастаться «полдюжиной бронзовых статуй», среди которых самым прекрасным был «гладиатор, отлитый по образцу того, что был на вилле Боргезе». Как и её сестра Кристина, Генриетта Мария посылала во Францию за фруктовыми деревьями и растениями. Она была большой любительницей цветов и однажды, заметив куст сирени, которая по английским поверьям приносит несчастье девушкам, оставляля их без жениха, выскочила из кареты и украсила цветами свою шляпу. В 1629 году Джон Паркинсон, лондонский аптекарь и королевский травник, посвятил её, «зная, что Ваше Величество так восхищены всеми прекрасными цветами сада», свой труд под названием «Райская книга королевы», которая содержит описание почти тысячи растений и гравюры, иллюстрирующие семьсот восемьдесят разновидностей. Недаром каждое лето в огромной карете, запряжённой шестёркой лошадей, Генриетта Мария вывозила своих детей, собак, карликов, негров и обезьян в сельскую местность. У неё всегда был повод для веселья, и если она не находила его в деревне, то всегда могла повеселиться в городе. Хотя в это время у неё было достаточно поводов для беспокойства.

Когда из Франции пришла новость о том, что 23 февраля 1631 года Людовик ХIII заключил свою мать в Компьенском замке, Генриетта Мария пыталась заставить своего мужа чуть ли объявить войну её брату-королю. Но Карл I не собирался из-за своей тёщи портить отношения с Францией, тем более, что Мария Медичи вскоре сбежала в Испанские Нидерланды.

Зимой 1632 года муж Генриетты Марии заболел, но, несмотря на это, отправился играть в мяч. Перед тем, как лечь спать, он обнаружил у себя сыпь на груди и лбу. Присутствующие пришли в ужас, обнаружив, что, несмотря на это, королевская пара, как обычно, удалилась в общую спальню. Болезнь Карла оказалась оспой, но в лёгкой форме и он даже, весёлый, сидел в «тёплом доме, закутавшись в одеяло», и играл в салонные игры со своей женой. Но любой намёк на опасность для мужа приводил королеву в ужас. Однажды, когда Генриетту Марию предупредили, что один джентльмен, который «всё лето был безумен», сбежал от своих сторожей, объявив, что отправляется ко двору, чтобы убить короля и жениться на королеве, она упала в обморок.

В свой черёд, кроме жены и детей, Карл I очень любил свою единственную сестру, и когда в 1632 году скончался её супруг Фридрих V Пфальцский, бывший король Богемии, он предложил Елизавете вернуться в Англию. Но та предпочла остаться в Голландии, где они с покойным супругом жили в изгнании, а ко двору брата отправила своих старших сыновей, семнадцатилетнего Карла Людвига и тринадцатилетнего Руперта. Хотя Генриетта Мария была тогда беременна, она радушно приняла принцев и через шесть недель, когда окончательно оправилась, в честь них были устроены фейерверк, две «маски» и грандиозный банкет. С этого времени два протестантских принца были главными гостями на всех придворных празднествах. Кроме того, они были запечатлены на портретах кисти Ван Дейка. Старший, Карл Людвиг, светловолосый, с серыми настороженными глазами, поджатыми губами и квадратным подбородком, в письмах к матери выражал свой восторг от английского гостеприимства. В будущем ему было суждено стать курфюрстом Пфальца, а темноволосому, подвижному Руперту – сделать военную карьеру. Король и королева посетили Оксфорд в сопровождении своих племянников, которые на следующее утро получили мантии и степени магистров искусств, будучи зачислены в колледж.

Однажды в конце марта 1633 года Уильям Уэстон, граф Портленд, который находился у себя дома, услышал под окном стук лошадиных копыт и чей-то голос, зовущий его сына Джерома Уэстона. Открыв окно, они оба были поражены при виде Генри Джермина в ярком шёлковом костюме и с копной взьерошенных рыжих волос от быстрой скачки. Вице-камергер Генриетты Марии громко потребовал, чтобы сын лорда-казначея отправился с ним в Спринг-Гарденс, публичный сад между Чаринг-Кросс и Сент-Джеймским дворцом, чтобы сразиться на дуэли с графом Холландом за честь королевы. Хотя Портленд, в отличие от своего предшественника, не проявлял открытой враждебности к Генриетте Марии, он, тем не менее, как известно, стремился продолжать антифранцузскую политику Бекингема. Дело в том, что королева хотела, чтобы её мать, жившая в изгнании в Брюсселе, приехала в Лондон, но бережливый Портленд воспрепятствовал этому, убедив короля, что такой визит обойдётся казне очень дорого. Этого было достаточно, чтобы вызвать гнев Генриетты Марии и Джермина. Поэтому вице-камергер и его друзья, желавшие отстранить Портленда от власти, не хотели упустить возможности досадить лорду-казначея через его сына.

Весной 1633 года Джером Уэстон возвращался домой из Парижа, где он был послом. По пути он случайно встретил курьера с письмом, которое, как он думал, было написано графом Холландом. Вспомнив враждебность этого дворянина к его отцу, Уэстон завладел им. Открыв пакет, он обнаружил внутри письмо королевы, которое не осмелился развернуть, но по прибытии в Лондон передал его в руки короля в том виде, в каком его нашёл.

Холланд и Джермин, посчитав этот перехват прямым оскорблением королевы, увидели в нём также повод вызвать сына Портленда на дуэль. Однако лорд-канцлер не позволил ему ответить на вызов, и вместо этого отправил гонца к Карлу I с жалобой на Холланда и Джермина, нарушивших королевский указ о запрете дуэлей. Король приказал арестовать их. Холланд сразу извинился, а вот Генри, когда его призвали к ответу за свои действия перед Тайным советом, проявил «радражительное и насмешливое» упрямство. В этот раз ему изменила обычная обходительность, возможно, из-за того, что он ревновал Генриетту Марию к супругу, и его эмоциональное равновесие было нарушено.

-Честь королевы оправдывает мои действия! – надменно твердил он. – И никто не смеет говорить обратное!

Холланду было приказано удалиться в его прекрасный особняк в Кенсингтоне, который он приобрёл вместе со своей богатой женой Изабель Коуп, и оставаться там, пока король не разрешит ему вернуться. Генри тоже в течение двух месяцев оставался под домашним арестом, в то время как друзья и семья умоляли его извиниться перед Портлендом. Но, в конце концов, заскучав, он сдался и в начале мая 1633 года его освободили. Используя всё своё влияние на мужа, Генриетта Мария также добилась возвращения ко двору Холланда. Хотя и в дальнейшем Карл I стойко сопротивлялся попыткам жены и Джермина свергнуть Портленда, который оставался «первым министром» короля до своей смерти в 1635 году.

1633 год вообще выдался несчастливым для Джермина: не успела история с дуэлью забыться, как фрейлина королевы Элеонора Вильерс, объявила, что она беременна от вице-камергера. Возможно, намеренно избегая женщин из-за любви к Генриетте Марии, тот поддался искушению, желая забыться в объятиях племянницы Бекингема. Через некоторое время они расстались.

-…возможно, она ушла от Джермина, когда поняла, что может обладать только его телом, но никогда – его сердцем, - пишет Энтони Адольф.

Однако не успел Генри освободиться из-под домашнего ареста, как Элеонора обнаружила, что беременна. Но когда она сказала, что отцом её будущего ребёнка явялется Джермин, тот, к большому удовольствию сплетников и огорчению клана Вильерсов, публично объявил, что не женится на Элеоноре из-за отсутствия у него состояния.

-Каковы бы ни были причины королевы, она поддержала своего вице-камергера в его непреклонном решении, - добавляет автор книги «Королевский прихвостень».

Даже когда тётка Элеоноры, вдовствующая герцогиня Бекингемская, предложила Джермину колоссальную сумму в 8 000 фунтов стерлингов в качестве приданого, он не дрогнул. В ответ, во вторник 4 июня 1633 года, возмущённый оскорблением чести своей семьи, брат Элеоноры, лорд Грандисон, вызвал его на дуэль. Как обычно, известие о дуэли дошло до Карла I раньше самого события. Король очень заботился о нравственности придворных и в его царствование подобный скандал при дворе был, практически, первым. Вдобавок, он устал от поведения Джермина, поэтому отправил его, Грандисона и, в придачу, саму Элеонору, в Тауэр. В те времена это была не только крепость-тюрьма, но и королевская резиденция, и аристократическим узникам там «сиделось» неплохо. Поэтому, должно быть, прогуливаясь по королевскому саду или развлекая своих собутыльников, Джермин не слишком скучал. По приказу своего отца ему пришлось написать Карлу I красноречивый и аргументированный отчёт о своих отношениях с Элеонорой, который, как он надеялся, поможет обрести ему свободу: «С позволения Вашего Величества, мистер государственный секретарь Кокс передал мне приказ Вашего Величества, в соответствии с которым я вскоре сообщу Вашему Величеству, на каких основаниях я пришёл к выводу, что мисс Вильерс не подходит мне в жёны. Во время нашего первого знакомства, которое началось, когда она впервые появилась при дворе и сказала, что я ей очень обязан, между нами не было произнесено ни единого слова, касающегося брака; если бы это было так, я думаю, тогда она была бы в большей степени против, чем я сейчас. Впоследствии она подружилась с милордом Ньюпортским, которому, по его собственному признанию, она позволяла те же вольности, что и мне. После этого состоялось её знакомство с милордом Филдингом; и то, что он пользовался не меньшим её расположением, чем те, кто были до него, у меня есть доказательства - его собственное признание, что она часто клялась ему, что любит его больше, чем когда-либо любила меня; её горничная тоже готова подтвердить содержание прилагаемого письма, которое я посылаю Вашему Величеству. Она сама призналась мне, что любила милорда Филдинга больше, чем кого-либо на свете. Один джентльмен сказал двум влиятельным людям при дворе Вашего Величества, что, по его мнению, милорд Филдинг был с ней в такой позе, что мог сделать то, в чём меня обвиняют. Мне нет нужды утруждать Ваше Величество рассказом о том, что утверждала молва касательно близости этих двух персон, хотя Вы не можете расспрашивать никого об этом конкретном случае, который в значительной степени мог бы дать представление Вашему Величеству о том, насколько дерзким и неосторожно-скандальным это было. В уверенности, что этого будет достаточно для того, чтобы сохранить Вашу милость и зародить сомнение у Вашего Величества в справедливости того, что Вы предлагаете мне в жёны эту благородную женщину, я действительно скрываю многое, что в гораздо большей степени, чем всё это, способствовало бы моему оправданию и обвинению других. Если будет необходимо, я смогу сделать это, а пока не буду больше докучать Вашему Величеству, но сложу всё это к ногам Вашего Величества как самый смиренный и покорный слуга и подданный Вашего Величества».

Правда, Элеонора Вильерс несколько по-другому объясняла своё поведение.

-…сама жертва призналась, - читаем у Иды Тейлор, - что слишком сильно любила Джермина, чтобы ставить условия.

После чего добавила, что, действительно, Генри не давал ей никаких обещаний.

Однако семья Вильерс не могла допустить, чтобы Джермин легко отделался: ведь он не только опозорил девушку из их клана, но и запятнал память «великого» Бекингема. По мере того, как рос живот Элеоноры, протесты её родственников становились всё сильнее. В свой черёд, кроме привязанности к семье Вильерс и заботы о морали придворных, Карл I, возможно, втайне ревновал свою жену к Джермину. И вот у него появилась возможность навсегда избавиться от её любимца. В сентябре король предъявил Джермину ультиматум: или брак с Элеонорой, или «вечное» изгнание. Впрочем, у Генри не было выбора: помимо его чувств к Генриетте Марии, он не мог жениться на женщине, от которой публично отрёкся, так как это навсегда лишило бы его возможности продвинуться при дворе.

-С огромной печалью и трепетом, - сочувственно пишет Энтони Альфонс, - он поднялся на борт французского торгового судна, которое должно было доставить его во Францию. Джермин оставлял позади свою страну, карьеру и женщину, которую любил. Он понятия не имел, что его ждёт в будущем.

Старый Томас Джермин прислал Элеоноре акушерку, чтобы она помогла при рождении ребёнка, о котором его мать заявила с «глубокими клятвами», что это ребёнок Генри Джермина. Она так и осталась незамужней и тихо жила со своими родственниками, пока не умерла в 1685 году, после чего была похоронена в семейном склепе в Вестминстерском аббатстве. А её дочь, которую тоже назвали Элеонорой, выдали замуж за ямайского сахарного плантатора. Вероятно, она была бездетной, так как, скончавшись в Лондоне в 1694 году, оставила небольшое наследство одной из племянниц Джермина, которую называла: «моей кузиной».

Впрочем, не успел Генри отправиться в изгнание, как королева добилась того, чтобы его придворная должность осталась за ним. А спустя год, в августе, ему разрешили покинуть Париж и уехать на Джерси, губернатором которого был его отец. Правда, когда сэр Томас предложил, чтобы Генри назначили постоянным вице-губернатором острова, против резко выступил декан Жан Бандинель:

-Мы и так натерпелись от Уайтхолла, чтобы нам ещё навязывали такого молодого распутника, как Джермин!

Но, хотя он сошёл на берег Джерси частным лицом, ему поручили уничтожить урожай табака на острове, шаг, направленный на поддержку табачных плантаций английских колоний в Америке. С крепостных стен замка Элизабет он мог любоваться узкой полоской моря, отделявшей остров от побережья Нормандии. Впрочем, несмотря на все балы и охоту, на которые, без сомнения, приглашали опального сына губернатора, Джерси был не самым подходящим местом для энергичного и амбициозного молодого придворного.

Пока Джермин находился в изгнании, между королевой и Люси Перси произошёл разрыв. Причины ссоры были неясны, хотя разногласия между ними были всегда. К примеру, графиня Карлайл была ярой протестанткой и вместе с тем вела довольно распутный образ жизни, который Генриетта Мария принять не могла, кроме того, красивая и уверенная в себе Люси затмевала собой свою госпожу. Поэтому, как только у королевы наладились отношения с мужем, необходимость в наперснице отпала.

Весной 1634 года в Лондон прибыл Грегорио Панцани, каноник собора Святого Петра, дабы примирить англиканскую церковь с Римом. Ему было поручено действовать в качестве агента короля Англии в деле приобретения картин, статуй и других произведений искусств, в связи с чем Панцани написал своему соотечественнику Джулио Мазарини, назначенному нунцием при дворе Людовика ХIII:

-Статуи по-прежнему в цене, и я не колеблясь лишу Рим его самых ценных украшений, если взамен мы будем иметь счастье видеть имя короля Англии среди властителей, подчиняющихся Апостольскому престолу.

Тем не менее, Панцани потерпел неудачу в достижении своей амбициозной цели, хотя ему удалось получить разрешение на назначение постоянного нунция при дворе королевы Англии.

-Эти нунции, - торжественно сообщал один из капуцинов Гериетты Марии, - открыли свои часовни для всех католиков, к великому разочарованию пуритан, которые, преисполненные враждебности к папе, пришли в ярость, увидев, что церковные прелаты, присланные из Рима, так хорошо приняты их королём…

Кардинал Барберини, племянник папы, пришёл в такое восхищение, что прислал английской королеве в подарок картины древних и современных итальянских мастеров: «работы Альбани, Корреджо, Веронезе, Стеллы, Винчи, Андреа Сарто, Джулио Романо». Хотя Генриетта Мария была разочарована и удивлена тем, что среди них не было ни одного произведения на религиозную тему.

В свой черёд, первый нунций, пожилой шотландец Джордж Конн, каноник церкви Святого Иоанна Латеранского, с удивлением сообщал в Рим, что Генриетта Мария, которая «одиннадцать лет была женой и уже шесть раз была матерью», пришла к нему на исповедь, чтобы покаяться в каких-то пустяковых грехах. Его слова подтверждал духовник королевы отец Роберт Филипп.

-Он был уверен, что её никогда не беспокоили плотские желания, - пишет в своей книге Карола Оман. – Её религиозная вера была столь же безмятежной.

Конн догадался подарить изображение святой Екатерины королеве, «которая отдала приказ прикрепить картину к занавескам её кровати». Однако нунций напрасно пытался приобщить к католической вере её дете й. Генриетта Мария под его влиянием было пригласила принца Уэльского на мессу, но потом по просьбе своего мужа отказалась от этой затеи. В свой черёд, принцесса Мэри была рада получить в подарок чётки, но доставала их из кармана только тогда, когда была убеждена, что никто из протестантов её не видит. В свой черёд, Карл I сначала отказался от карточной игры в апартаментах нунция, но вдруг узнал, что там расплачиваются старинными медалями, распятиями и футлярами для реликвий.

-Если Ваше Величество что-либо выиграет, то может подарить это Мэри, - с улыбкой сказала Генриетта Мария, указав на их старшую дочь.

-Нет, нет, я отдам свой выиграш Джорджу, - Карл, в свой черёд, указал на Конна, - а он подарит мне всё остальное.

Отчаявшись, Конн решил обратить всё своё внимание на королеву. В его присутствии та заложила первый камень новой часовни «Рай славы» в Датском доме на площадке для игры в мяч. Кроме того, нунций побуждал её к непрестанным усилиям по улучшению участи английских католиков. Однако его настойчивость в строгом соблюдении ею постов вызвала гнев врача королевы. С другой стороны, действия Конна не нравились архиепископу Кентерберийскому, который убеждал Карла I применить жестокие законы против католиков. Но мольбы Генриетты Марии оказались эффективнее и королевские прокламации были составлены в самых мягких выражениях.

Едва Портленд сошёл в могилу, как королева начала проявлять интерес к политическим проблемам, которого раньше не проявляла.

-Сейчас ей было двадцать пять лет, - утверждает писательница Генриетта Хейнс, - и её ранний брак принес с собой раннее становление характера. Она переросла легкомыслие крайней молодости, и её острый и энергичный ум начинал чувствовать стимулы, связанные с делами, и откликаться на них.

Это событие совпало по времени с предпринятыми Ришельё попытками закончить ссору с Генриеттой Марией в надежде заручиться поддержкой Англии в предстоявшей войне Франции с Испанией. Своим инструментом в процессе восстановления отношений с английской королевой кардинал выбрал Уолтера Монтегю, который оказался на континенте после раскрытия заговора Шатонефа и пробыл в Париже достаточное время, чтобы быть принятым и обласканным Ришельё.

В феврале 1635 года Монтегю, принявший католичество, вернулся в Англию и сразу же постарался смягчить отношения между Генриеттой Марией и Ришельё. Немалую роль здесь сыграл и новый французский посол Анри де ля Ферте-Набер, маркиз де Сенетер, «идеальный дамский угодник». Королева, всегда бывшая очень восприимчивой к галантности и влиянию нравившихся ей людей, очень скоро обнаружила «расположение к Франции» и начала активно участвовать в политической деятельности. Однако при этом она не забывала о своём фаворите.

Как только Генриетта Мария достаточно подготовила почву для возвращения Джермина, она написала ему письмо, чтобы тот принёс королю извинение за своё поведение и попросил его о снисхождении. Генри так и сделал и Карл I, вопреки здравому смыслу, уступил. После двухлетнего изгнания фаворит королевы сел на корабль и отправился вверх по Темзе в Лондон.

Когда в 1635 году он вернулся ко двору, Эндимион Портер, его старый друг, входивший в свиту лорда Бристоля в Мадриде, познакомил его с человеком, оказавшим большое влияние на мирвоззрение Джермина. Звали его Уильям Давенант, и он был поэтом и драматургом. Сын владельца гостиницы в Оксфордшире, он любил хвастаться, когда напивался, что его настоящим отцом был Уильям Шекспир. Однако достоверно известно лишь, что великий драматург был его крёстным отцом. Энтони Адольф в своей книге так характеризует Давенанта:

-Подцепленный, как он с готовностью признался, во время «подвига в чужой постели» сифилис разъел ему переносицу, оставив нижнюю часть торчащей, как морда спаниеля. Однако за уродливой внешностью Давенанта скрывался исключительный интеллект, способный ценить и передавать идеи удивительной красоты. Этот дар вкупе с его острым языком привлёк внимание родственника и возможного наставника Джермина Фрэнсиса Бэкона, который привил Давенанту любовь к естественным наукам…Его также вдохновила идея Бэкона о том, что познав однажды мир, человек сможет им управлять.

Ещё до возвращения своего фаворита из ссылки королева поручила Давенанту написать маску «Любовь и честь», восхвалявшую идеальных любовников. Как бы сильно Генриетта Мария ни была влюблена в мужа, ничто не могло изгнать Джермина из её сердца. Чтобы оправдать свою привязанность, она находила оправдание в теории куртуазной любви, согласно которой замужняя дама могла отвечать на любовь своего кавалера при условии, если их отношения не носили сексуального характера. Поскольку такая любовь была чисто духовной, она считалась угодной Богу. Один из адептов этой теории, Кастильоне, живший в конце ХV – начале ХVI веков, даже утверждал, что влюблённые вполне могут держаться за руки, а обмен поцелуями для них достоен похвалы как акт «единения души и тела». Таким образом, благодаря Генриетте Марии, не желавшей скрывать сои чувства к Джермину, куртуазная любовь вскоре сделалась модной при дворе.

Через год Давенант развил эту тему в маске «Платонические любовники», которую посвятил Джермину. При этом поэт вывел там его и королеву под видом главных героев Теандра и Эвритеи. На самом деле, у Давенанта были сомнения, как долго протянет Джермин в атмосфере куртуазной любви. Эвритея описывает Теандра как

…странный тип любовника. Он приходит

В покои миледи в любое время;

И всё же считает странным, что люди удивляются

Этой его привилегии. Ну, возможно,

Это опасная вещь; она может испортить его.

По-видимому, поэт не думал, что любовь Генриетты Марии и Джермина всегда была платонической, потому что в конце пьесы он смело обращается к зрителям:

Проведя эти два долгих часа среди вас всех, я не могу

Найти ни одного, кто был бы влюблён платонически.

Живщий в эпоху Просвещения Давенант надеялся, что Британия вскоре сможет соперничать с классической Грецией и Римом. Однако, чтобы поскорее наступил Золотой век, нужно было вдохновить своими идеями сильных мира сего и поэт решил сделать ставку на Джермина. На первый взгляд, тот казался обычным молодым придворным, щёголем и дуэлянтом, любившим выпить в весёлой компании,. Но Давенант, как позже и Коули, похоже, увидел в нём человека, способного стать вторым Бекнигемом или Ришельё.

С помощью своих стихов Давенант пытался внушить благородные чувства не только ему, но и племянникам короля Карлу Людвигу и Руперту Пфальцским, с которыми познакомился через Джермина.

23 февраля 1636 года в Миддл-Темпле была показана очередная маска «Триумфы принца д’Амура» с обычными роскошными декорациями и костюмами, музыкой, танцами и стихами. Пока певцы сладкими голосами исполяли либретто, написанное Давенантом, Генриетта Мария, Джермин, сыновья Фридриха Пфальцкого и придворные, в том числе, Холланд, весело танцевали на сцене. В течение нескольких недель после этого принцы провели много времени в обществе Джермина, Эндимиона Портера и Давенанта. Они вместе охотились в Сент-Джеймском парке, играли в карты, кости, шахматы и мяч, а также упражнялись в стрельбе из мушкета на лугах за стенами дворца. Портер также развлекал всю компанию, демонстрируя свою коллекцию: черепашьи панцыри, драконью кровь, жевательный табак и прочие экзотические вещицы, привезённые со сказочного острова Мадагаскар. В это время несколько английских купцов былы одержимы идеей основать там колонию, и Руперт, вдохновлённый рассказами о богатствах Мадагаскара, предложил Джемину снарядить туда экспедицию. Узнав об этом, мать принцев, Елизавета Богемская, пришла в ужас:

-Мне это не нравится, кроме того, я думаю, что если бы Мадагаскар был местом, которое стоило бы завоевать или которое можно было бы удержать, португальцы к этому времени уже захватили бы его.

Но Руперт, Джермин и Портер не сомневались, что они добьются успеха там, где португальцы потерпели неудачу. Больше года они пытались снарядить корабли и собрать деньги. Что же касается Карла I, то он поддержал идею подготовки флота, но не с целью захвата Мадагаскара, а с целью военных действий против Габсбургов.

Король даже проинформировал Уэнтуорта о близости войны и о необходимости обезопасить Ирландию на случай атаки:

-…я понял, что то, чего я так боялся, стало реальностью: восстановление моей сестры и племянника в правах и владениях невозможно без военного вмешательства. Это толкает меня к союзу с Францией и объявлению Испании нашим врагом.

В марте 1637 года новый флот был уже практически полностью готов. Тем не менее, Карл I так и не решился на открытый разрыв с Габсбургами. В то же время бывшая королева Богемии продолжала давить на брата, и, в конце концов, ей это удалось: Карл Людвиг и Руперт отправились домой в Гаагу.

-Оба брата, - писал неизвестный корреспондент лорду Уэнтуорту, - уехали неохотно, но принц Руперт выразил это лучше всех; будучи в то утро на охоте с королём, он пожелал сломать себе ногу, чтобы оставить свои кости в Англии.

Тем не менее, великое путешествие нашло отражение в поэме Давенанта «Мадагаскар», согласно которому трое друзей, якобы, завоевали остров, а Руперт сделался его вице-королём.

Мечты о Мадагаскаре остались где-то глубоко в сознании Джермина и много лет спустя, узнав, что флотилия с колонистами под командованием адирала Пенна направилась на юг вдоль французского побережья, он с тоской писал из Парижа:

-Они, возможно, направляются на Мадагаскар; их запасы продовольствия позволяют предположить, что они направляются в какие-то отдалённые и жаркие места.

Тогда, желая направить мысли Джермина в практическое русло, Давенант решил познакомить его с классической архитектурой. Тем более, что в те времена Англия была ещё щедро усеяна древнеримскими руинами, а в Европе, в подражание древним, постепенно распространялся классический стиль. Благодаря своей матери, по приказу которой в Париже был возведён Люксембургский дворец, Генриетта Мария тоже хорошо была знакома с этим направлением. Проект, который больше всего повлиял на королеву и её фаворита, был связан с развитием Гринвича. Там, за старым дворцом Тюдоров из красного кирпича, архитектор Иниго Джонсом к 1635 году, наконец, завершил строительство, начатое ещё Анной Датской. И теперь все могли любоваться Датским домом с его сверкающими белыми стенами и идеально прямыми благородными пропорциями. Его же интерьер, отделанный мраморными ионическими колоннами и потолком, расписанным в более привычном стиле барокко Орацио Джентилески и его дочерью Артемизией, был закончен спустя четыре года.

-Обитель наслаждения! – восторженно называла его Генриетта Мария.

-Иностранный дом, построенный папистами! – недовольно ворчали пуритане.

Что же касается Джермина, то, вдохновлённый Давенантом, он ознакомился с архитектурными принципами Иниго Джонса и задумался о том, чтобы перестроить Лондон в классическом стиле. Правда, с самим существующим городом ничего нельзя было поделать, но к северу от него раскинулись заливные луга, которые Генриетта Мария и её фаворит задумали исследовать на предмет строительства. Если Мадагаскар стал для Генри недостижимой мечтой, то свой архитектурный проект он воплотит спустя многие годы.

После возвращения фаворита Генриетты Марии из ссылки его каръера пошла в гору, что отметил Давенант в своём стихотворении «Генри Джермину», в котором называет его старым прозвищем, придуманным Портером ещё в Мадриде - «Ариго», от имени «Гарри» (производное от «Генри»):

Таким образом, я (Ариго) могу спокойно возвышаться,

Воспитанный на хвастовстве, но не обременённый преступлениями;

Те, у кого свои славные пороки, остаются

В прошлом. Но я по праву горжусь ими.

-На гербе Джермина был изображён полумесяц между двумя звёздами, - вторит ему писатель Энтони Адольф. – После его триумфального возвращения из ссылки обе эти звезды ярко засияли на позолоченном небосклоне двора Карла I.

С финансовой точки зрения положение Джермина улучшилось: ряд выгодных должностей и земельные наделы обеспечили ему огромный доход в размере более 4 000 фунтов стерлингов в год (2 000 000 фунтов стерлингов в современном эквиваленте). Из-за чего его враг, поэт Эндрю Марвелл, завистливо шипел:

-Он объелся супом и золотом!

Однако сам Джермин, когда сравнивал свои доходы с доходами аристократов от их собственных обширных владений, не считал себя богачом. Тем не менее, вполне довольный своей судьбой, он не замечал признаки надвигающейся на Англию революционной бури.

Первым их заметил нунций Конн, который пользовался уже таким уважением Генриетты Марии, что однажды, когда она прощалась с французским послом, архиепископ Лод стоял по её правую руку, а Конн – по левую. С благословения нунция работа по обращению в католичество продвигалась иногда даже слишком быстро. Так, однажды леди Ньюпорт, одна из племянниц Бекингема, после посещения театра Друри-Лейн заехала в Датский дом и тут же была принята одним из капуцинов королевы в лоно католической церкви. Неудивительно, что это привело короля в негодование, в то время как сама Генриетта Мария «послала за священником, пожурила его и предостерегла от повторения подобных действий, особенно по отношению к знатным женщинам». Однако граф Ньюпорт не был склонен оставлять это дело без внимания и призвал Лода начать процесс против тех, кто был причиной обращения его жены. В свой черёд, архиепископ ничего более так не желал, как исполнить его просьбу. Тем не менее, королева не была склонна уступать и пожаловалась мужу на Лода, использовавшего, как ей донесли, слишком дерзкие выражения в её адрес в зале Совета. Карл оказался в затруднительном положении: он был полностью на стороне архиепископа, но, в то же время, любил жену. В конце концов, он посоветовал Лоду поговорить с королевой:

-Вы увидите, что моя жена разумная женщина.

По-видимому, архиепископ сомневался в этом. Но когда в это дело вмешался Конн, Карл I отрезал:

-Не забывайте, что Вы в Англии, а не в Риме!

Хотя Лод был нейтрализован, Конн не успокоился.

-Наши великие женщины уходят с каждым днём, - печально писал магистр Чартерхауса (школы в Лондоне) лорду Уэнтуорту.

Подтверждением одного из достижений нунция является разговор с ним леди Арундел.

-До того, как Вы появились, я и за миллион бы не стала принимать священника в своём доме, - сказала она Конну.

Таким образом, благодаря ему, переход в католичество стал модным среди аристократок.

Но через три года пребывания в Англии здоровье Конна пошатнулось и он уехал обратно в Рим, где так охарактеризовал обстановку в Англии:

-Одному Богу известно, как долго продлится это затишье. Королева мало думает о будущем, полностью полагаясь на короля.

Преемника Конна, графа де Розетти, молодого феррарского дворянина, буря тоже застала врасплох. О её приближении, как и полагалось, возвестил штормовой буревестник в лице герцогини де Шеврёз. Эта дама, дабы избежать мести Ришельё за свои политические интриги, сбежала в мужском костюме в Испанию. Однако Мадрид вскоре показался герцогине не слишком подходящим местом для её бурной деятельности и она решила перебраться в Англию. В мае 1638 года Шевретта нежданно-негаданно появилась в Лондоне. Хотя время, страсть к интригам и неразборчивость в связях нанесли урон её красоте, у герцогини оставалось её происхождение. В то же время Генриетта Мария, всегда верная старым друзьям, особенно, тем, кому не повезло, приняла её с распростёртыми обьятиями. Тем не менее, за последние двенадцать лет у королевы сформировался свой круг друзей, и герцогиня должна была сразу решить: станет ли она соперницей или подругой самой выдающейся дамы при дворе Люси Перси. Графиня Карлайл теперь была уже сорокалетней вдовой, но её салон по-прежнему был переполнен политиками, литературными знаменитостями и выдающимися иностранцами. Хотя Люси была всего на несколько месяцев старше герцогини, её внешность не подвергалась таким испытаниям. Две энергичные женщины, у которых было так много общего, сочли за лучшее демонстрировать на людях нежную дружбу.

Среди дворян, входивших в ближний круг Генриетты Марии, были также два брата Люси: надменный Алджернон Перси, граф Нортумберленд, и его младший брат барон Генри Перси. Первый, обладая приятной внешностью, приобрёл также благодаря своему напыщенному молчанию репутацию мудреца. Второй же, хитрый красавчик, пользовался среди дам репутацией галантного кавалера. Что же касается графа Холланда, бывшего любовника герцогини де Шеврёз, то этому денди уже было за пятьдесят, и он добровольно покинул двор, обидевшись на то, что Нортумберленду, а не ему достался пост верховного лорда-адмирала.

-Милорд Холланд, - ехидно доносил лорд Конвей всё тому же Уэнтуорту , - созвал на совет миледи Девоншир, миледи Рич, миледи Эссекс, миледи Чик и миледи Лукас…Впорос заключался в том, должен ли он сносить это терпеливо или обнародовать своё негодование…и миледи Карлайл говорит, что удивляется, что он этого не сделал.

Зато в это время усилилось при дворе влияние Уильяма Кавендиша, графа Ньюкасла, который как-то потратил сумму в 15 000 фунтов стерлингов на развлечение короля, желая добиться титула герцога. Однако вместо этого Карл I в 1638 году назначил его гувернёром принца Уэльского, а через год - своим тайным советником. Известно, что Ньюкасл был сведущ в искусстве верховой езды, фехтования и танцев, а также «любил поэзию и музыку».

-Я бы не хотел, чтобы Вы были слишком прилежны, - писал граф своему воспитаннику, - ибо чрезмерное созерцание портит действие, а в этом заключается добродетель.

Интересно, что будучи человеком, слепо преданным монархии, он дал как-то принцу совет, вызвавший протест Генриетты Марии:

-Остерегайтесь чрезмерной преданности королю, ибо можно быть хорошим человеком, но плохим королём.

«Мистер Генри Джермин, первый слуга королевы», хотя и был не столь знатного происхождения, как братья Перси и Ньюкасл, по-прежнему сохранял свои позиции при дворе. Жизнь научила его, по выражению писательницы Каролы Оман, «присутствовать, когда в нём нуждались, быть незаметным, когда в нём не было необходимости, быть любезным с нелепыми людьми и всегда иметь наготове план, каким бы плохим он ни был, чтобы избежать возможных неприятностей». Важный шаг в дальнейшем его продвижении по службе произошёл в понедельник, 2 сентября 1639 года, когда ему предложили должность главного конюшего королевы. Если формально ему полагалось находиться рядом с королевскими лошадьми, то на деле он должен был служить своей госпоже в самых тайных и интимных делах. В конце концов, Оливарес возглавлял конницу Филиппа III, а Бекингем был конюшим сначала Якова I, а затем Карла I. А после того, как скончался Портленд, Генриетта Мария, по сути, управляла своим супругом. Придворные быстро поняли, что если хочешь что-то получить, нужно обращаться к королеве. А так как этикет запрещал выпрашивать что-то у своей госпожи, то легче было выпить бокал вина или сыграть в мяч с её главным конюшим.

Тем временем герцогиня де Шеврёз очаровывала окружение королевы своими нарядами и вела беседы о политике с графиней Карлайл. Но она разозлила короля тем, что пригласила принцессу Мэри на мессу, и, вдобавок, обходилась казне в двести гиней в неделю. Впрочем, были гости и похуже. К Карлу I грозилась приехать его тёща.

Прошло семь лет с тех пор, как Мария Медичи бежала из Франции в Испанские Нидерланды по тем же причинам, что и Шевретта. И теперь английские памфлетисты рисовали сатирические картины того, как мать и младший брат королевы «проведут чудесное Рождество здесь, в Лондоне». Людовик ХIII в обмен на немалую сумму предложил своей матери вернуться в свою родную Флоренцию. Но пожилая дама, которую папа Урбан VIII называл одним из самых упрямых людей в мире, предпочла остаться во Фландрии, буквально, кишевшими секретными агентами всех национальностей. Там она решила дожидаться кончины своего смертельного врага Ришельё или сына, чтобы с триумфом вернуться во Францию. Тем более, что окружавшие её астрологи уверяли, что Людовик ХIII скоро умрёт и она станет регентшей дофина. Однако лишившись своей пенсии, флорентийка была вынуждена переехать в Голландию, где ей тоже не особенно были рады. Её старшие дочери ничем не могли ей помочь из-за своих проблем, и она подумывала о том, чтобы отправиться в Лондон.

В четверг, 13 сентября 1638 года, Джермин со своими слугами и телохранителями покинул столицу, чтобы отправиться во Францию. Добравшись до Парижа, он в сопровождении двух послов вошёл в зал королевских аудиенций в Лувре и передал от Карла I и Генриетты Марии поздравления Людовику ХIII и Анне Австрийской в связи с рождением у них наследника, будущего Людовика ХIV. Однако это было лишь прикрытием его секретной миссии. Во время частной аудиенции он умолял французского короля и Ришельё отказаться от поддержки шотландских повстанцев и позволить Марии Медичи вернуться в Париж.

В ответ Людовик ХIII сказал, что посол вмешивается не в своё дело. После чего добавил:

-Если королеву-мать пригласят в Англию, Франция расценит это как оскорбление.

Такова была официальная позиция Парижа, в то время как агенты Ришельё тайно уговаривали флорентийку отправиться в Англию. Кардинал к этому времени осознал один факт, который в значительной степени делает честь Генриетте Марии: она никогда не станет шпионкой при дворе своего мужа, и всё, на что он мог надеяться, это заполучить её в качестве дружественного союзника, тем более, что тайные письма Анны Австрийской попадали в Мадрид через Лондон. Сердце королевы Англии уже давно принадлежало мужу и детям и супружеское счастье надёжно защищало её от всех происков Ришельё. Поэтому кардинал и решил сбагрить королеву-мать английским родственникам Людовика ХIII. Всё, чего добился Джермин, это туманные обещания пересмотреть условия её изгнания.

Отправив к Карлу I своего приближённого с сообщением о том, что если он позволит, она высадится в Харвиче, Мария Медичи той же ночью отплыла в Англию. Правда, начавшийся шторм давал королю возможность закрыть перед ней порты, но флорентийка знала, что он был слишком хорошим мужем, чтобы сделать это.

-Она везёт с собой шесть карет, семьдесят лошадей и сто шестьдесят человек свиты; поэтому Вы легко узнаете её, - радражённо ответил на вопрос своего подчинённого один английский чиновник, когда тот спросил, как он узнает королеву-мать.

Будущий король-мученик отправился в Челмсфорд, чтобы поприветствовать тёщу, а Генриетта Мария поспешила в Сент-Джеймс, чтобы подготовить там пятьдесят лучших покоев. Хотя, когда английская королева узнала о предстоящем визите матери, с её губ сорвалось:

-Прощай, моя свобода!

Это означало, что следующему её ребёнку, которого ожидали через четыре месяца, придётся появиться на свет в Уайтхолле. Карл I выделил было сто фунтов в день на расходы тёщи, но супруга потребовала ещё три тысячи на переоборудование покоев для Марии Медичи и новую мебель. Её усилия не пропали даром, так как сьер де ла Серр, дворянин из окружения флорентийки, оставил лестный отзыв о приёме, оказанном его госпоже. Как только звуки труб возвестили о появлении процессии с побережья, Генриетта Мария тотчас спустилась во двор, где для неё было установлено кресло, вокруг которого расположились её дети: Карл, Джеймс, Мэри, Элизабет и Анна. Но когда карета, в которой сидели её мать и муж, въехала во двор, королева не смогла сдержать своих чувств. Она поднялась с кресла и, в нарушение этикета, дрожащими руками попыталась открыть дверцу кареты. Кто-то помог ей и когда Мария Медичи вышла, королева упала перед ней колени и попросила благословения у грузной дамы, которой, как считала Генриетта Мария, она была обязана своим счастьем. Пока флорентийка и её дочь плакали, королевские дети вслед за матерью тоже опустились на колени.

-Таким образом, в окрестностях Сент-Джеймса не было ни одного сухого глаза, - утверждал всё тот же сьер де ла Серр.

5 ноября 1638 года Мария Медии с большой помпой въехала в Лондон. Флорентийке исполнилось шестьдесят шесть лет и годы изгнания оставили на её лице значительные следы.

-Поверьте, что никто так сильно, как Вы, не разделит той радости, которую доставил мне приезд королевы, моей матери, - написала Генриетта Мария своей сестре в Турин.

После чего добавила, что их мать сильно изменилась, но приписала это отчасти последствиям морского путешествия.

Чтобы помочь её материально, королева купила у флорентийки значительную часть её огромной коллекции драгоценностей, и заказала Антонису Ван Дейку её портрет. Так как здоровье не позволяло Генриетте Марии сопровождать мужа в его путешествиях по стране, она забросила все свои обычные занятия, чтобы проводить как можно больше времени в покоях матери. Её дети, которые тоже жили в Сент-Джеймском дворце, вызвали огромный интерес у Марии Медичи. Восьмилетний принц Уэльский, мальчик с чёрной шевелюрой и слегка лягушачьим лицом, уже имел собственного управляющего и гувернёра и у него забрали деревянную игрушку, которую он привык брать с собой в постель. Трое старших детей иногда ужинали со своими родителями и бабушкой. А трёхлетнюю белокурую Елизавету флорентийка даже предложила обручить с единственным сыном принца Оранского, штатгальтера Голландии, с которым говорила об этом перед своим отъездом в Англию. Однако Карл I счёл ниже своего достоинства принять подобное предложение, в то время как Генриетта Мария не хотела выдавать дочь замуж за протестанта. Поэтому Марии Медичи пришлось переключиться на то, чтобы давать советы своей дочери по текущим проблемам. По видимому, королева была единственная, не считая французских изгнанников, кто не воспринял с тревогой приезд матери. Англичане считали королевскую тёщу особой, приносящей несчастье, поэтому её присутствие в стране было неприятно Карлу как по личным, так и по политическим мотивам. Так, лодочники с Темзы окрестили неделю штормов и наводнений, которые произошли в начале визита Марии Медичи в Англию, «погодой королевы-матери».

-Я молю Бога, чтобы её приезд не ввёл бы короля в большие траты, - писал с тревогой архиепископ Лод.

Последующие события оправдали его опасения, и впоследствии сама Генриетта Мария жаловалась на бесстыдную ненасытность своей матери. Вдобавок, флорентийка превратила Сент-Джеймский дворец в центр всех неугомонных интриганов, изгнанных из Франции.

Теперь, когда Генриетта Мария приближалась к тридцати, её внешность снова стала неуловимо меняться. Фигура королевы была образцом элегантности, подвижный рот – более чувственным, взгляд – настороженным, а весь вид – более одухотворённым и задумчивым. Внешность её мужа тоже изменилась к лучшему. Ещё до тридцати лет у Карла I, как и у большинства Стюартов, в каштановых волосах появились серебряные нити. Счастливый супруг и родитель, он тоже обрёл уверенность и элегантность, хотя это не добавило его облику жизнерадостности. Несмотря на это, он казался идеальным отцом семейства, когда после обеда выходил прогуляться по Сент-Джеймскому парку вместе с женой, детьми и тёщей в сопровождении придворных и животных из зверинца королевы.

Интересно, что если большинство подданных, в том числе, и из числа высшей знати, не любили королеву за то, что она была иностранкой и католичкой, то слуги были очень привязаны к ней из-за её внимания к их нуждах и не покинули её даже в дни скорби.

Как раз в это время Карл I сделал несколько заказов знаменитому римскому скульптору Бернини. Надменный мастер, не проявивший никакого интереса к подобным просьбам Ришельё, снизошёл до того, чтобы изобразить самую счастливую королевскую пару Европы. Так как Бернини не собирался ехать в Англию, король прислал ему собственный портрет и портрет жены кисти Ван Дейка в анфас, профиль и три четверти на двух холстах. Рассказывают, что после долгого молчаливого созерцания черт английского короля, скульптор внезапно воскликнул:

-Я никогда ещё не видел столь несчастного лица!

Глава 5 ПЕРВЫЕ НЕСЧАСТЬЯ

Уже на закате лет своё во многом претенциозное и запутанное видение причин и следствий происходящих вокруг неё событий Генриетта Мария изложила в «Кратком описании революций в Англии», продиктованном одной французской даме.

Всё началось с печальных событий в Шотландии и королева вспоминает, что однажды вечером 1637 года муж принёс ей экземпляр нового молитвенника, который намеревался навязать шотландцам. Мнение королевы об этой «Книге Лода» (по имени архиепископа Кентерберийского), конечно, было неблагоприятым. С ней полностью была согласна Дженни Геддес, шотландская рыночная торговка, которая, как утверждают, 23 июля 1637 года бросила табурет в голову Джеймса Ханнея, декана Эдинбургского университета, в соборе Сен-Джайлза в Эдинбурге в знак протеста, когда тот начал зачитывать отрывки из нового молитвенника. Считается, это этот акт спровоцировал беспорядки в Шотландии, которые привели к войнам Трёх королевств или гражданской войне в Англии.

Генриетта Мария приписывала все последующие несчастья своей жизни «этой роковой книге» и злодейству Ришельё, которого она обвиняла в том, что он разжёг недовольство в Лондоне раздачей крупных сумм денег. Ей как раз пришло время родить седьмого ребёнка и в тот раз удача отвернулась от неё, несмотря на поддержку матери. После долгих мучений она родила дочь, которая умерла в течение получаса. Но прежде, чем «его драгоценность» полностью оправилась от родов, Карлу I пришлось отправиться на войну, чтобы усмирить мятежных шотландцев. Из-за чего королева затаила обиду на Шотландию, которая отняла у неё мужа в то время, когда она так сильно в нём нуждалась. Ведь прежде они не разлучались больше, чем на несколько дней. Генриетта Мария ещё не знала, что это расставание было первым из многих, и что каждое последующее отсутствие короля продлится на более длительный период.

В феврале 1638 года шотландцы открыто бросили вызов королевской власти, подписав Шотландский национальный пакт. Отныне церковь там стала пресвитерианской, управляемой исколючительно местными собраниями служителей и старейшин.

Только с помощью огромной армии можно было навязать шотландцам свою волю, а Карл I был беден. Генриетта Мария обратилась за финансовой помощью к английским католикам, но собрала слишком мало средств. В начале 1639 года на северо-востоке Шотландии произошла небольшая стычка между двумя сторонами, после которой Карл I поспешил вернуться в своей жене, преодолев за четыре дня двести шестьдесят миль.

В феврале, желая сократить расходы и избавить своего мужа от загостившейся тёщи, Генриетта Мария снова отправила Джермина во Францию, чтобы уговорить Людовика ХIII помириться с матерью. Кроме того, королева сама хотела посетить родину. Тем не менее, брат ответил отказом на обе её просьбы.

В июне английская и шотландская армии снова встретились близ Бервика, и прибывший туда Джермин готовился к своему первому сражению. Однако ещё до того, как прозвучали первые выстрелы, мужество оставило Карла I и он отправил гонца к графу Аргайлу, главнокомандующему шотландцев, сообщить, что те могут сохранить свою пресвитерианскую церковь. После заключения Бервикского перемирия обе армии отступили, а Джермин позже с болью вспоминал:

-Дела в Шотландии были улажены не так, как хотелось бы.

А Генриетта Мария, вдохновлённая идеей герцогини де Шеврёз о том, чтобы разделить жизнь воина, даже пожалела о том, что война закончилась так быстро.

Новости из-за границы тоже были плохие: Карл Людвиг, молодой принц Палатинский, потерпел поражение в безуспешной попытке вернуть Пфальц, наследие своего отца, а его брат Руперт попал в плен, причём сначала пришла ложная весть о том, что он погиб, «сражаясь очень жестоко и храбро, как лев» по словам «Газетт».

К началу 1640 года, когда Джермин заменил Джона Кокса на посту государственного секретаря Гарри Вейном, английские аристократы, наконец, признали его влияние. Все стали добиваться его благосклонности, начиная от графа Лестера, английского посла в Париже, и заканчивая лордом Гамильтоном, уполномоченным короля в Шотландии, который предоставил фавориту Генриетты Марии полную свободу распоряжаться всеми должностями, находившимися в его введении. Как писал одни современник, Джермин «привлёк её (королеву) всеми доступными ему способами к мольбам и скромному посредничеству его друзей». Однако в это время, когда его карьера близилась к своему пику, Генриетту Марии стали преследовать неприятности: принц Уэльский внезапно сломал руку и серьёзно заболел. Кроме того, Карл I вызвал в Лондон Томаса Уэнтуорта, лорда-протектора Ирландии, которого неофицильно назначил своим советником и даровал ему титул графа Страффорда.

-Его преданность была безгранична, а рвение неутомимо, - так характеризует Уэнтуорта писательница Ида Тейлор, - Он желал сначала служить королю, затем народу…

Генриетта Мария недолюбливала этого молчуна, так как видела в нём второго Бекингема. Высокий и коренастый, как Джермин, тот получил прозвище «Чёрный Том» за тёмный цвет волос, а также из-за своего жёсткого характера. В Ирландии он занимался тем, что искоренял пиратство, сурово наказывал английских чиновников за взятки и использовал коррумпированных присяжных, чтобы превратить весь «Зелёный остров» в собственность Короны. Когда же королева попросила его предоставить различные посты в Дублине своим фаворитам, он наотрез отказался это сделать.

Новоявленный граф Страффорд посоветовал своему повелителю созвать парламент, который должен был предоставить ему ссуду на создание сильной армии. Нервничая из-за того, что парламент мог объявить всеобщую мобилизацию и потребовать отъезда нунция Розетти, королева опустилась до того, что стала умолять нового королевского фаворита использовать своё влияние в её интересах. В то же время, она никак не хотела верить, что счастливые дни уже прошли и не прекратила придворные масличные празднества. Давенант написал для Генриетты Марии новую «маску», Иниго Джонс придумал костюмы и декорации к ней, а Льюис Ричард, «мастер королевской музыки», сочинил новые песни. В пьесе, поставленной 21 января 1640 года, участвовала сама королева, одетая амазонкой, в тунике цвета гвоздики, расшитой серебром, шлёме с плюмажем и опоясанная «старинным мечом».

-Это была последняя комедия, - читаем у Каролы Оман, - сыгранная в Уайтхолле в правление Карла I. Год спустя в Вестминстерском зале ежедневно разыгрывалась трагедия, и король с королевой были её встревоженными зрителями.

В это время одна из дорогих «гостьей» Карла, герцогиня де Шеврёз, наконец, покинула Англию.

-Герцог де Шеврёз, - сообщал Нортумберленд лорду Конвею, - едет сюда за своей женой, - но она, чтобы избежать встречи с ним, едет во Фландрию.

-Мы будем счастливы, - иронически заключил он, - если это королевство не постигнет большая потеря.

13 апреля 1640 года был созван парламент, получивший название «Короткий». Страффорд, приложив максимум усилий, смог в некоторой степени привлечь на свою сторону Верхнюю палату, и лорды значительным большинством проголосовали за то, чтобы удовлетворить требования короля.. Это казалось большой победой, и Генриетта Мария, ослеплённая этим неожиданным успехом, наконец, оценила Чёрного Тома.

-Милорд Страффорд - самый верный и способный из слуг моего мужа, - заявила она публично.

Джермин тоже получил место в Нижней палате, но не все депутаты там были лояльны королю, как он. Самым недовольным человеком был Джон Пим, бывший клерк казначейства, который стал неофициальным лидером оппозиции. Под его руководством Палата представителей потребовала от Карла I, чтобы тот рассмотрел их жалобы, прежде чем они соглясятся дать ему субсидию. Из-за чего парламент, заседавший всего двадцать три дня, был распущен 5 мая. По Лондону распространился слух, что «Чёрный Том» решил использовать ирландскую армию против мятежных англичан и шотландцев. Архиепископ Кентерберийский поспешил укрепить свой дом, а зловещий анонимный плакат провозгласил, что Уайтхолл (королевский дворец) сдаётся в аренду. Мария Медичи отказывалась ложиться спать из страха быть убитой, а король получил от анонимного автора письмо, угрожавшее «изгнать папу римского и дьявола из Сент-Джеймса, где прожиает мать королевы». Маленький принц Ульский проплакал пять дней, так как по ночам его беспокоили дурные сны. А когда отец спросил мальчика о причине его горя, тот печально ответил:

-Мой дед, отец, оставил тебе четыре королевства, и я боюсь, что Твоё Величество не оставит мне ни одного.

В отсутствие Карла I управление государством было возложено на Генриетту Марию, и Джермин ощутил, как растёт его влияние. Однако, получив вдобавок прибыльную должность смотрителя Гринвичского парка, он был всё ещё далёк от положения, занимаемого во Франции Ришельё.

Летняя жара усилила накал страстей в Лондоне, где люди на каждом шагу, не желая прямо обвинять короля, говорили, что его жена и тёща настраивают его против собственного народа. Поэтому Джермин на королевской барже увёз Генриетту Марию из Уайтхолла в загородный дворец, где она приготовилась умереть, так как её нервы были расшатаны из-за её предстоящих восьмых родов. Однако она без особого труда произвела на свет в Оутлендсе 8 июля 1640 года сына Генри, герцога Глостерского, который был крещён без каких-либо особых торжеств. Королева, всегда собиравшаяся с мужеством во время опасности, заявила:

-Я никогда так хорошо не поправлялась после рождения ребёнка!

Но уже в конце месяца она была разочарована ответом папы римского, к которому она обратилась за помощью, что тот ничего не будет делать, пока Карл I не станет католиком. В этом случае он обещал отправить в Англию шесть-восемь тысяч солдат.

Воодушевлённые разобщённостью англичан солдаты Аргайла перешли границу и король, собрав армию под личные займы, снова отправился на север. Однако его средства были исчерпаны и Совет в Йорке настоял на переговорах с шотландскими повстанцами. Там же Карл I объявил о своём решении снова созвать парламент и, дабы расположить слушателей к королеве, добавил, что его решение было вызвано её советом. Генриетта Мария очень нуждалась в сочувствии, так как потеряла ещё одного ребёнка. Принцесса Анна, которой шёл четвёртый год, внезапно ослабла из-за лихорадочного кашля. Когда няня напомнила ей, что нужно помолиться, смышлёная девочка ответила:

-Я не могу произнести свою длинную молитву («Отче наш»), но я произнесу свою короткую молитву: «Просвети мои очи, Господи, чтобы я не уснула сном смерти».

После чего она испустила дух. Её родители, охваченные горем, заказали Майерну вскрытие. Оказалось, у ребёнка был туберкулёз.

Как и опасался Страффорд, собравшийся 3 ноября 1640 года парламент, прозванный «Долгим», своим первым актом объявил об его отставке. 11 ноября Чёрный Том по обвинению в государственной измене был брошен в Тауэр, где вскоре к нему присоединился архиепископ Лод. Таким образом, при королевском дворе самым выдающимся деятелем теперь считался Джермин. Один современник описывал его как человека, на которого «смотрел весь двор, и всё, что он делал, одобрял». В то время как королевские министры пришли к выводу, что, если им нужно что-то сделать, лучше всего было «поговорить об этом с мистером Джермином». Хотя, несмотря на все слухи о грандиозных повышениях, он по прежнему оставался всего лишь конюшим королевы. Теперь, когда фактически фаворит Генриетты Марии взял власть в свои руки, ему предстояло покончить с кризисом.

По его совету королева задумалась об иностранной помощи. Она снова написала брату-королю с просьбой разрешить ей приехать во Францию, а также папе, желая занять у него 500 000 фунтов стерлингов для подкупа членов парламента. Когда кардинал Барберини вскрыл её письмо, то сначала подумал, что это подделка. Но так и не получив помощи ни из Парижа, ни из Рима, Генриетта Мария решила, что присутствие «человека, посланного папой римским», возмущает англичан, и поспешила уволить нунция, а вместе с ним отослала и своего друга Уолтера Монтегю, ныне ревностного католика, во Францию. Естественно, это потрясло её апостольских друзей, хотя Монтегю не остался в накладе и, обласканный Анной Австрийской как быший друг Бекингема, был назначен настоятелем бенедиктинского монастыря в Нантейле, в епархии Меца.

Тогда Карл I стал склоняться к союзу с испанцами. У него были мысли о браке в Испании как для его сына, так и для дочери, но так как мадридский двор не пошёл ему навстречу, и, более того, как и Франция, тайно поддерживал шотландских повстанцев, то Мария Медичи предложила дочери свой план. Во время пребывания в Голландии она подружилась с Фредериком Генрихом, принцем Оранским. Голландией управляло собрание, называемое Генеральными штатами, а принц считался наследственным военачальником, т. е. штатгальтером. Однако, не обладая статусом суверенного правителя, Фредерик Генрих командовал мощной армией и флотом. Поэтому, по совету матери, Генриетта Мария согласилась отдать руку своей дочери сыну принца Оранского взамен на обещание прислать денег и, при необходимости, войска на помощь Карлу. Но штатгальтер Голландии выдвинул свои условия: теперь он требовал руку Мэри, старшей дочери короля, прослышав о слабом здоровье Элизабет. Карл I, хотя и был поражён этим, находился не в том положении, чтобы торговаться, и объявил в парламенте, что им был устроен протестантский брак для королевской принцессы, вызвав презрение католической Европы.

Кроме участия в секретных переговорах с посланникими принца Оранского, Джермин в тесном сотрудинчестве с лордом Гамильтоном одновременно планировал сформировать новое правительство. Планировалось привлечь к участию в нём и подкупить ведущих парламентариев, включая Пима, которому предложили пост канцлера. Однако оппозиционеры требовали гарантий если не от самого короля, то, по крайней мере, от королевы.

Недели, предшествовавшие первой свадьбе в её семье, стали для Генриетты Марии самыми болезненными и изматывающими. Ежедневно она вместе с мужем и двумя старшими детьми присутствовала на заседании парламента в Вестминстере, наблюдая с решётчатой галереи за тем, как Страффорд пытался защитить себя. После ужина королева уединялась с Джермином, чтобы обсудить с ним, как спасти Чёрного Тома, а ночью, согласно её собственному рассказу, со свечой в руках в одиночестве спускалась по задней лестнице в комнату своей придворной дамы, уехавшей в деревню, где встречалась с членами опозиции и видела «самых порочных». Правда, единственным, кто согласился открыто перейти на её сторону, был лорд Кенелм Дигби. Таким образом, проект Джермина провалился.

В начале 1641 года поэт Джон Саклинг, двоюродный брат Джермина из Восточной Англии, посоветовал ему убедить короля «предпринять что-нибудь экстраординарное». Однако с наступлением весны именно два кузена и присоединившийся к ним поэт Давенант решились на «экстраординарное»: привести с севера королевскую армию, запугать парламент и освободить Стаффорда. Идея получила восторженное одобрение королевы. Вероятно, только благодаря её уговорам, Карл I согласился с этим планом, но с одной оговоркой: генерал-лейтенантом этой армии должен стать Джордж Горинг, сын того самого Горинга, который шестнадцать лет назад первым покинул собор Парижской Богоматери с известием о венчании Генриетты Марии. На три года моложе Джермина, Горинг, тем не менее, был уже закалённым воином и пользовался уважением многих офицеров и доверием короля и королевы.

Однако королевская чета, к несчастью для Страффорда, позволила вовлечь себя одновременно в другой военный заговор. Четверо молодых аристократов, членов парламента, Генри Перси, Генри Уилмот, Хью Поллард и Уильям Эшбернхэм, все армейские офицеры, считали, что войска недовольны лидерами оппозиции и поддержат своего короля против парламента. Они рассказали об этом Карлу I. Настал момент, когда две группы заговорщиков должны были узнать друг о друге и перейти к совместному сотрудничеству. Генриетта Мария подробно описала свой спор с мужем по поводу того, кому можно было поручить это дело.

-Джермин – наиболее подходящий человек, - настаивал Карл.

-Но мой двор и так считается центром интриг, - возражала королева. – Если же сэр Генри попадёт под подозрение, я его потеряю. А он один из моих самых ценных слуг!

В конце концов, король добился своего и Джермин получил соответствующие инструкции. Однако Горинг, огорчённый перспективой играть второстепенную роль, рассказал о заговоре лорду Ньюпорту, тому самому, который был любовником Элеоноры Вильерс после Джермина. Из-за того, что его короткая интрижка стала достоянием общественности, Ньюпорт затаил обиду на фаворита королевы, поэтому выложил всё, что узнал от Горинга, уехавшего в Портсмут, губернатором которого он был назначен, самому Пиму.

Тем временем принц Оранский со своим сыном прибыл в Лондон. Несмотря на то, что его ждал восторженный приём со стороны населения, всем бросилось в глаза, что улицы, по которым следовали пятьдесят экипажей гостей, направлявшихся к Уайтхолу, были оцеплены многочисленной стражей.

Не зная о предательстве Горинга, Карл I назначил свадьбу своей дочери на следующий день после того, когда должен был произойти захват Тауэра. Однако, когда 1 мая 1641 года в крепость для размещения прибыл отряд заговорщиков во главе с Саклингом, якобы предназанченный для службы в Голландии, лейтенант Тауэра отказался впустить его. Однако Карл I не стал отменять венчание своей дочери, которое состоялось в дворцовой часовне в воскресенье, 2 мая. Жених, рослый мальчик пятнадцати лет с открытым добрым лицом, был одет в костюм из атласа и бархата малинового цвета. Наряд же десятилетней невесты представлял собой образец прекрасного вкуса её матери. Её каштановые локоны были перевязаны серебряными лентами в тон цвету платья. Из украшений на ней был венок, ожерелье и пояс из жемчуга. Длинный шлейф её серебристого платья несли шестнадцать девиц благородного происхождения, одетых в белое. Сама Генриетта Мария вместе с матерью и второй дочерью Элизабет, с которой теперь она связывала надежды на католический союз, наблюдала за церемонией «инкогнито с галереи из-за разницы в вероисповедании». Последовавший затем банкет был омрачён отсутствием Карла Людвига, принца Палатинского, который счёл себя оскорблённым тем, что в качестве жениха для Мэри выбрали не его, а Вильгельма Оранского.

В письме к Кристине королева выразила надежду, что её дочь будет счастлива в браке, хотя её будущий муж не был королём.

-Но я хорошо усвоила, - меланхолично добавила Генриетта Мария, - что не королевство приносит счастье и короли не менее несчастны – иногда даже больше, – чем другие.

В тот же день по Лондону разнёсся дикий слух, будто бы французский флот находится на пути в Англию, который собрал огромную толпу у здания палаты лордов, требующую крови Страффорда. Ещё два дня спустя Джон Пим раскрыл планы заговорщиков перед парламентом. Вслед за тем было немедленно принято решение о казни Чёрного Тома, а в Уайтхолл было направлено требование, чтобы королева и её придворные не смели покидать дворец. На что Генриетта Мария гордо ответила:

-Я – дочь Генриха IV. Мой отец никогда не убегал от опасности и я не собираюсь этого делать!

Однако её любимому Джермину теперь грозили арест, суд и казнь. Причём, в отличие от Чёрного Тома, в качестве пэра королевства имевшего привилегию быть обезглавленным, Генри должны были вздёрнуть на виселице на Тауэр-Хилл. В то время как гнев Генриетты Марии сменился безысходной скорбью, король быстро поставил свою подпись на специальном ордере, позволявшем конюшему его жены отправиться во Францию. Так, к ярости Джермина, закончился этот этап его карьеры.

Он отправился в Портсмут, где встретился с Горингом, который с удивлением спросил его:

-Зачем ты сюда приехал?

-Повинуясь приказам Его Величества, - ответил Джермин и, не зная о его предательстве, предупредил того, что заговор раскрыт.

Губернатор Портсмута печально посмотрел на своего друга.

-Тебе нечего бояться, - сказал он наконец, - ни за себя, ни за меня, поскольку у меня достаточно денег, чтобы спасти тебя. Я сожалею, что поступил неправильно, но я искуплю это по отношению к тебе, и я скорее умру, чем подведу тебя.

У Горинга хватило порядочности придержать приказ об аресте друга и посадить его 7 мая на маленькую лодку, доставившую Джермина во Францию, прежде чем сообощить посыльному парламента, что тот прибыл слишком поздно.

Джон Саклинг, Давенант и Генри Перси тоже сбежали, а Нортумберленд и Эссекс перешли на сторону оппозиции. Страффорд же из Тауэра убеждал короля не колеблясь принести его в жертву. В тот день, когда законопроект о казни графа был принят в третьем чтении, пришло сообщение о том, что французский флот захватил острова Гернси и Джерси. Это снова привело лондонцев в ярость. Услышав о том, что её с мужем тоже собираются заключить в Тауэр, Генриетта Мария приказала приготовить карету с намерением присоединиться к своим друзьям в Портсмуте, ещё не зная о предательстве Горинга. Однако французскому агенту Монтрейлю, епископу Ангулемскому, и её духовнику удалось отговорить королеву от бегства.

-Если Вы уедете сейчас, то убедите весь мир в том, что Вы – любовница Джермина, - прямо сказал Генриетте Марии отец Филипп.

Тем временем её враги подвергли дам опочивальни королевы допросу относительно её личных связей. Полуночные свидания Генриетты Марии с незнакомцами в пустых покоях не остались незамеченными при дворе, это, а также её предполагаемый отъезд в Портсмут способствовали распространению слухов о том, что Джермин был её любовником, что привело королеву в ярость.

Между тем, пока посланные парламентом люди допрашивали её дам, у ворот Уайтхола бесновалась толпа, готовая приступить к резне. Генриетта Мария вспоминала, что епископы убеждали её мужа:

-Ваше Величество, лучше погибнуть одному человеку, чем Англии и всей королевской семье!

После чего добавила, что «как только варварские революционеры получили подпись короля, они, не обращая внимания на королевский приказ об обратном, поторопились предать свою жертву смерти…» Ну, что же, Карл I поступил, как обычно: сначала принял решение, а потом отменил его, вероятно, чтобы снять с себя всякую ответственность.

В среду, 12 мая 1641 года, Страффорда доставили на Тауэр-хилл. Архиепископ Лод протянул ему сквозь тюремную решётку руку, чтобы дать графу последнее благословение, прежде чем потерять сознание. Храбро встретившись лицом к лицу с толпой в более 100 000 человек, Чёрный Том положил голову на плаху и топор палача опустился на его шею.

-Король испытал крайнее горе, - пишет Карола Оман, - королева пролила много слёз. Оба ожидали, что эта смерть рано или поздно лишит одного жизни, а другого – всякого утешения в этой жизни.

Тем временем парламент распустил королевский двор и уже во второй раз Генриетта Мария оказалась без слуг. Некоторые из тех, кому она больше всего доверяла, такие, как леди Карлайл и граф Холланд, выступили против неё, и ей пришлось увидеть, как католиков ненавидят и преследуют так, как никогда в истории Англии.

Епископ Ангулемский заявил, что дела требуют его срочного присутствия во Франции и уехал. Духовника королевы же арестовали и после жёсткого перекрёстного допроса отправили в Тауэр. Правда, после короткого заключения отца Филиппа отпустили. Ришельё, узнав об его аресте, выразил своё отвращение по поводу «этого дальнейшего проявления безумия англичан». Что же касается казни Страффорда, с которым кардинал не был знаком, то он авторитетно заявил:

-Англичане были настолько глупы, что убили своего самого мудрого человека.

Всё увиденное им в Лондоне убедило принца Оранского в том, что чем скорее принцесса Мэри уедет в Голландию, тем лучше. Тем более, что его сын нашёл свою невесту довольно «привлекательным и дружелюбным маленьким созданием». Ему дали ключ от сада королевы и Вильгельм навещал Мэри каждый день во время своего пребывания в Англии. Когда же ему пришло время возвращаться в Голландию, он попросил её родителей позволить принцессе сопровождать его. Но так как брачный договор предусматривал, что Мэри не должна была покидать английский двор на протяжении следующих двух лет, его горячие мольбы были отклонены. Однако в июле Генриетта Мария уже начала склоняться к просьбе юного зятя.

Карл I снова начал собираться на север в надежде заручиться поддержкой шотландцев против английского парламента. А Мария Медичи, наконец, после трёхлетнего пребывания в Англии, перестала считать Сент-Джеймс привлекательным местом проживания. Всякий раз, когда лондонской черни нечем была заняться, толпа собиралась возле дворца, где жила королевская тёща, и осыпали её оскорблениями и проклятиями. Правда, парламент предоставил ей вооружённую охрану, но когда флорентийка заикнулась о том, что её зять больше не выплачивает ей прежнего содержания, ей предложили выехать из дворца вместе со своими приближёнными. Стало известно, что Мария Медичи принимала участие в интригах своей дочери и даже собиралась вывезти документ, подписанный Карлом I, в котором в обмен на помощь папы он обещал Святому Престолу свободу вероисповедания католикам Англии, искоренение пуританства и земли в Шотландии и Ирландии.

Генриетта Мария решила уехать вместе со своей матерью и объявила, что оставит свою дочь Мэри вместе с бабушкой в Нидерландах, а сама отправится поправлять здоровье на воды в Нижнюю Лотарингию. После чего послала за Майерном, чтобы тот выписал ей предписание. Однако королевский врач не желал рисковать своей репутацией (и жизнью) и, когда парламент поинтересовался его мнением о состоянии здоровья королевы, осторожно ответил, что Генриетта Мария считает себя опасно больной, но он сам не думает, будто бы заграничные воды целебнее английских источников. После чего палата общин запретила королеве покидать остров.

На второй неделе августа её муж уехал в Эдинбург, а мать – в Антверпен. За два дня до расставания с королём она написала своей сестре Кристине, уже герцогине Савойской:

-Клянусь тебе, я почти сошла с ума от внезапной перемены в моей судьбе…Представь, что чувствую, когда вижу, как у короля отнимают власть, католиков подвергают гонениям, священников вешают, преданных нам людей изгнали и будут преследовать до конца своих дней, потому что они служили королю. Меня же держат как пленницу, так что даже не разрешают следовать за королём, который направляется в Шотландию…У вас было достаточно проблем, но, по крайней мере, вы смогли что-то сделать…Мы же должны сидеть, сложа руки.

С Майерном она тоже поделалсь опасением, что может стать безумной.

-Не бойтесь этого, мадам, - раздражённо ответил её врач, - Вы уже такова.

С разрешения парламента она отправилась на воды в Оутлендс в сопровождении сэра Томаса, отца Джермина, но её расшатанные нервы не давали ей покоя. В это время в палату общин поступила жалоба, что принц Уэльский, который должен был проживать в Ричмонде со своим управляющим лордом Хатфордом, слишком часто навещает свою мать-папистку. Испугавшись, что у неё могут отнять детей, Гениретта Мария направила парламенту «очень мудрый и сдержанный ответ»:

-Вы ошибаетесь. У принцев есть свои наставники и губернаторы, которые обучают их всему, что подобает, и я не стану делать их папистами, поскольку знаю, что этого не желает Его Величество, у принца есть свои наставники, назначенные его отцом, и в планы короля не входило, чтобы наследник воспитывался в духе моей религии.

Тем не менее, чтобы избежать дальнейших обвинений в посягательстве на веру своих детей, королева поспешила переехать из Оутлендса в соседний загородный дворец.

Тогда, по словам Генриетты Марии, её враги придумали новую каверзу, чтобы заставить её предпринять попытку к бегству. Живущий неподалёку мировой судья получил тайный приказ собрать ополченцев и привести их в Оутлендс-парк, где их встретит отряд кавалерии, офицеры которого дадут им дальнейшие инструкции. Судья, симпатизировавший роялистам, сообщил обо всём королеве. Она спокойно приказала ему следовать приказу парламента, а сама поспешила разослать письма тем немногим друзьям, которые оставались у неё в Лондоне, с просьбой о помощи. Так как все слуги, включая поварят, вызвались защищать её, Генриетта Мария вместе с ними в назначенный час отправилась в парк, но обнаружила там только около двадцати всадников на плохих лошадях, сделавших вид, будто преследуют оленя.

Тем не менее, она предупредила Горинга, необъяснимым образом вернувшего её расположение, что он не должен удивляться, если увидит её в Портсмуте, и даже наняла несколько почтовых лошадей. Затем отправилась в Хэмптон-Корт, чтобы заручиться поддержкой своих колеблющихся сторонников. С лорд-мэром Лондона королева добилась такого успеха, что когда Карл I вернулся после своего безрезультатного похода в Шотландию, его ждал радушный приём. Генриетта Мария со своими старшими детьми встретила короля в Теобальдсе, после чего они отправились в Уайтхолл в одной карете. По пути к ним присоединилсь шерифы Лондона и Миддлсекса и проводили их к Мургейту, где мэр приветствовал королевскую семью и удостоился чести быть посвящённым Карлом в рыцари. Королю и принцу Уэльскому было предложено пересесть на двух скакунов в богатом убранстве, подаренных городом, а Генриетте Марии с младшими детьми – в великолепную карету. Почле чего все отправились в Зал гильдии, где их ждал роскошный банкет.

Однако этот всплеск популяности королевской семьи оказался последним. Той же зимой пришло ужасное известие о резне, которую устроили в Ирландии католики протестантским переселенцам. Это событие получило название «Восстание королевы», хотя Генриетта Мария тут была ни при чём. Опасаясь за жизнь жены, Карл I решил нанести удар первым и приказал объявить об отставке пяти ведущих членов Нижней палаты и одного – Верхней. С наступлением утра 4 января 1642 года дух короля, правда, дрогнул перед задачей, которую он взял на себя, но Генриетта Мария не позволила ему отступить.

-Иди, трус, оттаскивай за уши этих негодяев, или никогда больше меня не увидишь! - воскликнула она с тем оттенком презрения, который всегда использовала в случае слабости или щепетильности мужа.

Тогда, обняв жену, Карл I сказал ей:

-Через час я надеюсь вернуться к Вам победителем Ваших врагов.

После чего отправился в Вестминстер в сопровождении трёхсот или четырёхсот вооружённых людей.

Когда прошёл час и в кабинет королевы вошла леди Карлайл, Генриетта Мария не удержалась и воскликнула:

-Порадуйтесь со мной, ибо к настоящему времени король, я надеюсь, уже является хозяином своего королевства!

После чего произнесла имена пяти членов палаты общин, которых отправился арестовывать её супруг: Пима, Хэмпдена, Холлса, Хазелрига и Строуда. Королева не знала, что вероломная Люсинда вскоре после казни своего любовника Страффорда перебралась в постель к «Быку», как придворные дамы называли толстого и лохматого Пима. При этом она стала «такой святой», что посещала пуританские проповеди и даже делала заметки по поводу речей священников. Однако Генриетта Мария доверяла ей, считая, что её старая подруга вращается в оппозиционных кругах для того, чтобы выдавать секреты революционеров своей госпоже. Не выказав никакого удивления словами королевы, леди Карлайл удалилась и быстренько нацарапала записку своему новому любовнику Пиму. Тем времем по пути Карла задержали несколько бедняков, чтобы предложить свои услуги, поэтому, когда он добрался до Вестминстера, то увидел, что пташки улетели.

Узнав обо этом, Генриетта Мария тут же покаялась во всём мужу, который, как обычно, не стал упрекать её. Тем более, что, кроме леди Карлайл, были и другие лица, предупредившие членов парламента об аресте. Шесть дней спустя король вместе с женой, не дождавшись помощи от принца Оранского, покинул Уайтхолл, в который вернулся только в утро своей казни. Каретам, везущим королевскую семью, пришлось пробираться через многотысячную толпу, держащую в руках посохи с единственным словом: «Свобода!» Добравшись до Хэмптон-Корт, королевская чета обнаружила, что для них не подготовили покоев. Переночевав в одной комнате со своими детьми, они спустя два дня двинулись дальше в Виндзор.

Одним из последних оставшихся преданным друзей, сопровождавших королевскую чету, был Эндимион Портер.

-Мой долг и верность, - написал он своей жене из Виндзора, - научили меня следовать за моим королём и повелителем, и, по милости Божьей, ничто не сможет отвлечь меня от этого.

24 января 1642 года Елизавета Богемская сообщила своему брату Карлу I, что её сын Руперт отправился в Англию. Этот принц всегда чувствовал, где предстояла заварушка, чем приносил немалое беспокойство своей матери. Его старший брат принц Палатинский был более благоразумным, написав дяде:

-Я не собираюсь возвращаться в Англию вместе с королевой, если только она не отправится туда…как ангел мира.

К удивлению Генриетты Марии, все возражения парламента против её отъезда за границу, высказанные два года назад, были сняты. Решив воспользоваться этим, пока её враги не передумали, она двинулась со старшей дочерью к побережью «на такую скорую руку», жаловался придворный чиновник, «что я никогда не слышал о подобном в отношении людей такого достоинства». Карл сопроводил жену в Дувр, где впервые встретил её шестнадцать лет назад. После этого он намеревался отправиться в Халл, где хранились военные припасы, собранные для шотландской кампании.

В Дувре королеву уже ждал Руперт, но, вероятно, Карлу I удалось уговорить его вернуться вместе с Генриеттой Мария в Голландию, куда они отплыли в феврале 1642 года. Предполагаемой целью её путешествия было сопроводить свою дочь Мэри, которой было всего десять лет, к её мужу, принцу Оранскому. Настоящая причина заключалась в том, чтобы собрать такие суммы денег и собрать такое количество оружия и боеприпасов для мужа, какое она могла получить под залог сокровищ, которые взяла с собой: своих собственных драгоценностей и драгоценностей английской короны.

Она рассказала о своём отъезде двум своим верным корреспондентам, своей сестре Кристине 4 апреля 1642 года, а затем своей подруге госпоже де Сен-Жорж 28 мая 1642 года:

-Мэми Сен-Жорж, мой курьер уезжает, хорошо осведомлённый о причинах, по которым мне пришлось уехать из Англии, и, когда Вы узнаете о них, Вы удивитесь, что я не сделала этого раньше, потому что, если только я не решусь сесть в тюрьму, я не могла там оставаться… их цель – разлучить меня с королём… они публично обвинили меня, что я хотела свергнуть законы и религию королевства, и что именно я заставила ирландцев взбунтоваться…

Расставание королевской семьи привлекло немало зрителей. Во время прощания со старшей дочерью король выразил опасение, что, возможно, больше никогда её не увидит. Генриетту Марию же заключил в объятия для последнего поцелуя, но вместо этого поцеловал её много раз. Его последним обещанием было, что во время её отсутствия он не позволит уговорить себя заключить мир, неблагоприятный для его семьи. В кармане у Карла I находился ключ к шифру, с помощью которого они должен был переписываться с женой.

Каким бы поспешным ни был отъезд королевы, радостная весть быстро долетела до Голландии, и принц Оранский послал для её сопровождения эскадру из пятнадцати кораблей под командованием адмирал Ван Тромпа. Ветер был благоприятный для плавания вдоль берега и после того, как флот вышел в море, Карл, одетый в простой охотничий костюм, проехал четыре лиги вдоль побережья, несколько раз помахав шляпой судну, на борту которого ниходились его жена и дочь.

Невезение Генриетты Марии на море вошло в поговорку. Во время этого своего второго путешествия через пятнадцать часов она увидела Флашинг, однако вдруг поднялся встречный ветер и, когда, в конце концов, она достигла Хелвоэтслуиса, прямо у неё на глазах у входа в порт затонул корабль с её посудой и сосудами для часовни. Их ждал принц Вильгельм, приветствовавший свою невесту. Согласно инструкциям, он должен был сопровождать знатных дам водным путём на королевском корабле в Роттердам, но гости проявили такое сильное нежелание снова выходить в море, что от этого плана пришлось отказаться. Вместо этого путешественники пересекли остров Вурн и направились в Брилл, где их приветствовал принц Оранский. После чего, переплыв устье Мааса, они высадились в Хаунслердайке. Неподалёку от Гааги их процессия встретилась с кортежом Елизаветы Стюарт, единственной сестры Карла I. Две королевы бок о бок сели в красную бархатную карету лицом к принцу Вильгельму и его невесте. В «багажниках» этого транспортного средства разместились принц Оранский, принц Руперт и пара сестёр последнего. Младшая из них, София, написала позже, что «прекрасные портреты Ван Дейка убедили (её) в том, что все женщины Англии прекрасны; и как же (она) была удивлена, увидев вместо красивой худощавой королевы (с картины) женщину не первой молодости».

-У неё были длинные тощие руки, неровные плечи, а некоторые зубы торчали изо рта словно бивни, - добавляет принцесса Палатинская.

Впрочем, ей понравились глаза, нос и цвет кожи лица Генриетты Марии.

У двух королев, Генриетты Марии и её вдовой золовки, которые никогда раньше не видели друг друга, было мало общего. Скорее, они представляли собой полную противоположность, как внешне, так и внутренне. После того, как одиннадцать лет назад Габсбурги отобрали у курфюрста Фридриха V престол Богемии и, заодно, лишили его Пфальца, «Зимняя королева», как прозвали Елизавету Стюарт, пребралась с мужем и детьми в Гаагу, где овладела всеми уловками, с помощью которых изгнанные члены королевской семьи могли получить кредит. Её прославленная светлая красота выдержала множество бурь и чем-то напоминала античные статуи из коллекции её брата. В сорок пять лет Елизавета не знала, что такое нервы и обладала крепким от природы здоровьем. При этом она давным-давно, скорее по собственному выбору, чем по необходимости, отказалась от всяких попыток выглядеть элегантно. Вдобавок, перенесённые страдания отточили её язычок. Тем не менее, несмотря на то, что Елизавета была склонна обвинять во всех несчастьях своего брата Генриетту Марию, толпа, собравшаяся в тот ненастный мартовский день по пути следования процессии, отметила, что обе королевы беседовали друг с другом довольно любезно.

При вьезде в столицу гостей встретили фейерверком и восемьюдесятью пушечными залпами, а полностью вооружённые знатные горожане собрались сопроводить их в Новый дворец, приготовленный для королевы Англии и её свиты. Таким образом Фредерик Генрих, темноволосый мужчина пятидесяти трёх лет, постарался продемонстрировать «большую привязанность» к своим новоявленным родственникам. В отличие от принца Оранского, его супруга Амалия Зольмс, бывшая фрейлина Елизаветы Стюарт, была не слишком рада гостям и испытывала ревность к своей маленькой невестке до самой своей смерти. Свита Фредерика Генриха была тоже возмущена, когда он приказал им последовать его примеру и приветствовать «королевскую принцессу» с непокрытой головой.

Приехав в Голландию с намерением как можно быстрее собрать деньги для своего мужа, Генриетта Мария вместо этого была вынуждена присутствовать на ряде развлекательных мероприятий, которые устраивались в её честь. При этом она с тайным неудовольствием отмечала, что отцы города, непривычные к общению с королевскими особами, не снимали шляпы в её присутствии, разговаривали с ней как с равной и уходили, не попрощавшись. Иногда дело доходило до смешного, когда новый голландский посол, нанеся визит королеве Англии перед своим отъездом в Лондон, поцеловал руки Джеффри Хадсону, приняв двадцатидвухлетнего карлика за одного из её сыновей.

В небольшой двор Генриетты Марии в Гааге также входили граф Арундел, старый лорд Горинг, чей сын всё ещё защищал Портсмут, герцогиня Ричмонд, леди Денби, леди Роксбург, которая была гувернанткой Мэри, и отец Филипп с ещё одним капуцином.

Через семнадцать дней после своего прибытия она, наконец, получила письмо от мужа, в то время как флот, посланный парламентом, бороздил Северное море и пролив Ла-Манш, стремясь перехватить почту и припасы, отправленные королевой в Англию. Тем не менее, более сорока писем Генриетты Марии на французском языке достигли адресата, а перехваченные некому было расшифровать. Иногда королева специально писала по-английски без шифра, чтобы ввести врага в заблуждение, скрепляя их алыми печатями с гербами Англии и Франции. В одном из них она утверждала, что получила сообщение от Пима, дабы навлечь на него подозрение со стороны его сторонников. Причём все эти послания свидетельствуют о том, что Генриетта Мария писала безграмотно на обоих языках, начиная всегда одинаково: «Моё дорогое сердце» и заканчивая: «Прощай, моё дорогое сердце» или «Вся твоя».

В середине марта английский посол Босуэлл сообщил в Лондон, что неделей раньше Мэри была официально передана принцу Оранскому, который вместе с сыном проводил её до выделенного ей дворца. При этом посланник парламента признался, что вышел из себя из-за того, что его игнорировали во время брачных торжеств.

-Не учитывая нынешнее состояние английских дел, честь союза считалась большой, - иронизировал он, - но один из горожан сказал лорду Горингу в присутствии принца, что, как опасаются, брак со старшей дочерью короля поставил принца в такое тяжёлое положение, что вскоре он начнёт сомневаться, погубит ли этим их или себя.

Впрочем, разлука принцессы с матерью была чистой формальностью, поскольку Генриетта Мария заявила, что будет продолжать заботится о Мэри до тех пор, пока сама будет оставаться в Голландии.

Весенним днём 1642 года королева, наконец, выставила все привезённые с собой сокровища короны в Новом дворце в надежде отдать их под залог голландским купцам.

-Но торговцы не спешили посетить эту выставку, - пишет Карола Оман. – Казалось, они даже понятия не имели, что для маленькой француженки время – деньги. В то время как она ждала их решения с глазами, сверкающими, словно бриллианты.

Дело в том, что агенты, прибывшие из Лондона, предупреждали всех, что на самом деле эти драгоценности принадлежат не Генриетте Марии, а государству, и она не имеет право их закладывать. Вдобавок, многие голландцы сочувствовали республиканцам. Менее же щепетильные предпочли бы купить эти драгоценности для последующей перепродажи, в то время как в залоге они лежали бы мёртвым грузом без особой надежды, что их скоро выкупят. Да и стоимость многих украшений была такова, что приобрести их в Европе могли бы только несколько особ, а разделять их и продавать по отдельности было бы варварством. Поэтому суммы, предложенные торговцами за драгоценности, были оскорбительны.

-Меньше половины того, что они стоили! – возмущалась королева.

Таким образом её надежды быстро помочь мужу расстаяли, как апрельский снег. От влажного воздуха у неё ломили кости, к тому же, известия из Англии не радовали её.

-Здесь недавно распространилась новость о том, что Вы возвращаетесь в Лондон или его окрестности, - укоряла Генриетта Мария мужа. – Я ничему этому не верю и надеюсь, что Вы более постоянны в своих решениях; ведь Вы уже заплатили за это, недостаток настойчивости в Ваших замыслах погубил Вас.

Теперь ей казалось, она понимала, почему враги выпустили её из Англии. Миролюбивый Карл мог согласиться на что угодно, когда жены не было рядом. Как только она уехала, короля отговорили ехать в Халл собирать армию. Что же, если он не собирается защищать свою жену и детей, то с их браком покончено.

-Если это так, то прощай! – написала она.

После чего добавила свою давнюю угрозу удалиться в монастырь во Францию и провести остаток дней в молитвах за него. Вскоре ей принесли письмо от мужа, в котором он сообщал, что едет в Йорк, как она того и хотела.

Знающие люди сказали Генриетте Марии, что Амстердам и Антверпен были более подходящим местом для продажи драгоценностей. Она собралась было втайне посетить евреев Амстердама и по пути навестить мать в Кёльне, но принц Оранский «со своим обычным благородством» решил сопровождать её и попросил разрешение на их поездку у английского парламента. Естественно, депутаты не дали своего согласия и Фредерик Генрих, будучи протестантом, не захотел портить отношения с единоверцами в Англии. Они также выпустили прокламацию насчёт того, что беженцам-роялистам нельзя навещать королеву «под страхом тюремного заключения и отправки обратно в Англию под строгой охраной». Тем не менее, два «чудесно переодетых» кавалера отважились придти, чтобы поцеловать её руку и принц любезно закрыл глаза на это.

Тем временем принц Руперт вместе со своим братом Морисом в августе 1642 года снова отправился в Англию, чтобы принять участие в неизбежной гражданской войне между королём и парламентом.

-Нет необходимости, чтобы я поручала его Вам, - написала мужу по поводу Руперта королева, - потому что он идёт с большим желанием служить Вам. Только рядом с ним должен быть советник, потому что, поверьте мне, он ещё очень молод и своеволен…

Хотя плохая погода лишила Генриетту Марию вестей от мужа на две недели, она знала, что её муж добрался до Йорка, и снова написала ему, убеждая не заключать никакого соглашения с врагами. Но вскоре она узнала, что губернатор Халла закрыл ворота перед её десятилетним сыном Джеймсом, герцогом Йоркским, и его кузеном Рупертом, которые должны были занять город от имени короля. Тогда королева дописала несколько строчек о том, что хотела бы оказаться на месте своего сына:

-Я бы сбросила негодяя (губернатора) со стены или он бы сделал то же самое со мной. Мужайся!

Послав немного денег мужу, Генриетта Мария с самым «большим ожерельем», несмотря на запрет парламента, тайно отпавилась в Амстердам в шесть часов тихим майским вечером. Вооружённые горожане выстроились вдоль дамбы со знамёнами, а на пути королевы была воздвигнута триумфальная арка. На бульваре Велюр её пересадили в «самую дорогую и богатую баржу» и, пока она плыла по каналу, развлекали состязаниями гребцов. А на суше её ждали театрализованные представления. С наступлением сумерек королева добралась до дворца, где после речи от Сената и шествия двадцати рот солдат ей разрешено было удалиться в свои покои.

-По дороговизне и великолепию, - заявил один из очевидцев, - подобного сегодняшнему празднеству в Голландии ещё никто не видел.

Четыре дня спустя Генриетта Мария вернулась в Гаагу, где застала голландский двор погружённым в траур из-за смерти одной из дочерей принца Оранского.

-Я начинаю думать, что на большом ожерелье наложено какое-то проклятие! – заявила королева своим дамам.

Хотя сам Фредерик Генрих предложил выступить гарантом его выкупа у амстердамских купцов, «никто в мире не захотел иметь к этому никакого отношения».

После похорон дочери принц Оранский поспешил присоединиться к своей армии, дабы открыть летнюю кампанию против испанцев. Вместе с дочерью Генриетта Мария присутствовала на большом смотре в лагерь между Гаудой и Утрехтом. Принц с сыном отсутствовал три месяца. Гости же осматривали его дворец с залом, увешанным трофеями, захваченными у испанцев, и прогуливались по посыпанным гравием дорожкам голландских садов с фонтанами, мраморными статуями, гротами, цветущими кустарниками и декоративными растениями. В это время лорд Джордж Дигби и Джермин, находившиеся в Париже, послали спросить у Генриетты Марии, не могут ли они присоединиться к ней.

-Это доставит мне большое удовольствие, - был ответ королевы, - потому что у меня нет никого в мире, кому бы я могла доверить вашу службу, и многие дела стоят на месте из-за отсутствия того, кто мог бы мне служить.

А поздней весной к ней из Франции приехал ещё один друг – Уолтер Монтегю, чтобы дать ей совет в вопросах, где его глубокие знания французского двора были бесценны. После чего она отправила Джорджа Дигби, стяжавшего себе славу оратора со времени защиты им Страффорда, к принцу Оранскому спросить, какую дальнейшую помощь тот мог бы оказать её мужу. Джермин же вернулся на свой старый пост её доверенного советника и дела сдвинулось с места. Правда, Дигби перегнул палку, обращаясь с Фредериком Генрихом как с непокорным членом английского парламента. Принц пожаловался Генриетте Марии, что ему не понравился её посланец, которого он нашёл слишком жёстким.

В середине июля из Кёльна пришла весть о смерти Марии Медичи, которая последние месяцы своей жизни провела в крайней нужде, покинутая большинством своих слуг и вынужденная топить печь мебелью вместо дров.

-Я опечалена потерей королевы, моей матери, - писала Генриетта Мария мужу, - которая умерла неделю назад, хотя я услышала новость сегодня утром. Вы должны надеть траур и вся Ваша свита тоже, и все наши дети.

-Я бы хотела, - добила она, - чтобы Вы послали за детьми, которые находятся в Лондоне, потому что, если дело дойдёт до крайности, им будет нехорошо находится там.

Несмотря на заявление Соединённых Провинций (Голландии) о том, что они не будут помогать английскому королю воевать с его подданными, оружие и деньги спокойно переправлялись из устья Мааса через Северное море в Хамбер. В конце концов, купец Вебстер из Амстердама дал королеве аванс за её рубины и подвеску из жемчуга в размере 140 000 золотых, бургомистры Роттердама – 40 000 золотых, а Флетчеры из Гааги – ещё 129 000.

Генриетта Мария начала уже тосковать по Англии:

-Ибо с тех пор, как я поселилась в Голландии, у меня постоянно болят глаза, и моё зрение не столь хорошо, как было. Я не знаю, это атмосфера страны или письмо, являющееся причиной слёз, которые иногда наворачиваются на них.

Она решила, что как только начнётся война, последует за Карлом I, хотя её враги «выступили…с заявлением, что меня не пощадят ни в коем случае». Наоборот, это усилило её желание воссоединиться с мужем. Королева не могла думать ни о чём другом, как о том, что снова увидит его «несмотря на всех злых людей, которые хотели бы разлучить нас»:

-Потому что это единственное удовольствие, которое остаётся у меня в этом мире, ибо без тебя я не захотела бы оставаться в нём и часа.

За два дня до того, как она написала это, Карл I развернул в Ноттингеме свой штандарт вместе со своими старшими сыновьями и двумя племянниками. Сырым и ветренным вечером 22 августа 1642 года герольд зачитал воззвание короля к его подданным, а ночью сильный шторм сорвал королевский штандарт, что было сочтено дурным знаком. Во главе королевской конницы был поставлен принц Руперт, которого вскоре враги стали называть «этот дьявольский кавалерист».

Командующим же армии парламента был назначен Роберт Деверё, третий граф Эссекс. Кроме того, к врагам короля присоединились графы Нортуберленд, Холланд и молодой Бедфорд.

-Сообщите мне, где я должна причалить, - узнав об этом, попросила 30 августа Генриетта Мария мужа. – Со мной в Англию отправятся восемнадцать кораблей.

Вместе с Джермином, руководившим шпионской сетью в Англии, ей удалось собрать огромную армию наёмников. Наконец, королева поручила своему фавориту завершить последние договорённости с принцем Оранским, который предоставил ей опытных голландских офицеров для службы под началом молодого Горинга. Но с приходом осени погода не позволила ей отплыть в Англию. Дважды она оставалась на шесть недель без известий от мужа, и её письма к нему были задержаны Провинциями по просьбе нового представителя английского парламента в Гааге. В эти мрачные дни апартаменты королевы посещали странные личности.

-Сюда прибыл бедняк…, - сообщает Генриетта Мария мужу, - который говорит, что покинул место, где Вы находитесь, две недели назад. Он очень утешил меня своими словами, какими бы простыми они не были.

-Есть бедная женщина, - добавляет она позже, - которую я наняла для разведки в портах год назад и которая приехала ко мне в Голландию из Англии.

Новости шпионки королевы были не слишком утешительными: она подслушала, как несколько капитанов Эссекса обсуждали план по захвату короля. В то же время в газетах печатали противоречивые сообщения, например, король в плену, а его армия рассеяна. В другой раз утверждалось, что король и принц Руперт погибли, а принц Уэльский находится в заключении. Также находились лица, которые клялись, что прикасались к телам обоих принцев. Но больше всего Генриетту Марию приводили в ярость слухи, что приверженцы короля жаловались на пассивность его супруги: дескать, либо она больна, либо не прилагает всех усилий для посылки денег и оружия мужу. Тогда королева отправила Карлу подобный отчёт обо всех трудностях, с которыми столкнулась с того момента, как покинула Дувр. Кроме того, она поинтересовалась мнением короля, следует ли ей переехать во Францию или присоединиться к нему.

Если родственники Карла I и его союзники оказывали хоть какую-то помощь, то родня Генриетты Марии не ударила пальцем об палец. Она не могла получить помощь от Кристины, потому что в Савойе тоже шла гражданская война, а Елизавета уже давно прекратила с сёстрами переписку. Хотя всё это время королева переписывалась со своим братом Людовиком ХIII, который вежливо заверил её:

-Если Вы не найдёте развлечений в Англии, они будут предоставлены Вам во Франции.

Генриетта Мария также писала кардиналу Ришельё, но безрезультатно. Только герцог Эпернон, вдовец её сводной сестры Габриэль Анжелики Верней, передал ей 20 000 пистолей.

Проснувшись одним холодным утром, королева воскликнула:

-Я не хочу оставаться в этой стране!

Это явно был крик души. В октябре она написала мужу, использовав те прозвища, которые дали им враги:

-Я пойду помолюсь за Человека Греха, который женился на папистском Отродье из Франции, как сказал проповедник в Лондоне.

20 ноября королева была готова вернуться в Англию, но погода по-прежнему не радовала, и граф Ньюкасл, к которому она хотела присоединиться на севере, умолял её отложить свой отъезд. А затем из Франции пришло известие о смерти Ришельё. Генриетта Мария хотела было сама отправиться на родину, но потом передумала и решила положиться в этом на лорда Монтегю, дружившего с кардиналом Мазарини, который теперь стал первым министром Франции.

9 января нового 1643 года она снова отправила мужу последнее, как она думала, письмо из Голландии. Действительно, спустя шесть дней Генриетта Мария вместе с Джермином отплыла на «Королевской Принцессе» из Схевенингена. Юная Мэри, в честь которой был назван этот военный корабль, горько плакала при расставании со своей матерью. Рядом с ней стояла та, которой предстояло стать принцессе второй матерью – Елизавета Богемская, чьи комментарии о действиях невестки за прошедший год были таковы: «Я всё слышу, но ничего не говорю» или «Мне неинтересно расспрашивать о том, что я вижу, можете ничего не говорить». Принц Оранский с супругой тоже присутствовал при отплытии Генриетты Марии, которую должны были сопровождать одиннадцать транспортных кораблей, набитых солдатами и боеприпасами. Конвой под командованием адмирала Ван Тромпа дал на прощание залп и ему ответили с берега. Берег за шатром, где укрывалась королева, прежде чем взойти на борт своего корабля, казался чёрным из-за сидящих зрителей. Набережная же была заполнена каретами, повозками, всадниками, торговками с корзинами на головах и сочуствующими собаками. «Выразив свою признательность принцу, принцессе и Провинциям в самой вежливой и трогательной манере», как пишет очевидец, Генриетта Мария поцеловала свою юную дочь «с бесконечными слезами» и 5 февраля 1643 года поднялась на борт.

Это путешествие, должно быть, оставило неизгладимый след в её памяти. Вскоре после того, как она покинула голландское побережье, цвет неба изменился. Генриетта Мария устроилась в «своей маленькой кроватке», а её дамы, герцогиня Ричмонд, леди Денби и Роксбург расположились вокруг неё, слишком близко, как показали дальнейшие события. Задул северо-восточный ветер и у дам началась морская болезнь. С наступлением темноты разразился шторм и они поняли, что вот-вот столкнутся с «величайшей бурей, какой не видели столько лет». Однако единственным сожалением королевы было то, что её смерть обезоружит её мужа и порадует её врагов. При этом она не могла удержаться от смеха из-за нелепости происходящего. Несколько её офицеров-католиков, отказавшись от обычной сдержанности, настояли на том, чтобы прокричать её исповеднику и двум капуцинам свои самые потаённые грехи. Несколько дней и ночей Генриетта Мария не могла покинуть свою кровать, а попытки принести ей еду и питьё часто заканчивались ничем. Единственным человеком, способным передвигаться, был её капуцин, в прошлом мальтийский рыцарь.

-Его организм настолько привык к морской качке, - читаем у Каролы Оман, - что ничто не действовало на него и он использовал это для милосердной помощи всем больным и, особенно, королеве.

В какой-то момент её корабль оказался довольно близко от Ньюкасла и Генриетта Мария поднялась, но вскоре оставила надежду причалить к берегу.

-Успокойтесь, мои дорогие! – сказала она своим причитающим дамам. – Ещё ни одна королева Англии не утонула.

Девять дней спустя их выбросило на берег в Схевенингене, откуда они отплыли и где их встретил изнывавший от беспокойства Монтегю, ещё не успевший уехать в Париж. Одного из священников пришлось поддерживать под руки, пока он произносил слова благословения. Ни одна из дам не могла ходить из-за головокружения и ушибов. Одежда всех путешественников была в таком состоянии, что её можно было только сжечь. Королева потеряла два корабля с самым ценным грузом, но зато приобрела «то, что никогда не сможет потерять» - репутацию человека неукротимого мужества. В течение одиннадцати дней она запасалась оружием, ругая на чём свет голландцев за арест и обыск одного из её кораблей. Собрав немного денег, выданных королём Дании, Генриетта Мария снова была готова «довериться фуриям океана и суровости зимы». Друзья пытались отговорить её, предупреждая о «странном соединении планет, которое произойдёт, когда я буду в море, чего никогда не было со времён рождения нашего Господа».

-Бог превыше всего! – ответила королева и, попрощавшись с Монтегю, отправившимся во Францию отстаивать интересы её мужа, отплыла в середине февраля.

Забегая вперёд, скажем, что даже теперь, когда её врага Ришельё не было на свете, она не получила положительного ответа от брата. Людовик ХIII был по горло занят своими делами.

Генриетта Мария была вознаграждена тем, что спокойно прибыла в Ньюкасл 22 февраля, когда ветер сменился на северный и загнал её в залив Бридлингтона. После годового отсутствия она, наконец, вернулась в Англию. В знак своей благодарности за спасение от кораблекрушения королева решила отправить в Пикардию, в знаменитый храм Богоматери Лисской, модель корабля, выполненную из серебра.

Первую ночь ей пришлось провести в йоркширской рыбацкой деревушке в маленьком домике с соломенной крышей в одной кровати со своей любимой гончей Митте. В ночь с 24 на 25 февраля её разбудил звук приближающихся шагов и в комнату ворвался Джермин. Оказалось, что в бухту, где разгружались её корабли с боеприпасами, вошли четыре парламентских корабля, открывшие огонь.

-В таком случае, я сама возглавлю оборону, хотя и маловата для роли капитана! – весело ответила Генриетта Мария своему другу.

Но не успела она встать с кровати, как комната заполнилась людьми, убеждавшими свою госпожу предоставить оборону деревни военным. Было пять часов февральского утра, довольно тёмного и пронизывающе холодного.

-Она встаёт со своей постели обнажённая…, - свидетельствует Сполдинг, один из её капуцинов, - и в одном ночном халате, босиком, вместе со своими фрейлинами (из которых одна от простого страха совершенно сошла с ума, будучи дочерью английского дворянина) благополучно выходит из дома, хотя стены дрожат вокруг неё…

Внезапно посреди деревенской улицы королева, к ужасу своих приближённых, развернулась и побежала обратно. Оказалось, что она забыла свою гончую Митте, продолжавшую спокойно спать на кровати. Отряд снова двинулся в путь, причём один сержант был застрелен в двадцати шагах от Генриетты Марии, прежде чем беглецы добрались до безопасного укрытия. В течение двух часов ей пришлось просидеть в канаве, пока над её головой летали ядра. С рассветом наступила тишина. Адмирал Ван Тромп заявил сторонникам парламента, что если те не прекратят обстреливать флот королевы, её нейтральный эскорт откроет огонь.

-Немного запоздало! – прокомментировала дочь Генриха IV и вернулась назад в свой домик, через крышу которого в подвал попали два ядра.

Пока на набережной напротив её дома разгружали привезённое ею оружие, Генриетта Мария написала отчёт мужу, сьела три яйца и немного отдохнула.

-Как только я приеду в Йорк, - сообщала королева, - я пошлю к Вам узнать, когда я могу приехать и воссоединиться с Вами, но прошу Вас не принимать никаких решений, пока не получите известий от меня.

В то же время лорд Фэрфакс, командующий парламентской армией на севере, прислал ей примирительное письмо:

-Мадам, парламент…поручил мне служить королю и (в его лице) Вашему Величеству в обеспечении мира в этих северных частях. Моё…смиреннейшее требование состоит в том, чтобы Ваше Величество изволили принять меня и войска, находящиеся при мне, для охраны Вашего Величества; при этом я и вся эта армия с большой готовностью скорее пожертвуем нашими желаниями, чем подвергнемся опасности посягнуть на доверие, оказанное, мадам, покорнейшему слуге Вашего Величества Фэрфаксу.

Генриетту Марию вряд ли стоит винить за то, что она отказалась от такой «охраны».

Однако прошло ещё пять месяцев, прежде чем она смогла встретиться с Карлом.

В ожидании фургонов для перевозки её багажа и оружия на юг, она перебралась в Бойнтон-Холл в трёх милях от Бридлингтона, принадлежавшем брату парламентского агента Уолтера Стрикленда, который сделал всё возможное, чтобы воспрепятствовать её пребыванию в Гааге. По прибытии двух тысяч кавалеристов лорда Монтроза, посланного графом Ньюкаслом для её охраны, королева покинула этот дом, прихватив с собой тарелку хозяина, так как отдала свой сервиз на переплавку, и оставив в качестве залога собственный портрет работы Янсона. Кроме того, Генриетта Мария привезла с собой из Голландии ворох безделушек – колец, медальонов и застёжек для браслетов в качестве подарков для роялистов, которые согласились бы дать ей в долг.

-Скажи мне теперь, какой дорогой я могу поехать, чтобы присоединиться к тебе, - написала она мужу, по пути набирая свежие подкрепления. – Я не буду повторять, что испытываю величайшее в мире нетерпение встретиться с тобой.

На что Карл ответил восемь дней спустя:

-Я делаю всё возможное, чтобы отправить моего племянника Руперта расчистить проход отсюда до Йорка.

Король имел в виду пояс городов, захваченных парламентом, в том числе, Лестер, Ковентри и Нортемгтон, расположенных между Йорком и его резиденцией в Оксфорде. Тем не менее, Генриетта Мария с радостью обнаружила, что положение её мужа вовсе не было таким отчаянным, как утверждали его враги. Кавалерия Карла I намного превосходила вражескую, а конные отряды в то время были самой важной частью любой армии. Однако полковник Оливер Кромвель уже работал над этим, создавая парламентскую армию «нового образца». На момент высадки королевы её муж контролировал север, запад, кафедральные и университетские города, которые держали между собой связь с помощью женщин-разносчиц, завербованных книготорговцем Ричардом Рэйстоном. Оплотами же парламента были промышленные города, у большинства жителей которых не было никакого военного опыта.

К Генриетте Марии присоединялись лояльные йоркширцы и несколько пэров из Шотландии. В их числе был Уильям Кавендиш, граф Ньюкасл, бывший гувернёр принца Уэльского, который стал одним из советников королевы. Его богатство и влияние на севере было огромно. А «белые мундиры» Кавендиша, как прозвали солдат, набранных из его арендаторов и одетых в мундиры из некрашеной шерсти, стали самыми грозными пехотинцами в королевской армии. Сам граф был пятидесятилетним мужчиной среднего роста, с несколько резкими чертами лица и румянцем во всю щёку. Его представления о войне был самыми рыцарскими, о чём свидетельствует тот факт, что незадолго до прибытия королевы он призвал лорда Фэрфакса, командующего парламентской армии, «последовать примеру наших героических предков, которые не привыкли тратить время на то, чтобы выцарапывать друг у друга норы, а в ожесточённых битвах устранять свои сомнения». Однако Карл I, к возмущению жены, не захотел прислушаться ни к советам Ньюкасла, ни графа Монтроза, прибывшего в Англию, чтобы предупредить короля о том, что шотландская армия, скорее всего, перейдёт на сторону парламента, потому следует, пока не поздно, вербовать в Шотландии солдат для короля. В то же время Монтроз произвёл большое впечатление на королеву, и после его отъезда она написала ему, что из-за недоверия мужа не может последовать его совету, но, со своей стороны, будет оказывать ему всяческую помощь.

В это время из Парижа пришли известия о смерти Людовика ХIII 14 мая 1643 года и регентстве Анны Австрийской, которую Генриетта Мария не могла считать своей подругой. Однако кардинал Мазарини сохранил при регентше должность первого министра и, как поговаривали, стал её тайным мужем. Он был многим обязан Уолтеру Монтегю, бывшему протеже Бекингема, чьё влияние на королеву Анну было больше, чем когда-либо.

-Вероятно, когда Генриетта услышала, какой оборот приняли дела во Франции, она обрадовалась, - предполагает писательница Генриетта Хейнс. - Тем не менее, в последующие годы ей предстояло узнать, что Мазарини, как и Ришельё, заботился только об интересах Франции и что его желанием было сохранить баланс сил между ней и её врагами, чтобы он мог беспрепятственно выполнять задачу по унижению Австрийского дома, которая была завещана ему его великим предшественником.

Сначала Анна Австрийская всё-таки хотела помочь королю и королеве Англии. Она была благодарна им за доброту, которую они проявили к герцогине де Шеврёз, и она помнила их общую ненависть к Ришельё. Мазарини не преминул выразить вежливые соболезнования и подумал, что было бы неплохо направить посла в Англию, чтобы, по крайней мере, убедиться, что с Генриеттой Марией обращались должным образом и что интересы Франции были должным образом учтены. На этот пост был назначен граф д’Аркур, чей путь должен был подготовить агент низшего ранга месье де Гресси.

В то же время из Лондона поступали ужасные новости о преследовании священников Генриетты Марии и разграблении её часовни.

-Картина кисти Рубенса, - продолжает писательница Генриетта Хейнс, - украшавшая Главный алтарь, была бессмысленно испорчена; трон королевы был разбит с особой жестокостью. Снаружи, в саду, несколько грубых солдат играли в мяч головами Христа и святого Франциска, в то время как другие в помещении топтали ногами гербы Генриха IV и его жены, которые хранились для использования в их годовщины.

Это, по выражению самой королевы, едва не свело её с ума.

-Когда я увижу тебя, - писала она мужу, - ты скажешь, что я хорошая малеькая девочка и очень терпеливая, но я заявляю тебе, что терпение убивает меня, и если бы не любовь к тебе, я бы, по правде говоря, предпочла уйти в монастырь, чем жить так…

Её враги объявили Генриетту Марию виновной в государственной измене. 23 мая архиепископ Лод записал в своё дневнике:

-В этот день королева была признана предательницей в палате общин.

В первую неделю июня она покинула Йорк и проследовала в Ньюарк, где её принял со своим отрядом младший брат герцога Девоншира. Генриетта Мария задержалась в этом городе на две недели, по слухам, из-за того, чтобы «насладиться обществом лорда Карла Кавендиша». На самом деле, известно, что её просили погостить подольше в городе дамы Ньюарка. Сплетники, всё ещё занятые её моральным обликом, также утверждали, что когда двадцатитрёхлетний Кавендиш сопроводил её в Бертон, который взял штурмом, королева простилась с ним с крайней неохотой:

-Она проявила к нему больше нежности, чем подобало добродетельной женщине.

Однако её собственное письмо к мужу опровергает эту клевету. Кавендиш, по её словам, очень хотел дальше сопровождать её на юг, но поскольку «благородные жители страны» не желали расставаться с губернатором Ньюарка, она оставила его там «ради безопасности Ноттингемпшира и Линкольна в Шотландии». Однако 28 июля 1643 года, молодой человек погиб, пытаясь предотвратить снятие осады Гейнсборо войсками Кромвеля.

Впрочем, Генриетта Мария прекрасно сознавала необычность своего положения, рассказывая мужу, как ехала верхом во главе «прекрасной армии» и делила с солдатами их еду, воображая себя немного Александром Македонским. Она относилась к ним как к братьям и верила, что они тоже любят её.

-Я веду с собой, - писала королева, - три тысячи пехотинцев, тридцать конных и драгунских рот и две мортиры. Гарри Джермин командует войсками, которые идут со мной, как полковник моей гвардии, сэр Александр Лесли – пехотой, Джерард – конницей, Робин Легг – артиллерией, а над всеми – Её Величество генералисимус…

Теперь, когда радостная минута её встречи с мужем приближалась, она беспокоилась лишь о том, чтобы враги не «вмешались в её продвижение». Однако Джон Мелдрам, специально посланный парламентом, чтобы перехватить её, позволил Генриетте Марии ускользнуть от него. В Стратфорде-алон-Эйвоне, родном городе Шескпира, она встретилась с принцем Рупертом, остановившись в одном из лучших домов города, который принадлежал его любовнице Джудит Холл, «слишком остроумной для её пола».

13 июля 1643 года, наконец, произошла грандиозная сцена, достойная великого драматурга. Король в сопровождении юных принца Уэльского и принца Йоркского отправился навстречу своей верной жене и встретился с ней в зелёной долине Кинетон.

-Их встреча после столь долгого отсутствия и по столь печальному поводу, - говорит старый хронист, - была очень радостна для каждого.

Сплетники утверждали, что королева отказывала мужу во встрече до тех пор, пока он не поклялся сделать полковника Генри Джермина пэром с титулом барона Джермина из Сент-Эдмондсбери в знак признания его неоценимых услуг. Другие же интепретируют это условие как шутку. Официально объявили, что пэрство было даровано фавориту королевы для того, чтобы его обезглавили, а не повесили, если он попадёт в руки врагов.

На следующий день пришла радостная весть о военных успехах графа Ньюкасла, и, Оксфорд, ставший штаб-квартирой роялистов, опраздновал колокольным звоном благополучное прибытие королевы, которую проводили сквозь ликующую толпу в Мертон-колледж. Его большая и светлая комната, куда ведёт тяжёлая резная дубовая лестница, с большим окном на юг, выходящим на Большой четырёхуголный двор, и окном поменьше с западной стороны, выходящим на арку, ведущую в этот двор, стала её приёмной и до сих пор известна как «комната королевы». Окна же её апартаментов выходили в сад, где ещё в ХIХ веке росло тутовое дерево, посаженное во времена её свёкра. Одна из лучших часовен Оксфорда была передана королеве для отправления её религиозных обрядов. Одной из причин выбора Мертона в качестве резиденции Генриетты Марии было то, что король, остановившийся в Крайст-Черче, мог навещать её, не выходя на улицу, по потайному ходу.

В своей приёмной она давала аудиенции видным роялистам, с нетерпением ожидала появления своего мужа и двух рослых сыновей, играла на лютне, резвилась со своими любимыми спаниелями и писала своим «паучьим» почерком, который она со смехом называла «моя маленькая ручка», письма кардиналу Мазарини и своим родственникам в Голландию.

Несмотря на все накопившиеся заботы, пребывание Генриетты Марии в Оксфорде было, вероятно, самым счастливым временем, которое она знала с момента открытия Долгого парламента. Погода тем летом стояла очень тёплая, и настроение в Оксфорде было приподнятым. Для развлечения королевы в садах ставились пасторальные пьесы. А для короля лояльные колледжи переплавляли свою серебряную посуду.

Дамы, сопровождавшие королеву, ввели моду ходить на утреннюю службу в дезабилье «полуодетыми как ангелы», и жизнерадостная леди Изабелла Тинн предложила «прекрасной» миссис Фэншоу в таком виде нанести неожиданный визит президенту колледжа доктору Ральфу Кеттелю, известному своей эксцентричностью, что могло бы стать поводом для веселья. Но восьмидесятилетний женоненавистник, быстро сообразив, что «они пришли надругаться над ним», дал своим очаровательным гостьям такую отповедь, которая поразила даже их «воспитанные при дворе уши». Насмешкам дам королевы подверглась также её новая фрейлина Маргарет Лукас, серьёзная девушка «с литературными устремлениями». Обнаружив, что её считают при дворе «прирождённой дурочкой», она попросила разрешения у своей матери вернуться домой. Но ей было приказано оставаться на месте. Спустя два года мучения Маргарет были вознаграждены тем, что ей посчастливилось покорить сердце вдовца лорда Ньюкасла. Согласно циничному утверждению современника, она оказала своим пером медвежью услугу своему мужу, представив его образцовым паладином своего времени. Но, по-видимому, её недоброжелателем руководила зависть к этой неординарной женщине, ставшей плодовитым английским философом, поэтессой, учёным, писателем-фантастом и драматургом.

К сожалению, граф Ньюкасл не нашёл общего языка с Рупертом, по ночам совершавшего со своими сторонниками вылазки из Оксфорда, чтобы застать врасплох вражеские аванпосты. Крестьяне окрестных деревушек при виде ястребиного лица смуглого принца, как молния промелькнувшего мимо них в лунном свете, крестились и произносили шёпотом одно из имён дьявола: «Роберт». Их страх вызывал также любимый белый охотничий пудель принца по кличке Бой, повсюду сопровождавший своего хозяина, которого считали оборотнем. Среди пуритан ходили легенды о дьявольской жестокости Руперта, которая, однако, нисколько не отталкивала дам-роялисток в этих «капитанах и правителях, великолепно одетых всадниках… которые были желанными молодыми людьми».

Неизвестно, участвовал ли в этих рейдах карлик Хадсон, которого Генриетта Мария назначила капитаном конницы. По крайней мере, он считал это назначение честью, а не шуткой, и позже продолжал называть себя «капитаном Джеффри Хадсоном».

18 сентября 1643 года при Олдборне произошла перестрелка роялистской конницы во главе с Рупертом, атаковавшим растянутые колонны армии графа Эссекса. Битва сама по себе была безрезультатна, но позволила роялистам добраться до Ньюбери раньше Эссекса и в конечном итоге вынудила парламентариев вступить в крупное противостояние с войсками Карла I. В этой стычке принимал участие и Джермин, о чём мы узнаём из поэмы Абрахама Коули «Гражданская война»:

В Олдборне печальными глазами взирают на нашу кавалерию;

Доблестный Джермин останавливает их поспешный бег…

Кто был его противником? он атаковал их насквозь;

Вокруг него с жутким шумом летели пули.

Хотя раньше, в мирное время, их ненависть была беспричинной,

На войне он показал, что никто не заслуживает этого больше.

Генриетта Мария и её советники, среди которых были граф Бристольский и его сын, Джордж Дигби, назначенный государственным секретарём, хотели, чтобы Карл I выступил в поход на Лондон. Однако спустя месяц король отправился на осаду Глостера, последовав совету Руперта, о чём безутешная Генриетта Мария сообщила в письме к лорду Ньюкаслу. В это время графы Бедфорд и Холланд раскаялись в том, что перешли на сторону парламента, и решили присоединиться к королю. Первая битва при Ньюбери, состоявшаяся 20 ноября 1643 года, несмотря на то, что графу Эссексу удалось заставить короля отступить в Оксфорд, была расценена королевой как «очень великая победа». После этого Холланд обзавёлся раздражающей Генриетту Марию привычкой навещать её в те часы, что и её муж. Несмотря на советы Джермина, она не могла себя вести с бывшим послом сердечно. А после того, как Карл I передал должность конюшего, которую раньше занимал граф, маркизу Хартфорду, Холланд ночью вернулся в Лондон, сославшись на то, что его попытка договориться с королём о «разумном мире» была отвергнута. К сожалению, другие колеблющиеся аристократы после этого решили оставаться на стороне парламента.

Королева была ответственна также за то, что Карл I отказался вернуть свою милость графу Нортумберленду, желавшему, чтобы его назначили на прежний пост верховного лорда-адмирала. Новый лорд-канцлер короля Эдвард Хайд попытался было уговорить своего господина отменить своё решение, но Карл объяснил ему, что пообещал своей жене не прощать тех, кто предал его.

-Привязанность короля к своей жене, - свидетельствовал позднее Хайд в своих мемуарах, - была из очень необычного сплава, состоящего из совести, любви, великодушия и благодарности, а также из всех благородных чувств, которые поднимают страть на максимальную высоту.

Осень принесла с собой туман, наводнения и вспышки тифа среди солдат, в то время как многим дворянам, присоединившимся к королю, надоело жить в грязных гостиницах и палатках. Поэтому Генриетта Мария, как следует из её письма Ньюкаслу, не переставала сожалеть, что её муж не предпринял поход на Лондон, когда это было возможно. Правда, её слабые надежды на поддержку со стороны Франции были подкреплены тем, что граф д’Аркур скоро должен был прибыть в Лондон.

Под прикрытием этого посольства Уолтер Монтегю думал, что сможет добраться до Оксфорда незамеченным. Он путешествовал не с послом, а присоединился к компании агента Гресси, испачкав своё лицо и нахлобучив на голову парик. но либо он переборщил со своей маскировкой, либо с необдуманной открытостью разгуливал в поисках развлечений, потому что в Рочестере его узнали. Монтегю арестовали и препроводили в Тауэр, где он провёл четыре года, несмотря на протесты французского посла, мольбы королевы-регентши Франции и вялые просьбы Мазарини, который, возможно, видел в нём возможного соперника.

В столь неподходящий момент Генриетта Мария вдруг с ужасом обнаружила, что снова беременна.

-Воссоединение с обожаемым мужем после восемнадцатимесячной разлуки принесло своё почти неизбежное физическое удовлетворение, - пишет по этому поводу Карола Оман.

Однако королеве, с лихвой обеспечившей престолонаследие, девятый ребёнок был совершенно не нужен.

Если раньше роялисты располагали сильным сторожевым кольцом вокруг Оксфорда, то в начале 1644 года оно пало под ударами парламентского генерала от кавалерии Оливера Кромвеля, новой восходящей звезды (Джон Пим умер в декабре 1643 года от рака). В феврале король было начал склоняться к миру с парламентом, но условия его врагов были совершенно неприемлемыми. Отчаянная попытка спровоцировать в Лондоне восстание роялистов тоже провалилась. А старший брат Руперта, осторожный Карл Людвиг, даже начал с врагами своего дяди переговоры о дальнейшей выплате ему пенсии.

-Послы из Голландии ещё ничего не заявили публично, и у них нет больше поводов призывать к миру, - озабоченно писал Джермин из Оксфорда принцу Руперту, который, в отличие от брата, сохранил верность Карлу I. - Какие конкретно инструкции у них могут быть, неизвестно, но наиболее вероятно, что в своей торговле они имеют очень много общего с теми в Лондоне….

А поэт Давенант закончил своё стихотворное послание к Генриетте Марии вопросом:

-Но что, милое создание, ты здесь делаешь?

Обсуждался переезд королевы в порт Честер или Бристоль, откуда она могла бы, в случае опасности, отплыть в Голландию. Но, в конце концов, когда ей оставалось восемь недель до родов, было принято решение в пользу Бата с его целебными водами.

По словам Генриетты Марии, она не хотела ехать, но муж прижал её к груди и сказал:

-Мадам, от чрезвычайных бед требуются крайние средства, и из двух зол мы должны выбрать меньшее. Если бы ты осталась со мной…Кто освободил бы меня из рук и сетей этих неблагодарных негодяев, и кто может оказать мне лучше помощь, чем ты?

Если при въезде в Оксфорд Генриетта Мария излучала энергию и счастье, то теперь покинула его 17 апреля 1644 года, скорчившись в углу кареты от боли. Она опасалась, что из-за влажного воздуха подхватила чахотку, однако Джон Винтур, её лечащий врач, считал, что у неё истерическое расстройство.

В городке Абингдон царственная чета остановились на ночь. Следующим утром Генриетта Мария в сопровождении Джермина, чьё присутствие рядом с ней вызывало непристойные комментарии, которые она презрительно игнорировала, она повернула на юго-запад, а король вернулся обратно в Оксфорд. (Если верить письму королевы, после последнего прощания с мужем она упала в обморок и не приходила в себя, пока не оказалась в десяти лье от него).

Между тем в Европе вспомнили пророчество о будущем Англии, сделанное немецким прорицателем Паулем Гребнером, жившим во второй половине ХVI века:

-Будет править северный король, Чарльз по имени, который возьмёт в жёны Марию папистского вероисповедания, после чего он станет самым несчастным принцем.

Глава 6 КОРОЛЕВСКАЯ ТРАГЕДИЯ

После несколькх дней пребывания в Бате королева двинулась дальше на запад, опасаясь быть захваченной врагом. 3 мая 1644 года, встревоженная сильными болями, она написала записку своему бывшему врачу Майерну, умоляя его помочь ей. Её письма мужу тоже изобиловали жалобами на здоровье и плохие предчувствия.

– Майерн, ради любви ко мне, найди мою жену, - в свой черёд, написал Карл I старику.

Несмотря на свой возраст, тот пустился в путь за сто семьдесят миль от своего города Сен-Мартин-Лейн, прихватив с собой ещё одного королевского врача Мэтью Листера, который был немногим старше его. В свой черёд, Анна Австрийская со свойственной ей щедростью прислала своей невестке комплект белья, необходимого при родах, Перон, по-прежнему лучшую акушерку Франции, и 20 000 пистолей в подарок. Оставив меньшую часть денег на свои насущные нужды, Генриетта Мария большую часть переслала своему мужу. Газеты сообщали о кончине английской королевы после того, как она родила мёртвого ребёнка. Тем не менее, Майерн и Листер нашли свою пациентку всё ещё живой, хотя и в подавленном настроении. После их приезда королева написала своему мужу:

– Возможно, это будет последнее письмо, которое ты получишь от меня.

Сильные страдания, которые она испытывал после того, как рассталась с ним, заставили её поверить в то, что для неё пришла пора задуматься о другом мире:

– Если это так, да свершится воля Божья.

Её последним желанием было, чтобы она снова смогла увидеть его «в том положении, в котором ты должен быть».

Весной того же года произошло ещё одно событие, хоть и не затмившее собой расставание царственных супругов, но, тем не менее, довольно неприятное для них. Старший племянник короля прибыл в Лондон и был принят в Уайтхолле представителями парламента, заверившими его, что пенсия, которую теперь Карл I был ему не в силах выплачивать, сохранится за принцем Палатинским. Узнав о том, что Карл Людвиг перешёл на сторону врага, супруг Генриетты Марии лишь заметил:

-Мне жаль, что мой племянник счёл возможным пойти на такое соглашение.

16 июня 1644 года в Бедфорд-Хаусе (Эксетер) королева родила здоровую дочь. Де Сабран, агент Анны Австрийской, который смог добраться до Эксетера восемь дней спустя, сообщил, что нашёл её золовку очень слабой и частично обездвиженной. Что же касается ребёнка, то он был необыкновенно красив.

Генриетта Мария послала де Сабрана к графу Эссексу с просьбой предоставить её пропуск в Бат, но тот грубо ответил, что её безопасность его не касается. Тогда, ещё как следует не оправившись от родов, она поднялась с постели, решив бежать во Францию. Позже её обвиняли в том, что она бросила своего мужа и детей. Но письма королевы свидетельствуют, что у неё начался послеродовой сепсис и ей необходимо было в спокойной обстановке поправить своё здоровье.

Через пятнадцать дней Генриетта Мария, передав свою двухнедельную дочь Анне Вильерс, леди Далкейт, в сопровождении своего духовника отца Филиппа, врача Джона Винтура и одной придворной дамы тайком покинула город. В трёх милях от Эксетера ей пришлось укрыться в хижине, где она пролежала сорок восемь часов без еды, скорчившись под кучей мусора. Когда парламентские солдаты, наступавшие на город, проходили мимо её убежища, она услышала, как они говорили о награде в пятьдесят тысяч фунтов тому, кто доставит её голову в Лондон. Когда в третий раз стемнело, Генриетта Мария поднялась и поспешила на плимутсткую дорогу, где в лесной хижине её ждали Джермин, карлик Хадсон и любимый спаниель.

Шесть дней спустя она добралась до замка Пенденнис, недалеко от Фалмута. Её несли на носилках, рядом с которыми, как сообщает Винтур, он «прошёл большую часть пути в Корнуолл». Один из корнуэльских дворян писал жене:

– Бедная королева, я думаю, не проживёт и несколько часов, и представляет из себя самое печальное зрелище, которое я когда-либо видел.

Даже Майерн заявил:

– По моему мнению, королева на этот раз умрёт.

В Фалмутсткой бухте стояла флотилия дружественных голландских судов. В ночь перед отплытием Генриетта Мария написала супругу письмо, в котором перечислила имена своих самых преданных слуг и выразила надежду, что сможет восстановить своё здоровье во Франции, чтобы дальше служить ему:

– Я даю тебе самое сильное доказательство любви, какое только можно дать. Я рискую своей жизнью, чтобы не мешать твоим делам. Прощай, моё дорогое сердце. Если я умру, то Вы потеряете человека, который никогда не был ничьим другим, а только полностью Вашим, и который своей любовью заслужил, чтобы Вы не забывали его.

Однако на этом её неприятности не закончились. Не успел корабль 29 июня выйти в море, как его стали преследовать вражеские суда, открывшие по нему огонь. Королева, единственная женщина на борту, не захотела возвращаться и попросила капитана поднять все паруса.

– Если же это невозможно, то подожгите порох и потопите корабль! – добавила затем Генриетта Мария.

Правда, потом она пожалела, что отдала такой нехристианский приказ и пока гремела канонада, не издала ни звука. Когда на горизонте показался остров Джерси, такелаж корабля был повреждён и все сочли себя погибшими. Но в этот момент противник отказался от преследования. К сожалению, прежде чем голландский флот успел войти в гавань Дьеппа, разразился шторм, рассеявший эскорт королевы. Спустя несколько часов Генриетта Мария увидела, наконец, бретонский берег близ Бреста. Она высадилась в двадцати пяти километрах от него, в Абер-Ильдуте, в компании Джермина, карлика Хадсона, графини Денби и герцогини Ричмонд (сестры и дочери Бекингема), духовника отца Филиппа и супругов Вантелет.

Местные жители приняли их за пиратов и королеве пришлось объяснять им, кто она такая. Рыбаки помогли ей выбраться на берег между скалистыми бухтами и подняться по обрывистой тропинке к хижине, крытой соломой. Из этого скромного убежища она отправила Джермина к своей невестке и Мазарини с известием о своём прибытии и просьбой прислать врачей, которые бы встретили её в Анже. Ночью новость о том, что дочь Генриха IV вернулась во Францию «скорее несчастной героиней романа, чем настоящей королевой» распространилась по окрестностям, и на следующее утро скромное местечко было запружено бретонскими дворянами, прибывшими в экипажах, чтобы предложить Генриетте Марии свою помощь.

В первой половине августа Джермин сообщил секретарю короля Николасу:

-В данный момент я возвращаюсь к королеве (Генриетте Марии), которую надеюсь застать в Сомюре по пути в Бурбонне, где она пробудет до конца сентября. Она будет принята здесь со всеми почестями, благами и довольством, каких только могут пожелать её слуги; если Богу будет угодно даровать ей здоровье, я надеюсь, что это путешествие окажется удачным…Королева (регентша) и кардинал (Мазарини) приняли меня, в частности, с большой любезностью. Здоровье королевы (Генриетты Марии) не ухудшается, хотя она ещё не совсем поправилась… Единственное, что я должен Вам посоветовать, сэр Ричард Браун голодает; в присутствии королевы будет стыдно видеть его в такой бедности, в какой он находится. Пожалуйста, поговорите с королём, может быть, ему что-нибудь пришлют…

Из Бретани Генриетта Мария действительно отправилась в замок Бурбон д’Аршамбо, рсположенный в самом сердце Франции. Это было прекрасное место для отдыха ума и тела: ветхие стены, все увитые плющом, башенки с красными крышами, маленькая серая церковь, построенная в ХII веке, и спокойное озеро, в котором отражались кроны зелёных деревьев. Местные терминальные источники были известны ещё во времена римлян и в августе 1644 Бурбонне всё ещё оставался модным курортом. Появление королевы Англии не осталось незамеченным. По свидетельствам очевидцев, по её виду трудно было догадаться, что Генриетте Марии нет ещё и тридцати пяти. Она могла предвигаться только согнувшись в сопровождении двух слуг. Её лицо выглядело измождённым, а фигура бесформенной. При этом она постоянно плакала без причины. Поэтому её соотечественники решили, что эта лилия Бурбонов вернулась в колыбель своих предков, чтобы умереть. Французы проявляли к ней большое сочувствие, испытывая инстинктивную ненависть к вероломному Острову, который довёл их молодую и красивую принцессу до такого плачевного состояния.

– Меня везде принимают с большими почестями и знаками привязанности со всех сторон, от самых великих до самых ничтожных, - умилялась Генриетта Мария.

Анна Австрийская прислала золовке помимо 10 000 пистолей и патента на ежемесячную пенсию в 80 000 ливров из-за её статуса дочери Франции, одну из своих любимых дам в качестве компаньонки. Франсуаза Ланглуа, госпожа де Мотвиль, со своими вкрадчивыми манерами во всех отношениях подходила для такой должности. Она была дочерью дворянина опочивальни короля и племянницей епископа-поэта Жана Берто. Её мать, испанка благородного происхождения, была близкой подругой Анны Австрийской. Хотя Франсуазе было всего двадцать три года, она уже три года как вдовела, похоронив своего восьмидесятилетнего мужа. Она была хорошенькой, задумчивой, эллегантной женщиной, не интеллектуалкой, но полной интереса к окружающей жизни. С присущим ей тактом госпожа де Мотвиль объяснила королеве Англии, что идея пригласить герцогиню де Шеврез присоединиться к ней в этом уединении была не самой удачной. Вернувшись ко двору после смерти кардинала Ришельё, герцогиня вовсю хвасталась своим безграничным влиянием на Анну Австрийскую и своим намерением использовать его на благо своих английских благодетелей. Поэтому вскоре кардинал Мазарини счёл, что ей не место при дворе. Во имя интересов своего мужа Генриетте Марии пришлось отказаться от дружбы с опальной герцогиней.

Однажды она упала в обморок и пролежала три недели, не написав Карлу ни строчки. У неё болело сердце, на одной груди образовался абсцесс и сыпь покрыла всё тело. Она жаловалась на онемение всех конечностей, особенно одной руки, и на сонливость. Только 7 сентября королева смогла написать мужу:

– Я начинаю надеяться, что не умру…Теперь, когда мне лучше, я могу сказать Вам, что была очень больна, и что не надеялась Вас увидеть снова.

Вместе с её первыми слабыми надеждами на выздоровление она вспомнила о своём первенце, которому уже исполнилось четырнадцать. Королева попросила прислать его мерки, чтобы заказать ему доспехи во Франции. Она также очень беспокоилась за свою младшую дочь, «брошенную на растерзание этим тиграм». Тем не менее, Генриетта Мария постепенно выздоравливала. Но если физическое состояние королевы улучшилось, то психическое её здоровье желало лучшего: она ни о чём не могла говорить, как только о революции в Англии. Но под влиянием госпожи де Мотвиль к Генриетте Марии, наконец, вернулось её обычное мужество. Новая подруга королевы с энтузиазмом отметила, что хотя физические и душевные невзгоды преждевременно разрушили её красоту, о которой свидетельствовали её портреты, тем не менее, её глаза и цвет лица были восхитительны, а нос – правильной формы. Правда, Генриетта Мария была довольно истощена и рот у неё был слишком большой, зато своим любезным и милым поведением она завоёвывала сердца до конца своих дней.

Октябрьские ветры с соседних гор прогнали большинство посетителей модного курорта. Среди немногих оставшихся можно было видеть только маленькую английскую королеву в сопровождении крупного Джермина, сочувствующих дам, карлика и любимых собачек. Она приняла столько целебных ванн, сколько прописал её лечащий врач, но почувствовала эффект от них только через несколько недель после того, как покинула Бурбонне. Теперь ей предстояло увидеться с членами своей семьи, которых она не видела с тех пор, как покинула Францию в качестве невесты. Невысокий господин с оливковой кожей, беспокойными чёрными глазами, поджатыми губами, воинственно торчащими усами и клочковатой бородкой, одетый по последней моде, прибыл, чтобы проводить её в Париж. Это был «Месье» или Жан Батист Гастон, герцог Орлеанский, её единственный оставшийся в живых брат. Шестнадцать лет, проведённых в политических интригах, столь же неудачных, как и те, в которые недавно ввязалась Генриетта Мария, придали его чертам смешанное выражение удивления и брезгливости. Он уже начал понимать, что при новом кардинале ему суждено было пользоваться ненамного большим влиянием, чем при старом.

Брат и сестра отправились в путь вместе и в Невере королеву ждали важные новости из Англии: муж сообщал ей о безопасности их детей, своих успехах в Эссексе и Корнуолле и выражал надежду, что она сможет отправить ему помощь из Франции. Ей хватило сил, чтобы расспросить посыльного, который принёс столь добрые вести, но чтобы ответить мужу, Генриетте Марии пришлось воспользоваться услугами Джермина. Своей собственной рукой она смогла лишь написать короткую записку:

– Я никогда не буду счастлива по-настоящему без Вас.

После чего у неё снова поднялась температура, а в искалеченной руке начался абсцесс. Торжественный въезд королевы в Париж пришлось отложить. Только через три недели врачи, предписав ей пить каждое утро ослиное молоко, объявили, что она снова в сотоянии двигаться. Генриетта Мария сразу написала своей сестре Кристине, сожалея о том, что не смогла с ней встретиться в Шамбери, куда герцогиня Савойская приезжала по приглашению Анны Австрийской и кардинала Мазарини. Правда, теперь, как считала английская королева, они рано или поздно всё равно увидятся.

Ранним ноябрьским днём в десяти милях от столицы её встретила важная дама, которая должна была сопровождать Генриетту Марию до Лувра. Это была Анна Мария Луиза Орлеанская, единственная дочь Гастона от первого брака. Высокая цветущая блондинка с выпуклыми голубыми глазами, большим орлиным носом и ярко накрашенным ртом, полным плохих зубов, она не имела никакого сходства с Бурбонами. Снисходительно посмотрев сверху вниз на маленькую потрёпанную фигурку своей тётки, Великая мадемуазель подумала (как она пишет в своих мемурах), что та не вызывает никаких иных эмоций, кроме жалости.

На окраине города их тет-а-тет был прерван появлением других родственников. Генриетта Мария и Анна Австрийская встретились на огромном ковре, растеленном на грязной большой дороге, ведущей в Монруж. Регентшу сопровождали два её сына, шестилетний Людовик ХIV, король Франции, и четырёхлетний Филипп, герцог Анжуйский («настоящий Месье», как его называли в отличие от дядя). Королевы, не видевшиеся шестнадцать лет, обнялись и заплакали. Анна сильно располнела, но по-прежнему гордилась своими белыми руками. При этом она великодушно не вспоминала о мелких пакостях, которым подвергалась со стороны своей невестки по наущению Марии Медичи. Обе женщины сели в одну карету и поехали по украшенным улицам через Новый мост к Лувру, где родилась Генриетта Мария. Там ей предоставили апартаменты, в которых она прожила восемь лет. Однако никаких особых празднеств в честь английской королевы не устраивали, так как французский двор находился в трауре по её старшей сестре Елизавете, королеве Испании, скончавшейся месяц назад после последних родов.

Генриетта Мария посетила Нотр-Дам и получила поздравительные послания по случаю своего благополучного прибытия от города Парижа и старых друзей. А самый влиятельный человек при дворе, не совершавший без расчёта ни одного шага, тихо навестил её на следующее утро. После визита Мазарини королева написала мужу, что он должен начинать свои письма к кардиналу: «Мой кузен», а заканчивать – «Ваш любящий кузен». Лощёный, нарумяненный итальянец сорока двух лет, чьи правильные черты приобрели значительность и достоинство, проявил себя «в высшей степени любезным» при их первой беседе. После чего Генриетта Мария послала к нему Джермина обсудить деловые вопросы.

Королева снова ощутила оптимизм и стала почти самой собой, хотя только муж, с которым она надеялась встретиться следующей весной, мог полностью восстановить её здоровье. Он не должен думать, писала Генриетта Мария, что раз с ней так хорошо обращаются во Франции, она не хочет возвращаться в Англию. Если бы не мысль, что её ежеминутные усилия при французском дворе служат ему наилучшим образом, она не получила бы удовольствия от своего нынешнего комфорта.

Во Франции до смерти её мужа жизнь Генриетты Марии была продолжением того, что она вела в Голландии, а именно постоянной борьбы за то, чтобы собрать вместе людей и деньги — особенно последние — для помощи в деле короля Англии. Для этого она интриговала то с одним иностранным принцем, то с другим, с королём Дании, с принцем Оранским, с герцогом Лотарингским, поклонником мадам де Шеврёз, с самим папой римским.

Вернее, интриговал Джермин, тоже получивший тёплый приём в Париже. Прежние знакомые со времён его первого посольства были рады встретить старого друга в рослом англичанине, теперь занимавшем важное положение при их преследуемой принцессе. Его постоянное присутствие рядом с Генриеттой Марией, вызвавшее так много скандалов в Англии, здесь воспринимали без пожатия плеч или поднятия бровей. Он был фаворитом и на этом дело заканчивалось. Даже госпожа де Мотвиль, образец благопристойности, спокойно присвоила ему это звание. Она добавила в своих мемуарах, что, по её мнению, хотя он честен и очень добродушен, но человек непостоянный и королева не всегда следует его советам.

Действительно, пока его секретарь Абрахам Коули в поте лица шифровал письма Генриетты Марии к принцу Оранскому, герцогу Лотарингии и папе Иннокентию Х с просьбой о военной и фининсовой помощи, барон Джермин, в руках которого были все финансы королевы, имел хороший стол и раскатывал по Парижу в великолепном экипаже. Это вызывало ропот у менее ловких аристократов, последовавших во Францию вслед за королевой и едва сводивших концы с концами: Кэри, Дэнхемов, Крофтсов, Киллигрю и других. Они обвиняли фаворита королевы в том, что тот наживается на продаже драгоценностей своей госпожи и вообще хочет завладеть всем её имуществом. Хотя есть и другие свидетельства. Дело в том, что Джермин заранее (возможно, ещё во время своего первого изгнания) вложил деньги за границей и теперь мог не только сам жить в достатке, но и пополнять скудную казну Генриетты Марии. Кроме того, помимо обязанностей секретаря и казначея королевы, он, по сути, был её мажордомом и телохранителем. Хотя считалось, что двор «в изгнании» возглавлял Кенелм Дигби, освобождённый из лондонского Тауэра при посредничестве Анны Австрийской, в пользу которого фаворит Генриетты Марии отказался от кацлерского поста.

Одно из писем Карла I свидетельствуют о его полном доверии к любимцу его жены:

-Передай Джермину, что я расскажу ему о выдающейся услуге, которую… он мне оказал, как только Богу будет угодно дать мне возможность награждать честных людей.

После разгрома 22 июля 1644 года своей армии при Марстон-Муре граф Ньюкасл, который был скорее придворным, чем солдатом, отказался от военной карьеры и удалился в Голландию. Многие роялисты расценили его поступок как предательство, но Генриетта Мария, сочувствовавшая его жалобам на её племянника Руперта, отвечала на письма шотландца с неизменным дружелюбием, и когда тот прибыл в Париж, чтобы присоединиться к её маленькому двору, тепло приветствовала его.

Однако в это же время королева лишилась своего любимого карлика Хадсона. После бегства со своей госпожей во Францию «капитан конницы» уже не хотел выступать в роли домашнего шута и дал понять, что больше не потерпит шуток или оскорблений. В октябре 1644 года он вызвал брата Уильяма Крофтса, конюшего Генриетты Марии, на дуэль. Во время поединка Крофтс начал дурачиться, размахивая большой струей воды, тогда взбешённый Хадсон выстрелил ему прямо в лоб. Смерть Крофтса стала катастрофой для карлика. Дуэли во Франции были вне закона и Хадсона приговорили к смертной казни. Но Генриетта Мария вступилась за своего любимца и он был отправлен обратно в Англию. Хадсон оказался на корабле, захваченном берберийским пиратами, и пробыл в рабстве в Северной Африке двадцать пять лет. Неизвестно, как именно он сумел освободиться, но через несколько лет после возвращения в Англию карлик всё-таки оказался в тюрьме, когда начались преследования католиков. Спустя четыре года его освободили и он умер в 1682 году при неизвестных обстоятельствах.

Вскоре Генриетта Мария начала понимать, что собрать деньги в Париже ей удасться не быстрее, чем в Гааге, но, несмотря на то, что парижские и лондонские газеты, доходившие до Франции, писали о поражениях её мужа, королева и Джермин трудились неустанно. В свой черёд, Карл I тосковал по жене, о чём свидетельствует его письмо к ней от 11 января 1645 года:

-И, милое сердце, ты можешь быть уверена, что нет такой опасности, которую я бы не смог пережить, или такой боли, которую я бы не смог вынести, только бы наслаждаться твоим обществом.

Наконец, король решился расстаться со своим старшим сыном и, дабы обезопасить его, в марте отправил принца Уэльского из Оксфорда в сопровождении лорда Беркшира на запад в надежде, что тот скоро присоединится к матери. Однако весна, которую королева-изгнанница ждала с таким нетерпением, принесла ей череду бедствий: она простудилась и у неё случился рецидив, голландцы отказались пропустить войска, собранные герцогом Лотарингии для службы английскому королю, а собранных денег хватило бы разве «для покупки комнатных драпировок, чем для ведения войны». Узнав о болезни жены, Карл I поспешил написать Джермину 24 апреля 1645 года из Оксфорда:

-Гарри… пишу это тебе не для того, чтобы извинить мои страдания, а чтобы облегчить её, чтобы она знала, но не беспокоилась о моей доброте. Я полагаюсь на Вашу осмотрительность в том, когда Вы передадите ей моё письмо или по какому-либо другому делу, чтобы в первую очередь позаботиться о её здоровье, а затем о моих делах.

Лучшие врачи Франции поспешили пустить Генриетте Марии кровь, но в третий раз за двенадцать месцев она неожиданно выздоровела, находясь «на волосок от смерти».

«Моё дорогое сердце, – писала она мужу. – Это письмо только для того, чтобы заверить Вас, что Богу всё ещё угодно оставить меня в этом мире, чтобы я оказала Вам некоторую услугу, и что, за исключением сильной простуды, которая настигла меня после моей лихорадки и моей старой болезни, я чувствую себя вполне сносно. Врачи вселяют в меня надежду, что весна исцелит меня наилучшим образом, но чего я желаю превыше любви, которую испытываю к жизни, это увидеть Вас снова перед смертью, потому что единственное, что беспокоило меня во время моей болезни, – это то, что я умру вдали от Вас, в остальном меня это не слишком волнует. Я надеюсь, что Он ещё раз подарит мне эту радость (которой я жду с большим нетерпением). Я обратилась к Джермину, чтобы он написал тебе это, не имея возможности сделать это самой. Прощай, моё дорогое сердце.

Париж, 17 мая 1645 года».

Сокрушительное поражение армии Карла I в битве при Нейзби два месяца спустя положило конец её надеждам на воссоединение с мужем. Однако Генриетта Мария не сдавалась и заявила:

-Это бедствие должно ускорить оказание помощи со стороны Франции.

И нашла утешение в неизменной доброте Анны Авсрийской, а также в серии блестящих побед, одержанных лордом Монтрозом в Шотландии. Но в тот самый день, когда она приказала петь «Те Деум» в честь него, Монтроз потерпел поражение при Филипхофе. Двумя днями раньше принц Руперт за деньги сдал Бристоль врагам, поступок, за который Карл I так его и не простил до конца жизни.

14 июня, в день битвы под Нейзби, в Рим прибыл лорд Кенелм Дигби, посланник Генриетты Марии, чтобы поздравить с восшествием на престол нового папу Иннокентия Х и попросить у него помощи для короля Англии. Новый понтифик встретил его хорошо и согласился дать 20 000 дукатов. Поэтому отказ Карла I отречься от Англиканской церкви, как того требовали папа и Мазарини, вызвал протесты, мольбы и почти гнев со стороны его жены. Генриетта Мария даже послала к нему Давенанта, чтобы изложить свои пожелания по этому поводу, но король с жестокостью, которую он не часто проявлял, выгнал незадачливого поэта, намекнув, что больше никогда не хочет его видеть. Когда же известие о поражении Карла I при Нейзби распространилось по всей Европе, ему почти перестали доверять. Масло в огонь подлили захват и публикация личной переписки королевской четы, из которой следовало, что он находился под каблуком у жены. Между тем присутствие рядом с ней Джермина, чьё огромное влияние на неё было общеизвестно, свидетельствовало, по утверждению писательницы Генриетты Хейнс, «не в её пользу ни у крайних католиков, которым он не нравился как еретик, ни у французов, которые справедливо считали его человеком посредственных способностей».

Таким образом, Иннокентий Х, как и до него Урбан VIII, не оказал существенной помощи Карлу I. Позже Ринуччини, посланник святого отца, злобно заявил:

-От королевы Англии мы не должны надеяться ни на что, кроме предложений, наносящих ущерб религии, поскольку она полностью в руках Джермина, Дигби и других еретиков.

С наступлением мёртвого сезона в Париже Генриетта Мария переехала в замок Сен-Жермен, который Анна Австрийская щедро предоставила ей на летнее жительство. В последний день июля королева-регентша ужинала там с золовкой, вернувшись в Париж, а Мазарини тоже обещал прибыть туда через два дня.

-Он изъявлял желание хорошо служить королеве (Генриетте Марии), - написала Джермин своему другу Джорджу Дигби (племяннику Кенелма), который находился с королём в Оксфорде, - и теперь я вижу, что оно снова возникло у него, поскольку мы в этом нуждаемся.

Тем не менее, наученный опытом не слишком доверять обещаниям кардинала, он добавил, что его собственную боль (из-за поражения при Нейзби) уменьшило то, что напрасные ожидания не несут большой опасности:

-Потому что, если бы у нас ничего не было в этом мире, я не видел бы никакого способа вылечиться в том состоянии, в котором мы находимся.

В свой черёд, 4 августа Джордж Дигби оптимистично ответил Джермину: то, что королева стойко переносила свои невзгоды, «было предсказанием удачи», и выразил надежду, что она наверняка сможет заручиться поддержкой Франции, поскольку интерес этой страны заключается в том, чтобы уравновешивать обе стороны.

Хотя пенсия, которую Генриетта Мария получала, была достаточно велика, она посылала своему мужу больше денег, чем могла себе позволить. Потому беженцы-роялисты, группировавшиеся вокруг неё, могли рассчитывать только на сочувственные слова и пустяковые сувениры. Недовольство её двора росло и однажды королева должна была выйти из комнаты, чтобы прекратить шумный спор из-за денег между Перси с одной стороны и Джермином с капитаном Уотсом с другой, которые фактически обнажили шпаги в её приёмной. В течение нескольких месяцев после её приезда, по словам её племянницы, Великой мадемуазель, «её сопровождали, как и подобает королеве: множество фрейлин…, лакеи, кареты и охрана. Однако мало-помалу всё это исчезло, и вскоре ничто так не свидетельствовало о потере ею достоинства, как её жалкая свита».

– В её плачевном состоянии, – добавляет дочь Гастона, – самым большим удовольствием для неё был преувеличенный рассказ о своём прошлом процветании – о сладости жизни, которую она вела в Англии, о красоте и совершенстве этой страны, о развлечениях, которые она получала, и, прежде всего, о великолепных качествах её сына, принца Уэльского. Она выказала такое желание, чтобы я увидела его, что я догадалась о её намерениях, и то, что последует дальше, покажет, ошиблась ли я в своих заключениях.

Генриетта Мария действительно обдумывала преимущества брака между гордившейся своим богатством Великой мадемуазель и любимым старшим сыном с целью использовать её состояние в интересах роялистов. Однако та мечтала выйти замуж за овдовевшего Филиппа IV и стать королевой Испании. Между тем Генриетта Мария очень беспокоилась о принце Уэльском, который на протяжении вот уже семи месяцев был разлучен со своим отцом. Она попыталась в письме убедить мужа приказать принцу присоединиться к ней и одновременно отправила весточку леди Далкейст в Эксетер с просьбой привезти к ней младшую дочь. Однако судно, перевозившее её письма, было захвачено недалеко от Дартмута. Капитан, которому они были доверены, попытался было выбросить их за борт, но письма достали из воды и опубликовали по приказу парламента.

Ближе к концу 1645 года даже бесстрашная Генриетта Мария призналась своему брату, герцогу Орлеанскому:

– Положение моих дел в Аглии, как Вы знаете, настолько плачевно, что я не ожидаю ничего, кроме полного разорения, если Франция не поможет нам.

Она попросила брата использовать своё влияние на Анну Австрийскую и кардинала Мазарини, чтобы часть французских войск, возвращавшихся на зимние квартины из Испании, отправили в Англию. Тем не менее, Мазарини не захотел выделить для неё ни людей, ни денег.

Ей сообщили, что всё, что французское правительство могло для неё сделать, это разрешить ей собирать налоги в стране (а Генриетта Мария была настолько бедна, что считалось, что она не воспользуется разрешением) и обратиться к духовенству Франции от имени нужд короля Англии. Но вскоре королева воспрянула духом: Мазарини, несмотря на свои официальные отказы, тайно отправил ей значительную сумму денег, она также ожидала многого от крепнущей дружбы с Мишелем д’Эмери, заместителем казначея и одним из богатейших людей Франции. Однако вскоре тот убедил Мазарини уменьшить Генриетте Марии пенсию под тем предлогом, что большую часть денег она всё равно отсылает мужу. Д’Эмери немало попил крови и у Кристины, когда ещё при Ришельё был назначен послом в Турин и пытался сделать Савойю придатком Франции. Таким образом, этот офранцуженный итальянец сыграл роковую роль в судьбе обеих сестёр.

Генриетта Мария так и не смогла убедить Мазарини пойти на открытый разрыв с парламентской партией в Англии, силу которой он начинал ценить.

-Я не нашла способа привлечь Францию в Ваших интересах так решительно, как я ожидала, - с грустью написала она Карлу.

Поэтому в начале нового 1646 года она в отчаянии обратилась к плану, который до сих пор отвергала – о союзе с Шотландией. Таким образом, Карл I начал в Оксфорде роковые переговоры.

– Что касается шотландцев, - писал он жене, –я обещаю тебе приложить все возможные усилия и усердие, чтобы договориться с ними, потому что ценой будет отказ от Англиканской церкви, с которой я не расстанусь ни при каких условиях. Ибо, уверяю тебя, я практически не вижу разницы между созданием просвитерианского правительства и подчинением Римской церкви. Поэтому разбирайся в этом деле сама…

Тем временем французский двор устроил грандиозные торжества по случаю визита юного Людовика ХIV в парламент. Кроме того, в Пале-Рояле был дан великолепный бал в честь Марии Гонзага, королевы Польши. Генриетта Мария не могла отказаться от приглашения на празднества, в то время как Карл I готовился к отъезду на север и 4 апреля сообщил жене, что шотландцы прислали за ним лошадь, которая должна была отвезти его в Харбор. Наконец, король, несмотря на уговоры своих советников, покинул Оксфорд и 24 мая прибыл в лагерь шотландцев в Ньюарке.

В это время Эдвард Хайд доставил принца Уэльского на остров Джерси, губернатором которого ещё в прошлом году король назначил Джермина. Генриетта Мария настойчиво требовала, чтобы её старшего сына тайно перевезли к ней в Париж. Свои страхи и надежды она доверила только сестре Кристине:

-Я думаю, что он скоро будет здесь. Нелегко видеть, как его изгнали из его страны, но утешением будет, если Бог вернёт его мне… поскольку он имеет для меня такое большое значение, что пока он у меня в безопасном месте, я никогда не отчаюсь в наших делах.

-Кроме того, - откровенно добавляет она, - должна признаться, что он мой любимчик.

Но тут в дело неожиданно вмешался Джордж Дигби, после поражения при Нейзби сбежавший в Ирландию. Там у него возник план поставить во главе роялистского движения на Острове наследника престола. С этой целью в апреле он приплыл с двумя фрегатами на Джерби в надежде заманить принца на борт корабля. Тем не менее, Эдвард Хайд, посвящённый в этот план, отговорил его от похищения наследника и Дигби отправился в Париж, чтобы заручиться согласием Генриетты Марии. Он надеялся на своё влияние на королеву, которая ещё в прошлом году написала ему:

-Что касается меня, то я виновата только в одном – я хороший друг, и думаю, что Вы знаете это.

Дигби действительно это знал, но когда он прибыл в Париж со своим планом, королева усомнилась, в своём ли он уме. В свой черёд, Мазарини, узнав обо всём, предложил свой план: Генриетта Мария должна отправить своего посла в Лондон, чтобы предъявить ультиматум мятежникам, и, когда те наверняка отклонят его, объявит от имени принца Уэльского им войну, в то время как тот, оказавшись на французской земле, получит в своё распоряжение достойную его армию. Таким образом, Дигби приехал с одним планом, а уехал с другим. В свой черёд, Карл I приказал жене немедленно послать за их старшим сыном, и Джермин с многочисленной свитой отправился вслед за своим другом на Джерси. Даже при таких обстоятельствах в Совете принца разгорелся горячий спор, но когда юноша продемонстрировал решимость подчиниться приказу матери, его советники, кроме одного, решили остаться на острове, чтобы посмотреть, как дальше будут разворачиваться события. Это было актом недоверия не только к королеве, но и к Джермину, который предлагал за большую сумму передать Джерси французам.

По словам Хайда, принцу был оказан во Франции весьма скромный приём:

-Трудно поверить, с каким неуважением отнеслись к нему.

Лето 1646 года выдалось чрезвычайно жарким. Анна Австрийская удалилась в Фонтенбло, где со своими фрейлинами совершала прогулки по парку или купалась в реке с маленьким королём, одевшись в специальный костюм из серого льна, из-за чего её «честь не пострадала», по словам госпожи де Мотвиль. Так как все придворные кавалеры старше шестнадцати лет отправились сражаться во Фландрию, известие о прибытии принца Уэльского в Сен-Жермен вызвало переполох при «женском дворе». Но когда Генриетта Мария прибыла с сыном в Фонтенбло, то обнаружила, что дворец пуст. Оказалось, что Мазарини хотя и не возражал против приезда принца во Францию, в то же время не хотел торжественной встречей заранее раздражать английский парламент, желая представить всё просто как дружеский визит к родственникам.

Сделав вид, будто ничего не произошло, Генриетта Мария поинтересовалась, в каком направлении уехала регентша и последовала тем же маршрутом. На одной из прямых дорог, пересекавших лес Фонтенбло, гости, наконец, догнали французский двор. Свита Анны Австрийской с нескрываемым интересом наблюдала за тем, как из запылённой кареты появилась сначала знакомая фигурка английской королевы, за которой следовал высокий молодой человек. Генриетта Мария представила сына сначала королю Франции, а потом – его матери, которая, обняв Карла, представила его Великой мадемуазель. Последняя, как и госпожа де Мотвиль, оставила в своих мемуарах свои первые впечатления от принца. Но если подруга Анны Австрийской пишет, что наследник английского престола был хорошо сложен, а смуглый цвет его лица превосходно сочетался с прекрасными чёрными глазами, и что только рот у него был большой и некрасивый (как у матери), то племянница Генриетты Марии выказала меньший энтузиазм:

– Ему было всего шестнадцать или семнадцать, но он был довольно высок для своего возраста. У него было благородное лицо, чёрные волосы, смуглый цвет кожи, в общем, довольно приятная внешность.

Но тут дамы обнаружили, что хвалёный сын Генриетты Марии ни слова не знает по-французски, а это было крайне неудобно. По прибытии во дворец маленький король предложил руку королеве Англии, в то время как принц молча сделал то же самое в отношении Анны Австрийской. Трёхдневный визит, однако, прошёл благополучно. Генриетта Мария нашёптывала племяннице, что её сын нашёл в своей кузине именно тот тип женщины, который ему больше всего нравился, и был, якобы, в отчаянии из-за покойного императора, так как опасался, что мадемуазель де Монпасье выдадут за него замуж.

– Я выслушала всё, что она сказала, – прокомментировала надменная блондинка, – но не придала её словам большой веры…Я не знаю, было бы лучше, если бы принц говорил сам за себя.

В то же время его советники считали, что принцу Уэльскому было бы безопаснее на Джерси, где он жил до того на протяжении двух месяцев, чем во Франции. Тем не менее, он не мог ослушаться матери, так как отец приказал ему повиноваться ей «во всём, кроме религии, относительно которой, я уверен, она не побеспокоит Вас». Генриетта Мария велела сыну ухаживать за Великой мадемуазель, хотя принц считал её вульгарной.

Шотландская армия увезла Карла I в Ньюкасл. В письмах он жаловался, что ему не разрешают выбирать слуг и общаться с друзьями. Правда, король ещё пользовался подобием свободы, «и он и его придворные могли свободно выезжать за границу и играть в мяч на Щитовом поле, без стен». Но это продолжалось только до тех пор, пока шотландцы надеялись, что он подпишет с ними соглашение о пресвитерианской церкви. Тем временем трое королевских детей продолжали оставаться в Лондоне во власти парламента: тринадцатилетний Джеймс, герцог Йоркский, шестилетний Генрих, герцог Глостерский, и десятилетняя принцесса Елизавета.

Наибольшие тревоги королевы были связаны с её младшей дочерью. Услышав, что Эксетер подвергся нападению, она отправила укоризненное письмо леди Далкейт, хотя последняя делала всё, что могла. Маленькую Генриетту тайно вывезли в Фалмут, в замок Пенденнис - одну из последних крепостей, оставшихся верных королю Карлу I. Там состоялась единственная встреча принцессы с отцом: король приехал в замок 26 июня, поцеловал малышку и приказал окрестить её в местной церкви в соответствии с английскими законами.

После захвата города леди Далкейт разрешили переехать с её подопечной в Оутленд. Но вскоре эта дама узнала, что ей собираются дать отставку, а принцессу отправить Лондон, чтобы маленькая Генриетта разделила заточение со своими братьями и сестрой. Тогда леди Далкейт решилась на смелый шаг. В пятницу, 25 июля 1646 года, она переоделась в рваньё, подложила на спину льяную ткань, чтобы скрыть свою величественную осанку, и отправилась пешком на побережье по видом жены своего камердинера да Шамбра, своего единственного спутника. Ребёнка же «супруги» называли «Пьером». Однако девочка доставила им немало волнения, когда в порту презрительно одёрнула на себе убогую одежду и заявила:

– Не Пьер. Принцесса!

К счастью, окружающие ничего не заподозрили и семья французских голодранцев благополучно поднялась на борт пакетбота «Кале». Об окончании этой романтической истории рассказывает капуцин Киприан де Гамаш, который был вместе с королевой, когда пришла весть о побеге леди Далкейст с маленькой принцессой.

Генриетта Мария, по его словам, сразу отправила экипаж, чтобы привезти в Сан-Кёр «её драгоценный залог, который она так счастливо сохранила среди стольких ужасных опасностей. О, радость! О, безграничное утешение для сердца королевы! Она обнимала, она прижимала, она целовала снова и снова этого королевского младенца… Много благодарностей она воздала Богу за эту милость, и… она решила с милостью Божьей воспитать её (принцессу) в католической римской религии и предпринять все усилия, чтобы получить на то согласие короля».

Теперь королева получила возможность общаться с двумя из своих шестерых детей. Её тёзка Генриетта, которую она видела в последний раз пятнадцатидневным младенцем, превратилась в хорошенькую двухлетнюю девочку с великолепным цветом лица, тёмно-синими глазами и золотисто-каштановыми кудрями. Серьёзный молчаливый принц Уэльский нашёл этот сгусток живой ртути забавным и дал ей прозвище «Минетта» («Маленькая киска»).

Тем временем принц продолжал выполнять возложенную на него матерью обязанность и следовал за Великой мадемуазель как тень. Перед празднеством, устроенным в честь её племянницы, Генриетта Мария помогала одевать её, в то время как её сын держал рядом факел. Как только Анна Мария Луиза подъехала к Пале-Рояль, Карл уже ждал её на ступеньке, чтобы помочь выйти из кареты. После чего последовал за ней в комнаты, где Великая мадемуазель поправила перед зеркалом причёску, причём принц снова держал перед ней факел. В это время принц Руперт, который присоединился к принцу Уэльскому в Париже, сообщил дочери Гастона:

– Мой кузен понял всё, что Вы сказали!

В своих мемуарах принцесса отметила это как нечто экстраординарное, так как считала, что Карл не знает ни одного французского слова.

– Моё платье, – продолжает она, – всё было усыпано бриллиантами и отделано букетами гвоздик, чёрных и белых. На мне были все драгоценности короны, а также те, которые тогда ещё принадлежали английской королеве. Никто не был одет в тот день более великолепно, чем я, что позволило мне получить множество комплиментов от поклонников, которые…говорили о моей прекрасной фигуре, моей грациозной осанке, белизне моей кожи и блеске моих светлых волос. Они утверждали, что это украшает меня больше, чем все драгоценности, которые сверкали на мне.

Вслед за итальянской комедией последовал бал. Над всеми возвышался трон с тремя ступенями и балдахином, но ни маленький король, ни принц Уэлский не захотели его занять, уступив это место Великой мадемуазель. Что же касается Карла, то он улёгся внизу трона, как Гамлет у ног Офелии. Однако, глядя на него сверху вниз «не только глазами, но и сердцем», Анна Мария Луиза решила, что он достоин лишь жалости:

– Я понимала, что император (её предполагаемый жених) не был ни молодым, ни галантным мужчиной, но правда заключалась в том, что я больше заботилась о своём положении, чем о внешности своего поклонника. Я помню, что на этом балу…королева Англии заметила, что я смотрю на её сына с некоторым пренебрежением. Когда она узнала причину этого, то упрекнула меня и сказала, что моя голова забита только императором. Я защищалась, как могла, но на моём лице читались все мои чувства, так что стоило только взглянуть на него, чтобы всё понять.

На второй день нового 1647 года, когда в Париже было так весело, Карл I написал жене:

– Я должен сообщить тебе, что теперь мне объявили, кем я был на самом деле с тех пор, как попал в эту армию, а именно пленником.

Шотландский парламент, поняв, что король не намерен принимать пресвитерианство, приказал своей армии покинуть Ньюкасл, получив 30 января из Лондона первый взнос из суммы, обещанной за короля. Группа представителей английского парламента препроводила Карла I в Холмби-Хаус в Нортгемптоншире.

Утром 2 июня корнет Джойс, бывший портной, прибыл в Холмби с пятьюстами всадниками. Выйдя на лужайку, король попросил его показать приказ об его отъезде, на что Джойс молча указал на солдат за своей спиной.

– Это самый справедливый указ! – заметил Карл I.

В Беркшире ему разрешили свидание с тремя детьми, которое произвело гнетущее впечатление на генерала Кромвеля, бывшего свидетелем этой сцены. Тем временем некоторые члены парламента требовали, чтобы король предстал перед судом, а другие – его смерти.

Все письма Генриетты Марии к мужу были перехвачены и все её усилия помочь ему ни к чему не привели.

-Её планы, при всей их изобретательности, проваливались один за другим, потому что она была неспособна понять условия, в которых работала, или прочесть мотивы и характеры людей, с которыми ей приходилось иметь дело, - считает писательница Генриетта Хейнс.

Теперь уже всем было ясно, что Мазарини было выгодно ослабление Англии, пока он не разобрался с Испанией. В то же время при дворе английской королевы в Лувре всё было не так гладко. Принц Уэльский, освободившись от обязательных ухаживаний за Великой мадемуазель, удалившейся на время в монастырь, испытал очередное разочарование после того, как ему не то что не предоставили армию, но и запретили служить во французских войсках. В то время как немногие придворные Генриетты Марии продолжали скрашивать скуку тем, что затевали шумные ссоры между собой. Лорд Кенелм Дигби получил вызовы одновременно от лорда Уилмота и принца Руперта и заодно поссорился с Джермином, выступившим в роли миротворца. Пришлось вызвать королевскую гвардию, чтобы утихомирить англичан.

Лорд Монтроз, оставивший Шотландию по приказу своего короля, был поражён атмосферой Лувра до такой степени, что когда Генриетта Мария предложила его подруге Лилиас Нейпир стать её фрейлиной, он презрительно ответил:

– Никто из людей, обладающих честью и добродетелью, в том числе, женщина, не позволил бы себе жить в таком непрстойном…месте.

Весной 1647 года, узнав о смерти принца Оранского, Генриетта Мария решила снова отправиться в Голландию. Когда-то она покинула эту страну с явным облегчением, и, в надежде никогда её больше не увидеть, заявила:

– Это неподходящее место для человека, у которого едва хватает терпения.

Теперь же у неё появился отличный повод отправиться туда в гости: её дочь, пятнадцатилетняя Мэри, надеялась вскоре стать матерью. Но в октябре королева получила заявление от голланских штатов:

– Если единственной целью поездки Вашего Величества является желание присутствовать при родах принцессы Оранской, Вы можете избавить себя от лишних хлопот.

Оказалось, что у её старшей дочери произошёл выкидыш.

В начале 1648 года во Франции тоже началась гражданская война, известная как Фронда (от слова «праща»), потому что 7 января возмущённые повышением налога торговцы забросали сторонников Мазарини камнями. Тем не менее, Генриетта Мария, нисколько не обеспокоённая слухами о беспорядках на улицах Парижа, покинула Сен-Жермен, но не стала останавливаться, как обычно в Лувре, а удалилась в монастырь кармелиток в предместье Сен-Жак. Заложив последние драгоценности, она собрала 30 000 фунтов стерлингов для своего сына принца Уэльского, чтобы помочь ему спасти отца. 29 июня 1648 года Генриетта Мария попрощалась с ним. Карл отправился в голландский порт Хелвоэтслуис, где его ждали брат, герцог Йоркский, бежавший из Англии, и часть флота, выступившая против парламента. Теперь под его началом оказались 17 кораблей. Присоединившийся к флоту принц Руперт предлагал использовать его для освобождения короля, заключённого на острове Уайт. Но племянника Карла I никто не слушал.

В мае шотландцы направили приглашение принцу возглавить их армию для завоевания юга. Уэльс тоже вооружался. Леди Карлайл написала своей бывшей госпоже, что заложила своё жемчужное ожерелье, чтобы поддержать роялистов. Но если Генриетта Мария не слишком доверяла своей бывшей подруге, то когда граф Холланд, «намереваясь искупить свои прежние поступки новой более основательной дружбой», снова предложил ей свои услуги, королева решила принять их. К Холланду был направлен Джермин, возобновивший свою прежнюю с ним дружбу и предложивший ему от имени королевы его прежнюю должность. Вместе с ним и молодым герцогом Бекингемом они собрали 400 человек для попытки захватить Лондон, но 4 июля были разбиты и вынуждены были отступить. 16 июля оставшиеся 200 человек были настигнуты в Сейн-Неотсе и вновь разбиты. Холланда захватили в плен, Фрэнсис Вильерс, брат Бекингема, расстался с жизнью, сам герцог бежал в Голландию вместе с Джермином.

Июльским днём госпожа де Мотвиль и мадемуазель де Бомон навестили английскую королеву в монастыре, где почти четверть века назад она провела день перед своей свадьбой. Посетительницы нашли Генриетту Марию в маленькой комнате, где она писала и запечатывала письма, по её уверению, чрезвычайной важности. Закончив свои дела, королева повернулась к гостьям и, показав им маленькую золотую чашечку, из которой привыкла пить, с горечью призналась:

– Прошу вас, поверьте, что это всё золото, которое у меня есть в этом мире.

После чего добавила, что если её сын потерпит поражение, она хотела бы умереть вместе с ним, а пока будет продолжать «делать всё возможное всеми возможными способами и средствами, чтобы помочь ему».

Однако флот принца Уэльского не был готов выйти в море из-за недостатка продовольствия и вооружения, которые он надеялся восполнить с помошью зятя Вильгельма II Оранского. Наконец, когда в августе принц добрался до Даунса, то узнал, что шотландская армия была рассеяна 17 – 18 августа в битве при Престоне войсками Оливера Кромвеля, а её предводитель герцог Джеймс Гамильтон попал в плен. Спустя шесть месяцев Гамильтон и Холланд были приговорены в Лондоне к смертной казни через обезглавливание. Таким образом, «самый красивый мужчина в Англии» сполна расплатился за своё двойное предательство. Что же касается пятидесятилетней Люси Перси, то она отделалась заключением в Тауэре. Там леди Карлайл провела около полутора лет. Говорили, что ей было обеспечено достойное проживание, на обед подавали дичь, вино и десерты, а светские друзья могли навещать её.

Принцу Уэльскому ничего не оставалось, как вернуться в Голландию. Однако Генриетта Мария не сдавалась и продолжала трудиться в надежде на возвращение сына в Шотландию. Но в это самое время он встретил в Гааге красавицу Люси Уолтер, любовницу полковника Роберта Сидни. Между ними завязался страстный роман и старший сын Генриетты Марии не был намерен в ближайшее время покидать Голландию. Поэтому советник принца Эдвард Хайд написал королеве из Гааги, что лично он не видит больше перспектив в шотландской экспедиции. Узнав об этом, Джермин прозорливо заметил ему:

-Королева в данном случае не даст Вам ответа.

Впрочем, флот принца всё равно был блокирован в Хелвоэтслуисе английской эскадрой и голландскими кораблями и не смог бы выйти в море. Командование взял на себя Руперт. Узнав об этом, Карл I написал ему:

-Для оплаты наших долгов необходимо захватывать торговые суда парламента.

Но для этого нужно было сначала покинуть гавань. Руперт заложил драгоценности своей матери Елизаветы Стюарт. Это позволило ему полностью снарядить два корабля, которые незаметно проскользнули между флотилиями и захватили в море два приза. Продажа захваченных судов дала Руперту возможность снарядить уже эскадру и поднять паруса 21 января 1649 года. Пользуясь непогодой, он вместе со своим братом Морисом вырвался в море и повёл корабли в Ирландию, чтобы там при поддержке местных католиков во главе с графом Ормондом продолжить сопротивление. Так началась одиссея Руперта, продлившаяся четыре года и стоившая ему очень дорого. Судьба привела его в ряды корсаров и купцы Бристоля жаловались:

-Ни одно судно не может войти в Ла-Манш без риска быть захваченным!

Где только не носило принца! Он побывал в Португалии, на Азорских островах, в Мавритании, на Антильских и Виргинских островах. Наверняка Руперт звал с собой и Джермина, но последний (несмотря на мечту о Мадагаскаре) считал, что его место рядом с Генриеттой Марией.

С началом Фронды французское правительство перестало выплачивать королеве Англии пенсию, так что она даже не смогла рассчитаться со слугами своего сына. Одна из умеренных газате 26 декабря сообщила, что Генриетта Мария вернулась в Лувр после нескольких месцев, проведённых в молитвах:

– Она не выглядит удручённой нынешним положением короля, её мужа, в Англии, и всё же, как говорят её дамы, её ночи более печальны, чем обычно.

- На протяжении восьми лет французский двор не мог оказать изгнанницам действенной помощи, — пишет французский писатель Ги Бретон в своей книге «Женщины и короли». — Зимой в их квартире было так холодно, что Генриетта все дни напролёт оставалась в постели, а вся её пища состояла из нескольких сваренных в воде овощей. Чтобы как-то прожить, английская королева продавала свои платья, драгоценности, мебель…

В один из последних дней старого года будущий кардинал де Рец, один из лидеров Фронды, оптравился в Лувр, чтобы посмотреть, как поживает Генриетта Мария. Он нашёл её сидящей возле кровати в комнате, где не было другой мебели. В этот момент из-под одеяла высунулась головка четырёхлетней девочки.

– Как видите, я составляю компанию своей Генриетте, – спокойно произнесла королева. – Я не позволила бедному ребёнку встать сегодня, потому что у нас нет огня.

Расчуствовавшийся Гонди немедленно отправил её дрова и еду из собственного дворца и в тот же день произнёс страстную речь в парламенте, описав, в каком состоянии он нашёл дочь и внучку Генриха IV. В результате Генриетте Марии и её умирающим от голода слугам было выделено пособие в размере 40 000 ливров. Впрочем, Анну Австрийскую трудно винить в жестокости, так как в то время она была занята собственными проблемами, собираясь бежать ночью в Сент-Жермен.

Рождество 1648 года выдалось в Лондоне морозным, когда Карла I перевели из мрачного замка Херст в Виндзор перед судебным разбирательством. В то время как Париж, по словам госпожи де Мотвиль, напоминал Венецию, ибо Сена разлилась и люди передвигались по улицам в лодках. В тот самый день, 6 января 1649 года, когда парижане проснулись и обнаружили бегство своего короля, Генриетта Мария написала Гриньяну, французскому послу в Лондоне:

– Положение, в котором оказался король, не позволяет мне увидеть его с помощью тех способов, на которые я прежде надеялась. Именно это привело меня к решению потребовать у обеих палат и у генерала их армии паспорт, чтобы приехать и повидаться с ним в Англии.

Де Гриньян честно выполнил свой долг, но после дебатов в палате общин было решено, что документы, переданные французским послом для получения паспорта Генриетты Марии, следует оставить нераспечатанными. Тридцать пять лет спустя последнее обращение королевы к палачам своего мужа было обнаружено всё ещё запечатанным клерком, разбиравшим бумаги в одном из столов парламентской приёмной Вестминстера.

Не получив ответа ни от одного из тех лиц, к которым она обращалась, Генриетта Мария убедила себя, что причиной этого зловещего молчания была блокада Парижа войсками регентши. В конце концов, она решила, что у неё больше шансов узнать новости в Сен-Жермене, чем в осаждённом городе, жители которого были слишком заняты собственными проблемами, чтобы «сильно беспокоиться о том, что может случиться с королём Англии».

Когда её немногочисленные пожитки были упакованы, Генриетта Мария с маленькой дочерью облачилась в плащ с капюшоном для трудного пути по забарикадированным улицам и зимней сельской местности. Но возле сада Тюильри её маленький кортеж был остановлен фрондёрами и ей ничего не оставалось, как вернуться в Лувр.

В один из первых дней февраля госпожа де Мотвиль, оставшаяся в Париже, приехала навестить её. Она обнаружила Генриетту Марию в смешанном состоянии ужаса и облегчения. Заливаясь слезами, та рассказала, что когда её мужа, короля, повели на казнь, у подножия эшафота лондонская толпа освободила его. Госпожа де Мотвиль полагала отвтетственным за эту басню Джермина, который недавно вернулся из Гааги и хотел таким образом подготовить королеву к ожидавшему её удару.

Утром 8 февраля Генриетта Мария отправила доверенного человека к французскому двору, чтобы узнать новости. В тот же день во время ужина её духовнику, отцу Ситриену де Гамашу, шёпотом намекнули, что после вознесения благодарности Богу по окончании трапезы ему следует остаться, дабы предложить духовное утешение королеве в связи с печальными известиями, которые, вероятно, она получит. Хотя Джермин, человек по натуре миролюбивый, избегал сцен, он взял на себя трудную задачу сообщить Генриетте Марии печальную весть. После ужина час прошёл в разговорах на нейтральные темы, в то время как королева с нетерпением ожидала возвращения своего посланца. Пожалуй, она была единственным человеком, который ни о чём не подозревал, в то время как слуги бросали нервные взгляды на сидевшего с несчастным видом Джермина. Наконец, Генриетта Мария устало пожаловалась на опоздание своего гонца. Тогда, собравшись с духом, её камергер сказал:

– Благородный человек, которого Вы послали за новостями, всегда обычно был столь расторопным и верным в исполнении приказов Вашего Величества, что давно бы уже вернулся, если бы новости были хорошие…

-В чём же тогда дело? – спросила королева. – Я ясно вижу, что ты знаешь.

Джермин действительно знал, но даже теперь, стараясь смягчить удар, он открыл ей правду не сразу. По словам капуцина, Генриетта Мария «не ожидала ничего подобного» и удар застал её, как обычно бывает, врасплох.

Глава 7 ВДОВА

27 января 1649 года Карлу I вынесли смертный приговор. Местом сужебного разбирателства был Вестминстер-холл, в котором восемь лет назад он был зрителем процесса над Страффордом. Едва он попытался что-то сказать в свою защиту, как его поспешно вывели из зала. И солдаты после выкриков: «Правосудия!» и «Казнь!» пустили табачный дым королю в лицо, когда он проходил мимо. В ту же ночь он попросил, чтобы его собак отправили к жене во Францию. Два дня спустя в Сент-Джеймский дворец доставили в карете для последнего прощания его детей из резиденции лорда Нортумберленда, назначенного их опекуном. Принцессе Елизавете, хрупкой девочке с копной льняных кудрей, было всего тринадцать. В то время как герцогу Глостерскому, крепкому мальчику со светло-каштановыми волосами и пухлыми щеками, исполнилось всего восемь с половиной. При виде своего отца, с которым они расстались пятнадцать месяцев назад, дети заплакали. Его волосы стали почти седыми, а борода и одежда имели запущенный вид. Посадив свою дочь на колени, король попросил её внимательно выслушать его, поскольку у него было не так много времени. Кроме того, он попросил Елизавету записать его слова после их свидания.

– То, что король сказал мне 29 января 1649 года, это был последний раз, когда я имела счастье видеть его, – написала маленькая принцесса, за свою преждевременную серьёзность получившая прозвище: «Темперанс» («Благоразумие»).

Карл просил своих детей не горевать по нему, потому что ему предстояло умереть славной смертью, защищая законы и свободы своей страны и протестантскую религию. Он простил своих врагов и надеется, что Бог простит их. Он приказал всем своим детям поступать также. Он рекомендовал своей дочери различные книги, которые «защитили бы меня от папизма». Он попросил меня передать моей матери, что его мысли всегда были о ней и что его любовь к ней будет неизменной до последнего. При этом он приказал мне и моему брату слушаться её. Затем, посадив моего брата Глостера к себе на колени, он сказал:

– Милый, скоро они отрубят голову твоему отцу.

В ответ ребёнок пристально посмотрел на него.

– Послушай, дитя моё, что я скажу; они отрубят мне голову и, возможно, сделают тебя королём. Но, запомни, что я скажу. Ты не должен быть королём, пока живы твои братья Чарльз и Джеймс; поэтому, заклинаю тебя, не поддавайся их влиянию.

В какой-то момент ребёнок, глубоко вздохнув, ответил:

– Скорее меня разорвут на куски.

После других наказов, которые принцесса не запомнила, король подарил каждому из детей по драгоценности, которые у него ещё оставались, и позвал епископа Джуксона, чтобы тот увёл их. Затем он вышел из комнаты, направляясь в соседнюю спальню, когда крик Елизаветы заставил его вернуться для последнего поцелуя. Примерно в тот же час Кромвель и его друзья подписывали смертный приговор Карлу I. Написав своё имя, Кромвель в шутку испачкал чернилами физиономию полковника Харримартена, который ответил ему тем же.

Король спокойно спал в эту ночь, но перед рассветом 30 января 1649 года был разбужен вздохами и стонами камердинера Томаса Герберта, спавшего рядом на тюфяке. Оказалось, тому приснился кошмар: будто бы в комнату вошёл архиепископ Лод, казнённый четыре года назад, в полном пастырском облачении. Выслушав его, король сделался задумчивым и решил больше не спать, хотя не было ещё пяти часов. Руки камердинера дрожали, когда он одевал Карла.

– Герберт, это как моя вторая свадьба, – сказал король. – Сегодня я хотел бы бы быть как можно более опрятным.

Он оделся в чёрное, но не в полный траур, и положил в карман своего камзола свежий носовой платок и апельсин, воткнутый в гвоздику. На нём были две рубашки, чтобы утренний холод не заставил его дрожать при восхождении на эшафот:

– Я не хотел бы, чтобы меня обвиняли в трусости, потому что не боюсь смерти. Я благословляю моего Бога, я готов. Пусть негодяи приходят, когда им заблагорассудится.

За ним пришли в десять часов, чтобы отвести из Сент-Джеймского дворца в Уайтхолл. Десять рот образовали двойную линию по обе стороны его пути, впереди шёл отряд алебардщиков с развевающимися знамёнами под звук барабанов. По правую руку от него следовал епископ Джуксон, а по левую – полковник Мэтью Томлинсон. Карл крикнул своим охранникам:

– Ну, же, мои добрые товарищи, идите быстрее.

По пути офицер задал ему вопрос:

– Правда ли, что Вы вступили в сговор с герцогом Бекингемом, чтобы убить своего отца?

На что король ответил:

– Друг мой, если бы у меня не было других грехов, кроме этого, как известно Богу, мне не было бы нужды просить у Него прощения в этот час.

Затем он указал на дерево в парке и сказал, что его посадил его брат Генри. По прибытии в Уайтхолл полковник Томлинсон, отвечавший за своего царственного пленника на протяжении всего судебного процесса, передал его полковнику Хакеру, предъявителю смертного приговора, но король попросил своего тюремщика тоже остаться. Отказавшись от духовной помощи двух священников, он принял Причастие в спальне Джуксона. Затем ему подали обед и, по просьбе епископа, Карл выпил бокал вина и съел кусок хлеба, чтобы не чувствовать слабость.

– А теперь, – покончив с обедом, произнёс он, – пусть придут негодяи. Я простил их и вполне готов.

Однако всё было готово только к половине второго. В сопровождении Хакера он прошёл по галереям, вдоль которых выстроились люди, большинство которых молились, и через проход Банкетного зала вышел на открытый воздух. На случай его сопротивления в пол эшафота с чёрными перилами были вбиты скобы, к которым осуждённого можно было привязать верёвками. Двое ожидавших его палачей были одеты в грубую, плотно облегающую шерстяную одежду и чёрные маски. Один из них надел седой парик и бороду, а другой – чёрный парик и широкополую шляпу, причём оба были мускулистыми мужчинами. Все окна домов, выходивших на эшафот, и даже крыши были заполнены зрителями, но так как толпа ждала казни с рассвета, холод словно сковал всех и самыми громкими звуками был стук копыт всадников. Поскольку в пределах слышимости находились только первые ряды солдат, охранявших эшафот, Карл обратился со своей прощальной речью к Джуксону и Томлинсону. Палач в чёрном парике встал перед ним на колени и попросил прощения.

– Я прощаю всех тех, кто идёт сознательно на то, чтобы пролить мою кровь, - ответил король.

После чего, собрав волосы под шляпу, спросил:

– Мои волосы Вам не мешают?

– Я умоляю Ваше Величество убрать их ещё больше под Вашу шляпу, – произнёс палач с поклоном.

Джуксон помог своему господину сделать это, добавив:

– Остался ещё только один этап, хотя и бурный и доставляющий хлопоты, но всё же очень короткий. Зато он перенесёт Вас с земли на небо.

На что Карл ответил:

– Я перехожу от тленной к нетленной короне.

Затем он снял свой чёрный плащ и дублет и отдал епископу орден Святого Георгия, который носил вместе с лентой Подвязки. Указав на плаху, король попросил более высокого из палачей установить её так, чтобы она не раскачивалась.

– Она прочная, сэр, – заверил его мужчина.

– Я прочту короткую молитву. А когда махну рукой – наноси удар.

На мгновение замерев, в одной рубашке и штанах, и выпрямив спину, он бросил последний взгляд на небеса. При этом его губы шевелились. Наконец, опустился на колени и положил голову на плаху. Через короткий промежуток его рука взметнулась и палач в седом парике взмахнул топором. Одного удара оказалось достаточно. Невысокий, полный палач схватил отрубленную голову за седые волосы и продемонстрировал её толпе внизу. Некоторые плакали, другие отворачивали свои лица, а несколько человек упали в обморок.

Когда Генриетта Мария услышала правду из уст Джермина, в первое мгновение она не могла в это поверить. Поднявшись с места, королева словно превратилась в мраморную статую.

– Великий философ говорит, – вспоминает её капуцин, – что умеренные страдания позволяют сердцу вздыхать, а устам – стенать, но самые необычные, ужасные и фатальные происшествия наполняют душу оцепенением, от которого немеют губы и препятствуют действию чувств. Таково было жалкое состояние, до которого была доведена наша королева. Слова, аргументы, котоые мы использовали, чтобы привести её в чувство, натолкнулись на её глухоту и равнодушие. В конце концов, охваченные благоговейным страхом, мы были вынуждены остановиться, столпишись вокруг неё в глубоком молчании.

-Я удивляюсь, что не умерла от горя, - сказала она впоследствии.

Встревоженные слуги послали за дамой, к которой была очень привязана их госпожа, вдовой её внебрачного брата Цезаря Вандома, Франсуазой Лотарингской. «Святая и мать бедняков» прибыла с наступлением темноты, вся в слезах, и ей, наконец, удалось привлечь внимание Генриетты Марии, которая тоже заплакала. На весь следующий день «горе сдалало её невидимой» для посетителей, однако наутро она согласилась принять госпожу де Мотвиль:

– Получив с помощью некоторых друзей разрешение, чтобы навестить мою подругу в Сен-Жермене, я пошла попрощаться с королевой. Как только она увидела меня, то велела мне подойти и опуститься на колени возле её кровати, и оказала мне честь, протянув мне руку, пока говорила.

Генриетта Мария попросила посетительницу доложить регентше, в каком состоянии та её нашла, но слёзы заглушили её слова. Однако через некоторое время она продолжила:

– Пока я лежала здесь в одиночестве, которое теперь будет вечным, и вспоминала прошлое, то пришла к убеждению, что король, мой повелитель, чья смерть сделала меня самым несчастным человеком в мире, погиб потому, что никто никогда не говорил ему правды.

Потом вдова передала важное сообщение своей невестке: если та не обладает достаточной властью, чтобы диктовать свою волю, она не должна раздражать «народ». Это свирепый зверь, однажды прийдя в ярость, бывает ненасытным, что и доказала судьба её мужа. Генриетта Мария молила Бога, чтобы регентше повезло во Франции больше, чем ей и её мужу в Англии. И с пророческой настойчивостью повторила, что госпожа де Мотвиль должна убедить свою госпожу прислушаться к людям, которые расскажут ей неприятную правду. Ибо все беды королей и королев, потерявших свои владения, проистекали из-за игнорирования чужого мнения. Затем она передала привет Анне Австрийской и попросила, чтобы её старший сын был признан при дворе королём Англии, а второй её сын, герцог Йоркский, его наследником.

– Пожимая мне руку с нежностью и печалью, – заканчивает госпожа де Мотвиль, – она сказала, что потеряла в лице короля мужа и друга, которого она никогда не сможет полностью оплакать, и что оставшаяся её жизнь должна будет превратиться в непрекращающуюся пытку.

Затем посетительница отбыла, глубоко взволнованная и поражённая торжественным предупреждением, которое ей предстояло передать:

– При этом я никогда не забуду речь этой принцессы, просвещённую несчастьем, и, казалось, сулившую подобные бедствия и нам. Небеса отвратили их, но Бог знает, что мы это заслужили.

Доверив свою четырёхлетнюю дочь леди Далкейст и отцу Сигриену, Генриетта Мария удалилась в свой любимый монастырь в предместье Сен-Жак. Туда ей и доставили прощальное письмо, написанное её мужем после вынесения ему смертного приговора. Прочитав несколько строк, она упала в обморок на руки двух монихинь. Однако рутина монастырской жизни принесла ей необходимое успокоение. По словам неизвестной монахини, «постепенно её разум вернулся к Богу. Но она не могла подчиниться Его воле, пока не вознесла много раз следующую молитву: «Господи, ты допустил это, поэтому я смиряюсь изо всех сил»». Генриетта Мария выразила удивление, что пережила такой страшный удар, который, как она ожидала, должен был стать смертельным, и призналась, что была бы рада сменить свои помпезные апартаменты в Лувре на скромную монастырскую келью.

Однако ранним весенним утром к ней явился отец Сигриен и сообщил, что «дела короля, её сына, и всех её домочадцев, находятся в таком плачевном состоянии, что требуют её немедленного внимания, советов и вмешательства». Эти слова произнёс пожилой капуцин в поношенной сутане, но Генриетта Мария словно услышала глас своего усопшего супруга:

– Продолжайте те же активные действия ради популярности Чарльза, как Вы это делали для меня…чтобы он смог вернуть своё наследство.

– Вдова короля-мученика, – свидетельствует современник, – покинула монастырь кармелиток, одетая в траурный наряд, который будет носить носить на протяжении всей жизни.

Однажды в начале своего брака Генриетта Мария выразила огромное удовольствие от великолепного платья, усыпанного драгоценностями, которое было на ней надето. Её духовник, суровый отец Берюль, который присутствовал при этом, довольно резко упрекнул её в тщеславии и легкомыслии.

-Ах, мой отец, не сердись на меня, - взмолилась молодая королева, наполовину смеясь, наполовину раскаиваясь. - Сейчас я молода, но когда мне исполнится сорок, я всё это изменю и стану совсем хорошей и серьёзной.

Её слова оказались пророческими, поскольку ей было за сорок, когда она овдовела.

-Положение королевы Генриетты Марии значительно изменилось после смерти её мужа, - считает писательница Генриетта Хейнс, - с одной стороны, она стала более важной персоной как советник своего… сына, который едва ли достиг того возраста, чтобы управлять своими делами самостоятельно; с другой стороны, она была лишена мощной поддержки Карла и стала более открытой для нападок своих противников, которые боялись, что двое её сыновей, Карл и Джеймс… попадут под её влияние.

Карл II не спешил в Париж, чтобы утешить свою мать, и среди роялистов в изгнании царил разброд: Эдвард Хайд, Эдвард Николас и их друзья сочли, что советы Генриетты Марии оказались роковыми для короля-мученика, чья смерть вознесла его на вершину, на которой он, несомненно, никогда не был при жизни. Им особенно не нравился Джермин, чьё большое влияние на королеву вызывало у них ревность.

-И до тех пор, пока этот советник сохраняет своё влияние, - считали они, - невозможно, чтобы люди, представляющие оппозиционную партию, чувствовали уверенность в мудрости и осмотрительности королевы…

Лорд Калпеппер и Генри Перси, близкие друзья Джермина, были им не менее противны. Однако вскоре партия королевы (или партия Лувра, как называли её враги) усилилась благодаря прибытию очень важного рекрута, старого друга Генриетты Марии Уолтера Монтегю, которого она не видела с 1643 года. Но вскоре выяснилось, что долгие годы тюрьмы изменили бывшего придворного.

-Ваш старый друг Уот Монтегю, - писал лорд Хаттон секретарю Николасу в феврале 1650 года, - уже облачился в длинную мантию и…намерен до Пасхи (как я достоверно уверен) принять сан священника.

Монтегю отслужил свою первую мессу в Понтуазе в апреле следующего года, а осенью того же года получил по милости королевы Анны аббатство Нантей, которое дало ему право на служение, титул аббата и достаточный доход. Несколько лет спустя та же королевская покровительница подарила ему более богатое и значимое аббатство Святого Мартина в Понтуазе.

Одним из первых вопросов, который Генриетте Марии пришлось решать после казни её мужа, был вопрос о планах её старшего сына. Казнь Карла I вызвала всеобщее негодование в Европе. Король Франции выслал английского посланника и отозвал своего посла из Лондона. Генеральные штаты Голландии тоже отказывались принимать английских послов и признали принца Уэльского королём Карлом II, как и парламент Шотландии. Тем не менее, шотландцы запретили старшему сыну Генриетты Марии въезжать в свою страну, пока он не согласится сделать пресвитерианство государственной религией во всех своих трёх королевствах. Взявшись за перо, вдова составила длинные инструкции дворянину, который должен был посетить в Гааге девятнадцатилетнего Карла, а также принца Оранского и датского посла. Одобрив поездку старшего сына в Ирландию, она также сообщила ему, что ей удалось вернуть три или четыре рубина, бывшие в залоге, и просила его сообщить дату своего приезда в Париж, чтобы Джермин мог встретить его и посоветовать, как следует вести себя с Анной Австрийской.

Неподражаемая Великая мадемуазель поспешила нанести визит своей тётке:

– Я отправилась в Лувр, где находится резиденция королевы Англии. Я обнаружила, что она не так глубоко взолнована, как следовало бы, учитывая любовь, которую король, её муж, питал к ней…Она была полной хозяйкой себе, хотя обстоятельства его смерти, должно быть, усугубили её страдания. Она, должно быть, обладала огромной силой воли. Возможно, Бог даёт необычайное количество сил для таких случаев, чтобы человек мог безропотно подчиниться Его воле…

Через несколько дней после визита своей племянницы Генриетте Марии пришлось извиняться за свой плохой почерк перед герцогиней Савойской. Правда заключалась в том, что у неё дрожали руки. Кто-то сообщил ей, что, якобы, посланники «английских убийц» были приняты при французском дворе.

– Моё настроение немного упало, – пишет вдовствующая королева сестре. – Я в это не верю, но это не мешает мне испытывать мучения.

Госпожа де Мотвиль, гораздо лучший психолог, чем Великая мадемуазель, утверждает, что Генриетта Мария стала совсем другим человеком после смерти мужа:

– Она носила вечный вдовий траур как внешне, так и в своём сердце.

Те, кто хорошо знали её, понимали, что эта неизменная печаль противоречила её природному жизнерадостному характеру. Хотя маленькая вдова продолжала болтать о своих планах, сопровождая свою пылкую речь экстравагантными жестами, это вовсе не означало, что её сердце не было разбито. Длительное трагическое молание было для неё физически невозможно. Впервые встретившись после трагедии, Анна Австрийская и Генриетта Мария, бросившись друг другу в объятия, наплакались вдоволь. Однако после этого, по молчаливому соглашению, они никогда не затрагивали тему королевской трагедии.

Великая мадемуазель застала у своей тёти незнакомого кузена, герцога Йоркского, который приехал из Голландии, где жил у своей сестры, принцессы Оранской, после побега из Сент-Джеймского дворца. По словам дочери Гастона, Джеймс был очень хорошенький, со стройной фигурой, светлыми волосами, свежим цветом лица и утончёнными чертами. Его манеры, как и у старшего брата, были превосходны. Все сыновья Генриетты Марии выделялись в этом плане, поскольку, «часто замечая большие недостатки воспитания покойного короля и чопорную грубость, которая была в нём, из-за чего он очень плохо относился к людям, что часто наносило большой ущерб его делам», она отдала «строгий приказ воспитать юных принцев в замечательной вежливости». Анна Мария Луиза также написала, что герцогу Йоркскому было лет тринадцать-четырнадцать (на самом деле, ему шёл шестнадцатый год) и что он хорошо говорил по-французски, в отличие от старшего брата:

– На мой взгляд, ничто так не умаляет человека, как неумение разговаривать.

Тем не менее, Великая мадемуазель уже подумывала о том, чтобы выйти замуж за Карла II. Ни один из вдовстующих монархов, на которых она возлагала такие большие надежды, не сделал ей предложения. Король Испании предпочёл жениться на собственной племяннице, а император снизошёл до одной из своих кузин. Анна Мария Луиза стала осознавать, что в двадцать два года у неё ещё не было ни мужа, ни любовника. Тем более, что старший сын Генриетты Марии уже стал королём, пусть даже номинально. Да и сама английская королева, как ей было известно, ещё жаждала этого брака.

Но когда вдова отправила к своей племяннице Джермина с конкретным предложением от имени своего сына, та, не желая связывать себя конкретными обязательствами с посредником, заявила:

– Если бы король Англии был действительно влюблён в меня, он бы сменил религию.

– Увы, мадемуазель, это не во власти Его Величества, – ответил фаворит Генриетты Марии. – Такой шаг никогда не позволил бы моему повелителю вернуться в его королевство.

Вдова с таким нетерпением ждала старшего сына, что даже отправила за ним в Гаагу Джермина, но Карл прибыл в Сен-Жермен только в середине лета. Говорили, что он приехал, чтобы сделать предложение Великой мадемуазель. Даже регентша подтрунивала над племянницей по поводу этого визита. Сердце Анна Марии Луизы трепетало при мысли, что ей предстоит выслушать «всякие пустяки» от первого монарха, сделавшего ей предложение руки и сердца, и прибыла точно к обеду. Король Англии, очень высокий и в глубоком трауре, поприветствовал сначала регентшу и её сына, а потом уже кузину. Одиннадцатилетний Людовик ХIV принялся болтать с гостем о собаках и лошадях и Карл отвечал ему по-французски. Но когда Анна Австрийская начала распрашивать его о состоянии дел в Англии, он сразу умолк. Тем не менее, регентша настойчиво продолжала задавать ему вопросы:

– Насколько тяжела ситуация в Вашей стране?

– Мадам, давайте не будем пока касаться столь запутанных проблем, – отговорился Карл.

Тогда Великая мадемуазель решила, что он просто ничего не смыслит в английской политике, и, несмотря на свою довольно привлекательную внешность, довольно глуп. После обеда ситуация ещё больше ухудшилась. Анна Австрийская предусмотрительно оставила короля наедине со своей племянницей. Однако прошло четверть часа, прежде чем Карл произнёс хоть одно слово. Конечно, он не сводил с неё своих больших чёрных глаз, но она не могла быть уверена в том, о чём он думает. И до самого своего отъезда не сделал ей ни единого комплимента. Попрощавшись с королём Франции, Карл затем чопорно сказал своей кузине:

– Я Ваш покорный слуга, и верю, что лорд Джермин, который говорит лучше меня, сможет объяснить Вам мои чувства.

Своей же матери король заявил:

– Я сделал всё, что мог, в этом деле.

Тем не менее, Джермин не зря опасался, что дело так и не сдвинется с мёртвой точки. Проходили недели, но ни одна из сторон не предпринимала никаких решительных шагов. Наконец, пришло известие, что невеста императора скоропостижно скончалась.

Встретившись в следующий раз со своей племянницей, Генриетта Мария не могла удержаться от язвительного замечания:

– Мы должны поздравить Вас с победой над императором, ибо если это дело провалилось в прошлый раз, но та этот раз оно наверняка увенчается успехом.

На что Великая мадемуазель высокомерно ответила:

– Я не придаю этому делу никакого значения.

– Вот, – заметила вдова, – человек, который убеждён, что девятнадцатилетний король предпочтительнее пятидесятилетнего императора с четырьмя детьми.

На самом деле, Фердинанду III шёл сорок первый год, но Генриетта Мария не желала вдаваться в подробности. Тем временем Карл молча стоял рядом, так как не любил женских ссор, особенно, если был их предметом. Неожиданно его мать резко произнесла:

– Мой сын слишком беден и несчастен для тебя!

После чего указала на одну из присутствующих тут же английских дам:

– Его больше привлекает это направление.

Не ограничившись этим, вдова бестактно продолжала:

– Он боится, что ты узнаешь об этом. Посмотри, как ему стыдно, что ты познакомилась с ней и что я всё рассказала тебе!

После этих её слов Карл резко вышел из комнаты. А Генриетта Мария, как ни в чём не бывало, пригласила племянницу пройти в её кабинет. Когда они остались наедине, вдова сказала, что её сын хотел попросить прощения у Анны Марии Луизы, если предложение, сделанное от его имени Джермином, не понравилось ей. Но сама мадемуазель поступила мудро, отказав ему:

– Вы были бы несчастны. Я слишком люблю тебя, чтобы желать этого. Но так как он уезжает из Франции, то всё, чего он хочет, это чтобы его кузина думала о нём хорошо. Поэтому вы не должны расстаться, не попрощавшись.

Услышав это, племянница Генриетты Марии сказала, что ей нужно навестить своих сводных сестёр в Пуасси. Карл и его брат вызвались соспровождать её, однако Анна Мария Луиза позволила это сделать только герцогу Йоркскому, сдержанно заметив при этом Карлу:

– Вы уже больше не ребёнок.

Однако Генриетта Мария неожиданно заявила, что поедет вместе с племянницей и младшим сыном. Усевшись вместе со своими жертвами в карету, она принялась рисовать радужную картину счастья женщины, которая станет женой Джеймса, словно начисто забыв о своих матримониальных планах в отношении старшего сына.

Поведение вдовы можно объяснить, во-первых, заносчивостью Великой мадемуазель. А, во-вторых, тем, что в доме Карла II с недавних пор поселилась красивая молодая женщина с четырёхмесячным ребёнком. И на встречу в Сен-Жермен со своей предполагаемой невестой он отправился в одной карете с этим, по словам писателя Джона Ивлина, «смуглым, красивым, смелым, но безвкусным существом». Первая любовница Карла была дочерью простого дворянина, чей замок в Уэльсе был разрушен войсками парламента. Найдя сначала убежище в Лондоне, Люси Уолтер решила оттуда отправиться в Гаагу, ставшую прибежищем английских роялистов. Проблему отсутствия средств для поездки и дальнейшего пребывания в Голландии она решила поиском богатого возлюбленного. Элджернон Сидни, сын графа Лестера, рассказывал позже герцогу Йоркскому, что передал девушке 50 золотых, но воспользоваться плодами сделки не успел, поскольку вынужден был спешно присоединиться к своему полку, уступив «права» на Люси своему младшему брату полковнику Роберту Сидни, который и получил «приз». В Гааге она познакомилась с сыном Генриетты Марии и 9 апреля 1649 года родила ему сына Джеймса, позже известного как герцог Монмут. Наверняка Люси была той самой дамой, на которую указала в Сен-Жермене вдова, чтобы, по словам писательницы Каролы Оман, «пробудить ревность в груди мадемуазель». В результате Анна Мария Луиза снова осталась без мужа, так как император предпочёл ей принцессу Элеонору Гонзага. А вдова Карла I четырнадцать месяцев спустя притворилась, что её дочь Мэри, родив сына, впервые сделала её бабушкой.

– Король питает ко мне, – писала она своей сестре Кристине, – величайшую привязанность, какая только возможна. Вы, у кого есть сын, который оносится к Вам таким же образом, можете судить, что это значит для матери.

Тем не менее, это было правдой лишь отчасти. Оба сына Карла I унаследовали его упрямство. Но если старший не хотел ни ссориться с матерью, ни подчиняться ей, то герцог Йоркский всегда был непрочь поспорить и мог дуться целыми днями. Таким образом, любимец Генриетты Марии всегда невозмутимо шёл собственным путём и когда после смерти мужа она отправила ему срочное письмо, в котором просила его немедленно присоединиться к ней и не допускать никого в свой Тайный совет без её согласия, было уже поздно. Когда же, наконец, они увиделись, Карл не выразил никакого желания обсуждать с матерью свои дела. Ну, а если вдова проявляла в каком-либо деле излишнюю «страстность», её царственный сын посылал к ней в качестве посредника своё доверенное лицо.

В качестве такого лица обычно выступил Эдвард Хайд (или Нед Хайд), способный юрист, но низкого происхождения. К тому же, его внешность и манеры никак не располагали к нему Генриетту Марию. У этого толстяка были смешные розовые щёки, а также волосы и усы цвета патоки. Он прибыл по делу, которое сам называл «не из приятных»: король не хотел, чтобы его младшая сестра воспитывалась в римско-католической вере. Дело в том, что Генриетта Мария заново крестила её – из англиканства в католичество, причём крёстной матерью стала регентша Франции. В честь неё принцесса Генриетта получила второе имя – «Анна».

Сразу же вспылив, вдова заявила, что, согласно её брачному контракту, ей разрешалось опекать своих детей до двенадцатилетнего возраста. Кроме того, она заручилась согласием покойного Карла I на то, чтобы их младший ребёнок воспитывался в её вере. Не говоря уже о том, что дочь жила с ней католической стране, в то время как Англию её сыну ещё только предстояло отвоевать. Таким образом, Эдвард Хайд мог только «заклинать её не думать о том, чтобы поместить принцессу в женский монастырь». На что Генриетта Мария, мечтавшая о достойном браке для своей дочери, с готовностью согласилась. Карлу же пришлось утешаться мыслью, что за несколько лет его младшая сестра вряд ли станет ярой католичкой, а потом у него, возможно, появится собственный дом, который он сможет предложить ей.

Генриетта Мария винила во всём советников сына, которые окружали его в Голландии. К тому же, Карл II не доверял её бесценному Джермину, а его друзья называли её свиту «луврской вечеринкой», намекая на то, что ничто не может быть более пагубным для перспектив молодого короля, чем предположение, что мать имеет на него какое-то влияние. Лорд Хаттон, бывший вице-камергер Карла I, поселившийся в Париже, доносил его сыну, что Джермин, якобы, наживается на своей госпоже. Негодование недоброжелателей Генри также вызвало то обстоятельство, что Карл II назначил его друга Перси губернатором острова Джерси. Причём никто не сомневался, что это произошло с подачи фаворита Генриетты Марии.

Вдове пришлось остановиться в Сен-Жермене, так как фрондёры подозревали её в сочувствии к регентше, а кредиторы грозились арестовать её. Но к августу она снова вернулась в Париж, сопровождая Анну Австрийскую и Людовика ХIV во время их триумфального въезда в столицу. Фронда, казалось, сошла на нет.

В сентябре Карл вместе со своим братом герцогом Йоркским отплыл на Джерси, однако его планы высадиться в Ирландии были расстроены прибытием туда Кромвеля.

-Я умоляю тебя, - написала Генриетта Мария сестре, имея в виду посланника, отправленного из Джерси в Савойю, - скажи ему, что ты хочешь сообщить мне, что он хочет сказать, прежде чем давать какой-либо ответ. Вы меня этим чрезвычайно обяжете, хотя Вам должно быть покажется это немного странным, но я ничего не знаю о его поручении.

Хотя Карл II не слишком охотно информировал мать о своих делах, она продолжала трудиться ради него. В частности, написала Монтрозу, убеждая его «объединиться со всеми мужчинами Вашей страны, которые питают несправедливое негодование против этого убийства и забыть все прежние разногласия».

В январе 1650 года Анна Австрийская решилась на смелый шаг и арестовала принца Конде, одного из лидеров Фронды. Тяжёлое положение французского двора отразилось и на положении финансов Генриетты Марии, которая, по её словам, вынуждена была жить «как бедная мадемуазель» на 60 000 франков в год, выделяемых ей королевой-регентшей.

-Но я так привыкла к страданиям, - писала она одной из монахинь-кармелиток, - таким великим и непоправимым, что это ничто.

В феврале Карл решил вернуться в Голландию, чтобы посоветоваться с шотладскими эмиссарами, которые заставили его подписать Пакт с требованиями искоренения папизма во всех своих владениях. Результатом чего стало негодующее письмо Генриетты Марии, в котором она сообщала, что, хотя никогда не перестанет любить сына, больше не будет ему давать политических советов. Своим же друзьям в монастыре она со слезами рассказывала о его «снисходительности к шотландцам», добавив, что он отрёкся от своей веры, занялся преследованием её религии и, таким образом, не только разозлил католических князей, но и лишил её возможности служить ему.

-Многие полагают, что именно Ваше Величество несёт ответственность за нынешнее соглашение Его Величества с шотландцами, - смело заметила леди Бойл.

Однако Генриетта Мария яростно отвергла это обвинение:

-Не дай Бог, чтобы я приложила руку к тому, чтобы убедить его пожертвовать своей честью и совестью!

В конце мая Карл отплыл в Шотландию на фрегате, предоставленном принцем Оранским под командованием молодого Ван Тромпа.

Тем временем беспорядки во Франции продолжались. Если они лишили Генриетту Марию части её доходов, вполне возможно, что её племянника они могли лишить короны.

-Что касается меня, - писала вдова всё той же монахине в августе, - то я видела начало в Англии, во многом похожее на это, и Вы можете судить, в какой я беде. Я надеюсь, что Бог позаботится о бедном маленьком короле.

Однако дела у её собственного сына складывались не лучше. В сентябре 1650 года шотландская армия потерпела поражение в битве при Данбаре от гораздо меньших сил под командованием Оливера Кромвеля. Вскоре до Лондона и Парижа дошли слухи, что Карл II болен или умер.

Генриетта Мария, терзаемая тревогой и не имевшая других забот, как следить за своим беспокойным младшим сыном, направила свою энергию в другое русло. Она решила вступить в женский орден Посещения св. Марией св. Елизаветы, основанный для женщин благородного происхождения, желавших посвятить себя религии без суровой аскезы.

-Не претендуя на то, чтобы быть монахиней, - утверждала госпожа де Мотвиль, - она была таковой в высшей степени.

Возможно, тут сыграло роль то обстоятельство, что во время бракосочетания Кристины Французской одна из монахинь ордена предсказала Генриетте Марии более славную судьбу, чем у её сестры. Вдову представила общине госпожа де Мотвиль, младшая сестра которой поступила туда послушницей. На улицах Сен-Жак и Сен-Антуана в Париже были дома-монастыри, принадлежавшие ордену Посещения. Генриетта Мария решила основать третий. Правда, её доходы не позволяли ей сделть это, зато она заручилась поддержкой престарелой монахини Люлье из общины на улице Сен-Антуан.

Разъезжая в своей карете по Парижу, вдова наткнулась в деревушке Шайо, расположенной в предместье столицы, на заброшенный дом покойного маршала Бессомпьера, который когда-то приезжал в Англию мирить её с мужем. Он стоял на высоком холме, в то время как его сады спускались к Сене. Наследники маршала просили за него 16 000 пистолей, которых, конечно, у Генриетты Марии не было. Но тут на помощь пришла матушка Люлье, обратившаяся ко всем своим влиятельным знакомым. В конце концов, деньги были найдены. Против выступил архиепископ Парижа, которому когда-то не позволили провести церемонию бракосочетания Генриетты Марии. Он указал на то, что у ордена Посещения и так достаточно домов. Его уговорила Анна Австрийская, поддержавшая золовку. Регентша также порекомендовала нанять для строительства часовни знаменитого архитектора Мансара.

Пока шла престройка дома, Генриетта Мария занялась обустройством собственных апартаментов, расположенных в передней части здания с окнами на реку и Париж. В то время как сёстры должны были занять остальные комнаты, окна которых выходили на сады. Однако надежды вдовы найти утешение и душевный покой после смерти мужа были разрушены новой ужасной вестью из Англии о кончине её дочери, тринадцатилетней Елизаветы. Услышав о казни отца, принцесса, по словам хрониста, «впала в великую печаль, в результате чего все другие недуги, от которых она страдала, усилились». После ареста лорда Нортумберлена, выразившего формальный протест против казни Карла I, парламент столкнулся с определёнными трудностями в поисках нового опекуна двух королевских детей. Наконец, опека была предоставлена лорду и леди Лестер, и за двенадцать месяцев, проведённых в их загородном доме Пенсхерст в Кенте, Елизавета немного оправилась. Однако высадка их брата Карла в Шотландии имела катастрофические последствия для судьбы «Бесси и Гарри Стюартов». Парламентская комиссия решила, что мир в Англии находится под угрозой из-за них и рекомендовала перевести детей на остров Уайт. Узнав, что ей с братом придётся жить в мрачной крепости Карисбрук, Елизавета пришла в ужас. Через неделю после своего приезда туда она промокла насквозь, играя в шары с Генри. Вначале местный губернатор не слишком встревожился, услышав о том, что принцесса пожаловалась на головную боль и отказалась от еды. Но когда она слегла с высокой температурой, сделал всё, что мог: вызвал лучших врачей из Ньюпорта и отправил гонца в Лондон с просьбой о помощи к Теодору Майерну. Разменявший седьмой десяток бывший королевский врач не смог прибыть на остров Уайт, отправив вместо себя своих помощников. Увы, было слишком поздно. Причиной смерти Елизаветы 8 сентября 1650 года объявили злокачественную лихорадку, но её мать страстно возразила:

– Она умерла от горя, найдя себе приют в том самом замке, где её отец был в заключении, в месте, не способствовавшем её выздоровлению.

Елизавета была, безусловно, самой образованной в королевской семье, проведя своё несчастливое детство за изучением иврита и греческого языка. В знак траура по отцу она решила носить чёрный передник до конца жизни. По приказу Карла I девушка неоднократно обращалась с просьбой к властям разрешить ей уехать в Голландию к своей сестре, принцессе Оранской. За три дня до её смерти парламент принял решение удовлетворить её просьбу. И вот теперь волна сочувствия к дочери короля-мученика захлестнула всю Англию. Говорили, что принцесса заснула своим последним сном, положив щёку на Библию, открытую на тексте: «Придите ко мне все, кто страдает и обременён, и я успокою вас».

Генриетта Мария, пролив много слёз, утешала себя мыслью, что её дочь была «счастлива вырваться из рук этих предателей». Но вскоре она получила ещё одну печальную новость уже из Гааги. Её зять, Вильгельм II Оранский, подхватил оспу и скончался спустя несколько дней 6 ноября 1650 года. Попытка скрыть его смерть от его жены до окончания её родов не имела успеха. Мэри, однако, маленькая и хрупкая, как мать, унаследовала также её мужество. И в свой девятнадцатый день рождения, спустя восемь дней после смерти мужа, родила здорового ребёнка, крещённого под именем Уильяма. Правда, принцесса хотела дать ему имя своего отца и брата, но ей не позволили сделать это.

– Кажется, Бог хочет показать мне, что я должна удалиться от этого мира, забрав у меня тех, кто заставил бы меня пожалеть о нём, – писала Генриетта Марии своей сестре в Турин. – Потеря моего зятя заставляет меня понять это, ибо на него были возложены все мои надежды на благополучие моего сына.

В отличие от неё, Кристина была занята счастливыми хлопотами: её младшая дочь должна была выйти замуж за наследника Баварии. Поэтому герцогиня Савойская попросила сестру выбрать для Аделаиды Генриетты приданое. Отложив свои собственные проблемы, Генриетта Мария отправилась покупать ткани. Правда, при этом заявила, что её собственные познания в области современной моды невелики, поэтому она посоветуется с Великой мадемуазель. Причём её радость при виде красивых платьев была столь же велика, как если бы они предназначались для её собственной дочери.

Между тем к тревоге за старшего сына прибавилось также её беспокойство за герцога Йоркского: тот неожиданно уехал во Фландрию, не сочтя нужным посвятить мать в свои планы. В декабре в Париже распространился слух, что герцог Лотарингии, изганный из Франции, собирается передать под начало Джеймса восемь полков. Генриетта Мария вынуждена была написать Мазарини, что не несёт никакой ответственности за действия своего младшего сына:

-Я должна признаться, как у меня мало власти над ним. Он настоял на поездке во Фландрию, не сообщив мне о своих планах и заявив, что связан клятвой не делать этого. Однако он пообещал мне никогда не воевать против Франции…

Николас, секретарь Карла II, одобрив побег Джеймса в письме к графу Ормонду, призвал последнего не доверять «Ваалу из Лувра, который является Идолом, погубившм наш Израиль». Поспешив отмежеваться от него, Ормонд сообщил Генриетте Марии, что, по-видимому, герцог Лотарингии расчитывает женить её второго сына на своей незаконной дочери.

Тем не менее, герцог Йоркский не нашёл себе применения во Фландрии, а найти приют в Голландии ему помешали подданные сестры. Продав лошадей своего брата, он отправился затем в Ренн, где его радушно приняла тётка, Елизавета Богемская. Однако в её обшарпанном доме принцу, по-видимому, показалось тесно, потому что, в конце концов, он вернулся к матери, которая приняла его «без упрёков».

У самой вдовы было и без сыновей достаточно неприятностей. Если ей самой Анна Австрийская сочувствовала, то присутствие английских протестантов в столице уже начало действовать на нервы регентше, которая скучала по своему кардиналу, сбежавшему от новой волны народного гнева в Рейнланд.

– По нашему мнению, все беды, которые постигли Францию, – торжественно заявила испанка золовке, – были посланы нам в наказание за то, в Лувре проводятся еретические богослужения.

По её сведениям, некий протестантский священнослужитель, доктор Козин, проводил службы там в «подземной комнате».

– Ни один добрый католик, – продолжала Анна, – не мог бы допустить такого положения дел.

Кроме того, регентше не нравилось, что Генриетта Мария не пыталась обратить в католичество своих сыновей.

Сознавая, что она во Франции только гостья, вдова поспешила отослать Козина и посетовала на то, что с ней нет покойного отца Филиппа, всегда мирно улаживавшего все неприятности с её протестантскими подданными.

Тем временем Джермин, получив весточку о прибытии флота принца Руперта в Тулон, написал ему 6 февраля 1651 года:

-Я бесконечно рад слышать, что Ваше Высочество благополучно прибыли в Тулон, учитывая, сколько причин было опасаться, что у Вас не было бы такого благоприятного исхода из-за шторма и врагов, с которыми Вам пришлось иметь дело, и, я… дам Вам доказательство того, что делаю в настоящем всё, что, в моём понимании, может быть на благо Вашей службы…

Но как бы ни хотелось Джермину присоединиться к принцу, долг по-прежнему обязывал его оставаться рядом с королевой, испытания которой ещё, увы, не закончились. Теперь Генриетте Мария угрожала потеря «её любимого и самого восхитительного места отдыха в Шайо». На сцене неожиданно появился граф Тильер, главный наследник Бассомпьера, заявивший, что кредиторы его покойного родственника незаконно распоряжались его домом в его отсутствие. Однако он галантно был готов сдать дом в аренду Генриетте Марии при условии, что та будет использовать его только под своё собственное жильё. Графа поддержали и магистраты Шайо. Тем не менее, вдова 21 июня 1651 года «внезапно перевезла своих монахинь, чтобы захватить дом Бассомпьера». Поприветствовав на пороге десять или двенадцать святых женщин во главе с матерью Люлье, она с гордостью провела их по дому, для благоустройства которого приложила столько усилий. Вероятно, ей было обидно, когда после этого монахини решили провести свою первую ночь на чердаке. Генриетте Марии пришлось отправить в Лувр несколько светских предметов мебели, прежде чем святые сёстры в ответ на её мольбы согласились покинуть свой чердак.

Спустя неделю в Шайо прибыла Анна Австрийская, чтобы поприсутствовать на первой мессе, которую отслужили в монастыре. По воспоминаниям монахинь, пока королева-регентша беседовала с Генриеттой Марией, юному Людовику, который в одиночестве прогуливался по монастырскому саду, стало скучно и он стал громко призывать к себе свою свиту. Придворные выломали дверь и толпа ворвалась внутрь, заполнив все свободные уголки обители. Привлечённая шумом Генриетта Мария вышла на балкон и приказала племяннику прекратить беспорядок. Сразу же раскаявшись, юный король поспешил выполнить её указание и, не удовлетворившись изгнанием своей свиты, приказал одному из присутствующих тут же епископов оценить причинённый им ущерб. Таким образом, монахиням было выплачено тридцать пистолей, а целому отряду лучников пришлось охранять монастырь днём и ночью, в том числе, из-за угроз графа Тильера. Тем не менее, последний вскоре пошёл на мировую и для Генриетты Марии наступила короткая пора затишья.

Но сентябрьским днём 1651 года мать Люлье получила от неё наспех нацарапанную записку: «Преподобной матери, настоятельнице монастыря Посещения дочерей святой Марии в Шайо. Матушка, я не могу приехать сегодня в Шайо, как намеревалась перед отъездом, потому что у меня оказалось больше дел, чем я ожидала, так как я ещё не была в Пале-Рояле из-за плохих новостей из Англии, которые, тем не менее, я надеюсь, не такие печальные, как их представляют. Моё беспокойство делает меня ни к чему не пригодной, пока я не получу известие, которое придёт сегодня вечером. Молись Богу за короля, моего сына, и верь мне, матушка. Твой очень хороший друг Генриетта Мария К (королева)».

Вот уже на протяжении нескольких месцев её слуги замечали, что их госпожа, «по натуре своей не склонная к тому, чтобы на её разум сильно влияли какие-либо несчастные случаи, происходящие на расстоянии», была «более чем обеспокоена» слухами из Шотландии. Плохая новость заключалась в том, что армия её сына Карла, отправившегося из Шотландии в Англию, 3 сентября 1651 года была снова разбита в битве при Вустере. После чего король, проявивший заметную храбрость на поле боя, исчез и вот уже на протяжении шести недель ничего не было известно о его судьбе.

– Весь мир, – вспоминала Великая мадемуазель, – пришёл утешить королеву Англии, но это только усилило её горе, поскольку она не знала, попал ли её сын в плен или погиб.

Глава 8 ЧУДО

Первое известие о пропавшем сыне Генриетте Марии поступило от него самого: Карл сообщал, что высадился во Франции. Через три дня после прибытия в Фекан, 16 октября 1651 года, он предстал перед своей взолнованной матерью в Лувре. На следующее утро туда отправилась Анна Мария Луиза Орлеанская:

– Я подумала, что без моего личного присутствия не обойтись.

Вдова, вся трепещущая от радости, поспешила предупредить племянницу:

– Вы найдёте моего сына довольно смешным, поскольку он, чтобы не переодеваться, перед своим путешествием подстриг волосы и облачился в необычный костюм.

Карл действительно изменился и не только внешне. Он видел расчленённое тело Монтроза в Абердине, был коронован королём Шотландии в Скоуне и подвергся бесчисленным унижениям со стороны своих так называемых «подданных». Но все его жертвы оказались напрасны: он едва спасся после поражения при Вустере, причём за ним охотились, как за диким зверем. За его голову была назначена награда в 1000 фунтов стерлингов, и любой, кого поймали бы за помощь ему, рисковал быть казнённым, тем более, что старшего сына Генриетты Марии трудно было замаскировать из-за его высокого роста.

Неудивительно, что молодой человек был подавлен, раздражителен и не желал разговаривать ни со своей матерью, ни с кем-либо ещё. Придворная дама вдовствующей королевы благоговейно сообщала, что у Карла появилась величественная осанка, лицо стало мужественным и властным, а его выражение – безрассудным. Великая мадемуазель нашла, что он поправился и его фигура стала идеальной. Когда она поняла, что он не только достиг в росте шести футов и трёх дюймов (1,8 м), но и научился бегло говорить по-французски, то позволила ему проводить себя по большой галерее, соединявшей Лувр с Тюильри. По пути Карл развлекал её рассказами о своих недавних приключениях, в том числе, поведав известную историю о дубе в Боскобеле, в кроне которого он прятался от преследующих его врагов. Кроме того, он заверил свою кузину, что в Шотландии не встретил ни одной женщины, с которой можно было бы завести интрижку, и что люди там считали греховной даже игру на скрипке. Ему настолько было скучно среди шотландцев, продолжал Карл, что он не слишком сожалел о своём поражении, так как это позволило ему вернуться в цивилизованное общество с очаровательными персонами, к некоторым из которых он был глубоко привязан.

При их следующей встрече он вернулся к теме скрипки и сказал:

– Я слышал, кузина, что у Вас хороший струнный оркестр.

И без обвиняков попросил разрешения послушать его.

Великая мадемуазель, не упускавшая возможности похвастаться своим богатством, тотчас послала за своими музыкантами. Вскоре она обнаружила, что каждый день устраивает танцы:

– Пришли все молодые и красивые люди Парижа. Среди них не было придворных, которым бы пришллось угождать кому-либо, кроме меня, потому что королевы не было в Париже. Наши собрания, поскольку они были достаточно хороши, чтобы их можно было так назвать, начинались в пять или шесть часов вечера и заканчивались в девять, королева Англии часто посещала их. Однажды вечером она неожиданно привела на ужин двух сыновей. Хотя у меня был гораздо лучший стол, чем у неё, вся еда во дворцах одинакова и я была раздосадована тем, что не смогла предложить им что-нибудь более изысканное. После ужина мы поиграли в настольные игры. Я решила продолжить эти развлечения и делила своё время между танцами и играми.

Но игры, в которые он играл в Тюильри с кузиной, были не единственным занятием Карла в Париже. Его любовница Люси Уолтер, как оказалось, не была верна ему, пока он отвоёвывал свою корону. Король не стал обвинять её ни в чём, а просто дал ей денег и объявил, что их отношения законены. К тому же, в Париже хватало легкодоступных девиц. По словам госпожи де Мотвиль, его близкими друзьями, с которыми Карл хватался за «все удовольствия, которые попадались ему на пути, даже за самые низменные», были молодой герцог Бекингем, хитрый толстяк, тем не менее, намного уступавший способностям своему знаменитому отцу; сухопарый острослов Гарри Беннет с чёрным пластырем на переносице, сломанной в одной из стычек и придававшей ему зловещий вид; и Томас Эллиот, человек, не пользовавшийся доверием покойного Карла I. В то же время выросло влияние Эдварда Хайда, из Антверпена утешавшего своего молодого господина:

– Недавние несчастья были посланы Вашему Величеству для расширения Ваших знаний о мире и будущее Вашего королевства теперь зависит от Вашей добродетели.

Вызвав своего главного советника, Карл повёл его на ближайший придворный маскарад, устроенный вернувшейся в Париж Анной Австрийской и Мазарини, в то время как Великая мадемуазель, поддерживавшая фрондёров, в знак протеста покинула столицу. Молодой король приглашал во Францию и Николаса, но его секретарь, зная о неприязни к нему Генриетты Марии, предпочёл отказаться от поездки.

– Кто этот толстяк, который сидит рядом с лордом Ормандом? – указав на Хайда, поинтересовалась регентша.

На что Карл весело ответил:

– Это тот самый негодяй, который сделал мне немало пакостей и настроил меня против моей матери.

Джермин, равнодушный к религии, по-прежнему выступал за то, чтобы Карл II заключил соглашение с шотландцами-пресвитерианами. Генриетта Мария, по словам Хайда, поддерживала его. Однако молодой король воспротивился доводам любимца своей матери, и Хайд с удовлетворением сообщил Николасу:

-Наш господин столь же твёрд в вопросах религии, как и его благословенный отец.

Тем не менее, при французском дворе считали, что Карл II полностью находится под влиянием Генриетты Марии. Многие роялисты, разделявшие это убеждение, стали возвращаться в Англию, «поскольку Его Величество намерен воспользоваться советами Лувра».

-Судя по тому, что Вы говорите, - в свой черёд, писал паникёр Николас лорду Хаттону, - Тайный совет короля составляют королева, лорд Джермин и Уот Монтегю, по самым важным делам он советуется только с ними, без ведома маркиза Ормонда или сэра Эдварда Хайда.

Однако сам Хайд отрицал это.

-Ни лорд Джермин, ни сама королева не желают чрезмерной власти, и я надеюсь, что они сами начинают в это верить, - писал он секретарю. - В то же время король не подчиняет и не будет подчинть себя и свои дела королеве, и лорд Джермин не тот идол, которому кто-либо поклоняется.

Вскоре Карл II подтвердил утверждение своего советника, что он не собирается позволять своей матери руководить собой. Вскоре прибыли послы из Шотландии, которые предложили ему услуги тамошней роялистской партии при условии, что об этом не станет известно ни Бекингему, ни Джермину, ни Уилмоту. Карл согласился с тем, что по этому вопросу будет слушать советы только Ормонда, Хайда и Ньюбурга. Тем не менее, Джермин и Уилмот вошли в Совет короля.

Французский двор с неохотой выделил Карлу II пенсию в размере 6 000 ливров, причём, учитывая бедственное положение его матери, герцог Йоркский должен был питаться за счёт брата.

Генриетта Мария, в недавнем прошлом открыто заявлявшая, что из-за связи с Люси Уолтер её сын пожертвовал своей честью и совестью, теперь была вне себя от радости, что он рядом с ней и в безопасности. Она делала для Карла всё, что было в её силах и три раза в неделю вывозила его в Шайо, где он «очень молчаливый всегда» обедал со своей матерью в трапезной монастыря. В то же время вдова снова начала вести переговоры с Великой мадемуазель насчёт её брака со своим сыном, но та благоразумно отослала тётку к своему отцу. Герцог Орлеанский дал ответ в таких расплывчатых выражениях, что Карл II решил возобновить ухаживания со своей кузиной.

-Если Вы хотите стать моим мужем, то Вам необходимо вернуть себе власть в Англии, - заявила ему Анна Мария Луиза.

-Неужели Вы хотите, чтобы я оставил Вас сразу после женитьбы? – с упрёком спросил Карл.

-Если бы это произошло, я разделила бы Ваши интересы, в то же время, я не могла бы без грусти смотреть, как Вы танцуете и развлекаетесь, когда Вам следовало бы быть там, где бы Вас или лишили головы, или возложили на неё корону.

-Вы были бы недостойны носить её, - назидательно добавила Великая мадемуазель, - если бы не отправились за ней, рискуя своей жизнью.

Псоле чего она передала через Джермина, чтобы Карл сократил свои визиты к ней. В свой черёд, король к её следующему визиту в Лувр приказал изготовить большое кресло, которое демонстративно занял сам, вместо того, чтобы предложить его своей предполагаемой невесте. Вскоре произошли важные события, которые, по словам дочери герцога Орлеанского, «отвлекли её мысли от отношений с двором «в изгнании»».

Из-за возвращения Мазарини гражданская война во Франции возобновилась вновь. Великая мадемуазель, словно амазонка, во главе войск фрондёров захватила город Орлеан, что дало повод Генриетте Марии, к которой вернулась её язвительность, сравнить племянницу с Орлеанской девой, прогавшей англичан.

-Всем известно, - писал агент принца Конде в Англии, - что все министры как мнимого короля, так и королевы, его матери, всецело преданы кардиналу и полностью стали его креатурами.

К тому времени вдова потеряла всякую надежду на то, что Анна Мария Луиза станет женой её старшего сына. В свой черёд, теперь та лелеяла последнюю надежду выйти замуж за четырнадцатилетнего Людовика ХIV, который был на одиннадцать лет младше её. Когда он был ещё младенцем, Великая мадемуазель называла его своим «маленьким мужем», что чрезвычайно раздражало кардинала Ришельё. Но после того, как она приказала во время битвы в предместье Сен-Антуан, желая спасти принца Конде, палить пушкам Бастилии по войскам её предполагаемого мужа, вместо брачного венца ей пришлось отправиться в пятилетнее изгнание.

Тогда Генриетта Мария задумалась о том, чтобы женить герцога Йоркского на богатой наследнице мадемуазель де Лонгвиль, падчерице сестры принца Конде. Однако Хайд был против этого брака и когда вдова спросила его мнение, он указал на неуместность женитьбы наследника престола раньше самого короля.

Вдова провела беспокойное лето 1652 года. Дороги вокруг Парижа были заполнены фрондёрами, восставшими крестьянами и разбойниками, а Лувр снова осаждали возмущённые парижане, которые считали, что Генриетта Мария и её сын поддерживают политику кардинала. В конце июля герцог Орлеанский и принц Конде проводили короля Англии и его мать до ворот столицы, где их ждала роялистская конница. Они прибыли в Сен-Жермен при свете факелов, под проливным дождём, в июльскую полночь, и оставались там три месяца. Попытки Генриетты Марии выступить в качестве миротворицы между повстанцами и регентшей были приняты в штыки последней.

– Сестра моя, – спросила раздражённо Анна Австрийская, – ты хочешь быть королевой Франции или королевой Англии?

На что вдова дала один из своих лучших ответов:

–Я – ничто, будь хоть чем-нибудь.

По возвращении королевского двора в ночь на 21 октября в Париж Генриетту Марию попросили сменить жильё. Король Франции перебрался в более безопасный Лувр, а вдове предложили в качестве резиденции заброшенный Пале-Рояль, где она вела тихую жизнь.

-Прославленная королева Англии редко куда выезжает, кроме как для посещения монастырей, - свидетельствовал современник.

В отличие от матери, Карл вёл в Париже распущенную жизнь, теряя свою прежнюю энергию и напористость. Между тем вражда между его советником Эдвардом Хайдом и Генриеттой Марией достигла своего апогея и, живя под одной крышей, они могли неделями не встречаться. Впрочем, канцлер не пользовался популярностью не только у католиков, но и протестантов, и обе стороны одновременно засыпали короля жалобами на него. Но Карла II это только забавляло и однажды во время обеда он игриво поинтересовался у матери:

-Когда мы будем рассматривать обе петиции на мистера Хайда?

Между тем жалобы на канцлера продолжали поступать. В частности, его обвинили в клевете на короля: дескать, тот забросил все дела, чрезмерно любит удовольствия и не любит прилагать усилия. Из-за сыпавшихся со всех сторон обвинений Хайд, по его собственному утверждению, был «немного не в себе». Но неожиданно у него нашёлся защитник в лице самого Карла. Так, король заявил, что убеждён, что эти слова действительно принадлежат Хайду, покольку тот говорил ему то же самое и даже больше:

-И они достаточно правдивы!

В глубине души Карл, наверно, завидовал своему брату Джеймсу, который последние восемь месяцев сражался в армии Тюренна.

-Сейчас я воюю за настоящее, - как-то сказал герцог Йоркский королю, - чтобы заработать себе на хлеб, но надеюсь вскоре начать борьбу за то, чтобы вернуть Вашему Величеству корону!

Вскоре все, в том числе, и Генриетта Мария, поняли, что свергнуть несносного Хайда с поста канцлера не удастся. Последний выступил также против принца Руперта, вернувшегося во Францию в марте 1653 года с пятью кораблями. По мере подсчёта прибылей и убытков от его пиратской кампании стало ясно, что предприятие оказалось не таким прибыльным, как надеялись. Это усугубило напряжённость при дворе «в изгнании», и Карл II и Руперт, в конце концов, разделили добычу. В следующем году принц был вовлечён в заговор с целью убийства Кромвеля, однако считается, что Карл II отверг его план. Хайд полагал, что воинственный Руперт препятствует мирным переговорам и тот уехал в Германию.

Франция устала от бесконечных раздоров и войн, поэтому Мазарини решил, что настало время отправить посла в Лондон, так как не мог рисковать тем, что Англия поддержит его врагов. А Генриетта Мария не могла представить себе без дрожи, что представителей убийц её мужа примут в Париже. Поэтому она написала диктаторским тоном из Шайо герцогу Йоркскому, что ему и Карлу вскоре придётся покинуть Францию. Тем не менее, её сыновья не собирались делать этого. Джеймс продолжал служить, а король Англии оставался в Париже ещё на протяжении года.

Вдобавок, в феврале 1653 года к ним присоединился их младший брат Генри. Смерть принцессы Елизаветы убедила парламент отпустить его на свободу. Сначала молодой герцог Глостерский высадился в Голландии, где его гостеприимно встретили его сестра Мэри и Елизавета Богемская. Две вдовы-протестантки хотели было оставить мальчика у себя, но Карл напсал им, что нельзя противиться естественному желанию матери увидеться со своим сыном. После чего он рассчитывал отправить младшего брата обратно к ним.

Прибытие ещё одного беглого принца привлекло в Пале-Рояль множество любопытных посетителей. Генриетта Мария, не питавшая иллюзий относительно причины, по которой её приёмная внезапно оказалась переполненной, написала сестре Кристине, что французы были в восторге от «этого молодого кавалера». Несмотря на маленький рост и худобу, Генри, по словам матери, был «прекрасен, как маленький ангел». При этом все говорили, что он больше походил на сына Кристины, чем на собственных братьев, о чём Генриетта Мария написала в Турин:

– Сказать это – значит в достаточной степени похвалить его, больше я ничего не добавлю.

Тринадцатилетний Генри, который был пленником с тех пор, как себя помнил, конечно, с радостью присоединился к своей семье. Он ежедневно ходил пешком по улицам Парижа на уроки верховой езды, фехтования и танцев. Со временем принц похудел, а его лицо потемнело, но голубые глаза сохранили прежнее ясное выражение. Как и его сестра Мэри, он очень любил своего старшего брата Карла. К матери же, которую не видел с двухлетнего возраста, так и не смог привязаться, потому что за время их разлуки стал ревностным протестантом.

Более лояльной в этом отношении была его младшая сестра Генриетта Анна. Мать с тревогой вглядывалась в черты девочки. Их будущее с каждым днём становилось всё туманнее, и если не произойдёт чуда, то красивое лицо станет единственным достоянием принцессы.

– Боюсь, я плохой судья…, – жаловалась вдова, – Моё желание, чтобы она стала красавицей, заставляет меня, возможно, опасаться, что это не так.

Бедная девочка была очень худой. Она быстро росла, но её спинка не была идеально прямой. Правда, её кожа была восхитительно белой, как алебастр, и волосы – пркрасного золотисто-каштанового оттенка, но слишком тонкие и прямые.

– Если бы красота Генриетты была так же велика, как и красоты её души, – печально вздыхала мать, – у меня не было причин волноваться за её будущее.

Холодным февральским утром 1654, тщательно укутав девятилетнюю дочь, взволнованная вдова отправилась с ней в Лувр. Принцессу пригласили принять участие в королевском балете, в котором также должны были выступать её юные кузены, король Франции и герцог Анжуйский. Это было первое появление младшей дочери Карла I на публике и первое её участие в театрализованном представлении. Темой пьесы послужил сюжет мифа о бракосочетании Пелея и Фетиды.

Наконец, великолепный занавес поднялся над троном, на котором восседал пятнадцатилетний Людовик ХIV, представлявший Апполона в окружении муз, о чём он и сообщил в своей напыщенной речи:

– Моя власть не знала другого предназначения, кроме Любви!

Наконец, из окружавшей его группы девушек выступила маленькая фигурка, увенчанная миртом и розами и державшая в руках лиру – муза Влюблённых. Звучным детским голоском в двенадцати строках она описала свои несчастья, вызванные высоким происхождением. И по реакции зрителей Генриетта Мария, наконец, поняла, что её дочь, возможно, не была настоящей красавицей, зато она была «маленьким ангелочком», чьи грация и очарование должны обеспечить ей счастливую жизнь. Так или иначе, но принцесса была истинным утешением своей матери.

Генриетте Марии уже исполнилось сорок пять лет и её жизнь в изгнании превратилась в бесконечные ссоры. Ни её слёзы, ни протесты не действовали на её невестку Анну Австрийскую, которая заявила, что по государственным соображениям Франции необходимо установить дипломатические отношения с Кромвелем. В конце прошлого года провозгласив себя лордом-протектором Англии, Шотландии и Ирландии, он заключил выгодные договора с Голландией, Швецией, Португалией и Данией, и теперь Франция и Испания боролись за право последовать примеру этих стран.

– Причины такого положения ужасны, – жаловалась Генриетта Мария своей сестре, – и, признаюсь, я не понимаю их. Возможно, потому, что они настроены против меня… Ничто после смерти милорда короля не коснулось меня так близко… Это похоже на убийство его памяти.

Годы изгнания тянулись не слишком радостно. Мало-помалу вдова утратила влияние, которое имела на своего старшего сына, который стал не доверять Джермину, возможно, потому, что видел фаворита богатым и процветающим, в то время как другие его верные слуги были почти в нужде. В 1654 году Карл II приготовился перевести свой двор в Кёльн прежде, чем его прямо попросят об этом. Он хотел, чтобы его мать дала Хайду прощальную аудиенцию. Если она и его главный советник не могли жить в мире, то, по крайней мере, пусть расстанутся полюбовно. Генриетта Мария согласилась принять канцлера «наедине в своей собственной галерее». К несчастью, тот начал беседу с вопроса:

– Каким образом я мог оскорбить Ваше Величество?

После чего на его голову обрушился поток гневных слов:

– Я согласилась принять Вас только из-за просьбы короля и у Вас не было причин ожидать от меня радушного приёма, поскольку Вы не навещали меня в течение шести месцев, хотя и находились со мной под одной крышей!

Как только она сделала паузу, Хайд ответил, что не навещал её потому, что знал о неприязи вдовы к нему. Затем Генриетта Мария пустилась в свои вечные сетования по поводу того, что её сына подначивали не доверять ей и пренебрегать её советами. Вдобавок, канцлер, сам не желая того, стал причиной её разногласий со старшей дочерью, принцессой Оранской, решившей назначить его старшую дочь своей фрейлиной. Хайд, правда, умолял Мэри не делать этого, дабы лишний раз не раздражать королеву-мать. Тем не менее, принцесса Оранская заявила:

– Я – хозяйка в своём собственном доме!

Таким образом, список личных врагов вдовы был дополнен именем пышногрудой Анны Хайд. Что же касается оношений Генриетты Марии с единственным братом, то они тоже испортились после того, как Гастон стал главой Фронды. Правда, они несколкь раз пытались примириться, но настоящими друзьями им больше не суждено было стать.

Её сын Джеймс доблестно сражался за Францию и в течение двух дней после битвы при Аррасе она не знала, жив ли он или мёртв. Вести о его доблести и его визиты доставляли ей удовольствие, но правда заключалась в том, что они с Джеймсом лучше всего ладили на расстоянии. Принц был полон решимости, так же, как Карл и Мэри, идти собственным путём. Единственнымы членами её семьи, которые по-прежнему были привязаны к ней, оставались только её младшая дочь («маленькая кошечка») и герцогиня Савойская, с которой они не виделись более тридцати пяти лет. Свои частые письма Кристина сопровождала маленькими, но продуманными подарками. Например, перчатки из Турина пришли как раз к коронации Людовика ХIV, когда Генриетта Мария вместе с Джеймсом и младшей дочерью отправилась в Реймс.

В течение трёх сезонов подряд вдова посещала знаменитые воды, но теперь силы, казалось, оставили её. Она вернулась в Париж, чувствуя себя себя хуже, чем до отъезда. И всё же она отказывалась признавать себя больной. В дни больших праздников её карету можно было увидеть возле религиозных учреждений. Генриетта Мария взяла с собой маленькую дочь в День Святого Игнатия в гости к иезуитам на улицу Сент-Антуан. После вечерни королеве и принцессе показали сокровища дома и подали изысканное угощение, состоящее исключительно из фруктов. Генриетта Анна была от природы набожной и с удовольствием прислуживала монахиням за столом в Шайо. Отец Сигриен, который был её духовным наставником с двух лет, восхищался способностями и энтузиазмом принцессы. Леди Далкейт, ставшая леди Мортон после смерти своего свёкра, всегда присутствовала во время их занятий.

– Моя дорогая, – как-то обратилась к дочери Генриетта Мария, – если у тебя так много рвения, почему бы тебе не обратить свою гувернантку?

– Я пыталась, сколько могла, – ответила принцесса.

– Сколько раз это было?

– Мадам, я всякий раз обнимаю мою воспитательницу, целую её и говорю: «Госпожа Мортон, обратитесь в католичество! Вы должны стать католичкой, чтобы спастись. Отец Сигриен очень часто говорит мне об этом. Вы слышали его так же хорошо, как и я. Будьте католичкой, дорогая дама, и я буду горячо любить Вас».

Однако вскоре леди Мортон, будучи в расстроенных чувствах после того, как сорвались её планы относительно второго брака с бароном Джоном Беркли, отпросилась в связи с наследством свёкра в Шотландию, где и умерла 15 декабря 1654 года. Говорили, что когда на смертном одре её посетила подруга-католичка, бывшая гувернантка раздражённо воскликнула:

– Сударыня, не говорите со мной о религии: лучше убедите меня не быть католичкой!

Отныне воспитанием принцессы занялись монахини из Шайо. Её мать, не в состоянии помочь монастырю другим способом, надеялась заставить знать последовать своему примеру. Теперь она чаще бывала в Шайо и иногда оставалась там на протяжении недель. Однако вскоре матушка Люлье умерла и новой настоятельницей стала мать Анжелика, в миру Луиза де Лафайет, бывшая фаворитка Людовика ХIII, которую заставили уйти в монастырь интриги Рищельё. Потому она была полна решимости не допустить, чтобы монастырь Посещения превратился в модный центр политических интриг. В то время как Генриетта Мария получала огромное удовольствие от того, что развлекала своих посетителей рассказами о собственных приключениях в присутствии отдыхающих монахинь. Однако, обнаружив, что те избегают её общества, вдова стала отказываться принимать гостей, движимых лишь праздным любопытством. Больше никого из посторонних не допускали даже в её собственные апартаменты. А с теми, кто хотел её видеть по весомым причинам, встречалась в общей монастырской приёмной. Даже когда необходимость заставляла её вызвать своего врача или портного, она беседовала с ними через решётку.

Прежде, чем оставить своего брата Генри на попечение матери, Карл взял с неё слово, что она не будет пытаться обратить его. Тем не менее, втайне она надеялась оказать на герцога Глостерского духовное влияние «для того, чтобы сделать ему добро». Однако прошло три месяца, а мальчик продолжал ходить каждое воскресенье на протестантскую службу, проводимую в частной часовне английского резидента в Париже. Тогда Генриетта Мария перешла к решительным действиям, решив передать принца на попечение её раздатчика милостыни – Уолтера Монтегю, аббата монастыря близ Понтуаза.

– У Генри слишком много знакомых среди праздных парижских мальчишек, - в оправдание написала она Карлу, – потому я отправляю его в Понтуаз к аббату Монтегю, где он будет спокойно заниматься своими науками.

Ловела, наставника принца, отозвали в Париж, но перед своим отъездом он рассказал своему ученику о планах его матери и написал обо всём Карлу в Кёльн. Тем временем Монтегю приступил к осаде того, кого он называл «милой крепостью Глостер». Не добившись в течение месяца ничего от мальчика, помнившего наказы покойного отца и старшего брата, аббат по его просьбе был вынужден отпустить его 5 ноября 1654 года в Париж, чтобы засвидетельствовать своё почтение матери и королю. Однако первым делом в столице Генри послал за доктором Козином, автором «Атласа протестантской религии», с просьбой помочь ему с аргументами против доводов Монтегю. К несчастью, тут появился сам аббат, чтобы отвести его в Лувр. Появление там принца вызвало большой интерес.

– Он уже полностью обратился? – поинтересовалась Анна Австрийская у его матери.

– Нет, но он на этом пути, – ответила Генриетта Мария.

При этом Генри едва сдержался, так как Ловел посоветовал ему вести себя вежливо по отношению к матери. После визита в Лувр вдова послала за бывшим наставником сына и сказала ему, что поскольку она решила обратить сына, ему лучше уйти в отставку. Таким образом, Ловел был вынужден вернуться в Англию, а Генри – в Понтуаз, но перед этим он собственноручно отправил старшему брату короткую записку о своём невыносимом положении. Принца поддержали английские дворяне-протестанты, находившиеся в Париже, которые заверили Карла, что готовы отдать жизнь за его брата. Промолчал лишь один Джермин, ненавидевший интриги, сулившие ему неприятности.

После того, как в аббатстве Понтуаз погасили огонь, Гриффен, молодой камердинер Генри, стал по просьбе своего господина цитировать напамять все аргументы против папизма, которые только мог вспомнить из трактата Козина. Тем временем в качестве последнего аргумента Генриетта Мария приказала подготовить для младшего сына комнаты в колледже иезуитов в Клермоне. Единственная надежда принца была на помощь старшего брата. Письмо от Карла пришло в тот самый день, когда планировался переезд Генри в Клермон. Король упрекал свою мать в том, что она забыла о своих обещаниях покойному мужу, а также сыну, из-за чего могла помешать ему вернуть себе трон в Англии. Её придворные тоже получили несколько «тёплых» слов в свой адрес, но самые жестокие из них Карл приберёг для Джермина.

-Если бы Вы не приложили все усилия, чтобы предотвратить обращение герцога, то больше бы Вы не увидели меня и не услышали бы обо мне ничего! – написал ему король со скрытой угрозой.

Генри через Гриффена тоже тайно получил письмо от Карла.

– Не позволяйте им убеждать Вас ни силой, ни честными обещаниями, – дал наказ тот младшему брату, – на первое они не осмелятся, а что касается второго, то как только они совратят Вас, они добьются своего и тогда всё будет безразлично для Вас.

Спустя несколько дней 20 ноября в Париж прибыл специальный посланец короля Джеймс Батлер, маркиз Ормонд, отличавшийся своей физической силой, военными заслугами и достойным поведением. Однажды Генриетта Мария пожаловалась ему:

-Если бы мне доверяли, король (Карл II) бы уже был в Англии!

-Если бы Вашему Величеству не доверяли, король никогда бы не покидал Англии! – отрезал граф.

Поэтому вдова, зная его прямой характер, проявила меньше, чем обычно, решимости в столкновении с ним. Она лишь заявила:

– Я не считаю, что нарушила какое-либо обещание, данное королю, потому что не применяла насилие в отношение герцога.

Позиция, занятая Карлом II, вызвала негодование в Пале-Рояле. Джермин, в частности, воспринял упрёк короля отнюдь не безропотно.

-Если бы Ваше Величество даже использовали…приказы вместо угроз, то я не смог бы добиться большего, - заявил фаворит Генриетты Марии. - Если я никогда больше не увижу Ваше Величество и никогда не услышу о Вас – хотя лёгкость, с которой было принято это решение, могла бы дать мне некоторое утешение – ни один человек не мог бы быть более чувствителен к такому несчастью. Но было странно, что событие, которое так легко предвидеть, не было предотвращено теми, на кого возложили эту обязанность, в то время как этого ожидали от, возможно, единственного протестанта в мире, который имел вескую причину не вмешиваться в это дело.

Пожалуй, это единственное письмо, в котором Джермин прозрачно намекает на какие-то особые отношения, связывающие его с Генриеттой Марией.

В свой черёд, герцог Глостерский, возможно, под давлением матери, написал брату, что он слышал, будто бы тот прислал Джермину резкое письмо.

-Но если бы не он, Беркли и Крофтс, - уверял мальчик, - то лорд Ормонд нашёл бы меня в иезуитском колледже…

Прошла неделя, прежде чем Генриетта Мария собралась с духом для последней атаки, так как в её монастыре уже возносили благодарственные молитвы за обращение её ребёнка. После обеда 28 ноября она решилась снова поговорить с юным принцем. Быстро распознав признаки предстоящей бури, тот ухитрился, пока прислуга убирала остатки еды, отправить Гриффена за лордом Ормондом. Как он и опасался, мать выразила намерение поговорить с ним.

Едва они остались одни, как Генриетта Мария принялась страстно целовать его, приговаривая, что только её любовь к нему заставила её проявлять жестокость. С отчаянием осознав, что сын не поддаётся на её уговоры, вдова приказала ему ещё раз выслушать доводы аббата и тщательно обдумать их. Принц удалился в свою комнату, где вскоре появился Монтегю. Спустя час красноречивый аббат поинтересовался:

– Какой ответ я могу передать королеве?

– Никакого! – отрезал Генри.

Он выжидал, пока прибудет Ормонд. Монтегю, сбитый с толку удалился, пообещав перед этим, что придёт снова. Но через два часа он обнаружил принца уже в покоях вдовы и в обществе Ормонда. Без всякого колебания юноша заявил матери, что намерен оставаться верным сыном Англиканской церкви. Произошла ещё одна неприятная сцена, но, к счастью для всех присутствующих, она была короткой.

На следующее утро, в воскресенье, узнав, что мать едет в Шайо, Генри встал перед ней на колени и попросил у неё благословения. Но Генриетта Мария, отвернув лицо, прошла мимо. В этот момент к принцу приблизился Монтегю и ехидно поинтересовался, что сказала ему королева. Это была его ошибка, ибо юноша вперые решил дать волю свою чувствам:

– По твоему желанию я повторяю тебе то, что только что сказала мне моя мать: «Будь уверен, что я больше никогда не увижу твоего лица!»

После этих слов Генри демонстративно отправился на службу в англиканскую церковь, где его встретили с ликованием. Однако, вернувшись в резиденцию матери, он с огорчением обнаружил, что по приказу Генриетты Марии с его кровати сняли постельное бельё, его лошадей выгнали из конюшни, и обед для него тоже не был приготовлен. Когда десятилетний герцог Анжуйский, посланный Анной Австрийской вразумить кузена, добрался до его апартаментов, то нашёл их пустыми, причём никто не мог сказать ему, куда делся их хозяин. Впоследствии оказалось, что еду и постель Генри предоставил лорд Хаттон. Последний, пребывая в таком расстройстве, что не мог ни есть, ни спать, истерично написал королю:

-Если герцог Глостер погиб, погибнем и мы!

Правда, перед тем, как покинуть Пале-Рояль, принц предпринял попытку попрощаться со своей младшей сестрой, которую всё ещё любил. Результат был катастрофическим.

– О, мой погибший брат! О, горе мне! О, моя мать! – вскричала при виде него десятилетняя принцесса. – Ты погиб навсегда: что же мне делать?

Раздавленный Генри отступил. Ему пришлось провести в доме лорда Хаттона ещё два месяца, пока маркиз Ормонд собирал средства для его отправки в Кёльн, для чего честному вояке пришлось заложить свою последнюю драгоценность: орден Подвязки. Только в декабре 1654 года счастливый принц, наконец, смог покинуть Париж и присоединиться к старшему брату.

В свой черёл, Генриетта Мария запретила дочери упоминать и даже думать о герцоге Глостерском. С Джеймсом, который посмел вступиться за младшего брата, вдова тоже теперь общалась только через посредство аббата Монтегю. Лишённая общения с братьями, Генриетта Анна целыми днями плакала. Пале-Рояль погрузился в уныние.

Несмотря на ухудшение отношений между Генриеттой Марией и её старшим сыном, Джермин в начале январе 1655 года написал Карлу, что пока она не может забыть о деле герцога Глостерского, но через несколько дней, по его мнению, снова займётся делами короля. И, действительно, 15 января он к собственному письму уже приложил письмо своей госпожи. На самом деле ни Карл II, ни его мать не могли позволить себе долго пребывать в ссоре. Для Генриетты Марии он был не только её сыном, но и её королём. В то же время, поддержка матери многое значила для Карла, так как на его запрос о выплате ему пенсии французским двором был дан ответ:

-Пенсия Вам будет выплачиваться столько, сколько пожелает королева Англии, и никак иначе.

Вдова не оставила надежд на возвращение трона её старшему сыну и, узнав о кончине папы, отправила к его преемнику Александру VII гонца с просьбой финансово поддержать восстание роялистов в Англии. Однако Карл, у которого «было на самом деле очень мало надежды на то, что новый папа окажется более великодушным, чем его предшественник», предпочёл послать в Рим своего человека. Тем временем тайная роялистская организация «Запечатанный узел» уверяла короля, что скоро в Англии вспыхнет восстание против лорда-протектора. 14 февраля 1655 года Карл исчез из Кёльна в сопровождении Ормонда и одного грума. Около шести недель он провёл в Голландии под видом «мистера Джексона» в ожидании, пока его призовут в Англию. Однако восстание было подавлено из-за предательства одного из заговорщиков. По крайней мере, король весело провёл время, пригласив в гости свою сестру Мэри, вместе с которой инкогнито посетил Франкфуртскую ярмарку. Там же, во Франкфурте, как мы узнаём из письма Генриетты Марии, он познакомился с двадцатидевятилетней шведской королевой Кристиной, которая после отречения от престола, переодевшись в мужскую одежду, под именем графа Дона уехала в Испанские Нидерланды, где объявила о своём намерении принять католичество.

Что же касается папы, то он использовал ту же отговорку, что и его предшественник:

– Мы не можем с чистой совестью использовать достояние Церкви для помощи и поддержки еретиков.

Весной Генриетту Марию навестил её второй сын, герцог Йоркский, который, как с тревогой отметил лорд Хатотон, завязал дружеские отношения со «всем этим племенем», имея в виду обитателей Пале-Рояля. В июне по желанию матери он написал своей старшей сестре Мэри, что, хотя сейчас их мать больна, она вскоре пришлёт ей весточку. Сообщив об этом Карлу, вдовствующая принцесса Оранская добавила:

-Я надеюсь, что между нами всеми будет хорошее взаимопонимание, несмотря на все горячие головы, которые способны только на то, чтобы настроить королеву против
Вас и меня.

О герцоге Глостерском же не было сказано ни слова.

Тем временем, хотя Франция готовилась к подписанию договора с Кромвелем, добросердечная Анна Австрийская пожалела свою золовку и решила сделать ей подарок. Бесполезно было бы посылать что-либо для личного пользования женщине, задрапировавшей свои покои чёрным бархатом, поэтому регентша прислала рулон серебряной ткани принцессе Генриетте Анне вместе с приглашением на бал в Лувре. Людовику ХIV уже исполнилось семнадцать лет и, хотя власть всё ещё оставалась в руках Мазарини, молодой король уже проявил себя как галантный кавалер. Поэтому Генриетта Мария надеялась увидеть свою младшую дочь королевой Франции. Семейное мероприятие, «устроенное только для того, чтобы показать, как хорошо король может танцевать и развлечь английскую кузину, которая только что вышла из детского возраста и показала, какой очаровательной она станет», стало подарком судьбы для вдовы, тем более, что Генриетта Анна была прирождённой танцовщицей.

Наступил великий вечер, который обещал быть прекрасным. В знак того, что празднество было неформальным, хозяйка была в неглиже и в одном из будуарных чепцов. Общество было чрезвычайно избранным, но присутствовало достаточно молодых людей, чтобы составить Большую кадриль для молодого короля, появившегося в прекрасном расположении духа. Наконец, заиграла музыка для первого танца и Людовик ХIV направился в сторону Олимпии Манчини, старшей из присутствующих незамужних племянниц кардинала Мазарини. Тогда, поднявшись со своего кресла, Анна Австрийская последовала за ним и, отстранив его партнёршу, разъярённым шёпотом приказала старшему сыну открыть бал со своей главной гостьей.

– Я не интересуюсь маленькими девочками! – стал было отнекиваться король.

Тем не менее, регентше удалось настоять на своём. Но когда Людовик приблизился к Генриетте Анне и её матери, последняя гордо заявила:

– Моя дочь не может принять участие в танцах. Она повредила ногу!

– Если принцесса не сможет танцевать сегодня вечером, то и мой сын не сможет! – отрубила регентша, в то время как её сын прожёг своих бедных родственниц пронзительным взглядом.

В конце концов, съёжившаяся Минетта была вынуждена протянуть ему руку. Исполнив с ней несколько па, король дулся весь оставшийся вечер. Людовик пренебрежительно называл свою кузину «святой невинностью» и «святыми мощами», тогда как сама Генриетта Анна втайне была в него влюблена и очень грустила от сознания своего несовершенства. Разумеется, идею их брака не поддерживали ни Анна Австрийская, ни Мазарини. Власть Кромвеля в Англии казалась незыблемой, вероятность того, что Карл II когда-нибудь вернёт корону, была очень мала. И Генриетта Анна считалась совершенно бесперспективной невестой для одного из самых влиятельных в Европе монархов. Это понимали все, кроме Генриетты Марии, продолжавшей предаваться бессмысленным мечтаниям.

Декабрьским вечером 1655 года она увидела из окон Пале-Рояля иллюминацию в честь заключения договора в Англией. Схватив перо, вдова тотчас написала старшему сыну, что костры, которые жгли в честь этого события горожане, были неважным зрелищем. И, действительно, многие добропорядочные граждане Парижа отказались делать это. Но когда французы пытались утешить её прнебрежительными отзывами об Англии и обо всём английском, Генриетта Мария с достоинством ответила:

– Королевство моего сына – самое прекрасное место на свете, населённое храбрыми, щедрыми и добродушными людьми. Трудности же, которые я там перенесла, были вызваны тем, что власть захватила горстка отчаявшихся фанатиков, по которым ни в коем случае нельзя судить об остальных англичанах.

Мазарини, озабоченный тем, чтобы сохранить ирландских наёмников на французской службе, договорился с лордом-протектором, что Джеймсу Стюарту будет поручено командование под началом герцога Моденского над французскими и союзными войсками в Пьемонте. Но Карл отказывался дать разрешение на это своему брату. Зато, заняв достаточно денег у своей сестры Мэри, чтобы отправить посольство в Испанию, он неохотно согласился, чтобы она приняла приглашение матери посетить Париж.

Отсутствие уважения Генриетты Марии к желаниям старшего сына привело к новым недоразумениям между ними, которые попытался уладить Джермин. Так, он сделал всё возможное, чтобы объяснить королю поведение его матери:

-Вы не должны судить о привязанности королевы ни по её стилю, ни по её словам; ибо они иногда выдают её мысли и обладают резкостью, которую в глубине души она не испытывает. И я действительно верю, что Вы можете рассчитывать не только на её привязанность, которую ничто не может поколебать, но также на всю её нежность и доброту, которые только можно вообразить…

В своём собственном письме под той же датой Генриетта Мария пожелала старшему сыну, чтобы Новый год был «для тебя счастливее, чем те, что прошли, и таким, какого ты мог бы пожелать». И приложила к своему письму его гороскоп, составленный «неким джентльменом», правда, предупредив, что «нельзя слишком доверять таким вещам».

Более утешительным, чем предсказание прорицателя, была для Генриетты Мария перспектива встречи со старшей дочерью. Правда, все, кроме английской королевы и вдовствующей принцессы Оранской, сочли визит последней весьма несвоевременным. Тем не менее, её мать надеялась, что несколько недель в Шайо сотворят чудо с молодой вдовой-протестанткой. К тому же, ей взбрело в голову, «что Людовик, возможно, склонен к браку с её старшей дочерью».

В то время как Мэри, чувствовавшая себя не слишком хорошо, лелеяла надежду, что Париж восстановит её бодрость духа. Правда, её тётя, Елизавета Богемская, считала, что принцессе Оранской просто нужно побольше двигаться и предлагала её в качестве лекарства заняться распиливанием дров. Мудро решив отложить покупу новых платьев до того, как она доберётся до столицы моды, Мэри занялась выбором драгоценных камней, чтобы произвести впечатление на французов, ибо амстердамские евреи по-прежнему считались обладателями лучших украшений в Европе. Хотя ради этого ей пришлось сократить расходы на несколько лет вперёд и заложить кое-какое имущество, которым она распоряжалась в каестве опекунши своего маленького сына.

– Какой бы ни была цена, результат был удовлетворительный, – полагает Карола Оман.

– Мэри, – продолжает писательница, – с её цветом лица слоновой кости, каштановыми кудрями и живыми карими глазами, была готова быть очарована всем и очаровывать всех.

Прибытие в январе 1656 года двадцатипятилетней принцессы Оранской привлекло в Пале-Рояль столько посетителей, что Генриетта Мария объявила себя «полумёртвой» и ошибочно предположила, что её старшая дочь в такой же степени «устала от визитов с утра до ночи». Фрнацузы полагали, что Мэри собиралась очаровать их короля. На самом же деле, у принцессы не было намерения ни снова выходить замуж, ни отказываться от своей религии. Она приехала в Париж, чтобы повеселиться. Часы, проведённые с матерью в Шайо, действовали на неё «не больше, чем вода на спину утки». Желая показать собственную независимость, она привезла с собой Анну Хайд в надежде, что личное знакомство со столь очаровательной девушкой поможет преодолеть предубеждение Генриетты Марии против главного советника Карла. Однако Анна, унаследовавшая от отца лишь толику ума, не произвела впечатление на вдову, зато своими томными голубыми глазами и хорошо развитой грудью сразила наповал герцога Йоркского.

Великая мадемуазель, узнав об отсутствии со стороны Людовика ХIV какого-либо интереса к гостье, с удовольствием отметила:

-Я полагаю, что он даже не заговорил с ней!

Тем не менее, французские родственники встретили Мэри в полмиле от столицы и развлекали её по-королевски. Поскольку Анна Австрийская считала, что вдовам неприлично танцевать, принцессе Оранской пришлось остаться зрительницей на балу, данном в её честь герцогом Анжуйским. Но она не слишком об этом сожалела, так как сомневалась в том, что могла бы с честью выступить перед светской публикой. Людовик ХIV открыл бал с её младшей сестрой, «которая выглядела как ангел и танцевала так прекрасно, что на неё посыпались тысячи благословений». Регентша также дала бал в честь Мэри, а король пригласил её на комедию, за которой последовал классический балет. Банкет же, устроенный канцлером Сегье, превзошёл все её ожидания. Зал, где обедал двор, был освещён тысячей свечей и увешан зеркалами, триста факелов освещали галерею, ведущую в бальный зал, и в тот момент, когда заиграли скрипки, каждый кавалер вручил своей партнёрше маленькую корзинку, украшенную лентами и наполненную сладостями и редкими фруктами.

Джермин, дополняя отчёт своей госпожи о визите Мэри, сообщил Карлу, что принцесса была вполне на своём месте и сделала всё, чтобы восстановить доверие между матерью и братом.

-Что касается меня, то если бы я был полезен в этом деле, то это было бы величайшим счастьем, которое могло выпасть на мою долю, - заключил он.

В письме самой Мэри к голландскому министру сквозит простительная гордость за оказанный ей приём. Она была так перегружена визитами, что у неё не было времени писать. Никогда в жизни ей не оказывали столько любезностей. Мать относилась к ней со всей возможной дружбой и заботой – большей, чем она заслуживала, но им ещё ни разу не удалось погвоорить наедине из-за нехватки времени. Далее Мэри приводит подробности своих расходов: она сама купила дрова и свечи, но так как Джермин пожелал, чтобы её слуги не ели в доме, им пришлось заплатить. Поэтому старшая дочь Генриетты Марии была уверена, что наличных денег ей не хватит.

Постепенно хозяева перестали проявлять повышенный интерес к Мэри, но её, казалось, это не смущало. Ходили слухи, что у неё была любовная связь с юным Гарри Джермином, полным тёзкой своего дяди, и что она даже тайно вышла за него замуж. В конце сезона, когда двор собирался покинуть Париж, принцесса Оранская не выказала ни малейшего желания вернуться домой.

Великая мадемуазель, которая на протяжении нескольких лет умирала от скуки, с готовностью пригласила Мэри и её мать в гости. Двадцатидевятилетняя старая дева, всё ещё находившаяся в опале, выбрала для этого прекрасный замок Чилли. Таким образом, гостьи появились там одним прекрасным июльским утром в сопровождении «большого количества английских и ирландских леди и джентльменов» и других новых друзей Мэри. Генриетту Марию провели через череду прекрасно обставленных комнат и галерею в спальню, чтобы она немного отдохнула с дороги. Ужин был накрыт в зале на первом этаже. После трапезы по пути наверх дружелюбная и болтливая принцесса Оранская, по словам хозяйки, буквально, приклеилась к ней. Молодая вдова заявила, что была бы безутешна, если бы покинула Францию, не познакомившись с той, кого она любила заочно, исходя из многочисленных описаний её брата, короля Англии. Великая мадемуазель поинтересовалась:

– Нравится ли Вам французский двор?

– Я обожаю Францию! – воскликнула Мэри. – Но испытываю ужасное отвращение к Голландии. Поэтому как только король, мой брат, утвердится на своём троне, я намереваюсь уехать в Англию и жить с ним.

Когда Генриетту Марию усадили на почётное место в кругу дам для послеобеденной беседы, её дочь по-прежнему не отлипала от хозяйки. Как отметила последняя, принцесса Оранская, вероятно, желая произвести впечатление на свою кузину, украсила себя огромными жемчужными серьгами и ожерельем, а также бриллиантовыми браслетами, застёжками и кольцами. В свой черёд, Генриетта Мария обратила внимание Великой мадемуазель на то, что заставила одеть дочь чёрное платье вдовы. После чего добавила:

– Моя дочь не такая, как я. Она обожает тратить деньги на великолепные наряды и драгоценности. Хотя я и говорю ей, что она должна экономить. Когда-то и я была такой, как она, даже в большей степени. Посмотрите на меня сейчас!

Перед уходом вдовствующая королева не забыла упомянуть также своего старшего сына:

– А что же бедный король Англии? Вы настолько беспечны, что даже не справляетесь о нём!

Ведикая мадемуазель ответила, что просто ждала удобного случая.

– Увы! – драматично воскликнула Генриетта Мария. – Он настолько глуп, что всё ещё любит тебя!

А затем выразила мнение, что если бы её племянница приняла руку и сердце Карла, то не подверглась бы опале со стороны французских родственников. Она была бы сама себе хозяйкой и, возможно, прекрасно обосновалась бы в Англии.

– Я убеждена, – всё никак не могла успокоиться королева-мать, – что этот несчастный бедняк никогда не будет счастлив без Вас. Если бы Вы только вышли за него замуж, мы бы с ним не были бы в ссоре, как теперь. Вы бы помогли нам помириться, чтобы быть в хороших отношениях со мной.

– Если он не может жить счастливо с Вашим Величеством, – безапелляционно ответила Великая мадемуазель, – почему он должен делать это с кем-то другим?

В сентябре двор вернулся, чтобы открыть новый сезон чередой празднеств в честь ещё одной королевской гостьи, Кристины Шведской. Отставная королева прибыла из Рима в мужском парике, шляпе и туфлях. Генриетта Мария, проявившая к ней повышенный интерес, отметила, что на её волевом лице, изъеденной оспой, было слишком много пудры и помады, а на удивление грязные руки были без перчаток. Не забыла королева-мать также упомянуть и об её «нижней юбке, плохо застёгнутой и не расправленной». Вдобавок, Кристина материлась и танцевала с поразительной энергией пьяного солдата.

Известие о том, что её сын заболел корью, вынудило принцессу Оранскую после девятимесячных французских «каникул» вернуться в ноябре в ненавистную Голландию. Мать, которую она не видела тринадцать лет, плакала при расставании с ней. Тем не менее, кроме любви к Карлу, у Генриетты Марии не было ничего общего с дочерью.

В начале января 1657 года вдова растроенно сообщила сестре, что её сын Джеймс поссорился со своим старшим братом и покинул Брюгге, где тогда находились Карл и Мэри. Дело в том, что герцог Йоркский прибыл к его двору в сопровождении не только «маленького Джермина», о связи которого со своей сестрой король уже был наслышан, но и с лордом Джоном Беркли, чей брак с гувернанткой Минетты, леди Мортон, когда-то расстроил Хайд. Приём им был оказан самый холодный, в том числе, было высказано сомнение в праве герцога Йоркского набирать себе свиту. В конце концов, Джордж Дигби, уже граф Бристоль, намекнул Беркли, что тому лучше уехать. В свой черёд, Мэри с жаром включилась в эту ссору на стороне Джеймса.

-После моего приезда из Парижа здесь со мной обращаются, как с чумной! – жаловалась она матери.

Три дня спустя принцесса Оранская также сообщила, что Беркли уехал первый, а вслед за ним удалился в Голландию и герцог Йоркский, прихватив с собой Гарри Джермина. Сама Мэри тоже желала, чтобы её срочно вызвали туда же письмом, которое она могла бы предъявить Карлу:

-Поскольку в Брюгге нет ни одного человека, с которым я могла бы поговорить!

Однако только в феврале Мэри получила возможность уехать из Брюгге. Джеймс же вернулся туда только после того, когда в результате сложных переговоров Генриетты Марии с королём ему позволили вернуть Беркли в свою свиту. За это время слухи об отношениях Мэри с племянником Генри Джермина-старшего настолько распространились, что Карл II потребовал, чтобы молодой человек покинул его сестру и присоединился к нему. Мэри не стала сопротивляться, однако написала брату, что теперь, когда его приказ выполнен, он должен позволить «маленькому Джермину» снова присоединиться к герцогу Йоркскому:

-Чтобы положить конец любым слухам!

Хотя этот аргумент не убедил Карла, тем не менее, он неохотно уступил, позволив Гарри Джермину уехать. Однако дело на том не закончилось и между сестрой и братом состоялся ещё не один спор по поводу того, что король называл «этим несчастливым делом». Однажды он даже воскликнул:

-Мне кажется, что лорду Джермину со всей его семьёй суждено стать моей погибелью!

Чувствуя, что стареет, Генриетта Мария решила посятить себя частной жизни, и, так как ни Шайо, ни Пале-Рояль не подходил для этого, королева-мать начала подыскивать себе другое уединённое жильё, благо в 1656 году Мазарини возобновил ей выплату пенсии. Она грезила собственным маленьким домом, где могла бы сидеть у камина или в саду, греясь на солнышке, в окружении своих собак и старых преданных друзей. Снова возобновив поездки по пригородам, она обнаружила то, что искала, в деревне Коломб. Она не хотела уезжать слишком далеко от столицы, так как ей нужно было заботиться о подрастающей дочери, а Коломб как раз находилась всего в семи милях к северо-западу от Парижа на изгибе Сены, где по вечерам солнце садилось за лес Сен-Жермен. Там была церковь ХVI века с башней ХII века. Старый замок тоже выглядел живописно и не был слишком большим. Кое-что Генриетта Мария надеялась привезла туда из новой мебели, например, шкафы из черепахового и чёрного дерева и зеркала с инкрустацией из позолоченной бронзы. Больше всего она сожалела о любимых картинах кисти Ван Дейка (портретах своих детей), украшавших стены её покоев в английских дворцах. Но королева высадилась во Франции без вещей, не считая ручной клади.

– Поскольку Вы теперь дружите с Кромвелем, Вам следует попросить своего нового союзника вернуть моё приданое, – предложила она Мазарини.

– Поскольку Ваше Величество никогда не были коронованной королевой, то не имеете право ни на какую компенсацию со стороны Англии, – передал ей карлинал резкую отповедь лорда-протектора.

– Это оскорбление касается не меня, а короля, моего племянника, – гордо возразила вдова, – который не должен позволять, чтобы с дочерью Франции обращались как с наложницей. Я была чрезвычайно довольна покойным королём, милорд, и всей Англией; эти оскорбления более позорны для Франции, чем для меня.

Этот эпизод не уменьшил ненависти Генриетты Марии к Кромвелю. Одна из её женщин, шпионившая в пользу лорда-протектора, даже уверяла, что подслушала, как её госпожа замышляла его убийство вместе с Джермином.

Когда Анна Австрийская добавила к её пенсии двести ливров из собственных доходов, Коломб был приобретён. Тем не менее, 1657 год был печальным для Генриетты Марии. Её старший сын заключил договор с испанским правительством и пообещал собрать всех своих подданных, находившихся во Франции, и отправить их воевать за Испанию. В июне на стороне этой страны герцоги Йоркский и Глостерский приняли участие в битве под Дюнкерком, завершившейся победой англо-французских войск над испанской армией и её союзниками. А в декабре до Парижа дошёл слух, что английский король был ранен во время покушения на него.

– Месье, сын мой, – написала ему Генриетта Мария, – я очень рада, что слух оказался ложным…Слухи всегда преувеличены, и мы верим в то, чего боимся. Однако нет ничего совершенно неразумного в том, что я должна просить Вас быть осторожнее, чем Вы есть на самом деле. Хотя я не сомневаюсь, что Бог хранит Вас до лучших времён, всё же Вам не нужно искушать Его и следует позаботиться о себе. В моих молитвах тоже не будет недостатка, если они чего-то стоят.

В течение лета и осени она снова испытала страдания, уже от болезни, и была вынуждена извиниться перед сестрой за своё молчание. В сентябре Генриетта Мария опправилась на курорт в Бурбонне, по словам придворного поэта, вместе «с юной принцессой, чья красота сияла рядом с ней, как ангел-хранитель». Однако воды не принесли ей облегчения, о чём она снова написала Кристине через месяц, когда вернулась в Париж.

В разгар той особенно суровой зимы в Шайо прибыла Луиза Пфальцская, племянница Генриетты Марии по мужу, сбежавшая из дома. Сначала она нашла убежище в моначтыре кармелиток в Антверпене, где её посетили Карл, принцесса Оранская и герцог Йоркский, которые умоляли её вернуться к матери, Елизавете Богемской. На что Луиза ответила:

– Мне очень жаль, что мой побег вызвал недовольство моей матушки, но я довольна переменой в своей жизни.

Когда же в бывшей комнате Луизы было обнаружено письмо её брата Эдварда, ранее перешедшего в католичество и проживающего в Париже, Елизавета Богемская сардонически заметила:

-Я была уверена, что это сделали дьявол и мой сын!

Тем временем Эдвард стал готовить почву для переезда сестры во Францию. Принц встретил Луизу в Руане и привёз в Шайо, где по приказу Генриетты Марии ей выделили комнату. Все ожидали, что она примет постриг в монастыре, основанном её тётей, но дальновидная настоятельница, сестра Анжелика, противилась этому. Впрочем, у самой принцессы тоже не было призвания к монашеству. Она просто осознала, что в тридцать шесть лет уже вряд ли выйдет замуж, к тому же, ей надоела нищета. В конце концов, она перебралась к цистерианкам в Мобюиссон близ Понтуаза, которые позже сделали её настоятельницей. Здесь у неё было достаточно времени, чтобы отдаться своей страсти к живописи. Она выполнила овальную картину «Успение Богоматери» и подарила её своей доброй тётушке. Причём Генриетта Мария так высоко оценила труды новообращённой, что отвела этому произведению почётное место над камином в своей спальне в Коломбе по соседству с «Успением Пресвятой Богородицы» Тициана. Принцесса-художница же, вовсю наслаждавшаяся существованием богатой сельской аристократки и никогда не разговаривавшая со своими монахинями, кроме как для отдачи приказов, дожила до восьмидесяти восьми лет.

Это отнюдь не улучшило отношения Генриетты Марии с Елизаветой Богемской, которой и без того не нравилось то, что из-за невестки она потеряла своё положение «вдовы Европы». Тем не менее, в следующем году более ценимая ею дружба тоже оказалась под угрозой. После достижения Людовиком ХIV совершеннолетия при французском дворе стало гораздо веселее и, к великой её радости, в течение суровой зимы Генриетта Анна три раза была приглашена на празднества. Тётка, принцесса Оранская, взяла её с собой на банкет к канцлеру, где Мазарини неожиданно пригласил Минетту на званый ужин. Другими гостями там были король, Анна Австрийская, герцог Анжуйский и Анна Мария Луиза Орлеанская. Однако перед своим ужином кардинал отвёл Великую мадемуазель в сторону и спросил:

– Правда ли, что Вы, мадам, вышли из комнаты после банкета у канцлера раньше дочери короля Англии?

Крутившийся рядом герцог Анжуйский бросился на её защиту:

– А если она и сделала это, то разве не была права? Почему люди, которые принимают от нас свой хлеб, должны иметь преимущество перед нами? Если они недовольны таким обращением, пусть идут ещё куда-нибудь.

Об этой истории со слезами на глазах рассказала матери Генриетта Анна.

Тем не менее, Анна Австрийская отругала своего младшего сына за отсутствие у него рыцарских чувств, а Великая мадемуазель, которая не хотела пропустить праздник у Мазарини, поспешила объяснить ему, что, поскольку канцлер её родственник, то она и вела себя у него по-домашнему, без церемоний.

Праздник у Мазарини был действительно великолепный. Поскольку он припал на воскресенье Великого поста, на нём подали ошеломляющее количество рыбных блюд. После трапезы состоялись танцы, а вечером хозяин повёл членов королевской семьи наверх в галерею, где было выставлено «всё красивое родом из Китая».

– Эти сокровища оказались призами для лотереи, – с восторгом писала Анна Мария Луиза Орлеанская, – пустых билетов не было, поэтому каждый гость получил подарок. Одному удачливому лейтенанту королевской гвардии достался первый приз – бриллиант стоимостью четыре тысячи экю.

В масленичный понедельник Анна Австрийская давала бал-маскарад и Кристина Шведская, в последний раз посетившая Париж, прислала записку, что если ей не дадут преимущество перед королевой Англии, то она не придёт. Однако регентша снова проявила твёрдость:

– Королева Англии и так несчастна в этом мире, а это её единственная возможность раз в год вывезти свою дочь на бал.

Так что Кристине было предложено было или придти в маске, или вообще не появляться. Шведская королева явилась, одетая «по-богемски» и выглядела «невообразимо нелепо», устроив такое зрелище на балу, что присутствующим приходилось отворачиваться, чтобы скрыть улыбки. (Из-за того, что 10 сентября 1657 года, Кристина, заподозрив в измене своего обер-шталмейстера маркиза Мональдески, приказала убить его прямо в Оленьей галерее Фонтенбло, её попросили убраться из Франции).

Герцог Ангулемский переоделся светловолосой девушкой и его родственники нашли, что в этом наряде он поразительно походил на Великую мадемуазель. Вообще, у восемнадцатилетнего Филиппа были вьющиеся чёрные волосы и тёмно-голубые глаза. Если бы не узкий рот, он был бы очень красив. Кроме того, брат короля отличался чрезвычайным тщеславием. Мазарини, считая, что Мария Анна Луиза должна оказать на своего кузена влияние, как-то сказал ей:

– Королева и я в отаянии, видя, что он не заботится ни о чём, кроме нарядов, и одевается как девушка. Он не занимается физическими упражнениями и слишком изнежен, что совершенно не подабает молодому человеку в его возрасте. Мы с королевой страстно желаем, чтобы он попросил разрешения вступить в армию.

Вскоре Людовик ХIV со всем двором отправился к своим войскам в Мардик на север Франции и подхватил лихорадку. Пока король болел, герцог Анжуйский старался держаться возле юбки матери, «как ребёнок». Также он прогуливался с придворными дамами по морскому берегу и брызгал на них водой, и покупал в городских лавках ткани и ленты. Несмотря на соперничество с братом, Филипп испытал явное облегчение, когда тот, наконец, выздоровел. Залитое слезами лицо восемнадцатилетней Марии Манчини, ещё одной племянницы Мазарини, было первое, что увидел Людовик, придя в сознание. К этому времени Анна Австрийская уже озаботилась тем, чтобы выдать замуж её старшую сестру Олимпию, ту самую красавицу, с которой король хотел открыть бал вместо Генриетты Анны. А теперь он страстно влюбился в Марию Манчини, которая ни о чём другом, кроме брака с Людовиком, не думала. Однако кардинал, не забывший, как граждане Парижа однажды повесили его чучело на перекрёстке дорог, не хотел ничео слышать об этом. Поэтому для короля стали срочно подыскивать невесту.

Анна Австрийская долго уверяла золовку, что если её сын не сможет жениться на инфанте, ни одна невестка для неё не будет более желанной, чем очаровательная Минетта. Но Генриетте Анне не было ещё четырнадцати, и Мазарини обратил свой взор на другую кузину короля, Маргариту Виоланту Савойскую. Её мать Кристина была единственным членом семьи, с которым у Генриетты Марии никогда не было никаких разногласий. В течение нескольких месяцев дружба двух ещё оставшихся в живых дочерей Генриха IV висела на волоске. Если до того английская королева в письмах постоянно говорила о своей предстоящей поездке из Бурбонне в Шамбери, чтобы увидеться со своей «дорогой сестрой», то летом 1658 года она стала одним из немногих выдающихся людей во Франции, кто не отправился в Лион на встречу с регентшей Савойи и её дочерью. Приехав на воды необычно рано, Генриетта Мария благополучно вернулась назад прежде, чем её сестра покинула Турин.

В этом же году провалилось очередное восстание роялистов в Англии, а два младших сына Генриетты Марии едва не попали в плен к французам при Дюнкерке. Она написала Карлу, собиравшемуся встретиться с сестрой, принцессой Оранской, в Бреде:

– Я только хотела бы, чтобы мы были в состоянии встретиться вообще. Уверяю Вас, это моя ежедневная молитва…Я очень беспокоилась за Ваших братьев…Вы вполне можете представить, как сильно я страдаю. Я надеюсь, что великодушный Творец, наконец, положит конец нашим несчастьям и объединит нас, несмотря ни на что, и дарует мне достаточно жизни, чтобы самой увидеть этот счастливый день…

Все, кто сочувствовал мужественной и несчастной королеве Англии, поспешили поздравить её с новостью, которая достигла Парижа примерно за месяц до отъезда двора в Лион. 3 сентября 1658 года, через четыре дня после величайшей бури, обрушившейся на Англию за последние сто лет, дух лорда-протектора Кромвеля покинул его тело. Герцогиня Кристина сразу же выразила надежду, что это событие может сильно изменить положение семьи её сестры. Генриетта Мария сдержанно согласилась с ней:

– Наверняка в Англии теперь произойдут перемены и у меня есть дети, которые не упустят ни единого шанса.

Но госпоже де Мотвиль она призналась:

– По правде говоря, я думала, что Вы с радостью услышите о смерти этого негодяя; и всё же, то ли потому, что моё сердце настолько переполнено меланхолией, что я неспособна воспринять её, то ли потому, что я пока не вижу каких-либо преимуществ, которые мы могли бы получить от этого, я признаюсь Вам, что сама не испытала никакой большой радости и… могу засвидетельствовать это моим друзьям.

В Лондоне городской совет признал Ричарда Кромвеля, сына лорда-протектора, его преемником, и армия послушно последовала его примеру. Поэтому Карл сообщил матери:

– Пока мне нечего Вам предложить.

– Когда Вы захотите приказать мне сделать что-нибудь для Вас, – ответила неутомимая Генриетта Мария, – Вы найдёте меня настолько готовой, насколько то возможно.

Джермин, которого она отправила к своему сыну, вернувшись, дал тактичный ответ:

– Его Величество надеется, что Ваше Величество будет действовать любым способом, который сочтёт полезным, с величайшей осторожностью.

Королева-мать приняла эти слова всерьёз и заверила сына:

– Я не сделаю ничего такого, что могло бы каким-либо образом нанести Вам ущерб. Поверьте в это, умоляю Вас.

– Двор, – добавила она с плохо скрываемой горечью, – отправляется в большое путешествие, как Вы, наверно, знаете; но если нужно что-то сделать, это не помешает, потому что я всегда могу послать туда кого-нибудь.

Тем не менее, Людовик ХIV не женился на Маргарите Виоланте Савойской, потому что в Лион прибыл гонец от короля Испании, который согласился выдать за него свою старшую дочь Марию Терезию. Двор вернулся в Париж в конце января 1659 года, и переписка между двумя сёстрами возобновилась в прежнем дружеском тоне. Кристина прислала в Коломб духи и пастилки, а Генриетта Мария – портрет Минетты, вызвавший восторг в Турине.

Лето 1659 года выдалось в Париже тихим: двор отправился в Испанию, чтобы привезти инфанту и должен был вернуться назад не раньше, чем через год. Генриетта Мария была права, когда предсказывала, что смерть Кромвеля приведёт к переменам в Англию, но не принесёт её сыну никаких сиюминутных преимуществ. Новое восстание роялистов, запланированное на 1 августа этого года, снова сорвалось из-за предательства. К счастью, Карл, собиравшийся отправиться в Дил, где его должны были схватить и убить, решил, что у него «почти не осталось надежд, кроме того, что могло возникнуть из договора корон Франции и Испании». Это снова привело к его разногласию с матерью и в августе Генриетта Мария написала сыну:

-Хотя ты не проявляешь ко мне особого доверия, я не перестаю служить тебе всем, чем могу.

После заключения Пиренейского мира, путешествуя инкогнито, Карл добрался до Фуэнтеррабии в конце октября. Второй из Стюартов, посетивший Испанию, очаровал всех влиятельных испанцев, однако Мазарини не желал видеть его во Франции. Разочарованная Генриетта Мария приказала Джермину и аббату Монтегю перехватить кардинала в Тулузе на обратном пути «с просьбой предоставить её сыну, королю, помощь, в которой он нуждался для вторжения в Англию». Поэтому её духовник и камергер отсутствовали, когда Карл прибыл в Коломб, чтобы нанести свой первый визит матери после «её неудачного покушения на веру её младшего сына», по словам писательницы Каролы Оман. Декабрьской ночью король добрался до живописного замка, где вызвал всеобщее веселье, крепко обняв одну из фрейлин матери, которую принял за Минетту. Прошло шесть лет с тех пор, как он в пследний раз видел младшую сестру и был поражён переменой, произошедшей в её внешности. Теперь она была выше своей матери. Семья провела неделю «с полным удовлетворением друг от друга», и Карл чистосердечно обсудил с матерью своё положение. Он был в прекрасном настроении и не терял надежды в скором времени взойти на английский престол. Однако Генриетта Мария уже слышала подобную песню от его отца, её старшему сыну в следующем году должно было исполниться тридцать, и она очень боялась не дожить до судьбоносных перемен.

Тем временем в Тулузе Монтегю и Джермин не смогли добиться от Мазарини «даже согласия». Также он отклонил предложение руки и сердца его племяннице Гортензии Манчини, сделанное маршалом Тюреном от имени Карла II. Наоборот, кардинал отправил Генриетте Марии сообщение, что её сын загостился во Франции. Скрыв своё отчаяние, она сказала сыну:

– Мне кажется, я смогла бы уговорить мою сестру, герцогиню Савойскую, одолжить немного денег на Вашу следующую экспедицию.

Во время их долгих бесед у камина королева-мать пыталась скрыть, что надежда в её сердце почти умерла. Даровав Джермину титул графа Сент-Олбанса, пообещав писать своей младшей сестре и держать мать в курсе событий, Карл уехал в Брюссель, однако через неделю после Рождества обнаружил, что его испанские приверженцы «не столь приятно относятся» к нему, как раньше.

Пренебрежение к королю проявляли и в Париже. Когда осенью 1659 года молодой Джон Рересби, сын простого баронета, путешествующий за границей, появился в Пале-Рояле, то сердечный приём со стороны Генриетты Марии он объяснил тем, что дела Карла II совсем плохи. Впрочем, Рересби владел французским языком и был прекрасным танцором, качества, которые, по мнению вдовы, делали его приемлемым кавалером для её дочери Минетты. Они вместе танцевали и играли на клавесине. Кроме того, Джону даже было позволено прогуливаться с девушкой по саду и раскачивать её на качелях, подвешенных между двумя деревьями. При этом молодой человек, естественно, нисколько не жалел об отсутствии в общении с принцессой какого-либо церемониала. Хотя в более удачные для Стюартов времена он вряд ли бы смог так близко приблизиться к ней. В свой черёд, по его собственным словам, королева-мать испытывала симпатию к нему и поощряла его частые визиты в Пале-Рояль. Интересно, что однажды, когда он привёз туда с собой своего знакомого, Генриетта Мария, отведя Джона в сторону, посоветовала ему указать тому, что красный пояс не подходит к его жёлтому дуплету:

-Сочетание этих двух цветов выглядит нелепо в глазах французов и даст повод для насмешек.

Однако через несколько месяцев Рересби заметил уже большие изменения, связанные с улучшением положения семьи Генриетты Марии.

-Королевский двор был великолепен зимой 1660 года, - пишет он в своих мемуарах. – Большой бал-маскарад был дан в Лувре, где король (Людовик ХIV) и принцесса Генриетта Английская вызвали восторг своим танцем… Юмор и остроумие нашей королевы-матери (Генриетты Марии) и красота её дочери-принцессы привлекли к себе больше внимания, чем всё то, что делала французская королева (Мария Терезия), которая родом из Испании.

Как раз в это время генерал Монк начал своё наступление на Лондон. «Старина Джордж» был мужчиной лет пятидесяти, небольшого роста, широкоплечий, но вообще его внешности не было ничего особенного. Его отец был обедневшим джентльменом из Девоншира, а сам он стал солдатом чуть ли не с шестилетнего возраста. Он сражался против Испании и протв Франции, за Карла I и за Кромвеля. Смерть же лорда-протектора застала его в Эдинбурге, где Монк стоял со своей небольшой, но боеспособной армией. После падения Ричарда Кромвеля он предложил свои услуги парламенту. Объявив, что собирается защитить правительство, Монк 16 февраля 1660 года выступил из Шотландии и, триумфально достигнув Лондона, стал хозяином положения. Однако он не спешил объявить себя лордом-протектором Англии, как Кромвель, а вместо этого начал тайные переговоры с Карлом II.

– Он – чёрный монах и ему нельзя доверять, – так отзывался о Монке ярый роялист лорд Мордонт.

Но старший сын Генриетты Марии понял, что «самый осторожный человек в трёх королевствах» знал, что делал. Тем временем сама вдова вместе с младшей дочерью отвечала на письма с соболезнованиями по поводу кончины Гастона, который оставил этот бренный мир 2 февраля 1660 года. Даже Мазарини написал ей собственноручно, желая утешить в потере брата, который был слишком эгоистичен и мало ей помогал. Генриетта Мария сухо ответила:

– Я очень тронута этим свидетельством того участия, которое Ваше Преосвященство принимал во всём, что касалось меня.

Перед рассветом в последний день марта покинув Брюссель, Карл перебрался в Бреду, как того требовал Монк. Испанцы воевали с Англией и, узнав о переговорах короля, могли задержать его. 25 апреля собравшийся английский парламент приветствовал его Декларацию Бреды, в которой по совету Эдварда Хайда король объявил амнистию всем деятелям правительства отца и сына Кромвелей, кроме цареубийц, голосовавших за казнь его отца. В ответ парламент признал его королём и пригласил в Англию. Узнав об этом, Мазарини предложил Генриетте Марии, чтобы её сын провёл несколько недель со своими родственниками в Париже. Королева-мать поспешила направить к сыну Джермина, но Карл II предпочёл принять приглашение из Гааги. 22 мая узнав в Шайо, что король собирается отправиться в Англию, она написала ему:

– Я буду молиться за Вас, но до тех пор, пока не услышу о Вашем благополучном прибытии, не буду знать покоя.

26 мая король написал Минетте из Кентербери:

– Вчера я прибыл в Дувр, где застал Монка с толпой знати, которая ошеломила меня своим дружелюбием и радостью по поводу моего возвращения.

А 29 мая 1660 года, в день своего тридцатилетия, он был уже в Лондоне, где в Вестминстере было торжественно объявлено о вступлении на престол нового короля Карла II. Насколько были малы надежды Генриетты Марии на то, что её сын вернёт отцовский трон, свидетельствует тот факт, что в ответ на многочисленные поздравления она называла Реставрацию «чудом».

Глава 9 РЕСТАВРАЦИЯ

Как только благая весть достигла Коломба, в замковом саду сразу зажгли костры. Карл II прислал сообщение матери:

– Наши восторженные подданные едва не разорвали нас на куски!

На следующее утро, встав в пять часов, Генриетта Мария ответила ему:

– Меня тоже едва не убили своей добротой. Вы не можете себе представить, какая здесь царит радость.

Она собиралась на благодарственную мессу в Шайо, а потом – в Пале-Рояль, чтобы и там зажечь костры:

– Я думаю, что у меня будет весь Париж.

Щедро одарив толпу, собравшуюся посмотреть на фейеверк возле дворца, королева-мать закончила этот день балом для своих самых преданных друзей.

– Ни одной свободной минуты для себя ради визитов и дел, – жаловалась она в последующие дни.

Нескончаемая процессия потрёпанных английских роялистов, потерявших всё на службе у покойного короля, потянулась в маленькую деревню, чтобы вознести хвалу матери и сестре Карла II. Нет, они ни о чём не просили, их единственным жеаланием было добраться до Лондона и поцеловать руку нынешнему монарху. Правда, эти дворяне опасались, что теперь им будет трудно добраться до Карла, окружённого новыми друзьями, поэтому хотели лишь добиться королевской аудиенции. Все они получили рекомендательные письма от королевы-матери и её дочери. Кроме того, Генриетта Мария решила отправить Джермина к сыну, чтобы её камергер поговорил с королём о её собственных финансах. К тому времени по Парижу уже вовсю гуляли сплетни о том, что граф Сент-Олбанс был её тайным мужем, точно также, как Анне Австрийской приписывали тайный брак с кардиналом Мазарини. Возможно, это происходило потому, что Генри Джермин до сих пор оставался холостяком. Сейчас ему было уже пятьдесят шесть, его лицо под огромным модным париком казалось багровым, вдобавок, он располнел и страдал подагрой. Подобные сплетни, как известно, ходили и о его тёзке-племяннике, «маленьком Джермине», который, якобы, являлся тайным мужем принцессы Оранской.

Когда Джон Рересби посетил своих трёх кузин в английском монастыре во Франции, те сообщили ему:

– Лорд Джермин внушает королеве благоговейный трепет перед собой!

(Поскольку Генри отвечал за финансы королевы-матери и всегда приносил ей важные вести, то неудивительно, что она встречала его с тревожным выражением лица).

Тем не менее, сэр Джон ответил кузинам:

– Действительно, это очевидно, что Его Светлость проявляет необычный интерес к ней и к её делам, но в то, что они женаты и у них есть совместные дети, я не верю.

Впоследствии, правда, он писал:

– Дело обстояло именно так, как говорили кузины.

Однако что именно убедило молодого баронета, он не указал.

Что касается «благоговейного трепета», то французский писатель Ги Бретон в своей книге «Женщины и короли» приводит следующий эпизод:

-Однажды он (Джермин) закатил две увесистые оплеухи королеве Англии, а та, будучи достойной дочерью своего отца Генриха IV, не осталась в долгу и больно ударила его по ноге.

Интересно, что этот инциндент не имел никаких последствий для фаворита и он продолжал по-прежнему верно служить своей госпоже.

Никаких достоверных документов, подтверждающих его тайный брак с Генриеттой Марией не сохранилось. К тому же, по словам Энтони Адольфа, Джермин «жил и умер протестантом». А после набожности гордость за своё происхождение была одной из главных черт характера «вдовы короля-мученика». Поэтому вряд ли бы она вышла замуж за сына сельского джентльмена и, к тому же, протестанта. Так, услышав, что молодой герцог Бекингем добивается руки её старшей дочери, она заявила:

– Скорее я разорву принцессу Оранскую на куски собственными руками, чем позволю ей унизить своё достоинство!

Что же касается младшей, Генриетты Анны, то ей уже шёл шестнадцатый год, ровно столько, сколько было её матери в день свадьбы с Карлом I. Кроме короля Франции, её руку напрасно предлагали Великому герцогу Тосканскому и герцогу Савойскому. По этому поводу Людовик ХIV насмешливо заметил своему брату:

– Поскольку никто не хочет брать нашу кузину в жёны, это придётся сделать Вам.

На самом деле молодой король не желал видеть Минетту своей невесткой, так как откровенно признавался, что несвободен от традиционного предубеждения против англичан. Ещё за месяц до Реставрации слухи о предстоящем браке между английской принцессой и герцогом Анжуйским дошли до Турина, и Кристина решилась спросить в письме свою сестру, насколько они были обоснованы. На что Генриетта Мария дала неясный и очень осторожный ответ.

– Наконец-то добрый Господь взглянул на нас в Своей милости, – поделилась она вскоре радостью с Кристиной, – и совершил…чудо Реставрации, в одно мгновение изменив сердца людей с яростной ненависти на максимально возможную доброту и покорность, отмеченные, кроме того, выражениями несравненной радости. Я ещё не знаю, что мне делать. Дело не в том, что король, мой сын, не настаивает на моём возвращении. Ещё до отъезда из Голландии он приказал своей сестре найти меня, чтобы уговорить поехать с ней. Я ожидаю, что она будет здесь с минуты на минуту, и надеюсь ещё раз, прежде чем умру, увидеть всю мою семью снова объединённой…

Однако лишь одна мысль о Лондоне пробуждала в королеве-матери мучительные воспоминания. И теперь, когда наступил этот радостный день, который она ждала целые шестнадцать лет, Генриетта Мария вдруг осознала, что по своим привычкам и образу жизни она – истинная француженка, а не англичанка. И ей хочется не жить в роскошном дворце в сыром Лондоне, а греться на солнышке в саду скромного замка Коломб. Ещё одной причиной, удерживавшей её во Франции, было возвращение двора после годичного отсутствия и, вместе с ним, герцога Анжуйского (Месье), за которого теперь она мечтала выдать Минетту.

Вместе с младшей дочерью, Анной Австрийской и Мазарини Генриетта Мария наблюдала за торжественным въездом короля и королевы в Париж с балкона на улице Франсуа Миррона. Девятнадцатилетний герцог Анжуйский на своём белом коне выглядел необычайно красивым, а Людовик ХIV в своей одежде из золота и серебра, ехавший рядом с каретой своей жены, казался просто ослепительным. Инфанта Мария Терезия была одета в чёрное, которое красиво оттеняло её бело-розовое лицо с голубыми глазами и серебристыми волосами. Правда, она отличалась невысоким ростом и, к тому же, у неё уже начали выпадать зубы, тем более, что молодая королева пристрастилась к французским сладостям. Когда же её спросили, испытывала ли она когда-либо привязанность к какому-либо кавалеру при дворе её отца, Мария Терезия простодушно воскликнула:

– Как можно? Там не было никаких королей!

Позже она призналась госпоже де Мотвиль, что с тех пор, как она себя помнит, она была влюблена в портреты своего французского кузена и всегда смотрела на него как на своего суженого. Несмотря на всю свою набожность и чопорность, молодая королева в свою первую брачную ночь поразила своих новых слуг тем, что мгновенно сбросив с себя одежду и даже не взглянув в зеркало, подгоняла их со словами:

– Быстрее! Быстрее! Король ждёт!

Спустя час после прибытия Генриетты Марии в столицу Анна Австрийская приехала к ней по поручению своего младшего сына просить руку Минетты. Теперь радость вдовы Карла I была полной: её младшая дочь станет «Мадам», третьей дамой Франции и хозяйкой дворца Сен-Клу, замков Виллер-Котре и Монтаржи и роскошных апартаментов в Тюильри и Фонтенбло. Тем не менее, она сдержанно ответила:

– Моей дочери оказана слишком большая честь.

После чего добавила, что не преминёт сообщить своему сыну-королю об этом предложении. В свой черёд, Анна Австрийская сообщила, что собирается отправить графа Суассона в Лондон в качестве чрезвычайного посла. На следующий день Минетта поставила в известность об этом сватовстве Карла II.

- Уверяю Вас, что Ваша сестра ни в коей мере не сожалеет, а что касается Месье, то он по уши влюблён и с нетерпением ждёт Вашего ответа, - в свой черёд, написала Генриетта Мария сыну в Лондон.

Спустя два дня Филипп приехал со своим старшим братом и невесткой, чтобы взять Генриетту Анну на прогулку. При этом брат короля, казалось, был очарован Минеттой. Потом своим визитом двух Генриетт удостоил и Мазарини. Спустя несколько дней Месье дал в своём замке Сен-Клу бал, который открыл вместе со своей английской кузиной, а кардинал устроил грандиозное празднество в честь помолвки.

Если верить Великой мадемуазель, то одновременно её тётка предприняла последнюю попытку осуществить свой давний план женитьбы Карла на его кузине. С этой целью Генриетта Мария, якобы, подослала к ней госпожу де Мотвиль. Последней было приказано сказать, что королева-мать больше, чем прежде, желает этого брака, и что английский король в своём письме поручил ей начать переговоры. Неизвестно, кто привирал, Анна Мария Луиза или её тётка, но Карл II в марте 1660 года упомянул в письме о своём отвращении к этому браку. Однако Великая мадемуазель, вероятно, ещё питала надежды на английский трон. По её словам, она насмешливо поинтересовалась у госпожи де Мотвиль:

-Таким образом, брак (короля) с Гортензией (Манчини) не состоится? Ведь пока королева Англии питала на него надежды, она не обращала на меня внимание.

После чего, внимательно выслушав посланницу, дочь Гастона (опять же по её утверждению) сказала:

-Я отказала королю в дни его невзгод и поэтому не приму его предложение, сделанное во время процветания, потому что тем самым предоставила бы ему возможность упрекнуть меня в прежнем отказе.

В любом случае Генриетта Мария должна была подумать о проекте нового брака для своего сына-короля. По словам госпожи де Мотвиль, она снова подумала о племяннице Мазарини. Причём Джермин и Монтегю, вроде бы, поддержали её в этом, так как «трон Карла был ещё таким ненадёжным».

Между тем идея, чтобы королева-мать и принцесса Оранская приехали вместе во Францию исходила вовсе не от Карла II, а от самой Мэри. Прежде чем поселиться при дворе брата, она снова хотела насладиться последними новинками парижской моды и галантными ухаживаниями кавалеров французского двора. В то же время прибытия в Англию самой непопулярной там женщины король ожидал без особого восторга и поэтому вызвал принцессу Оранскую в Лондон первой прямо из Голландии. Ради брата Мэри согласна была пожертвовать Парижем, но как быть с матерью?

– Я сообщила ей о твоём решении послать за мной…не откладывая, тем, что мне не терпится уехать отсюда, – написала принцесса Оранская королю. – Ведь самым большим наказанием в этом мире для меня было бы провести остаток своей жизни в Голландии.

20 сентября Мэри отправилась в Брилл в сопровождении вице-адмирала Англии, который был отправлен с шестью военныи кораблями и двумя фрегатами, чтобы доставить её на родину. Тем не менее, принцесса Оранская чувствовала себя подавленной: она вдруг испугалась, что в её отсутствии с её единственным ребёнком может что-то случиться. В свой черёд, Генриетта Мария холодно написала сыну:

– Если бы ты сообщил мне о своём желании раньше, оно было бы точно выполнено.

Вдобавок, после того, как Мэри вступила на борт корабля, она узнала новость, окончательно выбившую её из колеи: скончался её брат герцог Глостерский.

Когда 2 мая Карл II высадился в Дувре со своим младшим братом, тот, единственный, тактично воскликнул:

– Боже, храни генерала Монка!

Другие же все кричали:

– Боже, храни короля!

Поначалу Генри счастливо устроился в Англии, тем более, что ссора с матерью только усилила его популярность. Высокий, худощавый двадцатилетний солдат с голубыми глазами, он был также не «бесчувственен к женским чарам». Вдобавок, этот принц был не так ленив, как его брат-король, и более приветлив, чем герцог Йоркский. Осенью 1660 года в Лондоне свирепствовала чума, и когда герцог Глостерский тоже заразился, это не вызвало особого удивления. 12 сентября его жизнь была объявлена вне опасности, а 16 сентября он скончался. Генриетта Мария верно предсказала шесть лет назад, отвернувшись от коленопреклонённого юноши и отказав ему в своём благословении, что он больше никогда не увидит её лица. Ни одно из её писем не даёт представления, как она перенесла эту утрату. Зато послания Минетты к брату-королю дышат неподдельным горем:

– Я думаю, что лучший способ – это хранить молчание, поэтому я так и делаю.

Что же касается Карла II, то очевидцы говорили, что никогда ещё не видели его таким встревоженным.

Одним из последствий Реставрации стало соперничество между Великой мадемуазель и Генриеттой Анной. От досады, что брат короля выбрал не её, а Минетту, та воздерживалась от участия во всех празднествах, устраиваемых её английским родственниками, за что удостоилась выговора от Анны Австрийской:

– Вы ведёте себя как сумасшедшая!

Генриетта Мария, которой здравый смысл не изменял в подобных вопросах, приказала дочери уступить её более взрослой и чудаковатой кузине. В начале октябре она, наконец, решила вернуться вместе с Минеттой в Лондон. Её побудили к этому необходимость улучшить собственные финансовые дела, собрать младшей дочери приданое и уладить одну неприятную семейную историю. Джеймс, герцог Йоркский, заливаясь слезами, признался своему брату-королю, что 3 сентября 1660 года вступил в тайный брак. Его избранницей стала Анна Хайд, которая была уже на восьмом месяце беременности.

-Этот молодой человек, - пишет Генриетта Хейнс о Джеймсе, - чьи подвиги вместе с подвигами его младшего брата в битве при Дюнах вызвали восхищение французов, против которых они сражались, и чья слава была настолько велика, что ему возносили хвалу в кофейнях далёкого Константинополя, настолько забыл о своём высоком происхождении, что заключил союз с молодой женщиной низкого звания, нисколько не компенсируемым её красотой и несколько сомнительным характером.

Сначала Карл II встретил в штыки брак брата, но потом решил отложить решение этого вопроса до приезда королевы-матери. На всякий случай, отправляясь в Дувр на встречу с ней, король вручил генеральному прокурору ордер на присвоение Эдварду Хайду, который стал его канцлером, звания пэра и титула герцога Кларендона.

О переживаниях Генриетты Марии свидетельствует тот факт, что в смятении чувств она выложила всю эту историю герцогине Савойской, хотя ранее живописала в письмах к ней только радужную картину семейной идиллии в собственном доме:

– В довершении моих несчастий герцог Йоркский женился без моего ведома и ведома короля, своего брата, на английской мисс, которая забеременела до своего замужества. Дай Бог, чтобы от него. Девушка, которая отдала себя принцу, отдатся и другому. Я уезжаю в Англию завтра, чтобы попытаться устроить брак моего сына короля, дабы он тоже не вздумал жениться на ком попало…

– Я надеюсь вернуться к Рождеству, – добавляет вдова в конце письма.

С собой она взяла всех лиц из своего ближайшего окружения: своих иезуитов, духовника аббата Монтегю, капеллана отца Сигриена, принца Эдуарда Пфальцского и неизменного Джермина, который, кроме титула графа Сент-Олбанса, был назначен королём в канцлерский суд и стал мировым судьёй в Саффолке и Миддлсексе. Хотя Хайд позаботился о том, чтобы он не вошёл в новое правительство.

Из Кале Генриетта Мария написала Мазарини, заверяя его, что оба сына просто жаждут увидеть её. Что же касается герцога Йоркского, то она пообещала, что будет вести себя с ним сдержанно, как они договорились с кардиналом. В качестве верховного лорда-адмирала Англии Джеймс вышел встречать свою мать во главе большого флота, так что мачты его кораблей напоминали большой лес. Каждое судно произвело по очереди несколько приветственных залпов и этот грохот продолжался добрых полчаса. Тем не менее, ему пришлось выдержать гневные упрёки матери без поддержки брата. Его ответ был направлен на то, чтобы обезоружить её. По словам герцога Йоркского, он ещё не успел жениться (что было неправдой) и располагал такими доказательствами недостойного поведения Анны Хайд, что решил больше не думать о ней. Ободрённая его безоговорочной капитуляцией, Генриетта Мария поспешила отплыть в Англию.

Её первое морское путешествие за шестнадцать лет оказалось самым безмятежным. Морская гладь была как стекло, ни малейший ветерок не шевелил ни паруса фрегатов, ни флаги больших кораблей, которые должны были доставить Генриетту Марию домой. Тем не менее, несмотря на все усилия экипажей, понадобилось два дня, чтобы добраться из Кале до Дувра, хотя при попутном ветре это расстояние можно было преодолеть за три часа.

Герцог Йоркский из личных побуждений позаботился о том, чтобы его мать могла путешествовать с максимальным комфортом и чтобы ей подавали на борту самые редкие и изысканные яства. Вдобавок, он совершенно очаровал отца Сигриена тем, что заказал для него постную осетрину, так как в тот вечер начиналось всенощное бдение перед Днём Всех святых. К настоящему времени Джеймс уже стал отцом очаровательного мальчугана или, по крайней мере, надеялся на это, так как Гарри Джермин-младший, лорд Арран и несколько других «людей чести» заверили его, что с тем же успехом этот ребёнок мог бы быть их собственным. А сэр Беркли даже изъявил желание после развода Джеймса жениться на Анне Хайд и дать мальчику своё имя.

Неподалёку от Дувра Генриетту Марию встретили Карл II, принц Руперт и принцесса Оранская. Свою первую ночь в королевстве своего сына она провела в том самом мрачном Дуврском замке, который так напугал её свиту тридцать пять лет назад. История повторилась. За ужином торжественно благословив трапезу, отец Сигриен с удовлетворением отметил:

– Пуритане, «независимые» и квакеры, которые заполнили город Дувр, были поражены вольностью, которую я позволил себе за столом их протестантского короля. На следующее утро они были ещё более удивлены, когда мы отслужили мессу в очень большом помещении, при открытых дверях, в присутствии бесчисленной паствы, большинство которой восхищалось набожностью католиков, в то время как другие были охвачены слепой яростью и крайне преступным отвращением, питаемым ими к римской церкви.

После такого начала неудивительно, что въезд королевы-матери в Лондон решено было устроить по-тихому. Тем не менее, у лондонцев был просто нюх на такие события. Поэтому, не успела ещё Генриетта Мария после обеда переправиться через реку Ламбет к Уайтхоллу, как Темза уже кишела судами. Все причалы у реки тоже были заполнены людьми, которые торжественно приветствовали вдову, в честь которой также зажгли костры.

В Уайтхолле, где она не была девятнадцать лет, её также привествовали собравшиеся там придворные. Поискав среди них знакомое лицо, она узнала свою бывшую даму Шарлотту де ла Тремуйль, леди Дерби, муж которой тоже был казнён. Графиня наклонилась, чтобы поцеловать её руку и Генриетта Мария разрыдалась.

- Я должна попросить у Вас тысячу извинений, - чуть позже написала леди Дерби своей невестке, - за то, что не сообщила Вам раньше о прибытии королевы, которое произошло в прошлую пятницу ко всеобщему удовольствию, при одобрительных возгласах всей нации. Я увидела её по приезде и поцеловала ей руку. Она встретила меня с большим волнением, со слезами на глазах и с большой добротой. Вы можете себе представить, что я почувствовала…

Если в прежние времена между королевой-католичкой и Шарлоттой де ла Тремуйль, родившейся в знаменитой гугенотской семье, не было особой близости, то теперь из её письма ясно, что она забыла прежние обиды и попала под очарование Генриетты Марии.

Придворные с интересом наблюдали, как две вдовы ударились в воспоминания на своём родном языке. После чего королеве-матери были представлены молодые люди со знакомыми титулами, но незнакомыми лицами, а также старые знакомые, но с новыми титулами, причём она всех очаровала своей любезностью. Со стен большой каменной галереи, где ранее была выставлена большая часть картин из знаменитой коллекции её мужа, пропало много произведений искусств. Тем не менее, Карл II пообещал своей матери сделать всё возможное, чтобы вернуть их. (Во время распродажи Мазарини купил для Людовика ХIV дворцовую мебель и гобелены, испанский посол для своего повелителя – несколько картин, Кристина Шведская – медали, драгоценности и произведения живописи, большое количество полотен также ушло в Голландию, часть из которых выкупили Генеральные штаты, чтобы подарить их Карлу II).

Бывшие апартаменты Генриетты Марии были великолепно переоборудованы, отделаны и освещены заново к её возвращению, но, к огорчению её фрейлин, как только она оказалась в них одна, то сразу упала в обморок. А после того, как пришла в себя, то причитая и заламывая руки, объявила себя «королевой неверных». Вдове было невыносимо смотреть из окна на Вестминстер-холл, где её мужу предъявили обвинение, и на Банкетный зал, перед которым пролилась его кровь. Снаружи продолжали весело звонить колокола, но первый её комментарий был таков:

– Руины и запустение окружают меня.

Дамы и офицеры её двора, в свой черёд, высказали своё мнение:

– Пребывание королевы в Англии не будет долгим.

Придворные же Карла II надеялись на то же самое. Хотя окрестности дворца были ярко освещены, в городе зажгли всего три костра в её честь. Правда, современник объяснил это так:

– То, что она не проехала через город, было одной из главных причин, почему не было выражено никакой радости, поскольку многие едва ли знали, что она была в тот вечер в Уайтхолле.

Тем не менее, через два часа после своего прибытия Генриетта Мария вместе с дочерью посетила некоего мистера Элиаса Эшмоула, близкого друга её придворного врача-католика Кейдмана, широко известного как антиквар, астролог и алхимик. Но по поводу чего она консультировалось с этим персонажем, осталось тайной.

На следующее утро королева-мать уже настолько пришла в себя, что смогла дать аудиенцию тайным советникам своего сына, которые в полном составе прибыли к ней, чтобы выразить ей благодарность в связи с её возвращением. Хотя из возглавил лорд-канцлер Хайд, Генриетта Мария встретила их с весёлым выражением лица. Герцог Йоркский вёл себя так, как она хотела, отказываясь приближаться к своей жене и новорожденному ребёнку. В тот же вечер её гостиная была наполнена гостями, восхищёнными её памятью на имена и лица, а также расспросами об их семьях и трудностях. Весь Лондон также жаждал увидеть Минетту, но это хрупкое создание несколько дней не покидало своей комнаты, «утомлённое путешествием». Только французскому послу, графу Суассону, было позволено увидеть принцессу «в каком бы состоянии она ни была». Король Карл II лично проводил его в комнату будущей Мадам, где она играла в карты со своей сестрой принцессой Оранской и братом герцогом Йоркским. Минетта была в широкополой шляпе и с разноцветной индийской шалью на плечах. Один придворный из свиты посла написал Мазарини:

– Монсеньор сказал, что никогда она не казалась ему, даже полностью одетая, такой красивой, как в тот день. Я помню, как однажды он вёл её по Вашей галерее, и я сказал ему, что она так прелестна, как будто является его ангелом-хранителем, но даже тогда у меня не было таких оснований восхищаться ею…

Леди Дерби тоже называла Минетту не иначе, как «наша очаровательная принцесса». Что же касается внешности самой Генриетты Марии, то Сэмюэл Пипс, секретарь Адмиралтейства, описывал её как «очень маленькую обыкновенную старушку и ничто… не отличало её от других простых женщин». Время приближалось к Рождеству и всё, казалось, складывалось хорошо для обеих Генриетт. Палата общин поздравила принцессу с предстоящим браком и преподнесла ей подарок в размере 10 000 фунтов. В очаровательном благодарственном письме та ответила:

– Хотя я не могу хорошо говорить по-английски, у меня английское сердце.

Приданое Минетты долно было составить 40 000 фунтов. А её матери в качестве компенсации за её разорённые и опустошённые земли предложили 30 000 фунтов в год, к которым её сын-король добавил ещё пенсию в размере 30 000 фунтов из казны.

Генриетта Анна, у которой никогда не было столько денег, начала получать удовольствие от азартных игр. В то же время герцог Бекингем, ранее бывший поклонником принцессы Оранской, теперь перенёс своё внимание на её младшую сестру. В Лондон прибыл курьер от императора Леопольда и граф де Суассон как-то услышал слова принца Руперта о том, что его кузине следует найти более достойную партию, чем та, что была предложена ей во Франции. Узнав об этом, Месье даже перестал спать по ночам. Однако Карл II не собирался нарушать договорённость о браке своей младшей сестры с Филиппом, который был провозглашён герцогом Орлеанским.

Тем не менее, королева-мать не была счастлива.

-Иногда, когда вокруг неё всё было ярко, - пишет Генриетта Хейнс, - её можно было найти в каком-нибудь уединённом уголке, где с глазами, полными слёз, она предавалась размышлениям о счастливых днях прошлого и думала о том, для кого её воля была законом.

В середине декабря заболела принцесса Оранская, а следом за ней – и герцог Йоркский. Мэри чувствовал недомогание с тех пор, как приехала в Англию, и с грустью решила, что местный климат ей не походит. К тому же, её пребывание на родине было омрачено мыслями о том, что её брат, герцог Йоркский, женился на одной из её фрейлин. Между тем самому Джеймсу, как натуре протворечивой, вскоре надоела враждебность его матери и сестры по отношению к женщине, в которую он был страстно влюблён. Хотя росказни его друзей о неверности Анны Хайд запали ему в душу. За пять дней до Рождества английский двор был встревожен известием о том, что Мэри и Джеймс заразились оспой.

Поспешно отправив младшую дочь в Сент-Джеймс, Генриетта Мария решила навестить своих больных детей, что было отрицательно воспринято врачами, опасавшимися, что королева-мать своей попыткой склонить их к своей религии только ухудшит их состояние. На следующий день состояние принцессы Оранской улучшилось и было решено повторно пустить ей кровь, поскольку многие связывали смерть герцога Глостерского с неспособностью эскулапов обескровить его в достаточном количестве. Однако Мэри скончалась в канун Рождества к ужасу её матери, не успевшей обратить дочь на смертном одре, как она намеревалась. Хорошенькой рыжеволосой вдове, тосковавшей по Парижу, было всего двадцать девять лет. В то же время в Голландии её смышлёный маленький сын «пережил её смерть острее, чем можно было ожидать от ребёнка такого возраста». Тело Мэри перевезли на барже в полуразрушенный Датский дом, бывшую резиденцию её матери, где оно пролежало до 29 декабря. Её похороны в Вестминстерском аббатстве были частными, «но достаточно почётными», и даже её брат Джеймс встал с постели, чтобы присутствовать на них.

В своих последних муках Мэри «выразила своё недовольство» попыткой разлучить её брата с Анной Хайд, делом, в которое она сама «внесла слишком большой вклад». К огромному облегчению Джеймса, сэр Беркли отказался от своих прежних обвинений в адрес Анны, признавшись, что он и его друзья сочинили эту историю «из чистой преданности» герцогу, который, как они считали, ищет предлог, чтобы избавиться от этого мезальянса. Воспользовавшись этим, герцог Йоркский сразу же отправил сообщение жене, «что скоро навестит её» и попросил её «позаботиться о своём сыне». После чего бросился с хорошими новостями к королю. Карл II был глубоко взволнован смертью Мэри, а так как он всегда благоволил к Хайдам и считал своего брата дураком, то согласился официально принять при своём дворе герцога и герцогиню Йоркских. По мнению короля, сильный характер Анны должен был оказать положительное влияние на безвольного Джеймса.

-Раз ты заварил, значит, должен и выпить! – сказал Карл брату.

После чего приказал леди Ормонд, леди Сандерленд и другим дамам присутствовать в покоях герцогини Йоркской при родах возможного наследника престола. Тем не менее, он понимал, что заставить мать сделать то же самое будет непросто. Действительно, Генриетта Мария заявила Джеймсу:

– Если Вы приведёте эту женщину в Уайтхолл через одну дверь, я выйду из него через другую и никогда больше туда не войду.

С гневом и презрением она увидела, как все те, кто аплодировал её решению расторгнуть этот брак, теперь бросились поздравлять Хайдов. Даже Шарлотта де Тремуйль написала в Париж своей невестке, чтобы та купила куклу «самую красивую, какя только может быть». Эта французская игрушка предназначалась для внука Хайда. Но Генриетта Мария никого не хотела слушать. Вскоре было объявлено о возвращении королевы-матери во Францию в связи с состоянием её здоровья и замужеством её дочери.

Однако накануне её отъезда произошло неожиданное событие: аббат Монтегю, посетив лорда-канцлера, сообщил, что его госпожа хочет стать ему «хорошим другом» и желает помириться с его дочерью, всё ещё жившей под крышей отчего дома. Когда ошеломлённый Хайд поинтересвоался о причине такой перемены в поведении королевы-матери, учтивый аббат ответил:

– Поскольку Её Величество не видит выхода из ситуации с женитьбой сына, она решила сделать всё возможное, чтобы помириться с ним и молит Бога благословить его и сделать счастливым.

Мольбы двух её самых близких друзей и советчиков, лорда Джермина и аббата Монтегю, а также письмо Мазарини убедили её в том, что дальшейшее противодействие было бы неразумным.

– Его Высокопреосвященство прямо сказал Её Величеству, – доверительно добавил духовник Генриетты Марии, – что она не встретит хорошего приёма во Франции, если не помирится со своими сыновьями, и тепло похвалил Ваши заслуги перед королевской семьёй, членом которой стала Ваша дочь.

Наивно выразив своё удивление внезапной заботой кардинала о его семье, Хайд согласился принять подтверждения благоволения королевы-матери от графа Сент-Олбанса, человека, которого всегда считал своим врагом. Причины же, побудившие Мазарини надавить на Генриетту Марию проистекали из его алчности: он с большой неохотой фининсово поддерживал её и вот теперь, когда кардинал вздохнул с облегчением, вдова ухитрилась испортить отношения со всеми в стране, которая согласилась снабдить её солидным доходом, а её дочь – приданым.

В то же время, королева-мать понимала, что если Карл II не был человеком мстительным, то Джеймс вполне мог повлиять в этом отношении на брата, тем более, что добродушеый королевский канцлер теперь стал тестем герцога Йоркского. Правда, борьба в душе Генриетты Марии была ужасной: она на несколько часов заперлась в своей комнате, а когда служанки вошли туда, то обнаружили свою госпожу всю в слезах. Аббат Монтегю, который мог убедить почти любого в чём угодно, стал её посланником, а приятный Джермин должен был сопровождать его. Впрочем, хотя графу Сент-Облансу не нравилась самонадеянность Хайда, он с готовностью взялся за поручение своей госпожи. Во-первых, ему ненавистна была мысль о том, что она покинет Англию, будучи в ссоре со своёй семьёй, а, во-вторых, его недавно назначили чрезвычайным послом во Франции – должность, так идеально подходившую ему! Да и жалованье, 100 фунтов в месяц, было для такого страстного игрока, как Джермин, отнюдь не лишним.

Известие о том, что Генриетта Мария попросила герцога Йоркского навестить её вместе с женой, привела в её апартаметы множество придворных, желавших стать свидетелями унижения королевы-матери. Графини Дерби, которая, благодаря своему высокому росту, всё видела, но, к сожалению, из-за сильного шума не могла разобрать ни одного слова главных действующих лиц, свидетельствовала, что Анна Хайд вела себя довольно скромно. Как только муж подвёл её к королеве-матери, она упала на колени перед Генриеттой Марией, которая, наклонившись, поцеловала её. Минетта последовала её примеру, а затем по приказу матери сразу удалилась из опасения подхватить в такой толпе оспу.

На следующий день вдова усадила невестку рядом с собой за ужином и согласилась быть крёстной матерью её ребёнка. Причём по её безмятежному виду никто бы не догадался, что совсем недавно она хотела развести своего сына. После ужина Генриетта Мария дала также аудинецию Хайду и цветисто заверила его в своём решении быть любящей матерью его дочери, и что она сама будет«и впредь ожидать от него всех услуг, которых заслуживает её доброта». Прежде, чем отпустить его, королева-мать дала понять Хайду, что ожидает от него выполнения его части сделки. Так, сверившись с бумагой, которую она держала в руке, Генриетта Мария «рекомендовала ему сделать кое-какие вещи, которые касались непосредственно её интересов, а затем – интересов нескольких лиц, у которых были либо какие-то иски к королю, либо какие-то затруднения, которые мог уладить канцлер».

Однако она потерпела поражение в своих главных целях: развести одного сына и женить другого. За год до Реставрации Карл II посватался к тринадцатилетней Гортензии Манчини, племяннице Мазарин. Однако кардинал отказал ему, посчитав незавидным женихом. Но едва Карл взошёл на английский престол, как ситуация в корне изменилась. Как пишет Попов Н. В. в своей статье «Династические браки и брачная дипломатия в Западной Европе ХVII – начала ХVIII в.в.», первый министр через Шарля д’Артаньяна, посланного в Лондон, сам предложил королю в жёны свою племянницу и 12 000 000 приданого. Выслушав лейтенанта Роты мушкетёров, посулившего сверх ещё 3-4 млн., Карл II ответил:

– Так как дурно приобретённое добро, смешанное с тем, что нажито справедливо, никогда не принесёт ничего, кроме проклятья, я не желаю подвергаться риску потерять свою корону, обогатившись за счёт того, что наворовал дядюшка.

Такой ответ делает честь сыну Генриетты Марии. Тем не менее, спустя шестнадцаь лет Карл, прозванный «Весёлым королём», не постеснялся сделать Гортензию своей официальной любовницей. А пока в этом плане его потребности удовлетворяла Барбара Вильерс, графиня Калсмейн (ещё одна родственница Бекингема).

Наверняка, Карл II отказал Мазарини ещё потому, что Хайд и герцог Ормонд советовали ему жениться на сестре португальского короля, переговоры о браке с которой шли ещё при жизни Карла I. Сын Генриетты Марии желал, чтобы его супруга отличалась не только красотой, но и имела богатое приданое. Поскольку Англия всегда поддерживала Португалию на почве взаимного интереса в ослаблении Испании, после Реставрации Стюартов старинный союз, наконец, было решено скрепить браком. Тем более, что двадцатитрёхлетняя Екатерина Брагансская соответствовала всем требованиям английского короля. Чтобы заинтересовать его, Афонсу VI сулил дать за сестрой в приданое баснословную сумму. Но Джермин, который также принимал участие в переговорах, заявил, что этого мало и потребовал, чтобы Португалия «поделилась» своими колониями. Вероятно, он так и не забыл о Мадагаскаре. Кроме того, Англия должна была получить торговые привилегии в Бразилии и Португальской Ост-Индии, и религиозную и коммерческую свободу для англичан, проживающих в Португалии. Взамен Афонсу требовал от зятя военной помощи против Испании и свободу вероисповедания для Екатерины.

Наконец, королева-мать отправилась в карете в сопровождении своего сына-короля и других придворных в Портсмут, чтобы отплыть во Францию. Что же касается Джеймса, то он ещё был недостаточно здоров, чтобы проводить мать до порта. В багаже Генриетты Марии были великолепные жемчуга и бриллианты, которые красовались на принцессе Оранской во время её встречи с Великой мадемуазель четыре года назад. Карл II отдал драгоценности матери для того, чтобы она, в свой черёд, переслала их сыну Мэри.

-Король говорит, что она скоро вернётся, - пишет леди Дерби, - но я сомневаюсь в этом.

В Портсмуте незадолго до того, как корабль «Лондон» снялся с якоря, к свите Генриетты Марии неожиданно присоединился герцог Бекингем. В последнюю минуту получив разрешение короля на посещение Франции, он поднялся на борт без всякого багажа, будучи страстно влюблённым в Минетту.

«Лондон» шёл на всех парусах при попутном ветре, когда через двадцать четыре часа разразился шторм. От испуга принцессе Генриетте Анне стало плохо и её мать была вынуждена отдать приказ о возвращении в Портсмут. На протяжении всего это времени герцог Бекингем вёл себя как сумасшедший из-за опасности, грозившей Минетте. Когда, вернувшись в порт, незадачливые путешественники переждали шторм, принцесса, несмотря на то, что чувствовала себя ещё очень плохо, настояла на том, чтобы снова отправиться в путь. Дело в том, что Месье писал ей каждый день, убеждая свою невесту как можно скорее вернуться во Францию.

Корабль вышел в море во второй раз, но Генриетта Мария, увидев, что на коже её метавшейся в лихорадке дочери появились нарывы, снова попросила адмирала, лорда Сэндвича, вернуться назад. В Портсмуте все, кроме нескольких приближённых королевы-матери, сошли на берег, в то время как она сама осталась в каюте со своей дочерью, жизнь которой висела на волоске. Болезнь принцессы оказалась корью и, как только ей стало лучше, её перевезли в город, но там у неё снова случился рецидив. Два врача, присланных её братом-королём, жаждали пустить ей кровь, но Генриетта Анна решительно заявила:

– Я не желаю подвергаться лечению, которое убило мою сестру!

Французский двор, не получая никаких известий о невесте Месье в течение пятнадцати дней, отправил гонца узнать, что случилось с ней.

– Её королевское Высочество была больна, но сейчас ей легче! – таков был ответ из Англии.

Выздоровление Минетты шло медленно и осложнялось скукой провинциального Портсмута. Наконец, «Лондон» в третий раз отплыл во Францию и путешественники без всяких происшествий добрались до Гавра. Правда, герцог Бекингем доставлял королеве-матери столько хлопот во время путешествия, что, едва высадившись на берег, она приказала воздыхателю Минетты добираться до Парижа самому. Так как в Руане свирепствовал оспа, губернатор Нормандии предложил путешественникам остановиться в соседнем замке. После чего они отправились в Понтуаз, где духовник Генриетты Марии принял свою госпожу в собственном аббатстве. Пока гости любовались картинами, драгоценностями и фарфором аббата Монтегю, неожиданно за окном раздался звук барабанов, труб и литавр. Оказалось, что это король со своей супругой и братом прибыл из Парижа, чтобы лично выразить радость по поводу возвращения английских родственников. Месье же едва мог вымолвить слово от радости при виде своей цветущей невесты.

Вскоре после помолвки Генриетты Анны, 9 марта 1661 года, неожиданно умер Мазарини, много лет страдавший от подагры. За несколько дней до смерти кардинал просил убитую горем королеву ни в коем случае не откладывать церемонию. Впрочем, вряд ли это было возможно. О предстоящем браке Филиппа и Генриетты Анны знала уже вся Европа. А Мазарини… Ну кто такой Мазарини? Он умер, и о нём тотчас же все забыли. Все внезапно вспомнили, что у Франции есть король. 30 марта состоялось венчание Минетты в часовне Пале-Рояля. Поскольку был Великий пост, а принцесса ещё носила траур по сестре и брату, церемония была частной. За несколько дней до свадьбы заметив, что жених ревнует её к Бекингему, который не оставил свои безумные выходки, принцесса попросила мать:

– Объясните Месье, что я равнодушна к герцогу!

Генриетте Марии удалось свести всё в шутку и Филипп, казалось, успокоился. Король подарил брату Пале-Рояль, дворец, где прошло их детство и титул герцога Орлеанского. Теперь Филиппа уже именовали «Монсеньор».

После венчания дочери Генриетта Мария ещё в течении нескольких дней оставалась в Пале-Рояле, так как её дочь от чрезмерного волнения чувствовал себя не слишком хорошо. Наконец, пришла пора им расстаться.

– Это было просто, и по Богу, – свидетельствовал отец Сигриен, который присутствовал при этой сцене.

Герцог Орлеанский же, обожавший душераздирающие сцены, с удовольствие наблюдал, как его жена и тёща вздыхали, рыдали и причитали, сжимая друг друга в объятиях. После чего новобрачные отправились в Тюильри, а Генриетта Мария – в свой замок Коломб, в то время как король и королева находились в Фонтенбло. Вскоре до королевы-матери дошли приятные вести из Парижа: столица была очарована юной герцогиней Орлеанской.

– Вся Франция была у её дверей, – свидетельствовал современник, – мужчины не думали ни о чём другом, кроме ухаживаний за ней, а все женщины старались угодить ей.

Дело в том, что многие не были до того знакомы с Минеттой, которую мать постоянно держала при себе. И теперь её лицо «цвета жемчуга и розы», её каштановые волосы, «уложенные самым наилучшим образом», её голубые глаза, «полные заразительного огня», её величественный вид, её идеальные зубы, которыми могла похвастаться редкая женщина той эпохи, – всё это вызвало восхищение. «Очарование», «элегантность», «изящество» и «остроумие» – эти слова чаще всего использовались в описании Мадам. Не всё это, честно говоря, было правдой. На самом деле Генриетта Анна отличалась худобой и немного горбилась, но, по свидетельствам знавшим её, в умении подать себя затмевала королеву Марию Терезию:

– Когда она разговаривала с кем-нибудь, было невозможно не поверить, что её единственной целью было понравиться этому человеку…

Вскоре Филипп повёз свою молодую жену в Сен-Клу, а оттуда – в Фонтенбло, где Генриетта Анна имела не меньший успех, чем в Париже. Так как май выдался в том году довольно тёплым, в лесу для придворных чуть ли не каждый день устраивались охота, пикники, концерты, балеты или купания. Не принимала в них участие только молодая королева, которая должна была родить в ноябре. А так как Мадам была при дворе после Марии Терезии дамой самого высокого ранга, не удивительно, что король был её постоянным спутником. В то время как Монсеньор, казалось, был доволен тем, что его жена пользовалась таким успехом в обществе.

Не успела Генриетта Мария покинуть Англию, как 26 мая туда прибыла Елизавета Богемская, которая больше не планировала возвращаться в Гаагу. Карл II гостеприимно принял тётку и отдал в её распоряжение Друри-Хаус, где та завела небольшой собственный двор.

30 мая Минетта вместе с мужем нанесла свой первый визит в Коломб. Но она провела в гостях у матери только три дня, потому что Людовик ХIV не желал, чтобы его двор надолго оставался без своего главного украшения и даже выехал навстречу своей невестке.

-Если там, где Вы находитесь, много шума, - писала Генриетта Мария из своего замка Коломб госпоже де Мотвиль, - то здесь у меня много тишины – лучшее условие для воспоминания о друзьях.

Вскоре из Англии пришла весть о том, что 23 июня 1661 года, несмотря на сопротивление Испании, был подписан брачный контракт Карла II с Екатериной Браганской. Тем не менее, Генриетта Мария не могла в полной мере порадоваться за сына, так как в июне её безмятежный покой в Коломбе был нарушен. Вдову навестило несколько придворных дам, которые намекнули, что удовольствие короля от общества своей невестки имело «все призники зарождающейся страсти». В свой черёд, Анна Австрийская обратилась к Джермину с просьбой передать Генриетте Марии, что она недовольна её дочерью, которая «не прилагала усилий, чтобы угодить ей, и не проявляла к ней никакого уважения».

– Ваше Величество, теперь наступило время молодых, – вежливо напомнил ей посол. – И если бы Вы согласились с существующим положением вещей, то Мадам сослужила бы Вам хорошую службу при короле и постаралась бы сохранить привязанность к Вам Его Величества.

На что мать Людовика ХIV гневно ответила:

– Когда я увижу, что возникла необходимость в том, чтобы передать мои обязанности по отношению к моему сыну третьему лицу, то уйду в мой монастырь Валь-де-Грас и там мирно окончу свои дни.

После чего увезла Минетту в один из своих загородных замков и держала её там на протяжении несколько дней. Однако, увидев, что по их возвращении «всё пошло по-прежнему», Анна Австрийская приказала госпоже де Мотвиль поговорить с Мадам. Однако Генриетта Анна, внимательно выслушав эту даму, рассказала обо всём королю, который выразил недовольство своей матери. Тогда последняя вызвала в Фонтенбло Генриетту Марию. Приехав туда, последняя обнаружила всеобщее недовольство своей дочерью. Беременная королева была несчастна из-за того, что Мадам монополизировала почти всё время её мужа. А герцог Орлеанский, позволивший своей жене «развлекаться за пределами приличий», теперь мучился ревностью к своему брату. Однако Генриетта Марии, будучи твёрдо убеждена в невиновности своей дочери, выступила в её защиту и постаралась успокоить своего зятя.

– Я считаю Ваше Величество своим лучшим другом! – заявил в ответ её крестник и вместе с женой проводил тёщу до Во.

Вскоре все успокоилось: хотя Людовик ХIV по-прежнему частенько навещал свою невестку, говорили, что делал это он уже ради её фрейлины Луизы де Лавальер, ставшей любовницей короля. К счастью, эту новость удалось утаить от Марии Терезии, которая в День Всех святых родила в Лувре дофина, крёстным которого было предложено стать королю Англии.

В ноябре Минетта тоже вернулась больная в Париж. Черты её лица заострились. Она ещё больше похудела и непрерывно кашляла. При этом, лёжа в постели, Мадам принимала гостей до девяти часов вечера. А когда узнала о состоявшемся королевском балете, то приказала повторить его в своих покоях. Что же касается Монсеньора, то он перенёс свою ревность на молодого графа де Гиша, которого попросили удалиться из Фонтенбло из-за его слишком явного восхищения герцогиней Орлеанской. Однако ходили слухи, что в Париже одна из горничных пустила в её спальню забавного предсказателя, в котором никто, кроме Минетты, не узнал переодетого графа.

27 марта 1662 года она родила в Пале-Рояле дочь, чем Монсеньор был явно разочарован. Прежде, чем Генриетта Анна встала с постели, придворная газета объявила, что королю было угодно назначить графа де Гиша командующим войсками в Лотарингии. Однако перед отъездом влюблённый уговорил Минетту тайно дать ему прощальную аудиенцию, что едва не закончилось трагедией. Неожиданно появился Филипп и Ора де Монтале, фрейлина герцогини Орлеанской, в последнюю минуту успела спрятать графа за каминной доской.

Тем не менее, Генриетте Марии вскоре снова пришлось успокаивать зятя. Затем, встретившись со своей дочерью, вдова «немного пожурила её» и рассказала, что было известно её мужу, дабы Минетта случайно не призналась ему в тех своих неосторожных поступках, о которых Монсеньор не знал.

Но, возможно, свадьба её дочери, ежедневной спутницы Генриетты Марии на протяжении пятнадцати лет, сделала её жизнь слишком одинокой, поскольку после крещения внучки она решила снова отправиться в Англию. Ходили слухи, что там королева-мать намеревалась жить и умереть, как Елизавета Богемская, скончавшаяся от пневмонии 13 февраля 1662 года после переезда в Лестер-Хаус. Принц Руперт, единственный из её живых детей, проследовал за гробом своей матери в Вестминстерское аббатство. Там, «выжившая в прежние времена, изолированная и без страны, которую она действительно могла бы назвать своей», невестка Генриетты Марии была похоронена рядом со своим любимым старшим братом Генри Фредериком, принцем Уэльским.

Карл II только что женился на принцессе Португалии, с которой его мать стремилась познакомиться, тем более, что Джермин, совершив короткую поездку в Лондон, привёз благоприятный отзыв о новой королеве.

-Граф Сент-Олбанс, - писала Генриетта Мария своей сестре в июне, - который прибыл вчера вечером из Англии, говорит мне, что (королева) очень красива и ещё более покладиста. Она темноволосая, не очень высокая…очень хорошо сложена, обладает большим умом и очень нежна. Король, мой сын, передаёт мне, что он очень доволен ею…

Королевский такт побудил её добавить, что она также хотела бы увидеть маленькую дочь, которая недавно родилась у герцога и герцогини Йоркских.

Перед отъездом она попрощалась с Великой мадемуазель, слащаво посетовав:

– Если бы Вы вышли замуж за моего сына, то стали бы самой счастливой женщиной в мире!

В конце июля герцог и герцогиня Орлеанские проводили Генриетту Марию до побережья и растались с ней в Бове со слезами на глазах. Затем супруги отправились обратно в Париж, а вдова – в Кале.

Глава 10 ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

В Лондоне Генриетта Мария жила, в основном, в двух дворцах – Гринвичском и Датском доме (Доме королевы). Когда она выезжала куда-либо, её карету сопровождали двадцать четыре офицера в чёрных бархатных кафтанах с золотыми эмблемами, а когда плыла по Темзе, на вёслах её баржи сидели двенадцать матросов. Её свита не уступала той, что была у неё в бытность королевой Англии. Граф Сент-Олбанс стал её лордом-канцлером, аббат Монтегю – главным раздатчиком милостыни, лорд Арундел Уордорский – командиром её охраны, а Джон Уинтер, прослуживший у неё четверть века, секретарём. Главными же придворными дамами были герцогиня Ричмонд, сестра герцога Бекингема, и графиня Ньюпорт, что же касается леди Карлайл, то она умерла спустя несколько месяцев после Реставрации. А однажды, когда в Лондонский порт прибыл корабль в грузом восточных редкостей, кто-то из придворных, вспомнив о пристрастии королевы-матери к собакам, обезьянам и карликам, подарил ей мальчика-китайца.

– Ты говоришь по-английски? – ласково поинтересовалась она у маленького раба.

А когда тот кивнул, передала его в руки отца Сигриена с приказом сделать из него хорошего католика. С большой радостью «она не только решила присутствовать на церемонии его крещения, но и не сочла умалением своего королевского достоинства выполнять обязанности его крёстной матери».

В Лондоне ходили слухи, что Генриетта Мария больше не вмешивается в политику и что Карл II был так этим доволен, что говорил:

– Ни у кого нет такой хорошей матери!

Молодые придворные короля, в свой черёд, называли её: «Мадам мама» и частенько заходили к ней засвидетельствовать своё почтение. Во время этих визитов она сидела в своём любимом «большом чёрном бархатном кресле» на фоне китайской ширмы. А её локоны, обрамлявшие маленькое пергаментное лицо, огромные глаза, шуршащее платье и даже веер, которым она обмахивались, были такого же чёрного цвета. Лишь единственная нитка жемчуга украшала шею королевы-матери.

Делясь с посетителями воспоминаниями о своей молодости, Генриетта Мария со вздохом добавляла:

– Если бы я знала нрав англичан несколько лет назад также хорошо, как знаю сейчас, то никогда не покинула бы этот дом.

А молодёжь, с почтительным видом выслушав её рассказы, затем со смехом распространяла старые слухи, что безутешная «вдова короля-мученика» была тайно замужем за своим толстым мажордомом.

В конце года Пипс записал в своём дневнике:

-Обычно говорят о её браке с милордом Сент-Олбансом; и что у них во Франции родилась дочь, насколько это правда, одному Богу известно.

О том же писал в своих мемуарах граф де Грамон. Тем не менее, молчание на эту тему таких врагов королевы-матери, как Хайд и Ормонд, не говоря уже о заядлых сплетниках, вроде лорда Хаттона и секретаря Николаса, можно считать косвенным свидетельством против данного утверждения.

Современники Генриетты Марии утверждали, что её дворец посещают чаще, чем двор её невестки, где «не было места смеху и веселью». Это стало модным: особенно много народа собиралось на концертах, которые устраивались в Датском доме. А люди, проплывавшие мимо по Темзе на лодках, просили гребцов «высушить вёсла», чтобы послушать хорошую музыку. Кроме того, вдова не только занималась ремонтом своего жилища, но и приказала пристроить к Датскому дому галерею с окнами во весь рост и разбить итальянский сад с мощёнными дорожками и аллеями, ведущими к реке. Внутренняя отделка комнат тоже оставалась её любимым делом. Большой зал и гардеробная в Датском доме с хорошо подобранной мебелью, картинами и полами, инкрустированными цветным паркетом, считались достопримечательностями Лондона. Восстановила Генриетта Мария и часовню Датского дома, украсив её великолепными церковными сосудами, которые ей подарила герцогиня д’Эгийон, племянница кардинала Ришельё. Теперь туда стекалось столько верующих, что королеве-матерью пришлось послать во Францию за новыми священниками. Тем не менее, свою работу по обращению она старалась делать незаметно.

Ходили слухи, что королева-мать влезла в долги. Однако один из современников отметил в своих мемуарах, что «она пользовалась хорошей репутацией за свою справедливость по отношению ко всем людям, еженедельно оплачивала все счета, и, кроме того, ежеквартально жертвовала большие суммы денег на благотворительные цели». Генриетта Мария не только широко занималась благотворительностью, но и частенько освобождала из тюрьмы бедняков, осуждённых за долги.

-Она желала, - продолжает неизвестный автор, - жить, не нанося оскорблений другим людям и поэтому была очень обеспокоена известием о том, что доктора Дюмулена, пребенда Кентерберийского, её духовника, видели верхом на лошади, размахивающим шпагой и бросающим шляпу у эшафота, где был обезглавлен покойный король…

Из-за этого необдуманного поступка Дюмулена Генриетта Мария вынуждена была сделать вместо него своим духовником Монтегю.

Она частенько навещала в Уайтхолле свою невестку Екатерину Браганскую.

– Самая милая по харктеру принцесса, которая когда-либо рождалась…, – восторженно писал о молодой королеве Англии современник. – Очень красивая, она была немногим выше матери Его королевского Величества. В качестве приданого – полмиллиона фунтов стерлингов наличными, Танжер (порт) на африканском берегу, свобода торговли с Бразилией и Ост-Индией и остров Бомбей с его просторной бухтой, городом и замками…

(Впоследствие Карл II продал права на Бомбей Ост-Индской кампании, что заложило основы британского господства в Индии, а вот из Танжера англичанам пришлось уйти из-за постоянного давления мавританских войск).

Тем не менее, новую королеву Англии трудно было назвать красавицей из-за торчащих передних зубов. Перед встречей с невестой Карл II видел её портрет. Девушка показалась ему миловидной и привлекательной. Но когда король встретился с будущей супругой вживую, то был ошеломлён.

– Боже мой! Мне в жёны привезли летучую мышь! - невольно воскликнул он, впервые увидев свою будущую жену в Портсмуте 20 мая 1662 года и обозрев венчавший её голову нелепый парик по испанской моде.

Они обвенчались на следующий день двумя церемониями, католической, проведённой тайно, и публичной англиканской службой. Вскоре после этого Карл II написал Кларендону о своей жене:

– Её лицо не настолько безупречно, чтобы её можно было назвать красавицей, хотя глаза у неё превосходные, и в её лице нет ничего, что хоть в малейшей степени могло бы вызвать отвращение. Напротив, во внешности у неё столько приятности, сколько я когда-либо видел, и если у меня есть хоть какие-то способности к физиогномике, а я думаю, что они у меня есть, она должна быть самой хорошей женщиной, какая когда-либо рождалась. Вы будете удивлены, увидев, как хорошо мы уже знакомы; одним словом, я считаю себя очень счастливой, поскольку уверена, что два наших характера прекрасно подойдут друг другу.

Молодая королева обладала несколькими замечательными качествами, но её очарования было недостаточно, чтобы отучить Карла от общества его любовниц. Мемуарист Джон Рересби, друг Генриетты Марии, признавался, что не увидел в Екатерине «ничего особенного, способного заставить короля забыть о своей склонности к графине Калсмейн». И он оказался прав. Правда, на протяжении двух месяцев, пока любовница короля отсутствовала в связи с предстоящими родами, Екатерина наслаждалась любовью мужа. Однако, вернувшись в Уайтхолл, Барбара Палмер стала настаивать на том, чтобы её назначили фрейлиной опочивальни королевы. Король внёс её имя в список, но Екатерина немедленно вычеркнула его. Несмотря на мольбы своей сестры Минетты, Карл II настоял на своём. В ответ королева стала избегать общества мужа, и, несмотря на попытки графа Кларендона умерить её негодование, заявила, что скорее вернётся на родину, в результате чего вся её португальская свита была уволена. После короткой ожесточённой борьбы Екатерине всё же пришлось смириться с присутствием королевской фаворитки. И в сентябре Сэмюэл Пипс отметил, что видел, как король, королева, леди Калсмейн и «королевский сын» (бастард Карла II от Люси Уолтер) отбыли из дворца королевы-матери в одной карете:

-Был смех и веселье и королева произнесла одну английскую фразу: «Ты лжёшь», которая вызвала у короля много веселья и он заставил её сказать по-английски: «Признайся и будь повешен».

Генриетта Мария заявила, что она в восторге от своей невестки-католички. Во время их первой встречи вдова приказала перводчику:

– Передайте Её Величеству, что я умоляю её отложить в сторону все церемонии, поскольку я бы никогда не вернулась в Англию, если бы не удовольствие познакомиться с ней, и что я собираюсь любить её как дочь и почитать как королеву.

Во время же второй их встречи она с энтузиазмом аплодировала португальским музыкантам Екатерины, хотя остальные гости сочли их игру отвратительной. Кроме того, Генриетта написала в Турин:

– Новая королева – самое лучшее создание в мире, она очень красивая, очень милая и обладает хорошим характером. И я с радостью убедилась в том, что король безмерно любит её.

Она очень надеялась на то, что её невестка-королева скоро окажется в положении, и уже с меньшим энтузиазмом добавила, что её невестка-герцогиня снова ждёт ребёнка. Брак Анны Хайд оказался не слишком удачным, вскоре Джеймс стал пренебрегать женой и менять любовниц как перчатки. Всего же в этом браке родилось восемь детей, из которых только две дочери пережили младенчество. Хотя Анну приглашали на все официальные мероприятия королевской семьи, она ещё до опалы своего отца не пользовалась никаким политическим влиянием.

Что же касается пятнадцатилетнего юноши, которого Пипс увидел в королевской карете, то он прибыл в Англию в свите Генриетты Марии. После смерти Люси Уолтер мальчик воспитывался в Париже в семье Уильяма Крофтса, конюшего Генриетты Марии, давшего ему свою фамилию. Королева-мать частенько приказывала привозить мальчика погостить к ней в Коломб. В Англии Карл тоже принял его «с большой нежностью», и, несмотря на возражения Екатерины и канцлера, признал своего бастарда и позже дал ему титул герцога Монмута. Это привело к слухам, что, в случае отсутствия детей у королевы Карл II назначит Монмута своим наследником. Когда у Джермина спрашивали, правда ли это, он, пожимая плечами, отвечал:

– Насколько это правда, одному Богу известно.

Сам граф Сент-Олбанс развернул в Лондоне бурную деятельность. Так в сентябре 1662 года он получил от казны в аренду участок земли к северу от Сент-Джеймского дворца, где, наконец, начал воплощать в жизнь архитектурные планы, задуманные им совместно с Генриеттой Марией ещё более двадцати лет назад. Правда, в лондонском Сити, опасавшемся за своё водоснабжение, отнеслись к этому враждебно, но поддержка Карлом II проекта Джермина обескуражила оппозицию. Строительство его собственного роскошного особняка Сент-Олбанс-хаус в классическом стиле положило начало будущей площади Сент-Джеймс и прилегающим улицам, включая Джермин-стрит.

По утверждению писателя Энтони Адольфа, фаворит Генриетты Марии также принимал активное участие в деятельности лондонской масонской ложи:

-Страсть Джермина к архитектуре тесно переплеталась у него с масонской деятельностью. Мало что известно об этой теневой организации 17 века, но сохранившиеся источники ясно указывают на один момент: между 1660 и 1666 годами Джермин был великим мастером масонства. На самом деле, вероятно, что его связи с масонами имели большое значение для его антипарламентских заговоров ещё до 1660 года.

-Королева, - писал Карл II Минетте об их матери, - надеюсь, сообщила Вам, что она довольна своим пребыванием здесь. Я уверен, что сделал всё, что в моих силах…

-Я полностью довольна своим сыном, - в свой черёд, сообщила в ноябре Генриетта Мария сестре, - и я думаю, что Бог желает снова подарить мне немного счастья в этом мире в лоне своей семьи, которая делает всё возможное, чтобы дать мне его.

Однако если летом жить в Лондоне было неплохо, то ноябрьскими днями, когда окрестности Датского дома обволакивал белый туман, мысли Генриетты Марии невольно обращались к её замку Коломб. Тем не менее, её второе Рождество в Англии принесло ей большую радость. 26 декабря Карл II объявил о своём намерении отменить все законы, направленные против католиков, о чем его мать с ликованием доложила Кристине. В этом же письме она рассказала о раскрытом заговора против её сына:

– Некоторые люди, признавшиеся в заговоре против особы короля, были повешены, что сделает других людей, которые, возможно, разделяют их чувства, более лояльными.

В конце декабря выпал снег, а за ним последовал мороз. В Сент-Джеймском парке устроили катание на коньках, а в Уайтхолле – великолепный приём российских послов, который почтила своим присутствием и королева-мать. Московиты вручили Карлу II письмо от царя и богатые подарки, в том числе, меха, ястребов, ковры, скатерти. Пепсис, наблюдавший за приёмом с галереи, хорошо разглядел маленькие фигурки двух королев и бастарда Карла II в сопровождении маленькой герцогини Баклю, на которой он должен был жениться.

Однако весна не принесла Генриетте Марии ничего хорошего. Во-первых, она подхватила бронхит. А в апреле 1663 года Карл II под давлением общественного мнения был вынужден издать указ, предписывающий всем католическим священинкам и иезуитам, за исключением тех, кому это было разрешено по брачным контрактам двух королев, покинуть Англию. За церковные должности при дворе Генриетты Марии некоторое время шла борьба между ораторианцами, которых поддерживали Сент-Олбанс и Монтегю, и капуцинами, ранее управлявшими её часовней. Победили последние.

Когда английский двор отправился в путешествие на запад, королева-мать доехала только до Ричмонда и осенью вернулась в Лондон. Тем временем молодая королева провела последние дни лета в Уэльсе в надежде родить наследника, но всё было напрасно. В октябре Екатерина заболела и в течение четырёх дней бредила о детях: ей казалось, что она родила сына, дочь и тройняшек. Придя в себя, она первым делом спросила:

– Как поживают дети?

Генриетта Мария, стараясь приободрить невестку, рассказывала ей о собственных родах, но, кажется, той становилось только хуже от этих рассказов. Придворные считали, что когда королева умрёт, Карл II женится на своей новой фаворитке Фрэнсис Терезе Стюарт, по прозвищу «красавица Стюарт», заставлявшей его строить карточные домики и играть с ней в жмурки. Однако Хайд выступил против этого его «безрассудного поступка», чем воспользовался Джермин, попытавшийся отстранить от власти своего политического противника. Тем не менее, Карл II искренне раскаялся, когда решил, что его жене недолго осталось жить, и, когда она выздоровела, передумал разводиться. Наоборот, он устроил в честь жены маленький бал в её апартаментах и попросил Минетту прислать ей несколько религиозных гравюр, чтобы она могла хранить их в своём молитвеннике. Таким образом, Хайд сохранил своё положение. Однако спустя четыре года его обвинили в неудачах катастрофической англо-голландской войны, лишили поста канцлера и изгнали из страны под угрозой объявления государственным преступником.

У Генриетты Марии появилось свободное время, чтобы, наконец, написать письмо в Турин. Она с негодованием отвергла дошедшую до Кристины весть, что её младшая сестра собирается ехать на воды в Бурбонне. Наоборот, королева-мать чувствовала себя совсем неплохо в отличие от вдовствующей герцогини Савойской, которая скончалась от болезни 27 декабря 1663 года. Таким образом, Генриетта Мария теперь была единственным оставшимся в живых законным ребёнком Генриха IV.

Она всегда помнила о своём происхождении и своей родине, хотя старалась избегать ошибок, которые совершила в бытность свою королевой Англии. О чём свидетельствует следующий случай, связанный с её французскими придворными: графом де Шапелем, сыном её бывшей няни, и его супругой госпожой де Файнс, предпочитающей называться своей девичьей фамилией ввиду явного мезальянса, который она совершила, выйдя замуж по сердечной склонности. Став фрейлиной Генриетты Марии ещё в Париже, Файнс, обладающая острым языком и высокомерным нравом, нажила себе врага в лице Анны Австрийской, и, вероятно, была рада сопровождать свою госпожу в Англию. Её муж получил пост одного из офицеров охраны Дома королевы, капитаном которой был граф Сент-Олбанс. Именно между последним и Шапелем произошла ссора в приёмной кролевы-матери, когда француз отказался подчиниться фавориту Генриетты Марии. В ответ Джермин заявил:

-Если бы меня не сдерживало уважение к королеве, я бы проткнул Вас насквозь!

Возмущённый Шапель положил руку на эфес шпаги, но присутствующие бросились между спорщиками, чтобы разнять их. Узнав об этом, королева-мать приказала Шапелю принести извинения его начальнику. Но в этот момент на сцене появилась госпожа де Файнс, которая вне себя от гнева напомнила ей о заслугах своего мужа. И, не удовольствовавшись этим, прибавила:

-Вы должны помнить, что обязаны его матери жизньью!

Вероятно, слова этой дамы, обычно с пренебрежением оносившейся к родне Шапеля, показались Генриетте Марии забавными, так как, вместо того, чтобы рассердиться, она рассмеялась. И, хотя её смех ещё больше разозлил разгневанную фурию, дело закончилось без серьёзных последствий для супругов. Карл II доложил своей сестре, что Шапель был «настолько неправ, насколько человек может быть неправым по отношению к своему вышестоящему офицеру». Но даже если этим начальником был Сент-Олбанс, Генриетта Мария готова была простить оскорбление.

-Чрезвычайная доброта королевы, - как сообщал французский посланник де Коменж, - заставила всех хранить молчание о том, что произошло.

И только после того, как его мать покинула Англию, Карл II, в глубине души также не любивший французов, как Людовик ХIV – англичан, выслал Файнс. Со своей стороны Генриетта Мария делала всё возможное, чтобы способствовать взаимопониманию между двумя королевствами.

-У меня была аудиенция у королевы-матери, - писал всё тот же Коменж сразу после прибытия в Англию, - которая, желая угодить королю (Людовику), приказала, чтобы моим каретам разрешили въехать во двор; и я должен признать, что все офицеры приняли меня с таким почётом и с таким выражением удовлетворения, что к этому ничего нельзя было добавить.

Однако Кларендон и другие обошлись на банкете у лорд-мэра с французскими послами не столь вежливо, из-за чего Сент-Олбансу и Монтегю пришлось отправиться в посольство, дабы решить дело миром. Хотя когда одна нация настроена против другой, трудно избежать столкновения. Позже де Коменж приводит абсурдный пример, что когда он подарил Генриетте Марии коляску, присланную французским королём, полгорода сбежались посмотреть на неё, говоря, что это дань, уплаченная Англии, и, чтобы скрыть это, он преподнёс её королеве-матери. Тем не менее, Карлу II очень нужен был союз с Людовиком ХIV ввиду намечавшейся войны с Голландии, поэтому он вёл оживлённую переписку со своей сестрой в надежде на её посредничество. По-прежнему не доверяя матери, король не стал посвящать её в эту интригу, и граф Сент-Олбанс, что-то заподозрив, старался выжать, что можно, из французского посла. Подсмеивасяь над тучным мажордомом матери, Карл II писал Минетте, что того можно было бы легко узнать во время любого маскарада:

– Я думаю, стоило бы посмотреть на милорда Сент-Олбанса по такому случаю.

Летом 1664 года, когда в Лондоне стояла ужасная жара, король обедал у матери в Датском доме, где и узнал о том, что герцогиня Орлеанская 16 июля родила сына. Услышав мнение сестры, что ребёнок похож на него, Карл II пришёл в ужас:

– Потому что я никогда не считал себя красивым…

В октябре Генриетта Мария устроила пир для всей королевской семьи в честь окончания строительства своей новой галереи. А затем наступила такая стужа, что королева-мать, составив завещание, твёрдо решила: следующее Рождество она проведёт во Франции. Генриетта Мария похудела и у неё появился чахоточный кашель. Единственно, что удерживало её в Англии, это часовня, которую могли закрыть после её отъезда. Когда она обратилась по этому поводу к сыну, тот ответил сдержанно:

– Я ни в коем случае не собираюсь удерживать Ваше Величество в Англии в ущерб Вашему здоровью.

Приехавшие из Франции капуцины все скопом явились к Генриетте Марии, чтобы получить из её уст прощальные указания. В своей импровизированной речи она заявила, что её отсутствие не будет долгим и что её часовню никто не закроет, а священники должны продолжать свою работу по обращению в католичество, хотя им необходимо действовать с удвоенной осторожностью.

В апреле Карл II передал в собственность графа Сент-Олбанса половину земель Вест-Энда, вторую же половину тот сдал в аренду застройщикам с платой 80 фунтов стерлингов в год. В этом же месяце была объявлена война Голландии. Поначалу победа была за англичанами и герцог Йоркский стал героем дня. А затем в Лондон пришла чума.

Эпидемия ускорила отъезд Генриетты Марии и мистер Пипс, заехав в Датский дом по пути домой 29 июня 1665 года, обнаружил там упаковывавших вещи слуг, сообщивших ему, что королева-мать не собирается возвращаться раньше, чем через год. Карл II проводил мать до устья Темзы, а герцог Йоркский – до Кале. Естественно, Сент-Олбанс и Монтегю вернулись во Францию вместе с ней.

Остаток лета Генриетта Мария провела в Коломбе, а зиму – в отеле «Де ла Базиньер» на набережной Малаке в Париже, предоставленном ей в аренду Людовиком ХIV. С собой из Англии для украшения своего жилища она привезла целый корабль мебели, картин и доспехов. По большим церковным праздникам вдова ездила в Шайо, при этом объясняя монахиням, что не может проводить с ними много времени из-за речных туманов, плохо влиявших на её лёгкие. Оглядываясь на своё прошлое, Генриетта Мария утверждала, что за две вещи каждый день благодарит Бога: за то, что христианка, и за то, что она - «несчастная королева». Вдова желала быть похороненной в монастыре, хотя пока она не торопилась умирать, считая, что нужна своим детям, и особенно Минетте. Месье ужасно ревновал свою жену, в том числе, и к племяннику Монмуту, который вернулся во Францию учиться хорошим манерам. В минуту гнева Филипп даже заявил:

– Моя страсть к Мадам длилась всего две недели!

В ответ придворные с многозначительными улыбками согласились:

– Чудо любви, растопившее сердце принца, не было предназначено ни для одной женщины.

Они намекали на то, что герцог Орлеанский предпочитает женщинам мужчин. В 1665 году Минетта воочию убедилась в том, о чём давно судачил двор. Служанка, которой она приказала следить за мужем, увидела герцога в объятиях... графа де Гиша. Немного позднее герцогиня Орлеанская и сама всё узрела, войдя как-то раз без приглашения в спальню супруга. Удар был настолько сильный, что у беременной Генриетты Анны случился выкидыш - она родила мёртвую дочь.

Впрочем, самой Минетте тоже приписывали несколько романов. Когда её свекровь тяжело заболела, принцесса, навестив её, заявила:

– Я не буду возражать, если мой муж заведёт любовницу. Чувствительность жён только ожесточает сердца мужей.

Впрочем, младшая дочь Генриетты Марии прекрасно знала, что у Филиппа были только любовники. Практически перестав общаться с мужем, она посвятила себя дочери, самообразованию и дому. Разбила великолепный сад в Пале-Рояле, активно переписывалась с выдающимися мыслителями своего времени, собрала огромную коллекцию живописи. Из-за чего при дворе её называли «интеллигентной принцессой».

Анна Австрийская героически встретила свою смерть, наступившую 20 января 1666 года, через шесть месяцев после возвращения её невестки во Францию. Это была большая потеря для Генриетты Марии, тем более, что её верный друг, аббат Монтегю, был настолько в фаворе у её золовки, что опасались, что он унаследует влияние и положение Мазарини. Когда он вернулся во Францию после долгого заключения, настолько далёкий от стремления ко всем почестям, к которым когда-то стремилось его сердце, что стал в какой-то мере духовным наставником Анны Австрийской, роль, для которой он хорошо подходил, поскольку знал, вероятно, лучше, чем кто-либо другой, секреты прошлого. Из его уст, по её собственной просьбе, умирающая королева получила торжественное сообщение о приближении смерти, и почти все её последние слова были обращены к нему.

-Господин де Монтегю знает, за что я должна благодарить Бога, - сказала она, устремив взгляд на аббата, который стоял на коленях, рыдая рядом с ней.

Эти слова присутствовавшая при этом госпожа де Мотвиль и сам Монтегю истолковали как свидетельство невиновности Анны в те дни, когда Бекингем скомпрометировал её репутацию.

Той зимой Генриетта Мария получала только плохие новости. Начавшаяся в Лондоне летом чума переросла в эпидемию и королева-мать пожертвовала немалые суммы семьям, потерявшим кормильца. Она даже подумывала о том, чтобы закрыть свою часовню, но капуцины упросили её не делать этого, и двое из них заразились и умерли.

Когда же Людовик ХIV решил поддержать голландцев против Англии, вдова сказала ему:

– Мне жаль, что Ваше Величество принимает участие в предприятии, в котором я не могу присоединиться к Вам со своими молитвами.

Военная кампания 1666 года закончилась для Англии неудачей, вдобавок, в сентябре из-за Великого пожара две трети Лондона сгорели до тла, что сделало возвращение королевы-матери невозможным. Но, к счастью, огонь не затронул Вест-Энд, и вокруг Сент-Джеймской площади быстро выросли стройные беломраморные дворцы высшей аристократии.

Поздней осенью Генри Джермин снова вернулся в Лондон: Людовик ХIV уполночил мажордома своей тётки склонить Карла II к миру. Хотя последний возражал против посредника, который, по словам его канцлера, «всегда говорил, что он больше француз, чем англичанин», но всё же предоставил матери ограниченные полномочия на ведение переговоров. В связи с этим Генриетта Мария внезапно снова обрела политическое влияние. Тихий Коломб превратился в место встречи послов, а оба короля отправляли туда свои письма, дабы вдова пересылала их от своего имени.

Английский посланник Холлис свидетельствовал:

-…король Франции и королева-мать уединились в её спальне, и Мадам, наша принцесса, вошла туда после того, как они пробыли там по меньшей мере час.

Когда Людовик ХIV завершил свой визит, Холлис осмелился осведомиться у Генриетты Марии:

-Как Вам всё это нравится?

На что вдова туманно ответила, что они с племянником обсуждали голландские дела.

Однако после заключения в июле мира между трёмя враждующими сторонами она не смогла в полной мере насладиться покоем из-за плохого самочувствия дочери. Летом 1667 года королеву-мать вызвали в Сен-Клу, где у Минетты произошёл выкидыш и все думали, что она умирает. Следующей весной Мадам снова тяжело заболела, так что встревоженный брат прислал ей врача из Англии. Благодаря рецепту покойного Теодора Майерна, который предписал ей доктор Фрейзер, герцогиня Орлеанская выздоровела. Причём Карл II отказался решать, «сотворили ли чудо мамины мессы или таблетки мистера Майерна».

Время шло и Коломб постепенно превратился в пристанище стариков, среди которых паж королевы-матери, Ричард Локкарт, который «отвечал за её гардероб и кровати во время переездов» и прослужил ей всего лишь четверть века, был самым молодым. Пятеро камеристок служили у неё сорок лет, а Энтони Годдард, её первый лакей, приступил к исполнению своих обязанностей после отъезда её французских слуг. После кончины Анны Австрийской к ней также присоединилась госпожа де Мотвиль, которой выделили покои в Шайо. В погожие дни двух вдов в окружении монахинь можно было видеть сидящими на открытой террасе, откуда открывался прекрасный вид на Париж. Во время этих посиделок Генриетта Мария как-то призналась своей подруге, что в детстве слишком легкомысленно относилась к урокам истории и жизнь потом сурово наказала её за это. При этом она привела примеры своих поступков, которые теперь считала слишком опрометчивыми или неосмотрительными.

– Молчание, – при этом с апломбом заявила королева-мать, – это золото. Короли должны быть подобны исповедникам – всё знать и ничего не говорить.

Когда дамы признались друг другу, что боятся смерти, Генриетта Мария добавила:

– Лучше обратить своё внимание на то, чтобы жить хорошо и надеяться на Божью милость в последний час.

В свой черёд, госпожа де Мотвиль, которая хотела посвятить последние годы своей жизни написанию романов, попросила её рассказать о главных событиях своей жизни, и Генриетта Мария любезно согласилась исполнить её просьбу.

В это время в Англии советники Карла II пытались убедить своего повелителя сократить пенсию королеве-матери, упирая на то, что она уже давно не покупает драгоценностей и ведёт уединённую жизнь, следовательно, либо тратит деньги на распространение папизма, либо складывает их в чулок. Государственный секретарь лорд Арлингтон поспешил уведомить графа Сент-Олбанса, что король намерен на четверть урезать доходы его госпожи. Однако если в Англии надеялись, что Генриетта Мария покорится воле своего сына, то они явно ошиблись. Карла II захлестнул поток писем с чёрной печатью, в которых королева-мать яростно доказывала, что и так была вынуждена подчинить свой образ жизни своим доходам. И что её сын вряд ли захочет, чтобы остаток её жизни, «который будет коротким», обременили долги, которые потом ему же придётся выплачивать. Она вообще с трудом может поверить, что 20 000 фунтов стерлингов в год смогут разорить его. В конце концов, король самоустранился от этого дела, и Арлингтону пришлось самому договариваться с вдовой.

Здоровье Генриетты Марии, которое так и не восстановилось после напряжения Гражданской войны и ужасных переживаний из-за смерти мужа, становилось всё хуже и хуже, так что в декабре 1668 года она написала своему сыну Карлу, что ей осталось жить недолго.

К Пасхе королева-мать почувствовала себя настолько плохо, что её мажордом, которого ожидали в Лондоне, счёл необходимым предупредить, что, возможно, ему придётся отказаться от поездки. Однако прекрасные вести, полученные из Англии, способствовали её быстрому выздоровлению. Дело в том, что Карл II снова начал склоняться к переходу в католицизм и планировал в глубокой тайне религиозный и торговый союз с Францией. К несчастью для его «Великого замысла», Минетта снова была в положении и даже речи не было о её поездке в Англию. Вместо неё в Лондон в конце апреля были вызваны лорд Арундел Уордорский, конюший королевы-матери, и Джермин. Таким образом, весной 1669 года замок Генриетты Марии снова превратился в центр интриг.

Если Арундел был полностью посвящён в планы Карла II, то Сент-Олбансу было сказано, что речь идёт о торговом союзе между Францией и Англией. Однако герцогиня Ричмондская, главная дама Генриетты Марии, обратила внимание на то, что её госпожа проводит слишком много времени наедине со своей дочерью. Своими подозрениями она поделилась с братом, герцогом Бекингемом, который, в свой черёд, встретился с Джермином.

– По-видимому, есть какое-то дело, о котором я не знаю, – грустно ответил ему фаворит Генриетты Марии.

Тем не менее, он внёс большой вклад в тесное взаимопонимание между Карлом II и Людовиком XIV, организовав предварительные приготовления к секретному Дуврскому мирному договору. Итальянский дипломат Лоренцо Магалотти писал, что Сент-Олбанс был «человеком, который всецело предан интересам Франции и действует с целью продвижения обширных проектов этой короны любой ценой для Англии».

Генриетте Марии не суждено было узнать, что Карл II так никогда и не решится объявить себя католиком, хотя, как и его брат Джеймс, тайно примет её веру. Лихорадка и бессонница подтачивали последние силы королевы-матери, о чём свидетельствовали её частые обмороки. Однако окружающим трудно было судить, насколько она больна, так как дочь Генриха IV не любила жаловаться и мужественно переносила все страдания. Отец Сиприен слышал, как она говорила:

– Все жалобы во время болезни бесполезны и если они чему-то служат, то только тому, чтобы показать слабость и нерешительность людей...

Вдова также смеялась на теми, кто причитал по поводу головной или зубной боли, и только своим монахиням призналась:

– В течение двадцати лет я не знала, что такое провести день без каких-либо неприятностей.

Середину лета она встретила в постели, что было плохим знаком, так как в тёплую пору года Генриетта Мария обычно чувствовала себя лучше. Однако она собралась с силами, чтобы навестить свою дочь, которая должна была родить в конце августа. Минетта совсем пала духом: шевалье де Лоррен, новый фаворит её мужа, вёл себя с ней с возмутительной дерзостью. Тем не менее, Мадам не решалась жаловаться: в прошлом году, когда король узнал от гувернантки своей дочери, что герцогиня Орлеанская больше не хозяйка в собственном доме, то устроил разнос своему брату. В ответ Филипп выместил злобу на жене: увёз её в Виллер-Котре, где она не могла наслаждаться общением со своими друзьями.

В то же время в присутствии тёщи Монсеньор старался проявить свои лучшие качества, прекрасно зная, что она ценила хорошие манеры и закрывала глаза на всё, что не хотела видеть. Заметив её болезненный вид, герцог Орлеанский вкрадчиво заявил:

– Те, кто нам дорог, должны лучше заботиться о себе!

Генриетте Марии пришлось пообещать:

– Я посоветуюсь с врачами.

Хотя на самом деле она хотела чтобы её просто оставили в покое. Во время последней встречи с госпожой де Мотвиль королева-мать призналась:

– Я хочу поселиться в Шайо, чтобы встретить здесь смерть, и думать не врачах и лекарствах, а о своей душе.

Тем не менее, забота зятя тронула вдову, тем более, что никто из её детей больше не проявлял заботу о её здоровье. Хотя они были преданны матери, но из-за её постоянных мрачных намёков на их скорое сиротство считали, что сейас она чувствует себя как обычно и были правы.

После визита в Сен-Клу Генриетта Мария вернулась в свой загородный дворец, в её планах было провести там осень и переехать в Шайо к празднику Всех святых. В это время ей пришлось выделить в Коломбе комнату под детскую для своей четырёхлетней внучки Анны Стюарт, будущей королевы Англии. В детстве та была круглой, как мяч, потому что привыкла поглощать в неограниченном количестве вместе со своей матрью Анной Хайд шоколад со взбитыми сливками. Вдобавок, младшая дочь Джеймса была неуклюжа и близорука, из-за чего родители отправили её во Францию на лечение. Однако из-за упрямства принцессы докторам трудно было определить степень её близорукости. Однажды, прогуливаясь со своей старшей сестрой Мэри (предшественницей Анны на английском троне) по Ричмонд-парку, она поспорила с ней, является ли отдалённый предмет человеком или деревом. Мэри настаивала на том, что это мужчина и когда её догадка подтвердилась, воскликнула:

– Теперь, Анна, ты видишь, что это за предмет!

Однако та, отвернувшись, пробормотала:

– Нет, сестра, я всё ещё думаю, что это дерево.

В конце августа Минетта благополучно родила и её муж разочарованно написал:

– Всего лишь девочка.

Теперь герцог и герцогиня Орлеанские решили заняться здоровьем королевы-матери и потребовали, чтобы парижские врачи доложили им о её состоянии. Таким образом, в сентябрьский полдень вокруг кровати Генриетты Марии в спальне Коломба собралось несколько знаменитостей: Валло, главный врач Людовика ХIV, Эспри, главный врач Монсеньора, Ивелин, главный врач Мадам, Дюкен, врач самой королевы-матери, и отец Сиприен. Засвидетельствовав своё почтение хозяйке, гости захотели услышать, на что она жалуется. Но прежде, чем Дюкен открыл рот, вдова описала все свое болезни с такой полнотой, что «её врачу, как обычно, нечего было добавить, кроме метода лечения и лекарств, которые он применял». Валло в качестве главы консилиума милостиво одобрил его действия и после осмотра пациентки заявил:

– По милости Божьей, здоровью Её Величество, несмотря на её жалобы, не угрожает опасность.

Единственно, что вызывало опасение врачей, это бессонница вдовы, которая подтачивала её силы. Но когда Валло предложил в качестве средста от бессонницы некие «зёрна» (опиат), Генриетта Мария решительно заявила, что не собирается их принимать. Её упрямство было вызвано, во-первых, тем, что покойный Майерн говорил: подобные лекарства опасны для её конституции. А, во-вторых, добавила она, смеясь, однажды старая цыганка в Англии предсказала ей, что она никогда не умрёт, если только не съест зёрнышко. Некоторое время Валло продолжал уговаривать её. Тогда королева-мать поинтересовалась мнением других врачей. Все эскулапы, кроме Ивелина, поддержили главного королевского лекаря. Что же касается врача Мадам, то он заявил, что его возражения вызваны незнанием состава «зёрен».

Врачи вернулись в Париж, а Генриетта Мария – к своему обычному образу жизни. Правда, спустя два дня она имела долгую беседу со своим духовником, сообщив ему, что привела в порядок все свои мирские дела и хочет принять на следующий день Причастие. Также вдова добавила, что её сын-король пообещал после смерти матери выдать её слугам жалованье на два года вперёд кроме того, что им полагалось по её завещанию. В тот вечер за ужином у неё было прекрасное настроение и старые слуги с удовлетворением отметили, что их любимая хозяйка хорошо выглядит и снова смеётся. В десять часов она отправилась спать и все в Коломбе с лёгким сердцем разошлись по своим спальням. Когда одна из дам пришла проверить, всё ли в порядке с её госпожой, ровное дыхание последней упокоило её.

Через полчаса Генриетта Мария проснулась. Днём она могла казаться весёлой и обманывать окружающих, однако ночью перехитрить себя было невозможно. Её мысли вернулись к консилиуму: вдова была рада, что врачи не обнаружили у неё ничего серёзного, ведь она ещё была нужна своим детям, особенно дочери. Если бы только не бессонница…Королева-мать подумала о «зёрнах», которые вчера всё-таки прислал ей Валло. Врачи говорили, что опиум очень полезен для сердца и нервов. Спустя некоторое время Генриетта Мария разбудила даму, спавшую в её комнате, и попросила передать Дюкену, что готова принять новое лекарство. Когда ей принесли «зёрна» в яичном белке, она, преодолев отвращение, проглотила их. Тем временем Дюкен опустился в кресло возле второй кровати, собираясь оставаться там, пока его госпожа не уснёт. Впрочем, как и обещал Валло, ему не пришлось долго ждать.

-Вскоре она заснула, - написал позже граф Сент-Олбанс Карлу II, - и, он, сидя рядом с ней, видя, что она слишком крепко спит, а её пульс участился, попытался всеми доступными средствами разбудить её и привести в чувство, но не смог добиться ни того, ни другого…Таким образом, она продержалась до трёх или более часов, а затем умерла.

Одна из придворных дам поспешила позвать священников и других врачей.

-Мы пришли первыми, - говорит отец Киприан, - вскоре за нами последовали врачи.

Перебивая друг друга, они попытались заговорить с Генриеттой Марией:

-Мы умоляли её подать какой-нибудь знак, что она нас слышит.

Но ответа не последовало. Тем не менее, врачи считали, что королева-мать ещё жива и вскоре придёт в сознание. Увы, этого не произошло: доза опиума, принятая вдовой, оказалась смертельной. Современники возлагали вину за её смерть на королевского врача Валло.

В шесть часов утра 10 сентября 1669 года к дверям замка Коломб с грохотом подъехала карета, потревожив Сент-Олбанса, разбиравшего бумаги своей госпожи. Оказалось, что этим ранним гостем был Монсеньор, который был глубоко взволнован тем, что прибыл слишком поздно: его любимая тёща мирно скончалась в три или четыре часа утра. Узнав, что мажордом не смог найти завещания вдовы, герцог Орлеанский сообщил, что имел в Сен-Жермене разговор с королём, своим братом:

-Его Величество сказал, что пришлёт несколько офицеров забрать имущество покойной королевы Англии.

Филипп знал, что согласно французским законам, при отсутствии завещания наследство получали те из детей покойного, которые проживали в стране. Поэтому полагал, что его жена является единственной законной наследницей Генриетты Марии.

-Но это могло бы оскорбить нашего государя…, - осторожно возразил Джермин.

-Это всё плод Ваших фантазий! – нетерпеливо возразил Монсеньор. – И в этом решении нет ничего, на что ваш король мог бы пожаловаться!

В тот же день Сент-Олбанс сообщил Карлу II о смерти его матери. Однако, возможно, от волнения, он забыл поставить об этом сразу в известность английского посла. По поводу чего Ральф Монтегю, недолюбливавший графа Сент-Олбанса, заявил, что тот нарочно держал его в неведении, чтобы «в доме не осталось серебряной ложки». Хотя, на мой взгляд, сразу отправив гонца к герцогу Орлеанскому, личный друг Генриетты Марии защитил себя от подобного обвинения.

В полдень действительно прибыли офицеры Людовика ХIV, которым Джермин повторил то, что сказал герцогу Орлеанскому и посоветовал вызвать английского посла. Но в этот момент в комнату вошёл его друг, аббат Монтегю, с письмом от Монсеньора, который требовал беспрекословного выполнения распоряжений королевских комиссаров. В конечном итоге, имущество покойной опечатали и выставили охрану.

На следующий день Сент-Олбанс отправил письмо графу Арлингтону, фавориту Карла II, по поводу похорон и завещания Генриетты Марии:

-…Королева, насколько мне известно, умерла, не оставив никакого завещания; и, следовательно, все её приближённые остаются полностью на милость Его Величества… если и есть какое-то завещание, то это может быть только то, которое она составила перед своим последним отъездом из Англии…но с тех пор потребовала его обратно... Если оно останется, это очень мало изменит настоящее дело. Я был знаком с ним; это было сделано только для того, чтобы оплатить некоторые долги, упомянутые в нём, а всё остальное предоставлено на усмотрение короля (Карла II)…

-…моё сердце не упрекает меня в том, что я не выполнил свой долг перед королевой при её жизни, и я не хотел бы быть также в долгу перед её памятью, - добавил в конце письма Джермин.

Интересно, что завещание Генриетты Марии, кажется, так и не было найдено. Документ мог уничтожить её фаворит. Но для этого у него должны были быть очень веские причины…

Великая мадемуазель прокомментировала смерть своей тёти всего лишь двумя фразами:

– Она почти постоянно болела. Они дали ей какие-то снотворные таблетки, которые оказались настолько сильными, что она больше не проснулась.

Однако дети Генриетты Марии были более чувствительны. Так, Минетта заливалась слезами при одном лишь упоминании своей матери до самой своей собственной кончины, наступившей спустя девять месяцев. А когда «неприятную весть» узнали Карл II и герцог Йоркский, то они немедленно оставили охоту в Нью-Форесте и вернулись в Хэмптон-Корт. В Англии был объявлен национальный траур, а поэты слагали стихи в честь покойной королевы-матери.

Во Франции тоже был большой траур по Генриетте Марии, не только потому, что она была лично любима, но и потому, что король и народ видели в ней не столько вдову короля Англии, сколько последнего выжившего ребенка горячо любимого Генриха IV. Высшие и низшие соперничали друг с другом в своем желании воздать ей почести.

Маленькое тело шестидесятилетней Генриетты Марии оставалось в той комнате, где она погрузилась в вечный сон в течение ночи и дня. Затем оно было забальзамировано и перенесено в зал, а после доставлено в Шайо. Там её сердце, помещённое в серебряный сосуд, отдали монахиням, среди которых вдова хотела провести свои последние дни. Людовик ХIV взял на себя все расходы по проведению траурных церемоний, завершившихся погребением его тётки рядом с её великим отцом в Сен-Дени.

Наследство Генриетты Марии было небольшим, и Ральф Монтегю полагал, что, когда долги будут выплачены, мало что останется, «кроме двух её домов в Коломбе, которые можно было продать за десять или двенадцать тысяч пистолей и которые наверняка, если бы она составила завещание, предназначались для передачи Мадам».

Тем не менее, Филипп не преуспел в своём рвении заполучить имущество тёщи, находившееся в Коломбе, Шайо и отеле Базиньер. Вскоре появился и другой претендент в лице внука Генриетты Марии, принца Оранского, который заявил, что если Монсеньор получит долю, он тоже выдвинет иск, в противном же случае подчинится желанию короля Англии. Карл II отправил в Париж доктора права, утверждавшего, что старший сын Генриетты Марии, несмотря на то, что она проживала во Франции, должен получить её собственность, нажитую в браке. В конце концов, герцогиня Орлеанская попросила своего мужа воздержаться от претензий на имущество её матери, и король Англии был признан её единственным наследником. В последний понельник октября 1669 года его представители прибыли в Коломб, чтобы произвести инвентаризацию. Там их приняли податель милостыни Генриетты Марии и мрачный Сент-Олбанс. Когда клерки перешли в покои, занимаемые последним, и начали описывать находившуюся там мебель и ковры, вслед за ними туда ворвался Джермин и заявил:

– Эти гобелены были подарены мне Её Величеством, но король может забрать их, если желает!

Впоследствии Карл II сделал пометку на полях описи вещей из комнат мажордома: «Всё лорду Сент-Олбансу». Сам замок Коломб король подарил своей сестре, и, кроме того, приказал, чтобы всё, что находилось в Шайо, «осталось монастырю». Благодаря чему на деньги, полученные от продажи роскошной мебели королевы-матери, монахини смогли пристроить ещё десять келий и проводить ежегодные службы в честь основательницы обители. Все члены семьи Генриетты Марии, а также её придворные и слуги, получили какой-нибудь предмет на память о ней, а сам Карл II пожелал взять себе коллекцию её картин, для чего специально снарядил в Коломб посла Ральфа Монтегю. Благодаря последнему, произведения Гольбейна, Орацо Джентилески и портреты старших детей королевы кисти Ван Дейка до сих пор хранятся в Англии. Единственно, что пропало, это маленькая индийская шкатулка, находившаяся в кабинете, примыкающем к спальне, в которой хранились миниатюра с изображением Карла I в бытность его принцем Уэльским и два обручальных кольца Генриетты Марии – память о её любви к покойному мужу.

Желая увековечить память своей матери, Минетта, покровительница Корнеля и Мольера, поручила епископу Жаку Бенину Боссюэ выступить в Шайо с речью о заслугах Генриетты Марии. Лично побеседовав с монахинями, госпожой де Мотвиль и всеми, кто мог снабдить его сведениями о жизни королевы-матери, тот успешно справился со своей задачей. 16 ноября 1669 года дорога, ведущая в Шайо, была забита каретами знати, а сам монастырь – увешан траурными драпировками. Взойдя на церковную кафедру, знаменитый бургундский проповедник разразился торжественной проповедью в честь «самой прекрасной, самой могущественной принцессы Генриетты Марии, королевы Англии, Шотландии и Ирландии, дочери французского короля Генриха Победителя, жены Короля-мученика, матери Карла, нынешнего английского короля, и тёти Его христианнейшего Величества Людовика ХIV». В центре же хоров на носилках, крытых чёрным бархатом, красовалось изображение покойной. Красноречие Боссюэ вызвало слёзы у присутствующих, которые, глядя на портрет королевы-матери, «удивлялись, как в таком маленьком теле помещалась столь высокая душа».

Пожалуй, следует сказать несколько слов о тех, кто любил Генриетту Марию и искренне оплакивал её. Дальнейшая история двух её сыновей слишком хорошо известна, как и трагическая судьба её дочери, которая скончалась в расцвете своей красоты в Сен-Клу осенью 1670 года, заявив перед кончиной:

-Я отравлена!

Причём в её отравлении многие подозревали шевалье де Лоррена, фаворита её мужа.

Самый близкий друг Генриетты Марии пережил её на пятнадцать лет. После похорон своей госпожи граф Сент-Олбанс вернулся в Лондон и 13 мая 1671 года был назначен лордом-камергером, самым старшим офицером при дворе Карла II, а потом произведён в рыцари ордена Подвязки. Он недолго служил в Первом министерстве Дэнби в должности лорда-адмирала, хотя мало что знал о море, но покинул свой пост в 1674 году из-за ухудшения здоровья. После чего в значительной степени отошёл от общественной жизни и удалился в своё родовое имение Рашбрук в Саффолке. Однако приятели Джермина, оставшиеся в Лондоне, звали его присоединиться к ним. Так, один из них, Шарль Марготель де Сен-Дени, граф де Сент-Эвремон, французский литератор и философ, переехавший в Англию, писал ему в 1677 году:

-Возвращайтесь, милорд, возвращайтесь к своим друзьям, которые знают Ваши достоинства так же, как Вы знаете их. Нет ни одного из них, кто не поддержал бы Вас, насколько это в его силах, к Вашему облегчению или удовольствию. Герцогиня Мазарини избавит Вас от стеснения по поводу визитов… она заставит Вас вкусить прелести беседы, которая ничуть не уступает её очарованию. Мистер Уоллер тоже приготовил для Вас увлекательную беседу… я обещаю Вам свои услуги по воскресеньям и буду терпеть поражение в шахматы каждый раз, когда месье де Саиссак будет ставить на меня.. Живите здесь, милорд, как философ, в своём собственном доме. Это станет новой заслугой, за которую свет будет уважать Вас. Я бы хотел, чтобы Вы вернулись сюда как можно скорее… Я здесь, жду Вас и хочу, чтобы Вы привели с собой мистера Джермина (Гарри)…

Сент-Олбанс прислушался к совету приятеля и вернулся в столицу. За год до его смерти писатель Джон Эвелин описал его как «благоразумного старого придворного, значительно обогатившегося после возвращения Его Величества», который «провёл старость за пьянством и игрой в карты». Генри Джермин умер в своём доме на Сент-Джеймс-сквер в Лондоне в январе 1684 года. По его собственной просьбе он был похоронен в родовом гнезде его предков, Рашбруке. Поскольку он не был женат, графство Сент-Олбанс прекратило своё существование после его смерти, в то время как баронство Джермин из Сент-Эдмундсбери перешло вместе с его имуществом к его племяннику Томасу Джермину, а после смерти последнего - к его брату Генри Джермину, лорду Дувра.

Постепенно были достроены прилегающие к Сент-Джеймской площади улицы, рынок Сент-Олбанс и церковь по проекту Рена. Это было первое по-настоящему единое жилое пространство, возведённое в классическом стиле в Лондоне благодаря Джермину, которого писатель Энтони Адольф называет «архитектором Британской империи». Однако его большой вклад в европейскую политику ХVII века, а также в распространение классической архитектуры в значительной степени долго игнорировался. Главным образом потому, что он не оставил после себя значительного архива, так как, вероятно, из щепетильности уничтожил некоторые письма и документы, и не сочинил никаких самовосхваляющих мемуаров. Только сравнительно недавно, в начале ХХI века, в честь него в Вестминстере на одном из домов на Дьюк-оф-стрит была установлена круглая зелёная мемориальная доска: «Посмотрите налево на Сент-Джеймскую площадь и направо на церковь Святого Джеймса на Джермин-стрит – всё это было сделано одним человеком: Генри Джермином графом Сент-Олбанс; 1605 – 1684, дипломатом, фаворитом королевы Генриетты Марии и основателем Вест-Энда, который построил свой дом на этом месте». Таким образом, проект Джермина можно рассматривать как памятник женщине, которую он, безусловно, любил и которой – независимо от того, была ли она также его любовницей – он посвятил большую часть своей жизни.

У Уолтера Монтегю, его многолетнего друга, была совсем иная судьба. После смерти трёх его покровительниц, королевы Франции, королевы Англии и герцогини Орлеанской, его вынудили покинуть аббатство Святого Мартина в Понтуазе, хотя при жизни он сохранил свой обычный доход. Монтегю вернулся в Париж и поселился в больнице для неизлечимых на Рю де Севе.

-Милорд, - сказал один английский священник, который ожидал там смерти, когда увидел входящего аббата, - Вы пришли научить меня, как умирать?

-Нет, мистер Клиффорд, - ответил Монтегю, - я пришёл учиться у Вас, как жить.

В этом уединённом месте тихо протекли его последние годы. Он также смог оказать много услуг английской колонии в Париже, хотя его двоюродный брат Ральф Монтегю жаловался, что он стал «очень невежественным и вышел из моды». Уолтер Монтегю мирно скончался от неизличимой болезни в феврале 1677 года, и его тело было перевезено в Понтуаз, где его похоронили в часовне святого Вальтера, первого настоятеля и его святого покровителя, которую он благоустроил за собственные деньги.

-Судьбы самых возвышенных и тех, кто кажется наиболее устойчивым, подвержены наибольшим изменениям, - как-то высказался Джермин о судьбе Генриетты Марии.

-Насколько она была несчастлива при жизни, - пишет о своей тёзке-королеве Генриетта Хейнс в конце своей книги, - настолько же она была несчастлива и в смерти; ибо люди, чьи исторические суждения были стереотипизированы революцией 1688 года, запомнили её недостатки и забыли её очарование. Только в последние годы историческое правосудие, работая над материалами, которые медленно раскрывают тайны времени, смогло восстановить равновесие и раскрыть личность женщины, которая, несмотря на все свои несчастья и все свои ошибки, никогда не испытывала недостатка в преданности, любви и дружбе.

Потомками Генриетты Марии являются несколько современных претендентов на европейские престолы и действующих монархов.

Content

Три лилии Бурбонов

ЧАСТЬ I ЕЛИЗАВЕТА Глава 1 МАДАМ

Глава 2 ПРИНЦЕССА АСТУРИЙСКАЯ

Глава 3 КОРОЛЕВА И ПОЭТ

Глава 4 АНГЛИЧАНЕ

Глава 5 АНГЛИЧАНЕ (продолжение)

Глава 6 БОЛЕЗНЬ КОРОЛЯ

Глава 7 «ЛА КАЛЬДЕРОНА»

Глава 8 ВЫБОР ИЗАБЕЛЛЫ

Глава 9 «ПОДВИГИ» КОРОЛЯ

Глава 10 ЗАГОВОР ЖЕНЩИН

ЧАСТЬ II КРИСТИНА Глава 1 КОРОЛЕВСКАЯ МАДАМ

Глава 2 ПРИНЦЕССА ПЬЕМОНТСКАЯ

Глава 3 ТЯГА К ВЛАСТИ

Глава 4 ГЕРЦОГИНЯ САВОЙИ

Глава 5 ВОЙНА ЗЯТЬЁВ

Глава 6 УЗНИК ВЕНСЕНСКОГО ЗАМКА

Глава 7 В ПОИСКАХ МИРА

Глава 8 СОВЕРШЕННОЛЕТИЕ ГЕРЦОГА

Глава 9 КРОВАВАЯ ПАСХА

Глава 10 ЭПИЛОГ

ЧАСТЬ III ГЕНРИЕТТА МАРИЯ Глава 1 МАЛЕНЬКАЯ МАДАМ

Глава 2 КОЗНИ БЕКИНГЕМА

Глава 3 БЛИЗКИЙ ДРУГ КОРОЛЕВЫ

Глава 4 САМАЯ СЧАСТЛИВАЯ

Глава 5 ПЕРВЫЕ НЕСЧАСТЬЯ

Глава 6 КОРОЛЕВСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Глава 7 ВДОВА

Глава 8 ЧУДО

Глава 9 РЕСТАВРАЦИЯ

Глава 10 ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ